Олег Ермаков

Либгерик

Обняв сосуд с огнем погасшим,

Глубокой ночью я кружил.

Юн Дон Чжу

Информация от издательства

Художественное электронное издание

Оформление, макет

Валерий Калныньш

На обложке фото автора книги – фениксы росписи северо-восточных средневековых врат Сеула Хехвамун («Врата, излучающие мудрость»)

© О. Н. Ермаков, 2020

© «Время», 2020

⁂

Часть первая

1

В Сеуле шел снег.

Кристина зевнула.

– Проснулась? – спросил Шустов, оборачиваясь и успевая увидеть в большом прямоугольном зеркале над столом с журналами, настольной лампой и какими-то пакетиками отражение комнаты: белоснежной, как великий сугроб, широкой кровати, странных, наверное авангардистских, картин, напоминающих увеличенные георгиевские ленты, вход и решетчатую деревянную перегородку, закрывающую кухню с раковиной, плитой и стиральной машиной.

Это было похоже на кинопленку, которую зачем-то отматывают назад. Еще мгновение – и все кадры уйдут дальше, мимо деревянной перегородки, в прихожую с обувью у порога, за дверь, по коридору, в лифт, в холл гостиницы с подтянутыми вышколенными девушками и молодыми мужчинами в черно-белых костюмах, лучезарно улыбающимися всем встречным-поперечным под гигантского размера птичье-древесной картиной в духе Анри Руссо; по автостраде; через мегаполис; мимо гор; на длинный мост через морские заливы; на остров, откуда взлетают, разогнавшись, как динозавры тяжкие и размашистые лайнеры…

В воздух!

И обратно, через полмира, поперек Азии, над Китаем, Монголией, Сибирью, за Урал…

Но где-то за Монголией пространство резко… резко… Что-то с ним случилось. Оно разбросило рваные лепестки. Именно там Шустов и проснулся, закемарив еще над Западной Сибирью. Вязкий гул самолета словно оторвался, повис позади. Как и великое пространство. И осталось голое время. Оно синей дугой вошло в зрачки, и это была траектория самолета на дисплее перед сиденьем.

Синяя дуга и маленький самолетик на ней проходили мимо нарисованного большого бумеранга – Байкала.

В этот миг зашевелилась и Кристина на своем сиденье. Оба сиденья были зажаты двумя другими, на которых похрапывали два корейца, а может два китайца или японца. До иллюминаторов далеко. И к тому же они были закрыты. И к тому же стояла ночь. Или текла, неслась со скоростью девятьсот километров в час. А в сознании с еще большей скоростью мелькали кадры давнего забытого кино про древнее пресное море, крошечный поселок на берегу, где жили лесники и научные сотрудники заповедника, библиотекарь, хлебопек и электрик Виктор Петров с патриаршей черной бородой лопатой, его миловидная жена, пожарный – в прошлом органист, то есть настройщик органов из Таллина, как его… Гена? Или Николай… Кое-что уже забылось. Но не бирюза Байкала в тихий дивный час на рассвете. Не аромат тайги: багульника болотного, смолы, хвои, прелой листвы. Не дали, открывавшиеся с вышки на горе… на горе Бедного Света. Это название дал молодой тогда лесник Шустов, и оно понравилось Петрову, бывшему геологу, философу с анархистским уклоном, игравшему фламенко и штудировавшему испанский, ибо название предполагало рост – рост света.

Этого не забыть.

И притулившейся на горе под многометровой вышкой из сосновых и лиственничных бревен избушки, зимовья с одним окошком, с цветами на подоконнике в банке из-под конской тушенки, транзисторным приемником, изливавшим советскую пропаганду, но и добротные познавательные, литературные и музыкальные передачи, каких сейчас нет и в помине. На этой горе, в этой избушке они и жили целое лето, Олег Шустов и сбежавшая из Ленинграда студентка Кристина; он не попал из-за туманов в армию, не смог вылететь на большую землю; Кристина ждала ребенка. И они были счастливы.

По утрам на дерево прилетал орлан.

Где эта гора Бедного Света?

И вырос ли свет?

– О нет, пожалуй, и не проснулась, – пробормотала женщина, накидывая халат и неотрывно глядя на окно.

Запахиваясь, она зашаркала синими гостиничными тапочками по паркету, остановилась у окна, к которому и Шустов уже повернулся, снова увидев в зеркале отражение деревянной перегородки, авангардистских картин – и, наверное, всего, что было потом, после байкальского лета, всей состоявшейся и несостоявшейся жизни, ведь прошлое на самом деле упаковано в песчинку размером с горчичное зерно, как писано в Великой книге, что, мол, крошечное горчичное зернышко, а разрастается древом; в сознании это зернышко то и дело взламывает настоящее могучим стволом и ветвями – и снова оборачивается хлебной крошкой…

За окном во всю стену падал снег.

Снег сыпался, вился мокрыми белыми прядями между высотными домами, налипал на зеленоватую черепицу готической церкви с крестом на башенке и крупными иероглифами на фасаде над большим круглым окном, летел на бетонные ограды, магазинчики внизу, строения с какими-то изогнутыми блестящими трубами.

– Снег, – подтвердил Шустов и прокашлялся.

– А так тепло вчера было, – чуть хрипловато со сна сказала Кристина, протянула бледную точеную руку к стакану с водой, сделала глоток. – Странно, – проговорила, утирая тыльной стороной ладони губы.

– Вот так, – проговорил Шустов. – Может, произошла какая-то ошибка? И мы оказались не на юге, в Сеуле, а на севере – в Пхеньяне? В лапах спецслужб Ким Чен… Чен Им… В общем, вечного Ким Ир Сена.

– Хм…

– Или это мы с собой его и привезли.

– Кого? – спросила быстро Кристина, с испугом взглядывая на Шустова, и тут же рассмеялась. – Да в Питере еще нет и в помине.

– Неизвестно. Может, как раз и выпал, – возразил Шустов.

– Что же делать? – спросила Кристина, щурясь на белый свет из окна.

– Готовить завтрак.

– Ах ты! Черт! – Кристина взмахнула рукой, повернулась к электронным часам. – Завтрак-то мы проспали! Портье говорил, что со скольких-то до десяти. А уже одиннадцатый час. Пятнадцать минут… Надо было завести будильник.

– В Питере еще только четыре утра. Обогнали ночь. Прилетели поближе… к источнику. До Японии тут рукой подать.

– А при чем тут… – пробормотала Кристина, ловя рыжую прядь и скашивая глаза на кончики волос.

– Страна восходящего солнца, – ответил Шустов.

– Я слышала, они их не любят, – проговорила Кристина, продолжая рассматривать волосы.

Шустов хотел уточнить, кто кого не любит, но уже понял и промолчал.

2

Полчаса спустя они сидели за стеклянным круглым столом, пили горячий чай с питерскими конфетами и бутербродами, загодя приготовленными Кристиной, и смотрели в окно на безостановочно вьющиеся космы снега.

– Мокрый снег… как это мерзко, – ежась, говорила Кристина.

– Надо было устраивать конференцию в самое комфортное время, весной или в сентябре.

Кристина усмехнулась:

– Это корейцы, дорогой.

Шустов поморщился:

– Слушай, если это кино, то совсем не голливудское, – сказал он и сделал большой глоток чая, обжегся и еще сильнее сморщился.

Брови Кристины взлетели.

– Мм?..

После чаепития Шустов сказал, что рассиживаться нечего, надо действовать; у них в запасе только неделя. Кристина уже надела очки и включила ноутбук. Ее глаза под стеклами очков еще больше расширились, когда она взглянула на Шустова.

– Что ты хочешь сказать?

– Пора.

Кристина, качая головой, вновь обратилась к дисплею ноутбука, и стекла очков налились холодной свинцовостью. Шустов снял халат.

– Тебе жарко? – не оборачиваясь, спросила она.

– А может, в нем и пойти? Буду как самурай снега. То есть – снеговик.

– Куда пойти?

– В город. Не каждый день просыпаешься в Сеуле. Довольно дорогое удовольствие.

– Ты шутишь, – убежденно сказала Кристина.

– По-моему, это ты шутишь. Или все еще спишь. Одно из двух. Проснись, красавица, пора. Друг прелестный.

Кристина скривила губы.

– Как-то… невкусно.

– Уж лучше голливудского дорогого. Пошли.

– Да ты что?! Там у Пушкина хотя бы было солнце, пусть и мороз. А здесь – мокреть. Мокрый снег. И он не кончается. Я, – проговорила она, плотнее запахивая толстый белый халат на груди, – никуда не пойду.

– А на обед снова будут конфетки с чайком? Надо хотя бы купить яиц, масла, вон сковородка имеется, пожарим яичницу, вечный обед холостяков.

– Чего это ты возомнил себя холостяком? Мы вместе сюда прилетели, дорогуша.

– Друг прелестный…

– Перестань.

– Да сколько раз…

– Ах, извини, действительно. Уж совсем не… Ну, хорошо. Договорились.

– …И вот прикуплю, – продолжал Шустов, натягивая джинсы, – прикуплю лука, рыбы, хлеба, а может и картошки. Говорят, здесь есть какой-то знаменитый рыбный рынок. Я читал… Как его… Норя… Не помню, как дальше. Надо было купить путеводитель. Гид, видишь, побоялась снежных заносов.

– Она завтра будет, пришла эсэмэска.

– Зачем она нам вообще? Что за буржуйские прихоти?

– Сами мы тут ничего не поймем. Это же другая планета. И английский тут не в ходу, – напомнила Кристина. – Да и зачем отказываться? Это подарок от компании.

Шустов тяжело вздохнул:

– Как я ненавижу новые времена.

Брови у Кристины взлетели.

– За что же? За поездку сюда?

Шустов молчал, надевая рубашку, свитер. Потом обувался. Наконец, разгибаясь, ответил:

– За этот подлый язык.

Ноутбук с визгом двинулся по стеклу стола. Кристина сняла очки, с возмущением глядя на Шустова.

– Что ты имеешь в виду? Что я не так сказала?

– Да ладно.

– Нет уж, скажи.

– Ну, от компании. Рассказ от известного писателя имярек. Платье от кутюрье Зайцева.

– О! О!.. А ваш язык, сударь любезный, просто всегда само совершенство. Просто шик и блеск сапожника, опора во дни сомнений и раздумий. Уши вянут.

Шустов усмехнулся:

– Иногда сильные переживания требуют сильных выражений. Это было свойственно даже Пушкину. А он – солнце.

Кристина взяла стакан, сделала глоток. Повернулась к окну. Шустов шуршал курткой, заматывал шарф.

– Так ты серьезно… Намереваешься… – проговорила глухо Кристина.

– Намереваюсь, – сказал он.

– Вымокнешь да и сляжешь с температурой. С твоим-то горлом. Даже от помидора из холодильника гланды тут же краснеют… Ой, – спохватилась она, театрально прикрывая рот рукой. – Что я сделала? Опять. От помидора. Или все правильно?

Шустов улыбнулся на ее замечание.

– Куплю водки. Заранее.

– Угум, это мы умеем, любим лечиться. Не надо, а?

– А что, думаешь, они святые тут? Трезвенники? Глушат свое саке небось.

– Это японское.

– Ладно. Постараюсь. И вот что я нашел за дверцей.

– Что? – спросила живо Кристина.

Он показал синий зонт, раскрыл его, и тот сразу заполнил всю прихожую.

– Огроменный, – сказал Шустов. – С лейблом гостиницы, чтобы не сперли русские мазурики.

– Тут весь мир перебывал.

– А лейбл – для нас.

Кристина вздохнула.

Шустов сложил зонт и взялся за ручку двери.

– Постой, – окликнула она мужа. – Раз есть такой большой зонт, я, пожалуй, пойду тоже.

Шустов улыбался, глядя исподлобья.

3

Первый снег, первый снег…

В Сеуле.

Редкие прохожие под зонтами спешили где-нибудь спрятаться от этого мокрого снегопада – в кафе, в офисе или хотя бы на остановке. Снег налипал на желтую и пурпурную листву. А листья на некоторых деревьях и кустах и вовсе были зелены. И на клумбах пестрели живые цветы. Ветки сосен тяжко гнулись. Перед кафе и магазинчиками орудовали лопатами смехотворно хрупкие работницы в легкомысленной одежке: курточках, брючках, из-под которых выглядывали голые щиколотки; им помогали и простоволосые парни в кроссовках на босу ногу. Прохожие тоже были без головных уборов, но хотя бы защищены зонтами. Впрочем, встречались и горожане без зонтов, в расстегнутых черных полупальто, с галстуками, в белых рубашках, без перчаток. Кристина и Шустов с изумлением на них таращились. Те в свою очередь тоже с любопытством поглядывали на парочку под синим зонтом с гостиничным желтым знаком; у Кристины из-под кремового берета выглядывал яркий рыжий хвост; щеки Шустова занесены были как будто снегом, но снегом, смешанным с углем. Сами мужчины на улице все были безупречно выбриты, подтянуты, быстры, но не суетливы. Кристину поразил снег под ногами – снежная каша чиста, и лужи, ручейки, бегущие всюду, прозрачны.

– У нас первый снег мгновенно превращается в коричневую слизь, мутные лужи – в грязные болотца, – бормотала она, осторожно шагая. – Как им это удается?..

– Это уж нам удается на славу, – бросил Шустов.

– Да нет, им, сеульцам.

Шустов хохотнул.

– Что смешного? – поинтересовалась Кристина.

– Мне все слышится что-то сельское.

– Ну, – откликнулась Кристина, окидывая взором высотные дома, похожие на толстые сигары или, скорее, на самолеты с отбитыми крыльями и хвостами, поставленные на попа, – уж на село этот монстр стекла и бетона точно не похож.

По дороге проезжали автомобили, беспрерывно смахивающие с циклопического растянутого ока снег двумя мощными ресницами. Неспешно тянулись синие и зеленые автобусы. Стеклянные этажи уходили в беспросветную снеговую высь, сквозь которую светились электрические экраны, надписи. То и дело попадались прислоненные к перилам горные велосипеды, занесенные снегом, и не пристегнутые замками.

– Похоже, у них не только снег чистый, но и помыслы, – заметила Кристина, кивая на очередной велосипед.

– Наверно, рубят топором руку воровскую, – тут же предположил Шустов.

– А по-моему, у них вообще мораторий на смертную казнь.

– Отрубить руку – еще не убить.

– Уже от ужаса помереть можно.

Они шли по улице под большим синим зонтом с желтым знаком, глазея по сторонам.

– Куда мы вообще идем? – спросила Кристина.

– Не знаю, – ответил Шустов.

– Не заблудимся?

– Я этого давно хотел, – сказал он. – Затеряться среди чужих гор, чужой речи. Утонуть в ней и, как пел Высоцкий, позывные не передавать.

– Посмотри, – сказала Кристина, – даже ребенок без шапки.

Навстречу им шли отец и сын, оба в темных очках, в куртках, джинсах, простоволосые; у мальчика куртка распахнута, через плечо сумка с каким-то мультяшным персонажем и надписью «Big Hero». Правда, снег немного унялся, только изредка летели с неба лоскуты. Тогда Шустов нажал на кнопку, и зонт схлопнулся. Мальчик одобрительно кивнул.

Через дорогу они увидели внушительных размеров арку и направились к ней. Она была похожа на парижскую. За аркой зеленели сосны и высился монумент.

– Неужели и здесь Ильич? – удивился Шустов.

Нет, это был памятник какому-то местному деятелю, но пафос, с каким он вскинул руку с кепкой, – нет, с посланием потомкам, свернутым в трубку, – расстегнутое пальто, простоволосая голова, – во всем этом было что-то неизбывно соцреалистическое.

– Ничего-то мы не знаем о Корее, – посетовал Шустов, – кроме того, что, как и Германию, ее раскололи тектонические сдвиги на два материка: социализма и капитализма.

– Мог бы и узнать что-то перед поездкой, – ответила Кристина, кривя накрашенные губы.

– Ты же знаешь, что некогда. У меня до сих пор перед глазами цифирь отчетов.

– Пора бы вполне доверять Надежде Алексеевне. Сколько она уже бухгалтершей у тебя?

Шустов мотнул головой в вязаной шапке с помпоном, сморщился.

– Слушай, какая скука толочь это и здесь.

Кристина улыбнулась, глядя на его шапку.

– Но шапку она тебе ко дню рождения связала веселенькую.

Шустов потрогал шапку и сказал, что ему нравится, это именно шапка для сказочных путешествий.

– Хм, пока что тут только сказочно сыро, холодно, бр-р-р, – отозвалась Кристина.

– Не знаю, – сказал Шустов. – Но, возможно… все и начнется сейчас.

– Почему именно сейчас?

– А вот мы входим в эту арку.

Они проходят под аркой и оказываются на той стороне.

4

Шустов говорит, что в каком-то журнале, «Вокруг света» возможно, сто лет назад, а точнее, мм, лет тридцать с лишним, на Северном кордоне на Байкале он, вчерашний школьник, прочел такую средневековую байку про пресвитера Иоанна, что, мол, путешественники прибыли в его царство, пошли на прогулку, увидели древо некое, о котором их предупреждали не заходить на ту сторону, потоптались, попятились, да неуемный один их спутник взял и шагнул на запретную сторону.

– Что он там увидел? – мимоходом спрашивает Кристина, снимая смартфоном заснеженные сосны, памятник за аркой.

Шустов кашляет, отвечает, что это и неизвестно, он просто рассмеялся и ушел дальше, а его спутники напрасно ждали до вечера. И вот он, младой лесник Шустов, прибывший в Сибирь за неведомой долей, буквально заболел этой байкой, и ему за каждым кедром, за всякой лиственницей в смолистых потеках мерещилось царство Иоанна.

Кристина морщит лоб.

– Это же мифическое?

Шустов кивает. Она снимает его.

– Все-таки шапка у тебя клоунская, – говорит она.

– Между прочим, полагали, что это царство находится где-то в восточных краях, в Тибете, в Монголии, даже в Казани…

– Или здесь? – догадывается она.

– Да. Но это уже мое предположение.

– На чем оно основано? – сухо интересуется она.

– Ну вон же, сколько тут церквей. Вон выглядывает крест. Вон. И пока шли, видели. Да и прямо перед гостиницей. А этот пресвитер и был христианским царем среди шаманов, мусульман, буддистов и всяких даосов там.

– Что-то вас, господин торговец, на запредельное потянуло.

Шустов с ухмылкой на тяжеловатом, слегка обрюзгшем лице оглядывается на пройденную арку и делает широкий жест. Кристина перестает снимать его на смартфон, бормочет, что надо обязательно переменить головной убор.

– Вот еще, – брюзжит Шустов. – У нас в Питере все так ходят.

– Что, если нас увидит кто-то из прибывших на конференцию?

– Начхать. Откуда им знать, что я твой муж? Может, любовник.

– Хм, ему тоже надлежит выглядеть соответствующим образом.

– Каким образом?

– Таким. Не клоунским.

Шустов хрипло смеется, проводит ладонью по стреляющей щетине.

– Известный биолог Кристина Альбертовна Шустова и клоун, торгующий финским ширпотребом.

– Китайским.

– Какая разница.

– Вообще-то немаленькая. Эти знаменитые финские пуховики, шведские парки и шубы из скандинавской норки на соседнем рынке продают пареньки и девчата из Поднебесной – и в несколько раз дешевле.

– Перебивают нас дешевизной, выезжают за счет вала.

– Ну, дорогуша, перестань, я же не инспектор администрации Адмиралтейского района. Просто люблю точность.

– Конечно, нет, уважаемый представитель «Потребнадзора».

– О-о, это что-то новенькое.

– Да нет, как раз старенькое. Надзирать и потреблять – это ваше призвание. Плащик-то на вас истинно финский. Сапожки шведские. Перчатки норвежские.

Лицо Кристины искажает брезгливая гримаса.

– Не перебарщивай.

– Ну я уже не помню, чьи перчатки… Но именно так мы и одеваем всяких там инспекторов-потребителей.

– Как будто кто-то неволит.

– Да-с, неволит! Жизнь и неволит! – восклицает Шустов, кривляясь.

Помпон на его шапке раскачивается из стороны в сторону, как огромный бубенец пестрого, оранжево-голубого цвета.

Действительно, как можно было надеть в столице иностранного государства, мирового лидера по выпуску кораблей, родины тхэквондо и непримиримо жестокого режиссера Ким Ки Дука такой дурацкий колпак. Он надел его даже раньше, еще в самолете. То есть еще раньше – в Пулкове. Да, в Пулкове он уже был в этой шапке. А может и нет, еще стеснялся, так, накинул капюшон финской куртки. А в Пулкове или все-таки в самолете, когда тот пролетал мимо Байкала, самого глубокого озера нашей планеты, и напялил колпак с бубенцом. Возможно, что-то его донимало. Храп соседей корейской национальности. Натянул колпак на уши. Но не уснул, а проснулся. Хотя мудрец называл пробуждением именно сны, а обычную реальность – сновидением. Этого мудреца Шустов держал в штате своей фирмы, он был сторожем складского помещения с товаром. Звали его Карлом. Так-то, по паспорту – Николаем Игнатьевичем. И бороды у него, как у Маркса, не было. И о Карле Великом он не заикался. Просто любил спать и видеть сны, а потом рассказывать. Это были целые сериалы. И кто-то сравнил их с «Ходячими мертвецами», сериалом про зомби и выживших, а там-то и был мальчик-герой Карл, породивший этот мем: «Карл!». Прозвище, как это и бывает, случайно, но крепко приклеилось. Разумеется, его надо было гнать в три шеи с работы, но как-то он прижился, нелепый, бледный, курносый пенсионер с лысиной. Карл.

– Карл, – бормочет Шустов, ухмыляясь.

– Чего? – спрашивает Кристина, снимая на смартфон служителей, сбивающих с сосен снег длинными палками.

Шустов молча наблюдает за работниками в синей униформе, в оранжевых касках. Один из них замечает иностранцев, что-то говорит напарнику, тот оглядывается, хмурится – и неожиданно улыбается, кивает. Кристина отрывается от съемки и тоже улыбается, машет рукой.

– У американцев научились, – бурчит Шустов.

– Нашим тоже не помешало бы этому поучиться.

– Да уж… наши работники давно послали бы такую съемочную группу подальше. Но какого ляда они сбивают снег?

– А ты видел, как обматывают деревья соломенными покрывалами? Похоже, тут культ дерева.

– Хм, тогда бывшие лесники заповедника прибыли в нужное место, – заключает Шустов.

Они проходят мимо какого-то мемориального комплекса. За оградой одноэтажные здания казарменного типа, обелиски. Шустов говорит, что это казармы или тюрьма. По дорожке за оградой идут туристы с белыми флажками, на которых краснеет круг.

– А вот и гонцы солнца, – бросает Шустов.

Кристина снимает их через ограду.

За мемориальным комплексом видна уже настоящая военная часть. Под масксеткой стоит техника. Солдаты играют в баскетбол. Кристина снимает их.

– Как бы нашу съемочную группу не скрутили, – предупреждает Шустов. – У них же все еще война на дворе.

Кристина вопросительно оглядывается.

– Мир-то с Севером они так и не заключили, – продолжает Шустов.

Кристина перестает снимать, прячет смартфон в рыжую сумочку. Они обходят военную часть стороной, дорожки ведут куда-то выше, глубже в парк. Снегопад прекратился совсем. На ветвях чистые снежные шапки. Молча они идут по дорожке выше. Под ногами мелкая кленовая листва карминного цвета.

– Что, идем дальше? – спрашивает Кристина.

Шустов пожимает плечами.

И они продолжают восхождение куда-то, словно помимо своей воли. Кристина замечает что-то на сосне, достает смартфон, наводит – на ветке сидит перламутровая птица.

– Да это корейская сестрица нашей горлицы, – определяет Кристина. – Красотка.

– Павлины здесь водятся? – спрашивает Шустов.

– Ты же видишь, сколько снега.

– Первый снег… Да-а… Помню, такой же выпал на горе в сентябре. Я поднялся туда один, еще до твоего приезда в заповедник.

– Я помню, – отозвалась Кристина, – ты рассказывал. Это было шестнадцатого сентября. Твое любимое магическое число с тех пор.

Шустов сдвинул шапку на затылок, удивленно глядя на женщину.

– Все точно. Как это ты не забыла?

Кристина развела руками – и вдруг присела. Это было похоже на артистический поклон.

Шустов засмеялся.

– А ведь ты когда-то в молодежном театре играла! – вспомнил и он. – Но сбежала от режиссера-совратителя… Сволочь. Вдруг он убил великую актрису. Нашу Мерил Стрип.

Кристина смахнула с порозовевшего помолодевшего лица снежинку – или что-то, отвернулась к городу, видневшемуся в прореху между сосновыми заснеженными кронами. Корейская горлица захлопала крыльями и улетела, осыпав снег. И снег заискрился в ударившем луче солнца.

– Вот, – сказал довольно Шустов, – мы не прогадали.

– Пойдем дальше? – спросила Кристина.

– Да, – ответил Шустов, ткнув вперед и вверх сложенным синим зонтом.

5

Вверх вели дорожки по деревянным настилам с деревянными перилами, иногда прерываемые каменными ступенями, и тогда можно было выбирать, по какой именно дорожке продолжать подъем. Изредка сверху шли путники, все дальневосточного типа, узкоглазые, черноволосые, с лицами смугловатого, а то и откровенно желтого отлива. Многие были с лыжными палками, все – в походной одежде: в пуховиках, спортивных штанах, кроссовках. Шли паломники этого выходного дня и вверх, обгоняя двух странных пешеходов с синим зонтом, в одежде, совсем не приспособленной для снежных восхождений; особенно необычной была их обувь: сапоги на высоком каблуке у рыжехвостой иностранки и узконосые черные блестящие штиблеты у небритого мужчины в шапке с тяжелым бубенцом. И паломники, конечно, пялили узкие азиатские глаза на этих двоих.

Один кореец или китаец не выдержал и, указывая на их обувь, что-то сказал им с изумлением.

Шустов с Кристиной сдержанно улыбались, разводили руками. Кореец о чем-то спрашивал. Кристина попыталась заговорить с ним по-английски. Но тот не смог перейти на язык международных симпозиумов. И что-то продолжал говорить по-корейски. Наконец он вопросительно произнес:

– Джинкуе?

Шустов с Кристиной переглянулись. Кристина замахала рукой и ответила, что они не из Польши, а из России. Кореец выслушал и тут же довольный закивал.

– О, ноу, ноу проблем, ноу, ноу, – повторял он, качая головой и обгоняя их, уходя вверх.

– Мол, тогда дойдете, – сказал Шустов. – Русские ученые и бизнесмены всегда так ходят по горам.

– Кто же знал, что обвалится снег на голову, – откликнулась Кристина. – И что мы пойдем в горы.

И она растерянно посмотрела на Шустова, потом обвела взглядом некогда зеленых, а теперь синевато-серых дымчатых глаз заснеженные сосны, уходящие вверх по склону, фигурки поднимающихся и спускающихся горожан или туристов из близлежащих стран.

– А вообще-то… чего мы сюда, действительно, поперлись? – спросила она. – Ведь не собирались? В такую-то погоду…

Они продолжают восхождение. Спускающиеся паломники часто с ними здороваются, кивают, вежливо улыбаются. Шустов вдруг вспоминает, что еще вчера они месили слякоть на питерской улице, а вот уже действительность вздыбилась чудной горой с соснами и какими-то еще деревьями и кустами. И они пытаются ее одолеть.

– Действительность неодолима, – роняет Кристина, слегка задыхаясь.

– Ну, если гора и действительность идентичны, как любят говорить твои коллеги, то они вполне одолимы.

Кристина машет рукой.

– Пустое.

А вершина уже видна. На нее восходят три пожилых корейца или китайца, а может японца. И дружно что-то горланят.

Последние ступени круто идут вверх. Кристина и Шустов взбираются на площадку, озираются, задыхаясь. Внизу Сеул, огромный и неведомый город с дорогами, домами, рекой, мостами, горами, музеями, ресторанами, дворцами, башнями, парками, он дышит, неясно гудит, как дракон, во все свои сопла, белеет снежной чешуей, выбрасывает столбы дыма.

– Привет горе, – бормочет Шустов, ветер срывает его приветствие с губ и уносит куда-то.

– Какой горе? – спрашивает Кристина, отворачиваясь от ветра.

– Нашей, – отвечает Шустов.

Кристина молчит, смотрит вниз, на дороги, по которым движутся крошечные спичечные коробки автомобилей.

Корейцы фотографируются на фоне соседних гор, на фоне Сеула.

– Ну и все-таки мы ее одолели, – спрашивает Шустов, – или нет?

– Мы даже не знаем ее названия, – возражает Кристина.

– Да назовем сами. Гора… э-э…

– Поздних лет, – подсказывает Кристина и слизывает нечаянно немного помады с нижней губы.

– Ты, как обычно, съедаешь помаду, – замечает Шустов.

Кристина беспечно отмахивается и отвечает, что внизу подкрасится.

– Хочешь пить? – спрашивает она.

И Шустов кивает.

– Но снег корейский есть не буду, – говорит он.

– Пойдем вниз, там дымятся кофейни, – произносит она, как будто цитирует чье-то стихотворение.

– Это цитата?

Она качает отрицательно головой.

– Когда-то я любил дальневосточных поэтов, – говорит Шустов. – Геолог Петров открыл это месторождение талантов созерцательных для меня. Чжуан-цзы, Лао-цзы… Нет, это не поэты. А поэты… как их там…

Он морщит лоб, сдвигает вязаную толстую шапку на затылок.

– Хм, нет, производителей дубленок, шуб и перчаток я знаю лучше. Pikenz, Paolo Moretti, Linnanen. А чудные творения Lapin Nanka Oy! Это действительно вау. Мягкие, пушистые оленьи шкуры из-за полярного круга. Семейный бизнес с полсотни лет. Шкура под ногами на даче у моря, на стене в кабинете, если вы писатель а-ля Хемингуэй. Это ли не поэзия? А шубы из финской лисы «Голденберг фурс»?! Надо было, кстати, в такой тебе сюда и приехать.

– Это еще почему?

– Я слышал, у них тут культ лисы. Лисы-оборотни. Вот это был бы фурор. Хотя твой хвост и так производит на них неизгладимое впечатление.

– Перестань дурачиться.

– А все же, с точки зрения ученого-биолога, почему это так у них тут? Что за странная страсть к лисицам? Может, они произошли от лисиц? Мы все от обезьян, а они от лисиц, чернобурок.

– Это все как-то нелогично, дорогуша. Оборотней боятся, а не почитают. Формулируй точнее.

Шустов постучал себя пальцем по шапке.

– Ну я же торгаш, а не ученый.

Кристина устало взглянула на него и ничего не ответила.

Спускаются они другим путем. В одном месте ступеней нет, просто углубления в скале. Надо крепко держаться за веревочные перила. Сапоги Кристины скользят, она с трудом удерживается, вцепившись в веревку, лицо ее бледно. Шустов смотрит на нее.

– Да помоги же!

– Как я к тебе подберусь?

– Ох…

– Подожди.

Кристина нащупывает ногой углубление в камне, подтягивается на веревке.

– Надо было прежней дорогой… – задыхаясь, бормочет она. – Но тебе необходима новизна.

Шустов готов возразить, но помалкивает.

За ними сверху с интересом наблюдают паломники выходного дня.

– Давай вернемся, – наконец предлагает Шустов.

– Нет уж, – бросает она и продолжает спуск.

И тут слышится неподдельный ужасный треск кости и кожи. Все замирает…

Кристина глядит на ноги. Каблук сапога на левой ноге исчез. Она водит ногой туда-сюда, и каблук появляется. Но снова подгибается.

Шустов не может сдержаться и смеется. Кристина гневно взглядывает на него и, перебирая руками веревку, спускается со злосчастной скалы. Шустов – следом. Кристина нагибается, трогает каблук. Тот болтается на коже. Она пытается оторвать каблук. Шустов предлагает свою помощь, но та молча борется с каблуком – и отрывает его, в сердцах размахивается и запускает в снежные сосны внизу. Тут же с дерева срывается птица.

– Ого! Каблук вспорхнул! – восклицает Шустов, тряся бубенцом-помпоном и глазея в небо.

Хромая, Кристина продолжает шагать вниз. Теперь идти легче. Тут снова удобные деревянные помосты с деревянными крепкими перилами.

Они спускаются ниже и ниже. Идут вдоль высокой каменной стены, по которой вьются то ли корни, то ли какие-то растения. Дальше со стены свисают живые розы.

– Снег и розы! – восклицает удивленно Шустов, показывая рукой на алые цветы.

Кристина молчит и не смотрит.

Внизу Шустов сразу замечает стеклянную дверь кафе и предлагает зайти туда.

Кристина не выдерживает:

– Ты что, думаешь, я буду ковылять здесь за тобой, как хромая лошадь?! Может, будешь привязывать меня у дверей?

– Да тут давно нет коновязи, – машинально отвечает Шустов. – Одни стоянки БМВ и КИА.

Ноздри Кристины трепещут, брови хмурятся.

– Но что мы должны делать? – спрашивает Шустов.

– Да искать обувной магазин, и всего лишь, – отвечает Кристина.

– Ну, это само собой… – бормочет он. – Просто пока можно было бы согреться, перекусить…

Но Кристина уже ковыляет дальше. Шустов, бросив печальный взгляд на кафе, – за нею.

– Давай поймаем такси, – предлагает он.

Они стоят на дороге. Мимо проезжают автомобили, автобусы. Ни одного такси не видно.

– Ладно, – говорит Кристина, сворачивая к дереву, обмотанному циновкой из соломы.

Она опирается о ствол и стаскивает сапог с каблуком. Шустов с недоверием за ней наблюдает.

– Уж сломай, пожалуйста, – просит она, протягивая ему сапог, – и этот.

– Ты думаешь?

– Ну, регенерация маловероятна.

– А, это… типа хвост и ящерка… Да уж. Хотя – вдруг здесь все по-другому?

Он берет сапог, вертит его. Кристина ждет с поджатой ногой в черном чулке. Водители и пассажиры проезжающих автомобилей глазеют на них.

– Ох, нельзя ли поторопиться?

Шустов хватается за каблук и начинает его ломать. Но у него ничего не получается.

– Крепкий… – бормочет Шустов, отдуваясь, – зараза… Надо засунуть в какую-нибудь щель.

Он озирается по сторонам, видит урну, направляется к ней.

– Эй, ты куда же? – окликает его Кристина.

Шустов склоняется над урной, всовывает каблук между железной ножкой и бордюром, давит на сапог. Слышен треск.

– Ну что? – интересуется Кристина.

Вернувшись, он отдает сапог Кристине. Она торопливо натягивает сапог, топает им…

Шустов стоит, переминаясь с ноги на ногу, и глупо лыбится.

6

– Нет, все-таки не зря ты надел этот колпак, – замечает Кристина с узкой улыбкой.

По счастливому стечению обстоятельств именно сейчас мимо едет черное такси. И по взмаху руки останавливается. Но Кристина говорит, что это же deluxe taxi. Да уже поздно. Пожилой таксист выглядывает вопросительно с места. Шустов открывает переднюю дверцу. Но Кристина не садится, говорит, что сзади поедет. Тогда Шустов сам садится рядом с водителем. А Кристина пытается открыть заднюю дверцу, но у нее не получается. Шустов оборачивается, смотрит.

– Мог бы сначала меня усадить! – бросает Кристина.

Шустов сокрушенно вздыхает и мгновенье просто сидит и глядит вперед. Водитель с интересом наблюдает за ними. Шустов наконец собирается вылезти, но тут дверца поддается, Кристина сама ее открывает и плюхается на сиденье.

Водитель молчит.

Шустов оглядывается на него.

– How do you do? – Шустов косится на Кристину. – Все так?

– Fine! Where we go? – хрипло спрашивает таксист.

– Чего он? – переспрашивает Шустов.

Кристина помалкивает.

– Where do you want to go? – снова спрашивает таксист.

Он коротко и аккуратно пострижен, в черном костюме, только галстука не хватает, чтобы походить на какого-нибудь клерка из уважаемой фирмы.

– Черт, куда нам надо? Ты чего молчишь?

Кристина глядит в окно.

– Please indicate the address, – с вежливой улыбкой просит водитель.

– Слушай, – бросает Шустов через плечо, – или ты говоришь ему хоть что-то, или я сейчас уйду куда глаза глядят, как говорят на Руси.

– То есть в кабак, – наконец-то прерывает молчание Кристина.

– Да! Я хочу жрать, – выпаливает Шустов.

– Mister, take us, please, to a good shoe store. In the women’s shoe store. Be kind enough, – произносит Кристина.

Таксист кивает с улыбкой, еще три или четыре раза кивает, и автомобиль трогается, мягко катит по дороге. Шустов глядит на дома и машины, деревья и людей. Кристина тоже смотрит в окно. В автомобиле тепло, пахнет кожей, чем-то еще, чем-то вроде корицы. Тихо говорит радиоведущая. Звучит негромкая музыка, слышен голос певицы. Шустов косится на водителя. По желтоватому лицу расплывается некий свет удовольствия. Странное щебетанье и мяуканье под музыку.

Но внезапно оно действует успокаивающе.

Они едут по улицам Сеула и встают в пробке. Водитель что-то говорит по-корейски. Музыка тихо льется. Всюду пыхтят автомобили. Время идет. Кристина начинает ерзать.

– Да нормально, – успокаивает ее Шустов.

Наконец трогаются. Стадо машин прется угрюмо по заснеженной дороге, слышны нервные гудки.

Кристина вдруг замечает что-то и торопливо обращается к таксисту:

– Oh, mister, please brake here, right here!

Тот оборачивается и явно возражает:

– But, madam, this is not a shoe store.

– No, no, that’s what we need! – не уступает Кристина.

Водитель сворачивает к обочине. Указывает на счетчик.

– Обалдеть, – говорит Кристина, вытягивая шею, чтобы увидеть сумму.

Шустов тоже таращится, но молча вытаскивает бумажник, набитый корейскими вонами, и начинает отсчитывать.

В сыром воздухе резко раздаются все звуки, сигналы, визг тормозов, голоса. Они вышли прямо возле кафе. Да, за стеклом столики. Уже вечереет. Зажигаются окна. Снежные сумерки зябкие, диковинно чужие.

– Ты решила закусить? Но как же новые сапоги?

Кристина машет рукой.

– Потом. Мне и так удобно.

– Но мысы как-то по-турецки стали задираться вверх, – делится Шустов своими наблюдениями.

– Пусть принимают нас за турецких подданных.

– И на конференции ты хочешь красоваться в них?

– Найдем сами магазин, купим новые. Это черное такси очень дорогое.

Они поднимаются по ступенькам, открывают узкую дверь и оказываются в тесном кафе. Из-за стойки валит пар. Слышен грохот кастрюль, сковородок. За столиком сидят какие-то парни в синих робах, они отрываются от своих тарелок с супом и оглядываются на вошедших.

– Аньён! – приветствует всех Кристина.

Это словечко она выудила в интернете, из корейско-русского разговорника. Но почему-то в ответ никто не приветствует их. Парни отворачиваются к своей похлебке. Кристина и Шустов растерянно топчутся у порога, потом Шустов решительно направляется к стойке. Из пара выплывает кореянка в белом халате. На ее лунном лице тут же распускается улыбка. Шустов жестами объясняет, что им хочется чего-нибудь поесть. Кореянка кивает, но глядит все-таки растерянно. Шустов снова изображает поедание хорошей горячей пищи ложкой. Да хоть руками! Есть хочется зверски. Наконец женщина предлагает им занять места за столиком. Кристина и Шустов садятся у мутного запотевшего окна. На лице Кристины брезгливая гримаса.

– Что не так? – спрашивает Шустов.

– Запахи.

– Запахи как запахи. Ну, чуток специфические… так мы ведь действительно в Корее. Но надеюсь, это не собачатина у них там варится-парится. И не змеи с тараканами.

– Меня уже тошнит, хватит, а?

– Ты же ученый. Ученая.

– Господи, ну и что.

– Как будто Павлов не расчленял собак. Какая разница, есть ли их или мучить, а потом на мыло. Все любят строить из себя таких паинек. Американцы тычут нам афганской разрухой, как будто сами не выжигали вьетнамские деревни, джунгли. Русские в Турции морщат носы, натыкаясь на мусорные кучи, как будто где-нибудь в Твери или Архангельске у них по-другому. Когда уже все трезво научатся смотреть прежде всего на себя?

– Никогда, – твердо произносит Кристина.

7

Кореянка приносит им дымящуюся еду, ставит поднос на столик. Кристина с раздувающимися ноздрями взирает на тарелки.

– Sorry what is it? – спрашивает она.

Кореянка кивает, улыбается, у нее золотой зуб, что-то отвечает по-корейски.

Кристина берет вилку, ковыряет нечто, похожее и на омлет, и на запеканку, нюхает и отодвигает тарелку. То же происходит и со вторым блюдом.

Шустов стоически уплетает корейские яства.

– Что-то вроде картошки с сыром. Ничего, в общем, – рассуждает он, с трудом проглатывая еду. – Ну, может, со специями перебор. И какой-то вроде рыбный соус… Кхм, пфф… – Он отдувается, но уже берет и порцию Кристины.

– Кажется, рядом с гостиницей есть цивилизованное кафе.

– Ну уж нет, я согласен и на эту варварскую жратву.

– Кушай. Надеюсь, не залаешь.

Шустов вымученно улыбается, хватает чашку с кофе и махом выпивает.

– Пей и мой кофе, – предлагает Кристина. – Они принесли с молоком, а я молока не пью, ты же знаешь.

Шустов без споров следует ее совету. Из-за стойки за ними сквозь клубы пара наблюдает кореянка в белом халате. Шустов машет ей. Она подходит, сверкая золотым зубом, щуря кофейные глазки, потряхивая волосами в мелких завитках.

Шустов достает бумажник, жестикулирует, мол, сколько с нас?

И корейская тетушка вдруг машет руками, вертит головой из стороны в сторону. Она отказывается брать деньги. Шустов удивленно смотрит на Кристину.

– Madam, we want to pay you for lunch, – четко и громко произносит Кристина.

Кореянка что-то говорит, трясет кудряшками, улыбается и отступает.

– Ничего не понимаю, – говорит Кристина.

Шустов достает корейские деньги, шуршит ими. Но кореянка отступает дальше.

– Стоп! – восклицает Кристина. – У нас же есть словарь-переводчик. Как я забыла! Надо же было сразу…

Она достает свой смартфон, включает его, щурится на синий дисплей.

– Очки в номере, – жалуется она.

– Дай взглянуть, – просит Шустов.

Он набирает несколько слов по-русски и они превращаются в корейские иероглифы. Он подходит к кореянке и предлагает взглянуть на дисплей. Та смотрит, качает головой, машет руками. Наконец она о чем-то просит одного из парней в синей робе. Тот берет смартфон, выпячивает нижнюю губу и быстро набирает ответ. Шустов читает:

– Не по обязанности, а по службе… Что за тарабарщина…

– Наверное, не в службу, а в дружбу, – догадывается Кристина.

Они благодарят всех и выходят на улицу.

Уже темно, всюду горят фонари, окна, вывески. По дороге проносятся автомобили.

– Ума не приложу, – говорит Кристина, – что это их заставило… Может, какое-то благотворительное заведение?

– Столовка для бомжей? – спрашивает Шустов и оглядывается.

– Но те ребята в синих комбинезонах на бомжей совсем не похожи…

– Может, день открытых дверей? Ну что-то типа того.

– Да нет, обычное кафе, нет никаких таких объявлений.

– Короче, загадочная корейская душа, – заключает Шустов. – И у них она загадочная. У финнов, кстати, тоже. Как напьются, лапландские песни поют.

Они озираются. Всюду высятся сияющие высотные дома, гостиницы. Кристина снова включает смартфон, передает его Шустову и просит посмотреть, где они находятся, с помощью GPS. Тот смотрит, переспрашивает название гостиницы. Оказывается, они в центре, до гостиницы идти пешком полчаса. И они идут по улицам, залитым светом фонарей, реклам, витрин. Вдруг видят впереди какую-то древнюю черепичную крышу с характерными загнутыми кверху краями.

– Какое-то историческое сооружение… Врата Сун-не-мун, – читает он по карте.

И они смотрят друг на друга. Лицо Кристины кажется очень бледным в свете витрин. А у Шустова половина лица черная. Мимо идут жители и приезжие, все как будто на одно лицо.

Перед витриной с обувью Кристина останавливается. Они заходят в магазин. Кристина мерит одни сапоги, другие, третьи, ничего не подходит. Молодая симпатичная продавщица с плохо скрываемым изумлением смотрит на сапоги Кристины.

– Все тесное, – говорит Кристина. – Не для моей подагры.

– Давай купим кроссовки.

– И в кроссовках я пойду на конференцию?

– Ну, я не знаю, в чем там ходят. В смокингах, что ли? Сейчас даже в Мариинку ходят в джинсах и кедах, и ничего.

– У меня другое воспитание.

– Ну да, ну да, папа в Смольном работал, я помню, на черной «Волге» разъезжал… Но ты ведь когда-то от всего этого и сбежала в заповедник, в зимовьюшку на горе Бедного Света? – спрашивает он уже на улице.

Кристина вздыхает.

Шустов ожидающе смотрит на нее сбоку. Но Кристина молчит.

– Так и не понятно, – заключает он, – о чем был этот вздох. О папиной «Волге» или о пихтовых нарах в зимовье.

Кристина не отвечает.

По пути в гостиницу они заходят в продуктовый магазин и накупают всякой всячины: крупы, чая, кофе, булок, конфет, консервов, яиц, печенья, две бутылки корейской водки. Последнее не нравится Кристине. Но Шустов возражает, эта водка, по слухам, вдвое слабее русской, и в бутылке только 350 миллилитров.

Озябшие, вымотавшиеся, они входят в холл гостиницы и под взглядами работников в безупречных костюмах проходят к лифту, поднимаются на свой этаж. Кристина тут же идет в душ, Шустов пытается включить газ, но спохватывается, что нет спичек. Что же делать? Куча еды, а ничего не приготовишь. Но появляется Кристина с волосами, замотанными полотенцем, в белом халате, розовощекая, и тут же решает проблему: газ и включается, и сразу зажигается.

– Ну, сами мы не местные, – говорит Шустов, наливая воду в кастрюлю и ставя ее на огонь.

Кристина сразу усаживается в кресло и берет ноутбук. Шустов включает телевизор на стене. Но Кристина просит выключить, ей надо подготовиться к завтрашней конференции.

– Как будто ты уже не готова, – досадливо произносит Шустов. – И твое выступление не завтра.

Поздно вечером они едят рис с консервированной рыбой, свежими помидорами и огурцами. Шустов снимает пробу водки, она действительно похожа на сильно разведенный спирт, с кислинкой. Он тут же выпивает всю бутылочку и не пьянеет. Тянется за второй, но Кристина убирает ее в холодильник. Потом они пьют чай, глядя новости на корейском языке.

Ночью сквозь шторы светит сильная луна. Шустов не спит. Встает, подходит к окну, отодвигает штору. Луна круглится над крестом церкви, зажатой высотными домами, как стенами ущелья. Шустов оглядывается на постель. Кристина спит. Он приближается к постели, но сворачивает к холодильнику, осторожно открывает дверцу, свинчивает пробку с тихим хрустом и выпивает полбутылки корейской смешной водки. Немного медлит и допивает все.

8

Утро. За окном солнечное небо над небоскребами. Шустов под одеялом. Наблюдает за Кристиной. Она сидит перед зеркалом в белом халате и красится. Шустов зевает. Кристина оглядывается и смеривает взглядом его мятое лицо.

– Только сильная струя справится с твоим ликом, – замечает она, снова обращаясь к зеркалу. – Вставай. Нас ждет завтрак.

– Я не пойду, – отвечает Шустов.

– То есть как это? Ты не хочешь есть? – спрашивает она, подкрашивая губы.

– Нет. Попью здесь чая… да и у нас все есть.

Кристина хмыкает, заканчивает туалет, сбрасывает халат, натягивает черные брюки, надевает светлую блузку и уходит.

Шустов валяется. Потом встает, набирает стакан воды, залпом выпивает и, отдуваясь, снова ложится. Берет с тумбочки пульт, включает телевизор. На большом плоском экране на стене море, рыболовецкий корабль, снизу бегут иероглифы, женский голос бойко вещает; с минуту Шустов смотрит на море, потом переключает канал.

В этот момент приходит сообщение по мобильному телефону. Он берет трубку, смотрит. Компаньон Буряев Костя пишет о новой партии дубленок из Китая, брать или нет?

Да, это вопрос…

Еще не реализована предыдущая партия. Хотя на носу зима.

«Бери», – пишет Шустов, морщась, как от зубной боли. И думает, что лучше бы телефоны при пересечении корейской границы переключались в обязательном порядке на иероглифы.

Слышны позывные, это «Blue Light Boogie», что значит «Синий свет буги», Кристина уже объясняла Шустову. Она любит этого черного парня из Штатов с экзотическим псевдонимом Тадж Махал. Шустова раздражает и эта вещь, и этот блюз, и этот черный с жирным носом. Его музыкальные вкусы все также кружат вокруг битлов, «Песняров», как и сто лет назад, в те времена, когда они служили все лето на горе Бедного Света лесопожарными сторожами и слушали вечерами над затихшим Байкалом радиоприемник «Альпинист-305».

Значит, Кристина забыла смартфон.

Когда она приходит, Шустов все еще в постели.

– О, господин Обломов и в чужой стороне все таков же, – бодро говорит Кристина.

Ее глаза блестят, она отлично выглядит после вчерашней прогулки, душа, завтрака.

– Может, это злой рок Петербурга, – отвечает Шустов. – Тебе там звонил твой черный принц.

Кристина берет смартфон.

– Это Юонг, а не принц.

– Ну профессор. Хотя я имел в виду профессора синего бульона.

Кристина удивленно смотрит на него.

– Дорогуша, ты, кажется, еще спишь.

– Ты просто уже оторвалась от почвы, – парирует Шустов, почесываясь.

– Эй, не забывай включать логику. Хотя бы иногда.

Она звонит и говорит по-английски. Заканчивает.

– Так вот, насчет логики, – продолжает тему Шустов. – Есть такое устойчивое русское выражение, да? Профессор кислых щей.

Кристина не слушает, проходит к столику, открывает ноутбук, включает его, надевает очки в тонкой золотистой оправе, которая очень ей идет, смотрит, что-то пишет, двигает мышкой.

Снова «Синий блюз». Кристина оглядывается на смартфон, лежащий возле зеркала, и просит Шустова подать аппарат. Шустов чертыхается, но встает, подносит ей смартфон, тяжело дышит. Кристина испуганно отшатывается от него, морщит нос с горбинкой, машет у лица рукой, как веером, бормочет: «Фу-у!.. Амбре посконное» – и уже отвечает на звонок:

– Светлана? Здравствуйте! Да. Да. Все прекрасно. Мы… мы… Что? Нет, мы… Снег? Ну и что. Мы совершили восхождение на гору. Какую? А вот в конце улицы, за музейным каким-то комплексом. То ли тюремным, то ли казарменным… Но там и настоящая военная часть дальше… Да. Да. Вид великолепный. Правда, случилась небольшая авария. Ай, пустяки. Сломался каблук. Мы не думали… Кроссовки?.. Конечно. Да.

Шустов скидывает халат и плетется в ванную, зевая и почесывая заметный волосатый живот, волосатую грудь. Кристина провожает его острым взглядом поверх очков.

Шустов долго стоит под душем, добавляя то холодной воды, то горячей. Гостиничный шампунь какой-то странный, плохо мылится, но благоухает приятно, свежо и чуть экзотично. Шустов вытирается толстым бархатистым полотенцем, возвращается в комнату.

– Слушай, – говорит Кристина, – так ты, оказывается, выдул ночью всю эту соджу? Или уже утром?

– Какая разница, – глухо отвечает Шустов.

Он следит за Кристиной, как она собирается.

– Начало ведь позже, – напоминает он. – Что-то изменилось?

– Все-таки надо купить обувку, неужели ты думаешь, что я должна щеголять в этих кривых черевичках?

– Но я еще не просох…

– Это заметно.

– Да ладно тебе! Подумаешь, попробовал местной водицы, чуть разбавленной спиртосодержащим раствором. Там градусов, как у пива.

– Вполне достаточно для разгона.

– Никто не собирается разгоняться.

Кристина отмахивается и надевает юбку.

– Я тоже хочу выйти, – говорит Шустов.

– Разве я тебя запираю? Тут две магнитные карточки.

– Я с тобой.

– Ну уж нет! – отрезает Кристина, поправляя блузу и надевая сверху приталенный пиджачок.

– Да не на конференцию. А в обувной. Помогу выбрать сапоги.

– Нет.

– Почему? – растерянно спрашивает Шустов.

– Потому. Своим сивушным ароматом распугаешь весь персонал.

– Тьфу ты! Как будто они не квасят. Экие нежные эти корейцы. Ты что, не слыхала, как они ржут на улицах? Прут такими тиграми. Ну, улыбнутся для приличия. А сами тигры и есть. Ихнюю страну так и называют: прыгнувший тигра. Прыгнувшая. То есть… Ладно, иди-иди. Привет профессору Тадж Махалу Юнгу.

– Его зовут Юонг.

– Какая разница, Тадж Нахал он и есть Тадж…

Шустов надевает халат, наливает в чайник воду, включает его.

– Да, а что, гид звонила? – спрашивает он.

– Звонила, – коротко отвечает Кристина.

Шустов ждет, но Кристина не продолжает, роется в плоском портфеле.

– И чего она?

– Ничего, – в тон ему отвечает Кристина.

– Ну и хрен с ней, – бросает Шустов и заваливается на постель, берет пульт, включает арабский канал, повышает громкость.

Кристина морщится, но ничего не говорит, торопливо собирается и проходит в прихожую. Надевает плащ, берет сумку. Клацает защелка на двери. Шустов остается один в номере, наполненном арабской тарабарщиной.

– Что ж! – ожесточенно кричит он бородатому арабу, берущему интервью у другого бородатого араба в мечети. – Камин затоплю! Буду пить! Хорошо бы собаку купить!..

Закипает вода в электрическом чайнике. Шустов заваривает чай. Подождав, пьет его, сидя за стеклянным столиком у окна, под арабский громкий говор, но не глядя на экран. Смотрит он в окно, на заснеженную крышу церкви в окружении высотных домов, в окнах которых сияют солнца, множество корейских солнц.

Эта фантастическая картина завораживает тем, что странным образом напоминает солнечные волны Байкала, солнечные волны юности, солнечные волны тайги. И тело Шустова пронзает давнее предчувствие счастья, и он испытывает мгновенное возвращение жадности – жадности, с какой озирал горизонты явные и мнимые. Каким огромным и волшебным был мир. И Байкал грохотал сказочным морем, морем иных эпох, морем шаманских сказок, над которым летал смешной и нелепый черноволосый луноликий последний, ну или предпоследний, эвенк заповедного берега – Мишка.

Он вспомнил и его фамилию – Мальчакитов.

Мишка Мальчакитов, так его звали. Он и был проводником в дикий мир Байкала, тайги. Да-а-а…

Хотя в те времена Шустов и не смог бы назвать себя другом этого эвенка. Так, знакомым. Мишка слишком любил огненную воду, водил дружбу с заповедными забулдыгами. Шустову тогда было не до этого. Он размышлял.

Размышлял о той стороне дерева. Неужели правда? И ему это было интересно?

Правда, правда. Интересно. Ведь он даже и повесть какую-то писал. Кристину тогда вызвали в Ленинград телеграммой о якобы захворавшем серьезно дедушке. На самом деле ее хотели «спасти», вытащить из тайги в цивилизацию. Ну а Шустов в тоске по улетевшей белокожей студентке, бросившей учебу и удравшей в заповедник, и давай кропать что-то в тетрадочке, ага, однако…

И сейчас он даже вспомнил, как называлась его первая повесть: «Первый снег», а как же иначе.

Шустов отхлебывает крепкого чая, глядя сквозь пар на улицу. В номере солнца нет, но его много где-то там, на улицах Сеула. Сеула или Луны. Какая разница? Ведь они явно где-то на другой стороне мира.

9

История Мишки Мальчакитова проста и загадочна.

Жил-был мальчик эвенк. Родители его отправились на свадьбу к родственнику через Байкал на моторной лодке, да и потонули. И остался Мишка вдвоем с бабкой Катэ – Катериной по-русски – на острове Ольхоне. Бабка про этот остров рассказывала всякие сказки и песни напевала.

Потом дядька Мишки устроился работать лесником в заповедник, и бабушка с внуком переехали к нему и его жене.

Пришло время, и Мишку отправили учиться в Иркутск в зооветтехникум, но смог он там пробыть только до зимних каникул и в заповедник подался, сначала на остров Ольхон, а оттуда уже и в заповедник, и больше в техникум носа не показывал.

В восемнадцать лет ушел Мишка в армию, служил в даурских степях поблизости, тосковал о тайге, море; несладко ему приходилось. И, вернувшись, он на радостях запил…

Когда-то эвенкам принадлежал весь этот берег, кочевали с оленями, охотились. У Мишки и прабабка здесь жила, на Южном кордоне, то есть там, где сейчас этот кордон, а раньше было становище. И бабка была великой шаманкой Шемагиркой.

В заповеднике только и осталось эвенков: семья Мишкиного дядьки да еще начальница местного аэропорта Светайла, и то лишь наполовину эвенкийка, темная личность, все что-то плетущая против целого мира, своеобразная оппозиция директору и его партии… Еще там, в поселочке на заповедном берегу, была и партия замдиректора, рвущегося к власти. Ну и народная, так сказать, сила во главе с бывшим геологом, а потом электриком и пекарем Петровым. Хотя… далеки они были от народа на самом деле, как декабристы, проповедуя идеи созерцательной жизни и заповедника нового типа, в котором бы не было никакого шанса всяким хватам, – некий русский вариант нирваны, что ли… Нет, конечно, скорее то самое нестяжательство Авакумовой закваски. Народ их и не поддерживал, Петрова, его миловидную жену, секретаршу Любу, настройщика органов из Таллина… как его… А еще лесничего… Прасолова? Да, тщедушного Прасолова с женой. И ученого-соболятника Могилевцева. Народ шалил с сетями, постреливал зверя, толкался изо всех сил локтями-ногами, выбивал всякие поблажки, обзаводился моторами, телевизорами, коврами и хрусталем…

Хм, когда-то это было модно: яркие ковры во всю стену, сервант, ломящийся от хрустальных фужеров-ваз-тарелок… Советский достаток. И автомобиль, разумеется. На стене фото из Сочи. Еще желательно собрание сочинений каких-нибудь прославленных писателей, монолитное, со склеившимися страницами…

Петровская партия быстро раскололась, как только лесничий Прасолов получил должность сначала исполняющего обязанности главного лесничего, а потом и главного лесничего. Настройщик органов оказался бегающим от алиментов донжуаном, – и ведь его арестовали и осудили. Шустов, тоже приверженец петровских идей, ушел в армию, а потом и уехал в Ленинград к Кристине, где пытался сочинять – ведь были же у него, по мнению Петрова и Могилевцева, задатки, да в начале девяностых с головой нырнул в бизнес вместе с армейским товарищем Ильей Гороховым… Надо было выживать. Большой город требовал больших жертв. И ему были принесены в жертву все ненаписанные рассказы о Байкале, армии, об эвенке Мишке Мальчакитове. Куда-то затерялись и те записи, которые он собирал о Мишке, когда случилось… Что случилось? Да просто грянуло его возвращение. Мишка вернулся на самолете.

То есть…

Сначала вот что было. Затеяли строительство телевизионной станции. Мишка помогал сварщику. И однажды построенная уже станция с оборудованием сгорела, сгорел и стоявший рядом магазин. Сразу взяли сварщика, коренастого крепкого мужика с разными глазами… как его звали-то?.. Ну ладно. А потом выяснилось, что последним уходил Мишка, он должен был там все подмести, убрать. И был якобы пьян. Это все разведал лесничий Андрейченко, суровый мужик с такой грудной клеткой, словно на голое тело надел панцирь, острый посередине, в неизменной замасленной капитанке, кожаной черной фуражке с вытершимся золотым когда-то якорем. У него был свой резон. Сварщик приударял за его дочкой, засидевшейся в девках. И тут его упекли в кутузку и светил ему срок.

В тушении пожара участвовал и лесник Шустов, а когда приплелся поздно ночью домой, то обнаружил там спящего хмельного Мишку. Как Мишка заскочил сюда, остается только догадываться. Он спасался, скорее всего, от секретаря комсомольской организации Славниковой, которая страстно желала исключить его из комсомола и вообще упечь в ЛТП – лечебно-трудовой профилакторий, были такие заведения в те времена… И с Мишки на комсомольском собрании взяли слово, последнее честное комсомольское слово – не пить больше ни капли, иначе процесс исключения будет запущен, – да, так суконно и грозно изъяснялась секретарша. И Мишка держался, ну а тут ему дружки-бичи поднесли ради окончания работ на телестанции «Орбита», и он сорвался… Славникова про то прознала и кинулась рыскать по поселку с двумя активистами. Вот Мишка, видно, и заскочил к Шустову, дома-то там не запирались.

Хмельной говорил про то, что бабушка Катэ учила слушать огонь, буквально треск дров: плохо трещат – быть беде. В зимовье, мол, тогда, в устье речки, где мы вытаскивали катер, дрова жутко пели, и он из-за этого ушел. А что случилось дальше? Трос лебедки лопнул, и тяжеленная стрела перебила ногу леснику Роману.

Шустов явственно услышал сейчас в отеле в Сеуле этот свист пружинного железа и хруст кости.

Увидел разинутый в беззвучном крике рот Романа.

Несколько секунд он кричал так без крика.

И все онемело, Байкал с ледяными волнами, ребята, ветер в кронах кедров и лиственниц.

А потом уже вдруг звуки взорвались оглушительной какофонией.

Кровь хлынула в сапог, через дыру в сапоге, на снег, Роман рухнул…

А Мишка-то уже ушел, огонь ему напел…

Под утро он ушел и из дома Шустова. Через некоторое время к Шустову пожаловал лесничий Андрейченко, сидел, курил, расспрашивал о том о сем. Тут как раз случился сбой в работе местной электростанции, что часто бывало, и Шустов хотел зажечь лампу, да керосина в ней уже не было, и тогда он сходил в кладовку за канистрой с керосином, но канистра пропала. Андрейченко, уже прознавший, что Мишка в тот вечер пожара был у Шустова, чуть ли не подскочил, услышав о пропаже канистры.

Позже эту канистру нашли неподалеку от места пожарища.

И прибывший с Большой земли следователь допрашивал Шустова. Дело даже поворачивалось против самого Шустова, но у него было алиби – в тот вечер он был на дне рождения Петрова.

И тогда забрали Мишку. На него все и повесили.

А Мишка, промаявшись в кутузке и уразумев, что не отвертеться ему, придется вместо тайги снова видеть заборы, взял да сбежал. Голодный шел много дней берегом Байкала, как тот песенный каторжанин. Стояла весна, но весна в тех краях холодная, суровая, снежная. Мишке пришлось как-то перебираться через разлившиеся речки.

И вот дошел он до заповедника, спрятался в зимовье на Покосах. С Большой земли на его поимку прибыл следователь с помощниками, к ним присоединились лесники с лесничими, Шустов был в их числе.

Странное это было занятие – рыскать по тайге… Шустов чувствовал себя каким-то псом и уже жалел, что согласился.

Но Мишку они обнаружили быстро, буквально идя по его следу, и случайно подстрелили.

Шустов не уверен, что это произошло случайно.

Выстрелил как раз Андрейченко – на рев медведицы. А Мишка влез на сосну, – туда пуля и угодила, разбила беглецу голову. Медведицу дострелили, а Мишкин труп на носилках отнесли к зимовью, укрыли какими-то тряпками.

И утром носилки оказались пусты. Мишка исчез.

Преследователи разбились на две группы и пошли разными тропами в горы. Уже на перевале догнало их сообщение по рации о том, что Мишка найден у Светайлы, начальницы аэропорта. Рана его была опасна, но не смертельна. Точнее, смертельна, но Мишка выжил. И однажды вернулся в поселок с сопровождающим милиционером. Самолет летел из Улан-Удэ, где Мишке сделали операцию, вставили в череп титановую пластинку. Мишку снова везли в кутузку. Кукурузник с пассажирами всегда приземлялся в поселке, это была промежуточная посадка.

И Шустов помнил этот момент. Они жили с Кристиной на горе с пожарной вышкой и видели, как самолет шел рядом над Байкалом, потом приземлялся.

То, что произошло дальше, похоже на какой-то древнегреческий театр…

Шустов читал в те времена Еврипида, особенно ему нравилась трагедия о Дионисе, как его не принимали, а он совершал разные чудеса, ввергая одних в безумие, других карая смертью. Рефрен он полюбил: «Безумье? Пусть. В нем слава Диониса».

И здесь, на берегу сибирского моря, разыгрывалось как будто продолжение этой драмы.

Милиционер оказался в самолете прикованным наручниками к сиденью. А Мишка шествовал по поселку, сопровождаемый удивленными возгласами, улыбался, здоровался со всеми.

В это время от пирса готовился отвалить катер с командой, не похмелившейся и оттого злой и унылой. И Мишка спустился к пирсу, прыгнул на палубу отчаливающего катера и был таков.

В заливе уже поднималось волнение, дул култук, а может, и отдаленную сарму наносило. Когда-то эта сарма целые баржи с рыбаками вышвыривала на скалы. Настоящие волны носились с белыми гривами в открытом море, где качался, как игрушечный, катер. И следом за ним отчалила моторная лодка с освободившимся милиционером и Андрейченко. Хороший был этот парень милиционер… фамилия… Семенов, потомственный мент. В зимовье он рассказывал свои ментовские истории, про отца-опера, подружившегося с рецидивистом и поплатившегося за то жизнью. Поплатился и Семенов. Не надо было ему гнаться за эвенкийским Дионисом…

Шустов ставит на стеклянный стол пустую кружку, допив весь чай без остатка, шуршит ладонью по щетине, глядя на байкальские огоньки в окнах корейских многоэтажек, которыми, как горными стенами, зажата краснокирпичная церквушка с зеленой черепичной крышей. На здании слева в люльке висят рабочие в оранжевых комбинезонах, чистят огромные окна. Снизу за ними наблюдает какой-то начальник в темной обычной одежде, но с оранжевой каской на голове.

И внезапно Шустов думает, что не удивился бы, увидев спускающегося на веревке по стеклянной стене эвенка Мишку Мальчакитова.

– На самом деле, – бормочет он хрипло и прокашливается, – ведь Мишка может быть жив.

И Шустов должен был рассказать о нем всем, да не смог. Хотя тот же Петров буквально требовал от него этого. И Могилевцев сетовал, что Шустов зарывает, как библейский нерадивый слуга, свой талант. Шустов в письмах жаловался на всякие трудности литературной жизни, на бедность и так далее. Но Петров сурово отвечал, что это обычная трусость. А Могилевцев приводил в пример шаманов. Есть такое понятие – шаманское призвание. С тем или иным человеком случалось подобное: он начинал испытывать тоску, слышать какие-то зовы, уединялся где-либо в лесу, в горах, видел фантастические сны – короче, слегка сходил с ума. Сведущим людям было ясно: его призывают в шаманы. Но не всем это было по сердцу. Только под пером комсомольско-партийных агитаторов шаманская жизнь была якобы сытной, лживой, почетной. На самом деле большинство шаманов вели нищенскую жизнь, ведь им не дозволялось даже охотиться. Бери то, что тебе дадут сородичи. А если не уделили часть оленя, тюленя? Ну голодай, собирая травы, ягоды, пробавляйся грибами и желательно – мухоморами. Шаману суждено не сыром в масле кататься, а петь на ветру, звенеть тонкой жилкой, такой таинственной антенной, принимающей позывные далекой прародины всех эвенков – березовой звезды Чалбон. Некоторые пытались от такой почетной обязанности уклониться. Но рок их неумолимо приводил на шаманскую стезю. А нет – так и губил.

И творчество похоже на шаманство. С этим горячо соглашался Петров, сам не чуждый сочинению песен и гитарных наигрышей в духе фламенко.

Ну что ж, а вот Шустов похерил эти все зовы – и выжил. Да и неплохо живет. Кристину иногда одолевают какие-то приступы, панические атаки после краха в конце девяностых, когда им пришлось все распродать и пробавляться пенсией ее родителей. Но потом-то Шустов занялся новым бизнесом – торговлей дубленками и шубами якобы из стран Скандинавии, ну и там Италии, а на самом деле пошитыми китайскими руками в секретных цехах. И они забогатели. Переселились в Петродворцовый район, купили «опель» для городских поездок и внедорожник «судзуки» для поездок за город, в янтарные леса вокруг залива и даже в Карелию. Ну и прочее, прочее…

Шустов следит за рабочими в люльке, различая лунообразные корейские лица.

Есть люди, вокруг которых действительность начинает вихриться. Таков и был Мишка.

10

Кристина появляется только вечером. Удивленно смотрит на Шустова.

– Ты что, так никуда и не выходил? – спрашивает, раздеваясь в прихожей.

– Расхотелось что-то, – отвечает Шустов.

Он все в том же белом махровом халате, так и не снимал его.

Кристина оживленно говорит, что зря, на улице великолепная погода, сухо и солнечно, вчерашний снег только на задворках остался. Шустов спрашивает, впору ли ей новые сапоги? Кристина отвечает, что сапоги хороши, но давят на косточки, это вечная проблема, надо делать операцию.

– Ты помнишь Голикова? Поэта? – спрашивает Шустов.

– Алкоголика с такой пегой бородищей? Островитянина?

– Ну да, он жил на Крестовском острове и так себя и называл, хотя многие у нас живут на островах. Но поэт есть поэт, хоть и никем не признанный… Так вот, он ведь просверлил дрелью кости, шишаки эти.

Кристина вскидывает брови.

– Как?

– Ну не сам, конечно. Хирург ему делал. Но обычной дрелью, сверлом… С анестезией, естественно. А что толку. Стало еще хуже, еле ходил, ступни, как лапти, волочились, заплетались…

– А почему в прошедшем времени?.. Он жив?

– Жив курилка, но уже съехал с острова, сдал квартиру и уехал в Индию.

– В Индию?

– Ну да, в Гоа. Живет там в хижине.

– Чем же он там занимается?

– Ну, чем… Пишет стихи, наверное.

– И ему хватает? Сколько квартиранты платят?

– Копейки, семнадцать или вообще пятнадцать тысяч.

– Как же он там живет?

Шустов пожимает плечами.

– Наверное, попрошайничает. У индийцев, вообще, несколько этапов в жизни: рождение-ученичество, семейная одиссея, а потом бродяжничество. Об этом мне еще Петров писал.

– Он же русский?

– Петров?

– Да нет, Островитянин.

– А, Леня Голиков… Ну да. Но какой же русский не мечтает об Индии.

– В газетах то и дело сообщения о насильниках в Индии, насилуют туристок, своих школьниц. Сдурели. Коров оберегают, почитают священными, а баб ломают, как соломенные чучела.

– Это от солнца. Много солнца.

Кристина умывается, просит поставить чай.

– Или что-то сварить? – спрашивает она домовито. – Я-то пообедала.

– С Юнгом?

– Там были коллеги из Англии, Швеции, Германии.

– Ну и что, как оно, интересная конференция-то? «Био Корея»…

Биотехнология… У них это, наверное, на космическом уровне.

– Да, корейский тигр и здесь рвется вперед. И для этого все и устраивают: чтобы перехватывать передовые идеи, изучать чужой опыт.

– Неужто и мы им интересны?

– А зачем меня пригласили?

– Ну, для разнообразия. И в качестве ответного жеста. Этот Юнг ведь был в Питере в позапрошлом, что ли, году.

– Дорогуша, один из отцов самой биотехнологии жил у нас в Питере, звали его Константин Сигизмундович Кирхгоф.

– Чем он отличился?

– Что ж, если тебе так интересно… Открыл в начале девятнадцатого еще века каталитическую реакцию получения глюкозы – это когда нагревается крахмал с разбавленной серной кислотой.

– Адская смесь.

– Это открытие запустило исследование каталитических процессов. Кирхгоф изучал влияние концентрации кислот и температуры на скорость гидролиза крахмала. Что очень важно. И ему удалось установить оптимальный режим этой реакции. Так он, наш питерец, и заложил основы одного из первых промышленных каталитических процессов – получения патоки и глюкозы из крахмала.

– От всех этих терминов у меня с детства происходит… осахаривание, – замечает Шустов, постукивая себя пальцем по виску.

– Да, химия явно не твоя стихия.

– За исключением изобретения гениального Менделеева, уж скажу честно.

Кристина закатывает глаза, крутит головой.

– Вообще, спирт изобрели арабы, – говорит она.

– Но довел до совершенства сие изобретение Дмитрий Иванович.

Кристина смотрит на часы, на Шустова.

– Ты так и не будешь бриться?

– Нет, зачем? Надо быть в тренде. И почему на ночь глядя…

– Сегодня у нас в программе вечернее посещение дворца… мм… как-то на «ч». Чхон… Чон… Надо уточнить. Гид мне звонила.

– Да уже темень, что там увидишь, – ворчит Шустов, снимая закипевший электрический чайник и заваривая чай.

– Нет, говорят, это очаровательно, там всюду подсветка. Будут народная музыка, гуляния по парку, танцы.

– Да я вовсе не хочу танцевать! – восклицает Шустов.

– Танцевать будут профессионалы, – отвечает Кристина. – А мы только смотреть.

Они пьют чай за стеклянным столиком, Кристина рассказывает о том, кто и как выступал на конференции, высмеивает австралийку, явившуюся в платье с таким декольте, что вся конференция глаза выкатила.

Она смотрит на Шустова, прихлебывает чай.

– Но как ты высидел целый день в номере? Это же какой-то утонченный мазохизм.

– Да нет… Наоборот. Оказывается, иногда надо куда-нибудь улететь на край света, чтобы лучше все увидеть и почувствовать.

– Что именно?

– Все, что было, есть и будет.

– А, копание в былом… Былое и копание. Что толку. Ничего не поправить, только… систему можно вывести из строя.

– Слушай, а ты ведь помнишь того эвенка, ну, внука великой, как говорили, шаманки? Мишку Мальчакитова?

Кристина щурит светлые глаза, глядя поверх стола, поверх Шустова.

– Дорогуша, склероз у меня, как и у тебя, еще только в начальной стадии. Разумеется, помню. А что?

Шустов пожимает плечами.

– Да ничего. Просто… он мне вдруг так ясно увиделся…

– Ну, учитывая опустошение в холодильнике…

– Да брось ты, это же какая-то девичья водица. До менделеевки – как до Луны. Как ты думаешь, жив он или нет? Ведь так ничего и не выяснилось.

– Что ж, учитывая его навыки… И то, что он внук шаманки.

– Да! На самом-то деле он правнук, а не внук.

– Мм?

– Шаманки. Бабка Катэ уже не шаманила, советской была. Правнук.

– Вполне мог выкрутиться, улизнуть в иные края.

– Какие иные? Что ты имеешь в виду? Подался в Монголию или в Китай? Или даже сюда добрался, в Корею?

– Нет, конечно. Уж в Южную Корею он точно не мог попасть в те времена. Если только на олимпиаду… В каком году она была?

– Какая? Московская?

– Нет, Сеульская.

– Хм, помню Петров кого-то четко цитировал: спорт, религия и политика – вот три страсти необразованных людей.

– Лучше бы он сам погрузился в религию, что ли.

– И что тогда?

Кристина повела рукой в воздухе.

– Тогда бы и не случилось ничего.

– Ну, это еще бабушка надвое сказала. Да он, кстати, проявлял большой интерес к буддизму.

– Значит, противоречил себе.

– Жизнь вообще противоречивая штука, тесная, шаг влево, шаг вправо – и ты попал.

– Наверное, буддистам и нравится сравнивать жизнь с зоной, этапом. Ведь это же закон этапирования: шаг влево, шаг вправо – смерть?

– Страна у нас немаленькая. Я это заметил за десять часов полета со скоростью почти тысячу километров в час. Есть где отыскать укромный уголок. Вот Мишка и мог где-то укрыться. Да и сейчас живет.

– Да и бог с ним. Давай собираться.

– А я ведь когда-то хотел о нем книжку накропать… Такую – вихрящуюся. Все-таки внук шаманки.

– Дерсу Узала, дубль два?

Слышны позывные Тадж Махала. Кристина берет трубку, разговаривает с кем-то. Оборачивается к Шустову и объясняет, что звонила гид, Света, у нее, похоже, грипп, свалилась с температурой, но тем не менее запланированная экскурсия состоится, приедет ее мама Лида.

– Да пусть бы все отдыхали, – замечает Шустов.

– Это подарок Юонга.

– Ну ты же в Питере ему ничего не дарила?

Кристина молча собирается. Шустов следит за ней.

– Или что-то подарила? – спрашивает Шустов.

Кристина вздыхает.

– Ой, ну хватит уже, а?

– Нет, мне просто любопытно, чего он такой упредительный и все такое? Пиетет к русским женщинам?

– Пиетет перед русской наукой. Давние связи с нашим институтом.

– А ты же сама говорила, что не было никаких контактов с Южной Кореей? И русская наука вся вылилась в автомат Калашникова.

– Не надо передергивать и утрировать.

– Нет, но сколько нобелевских лауреатов нынешних… то есть сколько там наших за последнее время?

– Горбачеву дали, – со смехом говорит Кристина.

– Что он открыл?

– Железный занавес.

– А, ну да. Но ученым давали? Еврею этому давали, но он отказался…

– Математику Перельману не присуждали Нобелевку. Ему другую давали премию. Премии: целых три европейские. Он от всех отказывался.

– Зачем ему миллион, если у него в голове вселенная цифр.

– Ну, нашел бы применение.

– А по сути, он вступил на стезю индусскую. Третья стадия – нищенство.

– У него старенькая мама. Лучше бы ее лечил. И помог бы коллегам.

– Любят у нас распределять чужие миллионы.

– Так своих-то нет.

– Не прибедняйся.

– Когда-нибудь твою лавочку прикроют.

– Хм, мы, как неуловимые мстители. Сегодня распродажа на Обводном канале с рекламой, музыкой, завтра – на Шпалерной. Финская символика, неизменная песенка «И уносят меня, и уносят меня В звенящую снежную даль Три белых коня, эх, три белых коня Декабрь, январь и февраль», – гнусаво напевает Шустов.

– Эту фирму «Три белых коня» знают все правоохранительные органы.

– А стреножить не могут.

– Пока у тебя есть покровитель.

– Твой двоюродный брат.

– Влад не вечен. Пока не поздно, лучше все свернуть и заняться чем-то другим. Сколько можно людей дурить?

– Ерунда, – отмахивается Шустов, лежа на постели. – Наши китайские друзья шьют дубленки и шубки не хуже всяких там прочих шведов. И стоимость дешевле.

– Зачем же клепать известные бренды? Взяли бы свой логотип белоснежной тройки и клеили.

– На раскрутку уйдут годы и горы денег. А Финляндия, она ведь близко. Раньше и вообще была частью Российской империи. По сути, мы финны.

Кристина не выдерживает и громко смеется. Потом взглядывает на часы.

– О! Да она уже подъехала и ждет нас. А ты? Собирайся сейчас же!

– Может, я не пойду? – спрашивает с неудовольствием Шустов.

– Еще чего.

– Ну заболела же эта девчонка. А я, что, не имею права?

– Чем же ты болен?

Шустов морщится, глядит по сторонам.

– Тем, чем и прежде.

– Что такое?

– Да снова обострение.

– Желудок?

– Нет, ниже.

– Ах… аденома. Это от водки.

– Я думаю, от вчерашнего обеда в той забегаловке. Слишком острый соус… и черт-те что там было намешано.

– Таблеток этих со зверобоем нет?

– Да уже давно ничего не было…

– Ладно, купим по дороге, заедем в аптеку. Переводчица у нас есть.

Шустов набычивается:

– Если ты ей ляпнешь, я никуда не поеду.

– Ну хорошо, сами объяснимся. Жестами. Давай одевайся, Обломов. Ну же!

11

У гостиницы их ждет гид в белом автомобиле, она машет из окна. Кристина и Шустов направляются к ней. Кристина обула свои старые сапоги без каблуков, полагая, что в темноте на них никто не обратит внимания.

– Садитесь, я вас жду, – говорит женщина совершенно без акцента.

Кристина хочет сесть на заднее сиденье, но Шустов, открыв переднюю дверцу, подталкивает ее, заставляя сесть рядом с водительшей, а сам забирается на заднее.

– Простите, заставили вас ждать, – извиняется Кристина.

– Абсолютно ничего страшного, – отвечает женщина и представляется: – Лида.

Шустов с Кристиной называют свои имена. Шустов ловит отражение Лиды в зеркальце. Лицо кажется светлым, видимо, из-за темных бровей вразлет. Кореянка, но с лицом продолговатым, с тонким носом. Черные волосы убраны сзади в короткий хвост.

В воздухе вдруг ощущается какой-то давний знакомый аромат… Сладковато-терпкие, пряные духи.

Кристина расспрашивает Лиду о здоровье дочери, выражает сочувствие, советует лечиться тем-то и тем-то. Шустов усмехается и говорит, что корейские лекари сами кого угодно на ноги в два счета поставят. У них же всякие настойки, эликсиры, женьшень, красный чай – словом, восточная медицина. Лида улыбается, взглядывая в зеркало на Шустова, и отвечает, что, прожив много лет здесь, предпочитает обычную медицину народной.

– Правда? – удивляется ученый-биолог Кристина.

– Да, это эффективнее в современном мире, – отвечает Лида, выруливая на дорогу, по которой несутся авто с горящими фарами.

Сеул сияет огнями, переливается разными цветами.

– Древний лекарь хорош был в древнем мире, – продолжает Лида. – Исцеление травами требовало тишины, времени, сосредоточения.

– Неожиданно… Но логично, – признается Кристина. – Кстати, пожалуйста, когда будет аптека, притормозите, нам нужно одно современное лекарство.

– Хорошо, – отвечает Лида.

У нее чуть глуховатый голос, но, чувствуется, раньше был сильным и звонким.

– Вы прекрасно говорите по-русски, – не удерживается от комплимента Кристина.

– Благодарю.

Кристина и Шустов ждут, что она расскажет, как и где ей удалось так выучить русский. Но Лида молчит. По ее лицу проходят сполохи от рекламных щитов, фар, фонарей. И как-то никто больше ничего не хочет говорить. Все едут молча, глядя по сторонам и вперед.

– Вы успели немного освоиться, адаптироваться? – наконец нарушает неловкое молчание Лида. – Временной сбой, – преодолели эту пропасть? Какая разница с вашим городом? Простите, откуда вы?

Кристина вздергивает бровь и степенно отвечает, что они из Санкт-Петербурга, прибыли на конференцию, посвященную проблемам биотехнологии.

– Вы ученые? – спрашивает Лида.

Кристина снова вздергивает бровь и отвечает:

– Я биолог.

– Простите, не успела хорошенько Светку обо всем расспросить, – извиняется Лида.

– А вы? – в свою очередь задает вопрос Кристина.

Лида молчит. Наконец отвечает, что она воспитательница, то есть нянька своих внуков.

– Вы бабушка? – удивляется Кристина.

Шустов на заднем сиденье не может сдержать восхищенный смех.

– Да, у меня двое внуков, – говорит Лида с усталой улыбкой.

– Потрясающе, – произносит Кристина. – Я думала, Света студентка.

– Да, у нее девчачий голосок, – откликается Лида.

– Да вы сама как студентка! – выпаливает Шустов.

– Вечная студентка, как тот Петя.

И все в автомобиле начинают весело смеяться.

– И это все вопреки сообщениям о неблагоприятной экологической ситуации в Сеуле, – замечает Кристина. – Вместе с Нью-Йорком и китайским Гуаньчжоу Сеул в лидерах по выбросу углекислого газа.

– А Питер? – спрашивает Шустов.

– Где-то на семидесятой строчке рейтинга.

– Ого, оказывается, мы обитаем в оазисе. А Москва?

– Пятнадцатое место.

– Ну, зато столица. А правильнее делать столицей самый чистый город. И как только загрязнение достигает какого-то критического уровня, лишать этого статуса, – чеканит Шустов.

– О, отголоски былого. Это проповеди Петрова? – интересуется Кристина и, обернувшись к Лиде, объясняет, что жил-был когда-то в Сибири геолог Петров, собиравшийся свершить экологическую революцию в отдельно взятом заповеднике.

– Да, когда нет ветра и появляется туман, в Сеуле трудно дышать, – признается Лида.

Она кивает в окно и говорит, что сейчас они проезжают мимо национального достояния номер один, врат Намдэмун; это южные врата, самые красивые в Сеуле; построены в одна тысяча триста девяносто восьмом году; они пострадали во время Корейской войны.

– В смысле, какой войны? – уточняет Шустов.

Лида отвечает, что во время войны Юга и Севера. Потом их отреставрировали. А несколько лет назад они загорелись. Деревянная часть сгорела напрочь, хотя пожарные и старались погасить огонь безумца, одного старика, обидевшегося на маленькую компенсацию от застройщика за использование его земли. Этот дедушка во время экскурсии, а доступ всем был открыт днем, разлил на втором этаже растворитель, щелкнул зажигалкой…

– Хм!.. Мне это что-то напоминает, – говорит Шустов. – Какой-то фильм…

– И что, этого Герострата взяли? – интересуется Кристина.

Лида отвечает, что да, арестовали. Оказалось, он уже не первый раз поджигает культурное наследие страны, двумя годами ранее запалил дворец, что числится в реестре мирового наследия. Тогда пожар погасили, но часть здания была уничтожена. Старик получил условный срок. Власти не обращали внимания на его жалобы. Чиновники всюду одинаковы. Что ж, власти потратили двадцать с лишним миллионов долларов, чтобы восстановить сокровище номер один. Решили – и сделали.

– А что стало со стариком? – спрашивает Кристина.

– Ну, его допрашивали. Выяснилось, что он не сразу решил поджечь Намдэмун, долго обдумывал, ходил вокруг да около. Сперва даже намеревался поджечь метро или автобус, но ему стало жалко невинных людей. Состоялся суд, и старика посадили на десять лет.

– А не снял ли ваш Ким Ки Дук про него фильм? – спрашивает Шустов.

Лида качает отрицательно головой.

– Нет.

Шустов хлопает себя ладонью по лбу.

– Да нет, не кино. Была такая книга. Роман Мисимы «Золотой храм». Там один бунтарь тоже щелкает в конце зажигалкой, чтобы прикурить и пустить петуха, уничтожить национальное сокровище. Не читали?

– Вообще здесь не очень-то жалуют островитян, – замечает Лида.

– У меня товарищ островитянин. Поэт Лёня Голиков.

Лида ловит отражение Шустова и спрашивает:

– Он живет в Японии?

– Нет, жил на Крестовском острове в Питере. Сейчас в Гоа.

– Японцы оккупировали вашу страну, – сочувственно произносит Кристина.

– Но было это давно, – замечает Шустов. – Питерцы по моим наблюдениям вполне дружелюбны к фрицам. А Ленинград пережил блокаду. Знаете, что говорил Будда?

– Что? – спрашивает Лида.

– Он оскорбил меня, ударил, одержал верх надо мной, обокрал, – у тех, кто перекатывает эти камни в разуме, стук не прекращается и все заглушает.

– Вы буддист? – спрашивает Лида.

– Нет. Просто это была одна из любимых баек того геолога Петрова, сибиряка. Баек, ну то бишь присказок.

– Так это Будда или Петров? – уточняет Кристина.

– Будда Петров.

– Здесь есть буддистские храмы, – говорит Лида. – Даже можно сейчас свернуть и оказаться в Чогеса, это храм буддизма традиции Сон. То есть дзен. Там пятисотлетняя сосна. Белая сосна. И еще японская софора, ей тоже пятьсот. – Лида смотрит на часы. – Но мы уже не успеем. Потом можно будет…

Шустов смеется:

– Все-таки и здесь знак островитян солнечных.

– Кого вы так называете? – не понимает Лида.

– Жителей Страны восходящего солнца.

Лида молчит, потом говорит:

– Знаете, я была бы к ним почти равнодушна. Ведь я… – Она медлит и продолжает: –…я из России. Вернее, из Советского Союза. Но есть одно обстоятельство…

Автомобиль резко тормозит.

– Чуть не врезались! – восклицает возмущенно Лида. – Кэджащик!

Автомобиль, подрезавший Лиду и ее спутников, уже пропадает в потоке других машин.

– Кэджащик! – снова повторяет Лида.

– Обломщик, – вторит ей Шустов.

Автомобиль трогается и едет дальше.

– Сукин сын, – уже спокойнее говорит Лида.

Автомобиль набирает скорость.

– Вы отлично водите, – хвалит Кристина. – Но… тише едешь, как говорится у нас, дальше будешь.

Голос Кристины напряжен.

– Мы опаздываем, – объясняет Лида.

Они проезжают мимо одного памятника, освещенного прожекторами, потом мимо второго. Лида торопливо говорит, что они едут по проспекту Седжон-дэро, и памятник сидящего ванна – правителя – это памятник самому любимому королю Кореи – Седжону. Он обуздал японских пиратов, досаждавших торговым кораблям Чосона, то есть Кореи. Мирно присоединил земли чжурчженей, ну, как русские цари – земли тунгусов, Байкал. Расселял там корейских чиновников, крестьян, привлекал чжурчженей выгодной торговлей, они продавали лошадей и меха. Крестьяне при нем стали жить лучше. И он учредил придворную академию Чипхёнджон, что значит «Зал достойных», и ученые этой академии разработали слоговой алфавит хангыль, который и стал основой современной корейской письменности. Ведь до этого корейцы пользовались китайскими иероглифами. Седжон хорошо рисовал сам, а главное, при нем работали великие художники Ан Гён, Кан Хи Ан…

А другой памятник – адмиралу Ли Сун Сину, флотоводцу, громившему японские корабли в сражениях и не проигравшему ни одной битвы.

То есть сначала по улице был памятник флотоводцу, стоящий такой воин. А потом – Седжону, ванн восседает на троне, приподняв руку.

Перед дворцом они сворачивают. Лида объясняет, что это дворец Кёнбоккун, но им сейчас надо в другой, а именно – во дворец Чхандоккун.

Лида извиняется за некоторую сумятицу. Но завтра она проведет экскурсию более чинно… или как это сказать? Тут она сбивается, растерянно оглядывается на Кристину.

– Все очень здорово, – ободряет ее Кристина.

12

Наконец они приезжают к очередному дворцу. Лида сбивчиво говорит, что это дворец Чхандоккун, выстроенный в начале пятнадцатого века и включенный в наследие ЮНЕСКО как образчик ландшафтного искусства. Им предстоит экскурсия в Запретный сад – Хувон. Они выходят из автомобиля, хлопают дверцы. Лида на ходу надевает красную куртку, вешает на плечо ремень сумочки. Она оказывается высокой, стройной. Все вместе они направляются к воротам под широкой черепичной крышей. Лида приостанавливается и при свете фонарей копается в сумочке, достает билеты. На них взирает охранник в форме, рядом женщина тоже в форменной одежде и кепи с длинным козырьком. Лида здоровается, ей отвечают. Кристина и Шустов тоже слегка наклоняют головы. Лида протягивает билеты. Женщина смотрит и что-то быстро говорит с вежливой улыбкой. Лида берет билеты и рассматривает их. Шустов и Кристина рассматривают ее. Она, пожалуй, не похожа на кореянку. Может, узбечка или башкирка. И прядь волос у нее совершенно белая, как лебединое крыло. Сразу они не заметили. Лида взглядывает на них.

– Какая жалость! – восклицает она.

– Что-то не так? – спрашивает Кристина.

– О, я все перепутала, – отвечает Лида. – Билеты на послезавтра. Пение, танцы, прогулка по Запретному саду. А сегодня… сегодня… – Она достает мобильник, набирает номер и после некоторого ожидания начинает быстро говорить по-корейски.

Кристина и Шустов озираются. Мимо них проходит группа из нескольких человек, европейские туристы. Слышна немецкая речь. Их пропускают.

Лида заканчивает разговор и обращается к ним:

– Еще раз прошу прощения, господа. У нас сегодня запланирована совсем другая экскурсия – на небоскреб Шестьдесят три.

– Лида, – стараясь придать голосу проникновенность, произносит Кристина, – нам абсолютно все равно, что и когда смотреть. Ваш город замечателен повсюду.

Лида улыбается:

– Тогда поехали за реку?

Шустов и Кристина кивают, и они отправляются к небоскребу Шестьдесят три. По дороге Кристина заводит разговор о внуках гида, мол, может, лучше бабушке сейчас присматривать за ними, когда мама больна? Лида отвечает, что там есть кому приглядеть за ними, беспокоиться не стоит. Кристина интересуется, кто у нее внуки, мальчики или девочки? Лида отвечает, что оба мальчика, Сережа и Миша.

– Правда? Так муж вашей дочери не кореец?

– Кореец. А эти имена – вторые. У корейцев, как и у эвенков, так было принято когда-то. Мы решили традицию поддержать. По-корейски их зовут Сунан и Монкут.

– Да? – переспрашивает Шустов. – А мы знали одного эвенка только по первому имени и никогда не догадывались…

– Почему же одного? – тут же возражает Кристина. – Ты забыл Кешу, его жену Зою и эту начальницу аэропорта…

– Она была только наполовину.

Лида вдруг останавливает автомобиль у обочины.

– Вы ведь хотели что-то купить? – спрашивает она.

– Мы? – удивляется Кристина.

– Да, лекарство какое-то.

– Ах, точно, – вспоминает Кристина.

– Вот аптека.

Лида тоже хочет пойти с ними, но Кристина просит ее не беспокоиться, название лекарства написано у них на бумажке.

– По-корейски? – спрашивает Лида.

– Да! Да! Да! – горячо подтверждает Шустов.

– Нет, но вдруг вас не поймут, – продолжает настаивать Лида.

– Поймут, поймут! – возражает Шустов.

– Нет, действительно, не стоит беспокоиться… – бормочет Кристина.

Лида внимательно смотрит на них и вдруг соглашается.

Шустов с Кристиной заходят в маленькую аптеку, тесно заставленную стеклянными полочками с лекарствами, ящичками. На столике компьютер. За стойкой женщина лет сорока. Поправляя очки, она возводит на посетителей крупные черные глаза.

– Hello! – здоровается Кристина.

Шустов ей вторит и вдруг говорит Кристине, что он ничего объяснять не будет, а выйдет. И выходит. Кристина остается одна. Шустов лезет в карман, потом в другой, отыскивая пачку сигарет, но спохватывается, что давно уже не курит. Мимо идут корейцы. Шустов вдыхает холодный воздух, смотрит вверх. Над домами с горящими окнами почти полная луна. Он старается стать так, чтобы остаться незаметным для Лиды. Женщина его не видит. Она сидит и смотрит вперед. Возможно, тоже на луну. Что-то в ней странное… Шустов поправляет вязаную шапку с большим помпоном.

А вот и Кристина в сапогах без каблуков, с задранными вверх мысами.

– Уф! – только и произносит она.

– Купила?

– Естественно.

– Как тебе это удалось?

– Дорогуша, женщина всегда сможет объяснить другой женщине все, что угодно. Это не то, что вы – находите общий язык только за рюмкой.

– Давай, – бубнит Шустов, распаковывает пачку, глотает таблетку.

Они садятся в автомобиль. Кажется, аромат – давний и странно знакомый – стал сильнее. Шустов нечаянно слишком шумно тянет носом.

– Вы простыли? – участливо спрашивает Лида.

– Нет, – отвечает Шустов, смешавшись, и нечаянно признается, что ему кажется поразительным аромат.

Лида ловит его отражение в зеркале и молчит. Кристина оборачивается к мужу.

– Что такого поразительного, уж объяснись до конца.

– Не знаю, – отговаривается Шустов.

– И все же?

– Ну, это напоминает дух тайги. Нотка, как говорится у вас, багульника, нотка коры, хвои. Кхм, кха. – Он откашливается.

– Это вам нравится? – спрашивает Лида.

– Еще бы! – с энтузиазмом восклицает Шустов.

– Спасибо.

Кристина хочет что-то сказать, но передумывает, смотрит в окно.

Лида спрашивает, купили ли они необходимое лекарство. Кристина не отвечает. Приходится Шустову сказать, что все в полном порядке, купили. Автомобиль в потоке других автомобилей. Дорога кажется черной рекой, по которой плывут сияющие льдины, глыбы белого и черного снега, подсвеченные изнутри. Лида рассказывает, что высотное здание стоит на острове Ёыйдо на реке Ханган. Там кинотеатр с экраном в тридцать или даже больше метров, более ста магазинов, рестораны, океанариум с рыбками, но не только, там и крокодилы, пингвины, даже выдры. Так что небоскреб – как некая модель Вселенной.

– А птицы и звери? – тут же спрашивает Кристина.

– Мы вместо зверей, – замечает Шустов.

– Не смешно, – парирует Кристина.

– Это же скорее Вавилонская башня, а не Ноев ковчег, – заявляет Шустов.

– А, забыла, – спохватывается Лида. – Еще там есть музей восковых фигур. И… и даже картинная галерея.

– Остальной Сеул можно и не смотреть, – замечает Шустов.

Автомобиль въезжает на мост.

– Ого, а река-то широкая! – комментирует Шустов вид из окна. – Вероятно, с километр будет.

– Наверное, грязная. Такой город на ней стоит, – замечает меланхолично Кристина.

– Да, – соглашается Лида, – но тем не менее выводит иногда на чистую воду правительство.

– То есть?

– Здесь ведь расположены военные базы, – говорит Лида. – В стране и в Сеуле. И один вояка слил какую-то гадость химическую… В канализацию. Какой-то газ, что ли. Формалин? – спрашивает Лида, оборачиваясь к Кристине. – Тьфу, это же не газ!

– Формалин – водный раствор формальдегида, стабилизированный метанолом, – быстро поясняет Кристина. – Наверное, он слил формальдегид.

– Ну токсичную вещь, – говорит Лида.

– Разумеется.

– И все это попало в реку. Журналисты, как водится, зашумели, экологи. Хотели тащить того вояку в суд, да не тут-то было. Американские военные просто не выдали его правосудию, и все. Плевать они хотели. Но суд все же состоялся, его признали виновным заочно. А ему что? Как с гуся вода. Так ведь говорится? – с неуверенностью произносит последнюю реплику Лида.

– Еще говорится и так, – произносит с чувством Шустов: – Пусти козла в огород! Ха-ха, – он смеется, но тут же обрывает смех. – Извините, конечно.

– Да ерунда, – отмахивается Лида. – Ведь это правда. Что ж обижаться. Но вообще, если уж об этом рассуждать… То есть вот об американцах. Если бы не они, здесь, конечно, царили бы идеи чучхе, и все граждане отличались бы аскетичным обликом.

– Зато у Путина был бы целый корейский друг, а не половина, – брякает Шустов.

– Американцы много помогали стране, они выбили японцев… солнечных островитян, как вы сказали.

– Могу взять свои слова обратно, – легко отступает Шустов.

– Зачем же, – возражает Лида. – Японцы трудолюбивый народ, цепкий, они многого достигли. И там у них в самом деле ближе солнце. Но… – Лида умолкает.

– Но вы их ненавидите, – подхватывает Шустов.

Лида кивает.

– Лично я? Не люблю за одну вещь. Точнее за три…

Мост остается позади.

– А вот и остров, – говорит Лида. – И вон, видите, небоскреб с горящими окнами? Это и есть Юксам Билдинг.

– Внушительный… За что же вы не любите японцев? – напоминает Шустов.

– Сейчас мы подъедем, – отвечает Лида. – Побываем в океанариуме, в музее, на смотровой площадке… Потом, наверное, посидим в кафе?

– С этого можно и начать, – говорит Шустов.

– Нет, океанариум-то может закрыться. А кафе долго работают. И можно будет поговорить, если вам интересно, на эту тему.

– Очень интересно, – с жаром соглашается Шустов.

Кристина вздергивает бровь и холодно смотрит вполоборота на своего спутника. Но он не замечает, ибо глядит на отражение бледного лица с разлетом черных бровей в зеркале.

Часть вторая

13

Что ж, и я рассказала этим странноватым русским, бывшим моим соотечественникам, – но что-то мне говорит… говорит… да, они никакие не бывшие… Ну ладно, мы осмотрели океанариум, и этот… саджан-ним[1]. Да? Что-то они объясняли, какая-то торговля в Ленинграде, то есть… Шубы и перчатки. Хотя он выглядит простоватым, даже слишком. Может, я что-то не так поняла? А она, конечно, сонсэн-ним[2], без дураков, как говорится. Удивительный цвет волос, хотя ясно, что красится. Но, судя по веснушкам, это и есть ее природный цвет. Когда-то им был.

Так вот. Угумм… Океанариум, океанариум… Там саджан-ним сказал, что ему не хватает одного… одного… мм… персонажа, а именно… именно – кита. Или Кита. Да, он так и сказал. И хотя потом выяснилось, что он имел в виду книгу американского писателя, я сразу подумала… подумала о Сереже. Почему ему дали такую кличку? Он не был толст, но как-то грузен, тяжел… А, да, Полина сказала, в чем дело, мол, среди всех мальчишек и девочек, купавшихся на ольхонском пляже… то есть на Сарайском пляже[3] он один плавал брассом… нет, точнее баттерфляем… выскакивал так из воды по пояс и разбрасывал руки. Кто-то его научил. Ну и пыхтел, шумел, как кит. Вот и прозвали.

Сережа, Сережа, Кит сероглазый…

Нет, китов в океанариуме не было, ни белых, ни синих.

И этот саджан-ним так посмотрел на сонсэн-ним и спросил, помнит ли она какой-то случай с горой и рацией? Когда они связались с геологами или моряками Охотского моря, и у них позывной был «Кит»? Я не успела поинтересоваться, на какой горе они были, а потом забыла. Слишком много у них было впечатлений от океанариума, а после от смотровой площадки, вечернего вида реки, мостов, сияющих небоскребов.

И вот на верхотуре, в кафе они снова начали расспрашивать про японцев. И я им рассказала.

У меня не было причин относиться к ним как-то по-особенному. Ведь мои родители эвенки, или тунгусы. Байкал не был под японцами. Они туда никогда не заходили. Только туристы на Ольхоне. И мне нравятся их поэты Басё, Сайгё, еще больше по душе Тенсё Сюбун[4]. Его работы называли пейзажами сновидений за неуловимую странность пространства. Но эту некую особенность он скорее всего похитил… ну хорошо, позаимствовал у Ан Гёна. Жили они в одно время. Дзенский монах родился в начале второго десятилетия пятнадцатого века, умер уже во второй половине века? Да, так, так. И бывал с дипломатической миссией в Корее, а потом отвечал за доставку печатных изданий буддийских сутр отсюда. А как раз в это время и жил мой Ан Гён…

Это, конечно, странно, среди корейских живописцев много ярких имен, Син Юнбок с его кисэн[5], праздными сеульцами, – когда-то его выгоняли из Академии за легкомыслие и эротику, а пару сотен лет спустя включили в список национальных сокровищ; Чон Сон, – чего стоит его дерзновенная кисть, написавшая Алмазные горы, – это скорее резец, а не кисть, об эти горы можно порезаться взглядом, а «Ущелье тысяч водопадов» гудит и поет на разные лады, и сколько тоски, но и радости в страннике, едущем верхом на осле в дождь под плакучей ивой, или совершенно очаровательная гора в «Каменистом плато», она весома и невесома одновременно, дышит и как будто глядит на нас сквозь триста лет; Ким Мёнгук с неповторимым «Бодхидхармой» или «Бессмертным с летучей мышью»; а Ли Джон? – ах, бамбуковый Джон, – кто еще так живо и трепетно мог написать бамбук, непокорный, свистящий на ветру бамбук; «Тигр» Сим Саджона, – если бы его увидел Уильям Блейк, этого ступающего к зрителю изогнутого тигра с пронзительными глазами и наэлектризованной шерстью, он бы несомненно взял его иллюстрацией к своему знаменитому стихотворению; и его же «Бессмертный с жабой», сам чем-то похожий на священную трехлапую жабу; и леса, корявые и туманные, древние, Ли Инмуна; а еще крепкий, мужицкий, ясный Ким Хондо с «Бессмертным, играющим на флейте» так, что позади остановился зачарованный олень, и с «Бессмертными гениями», «Скалами в море», которым бы позавидовал Моне; а Матисс кусал бы локти, увидев его «Танец» – там вихрится воздух от кружения танцора, от его развевающейся одежды; и воздух поет и шелестит, встревоженный крыльями «Диких гусей в лунную ночь» Ли Доёна, – этот речной шум вселяет трепет в сердце, свежестью так и веет от чудесной картины… И много еще мастеров с их незабвенными работами. Да и не только корейских мастеров, так ведь? О, конечно. Рядом всегда была и есть Поднебесная, как гигантская вселенская гора, испещренная светляками, россыпями сотен имен, начиная с Гу Кайчжи, жившего аж в четвертом веке и уже тогда писавшего, кроме пятиметровых горизонтальных свитков, трактаты о живописи, и заканчивая последним из могикан – Чжань Дацянем, познакомившимся с Пабло Пикассо в свое время и даже переигравшим его на аукционах уже после смерти обоих, – его картины теперь стоят миллионы… Но я не в восторге от них. По-моему, ци ушла из его картин… Как когда-то она ушла и из моих, стесняться любых сопоставлений с самой собой нечего… Ха-ха, забавно вышло.

Чжань Дацяня оставила пустота, ее уже нет в этих миллионодолларовых картинах. И она оставила всех живописцев и Поднебесной и Кореи. Даже если в работе современного художника есть пустота – это не пустота, а наполненность тщанием писать пустоту, гордостью, жадностью…

А мою ци унес Клыкастый Олень…

Почему мне там, на сороковом этаже небоскреба, в кафе, захотелось вдруг поведать этим двум русским обо всем? Странное и нелепое желание. Ведь это звучит до безумия наивно и сентиментально.

Мою ци унес Клыкастый Олень. Он это называл по-другому: мусун.

Уж нет, я никогда и никому не поведаю об этом. Даже дочери. К чему? У нее и свои скелеты, как говорится, будут в шкафу. А может, уже и есть. К живущим здесь всегда цепляются, как репейники, скелеты. Это непреложный закон жизни.

Хм, здесь… Как будто может быть и где-то не здесь. Это все отзвуки увлечения наивным Юн Дончжу. Как это у него? «А чем питаются люди / Звездной страны?» Этот мальчик любил звезды.

За что же мне так полюбился художник Ан Гён? Русские не спросили об этом. И я не успела объяснить. Наверное, это был приступ ностальгии. Как по табаку у Клыкастого Оленя, он бросил курить, испытывал ломки всякие, не спал – и вдруг увидел как-то у меня фоторепродукцию автопортрета художника с перевязанным ухом, в зимней шапке и с трубкой во рту, из которой так чудесно поднимался дымок… Это был Ван Гог. Спросил: о-ё, кто этот мужик? Рыбачок? Узнав его имя, стал называть Ваном. И полюбил его. Как будто Ван Гог дал ему закурить. Ван Гог и стал самым великим для него художником только по этой причине. Ну, не только, конечно.

А мне… А я просто увидела «Весенний сон» Ан Гёна, или, как еще называют этот горизонтальный свиток, «Путешествие-сон к берегу Цветов персика». Ну не сам свиток, нет, в том-то и дело, а фоторепродукцию сначала, а потом и копию одного корейского художника, жившего в Москве. Эту вещь Ан Гён написал по просьбе третьего сына великого ванна Седжона. Принцу приснился сон о небывалом персиковом саде в горах… И в три дня Ан Гён написал свиток.

Ан Гён, о нем мало что известно. Родился в деревне близ города Сосан на берегу Желтого, или, как у нас говорят, Западного моря. И попал в Сеул, в придворную академию. Были у него псевдонимы Хён Дон Джа и Чу Гён. Пейзажей Ан Гёна, кроме «Весеннего сна», сохранилось только два, это «Любование луной на реке» и «Белое облако над зеленой горой». Да! Еще в музее Пхеньяна есть его свиток «Бамбук в вазе». А также найден фрагмент картины «Рыбак». И все.

Московский кореец, тот, что написал копию «Весеннего сна», Женя Хан утверждал, что Ан Гён был очень увлечен китайской живописью и художником Го Си, чьи работы он копировал, изучал. Потом мне досталась книжка у букиниста на Арбате, называется «Искусство Кореи», монография искусствоведа Ольги Глухаревой из музея стран Востока, и там я нашла подтверждение этим словам Женечки.

Го Си? О да, Го Си, живописец одиннадцатого века, мудрец, теоретик, написавший трактат о живописи, – не трактат, а поэму! О! О да, да… Это ведь как матрешки или клубок, тронь – и пойдет разматываться нить, поведет, будто в сказке. Русских я, конечно, не стала утомлять этими всеми подробностями. Но Го Си – это Го Си, и я его до сих пор люблю, как и Ан Гёна. И мне по-прежнему хочется отправиться по тропе, что начинается с правого нижнего края его вертикального свитка «Возвышенный отшельник в горном ущелье» – проходит по ущелью с рекой, деревьями, деревней, пагодой, храмом – и пропадает в великой пустоте за горами, окутанными дымкой… Попасть во власть этого ритма светлых и темных пятен туши, движения по спирали – в самую глубь этой грандиозной архитектуры из камня и воздуха, которая колеблется поначалу, пугает, ведь как плотно заставлена правая часть свитка деревьями, водами, беседкой, склонами, – но потом ясно, что гора, нависающая слева, все уравновешивает, а разрешение этому напряжению линий дает одинокая гора, истаивающая в пустоте… О, в этом и есть суть, вот она ци Го Си – собрать эти камни-деревья в кулак и плавно, мягко, по-кошачьи пустить в бесконечную даль. Тяжесть и легкость в одно мгновение. О, как же это можно объяснить? Меня и сейчас это волнует. Хотя… хотя все уже ведь кончено. Моя кисть окаменела.

Да, это так.

И виной всему – Клыкастый Олень.

Мне, конечно, хотелось увидеть оригинал «Путешествия-сна». Эта картина неизъяснимо таинственна, она – словно продолжение «Возвышенного отшельника» Го Си, будто вот за той горой, что истаивает в пустоте на горизонте в конце ущелья путникам и открылся другой пейзаж, горизонтальный.

Да, вертикальный свиток Го Си – как вход в волшебную страну Ан Гёна. Как та щель в скале, сквозь которую один рыбак в стародавние времена и попал в страну Персикового источника.

И по ту сторону он узрел все в новом свете… Как это у Тао Юаньмина, китайского поэта пятого века, описавшего это все?.. О, даже сейчас я помню: «…и взору его открылись яркие просторы». Да, да, ведь пейзаж Ан Гёна разматывался, как клубок, вел за собой, вот и к этой поэме «Персиковый источник». Русские, конечно, не знали этой поэмы. Хотя небритый мужчина и разволновался, услышав фразу «по ту сторону». Он буквально вперил в меня свои серые глаза, чем-то напоминавшие мне глаза Сережи, Кита… Но он нисколько не Кит, нет. На кого же похож? В нем что-то тюленье, что ли… Ха. И в то же время обезьянье и немножечко медвежье. Такое существо с круглой непричесанной головой.

Я им посоветовала почитать все же «Персиковый источник». И даже пообещала найти русский перевод, где-то у меня была тоненькая книжечка.

Итак, рыбак видел страну по ту сторону горы.

Это была равнина с высокими домами, полями, озерами. И люди там были полны… «какой-то безыскусственной веселости», старики с желтоватыми седыми волосами, дети с собранными в пучок волосами, крестьяне. Все были спокойны и дружелюбны. Они удивились, увидев пришельца в его странной одежде, – сами-то они были в одеждах давно минувших эпох. И они повели рыбака в деревню, стали его угощать рисом и курицей, вином… Так он провел в блаженстве несколько дней, а потом засобирался домой. Эти люди просили его ничего не рассказывать о них. Рыбак обещал, а сам, вернувшись в свою лодку и отчалив, делал затески на деревьях… Правитель его области, услышав его рассказ, сразу снарядил экспедицию. Но рыбак так и не смог найти путь к Персиковому источнику.

И один ученый, замечает в финале поэт, узнав обо всем этом, тоже засобирался в дорогу, но внезапно заболел и умер. А, мол, после и вовсе не было таких, кто бы «спрашивал о броде».

Как это мило, романтично, ах ты, боже ты мой…

Это заметила Лиса, ученый-биолог. То есть – ученая Лиса. В ее глазах светился ум. Да, и мне сейчас хочется лишь усмехаться над этой историей, как иначе? Но в молодые годы все было по-другому. И эта страна иногда даже снилась – ну, что-то подобное…

А вот и принцу в тысяча четыреста каком-то там году тоже приснилось, это и было эхо «Персикового источника», с которым был знаком любой образованный кореец.

Но что же написал Ан Гён в три дня?

Это был пейзаж на шелке, размером сорок сантиметров на метр. В левом углу был изображен, как говорится, реальный мир. Правда, причудливые скалы, воды, деревья в заснеженной Москве уже выглядели фантастически. Что уж там говорить о персиковом саде, как бы плывущем в горной чаше, в правой части изображения. Этот сад просто завораживал. Он был невесом, прекрасен… и неярко цвел розовым, что мне сразу напомнило цветение байкальского багульника среди скал, на склонах наших гор. И все, я до страсти влюбилась прямо в эту вещь и в этого, конечно, художника…

Рассказывая русским эту историю, не со всеми, разумеется, подробностями, я будто снова проделывала этот путь: через ущелье Го Си – и в «Весенний сон» Ан Гёна. И уже за одно это я им благодарна.

Персиковый источник Ан Гёна слишком высок для рыбака из поэмы Тао Юаньмина. На своей лодчонке он ни за что не смог бы туда выплыть. И вообще ему понадобились бы веревка, крепкий посох, прочные ботинки, чтобы взобраться по кручам из мира реального в левом углу – в мир сна в правом. Ему пришлось бы перепрыгивать с камня на камень через грохочущие ручьи, а то и по грудь в воде преодолевать потоки; цепляться за корни и стволы; забрасывать камень с веревкой за нависающее дерево, чтобы подтянуться над расщелиной; карабкаться изо всех сил, тяжело дыша, утирая пот с потемневшего от солнца и речных ветров лица; но он упорно лез вверх, слыша горестные гортанные крики обезьян, обламывая ногти, срывая кожу на ладонях, с головокружением глядя вниз, на далекие мокрые камни… Ан Гён заставил его потрудиться. Но он взошел к этому Саду. И оно стоило того – просто чтобы увидеть эту невесомую чашу розовых деревьев, услышать плеск чистых вод в ручейках… Достигнуть Древнего Сна – разве не прекрасна и благородна эта цель?

Ученую Лису это как-то не особенно впечатлило, и она нетерпеливо напомнила о японцах. А ее небритый Тюлень, наоборот, готов был слушать и слушать.

Но тут я перешла к сути. Да, вскоре после этого, то есть после написания картины, в Сеуле случился дворцовый переворот, затеянный одним из венценосных братьев. И принц, благодаря которому появился свиток «Путешествие-сон», был сослан на остров, где его вынудили покончить жизнь самоубийством. А свиток исчез. Сон оборвался.

И великая эта работа Ан Гёна проявилась в мире внезапно – под конец девятнадцатого века. И где же?

В Японии.

Да, Ученая Лиса угадала. Именно там. В том-то и дело. Ведь японцы то и дело приходили в Корею с огнем и мечом. В шестнадцатом, например, веке разгорелась война, Имджинская война. Корея не захотела пропустить японские войска в Китай, и параноик Хидэёси, возомнивший себя богом войны, двинул корабли к ее берегам. Может, именно тогда свиток и оказался у японцев. Ведь они вообще преклонялись перед художественным гением Кореи, выписывали учителей в свои художественные школы, сами приезжали; и были совершенно без ума от корейской керамики. В те времена это была лучшая в мире керамика! Ах, эти чаши и блюда, расписанные изумительно изящными тонкими скупыми кистями синим подглазурным кобальтом! И кувшины, чайники, чашки… даже признанные мастера из соседней Поднебесной вынуждены были признавать первенство корейских гончаров и художников-керамистов. Японцы с их небывалым культом чайной церемонии жить не могли без этой керамики, прозревая в ней свой югэн.

Ну, югэн, коротко говоря, это скрытая красота, таинственная прелесть. Признаться, мне это у японцев нравилось…

Так вот, разграбив дворцы Сеула и других городов, ненасытные японцы разрушили керамические печи, а гончаров и художников-керамистов целыми семьями вывезли на свои солнечные острова, черт бы их побрал. Ненастная ончи, как говорится.

Русские попросили перевести ругательство. Я уклонилась. Ведь мы были за столом. И вообще… Хотя корейцы как раз и не прочь позубоскалить в любой обстановке на тему телесного низа и естественных отправлений.

С тех пор корейская керамика так и не набрала прежней прелести. Югэн исчез. Ци ушла. Ци не то же, что и югэн, это уже китайское. Одна из главных составляющих искусства – его жизненная сила.

И японцы объявили «Путешествие-сон» национальным достоянием! Заточили свиток в своем университете новоявленной религии тэнрикё, где учатся дзюдоисты… О, ёпджап-гун!

Тут можете и не переводить.

Я с удивлением взглянула на Тюленя. Откуда ему знать, что это означает обманщика, афериста? Но кто же еще эти люди, объявляющие национальным сокровищем ворованную вещь?

Ну, вы, видимо, действительно слишком влюблены. Ведь подобная практика существует во всем мире. Посмотрите, сколько египетских древностей рассыпано по всему миру – тот же обелиск в Париже на площади Согласия, сфинксы в Питере на Университетской набережной.

Но Лиса напомнила Тюленю, что сфинксы ведь выкуплены были, а не украдены Николаем Первым.

Эта покупка сродни воровству. Национальные сокровища должны оставаться на своих местах. Каким образом одна нация может владеть сокровищем другой? В результате войны? А чем отличается мирный грабеж от военного? Чем отличается победитель-грабитель от гангстера? Гангстер тоже в известном смысле победитель.

Лиса сказала на это, что он не в ладах с логикой, то утверждает, что такова мировая практика, то требует, чтобы такой практики не было, пора бы уже определиться во всем.

Но мне было понятно, что Тюлень меня поддерживает. Мой рассказ его захватил, у него на скулах появились даже красные пятнышки… или это от кофе с коньяком? Нет, я чувствовала, что Тюлень… Тюлень… От него повеяло жаром.

Что ж, возможно, для ученого ума Лисы мои соображения и были слишком просты и наивны.

Но… но я не рассказала им всего. Возможно, не стоило и начинать.

Да уж, сказав а, надо и дальше по алфавиту.

Третья история проста и коротка. Японцы уморили в тюрьме Дончжу, любимого поэта моей дочери. Уморили в годы второй мировой войны, только за то, что он был кореец и поэт, а поэт не может не говорить правду.

И это все.

Я довезла русских до гостиницы, и мы распрощались.

14

Стихи Дончжу пришлись по сердцу и мне. В них были звезды, в них было какое-то чистое отчаянное детство. Мне кажется, эти стихи как-то перекликаются с песнями Клыкастого Оленя.

Ах, опять он у меня на уме!.. Это русские растравили. Хотя… что такого они говорили? Вроде бы и ничего. Но какие-то фразы, какие-то обрывки… В чем дело? Не знаю, я не знаю.

Клыкастый Олень, да, он пел свои песни тунгуса с тех пор, как лесничий проломил ему череп пулей. И вместо раздробленной кости ему поставили заплатку из сплава космических, как он сам говорил, металлов. И внезапно эта пластина то и дело начинала дрожать и вибрировать, Клыкастый Олень морщился, испытывая боль, бывало, натягивал шапку-ушанку – и становился похож на Ван Гога…

Он мучился, как от зубной боли, но говорил, что эта боль была много сильнее, острее. Приступ мог продолжаться и час, и два… Клыкастый Олень даже подвывал по-волчьи, как тогда на льду Байкала, когда мы, еще дети, школьники бежали на коньках вдоль Ольхона, и не заметили, как солнце упало за горы и наступил быстрый голубой темный вечер, а потом сверкнула звездами ночь, и уже возвращаться в поселок не было сил, хорошо, что там поблизости оказался хутор одинокой Песчаной Бабы.

Да, он всех тогда напугал, ее, пухлую Полинку, Кита, так натурально выл, что она подумала, будто его род – Волка. И имя его Волк. Но нет, позже-то он сказал, что из рода Кабарги, Клыкастого Оленя, а второе имя у него Мукус, то есть Миша по-эвенкийски. Приставал тогда же к ней, вызнавал ее второе имя. Она отнекивалась долго. Говорила, что это он полнокровный эвенк с двумя именами, а она-то наполовину. Но второе имя у нее было.

Да первым это имя узнал все же не Клыкастый Олень, а Кит.

Он же все носился со своим фотоаппаратом. Сначала был помощником в Хужире[6] у старика-фотографа Адама, латыша или литовца, оставшегося там после освобождения, – по слухам, был он «лесным братом», на Ольхоне в лагере и сидел. Но потом у Кита со стариком произошел конфликт из-за туристов-немцев. Кит их ненавидел, считая, что народ, придумавший газовые камеры, порочен во веки веков, а старик с готовностью им услуживал. Так они и разошлись. И Кит открыл свою фотостудию, сколотил такой павильончик у себя во дворе, попросил меня разрисовать стены и даже потолок все теми же лебедями да цветами, звездами. Но народ по старинке шел к старику. А у Кита фотографировались только его друзья. Хотя Кит Адама называл только фашистом. И даже кто-то уже подхватил это прозвище. Но все равно – к «фашисту» шли, а к нему – нет. Дружки даже предлагали ему поджечь ателье Адама. Но все-таки Кит был сыном участкового.

И он гонял на отцовом «Урале» по острову, фотографировал всякие виды, зверей, птиц, случайных туристов.

Летом, когда мы с Полинкой прилетели с Большой земли на каникулы, вызвался отвезти меня на мою метеостанцию к родителям, – мама работала техником-метеорологом, а папа дизелистом на этой станции. Мы прилетели раньше, чем планировали, и папа не приехал за мной. Кит и повез меня.

Было, как всегда на острове, очень солнечно. Мотоцикл иногда заносило на песчаной дороге среди сосен и лиственниц. Кит рассказывал, как они той зимой пытались доехать до метеостанции с Мишкой Мальчакитовым, Клыкастым Оленем, чтобы тому стартовать оттуда, – он ведь хотел по льду добежать на коньках до своего заповедного берега. Кит раздобыл для него санки, туда положили дрова, брезент, котелок, топор, еду. Но поход века, как они называли его, не состоялся. Мотор заглох. И пришлось им толкать мотоцикл обратно в Хужир. А оттуда Миша уже улетел в Иркутск, из Иркутска – в Улан-Удэ, так и добрался до заповедного берега. Какой крюк сделал!..

Вспоминали, как в ту зиму мы вчетвером бежали на коньках и попали в логово Песчаной Бабы. И вой Мишки снова вспоминали. И я зачем-то сболтнула про наш с Клыкастым Оленем разговор о втором его имени… Тут и Кит начал пытать меня. И поклялся, что узнает это имя.

Мы проезжали мимо обезлюдевшего хутора Песчаной Бабы. Умерла странная упорная старуха… И ее дом уже начали заносить пески, как занесли они здесь все дома поселочка и бараки бывшего лагеря.

Решили зайти посмотреть.

Чтобы открыть дверь дома, Киту пришлось доской отгребать песок.

Мы пролезли в узкую щель, прошли через сени и оказались в доме.

Песка внутри было не так много. Но он уже просачивался через всякие щелочки, трещинки, дырочки. Ничего путного в доме уж не было. Железная пустая кровать. Разбитый комод. Пустые банки, пожелтевшие газеты. Но Кит разгреб мусор и достал картонную папку.

И вдруг из нее выпорхнуло что-то.

Это был какой-то ослепительный момент.

Кит нагнулся и поднял прямоугольничек. Это была фотография. Он передал ее мне. Я посмотрела. А на меня смотрела молодая женщина с высокомерием каким-то даже. И тут мы начали в ней узнавать… узнавать Бабу Песчаную. Мамочки мои. Да, да. Хотя вначале мы даже расхохотались такой догадке. Но потом с наших глаз как будто песок сдувало… и мы все яснее видели в этой женщине Бабу Песчаную в тряпье, замотанную платками, кряхтящую, – такой она нас принимала в ту давнюю зимнюю ночь в своем натопленном доме с кошками.

– У тебя с собой фотик? – спросила я.

Кит спохватился, что нет, забыл в этот раз, а зачем мне?

Я сказала, что просто хотела бы иметь изображение, эскиз всего этого и фото Песчаной Бабы, – потом напишу такую картину. Тогда Кит ответил, что приедет через пару деньков на метеостанцию и привезет меня с карандашами и альбомом, а то и с красками и этим… мольбертом, есть у меня?

– Походного мольберта у меня нет, – ответила я. – Ведь я только учусь.

– Хочешь, я тебе, самое, с-мастерю? – спросил он, убирая густой чуб со лба.

Кит стал слегка заикаться иногда после того, как на рыбалке провалился с отцом под лед. Отец его вытолкал, а сам уже выбраться не мог. «Только так посмотрел на меня, как… нерпа…» – рассказывал Кит. А он метался от полыньи к поселку, возвращался, понимая, что не успеет добежать. И тут увидел фигуру чью-то… шел кто-то. Хотел кричать – нет крика. Замахал руками – и тот заметил, повернул… да вдруг побежал шибко. И добежал. Это был поселковый дурак Андрей Первозванный, как его кликали. Матрос со «Сталинградца», потонувшего однажды со всей командой, – один только выжил. И потом никто из местных не хотел идти работать на это судно. Один Андрей посмеялся над страхами и пошел – да и сбрендил в конце концов, заговаривался на вахтах, слышал голоса всякие, потом и прямо всех потонувших видел, ругался с ними… Мальчишки его донимали, дразнили, и Кит старался. А тут – тут дурак померещился ему и вправду святым, под стать имени-прозвищу. Рухнул на край, скинул свою драную овчину, и отец уцепился, а дурак здоровенный был, как трактором вытащил…

Я ответила, что настоящий походный мольберт штука не простая, ее не смастеришь, будто какую лопату там или санки.

И тогда Кит потянул меня к себе за руки.

– Ты… чё, Сережка?.. – спросила я.

А он тянет, глядит молча.

– А ну… пусти! – выдохнула я.

И страшно перепугалась. Он же здоровый, если навалится – настоящий Кит, хотя раньше я сама и недоумевала, кому взбрело так его прозвать. Мол, не такой он и толстый, большой. А тут вдруг сразу оценила меткий чей-то язычок, глаз: Кит и есть.

Он смутился. Сам только школу еще окончил…Говорит, что ничего такого, просто тянет меня на свет, а? А я бледная вся до пяток. Лопатки вспотели.

Вышли мы, уселись снова на «Урал» да и покатили по песчаным дорогам острова к северному далекому мысу, где на крыльце бревенчатого дома, забранного синими досками, ждали меня мама и папа. Ну, не на крыльце… Папа возился в дизельной, а мама стирала. Вот она-то и вышла на крыльцо, услыхав тарахтенье мотоцикла. Стояла, вытирая красные руки, улыбаясь уже, синеглазая, черноволосая. У нее волосы были просто как из угля, как самая черная тушь. А ведь мама русская. А папа эвенк, но сам какой-то светлый, чуть не рыжий, пегий такой. Но глаза – смоль. Как у белки байкальской. И волосы у меня – мамины, а глаза – папины.

Папе, конечно, уже все эти традиции эвенков были, как говорится, побоку. Коммунист, технарь, шутник. Мама тоже к этому не проявляла никакого интереса. Кто же мог дать мне второе имя? Тетя Оля, папина двоюродная сестра. У нее самой было второе имя – Мэнрэк, что значит Серебро. У нее кожа и вправду была такая бледная, серебристая. Наверное, и у папы волосы были не пегие, а как будто слегка посеребренные. Вообще серебро у эвенков даже ценнее золота. Серебряные лыжи – не то чтобы ценные, а – красивые.

Папина сестра везла на «москвиче» мою маму сквозь мокрый снег в Иркутске в роддом, – мама загодя уехала на Большую землю рожать. Ну, тетя Оля-Мэнрэк не сама везла, за рулем был ее первый муж, прапорщик Алеша. И уже тогда дала мне второе имя. Так что второе имя было на самом деле первым, ведь зарегистрировали меня уже позже, с русским именем Лида.

…И вот я уже сижу дома, пью чай с голубикой, ем омуля и рассказываю о городской жизни, о выставках, художниках, тараторю, а родители слушают с тихими светлыми улыбками. Мама тоже повествует о жизни на острове… А какая у них повесть? Ветры, шум сосны, плеск волны, поиски пропавшей коровы, – они же там бродят по всему острову, как яки какие-нибудь в Тибете, обросшие длинной шерстью, своевольные, будто верблюды. Волков на острове нет давно. Кто может корову съесть? Если только люди своруют. Но такое редко случается. Остров как один большой дом, все про всех знают. Хотя случались здесь и убийства – в Хужире прямо. Всякое бывало. И всякое может быть. Человек существо непредсказуемое.

Кошка Манька ко мне ластится, на улице Джек от радости захлебывается лаем. Знает: раз я приехала, то будет ему свобода бегать за мной по берегу, охранять меня, пока рисую скалу или волну с чайкой.

Кит долго не приезжал. А потом прикатил на своем драндулете и привез – кто бы мог подумать! – походный мольберт. Самый настоящий! Хоть и самодельный, пахнущий смолой. Я глазам не могла поверить. Прямоугольный ящичек-чемоданчик такой, с отделениями для кистей, красок, сверху крышка, и к нему три складные алюминиевые ножки прикручены.

– Ты чё, лыжными палками пожертвовал? – спрашиваю удивленно.

– Ну а чё, самое, – отвечает он, растягивая толстые губы в улыбке. – Мне уже не нужны.

– Как не нужны?

– А так. – Машет рукой. – Осенью загребут, самое, в армию.

– Ну так это два года, а потом…

– Будет новый снег и будут новые палки, – ответил он прямо как пословицей.

Мы смеялись.

Я тут же притащила свои тюбики, кисти и все разложила. Все разместилось.

Посмотрела на него. У Кита лицо светится – наверное, отражения из моих глаз.

– Но, Сережа, как ты все рассчитал?

– Да, – отвечает, – чё там рассчитывать…

И только много позже он признался, что в это время в Хужир приехала семейная пара художников из Перми, у них был такой же мольберт, и он просто попросил разрешения снять все размеры и посмотреть, как все устроено.

А тогда он мне казался прямо-таки чародеем каким-то! Я не знала, как его благодарить. Подсказала мама: ты, мол, портрет его и нарисуй. И я нарисовала Кита, в свитере с широким отворотом, с толстыми губами, с тяжелой его челкой, – а сверху волосы немного, как обычно у него, дыбятся. С родинкой на кончике носа.

Он возил меня по острову в разные места, писать степь, одинокое дерево, скалы, далекие дали, россыпи камней. Ездили на мыс Кобылья Голова, где, как нам рассказывала Песчаная Баба, давным-давно погибла дочка смотрителя маяка, игравшая на флейте, и я пыталась ее вообразить, набросать ее воздушный портрет… Потом ездили к Курыканской стене – непонятному сооружению из камней высотой около двух метров, длиной в триста метров. Кит свято верил, что ее сложили древние жители острова – курыкане. Кто это такие, никто не знает толком. Ученые до сих пор спорят. Мне в этом названии слышались журавлиные крики, и я именовала их журавлиным народом – и рисовала у этой стены в виде журавлей. Люди-журавли.

Было ли в тех моих, по сути детских, рисунках что-то? Был в них мусун? Они не сохранились, трудно судить. Мусун появился вместе с Клыкастым Оленем.

Но пока рядом был один Кит.

И мы колесили на его мотоцикле, вздымая пыль и песок. Это была колесница фараона. Почему? Кит объяснил: фараон на жаргоне французских блатарей – полицейский. А кто же его папаша?

Ах, как нам было весело мчаться на этой фараоновой колеснице сквозь солнечный вечный ветер Ольхона! Сворачивать на песчаные пляжи среди корней ходульных сосен и купаться в чистейшей воде на свете. Мама давала нам с собой еды, мы ее еще запекали на углях, рыбу, картошку, хлеб. Пили чай из котелка, а зачастую просто зачерпывали воды из Байкала.

В занесенный дом Песчаной Бабы мы почему-то не заглядывали, проезжали мимо.

Близилось и время окончания каникул. А у Кита – отправки в военкомат. Кит сказал, что приедет за мной, чтобы отвезти в Хужир к Полинке, у которой я обычно и ночевала, а утром следующего дня мы с ней вдвоем полетим на Большую землю продолжать учебу. И в назначенный день он приехал за мной на метеостанцию. Я уже была готова. Этот день был серым, пасмурным. Лето закончилось. Оставалась пара дней. Мама предупреждала, что вот-вот пойдет дождь, и предлагала переждать до вечера, а то и вообще выехать рано утром. Но мы уже были, что говорится, в пути. Не могли остановиться. Тогда она дала нам дождевики. Я облобызала всех моих островитян, маму-папу, кошку-собаку, взобралась на сиденье позади Кита в старой отцовской кожаной облупленной куртке и шлемофоне летчика, – а в люльке лежали сумки со всякой там снедью, с подарками для тети Оли-Мэнрэк в Иркутске, – и фараонова колесница затарахтела, оставив темное облачко выхлопа, только я и успела взмахнуть рукой.

Дорога от дома идет сразу круто вверх среди скал. Наверху нас нагнал ветер. Пахло уже осенью. Над Байкалом и днем и ночью пролетали стаи птиц, все в сторону Монголии, Китая, Индии.

«Ган-ко!» – кричали лебеди.

Но позже Клыкастый Олень сказал, что лебеди не так кричат, а так, как учила его бабушка: «Лигли, лигли…» И ворон кричал у его бабушки по-другому: «Кук! Кук!» Бабушка у него была настоящий кладезь. Это я потом оценила в полной мере.

А пока… пока мы мчались с Китом на колеснице, и ветер трепал мои волосы, иногда задувал сбоку и сзади, и волосы захлестывали лицо моего колесничего. Он смеялся. Я тоже.

Еще позже нас накрыл дождь. Тут же дорога превратилась в непролазную хлябь. Мотоцикл надсадно ревел, шел юзом, однажды мы даже врезались в кривую сосну. Кое-как дотянули до пустующей деревни, где когда-то долго жила в одиночестве Песчаная Баба. В ее доме мы и укрылись, решив переждать ливень.

Когда в дождь вваливаешься куда-нибудь в закрытое помещение, сразу тебя окутывают сильные запахи. Все так остро, резко пахнет – твои волосы, кожа, одежда, особенно шерстяная. На мне был свитер. А промасленная старая куртка Кита воняла и рыбой, и бензином, и мазутом, и бог весть чем…

Нам было тепло. Так что разводить огонь в старой печи мы не собирались.

Подтащили железную кровать к окну и уселись, чтобы просто смотреть на дождь и ждать.

А Кит так разогрелся, сражаясь с виляющим мотоциклом, что даже куртку скинул и остался в одной клетчатой нарядной рубашке… такая рубашка в красно-бордовую крупную клетку с черным.

– Да ты, о, какой нарядный, – решила пошутить я. – Что за праздник?

Кит лишь улыбнулся.

– Че молчишь-то?

– Да-а… с-слушаю д-дождь, – отвечает, заикаясь сразу очень сильно.

– Ты же замерз, че ли? Надень куртку.

– Да-а… нет, самое…

– Да или нет? – я сдуру спрашиваю, безо всякого подтекста.

И он так оборачивается ко мне и говорит ясно и горячо:

– Да, да, да, Лида, да…

Хватает меня за руку. Я отодвигаюсь.

– Нет, я не про то… а…

Но что толку мой лепет. Это лепет уже в его грудь, вдруг надвинувшуюся, все заслонившую. Кит, как гигантская волна телесная, охватил меня, прижал нежно к спинке кровати. Тут даже и больно мне стало, спине. А Кит уже уткнулся лицом мне в бедра, не выпускает, тянет все мою одежку куда-то вниз. И я не выдержала, подалась ему навстречу, его жгучему запаху. Кит все с меня стащил, и свою всю одежду побросал на сетку. Мы как будто от какой-то коры освобождались, от оков, наручников, ото всего на свете. И абсолютно голые, первозданно голые прильнули друг к другу. Смуглый Кит, с черным пахом и вздыбленным корнем, и я, истаивающая в его лапах, но… но гибкая, упорствующая. Мне хотелось вечно исчезать в этих объятиях и терпеть эту боль… Но в том-то и дело, что было все-таки больно. А Кит как будто всплывал, всплывал по крутой волне, все вверх и вверх, – пока там, на самой верхотуре пенной волны не встал на самый хвост и не исполнил свой китовый танец, тычась мордой в изумрудное солнце, разбрызгивая кроваво-белый жемчуг по сторонам, – он все-таки успел, хотя и был совсем неопытен, как и я.

…А потом все обрушилось. Да, как-то обрушилось и стало предельно унылым, обычным, тоскливым, убогим. Лучше не вспоминать. Этот дом, занесенный песками, железную кровать, какую-то рвань под ногами, запахи… И мое отчаяние. Ведь я так и не поняла, любила ли тогда Кита или нет. Нет, наверное, любила, но как-то недостаточно, что ли… Трудно сказать определенно. Но он был в тот миг красив. Настоящий Кит на океанской волне. И я потом много истратила бумаги, пытаясь изобразить что-то подобное… Нет, нет, ничего не выходило, пока несколькими чертами все не проявил Клыкастый Олень. Но случилось это через несколько лет.

15

На Большую землю я вернулась уже Женщиной. Смешно теперь об этом думать. А тогда от растерянности, почти униженности я вдруг перешла к какой-то непонятной гордости. Меня прямо-таки распирало: Женщина, теперь я Женщина! А было мне семнадцать лет. И я повторяла: женщина Лидия Диодорова. Шла улицами Иркутска и так про себя думала. Мадам Лидия Диодорова – это вариант для моих будущих выставок в Нью-Йорке и Париже, Мадриде и Риме, всюду, где толпы пестрых посетителей будут ходить по залам, шаркать штиблетами по паркету, останавливаясь перед неслыханными полотнами, свитками эвенкийки, застывшими чистыми красками Байкала, тайги, – и не застывшими, а трепещущими, пахнущими, поющими.

Пышке Полинке я ничего не рассказывала. И посматривала на нее свысока. Она это сразу уловила, недоумевала, приглядывалась ко мне. Остальные девочки из нашей комнаты тоже что-то как будто подозревали. И мне было от этого весело. Тайна меня окутывала и согревала, как соболий воротник.

К Киту я ходила осенью на призывной пункт. Их там было много, уже остриженных наголо, но еще в своей самой неказистой – все равно выбрасывать – одежке. Галдели, курили. Кто-то бухал и блевал в углах. Кого-то уже били. Там царила агрессия, пахло агрессией. Это надо было тоже рисовать, но мне все казалось недостойным кисти, грязным, животным.

И вот я увидела Кита. Он был в задрипанной курточке, чуть ли не детской, она явно ему была мала, в какой-то кепочке, ужасно ушастый. Улыбался грустно, но без страха. И тут вдруг послышался крик: «Сережка!». Я оглянулась и увидела Полину в синей куртке, красном берете, с распущенными волосами, накрашенными губами. И она меня увидела. Вытаращилась. Смех, да и только. Нам обеим Кит нравился со школьной, как говорится, скамьи. Но я-то знала, что всегда он выбирал меня. Это и слепой бы увидел. Но не Полинка.

– А ты… что тут делаешь? – изумилась она.

Я засмеялась.

– То же, что и ты.

– Я? – спросила она, прикладывая руки к груди. – Я пришла проводить Сережу.

– А я пришла нарисовать призывной пункт.

– Ну?.. А я уж подумала, что проводить своего тунгуса.

Клыкастый Олень присылал мне редкие письма со своего заповедного берега, коротенькие, с ошибками, и мы с ней по этому поводу всегда шутили, мол, песенки в стиле «что вижу, то и пою», и не подозревая, какие еще песни запоет наш тунгус.

– Ему еще не приспело время, – отвечала я, щурясь.

И Полинка сузила глазки, глядя на меня.

– Эй! Привет! – крикнул из-за забора Кит, сняв кепочку и помахав ею.

Мы оглянулись, увидели, какой он жутко лысый, ушастый, и расхохотались, как две дуры. Так что он даже оторопел, быстро натянул кепку.

Я смотрела на его лицо, на его губы, на его руки… И чувствовала, как еще свежа память моего тела… как свежа. Полинка ни о чем и не догадывалась. Тараторила что-то, хихикала, девчонка. А мы с Китом переглядывались с тайным знанием, да. Он – мужчина, я – женщина. Только мы и знали об этом.

Потом потянулись дни его службы. Не могу сказать, что мне было скучно. Нет. Скучно в творчестве не бывает никогда. Наверное, обычным людям и скучно. А зараженным этим вирусом писать, изображать, лепить, копировать – нет, никогда. Ведь ты всегда у мира на службе. Просто ешь, смотришь – а сама фиксируешь, запоминаешь, что да как. И тебе всегда чудится во всем тайна, – ее-то и призван разгадать, растолковать. Без этого чувства тайны, наверное, и нет никакого творчества. Во всем тайна. И как же может быть скучно?

У нас были хорошие, старательные преподаватели.

Я осваивала азы живописи. Это была первая ступень.

Вторая – Москва. Ну или Ленинград. Любой художественный институт.

А Полинка после окончания училища поехала на Хайтинский завод расписывать фарфор, поселилась в Мишелевке, в ста с лишним километрах от Иркутска… Хм, почти мышеловка… Но ее сманил тамошний инженер Федя, и она стала его женой, узнав все про нас с Китом. Кит тогда вернулся из армии, и мы уже не скрывались. Девочки ушли из комнаты, когда он проник к нам. Полинка, глупая, сперва уходить не хотела, смотрела во все глаза на бравого сержанта Кита, отпустившего какие-то моржовые прямо усища… пока за ней не вернулась одна девчонка. И бедная Полина уже со слезами в горле спрашивала: «Так мне… мне уходить? Уходить?.. Сережа, Лида…» Мы молчали. Лучше бы нам убежать куда-нибудь на Ангару, в кусты… Но было уже холодно, бесприютно. И только ее утащила подружка, как я сама кинулась к сержанту. Ведь с того дня в доме Песчаной Бабы я только вспоминала прикосновение мужских рук, и меня бил озноб, мне хотелось испытать это снова. Об этом столько вокруг судачили, о неземном блаженстве. Все стихи, рассказы, фильмы, песни, – да все, все, все крутилось вокруг этого. Все наши девочки мечтали об этом. И страшно этого боялись.

И мы с Китом разделись. На его плече я увидела наколку, факел какой-то дурацкий. От него пахло ремнями, кирзовыми сапогами, хотя на самом деле он пришел в парадных ботинках. Но запах казармы долго не выветривается.

И Кит сжал меня своими лапами до хруста. Я вся превратилась в одну точку, да, большую влажную точку туши. Почему-то именно такая ассоциация пришла на ум. Жирная капля туши, дрожащая в своих серебристых границах, вот-вот готовая растечься. Этой точки он и коснулся своей кистью так, что я сразу заскулила, как какая-то дворовая сучка. Не смогла удержаться. И Кит погрузился в меня, как в волну. Мне даже почудилась пена вокруг нас. Все как-то зашипело, заискрилось. Вот же сумасшествие. Но все-таки он торопился, очень торопился, видимо опасаясь возвращения девчонок или кого-либо еще. Нет, и в тот раз я не сумела догнать его.

По-настоящему испытать все то, о чем писали и болтали все на свете, я смогла много позже. И это было не с Китом.

Это диво мне подарил тунгус, Клыкастый Олень, как это ни смешно.

Я искала место в Иркутске, пока и не пристроилась в детский клуб вести курсы рисования на полставки, сущие копейки. А еще надо было платить за комнату. И я пошла ночной сторожихой в детский сад. Падала с ног, буквально засыпала в клубе на глазах у ребят. А в детском саду спать не могла, боялась, там столько всяких комнат, кухня, и все что-то гремит, шуршит, как будто кто-то ходит. Ночью я штудировала всякие книги для поступления в Москву, рисовала. Днем клевала носом, обучая детишек. А спала только под вечер, но уже надо было вставать и идти сторожить. Родители присылали мне немного денег. У меня уже начинались галлюцинации, как у персонажа Репина «Видения одолели». Мне бы давно помогла тетя Оля-Мэнрэк. Но она уже переехала из Иркутска в Танхой, выйдя замуж за тамошнего егеря. В Танхое находилась центральная усадьба заповедника. На Байкале не так уж мало заповедников.

И тут до нее дошли сведения о моих мытарствах, и она однажды явилась в мою комнатенку, обняла меня, называя по второму имени; когда рядом никого не было, только так и называла.

– Ты же совсем как сосулька! Бросай все и поедем в Танхой. Там будешь готовиться. У нас свободно место в музее, будешь рисовать, проводить экскурсии. Жить у нас с Виталиком, места хватает.

– Но Мэнрэк, мне нужны книги!

– Там хорошая библиотека. И ты можешь к тому же выписывать в Улан-Удэ или Иркутске. Постой! У меня есть знакомые здесь, не зря же я работала медсестрой, столько сделала уколов! Я наведу справки.

И она исчезла. Вернулась уже поздно вечером расстроенная и сказала, что ничего не получилось. Уколы ценны в настоящем, а не в прошлом, люди быстро забывают о прошедшей боли.

– Не печалься, Мэнрэк.

– А я и не печалюсь. Погоди, завтра что-нибудь сообразим, – пообещала она.

А мне уже хотелось поехать в Танхой.

Танхой стоит на берегу Байкала, на Транссибе. Это не то, что наша глухомань. Да и, главное, мне не хотелось снова превращаться в ребенка под приглядом родителей. А с тетей Олей-Мэнрэк я чувствовала себя свободнее, мы были с ней как сестры, хотя она и старше. По словам Мэнрэк, весной Танхой просто кипит черемухой и соловьями. А какие там гигантские тополя! Вот что мне надо рисовать. А если подняться на Хамар-Дабан, то сверху можно доглядеться до самой Монголии, а то и Китая. Тетя знала мою страсть к китайской живописи.

Но без книг я поехать не могла.

На следующий день тетя снова куда-то ходила. И наконец пришла прямо ко мне в клуб и объявила, что отыскала мне целый дом, а не комнатку. Дом на Ангаре. И ничего платить не надо, только топить, поддерживать чистоту. До лета. Летом туда приезжает, как на дачу, один хирург из Улан-Удэ со своей семьей.

Я согласилась.

В дом на Ангаре приехал хирург Артем Михайлович, средних лет полноватый мужчина в очках. С ним жена, теща, дочь, маленький сынок, и я пока отправилась гостить к Мэнрэк.

Кит в это время устроился фотографом в газету, ездил всюду, по всему Байкалу, на БАМ. Он сделал, как говорится, мне предложение – и сотню раз его повторил. Но я не готова была создавать семью. Мне суждены холсты, а не пеленки. Так думала я. И так говорила Киту. Кит переживал.

Летом он упросил, чтобы его взяли на катер походить по Байкалу, – упросил и капитана, и своего редактора.

И они как-то пришвартовались к пирсу того заповедника, где работал лесником Клыкастый Олень. Ну, как рассказывал Кит, команда во главе с синеглазым Палычем, пузатым капитаном с железными зубами, любила временами поводить медведя. Капитан говорил, что однажды возил по морю литературную братию, и один из них пустил в ход эту фразу про медведя, ссылаясь на самого Александра Трифоновича Твардовского, дескать, от него услышал. Водить медведя – значит закладывать за воротник. А закладывать за воротник – значит просто пить водку. Вот после такого усиленного вождения медведя и очнулась команда у заповедного лиственничного пирса, набитого камнями. На берегу там тоже происходили какие-то хождения: человек с камерой, какая-то женщина явно иностранной наружности сопровождали невысокого паренька в тренировочном костюме – и вдруг он быстро взбежал на пирс, да перепрыгнул на борт уже отчаливающего катера. Капитан велел отваливать, узнав, что это канадцы снимают кино про заповедник, эпизод у них шел с возвращением эвенка из большого города. Капитану, конечно, не хотелось, чтобы потом на мировых экранах человечество лицезрело их опухшие рожи. Да и ожидать там уже было нечего, директор заповедника приказал больше не отпускать спиртное для команды, как бы, мол, не утонули.

И они отчалили.

А эвенком-киногероем оказался Миша Мальчакитов. У Кита челюсть, как говорится, отвисла.

Клыкастый Олень рассказал ему в каюте о своих мытарствах с обвинением в поджоге, бегством, ранением, лечением. И теперь он снова сбежал. Клыкастый Олень слишком любил свободу.

Что было делать?

Кит не мог его выдать. Команде, Палычу он сказал, что это друг детства и он добирается, куда ему нужно. Никто и не возражал. Клыкастого Оленя накормили супом с тушенкой и лапшой и уложили спать.

Начинался шторм.

Катер дотянул до Святого Носа и укрылся в бухточке. Там Клыкастый Олень и пропал. Ясно было, что в Усть-Баргузине, куда шел катер, его арестуют. Уже по рации сообщили, что Мишка преступник и его следует задержать. Команда удивилась, но вязать Мишку никто не стал, да и запирать… И он исчез.

В Усть-Баргузине на борт сразу поднялись милицейские, стали всюду шмыгать, вынюхивать. Всех допросили, с особым пристрастием Кита. Но – взятки были гладки.

А Кит пошел к знакомым в Усть-Баргузине, взял у них моторную лодку и ночью снова отчалил. В условленном месте его ждал Мишка. И вдвоем они отправились прямиком к острову.

Некоторое время Мишка скрывался в доме Песчаной Бабы. Кит снабдил его продуктами. Но остров не лучшее место для беглых. И Кит однажды пожаловал в Танхой.

– Надо спасать Мишку, – сказал он мне. – За колючкой он сгинет. Это русский может сидеть терпеть, а тунгус – нет. Тюрьма для него смерть.

– Но… он ведь преступник?

Кит махнул рукой.

– Да какой еще преступник?.. Я узнавал про это дело. Оно шито белыми нитками. Исполняющий обязанности главного лесничего мне все рассказал. Я приехал к нему по заданию газеты. Мишка помогал сварщику, тот все закончил, ушел. Мишка убирался. А уже под ночь случился пожар на телестанции этой. Сгорел и магазин, пламя перекинулось. Убыток большой. Но зачем валить на Мишку? Там был явный поджог. Поблизости валялась пустая канистра из-под керосина. Ее кто-то спер у одного лесника. То ли хотели выселить этого лесника, ну, чтобы освободил жилплощадь, там же схватка за жилье бесконечная. То ли пытались насолить нынешней администрации. В заповеднике разные силы борются за власть, самое. А крайним оказался Мишка.

– А что же это даст? Что дальше? – спрашивал уже Виталик, невысокий синеглазый егерь с вьющимися русыми волосами, с русой бородкой, больше похожий на художника.

Ему мы все решили рассказать.

Кит развел руками.

– Время, говорят, все заживляет, самое… И выявляет. Может, потеряв из виду назначенную жертву, возьмутся за расследование по-настоящему.

Виталик поглаживал бородку, смотрел пронзительно, напряженно.

– Хватит уже гнобить этот лесной н-народ, – добавил Кит, заикаясь по своему обыкновению. – Скоро на Байкале не останется ни одного тунгуса.

Мэнрэк эти речи были по душе. Она взглянула на своего егеря.

– Да кто же его будет кормить? – спросил Виталик.

– У тебя же есть охотничий участок на Хамар-Дабане, – напомнила она.

– И что?

– И все, – подхватил радостно Кит. – Ему больше ничего и не надо. Ну, то есть ружье, порох, свинец да соль, табак. Да еще л-леску, самое, пару крючков…

– Пусть бросает курить, – предложила я.

И судьба Мишки, Маленького, или Клыкастого, Оленя была решена.

Кит вывез его с Ольхона, солнечного острова, о котором так горячо пел Мишка, а точнее, еще его бабушка Катэ:

Ираиндя туриндун

Хэиндегэр умипкаллу

Ираиндя надан гарпалылнаду

Сэвдеелэ-дэ гуделэй![7]

…О-хо! Я это до сих пор помню! Сколько уже солнц и лун истаяло, кануло, язык совсем выветрился. Ведь и даже в детстве не знала, папа никогда не говорил, так, порой что-то брякнет, может выругается. А эти песни напевал Клыкастый Олень, и я словно заново училась родному языку у него.

Весело же и красиво…

Клыкастый Олень поселился на ручье в отрогах хребта Хамар-Дабан. Ручей назывался… Кит. Я уже давно не удивляюсь совпадениям в своей жизни. Кит – это в переводе с эвенкийского «место действия».

Клыкастый Олень, Кит…

Неужели все это правда и мне ничего такого не приснилось?

Я увидела Маленького Оленя наконец-то. Прошло уже несколько лет после того нашего похода вчетвером по льду Байкала на коньках к Песчаной Бабе. Как он изменился! Я никогда бы не узнала его. Тогда он был… какой-то хубунок, детеныш нерпы, глазастый, пытливый. Все ловил на лету. Под личиной невозмутимости легко узнавался быстрый энергичный чуткий человек.

Теперь Миша стал другим. Я даже не знаю, тот ли это был Мишка Мальчакитов. Точно ли он… Как в том фильме: а царь-то фальшивый. Только Миша, наоборот, стал более чем настоящим. Весь облик его приобрел черты необыкновенной точности. Словно его отгранил резец скульптора. И прокалили в горниле. Если на него долго смотреть, в глазах темнело. Титановую пластину скрывала повязка. Она ему шла. На висках появились уже серебряные волоски. И в черных больших глазах что-то тоже засеребрилось, неуловимое, похожее на блики. Мэнрэк он сразу понравился, и она мне шепнула, что неспроста пеклась о нем: есть в нем серебро. В моем имени ей тоже чудилось серебро. Что ж, мокрый вечерний снег и вправду можно назвать серебряным.

Киту пришлось вернуться в редакцию, он и так уже истратил весь свой отпуск, помогая Мише. Я хотела на ручей Кит, но егерь воспротивился: слишком будет заметная группа. А так он отвез на моторке по морю Мишку с вещами к устью одной реки и оставил его там, объяснив, как надо подниматься, где свернуть. Миша это сразу схватывал, ему не надо было толковать два раза. Даже чужая тайга была для него родной. К тому же егерь снабдил его картой.

Все-таки Виталий опасался последствий, полагая, что рано или поздно все откроется и его могут привлечь к ответственности как соучастника. Но потомственный таежник не мог отказать попросившемуся под его кров. Да и просто он был достаточно проницательным человеком, чтобы сообразить – эвенк этот невиновен.

И Мишка, нагрузившись вещами, пошел в тайгу один. Ему ничего больше и не надо было. Вещи он переносил частями. Условились, что в случае поимки он никого не выдаст. И он это так пообещал, что егерь как-то враз обмяк, успокоился. Я же говорю, в Маленьком Олене появилась невиданная твердость. Он что-то знал и видел, то, что недоступно другим.

И мне еще предстояло самой коснуться этого заповедного мира предков.

16

Когда еще Миша был в доме егеря неподалеку от речки Осиновки, текущей среди монументальных тополей, невиданно высоких, с резной окаменевшей какой-то корой, – эти тополя называют реликтовыми, и я их рисовала, – так вот, он увидел, мой рисунок и, покачав головой, сказал, что тополям моим не хватает мусун.

Я сделала большие глаза: мол, с какой это стати лесник лезет со своими критическими замечаниями, то же мне искусствовед. Но все же из любопытства спросила, что это такое.

Мишка молчал, разглядывая мой рисунок. Как будто вообще заснул с открытыми глазами. Я снова спросила… Он вздрогнул, оглянулся на меня.

– Э-э, как тебе сказать… Думал, ты знаешь.

– Откуда мне знать? Мой папа не рассказывал, он мог рассказать все о моторах. А мама – о погоде.

– Так ты же мусучи и есть, – вдруг заявил Клыкастый Олень.

– Ой, Миша, не путай меня…

– Ну как, – ответил он, – ты же вон какие дерева набросала. А раньше их не было. А ты, как трактор на лесозаготовках – вон, сколько приперла, о-ё…

Я засмеялась и возразила:

– Это живые тополя, а не бревна, Мишка!

Он покачал головой, ответил упрямо:

– Не, зачем так говорить? Бревна и есть.

– Но почему ты так считаешь? – несколько обидевшись, поинтересовалась я.

– Да вон, посмотри, они у тебя не качнутся совсем.

– Ага! – согласилась я. – Так и есть! Это же реликты, понимаешь? Древние гиганты. Они уже окаменели прямо.

– Даже в скале есть мусун, – ответил он. – Скрытый мусун, вот как. А эти тополя – внутри у них текут целые реки, ага.

– Ну и как же мне их обозначить? – насмешливо спросила я.

– А так, – сказал Мишка и провел грязным ногтем по рисунку.

И что-то мелькнуло такое… Хотя ноготь его дурацкий меня сбил, и я сказала, чтобы он сейчас же остриг ногти. Сунула ему ножницы. Мишка послушно обрезал ногти над бумажкой, завернул их и положил в печку. А я дала ему карандаш и попросила нанести этот мусун, как он говорит, на тополя. Мишка покачал головой.

– Э-э, мусун надо поймать, уловить. – Он сделал такое движение в воздухе, как если бы ловил комара. – А я уже не чувствую его.

Но все-таки перед уходом в тайгу на ручей Кит Мишка вдруг напомнил мне про эти тополя и попросил тот рисунок. Я тут же принесла альбом и карандаш. Мишка нетерпеливо схватил карандаш и нанес буквально несколько штрихов, и все, вернул мне и ушел. Я посмотрела – и глазам не поверила! О боже. Тополя стали другими. Они… они ожили. Невероятно! Этот недоучка-зоотехник, темный лесник, беглец – как он смел… То есть – как он смог? Тополя стояли вроде бы те же, но они уже как будто смотрели на меня своими столетними дремучими глазами. И уже не были бездвижными, вот что. Тополя как будто слегка меняли свое положение… В них было что-то беспокойное, неуловимое… Я готова была погнаться за егерем и беглецом… И я вышла, поплелась в темноте к речке. Они уже загрузили лодку и оттолкнулись веслом от берега. Пошли, не заводя мотор, к морю. Я не смела их окликнуть. Смотрела. Надо мной темнели уходящие кронами в ночь реликтовые тополя. Мне почудилось, что они уже знают все о нас с Мишкой.

Я показала этот рисунок, исправленный как будто двумя-тремя ударами Мишки, Мэнрэк и Виталику, они похвалили работу…

Как Клыкастый Олень жил там, на ручье, в непролазных отрогах Хамар-Дабана? Мы о нем ничего не знали. Виталику некогда было туда подниматься. В заповеднике летом много дел.

Мне не терпелось снова увидеть Маленького Оленя, показать ему другие мои работы… Хотя я убеждала себя, что, возможно, все это случайность, ну поправки Мишкины. Откуда ему знать законы живописи, рисунка?

Кит не показывал носа. О розысках Мишки тоже не было никаких известий.

…Как вдруг однажды под утро, уже в самом конце лета Клыкастый Олень сам объявился в доме егеря. Потемневший от горного солнца и дыма, с вяленой изюбрятиной в мешке, отпустивший крошечную бородку, усики. Солнцем и дымом от него запахло в доме. Виталик и Мэнрэк благодарили его за таежный гостинец, но укоряли за безрассудство. К чему подвергать опасности и себя и других? Миша покорно их выслушивал… А уже за утренним чаем назвал главную причину своего визита. Ему приснилась лиственница.

Все онемели. Виталик буквально застыл с поднятой чашкой, полной ароматного чая. Мэнрэк тихо хохотнула:

– Что это ты говоришь, парень?

Миша отвечал, что говорит о своем сне. Снилась ему огромная лиственница с красноватым стволом, перекрученным, с одной стороны обожженным молнией, со сломанной макушкой, на которой устроил кто-то гнездо. Стоит лиственница возле шумной реки, видно, там перекат.

Виталик звучно опустил чашку на блюдце и внимательно посмотрел на таежного гостя.

– Да?.. Много таких мест…

Миша отрицательно покачал головой.

– Рядом с лиственницей белая скала.

– Хм… Ну и что же?

– Михаил, и ты пришел сюда рассказать этот сон? – спросила Мэнрэк. – А если бы столкнулся с кем-то? С участковым? Снова захотелось в кутузку?

– Нет, зачем, – примирительно ответил Клыкастый Олень. – Мне надо с этой лиственницы дранка. Я все расскажу. Найти, сделать два надруба со стороны восхода солнца, отколоть такой вот длины, и все. – Он показал, какой длины ему нужен скол.

Виталик поперхнулся чаем. Его глаза просто горели синевой.

– За-че-э-м? – спросил он придушенно.

– А, – ответил Мишка, – для бубна, колотушки.

Воцарилась тишина. Мы все смотрели на Мишку как на инопланетянина.

– Подожди, – проговорил Виталик и дернул себя за кончик бородки. – Подожди, подожди…

– Не, – откликнулся Мишка, – сколько еще ждать? О-ё, надо делать.

Виталик посмотрел на нас с растерянной улыбкой. Мы тоже были в недоумении.

– Просто найдите лиственницу, отщепите, а я потом приду и заберу, – умиротворенно говорил Мишка. – Ага?

Виталик наконец собрался с мыслями.

– Во-первых, – начал он, приосанившись и постукивая ладонью по краю стола, – во-первых, зачем тебе это надо? Бубен, а? Во-вторых, почему бы тебе самому не поискать там в верховьях похожую лиственницу? Что это вообще за цирк?

– Не, зачем цирк. Не цирк, – отвечал спокойно Миша. – Так надо.

– Кому?! – воскликнул егерь.

Миша посмотрел на него и ответил со вздохом:

– Всем.

Виталик расхохотался. Невольно засмеялись и мы с Мэнрэк. Впрочем, Мэнрэк глядела на Мишу своими раскосыми глазами тревожно.

– Кому это всем? – продолжая смеяться, спросил Виталик.

– Ну людям, тем, которые здесь. А еще и тем, которые внизу, и тем, которые будущие вверху.

Виталик возбужденно озирался.

– Что? Каким это еще?

– Там внизу люди тоже живут, такие же, как и мы, рыбачат, на охоту ходят, только кушают кузнечиков. На реке в нижних землях живут.

– На какой реке? – изумленно спросил Виталик.

– На реке Энгдекит, – не запинаясь отвечал Мишка. – Там стойбище есть у них. Чумы, лодки, сети, собачки, ага.

– Я впервые слышу о такой реке, – заявил Виталик. – В какой это области?

Миша посмотрел на него, как на неразумного ребенка.

– В нашей области.

– То есть в Бурятии? Или в Иркутской?

– Не, зачем. Эта область больше, до морей, наверное, будет. Энгдекит река длинная, шибко большая, о-ё.

– Самая длинная река Сибири – Лена, – поучительно сказала Мэнрэк.

– И всей нашей страны, – добавила и я.

Миша посмотрел на меня ласково. По всему было видно, что ко мне он дышит неровно, как говорится. Я это знала давно, с тех пор как мы бегали на коньках к Песчаной Бабе…

– Нет такой реки, – подытожил Виталик.

– Зачем нет, есть, – упрямо ответил Мишка, снова оборачиваясь к нему.

– Где же она начинается? – быстро спросил Виталик.

– Там, вверху, – ответил Мишка, кивнув куда-то. – Очень высоко.

– В горах? В каких же горах?

Мишка пожал плечами.

– За семью тучами. Чалбон та местность называется, – сказал Мишка.

Тут Мэнрэк ударила себя кулачком по лбу и рассмеялась.

– Он же нас дурит! – воскликнула она. – Чалбон – это Венера. Мне папа еще говорил.

Мишка кивнул.

– Ага, и мне бабка Катэ рассказывала. Много рассказывала, песни пела. Я теперь и сам пою. Как мне башку пробили, так и запел.

Виталик подкрутил усы и бодро воскликнул:

– Так это ваши сказки, что ли?! Ох, путаник ты, Мишка. Ты, случаем, не хватил ли лишку где-либо?.. Пей давай чай, вечером в баню сходишь, ну по темноте. А там и на ручей возвращайся. Обжился, да? Хватило припасов? Снег ляжет, вместе будем охотиться. Вот долг и отработаешь. Говорят, охотник ты ловкий.

– Ага, – говорил Мишка, – соболей тебе добуду. Но сперва ты мне дранку на обечайку добудь.

– Какую… черт… обечайку…

Мишка обозначил пальцами в воздухе круг, улыбаясь сквозь него.

И я тут же схватила это изображение, велела себе накрепко запомнить и потом нарисовать. Что-то в этом было… Глаза Мишки лучились, серебро в них вскипало. Мишка уже много знал. А мы еще не знали.

– Для моей лодочки, – сказал Мишка.

– К-какой лодочки? – спросил Виталик, даже заикаясь.

– Такой, – отвечал Мишка, снова рисуя круг. – Пойду по Энгдекиту вверх, потом вниз, о-ё, хорошо всем будет, ая![8] Пора мне уже, песни так и теснятся.

Виталик взглянул на часы и встал.

– И мне пора на работу. И тебе, Оленька. А твои сказки пускай вон наша художница послушает. Глядишь, чего-нибудь нарисует.

И мы остались с Маленьким Оленем вдвоем в доме.

Я как-то сразу даже испугалась, притихла. Но Мишка быстро разговорил меня. И вот я уже притащила свои альбомы, папки, стала ему показывать. Он внимательно разглядывал мои рисунки, акварели, слегка щурился и одни листы откладывал налево, другие направо.

– Миша… Михаил… – Я не могла найти верный тон в общении с ним. – Почему ты одни кладешь туда, другие – сюда?

– А эти – совсем мертвые, – сказал он, кивая на одну стопку рисунков.

Я вспыхнула, но сдерживаясь, спросила про другие.

Он удовлетворенно кивнул и ответил:

– А эти другие.

– Живые? – с надеждой спросила я.

– Не совсем мертвые, – ответил он.

– Хм! Откуда это ты знаешь?! – воскликнула я. – Вольный слушатель в Хамардабанском университете?

– Где такой есть? – спросил он удивленно.

– Там, у тебя в горах, среди пихт и кедров!

Мишка озадаченно смотрел на меня. Сначала на мое лицо, потом на мою шею, потом на мои плечи… на мою грудь… Я была в белой футболке и черном трико… Пожалела, что не надела, что-нибудь поплотнее. Но я только с вызовом откинула прядь черных волос и прямо взглянула на него.

– Что ты так смотришь? – пошла я в наступление.

Мишка не смутился и ответил:

– Вот у тебя все живое.

И он вытянул руку и коснулся прямо моих грудей. Я от такой выходки просто потеряла дар речи. А Мишка вел кистью по моим плечам, рукам… И мгновенно я ощутила невероятный прилив нежности к нему, но резко отодвинулась, встала, – а мы сидели на полу, на ковре посреди комнаты.

– Ты… Миша… какой-то чудной стал, – пробормотала я.

Он улыбнулся и кивнул.

– Ага, меня разобрали в зимовье на Покосах, а потом заново собрали, как мотор для лодки.

– Это где? Кто?

И он рассказал, как бежал из кутузки Северобайкальска, как прятался в тайге от вертолета, переправлялся через весенние ледяные реки, голодал, встречался с медведем, только вставшим из берлоги, и тот ушел с тропы, послушался; кроил из бересты штаны взамен изодравшихся, сшивал корнем черемухи, как бабушка учила, шапку тоже берестяную, – ведь эвенки березовые люди, все родом с березовой звезды Чалбон; и он вернулся в заповедник уже настоящим березовиком; голоса всякие слышал, видел своих помощников и видел свою великую прабабку шаманку Шемагирку – красивую, молодую, ясную; она и дала ему помощников, Глухаря и Кабаргу, ведь род у них – род Кабарги, Маленького Оленя; и они-то и разобрали его на запчасти, а потом собрали крепко, и стал он другим, совсем другим человеком; а тут еще череп продырявили пулей, пластинку вставили, – и все стало складываться песнями, звуки, запахи, краски, как будто магнитная эта пластина, все к себе притягивает, дрожит…

– Спой что-нибудь, – попросила я.

Мишка посмотрел на меня исподлобья, откашлялся – и вдруг тихо и чисто запел:

Лигли, лигли, лебединая Лида,

С острова солнца,

Где Баба Песчаная ела песок,

Твой багульник розово цвел

Там, в стеклах окна отражался.

Я не знала, куда прятать глаза. Что это он поет? О чем?

Я собрала волосы в хвост, стала искать резинку, вышла, а когда вернулась, застала Мишку за разглядыванием остальных рисунков.

Пачка совсем мертвых увеличивалась, а другая оставалась тоненькой. Я закусила губу.

– И что же мне с этим делать? – спросила.

– Сожги совсем, – ответил Мишка.

– А… с этим?

– А тут нужен мусун, – ответил он.

Я хотела рассмеяться или, наоборот, расплакаться, рассердиться и выгнать этого самозванца, но вместо этого тихо попросила:

– Так дай мне этот мусун.

Мишка посмотрел на меня… Не знаю, что между нами происходило. Я просила его снова поправить по-своему рисунки, и все. Но Мишка все понял иначе. Он быстро пополз ко мне на четвереньках и, не дав опомниться, схватил меня за щиколотки, потянул вниз трико… Я невольно переступила ногами и осталась в одной футболке и трусиках. Мишка гладил ладонями мои колени, бедра… Мишка напоминал мне какого-то зверька с лоснящейся черной шерсткой, забавного, горячечного. Или он им и был? И зверек тыкался своим вздернутым носом с темной шишечкой в мой пах, вдыхал шумно меня. И я, уже не в силах противиться, сама все сдернула с себя, и тогда он высунул розовый язык и начал быстро меня облизывать, охватив мягкими лапами мои ягодицы. Потом коснулся моих трепещущих грудей… Они были, как ягоды шиповника в августе, мои сосцы. Они просились к нему, горели, и быстрый язык шершаво облизывал их, так быстро и горячо, что они стали еще больше, словно уже набухли будущим молоком. Помекивая, как раненая оленуха, я опустилась на колени, опрокинулась на спину и сделала то, что всегда, оказывается, и хотела сделать пред этим парнем, с самого первого дня нашего знакомства, – широко, до боли в связках раздвинула ноги, раскрылась полностью ему навстречу. И лесной зверек весь превратился в смуглый хобот, твердый и нежный, наструненный, горячий, так что уже через несколько мгновений – или через несколько минут, часов, дней – я испытала то, о чем уже и не мечтала. О, теперь я вознеслась, как белуха, на этой вечной дивной волне, и от хвоста до мочек ушей меня пронзало блаженство. И я, уже не сдерживаясь, сама запела или заверещала, да, как некое дикое животное. Животным и пахло кругом, диким зверем, тайгой, горами, кедровыми шишками, шерстью, чистой серебристой рыбой.

Мы откатились друг от друга на ковре, вспотевшие, запыхавшиеся.

Мой взгляд блуждал по потолку. Внезапно я подумала о Сереже… О господи, как же так, ведь я его люблю. Я покосилась на Мишку. Он лежал на спине, закрыв глаза. Никакой и не зверек, обычный эвенк, парень с мускулистыми руками, грязными ногами, с заросшим шерстью пахом, сморщенным перемазанным словно бы рыбьим клеем членом. Мне стало не по себе. Я быстро встала.

– Ах, как тут много всего…

Я сбегала за тряпкой и принялась оттирать ковер.

– А если это мусун? – спросил, не открывая глаз, Мишка.

– Что?

Волосы падали мне на глаза, я их убирала. Пахло уже никаким не зверем, а тестом.

– А ты его не приняла, а просила.

– Я-а? – задохнулась я, прижимая руки к груди.

– Нет, я шучу, – успокоил Мишка. – Но и не шучу. Мусун есть всюду, во всем. Давай твои картинки.

– Да подожди ты… Оденься хотя бы. Вдруг тетя придет или Виталик.

Но Мишка, не одеваясь, уже навис над моими рисунками с карандашом.

– Делать? – спросил он, взглядывая на меня.

Я кивнула, снова принимаясь за ковер. Сколько тут… серебра. Невольно я засмеялась.

– Но сперва, – словно узнав мои мысли, сказал Мишка, – открой мне свое второе имя.

Я смотрела на него, жилистого, смуглого, гибкого. На боку у него розовел шрам.

– Откуда это? – спросила я.

– Где?.. – Проследив мой взгляд, он скосил глаза, поднял руку. – А, когда с сосны падал, напоролся на сук, ага.

– Тебе надо помыться, – сказала я. – Ты что, там, на ручье, не моешься?

– Зачем мне? Грязь сама исчезает. То грязный, грязный, а потом – хоп! – и уже чистый. – Мишка развел руками. – У нас ученый Могилевцев говорил, что все реки самоочищаются. Так и сам илэ, его тело.

– Илэ это кто?

– Как кто? Человек. Ты совсем по-нашему не понимаешь?

Тут на крыльце послышались шаги, и я раскрыла рот от ужаса и округлила глаза, глядя на Мишку, вскочила и швырнула ему его вонючую одежду. Мишка начал одеваться, а я побежала в кухню, бросила тряпку в серебре в помойное ведро и, быстро причесываясь, пошла посмотреть, кто там идет.

Это была соседка Рита, пенсионерка. Она часто заглядывала к нам, чтобы поболтать. Я успела указать Мишке, чтобы он скрылся в спальне. И мы уселись с этой веселой бабулькой судачить. Ох и наслушался же Мишка всяко-разного.

17

Осенью я вернулась в старый, но еще очень крепкий дом на Ангаре. Семья хирурга уехала. В этом доме жил до своей смерти дед хирурга. И сын теперь не хотел продавать дом, но жена настаивала. И Артем Михайлович сдался, попросил меня показывать дом покупателям. Жаль. Я уже привыкла к этому тихому, уютному дому с палисадником, двумя кедрами, стоявшими, как стражи, по углам, с облупленными зеркалами в резных рамах, со старой тяжелой мебелью и книжной полкой, заставленной подписными изданиями. И конечно, вид на Ангару… Весной по ночам я слышала шорох и грохот ледохода. Там всегда кричали чайки. И мне казалось, что я живу на берегу моря. С детства знакомые звуки.

О Клыкастом Олене ничего не было слышно. Я снова занималась с ребятами в клубе, по ночам дежурила уже не в детском саду, а в школе. Однажды в клуб пожаловали гости, начальник строительного треста, при котором и работал клуб, какие-то партийные тузы и мой преподаватель из училища Альберт Максимович. Он удивился, увидев меня здесь, сказал, что не ожидал, точнее ожидал увидеть меня студенткой московского вуза, ведь я туда собиралась? Я ответила, что только еще готовлюсь, сразу не решилась. Альберт Максимович начал шутить насчет Москвы. В этих шутках была ревность провинциала. Ведь, по сути, наше училище давало все необходимые знания и навыки, чтобы творить. Да, так… Но провинциал так и остается провинциалом. Марк Шагал писал свой Витебск, – о, эти летающие фигурки изумительны. Но все же слава к нему пришла в Париже. И Распутин наш все-таки в Москве, хотя и часто сюда приезжает. Да нет ни одного знаменитого художника или писателя провинциала. Все – в столицах. Столица – это бесконечные первоклассные выставки, концерты мировых звезд, библиотеки, люди с передовыми идеями. Нет, я твердо решила пробиться в Москву или Ленинград.

Альберт Максимович поинтересовался, успеваю ли я что-то делать, рисовать. Предложил как-нибудь показать ему эти работы. И я дома отобрала несколько рисунков, специально смешала то, что Мишка называл мертвечиной, и те, в которые он, как говорится, вдохнул мусун, – я, правда, так еще и не знала, что это такое. Взяла несколько акварелей и одну работу, написанную масляными красками, но, хорошенько рассмотрев ее, оставила.

Альберт Максимович принял меня приветливо, сказал окружавшим его девочкам и ребятам, что я Лида Диодорова, подающая надежды и все в таком духе, и провел меня из аудитории в свой кабинет, увешанный его собственными работами и работами лучших учеников, среди которых, увы, почему-то еще не было ни одной моей… А я-то думала… Это меня сильно опечалило. Я хлопала глазами.

– Ну садись, чего ты, – глуховатым голосом курильщика – курильщика большой трубки, «Тарас Бульба», как мы ее называли, – предложил Альберт Максимович. – Так-с, так-с… Давай, не таи свои сокровища, показывай, нечего чахнуть над ними злым Кощеем…

Я следила за пальцами в черных перстнях. Альберт Максимович быстро просматривал мертвые рисунки, а на рисунках с мусун задерживался. Наконец он взглянул на меня. Я тоже смотрела на его пористое прокуренное желтоватое лицо с большим носом в угрях, на его красноватую шею с повязанным богемным темным платком в каких-то светлых пестринах, на его длинные седоватые волосы.

– Удивительное обстоятельство… – пробормотал он, клацая ухоженными ногтями по столу. – Le plaisir, как говорят французы.

Я молчала, не зная, что и думать. Он снова посмотрел на рисунки, потом на меня.

– Ну, милочка, вы, наверное, забыли уже французский? – спросил он насмешливо, переходя на вы. – Поясню, сие означает одно: у-до-воль-стви-е. Е-е, как поется в песне. – И он прищелкнул с шиком пальцами в черных перстнях.

В нем был определенный шарм, за что все мы его называли Французом. Я почувствовала, как мои щеки наливаются румянцем.

– Знаете что, mon cher ami, – сказал он, вскидывая голову и озирая картины и рисунки на стенах. – Вы должны, нет, просто обязаны подарить эти «Тополя на Осиновке» родному училищу. Как это я ни одной работы у вас не отобрал?

Я сияла от счастья. И конечно, тут же согласилась. Он расспросил, что это за Осиновка, где эти тополя, и вообще о моей жизни подробнее, чем при первой встрече в клубе. Сказал, что в некоторых работах я продвинулась очень далеко, хотя в других… Это как какие-то прорывы сознания. Просил показывать ему все мои новые работы.

Я летела домой, как лебедь из песни Мишки. О, я знала, что однажды это случится, случится, случится! И оно начнется. Я верила, что мне уготована необычная судьба.

Но… что дальше? И тут я в полной мере осознала, что преподаватель, Француз, отметил именно те работы, которых коснулся… Мишка!

Стоп, стоп… Как же так? Я разложила листы на круглом старом столе, рассматривала их, пытаясь уловить… уловить то, что этот несносный лесник называл мусун. И не могла ухватить, в чем же дело. Но разница была. Ведь и Француз выбрал его рисунки.

Но не могу же я зависеть от необразованного тунгуса с грязными ногтями? Что со мной происходит? Неужто это и есть моя судьба? Да это какой-то морок! Какое-то наваждение. Может, правнук шаманки навел на меня чары?

Ну, во все это я не верила ни капли. Вот еще! Я родилась в глухом углу Сибири, на острове, но была вполне современной девушкой. Это, видимо, во мне говорила природа отца, его племени. И мне надо было без следа выкорчевать эти предрассудки.

Меня тянуло заниматься монохромной живописью, писать черной тушью, как это делали полюбившиеся мне живописцы соседней Поднебесной. Я подолгу рассматривала в библиотеке альбомы китайской живописи. Свитки Ван Вэя, Ли Ди, Го Си, Ли Чэна, Ли Чжаодао, Чжан Цзэдуаня, Ми Фэя… Да один пятиметровый свиток двенадцатого века Чжан Цзэдуаня «По реке в праздник поминовения усопших» можно рассматривать часами. Там почти тысяча персонажей-людей, множество животных. Показаны заполненные улицы тогдашней столицы Кайфын, вереница верблюдов, толпы, харчевни, дома, река с лодками. Сколько лиц, и все разные, живые. От фигур погонщиков верблюдов веет дальними дорогами Поднебесной, горными перевалами, пустынями, великими реками. В библиотеке, конечно, не свиток был, не репродукция, а лишь фото. Но это еще сильнее волновало. Хотелось вообразить оригинал. О том, чтобы его увидеть, не было и речи. Хотя… как знать? Поднебесная ведь совсем рядом.

Но я нарочно взялась за масляные краски, пытаясь буйством цвета ошеломить моего будущего критика. Ведь я надеялась показать картины несчастному Мишке. Я честно подражала импрессионистам, нашему Константину Коровину, Юону, Грабарю, Рылову, Малявину. Писала Ангару поздней осени – блещущую всеми красками радуги! На самом деле удалось захватить пару солнечных дней. Писала и этот старый дом с кедрами, церквушки, переулки, купеческие особняки. Визит к Альберту Максимовичу все откладывала. Что-то меня беспокоило в моей мазне…

Иногда появлялись покупатели. Осматривали дом, но выкладывать кругленькую сумму, запрошенную хирургом, не торопились. Я просто молилась, чтобы отвадить их. Ну, видно, молилась злым духам, кому ж еще. Ведь просила себе удачу, а хозяину, пустившему меня в дом, – убыток.

Наконец я собралась с духом и повезла на улицу Халтурина две работы: Ангару и купеческий особняк миллионера Вто́рого в центре. Взяла и пару рисунков углем, из тех, что не показывала еще, поправленных Мишкой…

Альберт Максимович, противный этот Француз с усиками щеточкой и шевелюрой, похожей на придворный парик, этот молодящийся старик лишь мельком глянул на пейзажи, выполненные масляной краской, а сразу ухватился за рисунки!.. Я прокляла себя за то, что прихватила эти рисунки. А он уже вовсю расхваливал точность руки, энергичность, движение, движение, движение!

Посоветовал мне пока оставить краски и отдаться тому, что меня всегда влекло, со студенческой скамьи: его величеству Монохрому.

Я ушла от него, чуть не плача.

Проклятый старикашка.

Но ничего, я докажу… Все новаторы прошли через это. И я снова давила краски из тюбиков на палитру, дерзко писала, не смешивая, – да здравствует чистый цвет!

Хотя это уже все и было… Те же французы – Вламинк, Марке, Матисс… Я чувствовала, что «Особняк Вто́рого» и есть Второе, вторичное… Надо же было выбрать купца с такой дурацкой фамилией.

Ох как лихо мне было. Я видеть не могла ждущих меня детей. А надо было учить их. Чему? Да что я сама умела?! Решила даже попить вина, все же художники пьют или пили, у Ван Гога явные глюки были от абсента и табака. Я купила портвейна и корейские ароматизированные сигареты «Chemsongdae», дождалась субботы – на дежурство этой ночью не надо было, – накрыла стол, уселась, откупорила бутылку, плеснула краски в бокал, взятый в буфете хирургова деда. Выпила, поклевала зеленого горошка в майонезе с картошкой, распечатала «Chemsongdae» и закурила. Фу, ну и паршивый же там был табак, сдобренный каким-то одеколоном… Неужели так пахнет Корея? Чосон? Страна утренней свежести?..

И в разгар моего творческого пьянства кто-то завозился на скрипучем крыльце дома. Я уже охмелела и не особенно испугалась. Взяла за дверью рыбацкую пешню – такой тяжеленький инструмент для зимней рыбалки, точнее для проламывания льда в лунке – настоящее копье на древке с железным наконечником. Ведь я же принадлежу к племени тунгусов! Таежных кочевников, прирожденных охотников рода Умуки, белки-летяги. Не то птица, не то зверек…

И вот я стояла перед дверью с копьем. Стояла, стояла… А там все кто-то топчется, скребется. И я не выдержала и, придавая голосу грубость, грозно спросила:

– Ну, кого там еще принесло?!

На крыльце затихли. Да, наверное, собака какая-нибудь. Я перевела дух. Вот дела, то кувшинки Моне и элегантные линии Марке, то копье, ночь, Ангара, пьяное дыхание… Тут мне вспомнилась «Девушка из кафе “Дохлая крыса”» Вламинка, ну, в общем, не из-за содержания, так скажем, а – название хорошее, там просто какая-то девка лежит с обнаженной грудью, и все, ясно, что гулящая, с черными волосами скомканными, с яркими румянами, животом… И мне самой стало смешно. «Лида Диодорова с пешней сторожит вора». Хорошее название для этой картинки. Еще послушав, я вернулась в натопленную комнату и налила портвейна. Пить так пить. Может, меня портвейн сделает гением, как Ван Гога – абсент. И только я выпила… как услыхала какую-то возню уже прямо под окном. Встала. Выключила свет, подкралась к окну, взглянула в щелочку в шторах – и чуть не упала! Прямо передо мной с той стороны стекла как-то странно мерцало лицо Тунгуса!

Я не сразу поняла, кто это.

А потом сообразила – Миша. Мишка Мальчакитов из рода Кабарги, будь он неладен.

И он, заметив, что за ним наблюдают, быстро отпрянул и скрылся. Еще мгновенье я пребывала в замешательстве, а потом кинулась в сени, клацнула задвижками, распахнула дверь…

– Мишка!

Холодный сырой ветер подхватил мой зов.

– Мишка Мальчакитов! Клыкастый Олень!

И тогда откуда-то послышался его голос:

– Э-э, зачем так кричишь, о-ё?

И он выступил из темноты.

– Миша?.. О боги Байкала и всей Сибири! Откуда ты?

Миша ступал осторожно по свежему снегу. Был он в куртке из шинельного сукна и таких же штанах, в ичигах, мягких сапогах из свиной кожи, без каблуков, в старой солдатской шапке. За плечами поняга, дощечка с лямками и привязанный к ней мешок.

– Глазам своим не верю… настоящий эвенк.

– Ты, это… одна или с кем-то? – тихо спросил он, озираясь.

Я улыбнулась:

– Ах да… ты же беглый каторжник… Ха-ха…

– Тсс, зачем плохо говоришь? Одё, нэлэму[9].

– А? Миша? О чем ты? С рыбалки? Налима поймал?..

– Ты какая-то дурная, Лида.

– Нет… не обзывайся… У меня… просто творческая попойка.

– А?! – вскрикнул он приглушенно и уже собрался исчезнуть.

– Да стой же, стой. Чудик. Я одна, одна я. Заходи-и-и уже.

И он переступил порог.

18

И дом наполнился сразу ароматами хвои, горелого хлеба, шерсти. Мишка сначала огляделся, потом принялся раздеваться.

– Иди вон умойся, – сказала я. – Таё-о-жник.

Миша как-то поежился. Умываться он явно не любил. Но послушно прошел на кухню, где в углу стоял железный умывальник с зеркалом и ведром внутри. Аккуратно намылил небольшие крепкие свои руки, вздохнул, покосившись на меня, намылил и лицо, начал плескаться. Я принесла ему свежее полотенце.

– Э-э, зачем? – возразил Мишка. – Это хорошее еще.

И он взял старое полотенце.

– Это мое, – сказала я. – Старое.

Мишка улыбнулся, моргнул мокрыми ресницами, глянул на меня.

– Ты-то не старая еще, клянусь печенкой.

Я позвала его к столу, поставила еще один бокал, в чистую тарелку положила закуску. Достала еще квашеной капусты из запасов, которыми меня снабдила щедрая тетя Мэнрэк.

– Как ты меня нашел? – спросила я, наливая ему вина.

Мишка смотрел на льющееся вино, нюхал.

– Э-э, хунат[10], мне не надо…

– Ты… чиво ругаешься? – спросила я.

– А? – Мишка поднял на меня черные глаза с закипающим в них серебром. – Не, не ругаюсь, зачем так. Просто мы раздружились с ним, ага.

– С ке-э-м? – не поняла я.

Мишка кивнул на бокал.

– С ним, идарихй’им.

Я прикрыла ладонью рот, смеясь.

– Как… как? И-дар…

– Идарихй, – сказал Мишка. – Вино. В нем харги. Черт. Ног нет, правый кулак – морда с пастью, на левой коготь – зацепит девушку и снасильничает культей.

– Какой культей? – с изумлением спросила я.

– Ну той, что вместо ног…

– Так ты же не девушка, – смеясь, напомнила я.

– Я про тебя говорю, – сказал Мишка. – А меня Идарихй вон куда завлек, в сени нижнего мира – тюрягу.

– Ой… так ты не пьешь?

Он помотал головой.

– Не-а.

– Совсем?

– Ага, – ответил он серьезно и вдруг улыбнулся лукаво и добавил, что как заплатку космическую ему поставили, так с тех пор он и раздружился с Идарихй’им, он такой звон устраивает, что все звери из тайги разбегаются.

– А мы же не в тайге, Миша?

– Хэ, из этой тайги, – ответил он и постучал себя пальцем по голове, обвязанной грязной тряпкой.

– Ой, Миша-а… Сними ты эту пакость… ну… Дай сюда… – Я протянула руку к его повязке.

Он уклонился.

Но я сходила в другую комнату и вернулась со своим цветным платком.

– Вот, на, повяжи.

Миша нехотя подчинился.

– Так чё-о? Одной мне пить, да? – спросила я с вызовом.

– Не пей совсем, – сказал Миша.

Но я взяла и хлопнула вина, засмеялась.

– А курить-то тебе не запрещено еще? – спросила.

Он потер руки.

– Зачем же, это можно, табачок я люблю.

– Ну, бери. Аромати-зи-ти-зи… Зити… Ха-ха…

Миша закурил корейскую сигаретку.

– Не пойму, – сказал он, пуская дым и разглядывая горящую сигарету, – какой у тебя праздник? Что за урун?[11]

– У меня урон, – подхватила я словечко, – урон, Миша-а-а…

И я заплакала горько-прегорько. Миша протянул руку и погладил меня по плечу. Я сбросила его руку.

– А ну… не трожь!.. Не думай, что я теперь… Забудь все. Понятно?..

Миша качал головой.

– Э-э, совсем тебя Идарихй заарканил.

– Да что ты понимаешь?! – воскликнула я. – Сидишь там в своей глухомани с тетеревами… А я – горю! – И для убедительности я пристукнула кулачком по столу. – Горю, как береста…

– Ага, эвенки и есть берестяные илэл[12].

– И… и пусть все горит как береста…

Я встала и, шатаясь, с грохотом сдвигая старые венские стулья, пошла в комнату. Сгребла в охапку все свои рисунки и понесла в кухню. Миша наблюдал за мной. Я распахнула дверцу печки, стала засовывать туда альбомные листы. Взяла спички, воинственно оглянулась на гостя.

– Жечь? – спросила.

Он пожал плечами.

– Коли бабушка огня возьмет, значит так и надо.

Я захохотала:

– А! А? Такое гадание?!

Чиркнула спичкой… Сломалась спичка. Чиркнула второй – и та преломилась. Оглянулась на Мишку. Но слишком резко оглянулась и так меня замутило, так душно стало от корейского дыма, что я едва успела добежать до умывальника, открыла дверцу, вытащила помойное ведро…

Меня рвало, Миша подошел и смотрел. Дал мне стакан воды. Я выпила. Он наполнил другой и снова велел мне пить. Я противилась, но он не отставал.

– Пей давай, Лидка, Идарихй такой, не отступит, если все брюхо хорошенько не очистишь, так до утра и будет к ведру гонять. Пей!

И я пила, наливала животик, ох как же это было противно, страшно, больно. А он наказал два пальца сунуть на язык. Я уже не могла. И тогда Мишка склонился надо мной, стал свои пропахшие табаком и смолой пальцы к моим губам прижимать. И тут меня сразу начало выворачивать. А он снова с водой. И опять я подчинилась. Моя эвенкийская кровь ему подчинилась, так нас издревле воспитывали, – не просто мужчине подчинилась, а… правнуку великой шаманки Шемагирки, ая…

И мне сразу стало легче. Мишка сам умывал мое липучее гадкое лицо, вытирал. Потом обнял меня и довел до кровати, уложил. И я сразу унеслась на тысяче оленей в бескрайние тундры.

19

Утром дом заливало солнце, все окна – на восток. Мишку я застала стоящим у окна. Его лицо было озарено солнцем.

– Молишься? – уныло пошутила я и поплелась в сени, оттуда на улицу и в ледяной туалет.

На столе дымился чайник. В печи трещал огонь.

– Ох… – Я тяжело вздыхала, стараясь не смотреть на него.

Миша подвинул мне чашку на блюдце.

– Пей, пей. Вино – Идарихй, а чай – Сэвэн.

– Это что за гусь…

– Сэвэн – добрый помощник охотнику.

– Ох, Миша… я-то не охотница… не Диана…

– Зачем так говоришь, хунат? Разве не бегаешь своими тропами с карандашом, ровно с копьецом? Краска твой порох. Солнечные звери – добыча. И деревья, воды, а еще птицы.

Я поникла головой, как говорится. Мешала ложечкой в чашке, молчала, не глядя на него.

– Зачем молчишь? – спросил Мишка.

– Лихо мне, Миша…

– А ты пей чай. Я травки добавил, с собой принес.

И я пила чай, заставляла себя есть варенье. И правда, мне стало легче. Кроме травки, Миша принес из тайги и кое-что еще. Он достал и небрежно бросил на диван несколько шкурок.

– Что это?

– Некэ.

– А?

Это были соболя, три соболя и восемь белок.

– Сделаешь себе кисточек соболиных и беличьих, и сразу все солнечные звери твои будут.

– Ты дурак, Мишка? – изумилась я.

– Ладно, остальное на воротник пусти. Шапку сшей. Ая!

– Но… – Я потерла виски. – Но… откуда ты вообще взялся? Как меня нашел?

– Сэвэн привел. Их у меня два: Глухарь да Кабарожка, Нидгэ да Микчан, ага.

– Нигде какой-то… хм, хм… А Микчан это и есть Кабарга? Почти Мишка… Но я серьезно. Как ты сюда пришел?

И Миша рассказал, что поругался с Виталиком, совсем.

Он уже отыскал сам ту лиственницу с красноватым стволом, обожженную молнией и с гнездом орлана в кроне. И белая скала там есть. Виталик поднялся на ручей Кит охотничать, ну Миша и приступил к нему с просьбой подрубить дранку. Это делать должны чужие люди. Таков угэс, обычай. Так ему рассказывала еще бабушка Катэ, с которой он жил на острове Ольхоне, потом на заповедном берегу. Об этом Мишка и сказал Виталику, но тот мало того что наотрез отказался впадать в мракобесие, так еще и послал подальше его бабушку… И Мишка этого не стерпел, собрался и ушел. Побывал у Мэнрэк, пожил сколько-то, да соседка эта… как ее…

– Рита?

– Ага, она, бабушка эта меня увидела. Приперло меня днем после квашеной капусты, ну я терпел, терпел, призывал на помощь моих Нидгэ да Микчан, но те что-то не хотели вызволять меня, утихомирить шторм в брюхе, о-ё… Я и выскочил на улицу, побежал в туалет, а как вышел, то и смотрю, стоит эта любопытная энекэ[13] за забором. Кто ты таков, говорит. А ты, спрашиваю, кто будешь? Она: соседка. Я: и я сосед. Она: чивой-то тебя не видала. Я ей: а слепа потому что, энекэ, шибко, глаза разуй, тайга большая, горы с размахом, о, сколько соседей. И даже звезды рядом. Она: так с откудова ты сам будешь? Оттудова, говорю. И показываю на небо. И не соврал ведь. Все эвенки приходят с верхней земли. На звезде Чалбон стоят деревья, там в дуплах и гнездах галдят птицы, оми, нерожденные наши души.

Я слушала Мишу и уже во все глаза на него смотрела.

А Миша говорил, воодушевляясь, что бегство его по берегу Байкала и было ученичеством. Потом Глухарь с Кабарожкой, Нигде этот… Нидгэ да Микчан его разбирали-собирали.

Так этого и боялась еще энекэ Катэ, что придет срок и явится за Мишкой ее Шемагирка. Шаманство-то она так и не передала никому, как померла. А Миша любопытный все расспрашивал, что да как это бывает. И Катэ рассказывала это все ему, как сказки, зимними вечерами при керосиновой лампе, под вой ветра в трубе и грохот ледяных волн на заповедном берегу. Покашливая, закуривала свой любимый «Беломор» и рассказывала, чудная бабушка в платке, повязанном по-пиратски. А тут вдруг он, оборванный и голодный, на берегу моря понял, что все правда, все так и есть, и жизнь его пошла по кем-то вышитой канве. Вот как будто наму, олений коврик, вышит из ровдуги, грубо выделанной кожи, и все там на нем изображено, все есть. И Мишка даже кое-что видел, зависая над ним, вот когда его подстрелили и он был между жизнью и смертью.

– Видел и этот дом в Иркутске на Ангаре, – говорил Мишка. – Это я утром сразу вспомнил, как глянул на солнце.

– Так зачем тебе дранка-то?

– Как зачем, хунат? Для лодки. А как я по реке Энгдекит поплыву?

Я покрутила головой, подергала себя за черные спутанные волосы. Что он мелет, как на тоненькой дранке можно плыть? И тут вспомнила, что он еще Мэнрэк и Виталику это объяснял: для обечайки дранка, для обода на бубен. Я вытаращилась на Мишку.

– Миша… так ты… типа того… шаман?

Он усмехнулся, пожал плечами.

– Не знаю. Сам думаю: куда мне? А оно все угнетает и угнетает, водит меня… Если так-то посмотреть, то что за жизнь, ага? Зооветтехникум бросил, пил-куролесил после армии, пожар мне приписали, из острога сбежал, голову продырявили, потом заплатку космическую поставили, снова везли в острог, да я снова сбежал, ну? Дурная жизнь, клянусь печенкой. А если по-другому посмотреть, то и не дурная, ну если бубен смастерю, камлать стану, в космос отправлюсь на Чалбон, а?

И тут меня это все проняло до, как Мишка говорит, печенок. У меня буквально глаза открылись. И я хлопаю ими, смотрю на Мишку с дымящейся чашкой в руке напротив солнечных окон и что-то понимать начинаю…

– Я и не хочу, – говорит Мишка. – А, видать, Шемагирка неволит, зовет. Ну? Куда мне деваться? В тюрьму и спрятаться? Только хуже будет. Я в армии еле выжил. Еще немного – и совсем помер бы. Или сбежал бы. Казарма, она тоже как сени нижнего мира. И сапоги на мне были кандалами.

– Постой, Миша, – говорю, – так как ты с бабусей-то, с Ритой той разошелся?

– А так. Закрыл дверь и спрятался. А сам за ней в щелочку слежу. Ну, она поплелась прочь. И я тогда быстро собрался, вышел, замок повесил, а сам на чердак забрался, сижу, наблюдаю. И вот, смотрю, о-ё, идут, бабка эта да еще какой-то малец и милиционер. Ну. Обошли все кругом, дверь подергали, в окна заглянули. А лестницу-то я к себе затянул. А то бы малец забрался. Он все на чердак зырил. А так, что ж, покусали себя за хвосты да убрались, ага. Но малец там дежурил какое-то время. Потом прибежал совсем маленький гонец, что-то крикнул ему, и он тоже ушел. Верно, к Мэнрэк участковый-то ходил прямо на работу. Вечером Мэнрэк с работы вернулась. Уже потемки, ну я и слез. Она накинулась на меня с попреками. Я тогда и чая не стал пить, схватил понягу да и в ночь нырнул. На дороге поймал попутку, КамАЗ с прицепом, с Читы до Ангарска парень ехал, оборудование какое-то вез. Так и доехал сюда.

– Но… как ты здесь-то меня отыскал?

– А я учился в Иркутске на зоотехника, ага. Ходил здесь, знаю. Кинотеатры знаю. Мосты. Стадион. Церкву эту знаю, хотел там лес оленных труб услышать… да в историю попал…

– Что за лес труб?

– А у нас в заповеднике мастер работал, пожарный Гена Юрченков. Он лес оленных труб у себя на Балтике чинил. Играл, говорит, маленько, ага.

– На чем? Слесарь, что ли? И умел играть на чем-то? На водопроводных трубах?

Мишка засмеялся, покрутил головой.

– Зачем слесарь, Лида? Хактанчэ![14] Пожарный.

– Ну. Так что он чинил? Печные трубы?

Мишка засмеялся еще веселее.

– Хитэн![15] На оленных трубах и играл.

– Ой, Миша, задурил мне всю башку… Скажи лучше, как ты дом этот отыскал?

– Ты сама говорила, что живешь на Ангаре, ага? И показывала один рисунок, там острова, мост.

– И ты по нему нашел?..

Миша кивнул.

– Ага.

Я изумленно качала головой.

– Ты уникум, Мишка!

– Мм?

– Уникальный человек. Илэ.

– Э-э, нет. Вот мой дедушка был илэ так илэ. Энекэ рассказывала. Сам-то я дедушку не видел даже. Он читал илкэндеми, ну затеси, как вот шофер читает дорожные знаки, ага. А еще рисунки на земле, самэлки, ну палочки всякие, стрелки, сугисикта – изогнутые веточки, лэгдукэ – мох, засунутый за кору, ветку, онёвун – рисунок на дереве. Много чего. Ну вот идет он, мой дедушка, амака, и видит веточку на затеске вершинкой вверх, эге, понимает амака, илэ ушли далеко, однако. А если там на ветке есть зарубочки, то и знает, на сколько кочевок ушли. А ветка вниз – значит, стойбище близко, будет тебе чай и разговор хороший. А если ветка с насечками вот так вот в затеси торчит, то будь острожен: вокруг самострелы. Чурбан перед жердями чума – одё, нэлэму, не входи. И не стой на этом месте. Вдруг здесь болезнь таится. Или что-то еще. Собака на бересте нарисована – не пускай свою с поводка, потрава лежит. Человек ничком на бересте – умер кто-то. Мох на суку у ствола и маленькая лесенка – рядом спрятан убитый зверь. Он, мой амака, тайгу читал.

– Ой, Миша, как интересно-то!.. А как ты его не видел?

Миша махнул рукой.

– На охоте погнался за лосем, шибко бежал лось тот… Может, и прямо на небо забежал.

– Как это?

– Так знаешь созвездие Ковш?

Я кивнула.

– Медведица?

– А у нас – Лось.

– А Малая – Лосенок?

– Не, зачем. Это следы охотника. И среди них Дыра, сквозь которую можно попасть на верховые пастбища.

– Полярная звезда, – подсказала я.

Мишка помолчал, помешивая ложкой в чашке.

– И вот теперь я думаю… Думаю… – Он постучал себя по голове пальцем. – Шибко думаю! Может, и его Шемагирка погнала, позвала?

– А она чья была мама?

– Моей бабушки мама. Но могла и на него переключиться, кто их знает…

Мы пили чай дальше, говорили. Мишка хотел закурить, но я попросила его выйти в сени, только не на улицу. Что-то мне жутко опротивели эти корейские сигареты. Миша пошел курить. А я сидела, соображала… Чудно все, конечно. Сама-то я здесь на птичьих правах. Миша разругался с Мэнрэк и ее мужем. А ну, они выдадут его? Скажут, что скорее всего ко мне отправился? Меня не только одолевала похмельная слабость до пота, а еще и эти унылые трусливые мысли. Ну я-то какое отношение ко всему этому имею? Кто мне Мишка? По глупости тогда сошлись с ним на ковре, как животные какие-то. Уж с ним я никак не хочу соединять свою жизнь. Мишка явление мира прошлого. А меня влечет мир будущего. Вдруг сюда нагрянет милиция?

Хм, скажу, а он мне ничего не рассказывал. Так, земляк, эвенк. Родился на моем острове. На Ольхоне.

Я вздохнула, провела рукой по лицу.

Мне хотелось только рисовать. Показать миру все…

Что?

Ольхон, тайгу, горы… Охотников, зверей, птиц, Мишку… Мишку? Как он бежал через Байкал на коньках. Как шел голодный по весенним речкам. Лежал потом в зимовье на Покосах, а над ним… над ним колдовали Нигде и Микчан… Я представила себе эту картину… Глаза мои остановились, остекленели. Я замерла. Так это мне само идет в руки. Мишка мне послан… ну небесами или кем… чем… не знаю…

Я сосредоточенно смотрела прямо перед собой, шевелила губами. Похожа, наверное, была на чучело с сосульками черных волос, раскосыми остекленелыми черными глазами с припухшими навроде раковин веками…

Вошел Мишка.

– Знаешь, Лида, – сказал он, направляясь в кухню и сгружая дрова у печки.

Я ждала, что он скажет. Встала и прошла к нему.

Он открыл чугунную дверцу кочергой и закладывал поленья. Его лицо было бронзовым от огня. Глаза мерцали.

– Что? – спросила и поискала глазами вчерашнюю кипу рисунков и увидела ее, отложенную на табуретку.

Он вздрогнул, оглянулся.

– Ты не думай, я дальше пойду. Мне только надо ружьецо купить, пороху, свинца, лыжи. Я бы в Улан-Удэ к Киту подался, от Танхоя что туда, что сюда расстояние одно. Да совсем не знаю, где он там…

– В редакции, – безжалостно подсказал я.

Миша отвернулся снова к печке, надул щеки.

– Фуй… Жарко как… Так там и газет много, столица никак, ага?

– А ты названия не помнишь?

– Не-а.

– А раньше помнил.

– Совсем вылетело из головы… Она ж теперь продырявленная, ага.

Врал мне Мишка, Мальчакитов, Клыкастый Олень, я это понимала, чувствовала животом, грудью, сосцами, всем телом…

Миша все сидел перед печкой, не хотел вставать, не хотел меня увидеть. А я хотела.

20

И началась эта странная жизнь на Ангаре. Была в давние времена такая песенка: «Навстречу утренней заре / По Ангаре / По Ангаре…» Сейчас я иногда нахожу в интернете эту советскую песенку Пахмутовой, слушаю… И вижу почти наяву этот берег в Иркутске, деревянные дома, мосты, дымящуюся на морозе черную реку, – ранним утром золотую, а вечером багряную, если солнце не заслоняли тучи. Глупая ностальгия.

Но как же не тосковать по молодому здоровому телу, по иллюзиям, свойственным юности. Эти иллюзии отбрасывали отсветы и на окружающий мир. И мир был, конечно, другим.

Как часто ранние рассказы какого-то писателя, ранние стихи, песни, картины очаровывают сильнее зрелых работ. О да. Взять хотя бы того же Шагала. Его витебские картины бесподобны, есть в них что-то невероятное, диковатое. Да и потом, в Париже, он возвращался к этому времени. Его тянуло подключиться к той энергии.

В его картинах была, было… был мусун. Об этом пишет в мемуарах его спутница в течение семи лет англичанка Вирджиния. Она говорит о мистической… как это? Да, она называет это «мистический элемент». А сам Марк Шагал это определял как «химическое качество картины». У него был такой тест: вынести картину в сад, прислонить к дереву и отойти, посмотреть, будет ли рукотворная природа гармонировать с природой естественной. Вирджиния тут даже сравнивает его с даосским мастером.

Я и говорю, что тут уже шаг до шаманизма, до Мишкиного мусуна.

Так вот, в ранних работах Шагала изобилие мусуна.

…Я и подумала тогда вдруг о Шагале. Он, кажется, в то время еще был жив. Мне пришла внезапно мысль, да… О том, что он запросто брал и писал чудесное. Откуда же он знал это? Вот, про летающих мужиков с котомками, влюбленных над городом, женщин, ходящих вверх ногами, скрипачей на крышах? Кто ему рассказывал об этом? Скорее всего, он это сочинял сам, может видел во сне или прочел об этом в сказках. А у меня рядом был человек, который сам был этим летающим мужиком, скрипачом. По крайней мере, он верил в это. И если бы здесь, в Корее, он пришел ко мне, я бы тоже поверила. Или нет? Неужели не бывает чудесных совпадений? Ох, если бы мою жизнь описывал Марк Шагал, то он так бы и сделал. Он не боялся быть запредельно дерзким. Подумаешь, какое-то совпадение! Когда у него люди летают, коровы бегают с зонтиками, а лошадь, запряженная в телегу, взлетает вертикально со скрипачом, под его музыку! То-то недоумевают седоки в телеге! Так и есть: все мы такие седоки, а художники – скрипачи, и действительность у них встает на дыбы, как та лошадь.

Я взяла в библиотеке книжку с фоторепродукциями картин Шагала и показала их Мишке. Он посмотрел с любопытством и спросил о художнике. Я рассказала все, что знала. И спросила: ну что, есть здесь мусун?

Мишка кивнул.

– Есть, ага. Он еврейский шаман?.. Нет? Но тогда шаман ему об этом рассказывал.

Я посмеялась.

– А ты? – спросила я.

– Что?

– Шаман?

– Не, зачем. Сам я не могу стать шаманом. Мне надо посвящение.

– А разве ты его не получил от прабабки?

Мишка задумался и ничего не ответил.

Я все же побаивалась соседей, и Мишка старался днем пореже на улицу выходить, только по нужде. А вечером мы отправлялись на другую сторону Ангары в школу на дежурство. Вскоре он уже был знаком с дневной дежурной. И как-то предложил мне на дежурство не ходить вообще, он будет вместо меня. Я согласилась. И теперь отлично высыпалась. И у меня было больше времени заниматься рисунками, эскизами, чтением. А вскоре заболела моя напарница, пенсионерка Игоревна, и меня попросили дежурить каждую ночь. Дежурить стал Мишка. Болезнь Игоревны оказалась серьезной, и она больше вообще не вышла на работу. Тогда и оформили меня одну, я объяснила директрисе, что будет сторожить мой брат, он потерял документы, сейчас их восстанавливают, а процесс это долгий, что ж ему сидеть без работы. Директриса, Анжелика Петровна, вообще была женщиной понимающей. Мало ли какие бывают обстоятельства в этой запутанной огромной жизни…

И Мишка все ночи напролет пропадал в школе. Спал днем. А я учила в первую половину дня детей, а потом рисовала для себя. Но деньги нам были нужны. Запас дров уже заканчивался. А дрова были дорогие. Да и все остальное не дешево. А что такое зарплата ночного сторожа? Ну и Миша все же хотел уйти в тайгу. Жизнь в городе его тяготила. Мест для отшельничества было много вокруг. Можно было податься в Саяны, а там дальше Тува, Алтай. Или в другую сторону, в сплетения хребтов Забайкалья: Становой, Яблоновой, Кодарский, – до самого Охотского моря. Или уйти на север за Байкал, в сторону Ледовитого океана. Миша ничуть не сомневался, что он выживет в тайге, было бы ружьецо, был бы порох. Но и без огнестрелки, как он говорил, Миша готов был жить. Подростком он забавлялся с луком, бил рябчиков. Кроме того, знал, как устраивать самострелы, ловушки… Только чем табак заменить не знал. Тогда-то он и решил вообще бросить курить, но все откладывал этот героический поступок.

И Мишка отправился на рынок с парой белок, разнюхать, как говорится, что к чему.

Я ждала его с нетерпением. Хотела и сама пойти, но он не взял меня, мол, в случае чего не убегу, а у него был опыт беганья по улицам Иркутска.

И я ждала, писала уже шаманскую картину: Мишка лежит на берегу моря, Байкала, отдыхает на выброшенных выбеленных солнцем досках; у берега кромка чистой воды, а дальше лед; над ним летит чайка… Чайка у меня все не получалась. Ну что же такое?! Выходила какая-то картонная птица…

Мишка пришел даже перед обедом. Успел. Я как раз сварила суп из картошки, вермишели, тушенки и поджаренного лука. Глаза его серебрились.

– Ну что?

Мишка молча вынул из кармана своего смешного пальто пять рублей. Это пальто мы позаимствовали в дедушкином шкафу: оно было велико, зато теплое, с каракулевым воротником. Взяли уж и кроличью шапку, правда побитую слегка молью, но все же это было лучше, чем прожженная угольками солдатская шапка Мишки. Вместо свиных ичиг мы нашли валенки с галошами. Не знаю, вызывал ли этот тунгус подозрения у милиции или нет. Я при взгляде на его фигуру не могла удержать улыбку. Никто бы не подумал, что в этой несуразной мешковатой фигуре таятся дивные силы.

– Всего-то! – воскликнула разочарованно я.

– Зато я теперь знаю купца.

– Ох, купцы всегда обманывали тунгусов, – заметила я.

– Не, зачем. Этот честный. Антоном Тарасовичем зовут.

– Как ты его нашел?

– Зачем я. Он сам меня нашел. Мальчишка такой востроносенький подкатился чуть не под самые ноги, спросил, чего я тут ошиваюсь, чего мне надо. Ну, я отмахнулся, а он снова и снова. Совсем надоел, ага. А ты чего, хуркэкэн? – спрашиваю. Он сразу: а чё ты, дяденька ругаешься? Наглый такой. Я говорю, это не ругаюсь я, а мальчиком тебя зову. Или лучше тебя назвать так: асаткан? Он: а чё это? Девочка, говорю. Он: ты монгол, чё ли, дядя?

Я тут уже рассмеялась:

– Ой, с чего он взял?

Мишка пожал плечами.

– Не знаю. Может, одет как монгол.

Тут уже я расхохоталась. А Мишка, хлебая горячий густой суп, заедая его черным ноздреватым хлебом, рассказывал, как разговорился с этим мальцом, узнал, что он не сам по себе такой любопытный, а от Тарасовича, мол, по заданию. И в общем Мишка передал этому Тарасовичу свою нужду. Мальчишка исчез, потом вернулся, позвал за собой…

– Миша, да это какие-то барыги! Бандиты!

– Не, зачем. Добрый дядька, с широким лицом, русым чубом, в овчинном полушубке. Мы сразу с ним договорились. Вот видишь деньги. Я ему сказал, что еще принесу. Соболей, белок.

– Нет, лучше через Мэнрэк. Вот я возьму соболей и поеду в Танхой.

Мишка нахмурился, насупился:

– Не-а… Я сам.

После обеда я показала Мишке картину, посетовала, что чайка не получается. Мишка остро посмотрел, закусив нижнюю губу, прищурив один глаз, словно прицелился.

– Ты ее еще хуже нарисуй, – сказал он.

– Как это? – вспыхнула я.

– А так… Больше голову, квадратные крылья, клюв загни.

– Так это какая-то сова получится.

– Не-а, зачем сова. Птица кыыран.

Он рассказал, что у его прабабки была эта птица, что крупнее даже орлана-белохвоста.

Что ж, я последовала его совету. Чайка превратилась во что-то несусветное вообще. А Мишка был доволен. Но сказал, что воде не хватает яркости, тусклая слишком вода. Я возразила, что такая и бывает по весне, мутная. Но Мишка настаивал, чтобы я добавила синевы, голубизны, еще и еще – так, чтобы между льдом и берегом, на котором лежит человек, смотрит в небо, на птицу кыыран, был такой провал в космос.

– Ты что? – спросила я удивленно.

А он кивнул.

– Ага. Так ведь и было.

И я, набравшись духу, сделала так, как он говорил. Не знаю, что получилось… В картине появилось что-то несуразное, дикое… Но и необыкновенно притягательное. Мишка сам добавил в «космос» голубых пятен.

И теперь этот человек действительно лежал на краю космического провала.

Я не могла определить, хорошо это все или попросту ужасно.

21

В следующую субботу Мишка хотел пойти к Тарасычу с соболями, но я его отговаривала. У меня было какое-то плохое предчувствие. Я уверяла, что Мишке пока и не надо никуда уходить. Ведь все не так уж плохо. Главное, что? Время! Тянуть время. Есть ведь такое понятие как давность преступления. Пусть все мхом зарастет. Мишка заинтересовался.

– В тайге труп быстро исчезает. Мясо – в первые дни и ночи. Скелет чуть позже. Все собираются, трудятся, грызут, растаскивают, хрумкают, щелкают.

Он это так говорил, что я поежилась. Все-таки быстро отвыкаешь от первобытности… Хотя не такая уж дикость царила у нас на метеостанции на острове. Но к жизни в городе привыкаешь. Я привыкла. Мне это все нравилось.

– Ну, я не знаю точно, сколько это – давность… Да ведь у тебя и не преступление же! Тебя оговорили. Вот и найдут настоящего злоумышленника.

Мишка качал головой…

И пока я ходила в магазин за хлебом, подсолнечным маслом, сахаром, он все-таки ушел с соболями. Да и я не лыком шита. Тут же подхватилась и побежала следом. Ох, не нравился мне этот Тарасыч!

Было очень холодно, падал снег. Зная, что Мишка не любит ездить на общественном транспорте, я поспешала.

И нагнала Мишку. Он шел, сгорбившись, подняв каракулевый воротник, нахлобучив большую кроличью шапку. Валенки мешали ему ходить, а так бы он уже был на рынке.

– А ну… стой! – приказал я, подходя сзади.

Мишка резко остановился, но посмотрел не назад, а вверх. Сверху летел снег. Мне стало смешно. Нет, но куда он глядит? И Мишка пошел было дальше.

– Нет, вы посмотрите на него! – снова воскликнула я, благо в этот холодный снежный день прохожих совсем не было.

И Мишка опять задрал голову. Я расхохоталась, схватилась за каракулевый воротник, потом за хлястик. И только тут Мишка обернулся. Между нами летел снег. Мишка глядел на меня сквозь хлопья. И я тут же велела себе запомнить это бронзовое лицо, какое-то остановившееся, бесстрастное, как у индейского вождя из американского кино, – и трепещущие снежины. Запомнить: лицо неподвижно как камень, а снежинки порхают живые.

– Кого ты там увидеть хотел? – спросила я, кивая вверх.

Мишка поднял глаза и внимательно посмотрел на снежинки. И в этот момент мне стало как-то не по себе, настолько он был серьезен, сосредоточен и так он, оказывается, был взросл, много старше меня, бесконечно старше, хотя мы и были вроде одногодки когда-то… Да, но с тех пор время шло как-то не так, не одинаково для него и для меня. Это меня поразило. Даже почудилось, что передо мной не Мишка Мальчакитов, не Клыкастый Олень.

И я невольно пролепетала:

– Михаил?..

– Куда ты бежишь? – спросил он.

Я кашлянула в варежку и ответила:

– Да за тобой. Если ты пойдешь, то и я с тобой.

Миша кивнул.

– Ладно, как хочешь.

И мы пришли на рынок, долго толкались там, бродили среди рядов, где чем только не торговали, несмотря на холод и снег, но связной Тарасыча, тот малец востроносый так и не появился.

– Может, его уже арестовали, – с облегчением предположила я.

И мы пошли восвояси, купив у какой-то тетки в пуховом платке и телогрейке еще одни валенки – для меня. Дом уже плохо держал тепло, и полы быстро настывали. Валенки были серые, мягкие. Мишка очень одобрял мою покупку, все щупал валенки, запускал внутрь руку.

– Ты уж прям на них молишься, – заметила я.

Мишка загадочно улыбнулся:

– Валенки не только ногу согревают. От них мусун идет бэе.

– А?

– Бэе.

– Что за бай, Миша?

– Зачем бай, бэе – мужчина.

Я соображала.

– От валенков?

Даже русский язык от неожиданности забыла.

Миша кивнул.

– Кто тебе говорил? – продолжала недоумевать я.

Он ответил, что бабушка Катэ.

– Как, тебе, мальчику, прямо и говорила про это?

– Зачем, не мне, а своему сыну Кешке, дяде Иннокентию, ага. У них с Зоей детей все не было. Она, энекэ Катэ, его и учила.

Я поинтересовалась, а как девушкам… женщинам это? Она не говорила?

– Не, – ответил Миша. – Но думаю, тоже хорошо, ая. Проверим?

Я засмеялась, смех у меня получился такой утробный, из живота мой смех шел. Нет, я его уже любила, я его хотела, этого востроносого зверька…

Мы взяли немного правее, возвращаясь с рынка, чтобы зайти в магазин за красками. Но магазин был закрыт.

– Сегодня нам не везет совсем, о-ё, – сказал Мишка.

– А по-моему везет, – ответила я.

Мы шли по заснеженной улице, и Мишка вдруг буквально остолбенел. Я тоже остановилась.

– Чего ты?

Он кивнул на шпиль польского костела.

– О-ё! Там оленные трубы и есть.

И он наконец объяснил, что это такое – орган! У них в заповеднике работал пожарный Генрих, ну или Гена, как его все запросто называли, курносый насмешливый мужик откуда-то из Прибалтики, однажды он повез Мишку, повредившего ногу на лыжной прогулке, в далекую больницу по ледовой дороге через море на своей красной пожарной машине, потому что не могли больше найти машин и никто не желал везти Мишку, сомлелого, бледного от потери крови – сильно коленку разорвал, напоровшись на сук, летел с горы как на крыльях, хорошо вообще-то на лыжах бегал, хотел стать браконьером, как один знаменитый эвенк. А Генрих этот повез. И тетка Зоя поехала. Дорогой она и расспрашивала Генриха про этот лес оленных труб, который он умел чинить. Это Мишка так понял: лес оленных труб. Дядька Кеша научил Мишку мастерить эривун; сдираешь бересту, сворачиваешь ее и потом втягиваешь с силой воздух, и скоро тебе изюбр отзовется, если у него гон. Вот как. А там, в Прибалтике, то ли в Риге, то ли в Таллинне, в церквах и стоят такие эривуны. Генрих починял их и умел даже играть на них. И Мишка потом мечтал услышать такой лес оленных труб, эривунов. Но, когда учился полгода на зоотехника в Иркутске, так и не смог услышать…

– А давай сейчас и зайдем? – предложила я.

– Не, – отказался Мишка.

– Почему?

– Одё, нэлэму.

– Да почему одё?! – воскликнула я.

– У меня уже добыча есть, – ответил Мишка, – соболя за пазухой.

– И что? – не могла уразуметь я.

– Как что? На эти эривуны тоже кто-то прибежит.

– То есть?..

– Зверь! – ответил Мишка. – Не знаешь, что ли: как шаман камлает, то в чум со всех сторон собираются космические звери и люди. А шаман только поет да в бубен колотит. А тут – целый лес эривунов! О, какая охота, ага.

Мишка тихо засмеялся, глядя на мое глуповатое, наверное, растерянное лицо.

– Хватит меня дурить! – потребовала я. – Не строй из себя шамана, пожалуйста. Сам говорил, нет еще посвящения. Да и органист – какой он шаман? Музыкантов в мире много. Что они, все шаманы?

Мишка подумал и сказал:

– Не все, видно, посвящены, но все в учениках, ага.

Я смотрела на него.

– Интересно… То же можно сказать и про художников?

Мишка кивнул.

– Но среди музыкантов их больше.

– Ладно, – решительно сказала я, беря его за руку, – пойдем. Да не дрейфь ты, может, сегодня и нет музыки.

И мы подошли к костелу. Мишка задирал голову, рассматривая его краснокирпичное тело. Снег падал ему прямо в глаза. Он смахнул снежинки варежкой, что я успела ему связать, а то он ходил в брезентовых рабочих рукавицах. Под мышкой он держал мои валенки. Нет, наверное, с валенками не стоит туда идти, спохватилась я. Но Мишка уже читал афишу. Концерт органной музыки шел прямо сейчас. Он глянул на меня из-под нависающей кроличьей шапки. И я взялась за ручку и потянула на себя тяжелую дверь.

К нам вышла тетенька с высокой прической, с цветастым платком на плечах, в вязаной кофте, темной плотной юбке.

– Уже идет, что вы! Опоздали.

Я сказала, что у нас нет еще билетов, просто мы случайно… то есть не случайно… ну, в смысле…

– Нам Генрих посоветовал, ага, – сказал Мишка.

Женщина посмотрела на него озадаченно.

– Рижский мастер. И таллинский, – добавил Мишка.

– Хм, – произнесла женщина, хлопая веками в голубых тенях. – Я знаю только Генриха Шютца. Как раз его произведения сегодня в программе наряду с другими исполнителями немецкого барокко, Генделем и Бахом.

– Бахом? – переспросила я и широко, глупо улыбнулась.

– Вы и с ним знакомы? – спросила эта дама.

– О, просто вспомнила, – объяснила я, – у нас на Ольхоне жил немец с такой кличкой.

Лицо дамы скривилось.

– Кличкой?

– Ну прозвищем.

– Отчего же?

– Он любил слушать одну и ту же пластинку Баха.

– А! Вот оно что. – Женщина покровительственно улыбалась, разглядывая нас, особенно Мишку с валенками под мышкой. – Так вы с Ольхона, островитяне, так сказать?

Я кивнула.

– Хорошо. Я вас пущу, – сказала женщина. – Только, ради всего святого, оставьте валенки в гардеробе, хорошо?

– Но не соболей, – сказал Мишка.

Женщина воззрилась на него.

– Что вы имеет в виду?

– Соболей, – сказал Мишка и вытащил из-за пазухи сверток.

– Пра-а-вда? – изумленно спросила она. – Так вы охотник?

– Да, – сказал Мишка.

Мы разделись и прошли в зал следом за этой доброй дамой, не взявшей с нас даже денег. На нас сразу обрушился вихрь звуков. Мишка аж пригнул голову с торчащим черным вихром, – я недавно постригла его, обрезала отросшие в тайге волосы. Дама провела нас и указала пустые места. Мы уселись. В зале свободных мест почти и не было. Все взоры были устремлены на орган, великолепно серебрящийся своими гигантскими флейтами под светом ламп на софитах. За органом чернела маленькая фигурка исполнителя. И это была женщина.

– Аси![16] – резко воскликнул Мишка.

В это время как раз была пауза. И зал зааплодировал. Мишка испуганно посмотрел на меня, как будто его возглас и был причиной аплодисментов. У женщины оказалось лицо с раскосыми глазами. Она благодарно кивнула залу, но не встала, а, выждав, когда аплодисменты начнут стихать, опустила пальцы на клавиши – и они тут же взорвались гудящими звуками.

Мишка сгорбился на своем месте, втянул голову в плечи. Глаза его сверкали в сумраке. Да и на меня, честно говоря, это произвело ошеломляющее впечатление. Вживую я никогда не слышала органной музыки. Хотя наши девочки из училища ходили на концерт в костел и делились потом восторгом. И Полинка с ними была. А у меня как раз случилось цунами: начались месячные, и, как обычно, в этот первый день я чувствовала себя ужасно. Я даже в училище не пошла.

И сейчас после второго или третьего произведения у меня возникло такое жуткое предчувствие – внеурочного цунами.

Пол под нами дрожал и вибрировал. Казалось, что и стены ходуном ходят, а потолок вот-вот осыплется или вообще башню сорвет, и она ракетой умчится в мировое пространство.

И ведь Мишка так и сидел, вцепившись в подлокотники кресла, словно и вправду этот костел уже разгонялся на взлетной полосе.

И вдруг я заметила, что глаза его крепко закрыты. С испугу, что ли? Или спит? Я уже хотела толкнуть его, но передумала, снова обратив внимание на его руки.

Концерт продолжался.

А Мишка так и сидел с закрытыми глазами, скрючившись.

Что-то в этой музыке было поистине чудовищное. Как всего один человек, как он, она, десятью-то пальцами вызывает такие хоры? Сколько голосов рвутся из труб! И она собирает их непостижимым образом воедино, гнет, как некую волну – сначала вот будто глиняную, и уже невесомую, эфемерную, – и гладит, гладит волну руками, пальцами, так издалека кажется, и уже не одна волна, а десятки разбегаются по всему залу, под нашими ногами, всплескивают у стен, вздымаются до сводов, где снова смыкаются словно бы под руками уже другого повелителя, другого музыканта. И мы все сидим в такой невероятной колбе звуков. И эта колба готова взмыть медленно, как батискаф в море звуков. Или даже – в космос, будто странный летательный аппарат.

И вдруг все рушится. Просто поют какие-то дудки, играют дудочники где-то в деревне, ничего грозного, все мирно и мило…

Наконец последние звуки истаяли…

Зал аплодировал. Музыкантша встала и обернулась к слушателям, слегка поклонилась, хрупкая, как странная птица. Ей поднесли цветы, она снова поклонилась. Зал еще какое-то время аплодировал. Потом музыкантша ушла, и все начали расходиться.

А Мишка сидел в той же позе.

– Миша, – позвала я его.

Он не шелохнулся. И тут у меня екнуло сердце. Мертв! Он был абсолютно мертв. Ледяная волна охватила меня снизу, поднялась до горла, так что у меня подбородок замерз. Я в ужасе молча смотрела на него. Склонилась к его креслу, протянула руку и тронула его за плечо. Потрясла.

– Ми-и-и-ша!

Кто-то приостановился было у наших мест, но сзади напирали, и народ шел мимо. Я растерянно оглядывалась на любопытных людей, улыбалась…

Потрясла Мишку уже изо всей силы. И он очнулся. Мутно взглянул на меня. Это был совершенно бессмысленный жуткий взгляд какого-то животного. Я отшатнулась, чувствуя, как мурашки бегут по спине. Я не узнавала его. Это был совсем не Мишка Мальчакитов, лесник заповедника, беглец. Мне почудилось, что он сейчас залает, или завоет, или заревет, каркнет, как его учила бабушка, и взлетит под купол.

– Пой-демм, Миш-ша, – позвала я, пытаясь унять дрожь.

И я вдруг так захотела, чтобы кто-то сейчас же разоблачил его, преступника ведь, да? Беглого поджигателя. И чтобы его крепко схватили за руки и увели куда-нибудь с глаз долой.

Но люди шли мимо.

– Что с тобой? – спросила я.

Он молча смотрел на меня, на идущих людей… И когда уже в зале оставалось не так много человек, он тоже встал. Но направился внезапно в противоположную сторону. Он шел к органу. Я догнала его, схватила за руку.

– Куда ты?!

Он снова бессмысленно посмотрел на меня. Его челюсти были сжаты.

– Нам туда, – сказала я, указывая на выход.

И тут Миша – или кем он был в этот момент – ответил:

– Кук!

Меня уже не холодом, а жаром обдало. Зубы мои просто лязгнули от неожиданности. Может, я даже подпрыгнула на месте. Мне нестерпимо захотелось в туалет. Где-то сбоку раздался веселый смех.

Я потянула Мишку за собой. Он молча пошел. В этот миг что-то мягкое пронеслось у нас под ногами, и мне почудилось, что мы просто поднялись в воздух. Я со страхом глянула вниз, теряя равновесие.

Нет, мы все-таки не взлетели, а стояли на полу. Я посмотрела назад. Оказывается, это выпали соболя Мишки.

– Ш-ш-ш, – прошипела я, как какая-то змея прямо, – соболя, Миша.

Он не отреагировал. Тогда я вернулась, нагнулась и подняла сверток. Меня это уже стало злить.

– Слушай, хватить уже дурака валять?

Он молчал. Я снова взяла его за руку и вывела из зала, молясь, чтобы нам не повстречалась та добрая дама. Но именно ее мы и увидели, точнее, я. Видел ли что-нибудь Мишка, не знаю. Рыжеватая дама растягивала крашеные узкие губы в улыбке.

– Ну-с, островитяне, как вам концерт? Понравилось? – спросила она радушно.

– Очень, – ответила я.

– А охотнику?

Мы вдвоем посмотрели на Мишку. Он глядел куда-то мимо нас.

– Знаете, он очень устал на охоте, – сказала я, как будто Мишка и впрямь только что из тайги.

Дама кивала, добродушно щурилась, поправляла платок на плечах.

– Приходите еще, как прилетите со своего острова.

– Обязательно! – воскликнула я и хотела оставить Мишку на ее попечение и улизнуть в туалет, но побоялась, решила терпеть.

Но дама сама сказала:

– Туалет там.

– Ой, пожалуйста, присмотрите за ним, я мигом, – подхватила я и ринулась прочь.

22

Черт! Цунами все же настигло меня. Внеочередное. Не знаю, с чем это связано. Эта кровавая стихия всегда представлялась мне тайной за семью печатями. Каждая женщина как будто сидит на вулкане. Ну да, ведь цунами, как говорят, и возникает из-за работы вулкана на океанском дне. Ох, я не была готова. В туалете, конечно, не было никакой бумаги. Туалетная бумага в этой великой стране, космической супердержаве, была дефицитной. Жители Поднебесной опередили СССР на полторы тысячи лет. Вот за что я их люблю!.. Мне пришлось использовать носовой платок. Вымыв руки, я вышла. И что же увидела?

Несколько человек, стоявших чуть позади той хрупкой музыкантши в серой шубке и с цветами в руках, а перед ней Мишку, он что-то говорил, на удивленных лицах у всех были улыбки… И тут я поняла, что Мишка держит перед ней соболей.

– Что это? – спросила синеглазая белокурая переводчица с яркими губами.

– Ах! – воскликнула вдруг сообразительная дама с цветастым платком на плечах.

– Некэ, – сказал хрипло Мишка.

Все снова засмеялись.

– А по-русски? – спросила переводчица.

И Мишка в ответ развернул сверток, взял соболей и встряхнул их. Шкурки так и засверкали, заиграли, будто живые. Все невольно залюбовались.

– Соболя! – перевела восхищенно дама с цветастым платком. – Этот парень охотник, с острова Ольхон, – пустилась она объяснять.

Переводчица быстро пересказывала ее речь. Музыкантша глядела широко раскрытыми узкими глазами. Окружающие удивленно ахали.

Мишка так и стоял, почтительно склонившись, протягивая соболей музыкантше.

– Берите, это подарок ольхонского охотника, эвенка, кажется, – сказала добродушная дама. – Вы эвенк? – спросила она.

– Кук! – ответил Мишка.

Я молчала. Музыкантша стала, по-видимому, отказываться, но Мишка не уступал, и послышались одобрительные голоса вокруг. И наконец музыкантша соизволила взять. Все зааплодировали. Музыкантша что-то щебетала, сопровождающие уводили ее прочь. Мишка стоял как столб. Музыкантша вышла, на улице ее ждал автомобиль.

– Ах, но какой вы молодчина! – одобрила дама. – Это поистине царский подарок.

Я потащила Мишку в раздевалку. Мы быстро оделись и напутствуемые добрыми пожеланиями, вышли в вечернюю уже метель. Валенки я несла сама, не доверяя Мишке. С ним явно что-то случилось. У него же пластина в голове, вспомнила я. Мы пошли в снежных вихрях – как будто в материализовавшихся звуках той музыки, что слышали в костеле. Я пробовала говорить с Мишкой, но это было бесполезно, он молчал, передвигался, как истукан. Того и гляди снова заснет. Вскоре мне стало понятно, что мы не дойдем до дома. Мне было плохо, как обычно в начале критических дней. Я с омерзением чувствовала, как платок уже намок и пропитываются трусики… И когда мы сели в такси и проехали несколько минут, я ощутила противный запах этого цунами, восходящий снизу. Такси нам, конечно, подослали добрые духи, Сэвэн, короче. Сами бы мы точно не дошли.

В доме я быстро скинула куртку, размотала шарф, схватила кипятильник, включила его в розетку, а витой конец сунула в ведро. Мне нужна была теплая вода. В шкафу я нашла старую простыню, разорвала ее. Так-то обычно я пользовалась ватными тампонами и марлей. Но сейчас просто не успела подготовиться.

Смотрю – а Мишка сидит в одежде на покосившемся стуле у двери.

– Ты что? – спрашиваю. – А ну давай раздевайся. Или куда-то собрался.

Мишка только и ответил:

– Кук!

Я не была уверена, что он когда-нибудь снова заговорит по-человечески.

– Давай раздевайся…

И я стала стягивать с него дедушкино пальто, потом калоши. Заставила его встать и вытолкала в комнату, подвела к кровати, и Мишка сел на нее. Я вышла, вернулась, а он уже лежал и спал беспробудно. Мне пришлось еще стаскивать с него валенки.

Но какой дурень! Зачем-то вручил этой музыкантше соболей. Что с ним стряслось?.. А кто она, японка, что ли? Или китайка, ну китаянка? У нее и так всего вдосталь.

Вода согрелась, и я наконец-то смогла вымыться с розовым душистым мылом над тазом, прочно закрыть цунами чистыми тряпками, надеть свежие трусики. Потом я затопила печь, приготовила ужин. Но Мишка не просыпался, и я поужинала одна. Что ж, он потратил ужин – и не один! – на эту музыкантшу. Пусть спит голодный.

И тут я вдруг сообразила, что сегодня наше дежурство… Да и вчера, и завтра, мы же ежедневно, то есть еженощно дежурим, ну то есть тунгус этот. Что же делать? Я посмотрела на часы. О, как мне не хотелось после ужина, горячего чая, разомлевшей, полусонной бежать куда-то в метель. Я даже заплакала от тоски. Утирая слезы, пошла будить Мишку.

– Проснись, ты, слышишь, тунгус! Эй! Тюфяк! Да что с тобой стало?!

Мишка – ни гугу. О боже. Я огрела его кулаком прямо по башке. Он только зачмокал. Да что ж это такое, а?! И тогда я догадалась крикнуть ему прямо в ухо:

– Кук!

Крик возымел волшебное действие! Мишка сразу перестал похрапывать-посапывать, как-то сморщил лицо, сдвинул брови, заегозил ногами – и открыл глаза. Прямо мне в лицо глянул и сел на кровати.

Я отошла, глядя на него как на мертвеца… этого Лазаря. И черт дернул меня пробормотать:

– Пой Лазаря.

Хотя я толком и не знала, что это означает. Что-то слыхала о том, как Христос оживил какого-то Лазаря. А мама моя отвечала отцу, просившему у нее иногда с утра на выпивку после праздника: «Ну, ожил, запел Лазаря».

И Мишка опустил ноги на пол, посмотрел на меня совершенно серебряными глазами и запел.

Меня сперва охватил просто дикий ужас. Слова клокотали у него в горле и вырывались с какой-то безудержной силой. Сначала я подумала, что это тот же язык, на котором говорила музыкантша. Но потом поняла, что это мой родной язык. Ну наполовину родной. А я его почти и не знала. Папа только под хмельком переходил со мной на этот язык, даже брался учить меня. Но трезвый забывал свое обещание. И я так и не знала родной речи. Но кое-какие слова понимала.

Мишка пел и пел. Голос его прочистился, стал сильным. Жилы вздувались на шее. Глаза лучились серебряным светом, нос слегка загнулся, как у хищной птицы.

Я была в полной растерянности. Потом решила, что надо бежать вызывать «скорую». Но Мишка не проявлял никакой агрессии. Просто пел. Я слушала, не смея не только слова сказать, но даже шелохнуться. Я уже почувствовала, что происходит какое-то невиданное волшебство. Неслыханное… Песня Мишки вырастала прозрачным мощным столбом, и в нем порхали птицы и бабочки, летели листья, курчавились облака, сверкали звезды, и серебряные рыбы, танцуя на хвостах, шли вверх по реке… Да, я ведь угадывала некоторые слова: осикта – звезда; дэги – птица; бирава солоки́ – вверх по реке; лэрэкчэ нэ авава – бабочка; дэктэ – опавшая листва; того – огонь; ламу чагидалан – за морем; ламулдули нэнэктэдери – мореплаватель; монго – морская лодка; бур – остров; буни – мертвец; эден – хозяйка; ирэктэ – лиственница; урэ хэрэн – подножие горы; ды́гит эдын – горный ветер…

И я могла только вообразить, что же там происходит, в неведомом мире Мишкиного сознания.

О дежурстве я напрочь забыла. Стояла как вкопанная, слушала. А Мишка пел и пел, иногда задирая по-волчьи голову, похлопывая себя локтями по бокам.

И когда песня стала вроде бы ослабевать, затихать, Мишка вдруг подхватился и пустился по комнате. Он танцевал вокруг меня, умудряясь не задевать за кровать, за меня, за шкаф темного старого дерева, за трельяж с россыпью всяких штучек на полке, флакончиков, расчесок. И я не расхохоталась, не завизжала от страха, а, наоборот, почувствовала, что и в меня входят какие-то токи, и меня захватывает какой-то ритм кружения, пения. И едва удерживалась, чтобы и самой не пуститься в пляс.

Но это уже было бы абсолютным безумием.

И я ограничилась тем, что виляла бедрами, стоя на месте, качала плечами и прихлопывала в ладоши. А Мишка кружился в полном упоении или отупении, уж не знаю, как это расценить.

И, кружась, он начал сбрасывать с себя одежду, свитер, рубашку, потом штаны. Как это умудрился ловко выскочить из штанин и не запутаться, не упасть? Сбросил и солдатские или арестантские трусы. Тут и мне стал виден оплотнившийся столбец его пения. И Мишка схватил меня за руки, заставил вначале кружиться, а потом потянул мою кофту за рукава.

И вскоре я уже была голой, только в трусиках, набитых подкладкой из старой простыни. А потом и без них уже пританцовывала рядом с Мишкой… И он охватил меня лапами по-медвежьи, поднял и понес на кровать. А ведь мне нельзя было! Я никогда этого не делала с Китом, даже если ему очень хотелось. Это же скверно, опасно, наверное…

А Мишка ничего не хотел понимать. Ноздри его раздувались. Он сжимал мои груди, целовал мою шею… И пусть утонет в цунами. Я закрыла глаза, не в силах сопротивляться.

23

Утром я очнулась, как в гробу. Так было тихо, глухо. Уж не мертвецы ли мы? Я покосилась на Мишку. Он лежал рядом, раскинув руки, как крылья, чернея подмышками, грудь его поднималась и опускалась. Кажется, жив. И я жива. Но простыня под нами в крови. Ох ты…

Мишка вылез из нашей берлоги, когда я уже развела огонь в печи. Убирая волосы за уши, я оглядывалась на него снизу, от печки. Он смотрел на меня.

– Чего это так… тихо? – хрипло спросил он.

И я расслабилась.

– Фу-ух…

Думала, он снова начнет птицами кричать, рычать медведем, хоркать и петь, как целый лес. Да еще шуметь байкальской волной, стучать камешками…

Мишка напялил одежду, валенки и вывалился на улицу. Вскоре он вернулся, поеживаясь.

– Ая! Занесло все.

– Что ж хорошего? – возразила я.

– Медведю спать хорошо, – сказал Мишка.

Поспел чай, я поджарила вчерашние макароны на подсолнечном масле, с луком, достала вчерашнюю кабачковую икру, и мы уселись за стол.

– Миша, – сказала я, – что… что это вчера было? Что с тобой случилось?..

Он чисто просто смотрел на меня, и овал его смуглого лица слегка серебрился.

– Ты помнишь вообще-то? – осторожно спрашивала я.

Он нанизывал на вилку макароны.

– Ага, все помню, как же.

– Мы орган слушали, – напоминала я.

Он кивал.

– Потом ты отключился…

Миша улыбнулся, мотнул головой.

– Не-а, зачем? Подключился.

– К чему? – спросила я растерянно.

Миша с хрустом ел подрумянившиеся макароны, пожимал плечами.

– Ну а потом ты подарил соболей органистке! – выпалила я.

Миша важно кивнул.

– Ага.

Моему возмущению не было предела.

– Как это «ага»?! Ты в своем уме? У нас дрова заканчиваются… и вообще. Ты же собирался снаряжение там всякое разное купить… И вообще мне все дарил.

– Не, – сказал Мишка, – хозяйку надо было отдарить.

– Какую еще хозяйку?!

– Энекан-того.

– Это чего такое?

– Бабушка-огонь.

Я хлопала глазами. Но Мишка мне медленно все объяснял. В оленных трубах, по его наблюдениям, полыхал огонь, только не горячий, но и не холодный. Повелевать огнем может Энекан-того, Бабушка-огонь. Оттого так эривуны – оленные трубы – и гудели, вот как труба в морозную ночь, когда сидишь в зимовьюшке, топишь железную печку. Точно. Любой огонь – говорит, надо только слушать. А уж там, в костеле было много огня, море огня… И Мишка понял, что надо его переплыть. Пошел искать лодочку. Не было нигде. Но смотрит – мужик с красными бровями, щекастый, с вздернутым носом обдирает большую березу. Подошел, спросил. Тот как-то так клокотнул: бл-бл-ва-ва-хх-ччч. Ну, Мишка не понял. Спросил про лодку. А тот продолжает драть бересту… И вдруг Мишка смотрит: бежит горностай с какой-то нитью в пасти. Мужик снова забалабонил, на нить указал, Мишка схватил. Оказался – корень черемухи, по запаху установил. Мужик взял у него нить – и давай сшивать бересту. Промазал чем-то швы. Лодочка и готова. Дал весло. Мишка отчалил. В огненное море…

Я слушала эту сказку, перестав есть. Мишка ел и молчал.

– И что? – спросила я.

Он пожал плечами, поморщился.

– Тут я забыл, ага.

– А о чем ты пел?

– Когда?

– Когда мы вернулись?

Миша подумал.

– Не знаю. А ты слышала?

– Еще бы! Ты так голосил на все лады. Думала, неотложку вызывать надо.

Миша помолчал.

– Не, зачем вызывать. Одё, нэлэму. Видно, о том и пел, что там было потом.

– Потрясающе!..

Я сжала виски пальцами, пытаясь все осмыслить. Мишка аккуратно вытер хлебным мякишем тарелку и съел его. Потом взял кусочек хлеба, отнес к печке, открыл дверцу и не бросил внутрь хлеб, а положил, не обжигаясь. Это меня удивило еще сильнее. Мишка смотрел на огонь, и лицо его было красным. Наконец он закрыл дверцу, вернулся за стол, налил себе чаю.

– Но мы не пошли на дежурство! – заявила я.

Мишка пил чай, хрумкал кусковым сахаром и глядел задумчиво на забитое снегом окно.

– Будешь что-нибудь сейчас рисовать? – спросил он внезапно.

– Нет!.. Мне надо опомниться, – сказала я.

Мишка отхлебнул горячего ярого азербайджанского чая, пахнущего пережженными яблоками и тряпками.

– Рисуй Энекан-того, – сказал Мишка.

– В смысле?.. Ту органистку? Да она же какая-то вообще японка! И какая же она бабушка? Ты что, не помнишь, кому соболей царских дарил? Молодая бабенка.

– А ты рисуй сгорбленную старушку, ага, Энекан-того такая.

Мне трудно было все это понять. И я не хотела вообще ничего рисовать. Я не знала, что теперь делать с работой в школе. Как объясняться с директрисой? Что я ей скажу? Мол, устроили оргию с Клыкастым Оленем, извините. Энекан-того нас надоумила.

Но все-таки в полдень я взялась набрасывать органный зал… В пику Мишке музыкантшу изобразила стройной, молоденькой, с пышной прической. Мишка посмотрел и хмыкнул.

Вечером он как ни в чем не бывало пошел в школу на дежурство. Но вскоре и вернулся. Все, сторожа быстро нашли, это был учитель труда Валентин Матвеевич. Нас уволили.

– Ничего, – сказал Мишка, – ты рисуй бабушку.

Я только вздохнула. Ума не приложу, что будет дальше.

Часть третья

24

Что будет дальше?.. Как будто мне уже не известно все. То есть – все, что было до сегодняшнего вечера. Но иногда происходит что-то такое странное… И все – как будто впервые.

Источника доходов мы с Мишкой враз лишились. У меня оставалась зарплата за полставки в детском клубе. Надо было подыскать какую-то работу. Но я не могла оторваться от своих холстов и альбомных листов. И Мишка мне подсказывал, что и как рисовать. Молодую исполнительницу за органом он одним движением кисти превратил в согбенную старушку, а трубы органа – в лес оленных труб: пририсовал им рога, оленьи рога буквально обвились вокруг этих гигантских флейт, как будто целое стадо оленей устремилось куда-то ввысь… Ну и ну, я не знала, что с этим делать. Во мне сопротивлялась, так сказать, школа. А Мишка был настоящим варваром. Почему я должна была его слушать?

Но внезапно ответ был получен.

Однажды в дом явился очередной покупатель. Его привез сам Артем Михайлович, хирург с щеточкой усов, с проницательными синими немного студеными глазами за стеклами очков, – впрочем, и время было студеное, ядреная сибирская зима трещала морозами. А покупателем оказался бурят. Я сначала за бурята его приняла. Ну, такое же лунообразное лицо, смуглое, с черными глазами в раковинах век, белые виски… Но когда Артем Михайлович обратился к нему, я поняла свою ошибку. Звали его Лиен. Сразу я сообразила, что он не китаец. Это был кореец.

Но вначале я вообще сильно перетрусила, как вот услыхала стук в дверь и поняла, что приехал Артем Михайлович. А тут Мишка. Я велела ему быстро убираться на чердак, благо лестница на чердак стояла в сенях. Мишка схватил свои вещички в охапку и полез по лестнице. А на крыльце топтались, кашляли, говорили… Я метнулась в комнату, все осмотрела. Кажется, никаких Мишкиных вещей не осталось! И только тогда я открыла, делая вид, что одевалась, мол, прилегла отдохнуть…

Артем Михайлович шутил, протирал запотевшие с мороза очки. Лиен озирался. Я поставила чайник на электрическую плитку. Хозяин водил покупателя по комнатам. И на столике он увидел трубку. Это была самодельная трубка, Мишка вырезал ее из березового капа. Он набивал трубку самой дешевой махоркой. Бросал курить и мучился – тогда-то ему и попался автопортрет курящего трубку Ван Гога с перевязанным ухом – и снова начинал. Артем Михайлович изумленно спросил:

– Лидочка, вы что, трубку курите?

– Ну что вы, Артем Михайлович, – возразила я. – Нет.

– А кто же тут у вас курит?

– Никто, – ответила я. – Я ее приобрела для натюрморта.

– Ах, вот оно что. Ну да, ну да. – Он обернулся к покупателю. – Лидочка у нас художница. Начинающая, но подающая… А нельзя ли нашему гостю что-нибудь посмотреть? Лиен ценитель и страстный коллекционер живописи, между прочим.

Кореец тонко улыбался. Я согласилась. И пока они сидели за столом и говорили и уже пили чай – а бедный Мишка мерз на чердаке! – я лихорадочно отбирала картинки. Мне не хотелось показывать те, где отметился Мишка. Я внезапно остро все увидела: это было дикое варварство! Как я могла согласиться на его поправки? Ума не приложу. Кошмар. Грубо, аляповато, пошло… Меня аж затошнило. Эти трубы благородного органа, увитые оленьими рогами! Или «Лежащий у моря» – а над ним реет чудовище, а не птица. Я-то хотела нарисовать всего лишь чайку. Или остров с мертвыми рыбаками, которые тянут сеть, да, а глаза у них закрыты. И руководит ими Песчаная Баба. Да, она вся соткана из песка. А на следующей картине эти же рыбаки танцуют. И еще другие, ну иллюстрации Мишкиных рассказов. Того мужика с глухариными бровями нарисовала, который бересту обдирал и сшивал куски потом… Я все это твердо решила не показывать. Отнесла другие, написанные без дурацких Мишкиных подсказок.

Кореец и Артем Михайлович доброжелательно и с любопытством взирали на мои работы. Артем Михайлович нахваливал, а Лиен этот помалкивал, только хлопал веками-раковинами. Вот уж индеец так индеец! Ну, у нас в ходу были шутки про бесстрастие индейца Хау. Обычно в вестернах звучала эта индейская фраза: «Хау, я все сказал». Мол, что же и трепаться дальше? Так вот этот Лиен и сидел, как индеец Хау. Меня это стало уже раздражать. Как вдруг черные жемчужины в раковинах вспыхнули. Он увидел Мишкин портрет, вот тот, который я хотела написать, посмотрев на его лицо сквозь снег. Мишка упросил меня пририсовать снежинкам такие почти незаметные крылья, так что они почти превратились уже в лебединый пух, и даже две три снежинки он заставил меня нарисовать маленькими лебедями.

– А это кто? – тихо спросил кореец.

Я не хотела отвечать. И даже думала соврать, но вдруг явственно ощутила присутствие Мишки, – и да, он был над нашими головами.

– Это один мой знакомый, – еще тише сказала я.

– Эвенк? – тут же уточнил Артем Михайлович, прихлебывая чай.

Я кивнула. Кореец не отрывал от этого портрета глаз. И даже вынул футляр и нацепил очки в тонкой золотистой оправе. Я вспыхнула. Остальные картины он смотрел, значит, вполглаза?!

Кореец кивнул.

– Любопытно… А у вас, Лида, нет еще его портретов или чего-то похожего?

Я покрутила головой.

– Нет.

Хотя уже с ужасом понимала, что Мишкины подсказки разительны! Но не хотела этому верить.

Кореец убрал очки и взялся за свой чай с вареньем.

– Что скажете, Лиен? – спросил Артем Михайлович.

Тот посмотрел на него.

– Насчет дома?

– Нет, по поводу этих картин?

Кореец помолчал, помешивая ложечкой в чашке, и ответил, аккуратно вынимая ложку и кладя ее на край блюдца:

– Я бы ее приобрел.

– Вот как? – Хирург оглянулся на меня. – Какую же?

– Последнюю, – ответил кореец.

У меня закружилась голова. Я еще ни одной, ни разу ни одной своей работы не продала. И вдруг – вот он сидит передо мной, покупатель. Да не наваждение ли это?

Артем Михайлович потер руки.

– Восхитительно, Лиен! Таким образом, вы поддержите начинающую… начинающий… ну, в общем, талантливую молодежь. Так и давайте не откладывать, как у нас говорят, в долгий ящик.

Кореец кивнул с тонкой улыбкой.

– У нас тоже так говорят.

Артем Михайлович засмеялся:

– Конечно, конечно!.. Леонид Робертович!

Так я узнала его второе, русское имя и даже отчество. Лиен во время войны учился в Японии, в Императорском университете города Нагоя. Но врачом так и не успел стать. Доучивался он уже в Иркутске, куда переехал с острова Кунашир, где жили его родители; на этот остров переехал еще дед – из Хабаровска. Да, сначала дед решил покинуть родину из-за японской оккупации. Царские чиновники охотно принимали трудолюбивых корейцев. Но скоро дед понял, что поменял шило на мыло. Торговля приносила одни убытки. Царские чиновники-мздоимцы были ничем не лучше японских. И дед переселился на Кунашир, куда его давно звал товарищ, промышлявший рыбной ловлей. У него там была целая флотилия. Дед тоже занялся рыбной ловлей. Рыбаком стал и его сын. Должен был пойти по их стопам и Лиен, но у него были другие мечты. Обладавший острой памятью Лиен сумел поступить в императорский университет. А во время войны, чтобы избежать призыва в японскую императорскую армию – вдруг было разрешено брать на службу и корейцев – Лиен чудом пробрался в родную рыбацкую деревню на Кунашире. У него не было никакого желания погибать за чужого императора. Но после капитуляции Кунашир и другие острова Курильской гряды сделались советскими. Правда, в 1946 году Сталин разрешил всем японцам Кунашира и других островов переселиться в Японию, а кто захочет оставаться – пусть остаются. И дед снова воспылал нелюбовью к японцам и решил остаться в СССР. Тем более что Япония не считала отныне корейцев своими подданными. Так Лиен и его родители стали корё-сарам, как называли себя все советские корейцы.

Эти подробности я узнала позже, а пока Артем Михайлович лишь порадовался совпадению: мол, и Леонид Робертович, и я, оба мы островитяне.

У Лиена была страсть к живописи. В молодости он и сам рисовал, но потом оставил это занятие, предпочтя лишь собирать чужие картины. Он был профессором, преподавателем, главным врачом-отоларингологом. Но дом он хотел купить не для себя, а для отца. Его отец, кунаширский рыбак, был стар, но крепок. Его просолили насквозь тихоокеанские ветра. После смерти жены он перебрался к сыну, думая разогнать тоску. Но жизнь в современной квартире оказалась для рыбака сущим наказанием, он начал попросту задыхаться среди бетонных стен на восьмом этаже. И в конце концов поставил ультиматум: либо он уезжает на Кунашир и будет там жить хоть в хижине, либо сын покупает ему деревянный дом с печкой. Что ж, именитый профессор мог удовлетворить каприз старого родителя.

Дом ему тоже понравился. А за портрет Мишки в снежинках он предложил фантастическую сумму: триста рублей. Я онемела, услышав такое. И профессор просил показывать ему новые работы.

С домом решено было так. Во-первых, его еще посмотрит Чой Сок, то есть отец. Во-вторых, я могу до весны жить здесь, а если меня не смутит соседство со стариком, то и вообще никуда не съезжать. Картину Лиен попросил завернуть. Я растерялась, не зная, во что ее завернуть. Но Артем Михайлович сам предложил взять из шкафа какую-нибудь простыню.

Щеки мои пылали, когда я прощалась. Вернулась в комнату. Глянула – на столе три красненькие бумажки. Я засмеялась прямо-таки, как будто узрела чудо. Но в самом деле… это было невероятно! Я даже про Мишку забыла напрочь. И вдруг дверь заскрипела… Леденея, я обернулась.

– Ох, мамочки!.. Я чуть не описалась! – воскликнула я, увидев Мишку.

Он был в одной рубашке. Спокойный.

– Ах, как же ты забыл одеться!.. Там же страшный мороз!..

– Ничего, ага, – сказал Мишка. – От Микчан согрелся.

– Это… чего такое? – не поняла я.

– Кабарга.

– Где?

Мишка улыбнулся и ткнул пальцем вверх.

– Там.

– Ой, да ладно тебе! Все меня дуришь, Мишка. А вот посмотри!

И я показала ему веер сторублевок.

– Что, покупатель был? – спросил Мишка. – Дом купил?

Я засмеялась, запрокинув голову.

– И дом купит. А пока он купил мою работу!

– Какую работу?

– Да портрет твой, чудик! Тот, в снегу! Купил, купил, купил! Пойдем скорее, собирайся!

– Куда?

– В магазин! Купим сгущенки, масла, муки, сметаны. Я напеку оладий. Мяса купим, накрутим пельменей. И вина купим. Марочного.

– Зачем? – спросил Мишка.

– Пень ты лесной, Мишка! Это же мой первый гонорар!

– Так это… твою картинку купили, что ли, ага?

– Ага, ага, ага!

Я поцеловала его.

– Ая, – сказал Мишка.

Одеваясь, я рассказывала ему о корейце, о том, как он нацепил очки, как щурил свои глазенки из раковин. И как потом по-царски отсчитывал сторублевки. Говорила, что теперь ни к чему вообще искать работу, что я вообще брошу детский клуб… Но тут я спохватилась. Нет, надо еще вступить в союз художников, а то могут посадить за тунеядство, как посадили поэта Бродского. Хватит с нас и одного сидельца!

– Бродского? – переспросил Мишка.

– Да тебя!

– Я не поэт, – сказал Мишка. – И не сиделец. А уж бегун… И надо мне бежать дальше.

– Чиво? Чи-во?

– Да так, ага. Раз старик корейский сюда придет.

– Ну, это еще когда… К весне. И мы другой дом снимем. У нас теперь будут бабки, – твердо пообещала я.

Мишка испуганно посмотрел на меня.

– С ним еще и бабушки придут?

Я хохотнула:

– Бабки – так называют деньги. Ты же говорил, что в заповеднике бичи были?

– Ну, это… ага, были. Антон там, Павлуха, Ромка… ему ногу перебило стрелой.

Я поперхнулась:

– Какой стрелой?

– Железной. От лебедки. Они катер тянули, трос лопнул. Но мне Энекан-того напела, что будет плохо, и я ушел.

– Как она тебе напела?

– Ну так… в печке и пела, пощелкивала. Шибко пощелкивает – знай, одё, нэлэму.

– А что одё? Что нэлэму?

Мишка пожал плечами.

– Нет, я хочу действительно уразуметь. Что именно тогда нельзя делать? – настаивала я.

– Что хотел – то и отложи, о другом думай, – сказал Мишка.

Я покачала головой.

– Не-а, Мишка, не верю я тебе. Все ты сочиняешь. Нет же ничего такого. Все выдумки. Ну перестань уже. Какой ты шаман?

– Пойдем снова оленные трубы послушаем, – вдруг предложил он.

– Это зачем еще? – спросила я, заматывая шарф вокруг шеи перед зеркалом.

– Снова в путь пущусь, может до бабушки Шемагирки в этот раз доберусь. Пусть тэдэвдеми, ага.

– Что?

– Посвящает.

– Нет, Мишка, не пойдем.

– Зачем, а?

– Затем. Что ты еще там выкинуть можешь? Лучше знаешь что, купим магнитофон или проигрыватель, пластинку с Бахом. И слушай, путешествуй себе, сколько влезет. Хоть к бабушке Шемагирке, хоть к папе римскому.

– Это кто такой? – настороженно спросил Мишка.

– Да кто, кто. Шаман главный Запада! – выпалила я.

– Не, – сказал Мишка, – чужой сильный шаман может слабоумным сделать, ага, лучше не сталкиваться пока. А Шемагирка своя…

Я пристально гляжу на него, этого современного черноволосого парня, да, у него волосы так и блестят, что говорит об отменном здоровье, и глаза светятся умом, и губы не улыбаются. Но он может шутить и без улыбки. И без лишних слов. Как индеец Хау.

25

Дальше все происходило с какой-то предопределенностью, что ли. Словно бы мы все попали в какую-то колею или в поток речной, и нас влекло дальше и дальше, и не было сил остановить это движение, что-то изменить…

Старика Чой Сока – Чай С Соком, как мы стали называть его, – Артем Михайлович привез уже на следующий день. (Щепетильный Артем Михайлович ночевал у своих знакомых, чтобы не стеснять меня.) Это был очень живой, смуглый дед с жилистой шеей, с пергаментной кожей в пигментных пятнах. Он походил на какое-то такое существо из дерева, да, отлакированного дерева, корней. Чем-то напоминал и черепаху. Он был невысок, сух, двигался быстро, и если улыбался, то казалось, сейчас его пергаментная кожа просто порвется, – но появлялись лишь новые морщины, и тогда Чой Сок походил вообще на какого-то одного из восьми китайских бессмертных. Говорил он гортанно, быстро. Мне как-то стало не по себе. И я подумала, что нет, жить с ним под одной крышей – это уж слишком. Хотя написать его портрет мне и захотелось. А старику дом понравился, особенно печка. Осмотрев все, он вышел в сени, увидел лестницу и пожелал заглянуть на чердак. Я похолодела. Мишка-то сидел там. Только уже в шубе, мы достали из комода старую женскую шубу и положили ее на чердаке, чтобы Мишке не холодно было там скрываться. И вот старик изъявил желание заглянуть на чердак. Я посмотрела призывно на Артема Михайловича. И тот потеребил щеточку усов и попросил уважаемого Чок Сока не рисковать. Но старик лишь надменно глянул на него и цепко ухватился за перекладину, потом за другую. Я побледнела. Старик был уже наверху. Артем Михайлович стоял, задрав голову, и ждал. Я смотрела в пол. Старик шуршал там чем-то, ходил, ходил – как будто там не чердак, а целая площадь!..

Наконец над лестницей появилось его пергаментное лицо.

– Ну что? – спросил Артем Михайлович.

Он молча спустился, мельком взглянул на меня, обтер рукой руку и кивнул.

– Хорошо.

И больше ничего не сказал. Я обомлела. Мы вернулись в дом. Артем Михайлович снова попросил показать мои работы. Я прошла в комнату, он шагнул за мной и спросил:

– Что вы скажете, Лидочка?

– Я, конечно, съеду.

– Понятно, – отозвался Артем Михайлович. – Тогда договариваемся на весну. За это время вы найдете что-нибудь.

Я кивнула.

– Слушайте, – сказал Артем Михайлович, – а вы вчера этого не показывали.

Он смотрел на мои картины, которые я вчера действительно утаила. Пришлось выставить все.

– Ну, ну… я, конечно, не такой ценитель, как Лиен. Но по-моему, в этом что-то есть… Определенно есть.

Старик разглядывал картины равнодушно. А Артем Михайлович купил сразу две! Танцующих мертвых рыбаков с Песчаной Бабой и «Лежащего у моря». Я была и рада, и опечалена. Ведь снова по вкусу пришлись те работы, к которым притрагивался Мишка. Ну или заставлял меня что-то исправить.

Я завернула картины и проводила хозяина и старика в сени. Они сели в «Волгу» с дожидавшимся шофером и уехали. Я задрала голову и крикнула:

– Ми-и-шкааа!

Через некоторое время послышались шаги, и я увидела вверху его голову с цветной повязкой. На нем была та старушечья шуба. Я даже вздрогнула. Так Мишка был похож на какое-то животное. Или на какого-то героя неизвестного фильма.

– Это ты?! – воскликнула я.

– Ага, – ответил он и начал спускаться.

– Шубу-то оставь там, – напомнила я.

И он послушно разделся.

– Ну, говори! – потребовала я, затаскивая его в дом, теребя за руки.

– Что? – спросил Мишка.

Я всплеснула руками как крылами.

– Что он тебе сказал? Старик-то? Кореец? Чой Сок?

Мишка пожал плечами.

– Ничего. Чэрумэ.

– А?

– Молчаливый, как лес.

– Так он тебя видел или не видел?

– Зачем не видел, видел, – сказал Мишка.

– А… что ты делал?

– Ничего, ага. Так, сидел в окошечко глядел.

– Как?

– Как котик.

Я молча смотрела на Мишку. Он улыбнулся.

– За котика твой Чай С Соком меня и принял, ага. Я просто песенку мурлыкал.

– К-какую еще…

– Такую.

И Мишка напел:

Айин-Майин,

Айихит-мать,

Матери-отцы,

Бабушки-дедушки,

Берегите

И нас самих,

И детей наших!

Дорогу жизни нашей

Продлевайте-удлиняйте.

С этих пор и в будущем

Хорошенько помогайте.

Пусть никто не болеет,

Пусть ничего худого не будет.

Из Верхнего мира вы смотрите,

Знаете о нашей жизни.

Добра посылайте,

Продлите![17]

Я слушала-слушала и вот правда начала задремывать под его мурлыканье. Он замолчал, и я встряхнулась. Сказала, что может, старик ничего и не понял или сослепу не разглядел. Иначе он прямо и спросил бы. Так что пока опасаться и нечего. Надо писать новые картины и подыскивать жилье. А то и вовсе куда-нибудь уехать.

– На что? – спросил Мишка.

И я показала ему новые деньги. Мишка удивился. Я похвасталась, рдея от удовольствия, но тут же нахмурилась и попросила его снова объяснить мне, ну, про ту силу не силу…

– Мусун? – спросил Мишка.

Я закивала, заискивающе глядя ему в лицо.

– Миша, ну что это может быть?

Он показал ладонь и дунул, как если бы на ней было что-то, пушинка какая-то.

– Дыхание бабушки.

– Какой? Твоей?

– Энекан Буга. Космической бабушки, ага.

– А, вот что… Но… как же ты это улавливаешь?

Миша подумал и осторожно постучал по голове пальцем, в то место, где была вставлена пластина.

– В бубен.

– Голова у тебя бубен?

– Ага.

– Ну… вот! А ты мучил Виталика, требовал срубить лиственницу какую-то.

– Да не знаю, – признался Мишка. – Но у настоящего шамана должен быть бубен из кожи и дерева, ага. И лиственница эта мне приснилась. Значит, точно.

Позже, за обедом я осторожно спросила насчет этого мусуна, мол, а нельзя ли и меня выучить, ну, чтобы и я могла улавливать?

Мишка ответил, что других учить ему еще рано, сам на обучении. Тычется как слепой котенок туда-сюда. А Шемагирка даже не снится. Но, наверное, следит.

– Как это?

– Да подсылает кого-то. Бывает чипиче-чиче[18] в стекло стукнет или собака подбежит… Ворон на заборе усядется, водит клювом, зыркает глазом.

– Миша, давай куда-нибудь уедем! – сказала я.

– Зачем?

– Куда-нибудь подальше. В Красноярск. Или Новосибирск… Или вообще за Урал! Там не надо будет никого бояться. По чердакам отсиживаться.

– Э-э, милиционер и там есть, милиционер и там ищет.

– Да вряд ли. Ну что ты, международный преступник? Я слышала, есть такие дельцы – любой документ изготовят. В большом городе легче затеряться.

– В каком?

– Да хоть в Москве.

Миша смотрел на меня сквозь парок над тарелкой с картошкой.

– В столицу хочешь?

Я отвернулась к окну – и вдруг и вправду увидела на суку ворону. Она сидела и чистила клюв. Потом взглянула прямо на меня, взмахнула крыльями, но не улетала, а так и сидела, смотрела.

– Вон! – воскликнула я.

Миша тоже посмотрел, поднеся ложку ко рту. И в этот миг я так нас и увидела – как бы со стороны, молодую женщину с волосами, убранными в черный хвост, в теплой красной кофте, с румянцем на щеках, и мужчину в свитере, с цветной повязкой на голове.

– Да! В Москву! – громко воскликнула я.

И ворона взлетела и унеслась прочь. А я принялась объяснять Мишке, почему творческому человеку необходимы столицы. Курильщик Ван Гог тоже приезжал в столицу, в Гаагу, Лондон, потом в Париж. Потом-то он уехал в маленькие городки писать свои подсолнухи и виноградники. Но в Париже у него остался, так сказать, представитель, младший брат. Он и продвигал его картины. Воздух столицы – это тоже мусун! Но Миша возразил, что картины-то Вана – так он его называл – не продавались вообще, мол, я же сама рассказывала, что при жизни ему удалось только одну и продать картину.

– А у тебя, Лида, и здесь уже больше картин выкупили, чем у Вана.

– Мишка, ты лесной человек и ничего не понимаешь. Моим картинам нужна столица!

26

Но пока мы продолжали жить в этом доме на Ангаре. Я на полдня уходила в детский клуб, а Мишка оставался вырезать из дерева какие-то фигурки, напоминающие рыб и птиц, и читать книжки. Он пристрастился читать мои книжки о художниках, особенно ему нравились книги Анри Перрюшо – о Ван Гоге, Эдуарде Мане, Поле Гогене. Картины Гогена ему не пришлись по вкусу. А вот бегство его на Таити очень впечатлило. И он сказал, что если бы куда и уехал, то на такой остров. Я засмеялась. Мы островитяне. Но все же меня больше тянуло в другую сторону – в сторону столиц. Я терпеливо объясняла Мишке, что там другие возможности, там выставки мировых шедевров – это как настоящая школа, академия, ходи и смотри, учись. Там много талантливых художников, музыкантов.

– И оленные трубы есть? – спросил Мишка.

– Ну еще бы!

Мишка вздохнул и сказал, что в Иркутске тоже есть – а не сходишь. Я отвечала, что вообще туда ходить опасно. Днем в город лучше не выходить. А ну, остановит милиционер? В спецприемник захотелось?

Мишке туда не хотелось.

Я писала Ольхон, точнее – остров солнца, как бы иллюстрацию к песне, которую мне спел Мишка.

В богатырской Ираиндя земле

Плясать соберитесь!

В Ираиндя на слиянии семи лучей

Весело же и красиво!

Ираиндя – это какая-то богатырская земля, не Ольхон и не остров, но дело в том, что эту песенку часто ему пела бабушка Катэ там, на Ольхоне, и позже, на заповедном берегу. И Мишка с тех пор думал, что эта песня об острове. Он и попросил нарисовать меня эти семь лучей. Я так и назвала картину «Семь лучей». Просто написала жесткую землю, склон землистого цвета, две сосны справа, внизу слева немного аквамариновой воды, а из-за склона и бьют эти лучи… Ох, сколько же я с ними билась! Ничего не получалось. А у Мишки помощи просить не хотела. И он только молчал, сопел за моим плечом и уходил. И я понимала: не то. Лучи у меня выходили как какие-то прожектора. А надо было дать живой свет, неизвестно откуда исходящий. Даже не от солнца. Хотя и остров солнца… Ох, морока, маета.

Наконец я не выдержала и с упреком сказала Мишке:

– Ты бы хотя бы не молчал, а сказал, какие они должны быть?

На что Мишка ответил:

– Зачем молчать? Не молчу. Сам не знаю.

Я с подозрением посмотрела на него.

– Ты?

– Ага… Надо покурить немного.

– Ну, так кури!

И Мишка набивал трубку, дымил, снова набивал – уже не махоркой, а настоящим трубочным табаком «Капитанский», я ему купила на двадцать третье февраля, хотя Мишка и отнекивался, какой он, мол, вояка, в армии мучился, как в подземном мире мертвых, на ихнем острове в низовьях реки Энгдекит. В доме уже дышать было нечем. А Мишка сидел с прикрытыми глазами, ждал. Открывал глаза и качал головой.

– Нету, ага, не приходит… Бубен надо.

Меня злой смех разбирал. Вот если бы кто узнал эту живописную кухню! Никакой Анри Перрюшо еще не писал про такое. Как же так все получается у нас, а? Почему мы так связаны с этим Мишкой Мальчакитовым? Ведь если бы не Кит, я бы и сто лет его не знала. Или даже пускай, пускай бы и узнала в тот день, когда его привел Кит в гости к Полинке, к ее матери. Пусть бы мы потом бежали на коньках и ночевали в доме Песчаной Бабы, пусть. Но вот если бы Кит его не увез на катере да не попросил меня о помощи… И так он сделал меня сообщницей. А сам поживает в Улан-Удэ, пишет статейки, делает фотографии рыбаков, передовиков производства, доярок.

И – легок на помине – однажды в дом постучал Кит. Но я еще не знала, кто это. И Мишке пришлось забираться на чердак. А когда я открыла дверь, то и увидела высокого молодого мужчину в дубленке, в пижонской меховой шапке с козырьком, с сумкой на боку и с пакетами в обеих руках.

– Сережа?

– Свистать всех наверх! – восклицал Кит. – Стоп травить канат! Вира якорь! Стоп машина! Полный назад!

– Ох, Сережка… Ки-и-и-т!

А он продолжал в том же духе, входя с морозными клубами в дом:

– Закрепить якоря по-походному! Чисто ли за кормой?

– Чисто, – отвечала я.

– Приготовить кранцы!

– Есть приготовить кранцы.

– Подать буксир! Отдать швартовы! – восклицал Кит, ставя пакеты на пол, снимая сумку и шагая ко мне. – Следовать в кильватер за буксиром! Крепить носовой шпринг! Крепить кормовой!..

И он обхватил меня, целовал в щеки, шею.

Эти восклицания были у нас в ходу с незапамятных времен жизни на Ольхоне. Так обычно кричал наш ольхонский дурачок Андрей Первозванный. Дулбун по-эвенкийски.

Тут я опомнилась и попыталась высвободиться. Но Кит не отпускал, мял меня все нетерпеливее, как с цепи сорвался. Я насилу вырвалась. Он продолжал наступать, спрашивая:

– Ну, ну? Чего ты, как дикая коза? Чего, Лида?

– Подожди, подожди… – бормотала я. – Дай опомниться… Я отвыкла.

– От меня?

Сергей скидывал дубленку, шапку. Как всегда, у него вился густой чуб. И вдруг он остановился, оглянулся, потянул носом.

– Это с-самое… Лида… Ты куришь? Или кто?

Как всегда, он начал слегка заикаться от волнения. Я покрутила головой.

– А… кто? Табаком же пахнет?

И я тут запнулась в мыслях, вдруг мне захотелось ничего и не говорить про Мишку, а Мишке – про Кита, пусть сидит на чердаке. Я смотрела на мужественное лицо Кита с красноватыми от мороза скулами. Кит был хорош, статен, плечист. Я невольно залюбовалась… Да почему невольно? Я ведь любила Кита… когда-то… Но и сейчас… и сейчас я люблю эти серые глаза…

Я все же собралась с духом и грубо оттолкнула Кита.

– Это… Мишка.

Кит уставился на меня.

– Кто-о?

– Мишка Мальчакитов. Пойду его позову.

Кит с изумлением следил за мной. Я выглянула в сени и крикнула наверх:

– Стоп травить канат! Свистать всех вниз! Мишка!

Вскоре в дом входил Мишка. Кит смотрел на него во все глаза.

– Тунгус? Ты?

Мишка улыбался, почесывался.

– Ага.

– Вот это да.

Сергей шагнул к нему, пожал руку, ударил по плечу.

– Ну и ну. Живой. Свободный. И не в тайге?

– Не-а…

Мы рассказывали впопыхах нашу историю. Потом уже – за столом – снова все рассказывали обстоятельно, неторопливо. Кит слушал, смотрел на нас. Он принес с собой вина, закусок, конфет. И мы с ним чокались и пили. А Мишка нет, не пригубил даже. Идарихй у него так и оставался врагом, в которого вселился злой дух – Харги с культей вместо ног и пастью вместо кулака. Кит то смеялся, то качал головой, слушая наши истории. А правда, так много всего случилось! И все благодаря Мишке. Хмелея, я это вдруг отчетливо поняла. Но и на Кита я глядела с восхищением. На нем был уже какой-то лоск столичного жителя. Да, ведь город У, как мы все шутливо называли Улан-Удэ, был столицей республики как-никак. Ну, Иркутск все-таки был не хуже. Просто дело в том, что Кит работал в газете. Журналист.

– Слушайте, самое… – пробормотал он, вынимая сигарету из пачки красно-белой «Мальборо» и щелкая массивной металлической зажигалкой. – Слушайте… А про это все можно написать такой очерк! – Он подвинул пачку Мишке. – Кури.

Мишка взял сигарету, поднес к носу, понюхал, поводя черными глазами из стороны в сторону. Закурил. Но тут же погасил сигарету и распотрошил ее в трубку.

Кит ударил его кулаком в плечо.

– И ныне дикой друг тунгус!

Я взяла пачку и повертела ее в руках.

– Ах, это финские, – сказала я.

– По лицензии, – ответил Кит, пуская вверх густую струю дыма. – Американские еще до нас не дошли. Но скоро дойдут… – Он вдруг взглянул на Мишку. – А может, тебе, как анархисту, это самое, Бакунину, переплыть океан и высадиться в Сан-Франциско?

– Я не анархист, зачем, ага, – возразил Мишка.

– Он удрал отсюда, – сказал Кит.

– Из Иркутска? – заинтересовался Мишка.

– Ну да, самое. Гусь еще тот. Написал покаяние царю, тот его выпустил из Шлиссельбургской крепости на поселение в Сибирь, к нам, короче.

– Так он коммунист был, раз против царя? – уточнил Мишка.

– Анархист. Ну в принципе тогда – одного поля ягода. И тут он уговорил губернатора отпустить его в плавание по Амуру, чтобы посмотреть места на востоке для строительства там чего-то такого. И его отпустили. Он переплыл Байкал. Тогда железки-то не было еще. А там на тройке доскакал до Читы, оттуда на пароходе до Амура. И уже до Благовещенска. Оттуда в Николаевск. Ну! – Кит восхищенно взъерошил волосы. – Его могли взять. Он в Николаевске встретился с ссыльным поляком, а тогда уже купцом, и как-то по дурости открыл ему свои планы. Тот донес лейтенанту Афанасьеву, он исполнял обязанности начальника штаба в Николаевске.

– Это где? – спросил Мишка.

– Николаевск? Да уже в устье Амура, до Сахалина рукой подать, а там Тихий океан. Так этот лейтенант вот что сказал якобы: «А нам-то чего? Ну и пусть бежит. Отвечать будет генерал-губернатор, который отпустил его». То есть наш, иркутский. А Бакунина уже взяли на борт нашего судна «Стрелок», и этот «Стрелок» тащил на буксире американский корабль.

– А зачем Бакунина взяли? – спросил Мишка.

– Ну, чтобы посмотреть там место какое-то вот для строительства неизвестно чего. Ну как обычно у нас: пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что. Ничего, самое, удивительного. И в конце концов Бакунин пересел к американцам. Да и дернул в Сан-Франциско через Тихий.

– Это где? – спросил Мишка.

– Ха! Ох, дремучий же ты, тунгус. Америка. Штаты.

Мишка посмотрел на меня.

– А остров, ну где рисовал тот друг Вана… там, в океане?

– Таити? – переспросила я. – Там, Миша, там.

– Зачем туда не поехал? – спросил Мишка.

– Кто? Бакунин? Да на кой ему ляд Таити! Ему нужен был весь мир. Он же революцию задумывал. Он потом в Лондон поехал к Герцену, самое.

– Мишке нравится Таити Гогена, – объяснила я, пригубливая вино.

И в этот миг… да, это был поистине волшебный миг, и я внезапно поняла, что ничего больше не надо, никаких мировых столиц, мировая столица вот здесь, на Ангаре, отсюда открываются дороги во все стороны. И ничего больше не надо! Только рисовать, только любить и петь. И начала негромко напевать:

– Навстречу утренней заре… По Ангаре, по Ангаре… Навстречу утренней заре…

– По Ангаре, по Ангаре! – подхватил Кит, постукивая вилкой по стакану.

– Кит, – сказал Мишка, прищуриваясь и вдруг становясь похожим на старика, – Кит, ты срубишь мне от лиственницы на обечайку?

Уже знавший эту историю Кит ответил:

– Не вопрос, только докажи, что это необходимо.

– А вот смотри, – сказал Мишка, вставая. – Пойдем.

– Куда?

– Лида, покажи ему картинки.

– Ну давайте потом, – начала было возражать я, но тут же согласилась, вставая. – Айда.

И мы пошли смотреть картины. Кит кивал, приседал возле той или иной картины. Но, по-моему, ничего он не смыслил в живописи.

– А где «Семь лучей»? – спросил Мишка, оборачиваясь ко мне.

Я ответила, что картина еще в процессе и нечего на нее пялиться. Но Мишка настоял, и я показала «Семь лучей».

– Видишь? Никак не получается, ага? – сказал Мишка. – Надо покружиться, попеть, поиграть. Только моей космической пластинки не хватает здесь, ага, совсем.

– О чем он толкует? – спросил Кит у меня.

И тут я разозлилась. Зачем городить глупости всякие? Зачем посвящать кого-то в эти бредни? Это же бредни, наваждение.

– Не знаю! – выпалила я, убирая картину.

– Мишка? – спросил Кит.

Мишка посмотрел на меня и сказал Киту:

– Мне их поймать надо.

– Кого? – не понял Кит.

– Семь лучей.

– Зачем?

– Для песни.

– Ты сочиняешь песни, типа… этот бард, самое? Никитин с Высоцким?

– Я их вспоминаю, – сказал Мишка.

– Ладно, пошли к столу, – позвала я, все еще злясь на тунгуса.

Его простота уж действительно хуже воровства. Я и в отце это не любила. И вообще я не эвенкийка. У них родство по матери. А мама у меня русская. И мне захотелось тут же прогнать этого дулбуна Мишку. И забыть его навсегда. И уехать отсюда, из опостылевшего Иркутска, куда глаза глядят. Отсюда все сбегали. Вот и Бакунин сбежал. Какая еще мировая столица?!

Мы вернулись за стол. Кит налил вина.

– Слушай, Мишка, так давай, спой нам чего-нибудь.

Мишка посмотрел на него и покачал головой. Снова он был похож на старого деда, не моложе того Чой Сока. Ах, насколько же симпатичнее Сережа. Какие у него серые глаза. Какой густой чуб. И все остальное у него крепче, сильнее, чем у тунгуса с дырявой башкой.

– Пой, а то и речи не будет про обечайку там какую-то, самое, – потребовал Кит.

И мне понравился его наглый тон. И я подумала, что, может, он-то и прогонит этого Мишку ко всем чертям собачьим. Но тунгус есть тунгус. Его всегда обманывали, утесняли, водили за нос. Вот и этот уже поверил наглости Сережкиной и опустил голову, посидел так, а потом вздохнул раз, другой и начал петь:

Эрэй, эрэ!

Ко-ко-ко!

Эрэй, эрэй!

Птички мои,

Не тяготясь, очень сильно

Помогайте!

Это, это верно!

Усевшиеся помогут пусть!

Говори же маленькую речь!

Говори же маленькую речь!

Носатенькие девочки

Из далеких земель

Приехали человеческие сородичи.

К бабушке своей в гости

Приехали.

Лучше всего благословите!..

Великая мать – Великая олениха!

Доброе поведай,

Ты, мою душу-оми хранящая,

Говори же, скажи-ка,

Одарят, подарят пусть они!

Мишка пел, опустив голову и слегка покачиваясь, как провинившийся ученик. И когда он пропел: «Сидящая, тутукай! Медвежонка из нашего мира Буни», – я не выдержала и заплакала.

Мишка взглянул на меня исподлобья и замолчал. Кит сидел молча и смотрел куда-то в сторону, на окно. Я украдкой бросала на него взоры и утирала слезы. Мне было не по себе отчего-то… Стыдно было перед всеми. И я встала и ушла. Взялась топить печку, хотя было еще тепло, недавно топили. Из комнаты доносились негромкие голоса. Не знаю, о чем они там говорили. Но когда я вернулась, Кит сказал, что завтра пойдет тут к одному менту… Я встревоженно посмотрела на него. Кит продолжал:

– Батькин друг Лысовский, охотник. А чего ты так испугалась? Забыла? Батя мой мент. И друзья у него такие.

– Зачем ты пойдешь?

– За лыжами, самое. У меня же неделя отпуска… Взял, чтобы тут пожить… – Он быстро и озадаченно посмотрел на Мишку, подергал себя за чуб. – Ну, в Иркутске… давно не видел… – Кит был смущен. – И на Ольхон хотел слетать, к родичам, самое… Но… Но тунгус меня убедил. И песню спел. Ольхонские свое слово держат. Все.

Мишка улыбался.

И они уже на следующий день, вечером уехали на электричке, хотя я и отговаривала: ну куда на ночь глядя-то? Весна на носу, но ночами мороз так и давит, выйдешь на улицу – снег визжит как резаный поросенок. Это Кит так определил. Но они не послушались. Времени, мол, в обрез, надо в горы подняться, лиственницу ту найти. Неужели и Кит попался на эту удочку Мишкину? Образованный, умный, а туда же. Или он уходил от чего-то? Спешил уйти? Ведь, кажется, понял в ту первую ночь, когда мы стали все укладываться спать, что мы с Мишкой все это время спали на одной кровати. Или не догадался? Я попыталась, как говорится, замести следы…

27

Ну почему это все со мной приключилось? Мама моя яркая, синеглазая, с черными волосами, стройная, на нее мужики так и засматривались, рыбаки, охотники, туристы всякие, что приходили к нам на станцию на острове. А она только своего эвенка любила. Или я чего-то не замечала?.. Ну не знаю. А мне вот выпало такое… такая морока… двоих любить. И я не знала, кого бы выбрала, если бы кто-то потребовал: а ну, определяйся! Сережа был первый… Но и Миша в известном смысле первый, он меня расколдовал. Но теперь мне хотелось попробовать с Сережей… Я гнала эти похотливые желания, ругала себя. Нет, в самом деле, зачем природа так все устроила? Зачем человеку дано столько свободы? Вот, говорят, нет свободы, угнетение и все такое. А по-моему, свободы воз и маленькая тележка, попробуй еще все это протащи через жизнь. Это у мусульман все строго, чуть что – камнями забьют где-нибудь там в Пакистане. Дикари, конечно… И меня бы, наверное, забросали уже каменюками. И много кого еще, через одну. Полинка это объясняла так: половое любопытство. Но дело-то не в этом… Не в похоти. Если бы так! И перетерпеть можно. Или себя приласкать. Ерунда. А как быть с привязанностью к голосу одного и другого? К цвету глаз? К запаху даже? К смеху?.. А Мишка так странно поет эти свои песни, словно помимо воли, будто сопротивляясь чему-то, – но это что-то перебарывает его, заставляет петь. Мишка сам себе не принадлежит, это уж так. И это завораживает, озадачивает. В нем древний золотой какой-то корень, вот точно. И я еще его нарисую… А Кит силен, умен, талантлив. И этот его густой чуб. Наверное, мы больше друг другу подходим. Художница и журналист-фотограф. Но… ладно, чего кривить, без Мишки-то, без его мусуна, – что со мной будет? С моими картинами? Ведь эти «Семь лучей» я так и не могу дописать. Нет сил! Или… или Мишка меня гипнотизирует? А что, говорят же, что эти все шаманы, колдуны умеют гипнотизировать. И он специально так делает, убеждает меня… Но тогда, почему посторонние люди выбирают картины с Мишкиным участием?..

О-о, что же мне делать? Что делать? Вместо того чтобы рисовать и жить, я мучаюсь. Лучше бы тогда вовсе не уметь ничего, чем так. Мама умеет хорошо вышивать, а папа мне вырезал из дерева такие здоровские игрушки! Эти два ручейка слабого творчества и слились во мне. Но я хочу большего! Я не могу довольствоваться малым, обучением ребятишек азам рисования. Какой-то демон толкает меня, заставляет брать краски, палитру, холст. Но много ли известных женщин-художников? Фрида Кало, Мария Башкирцева, потом румынка Елена Гика… Кто-то еще. Камилла Клодель. Зинаида Серебрякова! О да. И конечно, таинственная итальянка Софонисба Ангвиссола. Хотя что же такое таинственное было в ее жизни? Все известно. Аристократ отец был знатоком живописи и хотел, чтобы дети стали живописцами. Девочке было много труднее, чем мальчику, на этом поприще. Женщине не разрешали писать картины на религиозные темы. Нельзя изучать анатомию, изображать обнаженное мужское тело и почему-то запрещены многофигурные полотна! И после этого кто-то будет еще удивляться, что так мало великих женщин художников! Лицемеры. У той же Серебряковой было четверо детей, она воспитывала их без мужа, какие тут художества? Гоген просто удрал на Таити, оставив свою датчанку с четырьмя детьми. Что, если бы так поступила женщина? Ее до сих пор проклинали бы. А мужику Гогену – как с гуся вода. Правда, преподаватель Француз любил по этому поводу цитировать психолога Карла Юнга, который говорил, что ради творческого начала художник обескровливает свою жизнь. Вот как Мишка. Сидел бы в тепле, читал бы книжки и вырезал бы фигурки птиц и рыбок, как мой папа. Так нет, он бороздит снега в отрогах Хамар-Дабана да еще тащит за собой дурака Кита. А станет ли он настоящим шаманом? Тем более великим? Ну если только действительно удерет куда-нибудь на Аляску, что ли. Там, наверное, шаманов не преследуют и никогда не расстреливали. А тут… он и так вне закона. Ой, как все запутано.

Но ладно.

Софонисба Ангвиссола все-таки была счастливее и Серебряковой, и других женщин. Богатый отец сумел обеспечить ей счастливую жизнь. Она писала портреты. Училась у Микеланджело! И стала художницей-фрейлиной при короле Испании. Когда этот король женился, на свадьбе его пятнадцатилетняя невеста, французская принцесса, забыла, как вступить в свадебный танец, и ей помогла фрейлина-художница, сама пустилась в пляс. Все были шокированы. А будущая королева полюбила ее, как и король. Художницу сам король посватал за сына короля Сицилии, и они много путешествовали, Софонисба занималась живописью. Когда ее муж умер, она решила вернуться в Италию. И на корабле влюбилась в капитана. Тот был на шестнадцать лет моложе. После свадьбы капитан построил огромный дом в Генуе, а в нем оборудовал прекрасную мастерскую для невесты. И вместе они прожили сорок пять лет. Любовь и творчество сплелись здесь. Вот это судьба! Ах, как я завидовала этой Софонисбе! Я так и вижу этот ее дом, увитый плющом, над морским заливом, из окон которого видны не только морские горизонты, но и Апеннинские горы. И дожила она до девяноста трех лет, не то что наша Башкирцева – умерла от туберкулеза в двадцать пять.

У портретов итальянки, автопортретов – чарующие глаза. Особенно хорош автопортрет 1556 года. Есть в них мусун? Наверное, да. Или нет? Мишка говорит, да. Но может, он обманывает. Какая вообще дикость – сравнивать картинку какой-то Лиды Диодоровой с шедеврами Софонисбы Ангвиссолы! И Мишкин мусун только добавляет несуразицы. И мне стыдно за все это… Но… но я продолжаю жить по завету того психолога. Вот только жаль, что он ничего не сказал о тех, кто обескровливает себя ради пшика! Всю жизнь бросает коту под хвост. Хорошо читать про Ван Гога там или Сутина, которые страдали при жизни, а после смерти – бах! там-та-дам! – стали знамениты, богаты, любимы всем миром. Хотя и тут что ж хорошего? Богатые мертвецы? Сомнительное удовольствие.

Даже если предположить, что жизнь после смерти каким-то образом продолжается, испытывают ли они там, в небесах, хоть малейший интерес к живущим на земле? Ведь потусторонняя жизнь явно интереснее этой, земной. А если нет, то это же мука вечная – вздыхать о прошлом.

Как вот я сейчас вздыхаю за тридевять земель от Байкала, в Сеуле. По сути, у меня здесь и началась потусторонняя жизнь. Меня тоже увез мой капитан. Только тут все наоборот, он в два раза был старше, а не младше. А дом его удобен, богат и просторен. Но счастливой, как Софонисба Ангвиссола, я не стала. Это обо мне умолчал доктор Юнг.

Но в те годы я этого не знала. И готова была выпустить не только из себя всю кровь ради своих картин, но из окружающих тоже. Мне никого не было жаль.

Да может быть, только тогда я и пребывала в истинном творчестве. Благодаря Мишке.

Пока они ходили с Китом в тайгу, ко мне приезжал Лиен, один, без своего старика-папаши. Он снова хотел посмотреть мои картины. И я показала все. Потому что Артем Михайлович растрепал, что в первый раз я многое утаила. Лиен снова надевал свои очки в тонкой золотой оправе, присматривался с явным наслаждением. Больше никто и никогда так не разглядывал мои картины. Он упивался ими. Хотя и не говорил ничего при этом, не чмокал губами, не щелкал пальцами, не качал головой. А просто вбирал всем своим существом мои краски. Я это чувствовала. И мне даже было как-то не по себе, хотя я испытывала тоже какое-то такое удовольствие… эротическое прямо. У меня сосцы начинали рдеть и гореть под рубашкой и кофтой. Как плоды шиповника в августе. А в животе холодело. Но Лиен, Леонид Робертович, он же казался мне тогда просто дремучим старцем! Ему еще не было шестидесяти, но уже было за пятьдесят пять! Виски у него белели. Хотя смуглая кожа на лице и была почти без морщин. И глаза молодо блестели, играли белками под стеклами очков, когда он косился на меня, разглядывая картины. У него были мягкие интеллигентные манеры, не то что у Мишки с Китом. Те все-таки были грубоваты, даже и Кит, нахватавшийся лоску в редакциях Улан-Удэ. А в Лиене чувствовалось что-то необыкновенное, в нем была какая-то стародавняя выправка. Может, он принадлежал к аристократам Кореи? Потом-то я поняла, что эта выправка, особая стать присуща многим и многим корейцам. В этих людях откуда-то сразу берется чувство собственного достоинства. Наверное, потому, что ай-кью у них один из самых высоких в мире. И я полюбила их.

За чаем Лиен рассказал мне о своем отце… Я спросила, почему доктор не уехал доучиваться в Японию. Он взглянул на меня и улыбнулся печально. В те годы он мечтал о живописи. Но уже понимал, что хорошего живописца из него не получится. И все-таки чувствовал призвание к медицине. В Японию он отправился не только учиться, но свершить правое дело: вернуть на родину свиток Ан Гёна. И он рассказал мне об этой картине, заставив в одночасье полюбить и ее, и живописца Ан Гёна, и немного его, профессора Лиена.

От города Нагоя, где был университет, до города Тэнри, где тоже был университет, всего-то сто с лишним километров. За два дня можно дойти. А на велосипеде и вовсе за день доехать. Но там ходили поезда и автобусы. В библиотеке университета и находится украденная картина. Конечно, разумнее было и поступить в этот университет. Тогда это был и не университет вовсе, а школа иностранных языков. Но школа эта была открыта приверженцами новой религии тэнрикё, основанной крестьянкой в середине девятнадцатого века. И хотя было заявлено, что школа – часть системы светского образования, духом этой новой религии были пропитаны стены не только школы иностранных языков. Молодому Лиену это было противно. Он и родных, как говорится, богов не почитал. И все же чувствовал склонность к медицине. Тем не менее он попытался сначала поступить туда и потерпел неудачу. Способность его к языкам была посредственна, хотя он и смог выучить японский, а позже и русский. Главное, как думает Лиен, ему казалась просто смешной эта новая религия какой-то японской крестьянки. Что ж, доступ в школу в городе Тэнри можно было получить и просто заведя с кем-либо из тамошних учеников знакомство. Да, кстати, в те времена у Лиена было другое имя. Японское – Арата. Ну, это значит в переводе – Неопытный. Дело в том, что японцы перед Второй мировой войной начали проводить политику смены имен, указ был издан в честь 2600-летия основания японского государства. Перед теми, кто отказывался сменить имя, закрывались все двери. Увы, довольно быстро почти восемьдесят процентов корейцев сменили имена и фамилии.

Ради достижения своей фантастической цели Лиен готов был стать собакой. Но все, чего смог добиться корейский студент императорского университета, это увидеть во время краткой экскурсии знаменитое полотно Ан Гёна. Эту картину он разглядывал сквозь слезы.

И даже когда профессор Лиен рассказывал мне об этом, на его глазах появились слезы. Это меня потрясло. Я не встречала среди русских, ну или бурят, тем более эвенков таких чувствительных любителей прекрасного, живописи. Вообще в то время я только увлеклась китайской живописью, и она меня покорила. Но о корейской я и слыхом не слыхивала, как говорится. Лиен выслушал мое замечание с тонкой улыбкой и спросил:

– Ну уж о керамике-то вы слышали?

– Нет, – призналась я. – Хотя моя подружка Полина училась на керамиста.

– Что ж, – сказал Лиен, – я могу познакомить и вас и вашу подружку с корейской живописью и керамикой.

– Да Полина живет не здесь, – ответила я.

– Но вы-то здесь, – ответил он и посмотрел на меня прямо.

Я смутилась, кивнула…

Лиен расспрашивал меня о жизни, об Ольхоне, о родителях, об учебе в училище. Поинтересовался, есть ли у меня иркутская прописка. Я отвечала, что есть временная, меня прописала тетя в квартире ее родителей. Квартира однокомнатная, а так бы я жила с ее стариками.

– Вам нравится Иркутск? – спросил Лиен.

– Ну… да…

– Знаете, после покупки этого дома я могу прописать вас постоянно здесь. Это же удобнее. Чтобы не отвлекаться от творчества на хождения по инстанциям с прошениями о продлении прописки. Бюрократизм у нас истинно кафкианский. Вы не читали его «Замок»?

– Чей? – не поняла я.

– Франца Кафки.

Я впервые слышала эту фамилию. От постоянной прописки я отказалась, сказав, что вообще-то собираюсь уехать отсюда.

– Куда?

– Ну не знаю еще… Может, в Новосибирск учиться.

– Я слышал, что наше училище дает весьма хорошую подготовку живописцу. Разве не так?

– Ну-у… да… но…

– Вы мечтаете о столицах?

Я быстро на него взглянула. Наверное, взгляд мой был удивленным, потому что Лиен с улыбкой добавил:

– Не так трудно об этом догадаться.

Лиен купил еще две картины, снова те, к которым касался Мишка. Он надел черное толстое пальто с простым, не меховым воротником, шапку с козырьком, как у Кита, только его шапка была из норки, мех так и переливался. Мне понравилось, что шарф у него был длинным, и он его обернул вокруг шеи, это придавало Лиену какую-то живописность.

Мы попрощались.

Я готова был снова прыгать от радости. Мои картины покупали! И пусть к ним прикасался Мишка, да кто угодно, но все же главное я сама делала. Это были мои картины. И их покупали! Есть от чего запьянеть. Кто я была такая? Вчерашняя ученица училища.

Немного успокоившись, я начала думать обо всем тщательнее. И что-то меня начало смущать немного в Лиене. То есть в его отношении ко мне… Прописка, покупка картин, участливые расспросы. Но нет. Я отгоняла мысли об этом, обо всем, кроме мыслей об искусстве. Конечно, конечно, если в молодости он хотел похитить национальное достояние Японии. А ведь это на самом деле – достояние Кореи. Ну как это японцы не поймут? Я жаждала увидеть эту картину. Но в библиотеке ничего не нашла. И случайно там, в библиотеке я столкнулась с Французом.

– О, Лидочка Диодорова! – радушно восклицал он, и его прокуренное лицо шло морщинами, черные перстни на пальцах сверкали.

Как всегда, на его шее был цветной платок, заправленный под воротник рубашки. Выглядел он богемно. Француз посетовал, что я давно не заглядывала и не приносила своих работ. Если, кстати, это уже картины в рамах, то он и сам может прийти. Я озадаченно взглянула на него. Француз, поймав мой взгляд, усмехнулся в усы.

– О вас, милочка, уже ходят слухи.

– То есть? – вспыхнула я.

– Ну, ну, не краснейте так. Ничего ведь страшного. Просто некоторые ценители выражали по вашему поводу, скажем, тихий пока, но восторг. Нет, это, разумеется, еще не полноценные слухи, зачем преувеличивать. Но точно – слушок. Такой, знаете, шелест. – Он пошевелил в воздухе пальцами, как будто в них зажата была банкнота. – В нашей среде провинциального центра все быстро становится известно.

Я ответила, что обязательно приду к нему в училище. А сама пребывала в растерянности. Что за слушки? О моих картинах? Меня подташнивало. Словно бы я долго пробавлялась спертым воздухом и вот вдруг на меня хлынул кислород. Каждая молекула в нем искрилась. Каждая молекула опьяняла. Неужели это я? Неужели все происходит со мной, а не с какой-нибудь Марией Башкирцевой во Франции? Мне даже становилось страшно. Зачем так быстро? Не надо! Я бы хотела еще немного победствовать. Ведь без этого не бывает настоящей биографии, настоящей судьбы художника. Да, мне было страшно, как будто внезапно я оказалась на каком-то гребне – на волне или на горе. Того и гляди рухнешь вниз. И мне хотелось побыстрее рухнуть. Почему вдруг меня закружила удача?

Но я уже чувствовала сладость первого успеха. У меня немел язык, словно под него сделали укол. И мне снились феерические сны. Меня окружали какие-то волшебные существа. И прозрачный столб уходил в космос. Мне снилась Япония или Корея, море и остров, наверное, Таити, не знаю… Но Корея мне точно снилась. Меня волновало название той картины, да и само имя художника: Ан Гён, Ан Гён… «Путешествие-сон к берегу Цветов персика». И мне снились тесные улочки, домики с черепичными и загнутыми по краям крышами, причудливые деревья, цветы. Чосон. Даже древнее название страны было как сновидение.

А «Семь лучей» я решила завершить самостоятельно. И сделала это. Твердо и спокойно. А потом собрала несколько картин и потащила их в училище на суд Французу. Да того в училище не оказалось. Что делать? Не тащить же обратно? Мне предложили оставить все в его кабинете. И я с легкостью так и поступила. Все-таки в глубине души я не верила, что эти мои холстинки и картонки представляют какую-то такую ценность. Собиратель-врач-дилетант, по-книжному говоря. Тем более его коллега из Улан-Удэ.

28

Вечером на крыльце что-то загрохотало. Я прильнула к окну, заслоняясь ладонями от света в комнате, скашивая глаза влево. На крыльце темнела фигура. Я сразу узнала высокую фигуру Кита. Но где же второй, Мишка?

Побежала открывать.

В дом ввалился Кит с лыжами, рюкзаком. Сразу запахло дымом, горелым хлебом, хвоей. На лице Кита серебрилась поросль, схваченная морозцем. В тайге он не брился.

– Сережка, а где Мишка?

– Шаман? – устало переспросил Кит. – Остался.

– В тайге?

– Ну, самое, да, а что? Там его дом, самое, как говорится.

– Но… Но… у него же там нет еды?

– Добудет.

– Чем?

– Ты дашь мне спокойно раздеться? – с раздражением спросил Кит. – Или, может, мне лучше и не раздеваться?

– Давай, давай, – сказала я и бросилась на кухню. – Сейчас приготовлю ужин, ты же голодный, из тайги.

Кит раздевался, потом умывался, а я разогревала на плитке картошку с тушенкой, заваривала чай. Кухонька там была совсем крошечная, и мы обычно трапезничали в большой комнате за круглым тяжелым столом на толстых резных ножках.

– Надеюсь, есть выпить? – спросил Кит.

– Да, вино, «Букет Молдавии».

– О, марочное. Давай.

С мороза лицо у Кита было красное, глаза и так блестели. Чуб свалялся. Я налила ему вина.

– А себе?

Я ответила, что утром пойду в училище и не хочу, чтобы от меня пахло.

Кит шумно потянул носом.

– От тебя всегда чудесно пахнет.

Я подобралась, настороженно глядя на него.

– Ну чуть-чуть плесни, поддержи компанию-то, самое, – попросил Кит.

И я слегка пригубила вина. И напомнила о Мишке. Кит азартно закусывал и не отвечал. Я снова спросила о Мишке.

– Да чего ты беспокоишься, самое. – Кит вскинул веселые серые глаза на меня, зачесал назад чуб. – Думаешь, я его в пропасть столкнул, да? Или в проруби утопил? – Он засмеялся на мой испуганный вид. – Даже если бы и хотел: что с ним с-станется? Шаман тут же полетит на крыльях своих помощников. А в проруби к его услугам щука, таймень. Первые слуги шамана. Он мне рассказывал в тайге, у печки…

– Вы ночевали в зимовьях?

– Ну, первую ночь так, устроили стенку из лапника, под себя тоже лапник, а три бревна положили, подожгли, они всю ночь горели, нормально было. А потом уже и в зимовье вышли, самое… Хорошо в горах, Лида! Ущелья в сосульках, сугробах. Солнце светит, как на курорте. Воздух чист, как перышко лебедя. Ух!

Он снова выпил и взялся за еду. Я терпеливо ждала. Он взглянул на меня исподлобья.

– Что, ждешь про Мишку? И самого Мишку?

Я смутилась, отвела взгляд, передвинула тарелки… Кит молча ждал ответа, медленно жевал. И был мне невыносимо противен. Да, в нем сейчас сконцентрировалось все душное, тяжкое, что есть в мужиках. Как запах грязных портянок ихних. Они смотрят на нас, как на собственность. Каждый из них считает тебя собственностью. Давай, мол, заголяйся, раздвигай ноги, ты создана для этого, ну. Как будто хотение мужика для женщины закон. Паскудство какое. Утри нос, донжуан! И дои себя сам.

Я снова посмотрела на него, но уже с вызовом, откинула волосы и ответила:

– Да.

Кит набычился, снова принялся за картошку. Взял бутылку и налил себе, залпом выпил.

– Сережа, – твердо сказала я, – это уже похоже на какой-то спектакль. Просто скажи, что с Мишей.

Кит мотнул головой, как будто отгонял надоедливую муху.

– Да ничего. Бегает по тайге, ставит капканы. Зверя добывает на бубен. Не с дырками же ему быть?

– Кому? – не поняла я.

– Да бубну, не Мишке, ему одну дырку прикрыли. А на бубен нужна кожа, а для этого надо специально убить зверя. Вот он и гоняется.

– С капканами?

– Ну а что.

– Но… но… что же он там будет есть?

– Жратву! – рявкнул Кит.

Я поморщилась:

– Не ори, а? Я не глухая.

– А чё ты пристала? Мишка да Мишка. Все у него хорошо. Он в том зимовье Виталика. Есть там запасы. А сам Виталик уже ушел. Мишка поохотится, себе там чего заберет, а остальное оставит в уплату этому егерю. Или вон ты заплатишь картинами?.. – Он нехорошо ухмыльнулся. – Гляди, Лидочка, потом к делу твои картины пришьют…

– К какому делу?

Кит вскинул брови.

– А ты забыла? Совсем забыла? Что наш шаманчик-то, с-самое, беглый, по сути, зэк, самое?

– Но ты же сам утверждал, что его оговорили?

– Хм, утверждал… Ну утверждал. Да не все.

– Что еще? – спросила я, глядя во все глаза на Кита.

– А то, что… когда на катере он удирал из заповедника, за ним поплыли на моторной лодке мент и лесничий. А тут как по заказу налетела сарма, да и не сама, а ее двойник. Но и этого было достаточно, чтобы перевернуть лодку, самое. Бултых! А катеру что, он шел и шел поперек волн. Так те двое и захлебнулись насмерть. Мы и не видели. Полуслепые были с похмелья… Чего нам назад глядеть. Скатились в каюту, чай сварганили. Рулевой вперед глядел… А что там позади? Ну поселок, заповедник, где нам уже ни капли никто не давал по распоряжению директора. Запойная была команда…

Я растерянно смотрела на Кита.

– Но ты не рассказывал…

– Не рассказывал, – согласился Кит, вздыхая и поглаживая ладонью поверхность стола. – Потому как… Необязательно все рассказывать.

– Так это Мишка виноват? В гибели людей?

Кит просмеялся трубно, как какой-нибудь сивуч.

– А кто? Я, что ли?.. Он, тунгус дырявый. Он! Всюду сеет смерть, пожар и неразбериху.

Меня как током ударило. Я точно уже слышала эту фразу! Или думала этими же словами. Или вообще – когда-то это все было.

– Ну что ты, самое, так глядишь? – спросил Кит. – Ладно, не будем слишком драматизировать… Но знаешь, лучше бы от него держаться подальше, вот, с-самое.

– Подожди, подожди… Но ты же сам кинулся его выручать?

Кит нехотя кивнул.

– А как иначе? Друг детства, земляк-островитянин. Что я, должен был, самое, с-сдать его с потрохами? Да и не он это явно поджег, не мог Мишка… И там нестыковки, я узнавал подробности потом. Слишком поздно загорелось, после его ухода много времени прошло. Даже если он по дурости кинул или обронил окурок – не выходит, не могло так долго это все тлеть. А может, и могло… Но дело не в этом… Даже если и он, так нечаянно. Привыкли все валить на тунгусов. Они уже как последние из могикан, самое. Мы к ним пришли вообще-то, а не они к нам, самое. Поперли их отовсюду, тунгусов-то. Сейчас на Байкале хоть с десяток наберется?

Я сжала виски руками.

– Ой, Сережа, тебя не поймешь. То ты одно говоришь, то у тебя ветер в другую сторону… Как флюгер. Или ты вспомнил, что и я тунгуска?

Кровь бросилась в лицо Киту, он побурел.

– Это самое, Лида, не пори чушь! Я всегда так думал и говорил.

– То ты одно, то другое…

– Говорю же, что друг детства и все такое, с-самое.

– А разве ты не знал, что на нем и два утопленника?

– Нет, клянусь! – вскидывая чуб, воскликнул Кит и даже пристукнул кулаком по столу. – Позже узнал подробности, в Усть-Баргузине.

Мы молчали. Кит искал сигареты.

– Не кури, пожалуйста, – попросила я. – Или иди на улицу. А то у меня хозяин интересовался, кто здесь дымит… Пришлось изворачиваться. Он врач.

– А, самое, тот кореец? Он что, приходил без нас?

– Да, за картинами.

– Снова купил? – удивился Кит.

Я с достоинством кивнула.

Кит покачал головой.

– Хм, что-то тут нечисто…

– Что?! – вскричала я. – Мои работы нечисты?!

– Нет, я, с-самое, в том с-смысле… это… Лид… Просто…

Я готова была разрыдаться, но Кит сумел меня убедить, что его огорошила скорость, с какой меня признали, и все такое. Ведь и меня это ошеломляло, честно сказать… Он вышел курить, а я убирала со стола. Женщина – вечная официантка, уборщица, повар, доярка…

Кит вернулся. Был он заметно хмелен.

– Ты, верно, устал, – сказала я осторожно. – Давай спатеньки. Я сейчас постелю.

– Не так уж и устал… – проговорил Кит с особой интонацией.

Я застилала простынею диван.

– Зачем? – спросил Кит. – Потом стирать.

Я оглянулась, убирая волосы за ухо.

– Привык там в тайге?

– Зачем как в тайге, а? – спросил Кит, подражая Мишке и приближаясь ко мне. – К тебе лягу, ага?

Он провел ладонью по моей спине. Жадная, липучая ладонь была, даже сквозь ткань обдала меня жаром. Я передернулась, отстраняясь. А его это только сильнее распалило.

– Как рыба! – воскликнул он, охватывая мои бедра.

Я резко повернулась к нему.

– Серега!.. Хватит.

– Что такое? Лида? Я тебе противен? Противен? Мишка милее? Ну скажи прямо, и я отстану. Ему-то ты не здесь стелила.

– Ты как отец!

– Какой отец? Чей?

– Твой. Участковый. Тоже мне, следователь.

– Да ладно. Мишка мне все рассказал. Он же тунгус, не умеет изощряться…

– Как вы мне все надоели! – крикнула я, бросая подушку на пол и начиная ее топтать, пинать, как будто это и был поверженный Мишка или Кит – мужчина, одним словом, похотливый кобель.

Кит, видя мои слезы и мою ярость, ненависть, растерялся, попятился.

– Да ладно, Лид… чего ты?.. Я пошутил. Ничего он не рассказывал… Прости.

Я в слезах убежала в комнату, хлопнула дверью и рухнула на кровать, та подо мною завизжала пружинами.

29

Встала я затемно, быстро приготовила завтрак. Мне надо было на занятия в детский клуб. Заспанный Кит вышел к столу, когда я уже допивала чай. Он глядел на меня угрюмо исподлобья. Сказал, что уезжает в город У, и так прогулял уже два дня из-за Мишки. Неизвестно, может, уволят за прогул. Это уже зависит от настроения главного редактора.

– Хорошо, оставь ключ под крыльцом, – сказала я, отодвигая кружку и вставая.

Кит пошел было к умывальнику, но я его опередила.

– Подожди, мне некогда, – проговорила я, оттесняя его.

И Кит обнял меня за талию, зарылся в мои волосы, нашел губами шею, крепко поцеловал. Я замерла, мгновенно сомлев. Но еще попыталась оттолкнуть его. Да разве сдвинешь с места Кита?! Это был настоящий Кит. От него и пахло Китом, морем. Я обернулась к нему, и он стиснул меня в объятиях, прижимаясь к моим грудям, к моему животу. И в мой живот уже упиралась вся его китовая сила. Я не утерпела и сжала руками его уд, мощно-крепкий. Кит раздевал меня тут же. И вся моя одежка, словно шкурка царевны-лягушки, лежала возле умывальника, а Кит подхватывал меня и нес в комнату. Какой же он был сильный! В этот миг я вспомнила – кого же? Да Марию Башкирцеву! Она тоже была влюбчивой, изменчивой… Кит бережно положил меня на кровать и мигом сбросил свою одежду. И нам было жарко посреди всех этих снегов, Ангары с черной серединой открытой воды, дымящих труб Иркутска. И во мне гудели оленные трубы. Кит ломал их, но и вдыхал в них огненный воздух, приникая жадными губами к моим створкам. Он сам ревел трубно, не пытаясь сдерживаться. Он был ужасен, свиреп. И я именно этого и хотела – погибнуть совсем в его мужской ярости, сгореть дотла. И в эти минуты мне не было жалко Мишки ни капельки. Хотя я и помнила о нем странным образом. Словно и он был здесь. Да, ведь это он расколдовал меня. А дарил царство все-таки Кит. Огненное цветное царство!..

Я снова оделась, причесалась, накрасила торопливо и неровно губы, подвела кое-как глаза и, снова наказав спрятать ключ под крыльцо, ушла, услышав на прощанье хриплый клик Кита: «Я тебя люблю, самое!»

Я ничего не ответила, но знала, что люблю это морское животное сильнее всех на свете.

Опоздала. Детишки уже ждали меня, донимали клубного педагога. Она сурово на меня посмотрела поверх очков, качая головой. И глаза ее стали еще суровее, а ноздри так и затрепетали. Я уже не первый раз замечала, что женщины буквально чуют недавнее соитие.

– Там что, авария случилась на дороге? – ехидно поинтересовалась педагог с многоэтажной прической.

И мне ничего не оставалось, как только согласиться с этой версией. Да, авария. Я попала под тушу Кита. Ну, ей-то я этого не сказала. Ребятня уже меня окружила. Особенно меня любили мальчики, это уж так. Я им нравилась. Мир извечно разделен и слит мужским и женским. И это прекрасно. Хотя иногда и тяжело, больно. Но все же – да здравствует это разделение. Оно сулит вечное приключение. Вот почему я не могла ответить согласием на новые предложения руки и сердца Кита. Я еще не исследовала себя. Мне хотелось все испытать. Я любила Кита, Сережку. Но… но уже с легкой тоской думала о Мишке.

И эту тоску только усугубила встреча с Французом после занятий в детском клубе.

Он снова похвалил Мишкины работы, а «Семь лучей» и еще одну истинно мою картину, пейзаж «Дом на Уткина» – деревянный двухэтажный старинный дом с резными украсами на улице Уткина, – эти две мои картины он удостоил лишь беглого взгляда. Я возвращалась домой, чуть не плача.

Настроение у меня еще портилось из-за задержки месячных. Я холодела при мысли о том, что… ну, грубо говоря, залетела. С Мишкой. И уже твердо решила идти в женскую консультацию и в случае чего делать аборт.

Дома я разглядывала «Семь лучей», пытаясь понять, схватить, что же не так с моими лучами, ну что не так?..

И больше я уже ничего не могла рисовать. Случился, как говорится, затык. Я сломалась на «Семи лучах». Тупо переписывала их, переписывала… Но где же Мишка? Он не возвращался. И однажды я просто схватила холст и, ломая подрамник, затолкала его в печку. Туда же запихнула и «Дом на Уткина»… И готова была весь дом с картинами засунуть туда, в печь, на съедение бабушке огня! Все пожечь!.. Но остановилась лишь потому, что занозила руку. Было больно. Пришлось идти за иголкой, ковырять ладонь, – расшурудила все до крови, пока занозу вытащила… И пыл поджигательский миновал. Я выдохлась.

Мишка не возвращался, хотя уже подходил к концу март, солнце так и полыхало. По черной и синей Ангаре плыли льдины. Силы весенние, вечно юные женские ломали старуху-зиму. Как будто старуха не женщина! Говорят же таежники, мол, сто километров не крюк, сто лет не старуха… Тогда мне казалось так. Молодость жестока в своих определениях. Истина в последней инстанции она и есть. И весь мир для нее. Солнце и ветер, краски и звуки. А старость, старость лишь ловит обломки, хватает крошки с пиршественного стола молодых.

И я, конечно, ни за что не хотела оставаться с отцом Лиена в этом доме на Ангаре. Лиен приходил еще пару раз: и посмотреть мои картины – а ничего нового не было! – и подготовить переселение отца. Он просто хотел меня уговорить остаться. И вообще уже хотел чего-то большего, но интеллигентно сдерживался, не то что морское животное Кит. У меня начался токсикоз. На лице появились пятна, как у персонажей Гогена. Может, эти все его таитянки с зелеными и синими пятнами были беременными? Ясно, от кого. И однажды во время чаепития с Лиеном у меня началась рвота, я не успела добежать до помойного ведра. Лиен ничуть не удивился. Спросил, когда я вернулась, умывшись и все убрав: не отравилась ли я чем-то? Болит у меня живот? Он задавал вопросы с профессиональной бесстрастностью и точностью. И я поневоле отвечала ясно. И тогда профессор заключил спокойно:

– Вы, скорее всего, беременны, Лидочка.

Я не отвечала.

Он спросил о месячных. И я сказала правду.

– Что ж, – заключил Лиен, – можно поздравить неведомого Курильщика.

Я начала краснеть.

– Вы были в консультации?

Я отрицательно покачала головой.

– Ну вот что. Доверьтесь мне. Я напишу вам хорошую рекомендательную записку.

Я стала отказываться, но Лиен настоял. И тогда я призналась, что хочу… хочу прервать беременность. Лиен поднял брови.

– Вы? Молодая и здоровая? Зачем?

Я не отвечала.

– Курильщик местный? – мягко поинтересовался Лиен.

Я кивнула.

– Могу я с ним встретиться?

Я испуганно взглянула на профессора и ответила, что вообще-то сейчас он не здесь, в тайге, на охоте.

– Ну да, кто же будет курить такой крепкий табак, если не охотник, – сказал Лиен. – Простите за бесцеремонность, Лидочка, но все же… Это он против?

– Нет, так решила я.

– Простите, но товарищ Курильщик отказывается от отцовства или… не хочет быть вашим мужем?

Странно, но эти вопросы не раздражали меня, абсолютно не сердили. Наверное, даже если бы их задавала моя мама, я бы жутко разозлилась. А вот мне их задавал совершенно чужой человек, да еще и кореец, – и мне они были даже приятны почему-то. Ах, Мария Башкирцева!.. Снова твоя тень?

– Я не знаю, – призналась я.

И в самом деле. Мы с Мишкой никогда об этом не говорили. Вот кто хотел изо всех сил быть моим мужем, так это морское млекопитающее – Кит. Но… но Кит был все-таки не так близок моему творчеству, как Мишка. Или… или даже Лиен! Он ничего не понимал в живописи. Ему что плакат, афиша фильма с яркими красками, большеглазыми девицами, что какая-нибудь картина Врубеля, к примеру. И ведь он носился со своим фотоаппаратом! И в общем, делал неплохие снимки для репортажей. Он был репортер, и все тут. Как-то это все у него уживалось: дремучие представления о живописи и умение фотографировать. Хотя, по сути, так и есть. Фотографы на самом деле дремучие живописцы, плакатные.

– Знаете, Лида, тогда тем более доверьтесь мне, – сказал Лиен и ласково погладил мою руку.

И мне было очень приятно прикосновение холеных профессорских рук с золотым обручальным кольцом. В этом прикосновении сливались императорский университет и дымка неведомой страны Чосон, дыхание океана, предчувствие странных вещей, невероятных поворотов судьбы.

И я внезапно расслабилась, обмякла. Этот кореец с белыми висками и внимательными темными глазами представился мне каким-то магом, волшебником, рыцарем, берущим меня под свою защиту. И по моим щекам покатились слезы.

Ради живописи я готова была на все.

Хотя после ухода Лиена я уже трезвее подумала обо всем. И поняла, что сейчас мне, как глоток воды страждущему в песках, нужен Мишка. Без него я не могла прикоснуться к кисти, палитре. Он точно нашаманил это наваждение! И сам скрылся в тайге. Мишка мне начал сниться.

А однажды утром я обнаружила в почтовом ящике извещение. Что? Кто? Сердце забилось. Сразу померещился вызов на суд по делу о беглеце Мишке Мальчакитове. Нет, это было приглашение на междугородние телефонные переговоры. Телефона-то в доме не было. Вызывал меня на связь город У. В назначенное время я пришла на станцию.

В телефонной трубке послышался голос Кита. Он спрашивал, как у меня дела, вернулся ли Мишка… Узнав, что еще не вернулся, Кит заметно ободрился. Хотя он и так был чем-то возбужден.

– Лида, слушай внимательно. Мишка может вернуться к себе в заповедник. Понятно?!

– То есть как? – опешила я.

– А очень просто. Пусть покупает билет на самолет и летит. Деньги я вышлю. А может, сам приеду к вам и дам ему денег. Пусть летит. Все. Он свободен. Ты слышишь?

– Да, – проговорила я, – но…

– Сейчас по-быстрому объясню. Я бы на выходные приехал, но шеф завалил работой, лечу к оленеводам в Усть-Мую, не знаю, когда вернусь. Там конфликт между бамовцами и оленеводами, надо срочно разбираться…

– Так что с Мишкой? – нетерпеливо спросила я.

– Да ничего, самое, – ответил Кит. – Он невиновен. Поджигатель сам сознался. Точнее поджигательница. Это начальница аэропорта. Она сейчас здесь, в Улан-Удэ, в больнице. У нее нервный срыв, ее проверяют на шизофрению, или что там, черт ее знает. Но она уже дала признательные скрупулезные, самое, п-показания. Это она взяла канистру у лесника Шустова, ну стырила, там же дома не закрывались, чтобы подставить его.

– Зачем?

– Да как, самое? Она этот дом хотела своей дочке, вышедшей замуж. Там же та еще чехарда с домами. Битва.

– Переговоры через пять минут заканчиваются, – послышался резкий женский голос.

– Блин, самое, как в тюрьме. Короче, потом подробнее расскажу. Но, в общем, хотела Шустова, а подставила своего кровного эвенка. Вот и все. А всем это и было ясно, ну, что Мишка невиновен. Вот и открылось.

– Но может, это бред? Ее галлюцинации? Ты сам говоришь…

– Да все точно. Все совпадает. Потом я…

Связь прервалась. Я глубоко вздохнула. Как будто вынырнула из воды. Нет, Мишка просто фантастический какой-то человек. Как же его, бедолагу, мотает жизнь, ну словно щенка или котенка, правда. И я начала думать про Мишку, про Мишку… Вспоминала тот день, когда мы вчетвером, еще подростки, бежали на коньках по Байкалу вдоль острова Ольхон. Как же нам было весело! Мы с Полинкой смеялись над мальчишками, так не похожими друг на друга: большущий Кит и юркий невысокий Мишка. А Полина засматривалась на Кита, это уж так… Но он… он засматривался на меня… А я… ни на кого. Потом полюбила Кита… И Мишку… Вот же наказание-то. Я слишком любвеобильная какая-то.

Но… что все это означает? Теперь Мишка свободен? Ему нечего больше бояться?..

Я напряженно раздумывала над словами Кита.

Что же будет дальше? Когда вернется Мишка? А вдруг он придет сюда, а я уже перееду? Но в таком случае надо оставить записку для него, пусть дедушка этот передаст. А если Мишка выследит, что меня в доме нет, и просто уйдет? Куда? Да куда глаза глядят. Он же не знает, что эта начальница аэропорта во всем созналась.

Я пыталась представить, что же предпримет Мишка, услышав эту весть. Останется со мной? А если нет? Если захочет тут же вернуться в свой медвежий угол? Я ведь за ним туда не последую, как жена декабриста. Я и так живу здесь, как декабристка.

И я отчетливо поняла, что на самом деле боюсь потерять Мишку. И мне хотелось бы забыть о нашем разговоре с Китом. И забыть, что тут у нас было… Да, да, я выбираю Мишку. И мне надо крепко привязать его. Я хотела бы, чтобы эта наша жизнь на Ангаре продолжалась бесконечно. И готова пожертвовать столицами.

Хм, как будто в столицу путь открыт.

Я со страхом ждала продолжения этой запутанной истории.

30

По рекомендации Лиена я попала в областную больницу, где мне под наркозом сделали эту ужасную операцию. Я ничего не ощутила. Лишь когда очнулась, испытала тянущую боль и чувство какой-то пустоты… Персонал ко мне относился чудесно. Что значит – по блату. Медсестра решила, что Леонид Робертович мой любовник. Я ее как могла разуверяла. Но она не поверила. И недоумевала, почему Леонид Робертович не настоял на рождении ребенка. Ведь у них с его Наташей нет детей.

Дурочка, это был сынок Мишки Мальчакитова, бедного тунгуса, скрывающегося в тайге, я точно знаю.

От Мишки, конечно, я решила все сохранить в тайне. Ни к чему ему знать.

О ребенке…

И может быть, о своей… то есть его – невиновности… Ну по крайней мере пока.

Я все еще жила в доме на Ангаре. В дом переехал старик. Боясь, что Мишка все-таки может уйти куда-нибудь насовсем, не застав меня здесь, я осталась. Попробую, что из этого получится?

И в общем, жизнь с Чой Соком оказалась сносной. Это был молчаливый старик. Правда, сразу дом наполнился странными запахами. Старик любил готовить свою корейскую еду. А это значит, что все – картошка, рис, макароны, ну буквально все, все было под рыбными или другими соусами. Меня от них мутило. Он поначалу угощал меня, но я просто не могла это есть. Красный перец, чеснок, кориандр, горчица, имбирь, сахар, мед – все само по себе и пахнет вкусно, но когда это смешивается, когда в смесь добавляется рыбный соус – о-о нет, нет!.. А Чой Сок ведь был рыбак. Поэтому рыбу он любил и ел постоянно.

Но вот наблюдать за процессом приготовления было любопытно.

Старик приносил с реки свежую рыбу, он же сам ее и ловил на удочку и спиннинг. Дав ей немного вылежаться, он брал разделочную доску, остро наточенный нож и начинал быстро и ловко разделывать. Чешуя так и летела с треском во все стороны, серебрилась на его смуглом морщинистом лице. Затем он отрезал ловкими точными движениями голову, плавники. Все тщательно промывал, вынимал кости и нарезал тонкими пластинками. Клал кусочки в пластмассовый тазик и засыпал солью, кольцами лука, перцем, потом заливал уксусом, аккуратно перемешивал и оставлял в покое на час. С его позволения я делала наброски: печь, корейский старик с рыбой и ножом. Старик сворачивал цигарку. Он не признавал ни сигарет, ни папирос. Сын привозил ему табак и папиросную бумагу, которую ему присылал из Китая коллега, бывавший в Иркутске, на Байкале в туристической поездке. И, сдвинув заслонку, он курил, пускал дым в печку, посматривая на меня искоса, задумчиво. Потом натирал морковь, посыпал ее нарезанным мелко чесноком и кориандром, заливал подсолнечным маслом и слегка обжаривал. Час истекал, и, глянув на свои большие часы, которые он всегда держал в боковом кармане, старик бросал лавровый лист, перец в горошинах, выворачивал сковородку с морковью и медленно перемешивал все в тазике. После этого рыба дозревала несколько часов, обычно до вечера. И вот к ужину блюдо было готово. Из вежливости я могла съесть пару кусочков. Мне не нравился запах кориандра.

Кроме рыбалки и приготовления рыбы, старик любил зажечь огонь в печи и сидеть смолить свои самокрутки, глядя на пламя, слушая треск поленьев. Лицо у него было – как у индейца Хау. Редко я видела на нем улыбку. Оно было поистине бесстрастным. Но Лиен, приехав через недельку после переселения отца, нашел, что он совсем переменился и выглядит здоровым и бодрым, радостным. Что значит близость к природе, реке, рыбе, огню!

Лиен просил у меня что-нибудь новенькое. Но я ничего не могла ему показать, кроме карандашных набросков. Семь лучей стали для меня такой вот решеткой. Я не могла продвинуться.

От Кита не было слухов.

И Мишка не возвращался…

Но однажды он все-таки пришел.

31

И пришел он ночью. Я спала и видела какой-то сон про Ольхон. Мне снился дом, занесенный песком. Мне было не по себе. Я ожидала, что сейчас сюда придет Песчаная Баба и спросит: зачем я ее рисовала? Зачем продала картинку? Но и уйти оттуда я почему-то не могла. Обреченно ждала… И услышала стук в стекло: тук-тук. Сначала мне представилась какая-то большая худая птица на тонких ногах, с длинным клювом… Но тут же я сообразила, что это… это скорее всего Мишка! Эвенк мой вернулся. Я вскочила и подбежала к окну, раздернула занавески и увидела чью-то лохматую морду – отшатнулась. Да просто ветер раскачивал фонарь на столбе, и тени шарахались повсюду. Нет, это был Мишка.

Я поспешила в сени. По пути приостановилась, прислушалась. Старик похрапывал в своей спаленке.

Я открыла дверь и обняла Мишку, схватила его, как самую большую драгоценность во всем мире, схватила его за шею, за плечи, за руку, потянула в сени.

Как же густо и вкусно от него пахло тайгой! Мишка вернулся!

– Мукус, – прошептала я его эвенкийское имя и еще имя его тотема: – Микчан…

Что значит – Кабарга, мой Клыкастый Олень…

Но тут же я приложила палец к губам.

– Тсс. Тут теперь живет старик. Чай С Соком, помнишь? А я не захотела уже съезжать. Боялась, ты меня не найдешь…

Я прижималась к нему всем телом. Мишка всматривался в темноте в мое лицо, гладил мои растрепанные волосы. Он был немного ниже меня, и я чувствовала, что он привстает на цыпочки, чтобы казаться выше…

– Так мне уходить, ага? – сказал он, останавливаясь.

– Нет, зачем? – в тон ему ответила я.

Ох, как я соскучилась по его голосу, запаху, по его присказкам, песням, по его странному миру.

– Но… как же? – спросил он.

– Ничего. Старик вообще молчун. Из него слово клещами не вытянешь. У него нет тут друзей. Он сам по себе. Скажем, что ты мой земляк, с Ольхона, да и все. Мол, поживешь немного.

– А зачем, а?

– Ну какая разница. Приехал отдохнуть, погостить в Иркутске. Или ищешь работу.

– А где я ее найду?

– Ой, Миша, да нигде! Ладно, скажем, что отдыхаешь. Работаешь в тайге. Хоть в заповеднике. Или вон вообще на Чаре оленеводом. Кит к ним поехал в Усть-Мую. Там конфликт какой-то. А ты сюда приехал… Что-нибудь такое. Не бойся, все будет хорошо. А если ему что-то не понравится, мы съедем, найдем квартиру.

И я завела его в дом, хотела покормить, но Мишка отказался. Он хотел лечь ко мне, но я прошептала, что этого вот не надо… мы же начнем шуметь. Мишка уверял, что он шуметь не будет, будет как рыба молчать, и все, ага. Он тыкался лбом в мои плечи, грудь, как щенок, вытягивал губы, причмокивая. Но я все же отвела его в большую комнату и уложила на диване. И потом слышала, как он ворочается, вздыхает, вот-вот заскулит. Смешные они все-таки, кобельки. Нам, бывает, тоже не терпится, тоже чешется, как говорится. Но не до такой же степени. Есть разница: избавиться или принять. Им надо сбросить свою ярость и тоску, как мешки с песком, иначе воздушный шар не полетит дальше. Что ж, говорят, мужчинам именно поэтому и снятся полеты, а нам нет. Да они все время в полете: во сне и наяву.

Утром я поняла, что старик рано ушел на рыбалку. Мишку, спящего на диване за шкафом, он, конечно, видел. Я поставила чайник на плитку, разогрела сковородку и набила яиц, порезала лука. Все на скорую руку.

– Промысловик, вставай! – окликнула я Мишу нежно.

Он вскоре вышел, взлохмаченный как чертяка, заспанный, глазки совсем узенькие, нос сморщенный, бороденка какая-то, усики.

– Ой, Мишка! Какой ты чудной… страшненький… Как леший.

– А где Чай С Соком? – спросил тихо Мишка.

– Вот, я уже заварила, но без сока, обойдешься. Иди скорее умывайся. Мне в клуб бежать.

Когда Мишка пришел умытый и кое-как причесанный, с мокрыми ресницами, ясными агатовыми глазами, я сказала, пододвигая ему сковородку, что старик уже на рыбалке. Мишка одобрительно кивнул, взял вилку, кусок хлеба и без лишних церемоний приступил к завтраку.

Я пила, обжигаясь, чай и рассказывала обо всем: о Лиене, о Ките, о старике, о Французе. Подумала и призналась, что «Семь лучей» спалила в сердцах. Ничего у меня не выходило, ну прямо наказание какое-то.

Мишка кивал.

– А что ты киваешь? Одобряешь, что ли? – спросила я.

– Не, зачем?

– Зачем сожгла?

– Зачем одобрять, – сказал Мишка. – Просто я так и думал, знал, ага.

– Что ты знал?

Мишка уминал яичницу.

– Что ты уничтожила что-то.

Я смотрела на него.

– В смысле… сожгла? – уточнила я. – В печке?

– Не, Харги отдала. На правой руке у него пасть, а на левой коготь, как серп, помнишь?

Я передернула плечами.

– Откуда? Будто я его видела. Мне о таком никто и не рассказывал.

– А мне бабушка говорила, – сказал Миша. – Да я тебя уже тоже упреждал. Он когтем-то и зарезал.

Я поставила кружку на стол и вперилась в жующего Мишку.

– Кого он зарезал? Чего ты такое говоришь?

Мишка пожал плечами. Я молчала. Не зная, что сказать. Наконец нашлась:

– То есть… это… картину зарезал? Огнем как ножом?

– Не, зачем, – ответил Мишка, вытирая сковородку дочиста хлебом. – Так, когтем и зарезал.

– Картину? – переспросила я с неприязнью.

– Ты же говоришь, да, ага.

Я вздохнула свободнее.

– Ох, Миша, странный ты все-таки… Одичал там, в тайге…

Я допивала торопливо чай. Встала. Сказала, что если придет старик, пусть Мишка сам ему расскажет, как мы условились, мол, земляк, в гости приехал. И, одевшись, ушла, даже про главное-то забыла спросить: сделал он свой бубен или нет? И встретился ли с Виталиком?

Когда я вернулась, то увидела Мишку и Чой Сока сидящими на крыльце. Мишка дымил своей трубкой из березового капа, а старик самокруткой. Дым так и синел над ними. Да и все в эти весенние дни и особенно вечера было синеватым. Земля оттаяла после зимней спячки и тихо курилась, дышала сладко. В небе то и дело слышны были птичьи голоса. Летели гуси, журавли и лебеди на горные озера. Небеса пели, как Мишка.

Я поздоровалась с ними. Старик мне кивнул, остро глянув из-под бровей с длинными волосами. Старик был седой, а брови у него почему-то оставались молодыми, с черными жесткими волосами, как усы какого-то жука. Мишка сбрил свою поросль и сразу помолодел. Но лицо у него было худое, со складками у рта, как мордочка какого-то унылого зверька, горностая, что ли. И весь он как-то истаял. Видно, совсем плохо питался в тайге.

– Сейчас я приготовлю обед, – сказала я.

– Зачем, – ответил Мишка. – Мы и так уже наелись рыбы с рисом.

И он погладил себя по животу.

– Земляк твой хороший охотник, – сказал старик, затягиваясь самокруткой. – Коричневеньких принес.

Я взглянула на Мишку.

– И одну выдру, – добавил Мишка. – Такая удача была, ага. Здорово помогали.

– Кто?

Мишка повел головой.

– А, эти… твои сэвэны. Нигдэ да Микчан?

– Нидгэ, – поправил меня Мишка.

Я вспомнила, что это Глухарь, он говорил. Старик щурился от дыма, молчал. Интересно, что он вообще рассказывал тут старику? Я вошла в дом, пропахший рыбой и соусами. Наверное, подумала я, потому старика и поселили отдельно: если Наташа, жена Лиена, русская, то, возможно, она тоже невзлюбила эти корейские ароматы.

Старик и Мишка пришли с улицы и уселись перед телевизором, привезенным Лиеном. Смотрели все подряд: документальное кино про шахтеров, концерт кубанских казаков, спортивную передачу и наконец кукольный спектакль. Ну и ну. А я вышла с мольбертом – с тем самым, сделанным Китом, – на улицу и начала писать этот дом под весенним небом. Через какое-то время появились на крыльце и старик с Мишкой, закурили. Мишка подошел ко мне, заглянул через плечо.

– Зачем это рисуешь? – спросил он, посапывая трубкой.

Я оглянулась. И мне захотелось измазать его лицо кисточкой, убрать эти скорбные голодные складки.

– А что мне еще рисовать?

– Как что? – спросил Мишка, вынимая трубку изо рта и поводя ею в воздухе. – «Семь лучей».

Я помолчала.

– «Семь лучей» рисуй, ага, – сказал Мишка.

– Подожди, – ответила я, наполняясь какой-то неизъяснимой сладостью, блаженством от предчувствия новых картин.

– Зачем ждать. Скоро я опять уйду.

– Куда?

– В тайгу. Пришел тебя проведать. Шкурки продать. И передать Витальке, ты ему передашь, ага? Я же сидел там на его припасах. Он не знает. Расплатиться надо.

– А… сделал ты то, что хотел? – спросила я, снова оглядываясь.

Мишка посмотрел на меня очень тепло, ему нравилось, что я не все называю своими именами. Ну, это я уже усвоила. Он, например, медведя не назовет медведем, скажет лохматый. Соболя назовет коричневенький.

Мишка кивнул.

– И… ты там его оставил? – осторожно продолжала я спрашивать.

– Зачем, – сказал Мишка. – Сюда принес. На ручей Кит не вернусь совсем. Не могу же вечно сидеть на чужих угодьях. Дальше пойду.

– Куда? – тихо спросила я.

– В Саяны, в Туву. Там меньше илэл, людей. А тут ходят. Туристов видел. Охотников.

И они снова пошли с Чой Соком смотреть телевизор. А я продолжала писать дом с весенней синевой в окнах, мучительно раздумывая, как мне удержать, остановить Мишку. Сказать о том, что он теперь свободен и может никуда не убегать больше? Попроситься замуж? Но просто так Мишка не согласится жить даже здесь, в Иркутске, не говоря уж о каком-то большом городе… Да и нет же у него паспорта, какая тут свадьба. Или смириться с судьбой и отправиться с ним в заповедник или куда угодно? И там писать картины? И пускай он вдыхает в них мусун.

Но… нет, я боялась оказаться погребенной в этой глухомани. Взять хотя бы отшельника Сезанна. Да, он чурался людей, предпочитая одиночество и фанатичный труд. Но его городок… как его… Прованс, это в десяти или чуть больше километрах от Марселя, Средиземного моря. Рукой подать. Марсель большой порт. Да и в Париж он то и дело наведывался. А попробуй-ка наведываться в Москву отсюда. Разоришься. Мой же папа не ростовщик.

Я пребывала в растерянности. Дом у меня совсем не получался. И я собрала кисти, выплеснула бурую воду из банки и все унесла в дом. Мишка со стариком и смотрели как раз кукольный спектакль. Это был японский спектакль. Каждой куклой управляли три человека в черном. Говорили все по-японски. По экрану шли субтитры. По сцене носились какие-то образины. Обезьяна, старик. Еще кто-то. И у них были подвижные губы, глаза, пальцы рук, ну или лап.

– Что это такое? – спросила я.

– Про царя обезьян, – сказал Мишка, явно захваченный зрелищем.

А старик смотреть не стал, засобирался куда-то.

– О-ё, – сказал Мишка, – амака[19], куда вы?

– Пойду рыбу ловить.

– Так интересно же, – сказал Мишка.

Но старик лишь нахмурился. А я уловила блеск неприязни в его глазах. Теперь-то я знаю, что это была именно ненависть. Чой Сок так ничего и не простил японцам. И всевозможные достижения этой страны – в экономике, в создании техники, в литературе, кино – его лишь раздражали. Неприязнь к Стране восходящего солнца испытывал и его сын Лиен. Передалась, в конце концов, она и мне.

Но спектакль тот показался мне забавным. И я уселась рядом с Мишкой. Развернула газету и нашла в программе этот спектакль. Назывался «Путешествие на запад». Как я смогла понять, какой-то китайский монах отправился в Индию за буддистскими книгами, в помощниках у него оказался царь обезьян. Мишке такой помощник пришелся очень по душе.

– Тебе не мешают эти кукольники? – спросила я.

– Не-а, – ответил Мишка, не отрываясь от экрана.

И правда, вскоре и я как-то привыкла и перестала обращать внимание на кукольников. А их было, повторю, по три на каждого персонажа. Царь обезьян совершил головокружительный кульбит с копьем, и Мишка засмеялся.

В какой-то момент путешественники вошли в заросли колючек, и здесь монах потерялся и оказался перед входом в храм. В этом храме его окружили монахи, читающие стихи, распевающие песни. Потом пришла фея и принялась соблазнять монаха-путешественника. Но Мишка ей поверил. А я сразу догадалась о ее истинных намерениях: околдовать монаха, пленить его…

– Пер-си-ко-вая фея, – прочел Мишка субтитры. – Так ее зовут?

– О, это еще тот фрукт, – сказала я.

Мишка оглянулся на меня.

– Она же его заманивает в сети, – сказала я.

Мишка не поверил.

– Да ну.

Но тут наконец появились спутники монаха, и оборотни испугались, храм исчез, и они куда-то попрятались вместе с этой феей. Монах недоумевал, как и Мишка. Хлопал глазами, вертел головой. И тут царь обезьян выхватил меч и бросился к стоявшим поблизости деревьям, взмахнул своим оружием, и деревья заголосили, а на их стволах появилась кровь. Вскрикнул и Мишка. Ему жаль было деревьев. Но царь обезьян его успокоил, сказав, что это демоны превратились в деревья. И он ударил мечом по последнему деревцу в розовых цветах. Наверное, это и была Персиковая фея. И цветы осыпались, потекла кровь, послышались женские стоны, переходящие в рычание.

Так монах был спасен.

Но впереди их ожидали новые испытания. Одну реку злодеи-оборотни покрыли льдом. И монах, радуясь переправе, ступил на лед да и провалился в подводное царство. Тут же на него накинулись злодейского вида рыбы. Монах сумел оседлать одну, и она его помчала по всему подводному царству.

– О-ё! – воскликнул Мишка. – Зря старик ушел на рыбалку. Ему бы это понравилось!

– Он предпочитает других фей Персикового источника, – сказала я, вспомнив рассказ Лиена.

Тут первая часть окончилась, и я рассказала Мишке про Персиковый источник, про рыбака, побывавшего там, в стране блаженных.

Мишка слушал внимательно.

– Оё, – сказал. – Так это река Энгдекит, видно, была. По ней только шаманы плавают. А этот рыбак шаман?

– Да нет, простой рыбак был. И потом один корейский художник этот Персиковый сад нарисовал.

– Так нарисуй и ты! – воскликнул Мишка.

– Зачем? – подражая ему, ответила я.

Встала и сходила за журналом, который мне принес Лиен, когда я сказала ему о тщетных попытках найти репродукцию в библиотеках Иркутска. И там была фоторепродукция свитка Ан Гёна. Увы, черно-белая. Но Мишке она понравилась. Он тщательно ее рассматривал. Я говорила, что вот те деревья, которые как будто повисли в горах среди скал, и есть Персиковый сад. На самом деле они розовые, как наш багульник. Мишка кивал, шевелил губами, водил пальцем с грязным длинным ногтем.

– Китайский? – спросил он о журнале.

– Это мне Лиен дал.

– А, корейский.

– Нет, японский. Картина у них.

– А чья она?

– Ан Гён, что ее написал, кореец вообще-то. Но японцы сперли картину, наверное в шестнадцатом веке, когда пошли на Корею войной. Представляешь, Лиен, будучи юнцом, мечтал ее похитить и вернуть на родину. Для этого и в университет поступил. В Японию.

Глаза Мишки расширились.

– Вернул?

– Нет, ты что. Тогда бы он разве здесь прозябал? Был бы национальным героем. Это ведь корейская реликвия. А японцы объявили, что это их национальное сокровище.

Мишка потер переносицу.

– Этот дом он купил? Для отца?

– Да.

– Зачем говоришь, что прозябает?

– Ну, тогда бы он жил не в заштатном Иркутске, а в Сеуле, например. Сеул – столица.

– Какой страны?

– Да Кореи!

– А я слышал, там-то они и прозябают, ага, – сказал Мишка.

Я засмеялась:

– Нет, речь про Южную Корею. Их же две Кореи.

– Небесная и земная? – спросил Мишка. – Южная земная?

– Ха-ха!.. Нет уж, скорее Северная… или даже подземная. А Южная земная. А небесная как раз вон, у Ан Гёна.

Мишка снова обратился к фотографии.

– Что же у них, шамана совсем нет сильного? Отправиться за картинкой в Японию? – спросил Мишка, лукаво глядя на меня.

Или мне показалось, что лукаво? Я потрепала его по затылку:

– Вот ты и отправься!.. Где твое изделие с обечайкой из лиственницы? Покажи.

– Ты как станешь снова «Семь лучей» рисовать, – сказал Мишка, – так я и достану. Пока не надо, ага.

– Ну, – ответила я, – я… я… не знаю, Мишка. Трудно снова за это браться.

– Зачем зарезала картинку-то?

– Ничего я не резала! Сожгла.

Мишка молчал, снова рассматривая репродукцию.

– Почему ты говоришь, что зарезала? – спросила я с напряжением.

– Так ты кого-то туда пририсовала, – проговорил он, водя ногтем по картине.

– Куда я пририсовала?

– К «Семи лучам».

– Ты что, сдурел там в своей тайге?

Мишка не смотрел на меня, молчал.

– Мишка, – позвала я.

– Он приходил, – сказал Мишка.

Я опешила.

– Кто? Куда?

– В зимовьюшку, ага, – ответил Мишка. – Хуларин.

Я в досаде поморщилась.

– Опять твои демоны-бесы.

– Не, зачем. Добрый. Чистый, хоть и хуларин.

Мои губы начали почему-то дрожать. Я не смотрела на Мишку.

– Да, внизу здесь река, – сказал Мишка, проводя ногтем под скалами на репродукции.

– Какой же ты грязный! – выпалила я. – Ногти как у… лохматого! Надо в баню идти.

– Не, я здесь помоюсь, ведро воды согрей.

– Это раньше можно было здесь. А теперь же тут хозяином Чой Сок.

– Хороший амака. Рыбак. Не будет ругаться. Он мне про свой остров говорил. Тебя хвалил. Сына. – Мишка смотрел на меня, вытягивая руку и трогая мои волосы. – Еще бы, ты мне в горах снилась…

Я отодвинулась. Но Мишка тянулся за мной. И в следующий миг уже припал к моим бедрам, целуя живот сквозь ткань, бормоча: ая, ая, ая… Что значит: хорошо…

– Миша, сейчас вернется старик.

– Нет, зачем, ага, не вернется.

– Не будет клева и вернется. Не надо…

Но он обхватывал мою талию, гладил, мычал. Глаза его были закрыты. Настоящий безумец.

– Мишка… правда… Мне нельзя, – сказала я.

– Зачем? Ерунда, мы уже делали, ая, ая.

– Да пойми ты! Мне будет больно! Перестань!

– Как?

Мишка изумленно смотрел снизу на меня.

– Да так, – сказала я, отталкивая его и вставая, уходя прочь.

Мишка помрачнел. Долго молчал. Потом спросил про Кита.

– Я тебе сказала, он в командировке, – ответила я.

– Наверно, скучает, ага? – спросил Мишка.

– Откуда я знаю.

– Он и там, на Ките, скучал. Кит на Ките.

Я промолчала.

– А ты? – спросил Мишка.

Я молчала.

– Скучала? – не отставал Мишка.

– Ой, Мишка, ну чего ты пристал со своим Китом? Я по всем вам скучала.

– А по кому больше? – допытывался Мишка.

– Отстань, – сказала я.

– Нет, скажи.

– Вот как с бубном споешь, так и скажу.

– Скажешь?

– Да!

32

В сумерках вернулся Чой Сок. С рыбой. Мишка подошел и заглянул в его кошелку. Понюхал.

– В Ангаре рыба бензином припахивает, – сказал.

– А я не чувствую, – ответил старик.

– Давайте, амака, почищу, – сказал Мишка.

И старик ему разрешил чистить рыбу, а мне не разрешал.

– Тогда и жарь по-своему, – сказал Чой Сок.

Мишка посмотрел на него.

– Ая, амака.

И, почистив и выпотрошив, рыбу, он развел огонь в печи. Протопил, потом вымел угли в ведро, походил в сенях, пошарил и вернулся со старой какой-то решеткой, наверное от холодильника. Поместил ее в печь, а сверху разложил рыбу, присолил ее, посыпал перцем и закрыл дверцу. Старик наблюдал за ним.

– И все?

– Ага, амака, – отозвался Мишка. – Утром будет готова. Вы на реку не убегайте, покушаем.

И действительно, утром Мишка выставил на стол золотистую рыбу.

– О, – сказал старик.

И я впервые увидела на его смуглом лице такое удивление.

– Это ваш, тунгусский обычай? – спросил он, отпробовав рыбы и облизывая пальцы.

– Не-а, – с улыбкой ответил Мишка. – Пекарь один показал. Русский. Он геологом работал, потом пекарем. Знал печку, все ее хитрости, ага.

Эта рыба мне очень понравилась. И я виновато посматривала на старика, но оторваться не могла, все дочиста съела.

После завтрака я засобиралась на работу, а старик хотел идти на Ангару, но Мишка предложил ему посидеть посмотреть телевизор, мол, погода плохая, чего там мокнуть.

На улице накрапывал дождик, но было тепло, хорошо. Мне не терпелось позаниматься с детьми и скорее вернуться и взяться за «Семь лучей». Что же выйдет?

Старик днем собирался пойти получать пенсию, он сам ходил. И дома я застала одного Мишку. Лицо его так и сияло.

– Давай, – сказал он, – рисуй «Семь лучей», ага.

– А ты… – начала я.

– Уже попел, – сказал Мишка.

– Жаль, я не видела, не слышала.

– Еще узнаешь.

И я, наскоро перехватив чего-то, сбив аппетит, взялась за кисти, развела краски. Мишка настоял, чтобы я писала без подготовки, без эскизов, наживую.

И я начала. Как будто бросилась в ледяную купель. В Байкал. У нас дома на острове баня стояла прямо на берегу, и от нее папа подвел к самому морю мостки, напаришься и с разбегу бултых! Мама боялась, а я бегала и прыгала прямо в волны. И вылезала пьяная, на четвереньках, а волна еще мне по попе наддавала.

И сейчас я тоже ощутила какой-то хмель.

Умброй я нанесла мазки земли. Нет, надо было добавить серой, каменистой, это же Ольхон.

– Делай, как будто она из-под ног убегает, – сказал Мишка. – А ты падаешь, падаешь назад, того и гляди ударишься затылком, ага.

И я наносила мазки именно так, как он говорил. И в самом деле, чувствовала, как земля подо мной будто движется, ускользает.

– Делай, чтобы земля туда уходила, за горизонт ныряла, – говорил Мишка и показывал рукой ныряющую землю. – Как рыба. Один мазок – рыба земли, другой мазок…

Мишка ходил вокруг меня беспокойно. Его беспокойство передавалось и мне. Это меня раздражало, но и возбуждало во мне что-то. Мишка в конце концов не выдержал и начал напевать:

Дэвэ-дэвэ! Охру дайте!

Отправимся за охрой в чащу!

Красить охрой будем,

На раскрашивание приходите!

Красной охрой

Красить приходите!

И я невольно добавляла красного цвета. Земля начинала цвести солнцем.

– А два дерева, кедр и лиственница, как ракеты пусть рвутся из всех сил вверх, вверх! Там, справа, – говорил Мишка.

И я смело окунала кисть в изумрудный. И кедр ярко струился вверх, как будто был охвачен зеленым огнем. Да! Да! А лиственница?..

– А она как лестница на небо, – бормотал Мишка.

И я ее так и написала с ветвями, как ступенями…

Мы не заметили, как наступил вечер, и опомнились лишь тогда, когда пришел старик. Он принес конфеты и пиво. Мишка даже и от пива воздержался, чем вызвал еще сильнейшее удивление старика. Тот буквально глядел на него, как на инопланетянина.

– Ты что, совсем не пьешь? – спросил он.

– Не-а, – сказал Мишка. – Голове больно.

Старик посмотрел на его цветную повязку.

– Потому и повязываешь?

– Ага, – сказал Мишка.

– Лечить надо, – проговорил старик, откупоривая бутылку себе и мне.

Я от пива не отказалась. Тем более что завтра выходной.

– Не, зачем, – отозвался Мишка. – Так хорошо.

Мы со стариком пили «Жигулевское». А Мишка ел конфеты. Смотрели продолжение японского спектакля. Старику на этот раз некуда было деваться, и он терпеливо сидел.

Монах ехал на рыбе, пока та не сбросила его в корзинку. И подводный царь наказал поварам приготовить монаха. А его спутники рыскали повсюду, пока им не подсказала птица, куда угодил монах. Царь обезьян тут же прыгнул в воду и начал там все крушить, рыбы-демоны так и всплывали дохлые вверх. И вот схватились два царя: подводный и обезьяний. Обезьяний побеждал, но подводный превратился в угря и проскользнул в лапах – да и был таков. Царь обезьян тогда схватил повара, тряхнул его, и тот показал, где корзинка с монахом. Так монах был освобожден, и все они снова направились на запад, за книгами.

Старик, Чой Сок, а не тот монах, разумеется, хотя иногда мне кажется, что наша жизнь на Ангаре была похожа на какой-то спектакль, да и не только там, но и прежняя жизнь – на Ольхоне, когда там появился Мишка, да именно его присутствие все превращало в какой-то удивительный спектакль; так вот, старик уже выказывал осведомленность в «Путешествии на запад». Еще бы, это была популярная китайская книга, даже не одна. Первым об этом написал, как я потом узнала, У Чэнъэнь в шестнадцатом веке. В следующем веке про то же писал Дун Юэ. На этот сюжет снимали фильмы, ставили спектакли японцы, китайцы и корейцы. А источником этой широкой реки были записки монаха эпохи Тан Сюань-цзуна. Это он в седьмом веке увидел сон, который растолковал как веление идти в Индию за книгами. Сходил и через шестнадцать лет принес, точнее привез – целый воз манускриптов. Конечно, его не сопровождал царь обезьян и какой-то свиноголовый герой. Но именно интерпретация шестнадцатого века знакома каждому китайцу и почти каждому корейцу. Знал эту историю и старик. И видно, все-таки, как говорится, старые дрожжи взыграли, и он не сумел оторваться от японского спектакля. Так и смотрел с нами.

– Вот что бывает с беспечными рыбаками, – сказал Мишка после окончания второй части.

– Он же монах, а не рыбак, – напомнила я.

– А, да, – сказал Мишка, постучав себя по голове. – Дырявая башка…

– Рыбак тоже, как монах, всегда один с удочкой, – заметил старик, уже насыпая на прямоугольник китайской папиросной бумаги табак.

– На реку сейчас лучше совсем не ходить, – откликнулся Мишка. – Ангара дурная, крутится, ледяная, мутная.

Но старик рано утром все же ушел. А мы позавтракали и снова приступили к «Семи лучам».

Мишка напевал:

Гэ, гэйлэр, воспарим!

На слиянии семи лучей,

На вершинах скал запляшем!

Веселая наша Ираиндя верхняя!

В богатырской Ираиндя земле

Плясать соберитесь!

В Ираиндя на слиянии семи лучей

Весело же и красиво!

– Миша… Миша… – бормотала я, чувствуя дрожь во всем теле. – А где эта Ираиндя?

– К морю ближе, к солнцу.

– К какому?

– К соленому морю.

– Значит, и солнце соленое… А твоя бабушка там бывала, что ли?

– Не-а, зачем. Шемагирка бывала. Ее муж, мой прадедушка, родом оттуда.

– Она ездила туда?

– Да зачем?! – воскликнул Мишка. – Так, без тела бывала, рассказывала потом деду, что там да как, ага. Оттуда и песни приносила.

– Ой, чудно… Это же сказки?

– Не знаю, энекэ мне говорила. Как зарядит дождь, мы у окна сядем, бабушка папиросу курит, подперев голову рукой, и говорит это все. Может, и придумывала чего. Но такую песню как придумаешь?.. Давай, рисуй лучи так: чтобы у каждого было свое лицо. И чтобы они сюда, к нам летели.

И Мишка оглушительно хлопнул в ладоши. Притопнул. Я думала, сейчас в пляс пустится. Но нет, стоял, смотрел.

– Лицо?.. – переспрашивала я и закусывала губу.

И я придавала каждому из семи лучей свой – не цвет, но оттенок, такой нежный, почти неуловимый, а цвет вроде как раз и один, но оттенки разные, легкие, прозрачные.

– А где лица? – спрашивал Мишка.

– Ну… то есть… что ты говоришь? Какие лица? Я же каждому лучу свой оттенок дала.

– Надо лицо дать.

– Как?

И тут Мишка взял кисть и провел по одному лучу линию, по другому – и так на всех семи. Линии и незаметные вроде… Но что-то переменилось. Да! Да! Лучи ожили. Он вдохнул в каждый – мусун! И у меня прямо помутилось в глазах, я чуть не упала. Да! Это свершилось прямо на моих глазах, перед моим носом. Что это было? Не знаю. Я не знаю до сих пор!..

И Мишка снова оглушительно хлопнул. И еще раз. Еще. Хлопки были, как пушечные выстрелы. Я вздрагивала. А он пел уже во все горло:

Дважды девятью перьями

К лучам земли воспарила бы я!

Гэ, гэйлэр, запляшем!

Веселая песня песен,

Великая песня поется!

В нашей Ираиндя на икэнике

Красиво, красиво играя!

И тогда из моих глаз посыпались слезы. «Семь лучей» сияли, жили. Они были мои. Они были наши. Я обернулась и обняла Мишку, перепачкав кистью ему лицо, как будто и его хотела сделать персонажем этой картины. Персонажем моей жизни, героем моей судьбы. И Мишка крепко обхватил меня. Я встала. Мы немного покружились и оказались возле кровати. Я села на нее и стала снимать халат, а Мишка заставил меня опрокинуться на спину и стянул с меня трусики, так и вперяясь в пах, закурчавившийся новыми черными волосиками на месте обритых. Он тут же прильнул к ним губами. Но я схватила его за голову, привлекла губы к моим губам, сунула ему в рот язык. От Мишки воняло потом, тайгой, но это не было мне противно. Я была счастлива. Картина свершилась! И я любила Мишку. Конечно он, он, а не Кит. Да, да! И я на все готова. О, Микчан! Клыкастый Олень! Я твоя, твоя олениха. И я подняла ноги выше. Пусть войдет глубже и глубже в черную жемчужину. Я ничего не боюсь. Я просто потеряла рассудок. И когда Мишка действительно вошел в меня, почувствовала боль, но лишь сжала зубы. Эвенкийки умеют терпеть. И в этот миг я была полностью дочерью своего народа, самого лучшего на земле. Я была тайгой, а Мишка зверем. И он рыскал по дремучим дебрям, метался горностаем. Это был бег с привкусом крови. Горячей крови.

33

Чой Сок не вернулся домой с наступлением темноты. Мы лежали с Мишкой сомлелые, переговаривались… Я спрашивала, о ком это он говорил, ну, что кто-то к нему приходил в зимовье на ручье Кит. А, вспомнил Мишка, Хуларин. Оказалось, это имя такое, но вообще-то означает красный цвет. То есть к нему приходил какой-то Красный. И это был, как я поняла, маленький человечек… Тут мне стало не по себе окончательно. Мишка спросил, так не его ли я пририсовала к «Семи лучам», которые… сожгла? Хотя Мишке представилось, что его зарезал когтем Харги. Я переменила тему. Заговорила о будущем. Что мы станем делать? Может, обратиться к профессору? У него много знакомых, все рассказать ему, чтобы он помог. Как? Да выправил паспорт на другое имя.

Я уже решила не открывать Мишке правду. Я боялась его потерять. А так – беглый – он будет накрепко связан со мной. И мы уедем куда-нибудь. Теперь я была уверена, что мои… наши картины будут покупать. Я увидела это чудо. Мишка вселил мусун на моих глазах. Он точно был славным потомком своей великой прабабки. Но если прабабка, как и прочие шаманствующие, исцеляла, наверное, соплеменников, дарила им удачу на охоте, то Мишка вселял живительную силу в картины. И так должно быть всегда. Мне нельзя отпускать Мишку.

Но я все же осторожно поинтересовалась, что бы делал Мишка, если бы вдруг… получил амнистию?

– А что, кто-то помер там, на Москве? Генсек окочурился совсем, ага? – спросил Мишка.

– Ой, ну да, еще в марте! Ты не слышал?

– О-ё!.. Откуда? Радио там нет. А в мой бубен, – с этими словами он коснулся цветной повязки на голове, – никто не постучал. Так он объявил о свободе?

– Еще нет, но… кто знает.

– А как узнать?

– Ну, об этом газеты напишут. Я просто воображаю. Куда бы ты поехал жить?

– Я?.. – Мишка поскреб плечо. – В заповедник.

– Ты не хочешь жить в Иркутске?

– Не-а!

– А… я как же?

Он обнял меня, притянул за шею, прижался щекой к моей щеке.

– Со мной, ага.

Но я отстранилась и сказала, что мне, конечно, интересно побывать на заповедном берегу, порисовать домики, скалы, пирс, горы… Только ведь долго я там жить не смогу. Художнику нужен город. И даже столица.

– Байкал как столица, – сказал Мишка. – Наш ученый соболятник Могилевцев говорил, что зарождающийся булдяр!

– Чего такое?

– Океан.

– Нет, Миша… Мне этого мало.

– Булдяра мало?

– Мало.

– О-ё… А я не могу в городе, – отозвался он.

– Но в городе, между прочим, легче спрятаться. В тайге, хоть в Саянах, в Туве, ты сразу будешь на виду, сразу вызовешь подозрение, кто такой, мол, что тут делает? Вон, один журналист, Песков из «Комсомолки» в Хакасии отыскал староверов. Они еще в тридцатые годы ушли. Глубоко зарылись, да что толку.

– А когда он их нашел? – заинтересовался Мишка.

– Недавно. Ну лет пять, что ли, назад.

– Зачем туда пошел?

– Ну их вообще-то геологи обнаружили. А потом он приехал.

– Так сколько они одни жили?

– Не знаю, считай. Лет сорок, наверное.

Мишка удовлетворенно кивнул.

– Ая.

– Что же хорошего?

– Так сорок лет можно одному жить. И у них же, значит, не было ни пуль, ни пороха, ни ружья? Видно, самоловы ставили, ямы копали на зверя, рыбу ловили.

– Зато потом почти все перемерли, как с людьми столкнулись.

– Зачем?

– Не было у них им-му-ни-те-та! Ну, сопротивляемости простым болезням, гриппу там.

– Город и есть столица болезней, – сказал Мишка.

– Ну а оленные трубы в костеле? – напомнила я.

– Сам наверчу из бересты, буду дуть! – засмеялся Мишка.

Так мы говорили… Уже совсем темно было, поздно. Я забеспокоилась о старике.

– Я же говорил ему, совсем не ходи, амака, на Ангару, дурная она. И я его видел, идет, а там цветы растут вокруг… И все повялые, ага.

– Где ты его видел?

– А вот когда пел на «Семь лучей», стучал в бубен.

– Что это такое ты говоришь?

– Ага, так было.

– Почему же ты не удержал его?

– Да сам толком не знал. Будто пятно какое было. А тут – сдернуло.

– Нет, это, наверное, ерунда. Наверное, он куда-нибудь пошел. К сыну. Или к кому еще.

Мишка встал и начал собираться.

– Куда ты?

– Искать.

Мне стало страшно оставаться одной, и я тоже заспешила одеваться.

Мы вышли, я стала запирать дверь, но подумала, что у старика, вероятно, и ключа нет с собой.

– Запирай, – сказал Мишка. – Не придет амака. Совсем не придет.

– Да что ты такое городишь!

По Ангаре дул какой-то черный ветер. Где-то выла собака. Слышен был гул и шум города. Пахло гарью, рекой. Ангара в темноте всхлипывала тяжко. Мы шли берегом. Прошли всю улицу. Нигде не увидели старика. Вернулись и стали ждать. В полночь я решила звонить Лиену. Мы снова пошли к ближайшей уличной телефонной будке. Ответила жена Лиена. Я ей сразу все сказала, спросила, не у них ли Чой Сок. Ну или по-русски Роберт Савельевич. Наташа отвечала неприязненно. Ей, видимо, что-то уже наговорили про меня. Или она зла была со сна. Нет, старика у них не было. Она бросила трубку. Я подождала и снова позвонила. На этот раз ответил Лиен. Я ему сказала то же самое. Он попросил перезвонить через минуту. Я выждала целых пять минут и снова позвонила. И сразу услышала радостный голос Лиена. Все было в порядке. Его отец просто зашел в гости к одному товарищу, у него и заночевал. Мы простились. Я обернулась к Мишке. Он стоял на улице и ничего не слышал, озирался по сторонам, как настоящий преступник. Я вышла и засмеялась.

– Ох, Мишка! Не пугай меня больше своими страшилками! Наврал тебе твой лиственничный бубен.

Мишка смотрел на меня. Я выдала ему новость. Мишка пожал плечами…

– Кабарга, – говорит, – врет, что ли, ага?

Тут я узнала, что на бубен пошла живая кабарга. Мишка убил ее еще в первую охоту в угодьях Виталика.

– Может, не в тех горах надо было ее добывать, – рассуждал Мишка. – Да и не с той лиственницы рубить обечайку.

Я снова засмеялась.

– Ну и ну! Тут радоваться надо, а он в трауре по своей погремушке.

Мишка шел, бормотал себе что-то под нос… Зато спали мы крепко. Утром перед завтраком я взглянула на «Семь лучей» со страхом. Уж не придумала ли я все? Уж не обманул ли меня Мишка, как Морозко в сказке обманул ту дурочку рыжую, насовав ей в сундук вместо сокровищ воронья и усадив в сани, запряженные свиньями?

Я смотрела на картину и не знала, что подумать. Проверить решила на Французе. Он ведь видел первый вариант, и тот не произвел на него никакого впечатления. Из клуба я позвонила ему и договорилась о встрече.

Дома я застала одного Чой Сока.

– Что же вы, Роберт Савельевич, нас не предупредили? – стала я выговаривать ему.

Старик лишь щурился, смотрел на меня с пониманием. Мишки дома не было. Я быстро напилась холодного чая с печеньем, завернула «Семь лучей» и отправилась на тот берег к Французу. Но пришла чуть раньше. В аудитории сидели студенты. Лишь заглянула и закрыла дверь. Но вскоре дверь открылась, и какой-то паренек попросил меня войти. Я зашла.

– Это наша бывшая студентка Лидия Диодорова! – провозгласил с шиком Француз. – Лидочка, пожалуйста, подойдите ближе, еще ближе, как говаривал персонаж Редьярда Киплинга. Но, в отличие от него, я вас не съем. Да и на бандерложку вы уж никак не похожи!

Француз любил рискованные шуточки, чем и вызывал всегда живое внимание аудитории.

– Лидия Диодорова в последнее время посвятила себя исследованию мифологического мира своих предков. И очень правильно! Может быть, вы, юноши и девушки, сейчас видите нашего Тыко Вылку. Или, скорее, Фриду Кало. Буквально за какой-то год после окончания нашего училища Лида, резко пойдя вверх по этой волшебной, так сказать, горе, достигла удивительных результатов.

Я совершенно не была готова к такому повороту и не знала, что говорить, куда девать глаза. Да я хотела провалиться вместе со своей картиной. Ведь Француз еще не видел даже, что я ему принесла. А уже рассыпался. Может, он хотел меня высечь прилюдно? Я краснела, чувствуя, как бисеринки пота скатываются по лбу.

– Ну-с, чем вы сегодня нас порадуете? – спрашивал Француз, поглаживая усы.

Он взял из моих рук картину, развернул ее, посмотрел… Аудитория молчала. Я физически ощущала на себе эти взгляды. Я взглянула исподлобья на Француза, на его лицо в оспинах, внимательные и всегда слегка глумливые глаза, на длинные курчавые светлые замасленные волосы, на его знаменитый цветной платок под воротником рубашки и пиджаком песочного цвета…

И тут он бросил быстрый взгляд на меня.

– Это та же картина? Переделанная?

– Я ее переписала заново, – тихо ответила я.

– Как называется?

– «Семь лучей», – уже едва слышно проговорила я, с трудом шевеля холодными губами.

Француз окинул взглядом аудиторию.

– Друзья… – Он прочистил горло и продолжал: – Друзья, можете сами убедиться, что я ничуть не преувеличивал.

И с этими словами он повернул картину к аудитории. Та молча рассматривала мои «Семь лучей». Наконец один белобрысый парень встал и подошел, присматриваясь. За ним, видя, что преподаватель не возражает, начали подходить и другие. Послышался шум отодвигаемых стульев, шарканье, кашель. Вскоре перед моей картиной стояла толпа.

– Ну все, все, хватит. Садитесь. А вы, Лида, уж поведайте нам, что все это значит? Где это? Что за потрясающее место, над которым может разливаться такой живительный свет?

Путаясь, заикаясь, я рассказала, что это остров Ольхон, что там прошло мое детство…

– Все ясно! – воскликнул Француз. – Летом туда и поедем на пленэр! Ловить семь птиц света!

Домой я возвращалась совершенно одуревшая, охмеленная. Это была моя первая выставка! Кстати, Француз потом, в кабинете уже, заговорил и о настоящей небольшой выставке в стенах училища. «Семь лучей» он просил оставить для показа коллегам, но я отказалась, теперь уже по-настоящему ценя свою мазню. Тем более эта картина была мне особенно памятна и дорога. Мысленно я посвятила ее Хуларину, Красному Человечку. И мне уже начинало казаться, что его-то я принесла в жертву этой картине.

Мишка был дома. Оказывается, он ходил на рынок разведать насчет продажи шкурок и покупки ружья. Они смотрели с Чой Соком «Путешествие на запад», а я на них уже смотрела, как на персонажей спектакля. Мне все казалось странным, необычным, волшебным. Моя жизнь походила на какой-то затейливый узор. И это все мне дарило творчество. Дарил Мишка.

34

Утром перед завтраком я сказала Мишке, чтобы он не относил сразу все шкурки, надо быть осторожным на черном рынке. И лучше, может быть, сдать в госприемку через Виталика? Мишка засмеялся. Шкурка соболя на черном рынке стоила двести рублей, а государство платило в лучшем случае сто. За эти деньги можно купить ружье и кучу пороха, гильз.

Мишка меня не слушался. С нами завтракал и старик, но пищу он сам себе готовил.

После завтрака мы вышли с Мишкой вместе. Я отправилась в детский клуб, а он на базар. Все во мне пело и плясало. Я готова была расцеловать всех моих ребятишек, рисующих с высунутыми от усердия язычками, пыхтящих и надувающих щеки. Мне мерещились большие города, выставки. Это уж так, чего тут скрывать. И не терпелось поскорее вернуться и взяться за кисти.

Мишке и в самом деле посчастливилось сбыть шкурку за сто семьдесят рублей. И тут же договориться о покупке ружья, пороха, гильз, свинца. Через два дня он притащил это ружье. Это был ИЖ, а дальше то ли цифра двадцать, то ли восемнадцать, не помню. Помню, и мой папа нахваливал такое ружье, мол, очень удобное, недорогое, не выстрелит при не полностью закрытом ружье, там какая-то система блокировки. И при осечке не надо открывать снова ружье, просто снова взвести курок. И при падении оно не выстрелит, потому что предохранитель надежный, даже если курок взведен. Это же говорил и Мишка, поглаживая любовно приклад купленного ружья. Старика дома не было, ушел куда-то. Я смотрела с неприязнью на покупку Мишки. Ружье – это инструмент свободы. Слышала от одного папиного русского друга, охотника-любителя. Он все мечтал оторваться от цивилизации и уйти жить в тайгу. Но не уходил почему-то. То ли инструмент был все же плохонький, то ли не так уж ему была она нужна, свобода.

Но сейчас я была с ним полностью согласна. Когда Мишка наберет все, что ему нужно, он улизнет, как тот угорь-царь из лап обезьяны… Но неужели… неужели он не любит совсем свою обезьяну?

– Не налюбуешься, – сказала я.

Мишка мельком глянул на меня и снова обратился к ружью. А я тем временем писала новую вещь, «Мать-олениху». Она пришла из песни Мишки.

– Я рисую оленя, – снова подала голос я, – а ты тут крутишься с ружьем.

Наконец Мишка услышал меня и подошел, взглянул на холст.

– Ая, – сказал он. – Только рисуй ее не белой.

– Но священный олень всегда белый, – возразила я.

Мишка отрицательно покачал головой.

– Хорошо, она будет серебряной, – сказал я, вспомнив все наши сказки, в которых так много было серебра: серебряные птицы, серебряные лыжи, дом из серебра.

Мишка махнул рукой.

– Да, так? – спросила я.

– Не-а, зачем? – откликнулся Мишка.

– Какой же мне ее писать?

Мишка пожал плечами.

– Еще не знаю… подожди…

– А чего мне ждать?.. Ты же вон все со своей игрушкой возишься!

– Это ружье, – сказал уважительно Мишка.

– А это я, – ответила я с вызовом и просто сбросила халат, под которым уже ничего не было.

Мишка так и застыл, как в детской игре «замри!» Рассыпавшиеся волосы щекотали мои сосцы, лопатки, тело покрывалось мурашками. Мишка откладывал ружье, вытирал руки о штаны, загипнотизированный моим телом… Как бы увидеть себя его глазами? И написать серебром?

Пахло красками. Мишка подходил ко мне, вытягивал руки, клал ладони на сосцы, и по моему телу пробегали волны, как по морю. По нему летели чайки. И где-то глубоко зарождалась сарма – оглушительный и самый свирепый ветер. И Мишка готовился стать мореплавателем… Сюда, сюда… Лепестки трепетали напряженные, как плавники рыб.

Но тут послышались шаги в сенях, и я кинулась прочь, подхватив одежду. Мишка срочно выдергивал из штанов полы рубашки, чтобы прикрыть торчащий уд. Потом сгребал ружье и коробки с гильзами, свинцом, порохом…

Вскоре послышался голос пришедшего. У меня открылся рот от изумления. Это был женский голос. Застегнувшись и торопливо заправив волосы, я вышла из комнаты. У двери стояла невысокая женщина с черными крашеными, видимо, волосами, в светлой куртке, джинсах. Нет, цвет волос был ее, природный. Потому что она была не русская, армянка. Это я узнала потом.

Мы смотрели друг на друга. И я уже догадывалась, что это Наташа, или Ншануи. У нее было тяжелое выразительное лицо с большими глазами, крупный нос, второй подбородок, большая задница. Она смотрела и не здоровалась, хотя вошла гостьей сюда. Я уже хотела вспылить, но вовремя спохватилась, сообразив, что она-то и есть хозяйка этого дома, купленного ее мужем.

Она осматривала внимательно меня всю, с головы до пят. И наконец разлепила толстые густо накрашенные губы:

– Как понимаю, художница?.. Мм… как там вас?

– Лида. А вы, как я догадываюсь, Наталья… простите, отчество? – с трудом, но все-таки нашлась и я.

Наталья не ответила сразу, видимо, прикидывая, стоит ли открывать свое отчество. Но все же сказала:

– Владимировна.

Нет, все-таки ее жгуче черные волосы были не такими, как у моей мамы, которая никогда не красила их. Наталья Владимировна, конечно, красилась.

Она прошла, не разуваясь и не раздеваясь, по залу, осматривая все, заглянула в комнаты и в одной из них узрела Мишку.

– Здрасьте, – сказал он.

– А это кто такой?

– Мишка.

Тут уже мне пришлось объяснять извиняющимся тоном, кто такой Мишка и откуда он взялся.

– Гм, – произнесла Наталья Владимировна, – а платите вы за одного. Лёня мне ничего не говорил о втором аборигене.

Она вернулась в большую комнату и остановилась у мольберта.

– Это вообще-то столовая дома моего свёкра, – сказала она. – Или ваша личная мастерская? – спросила она, оборачиваясь ко мне.

– Зачем, – произнес Мишка, покидая свое убежище, – тут мы кушаем, ага, смотрим с амакой передачи, а Лида рисует то здесь, то в комнате, а то и на улице, там света больше.

На лице женщины появилось брезгливое выражение. Она проигнорировала речь Мишки и снова обратилась ко мне:

– Так гостиница или мастерская?

– И то и другое, – сказала я, проглотив ком.

Ноздри крупного носа подрагивали. Она пронзительно смотрела на меня.

– Я хотела бы узнать, как долго вы еще будете стеснять моего свёкра? Лёня утверждал, что вы ищете квартиру. Не отыскали?

– Нет пока…

– Что ж, поживите пока у знакомых.

– Я, экэ[20], скоро совсем в тайгу уйду, – сказал Мишка.

Наталья Владимировна тяжело взглянула на него. Думаю, Мишка ей казался каким-то гнусом, надоедливым комариком.

– Охотник? – соизволила спросить она.

– Ага, – сказал Мишка, широко улыбаясь.

– Так и надо забирать свою подружку, кочевать…

– Я зову, а она не хочет. В большом городе жить хочет, ага. Все великие художники горожане.

Я гневно посмотрела на Мишку. Вот же дулбун!

Женщина засмеялась, прикрывая рот рукой в золотых кольцах. Я готова была налететь на Мишку и загрызть его.

– А разве Иркутск большой город? – спрашивала она.

И ее второй подбородок ходил волнами от смеха.

– О-ё! – воскликнул Мишка. – Конечно, экэ!

– Ты бурят, что ли? – спросила Наталья Владимировна.

– Не-а, зачем. Эвенки мы, ага.

Женщина теперь внимательно разглядывала Мишку.

– Ну, после вашего Ольхона, может, и большой город Иркутск. Только художнице хочется еще больше, – сказала она, качая головой. – О-о-о, она не так проста, как и все творческие люди. Как Сальвадор Дали и Врубель вместе взятые.

Женщина издевалась над нами, это было ясно. Но что мы могли сделать?

– В общем так, – сказала она в заключение. – Я приду в следующую субботу. И не застану здесь ни охотников, ни художников. Так и решим полюбовно. Договорились? В качестве платы поколите и сложите дрова, Лёня заказал машину, завтра привезут. И это все.

Она с улыбкой осмотрела нас, повернулась и вышла. Мишка шагнул к окну, пригнулся, вглядываясь.

– О-ё! На такси приехала экэ.

– Дулбун! – накинулась я на Мишку.

Он затравленно оглянулся.

– А? Чего ты, Лида?

– Что ты лез?! Зачем говорил?

– А? А? Что такого говорил? – переспрашивал Мишка.

– Тайга, города, великие живописцы! Ты дулбун таежный и конченый! Тебе бы только в зимовье забраться и дымить своей трубкой, петь свои идиотские песенки, стучать в дырявый свой барабан! Экэ, экэ! – передразнила я его. – Породнись с этой крысой!

– Зачем, – возразил Мишка, – она на выдру похожа.

– На жирную такую крысу! Американскую крысу.

– Ондатру? – деловито уточнил Мишка.

– А ты как хорек! – продолжала бушевать я. – Жалкий хорек вонючий, попал в капкан, начал все выкладывать со страху. Как же я тебя ненавижу! Ольхонский дулбун, дулбун! Дулбун!

35

Да, надо было срочно искать новую квартиру, зря мы пригрелись там, в доме на Ангаре. Как-то расслабились. А на самом деле, кто там была я? Квартирантка. А Мишка и вовсе беглый элемент. Меня разбирала досада. Ну почему Кит не шаман? Почему не умеет вселять мусун в краски и линии? И почему не умею этого делать я сама?!

На следующий день действительно приехал грузовик с дровами, березовыми и еловыми. Все сгрузили во дворе. И Мишка послушно взялся за колун. Старик тоже начал помогать – относил поленья в сторону и складывал их. Я нервничала, не получив Мишкиной подсказки о Матери-оленихе. И из-за того, что надо было искать квартиру. И вообще – из-за всего! Из-за дурацких подозрений, которые так и стояли курчавыми баранами в глазах этой толстозадой тетки, пропахшей какими-то карамельными и вместе с тем горькими духами. Как я не люблю эти восточные духи! Эти душные восточные краски… Мне милее северные прозрачные цвета.

Что может быть между мной и престарелым Лиеном? Вот же сволочные обстоятельства. Стоит только тебе дать слабину, поддаться им, и все, ты уже в капкане, отгрызай теперь лапу. Буквально чуть-чуть уступить, согласиться на небольшое предательство, и все. Это превращается в какой-то липучий комок, и он тяжело ворочается рядом, тащится за тобой, прилипнув к хосту, и делается все тяжелее, больше. Это надо обрубать сразу! Не давать никакого шанса чужим надеждам чужих далеких людей.

Так думаю я сейчас, все изведав. А тогда лишь смутно подозревала, что влипла в какую-то историю… Меня будоражило желание творчества, славы. Это желание лишало меня сил что-то прервать, сказать «нет». Меня влек за собой липкий ком призрачной славы, и он катился вниз. Но этого понять я еще не могла.

Я заказала переговоры с Танхоем, и уже вечером говорила с тетей Олей, Мэнрэк. Я просила у нее помощи. Сказала и о том, что от Мишки мне надо передать им подарок. Тетя Мэнрэк не могла понять, за что и какой подарок, по телефону я не хотела говорить. Она спросила, где сейчас Мишка. И я призналась, что со мной. Повисло тяжелое молчание. Наконец тетя Мэнрэк сказала, что я могу хоть прямо сейчас упаковать вещи и поехать к ней в Танхой. Без Мишки. Но этого сделать я не могла. Во-первых, мне надо было дотянуть хотя бы до летнего отпуска в детском кружке, а во-вторых, Мишку упустить я просто не могла. И это, пожалуй, главная причина. Тогда тетя предложила поехать к ее родителям – хоть там и тесновато, но жили же они когда-то в чуме целой огромной семьей.

– А Миша? – спросила я.

– Лида, ну что он тебе? На что?.. У тебя же есть давний и лучший ухажер – Сережа, – сказала Мэнрэк. – А этот Мальчакитов просто балбес. Дулбун. У него в голове гречневая каша.

Я не выдержала и коротко просмеялась. Так и увидела бледное лицо тети с раскосыми глазами, ударяющей себя кулачком по лбу.

– Тетя, я… люблю его.

– Кого? Дулбуна?

– Да.

– Так разлюби его! – воскликнула она. – Зачем он тебе нужен?! Рано или поздно… Как говорится, вейся, веревочка, а все равно оборвешься.

– Ой, тетя, если бы все так просто было.

– Ладно, – сказала тетя, – ты там не нервничай, береги себя, тебе рисовать надо, детишек воспитывать, много еще чего, твой аргиш[21] только начинается… Э-э, не телефонный разговор, хватит. Я завтра приеду и поговорим.

Ну, завертелось! Я предупредила Мишку о приезде тети Мэнрэк. Мишка, уставший после колки дров, сидел на крыльце, курил. Старик ушел в дом и лежал там, у него поясницу схватило.

– Не хочу с ней говорить, – сказал Мишка. – Уйду куда-нибудь. А еще дня через три и совсем пойду в тайгу, ага. Продам еще соболя, выдру. Остальное ты ей передай.

Сердце мое сжалось.

– Нет, Микчан… подожди… Не уходи так быстро. Сейчас мы что-нибудь придумаем с тетей. Поживем у ее родителей.

– Не-а…

– Я ведь «Мать-олениху» не написала даже. Как мне быть? Потерпи немного.

– Ты рисуй ее так, – сказал Мишка, неторопливо выколачивая пепел из трубки. – Как вот этот пепел, но из светляков, а вокруг только ночь.

И он кивнул на уносимый ветром пепел. Глаза мои расширились. Я вперилась в Мишку.

– Из светляков?

– Ага. И только черточки гор внизу. Так надо.

– Откуда ты знаешь?

– Увидел.

Но я и сама мгновенно это увидела! Ах, почему же не могла сразу рассмотреть? Я глядела на Мишку во все глаза. Кто же он такой? Откуда свалился?

– Миша… Микчан… – Я протянула ладони и взяла его за лицо, как величайшую хрупкую драгоценность.

Мы поцеловались. От него так вкусно пахло еловой смолой и корой берез. Березовый человек, илэ, все мы, эвенки, березовые люди. Люди с березовой звезды Чалбон.

Что же нам делать?

…И мне еще надо написать эту звезду и многое, многое другое. Как я могу отпустить Мишку?

Старик попросил позвонить Лиену, пусть привезет лекарство от спины. Я сходила до телефонной будки и позвонила. Чайки на Ангаре так громко кричали, что заглушали телефонные гудки, а дверь перекосило, и она плотно не закрывалась. Да и с одной стороны было выбито стекло. Я заткнула одно ухо и услышала гудок, а потом… ну, чей голос? Голос Лиена. Уф. Я передала ему просьбу отца. Тот ответил, что приедет вечером.

Как много сил уходит на пустое, думала я, идя под ветром назад. Ветер раздувал мои волосы, играл черным хвостом. Болезни, готовка еды, хождение в магазины, сон, работа… А «Мать-олениха» ждет. Хорошо еще, что нет детей… Я сразу подумала о новом персонаже нашей жизни – о Хуларине – и передернула плечами. Мишке я так ничего и не открыла. Но… откуда ему явился этот Хуларин? Я спрятала лицо в воротник куртки. Попыталась спрятать. Ветер все равно рвал его, трепал, как холстину.

Ну если, как говорят, жизнь книга, то о Хуларине ему мог сообщить только ее автор. А разве не я сама устраиваю свою жизнь? Кто же еще, а? Я даже оглянулась по сторонам.

Справа текла разлившаяся мутная Ангара, слева тянулись заборы, за которыми прятались одноэтажные деревянные дома. Взлаивали собаки. Где-то работала бензопила. Пронзительно-истерично орали чайки. И мне самой хотелось так же прокричать, разевая клюв всему миру, прокричать, что я устала от всего этого, что я не хочу ничего решать, не хочу говорить, думать, считать деньги… Отпустите меня!

И мне даже померещилась такая чайка, бьющая крыльями по краске, прилипающая крыльями к разноцветным лужицам.

Придя домой, я сразу взялась за эту чайку, оставив «Мать-олениху». И у меня получалось! Получалось без Мишкиных подсказок!

Совсем поздно приехал Лиен. За ним вошла и его супруга. На ней была легкая шубка в этот ветреный холодный день. И черная шляпка, черные чулки. Она улыбалась, показывая крепкие зубы. Но тут же улыбка исчезла, уступив место крайней озабоченности.

– Папа Роберт Савельевич, – обратилась она к лежащему старику. – Что такое с вами приключилось? Вы на рыбалке этой своей застудили спинку?

– Дровишками, – ответил старик, с кряхтеньем усаживаясь на постели.

– Как?! – воскликнула женщина. – Вы кололи дрова? Ужас! Лёня!

Я была вынуждена подать голос и все объяснить.

– Ну пусть и не колол, но зачем же почтенных лет человека вынуждать убирать, складывать поленницу?

– Ншануи, – сказал старик, – сам я захотел, вот оно как, сам… Размять кости.

– Вот и размял, – с укоризною промолвил Лиен, вынимая из кожаного истинно профессорского портфеля шприц в вакуумной упаковке и ампулы. – Сейчас сделаем укольчик, папа. И оставим мазь с ядом гадюки. Надо будет втирать. Если не дотянешься, попросим вот Лиду.

– Я полагаю, целесообразнее направить Роберту Савельевичу медсестру, – возразила его жена.

В доме уже висел тяжелый запах ее сладких и горьких духов. Мне было душно, но выйти следом за Мишкой я не решилась.

Поговорив еще с отцом, Лиен и Наталья Владимировна вышли. Лиен поблагодарил за дрова и спросил, сколько он должен. Наталья Владимировна отреагировала мгновенно:

– Лёня, о чем вообще речь?! Ведь тут целых два квартиранта. И, насколько мне известно, они ничего не платят за квартиру. Только ты за все расплачиваешься почему-то. За свет, за землю, за мазню!

Лиен понуро слушал свою жену. Потом мягко сказал:

– Не надо преувеличивать. Лида вносит плату.

– За двоих?

– Да.

– Лёня! Ты же еще вчера не знал о его существовании!

– Почему. Я знал, что здесь бывает Курильщик.

И Лиен посмотрел на меня.

– Не будем устраивать словопрений, – снова сказал Лиен.

И, благодаря меня, он направился к выходу. Наталья Владимировна у двери задержалась, обернулась и с улыбкой посмотрела на меня:

– Надеюсь, вы не забыли о нашем условии, – сказала она и тоже вышла.

Я услышала разговор Лиена с Мишкой на крыльце. О чем они говорили, мне потом рассказал сам Мишка. Ни о чем. Просто познакомились, и все.

– Да, и он отдал мне это за работу, – добавил Мишка, протягивая пятьдесят рублей.

– Надо было не брать, – ответила я. – Действительно, ты-то не платишь за квартиру.

– А ты? – спросил Мишка.

Я ничего не ответила, не смогла соврать.

Какое-то все такое… фу, как это мне все осточертело! Ничего ведь мне не надо, я только хотела рисовать.

На следующий день я снова писала «Чайку»… Но чуть позже на крыльцо уже поднималась тетя Мэнрэк. Мишка ушел со стариком на реку. От укола старику полегчало, и он не хотел сидеть дома. Погода была яркая, солнечная, с летними облаками. Ангара так и сияла.

– Тетя!

– Снегурка моя!

Мы обнялись. Как все-таки я люблю мою тетю. Что бы я вообще без нее делала? Ведь это она спасла Мишку… Хотя, может, его уже и не надо было спасать. Но кто знает. Вдруг эта начальница аэропорта бредит?

Тетя меня так с детства называла из-за моего второго имени. На самом деле мое второе имя означало: Рожденная в мокрый снег.

Я тут же вымыла кисти, потом руки, поставила чайник на плитку, стала собирать на стол. Тетя доставала гостинцы, орехи, вяленую рыбу. Мы говорили и говорили без умолку. Тетя всегда любила поговорить со мной. А мне нравилось ее слушать. Нравился агатовый блеск ее узеньких глаз, ее высокие скулы, ее быстрый говор. Тетя был хваткой, чуть резковатой, но внимательной, умной и доброй ко мне бесконечно. Как и у Лиена с Натальей Владимировной, у нее не было детей с первым мужем, прапорщиком, оставившим ей квартиру, куда она и переселила своих родителей, выйдя замуж за Виталика и уехав к нему в Танхой. И тетя была для меня второй мамой. В детстве я ее так и звала: мама Мэнрэк.

– А где же… этот жрец? – спросила тетя.

– Мишка? На реке со стариком. Вот, кстати.

И я отдала ей соболей и рассказала, что Мишка с Китом жили в зимовье на ручье Кит. Извинилась за них перед Виталиком.

Она встряхнула соболей, и с них буквально посыпались серебряные искры.

– О! О! – восклицала тетя, и глаза ее серебрились. – Хороши. Но себе-то он оставил?

– Мишка поразительно удачлив. Он сам удивляется, – сказала я. – Говорит, что это ему помощь шлют Шемагирка с прадедом. Да и бабушка Катэ.

– Я бы ничего и не взяла, – сказал тетя, – но для Виталика возьму одного. А то он сильно на Мишку сердился. А через него и на весь наш род.

– Только так, тетя, и надо поступить. И возьми все.

– Но постой, – проговорила тетя, беря меня за руки и взглядывая в мои глаза, – так ты действительно любишь этого тюремщика?

Я кивнула.

– Но Снегурка!.. – укоризненно воскликнула она. – Он же страшненький, ножки кривенькие, личико желтенькое, и голова у него пробита.

Я засмеялась, прыснула и тетя.

– Нет, зачем вы так?! – почти крикнула я, заставляя себя нахмуриться. – Михаил добрый, сноровистый…

– А Сережа-то лучше! – ответила Мэнрэк. – Я бы его сама выбрала.

Я отстранилась.

– Ой, тетя?

Она приложила палец к губам:

– Тсс! Только Виталию ни слова!

И мы обе рассмеялись весело.

– Нет, племянница, – говорила тетя, принимаясь за чай, – что-то тут не так, ох, чует мое сердце.

– Так, так, тетя, – убеждала я ее, а еще сильнее – себя.

36

Тетя отправилась к родителям. В сумерках вернулись рыбаки. Они ничего не принесли. Не было клева, обычное явление при смене погоды. Так, поймали несколько мелких плотвиц, бросили по дороге соседскому коту. Он всегда встречал старика хриплым рыком, сидя на заборе, – рыжий, с полосками, драной башкой. Старик его называл Хо. Мишка спросил, почему он его так называет. Старик ответил, что ведь этот кот – уменьшенная копия тигра. Значит, Хо в переводе означало Тигр.

За вечерним чаем Мишка сказал, что никогда не видел живого тигра, только в кино да вот на гербе Иркутска, но только это какой-то диковинный зверек, а не тигр.

– Бабр, – ответила я.

– Хвост как у бобра и есть, – согласился Мишка.

– Нет, Бабр, а не Бобр. Дальневосточный тигр.

Старик усмехался.

– А вы, амака, встречали тигра? – спросил Мишка. – Есть в Корее они?

Старик ответил не сразу. Допил чай, перевернул кружку на блюдце вверх дном, прищурился…

– Мой дед рассказывал, что даже в окрестностях Сеула тигр-людоед хватал зазевавшихся путников. Но тут все стали обзаводиться ружьями. Чиновники полюбили такую безопасную охоту… Не совсем безопасную уж, но это ведь не с луком и рогатиной да копьем идти против зверя. Особо усердствовали чиновники японской администрации. Говорят, последнего тигра у нас убили в двадцатых годах. Но сразу после войны был случай встречи с тигром. На севере, может, тигр еще и водится.

– В Северной Корее, – уточнила я.

– А когда мы переселились на Дальний Восток и занялись торговлей женьшенем, пушниной, прежде чем открыть лавку, мы с братом сами собирали корень… И однажды ночевали на речке… Я уже ночью отошел по надобности. Съели мы несвежей рыбы, и меня мутило. А у брата живот был крепче. И только я спустил штаны и уселся, как вдруг услыхал какой-то шорох, глянул налево. И увидел невдалеке силуэт большого зверя, очень большого. Он стоял, пожирая меня огромными глазами… Тут я и опростался, – со смехом промолвил старик. – Да так, что зверь подался назад, как бы немного вздыбился, потом медленно повернул и пошел прочь, отрясая лапы, как будто уже вляпался. Ну а я подхватил штаны и опрометью ринулся к костру.

Мы с Мишкой засмеялись.

– А китов вы, амака, потом, когда уехали на остров и рыбачили, видали? – спросил Мишка.

– Постоянно, – сказал старик, устремляя взгляд куда-то, и его темные глаза стали немного голубоватыми, что ли.

Он рассказывал о встречах с китами в море и в океане. Там обитали серые и гренландские киты. Гренландский весит сто тонн и живет до двухсот лет, утверждал старик. Серый поменьше и живет, и весит. Зимует и плодится у Америки, а жир нагуливать приплывает к русским берегам. Старик не раз видел, как этот кит оставался на отмели во время отлива, лежал, как будто нежась на нежарком солнышке, обсыхал, и ничего с ним не происходило, с отливом он всплескивал хвостом, взбивая волну грязи, песка, водорослей и ракушек, и уходил восвояси. Вообще-то кормится он на большой глубине, роет мордой грунт, засасывает сквозь ус всяких червей, моллюсков, губок. Он правша, как и люди. Всегда накреняется на правый бок. Потому у него справа вся морда в шрамах, а ус истерт и потрепан.

– Что ж, ему солнце надо, ага? – спросил Мишка.

– Нет, – ответил старик. – На отмели их загоняют касатки, акулы. А то и просто вши.

– Вши? – удивился Мишка.

– Да, – сказал старик. – Вши да рачки, они вырывают в коже норки. И тогда кит заходит в лагуны с пресной водой, а та их убивает. Или просто трется на отмели шкурой, счищая всю дрянь в прибойной волне.

– О-ё! – воскликнул Мишка и почесался. – Не хотел бы я быть китом.

Я быстро на него взглянула, отвела глаза…

– А об Ираиндя-земле вы, амака, там не слыхали?

– Нет, – сказал старик. – А где такая?

– Где-то там, на восходе солнца. Мне бабушка про нее пела. Ее вон Лида нарисовала. Покажи.

Я принесла холст. Старик надел очки в большой толстой черепаховой оправе и воззрился на мои «Семь лучей».

– Как будто там бегут семь огненных собак, – сказал наконец старик, – несут свет царю страны тьмы Камак нара. Есть у нас такая сказка.

– Как ваша спина? – спросила я. – Давайте натру мазью.

– Не надо, я сам, – сказал старик. – Зачем о старика мараться.

На следующий день ко мне в клуб пришла тетя Мэнрэк и сказала, что старики уже все знают и ждут нас. Про Мишку ничего им рассказывать не надо. А то ведь, если Мишку схватят, – а рано или поздно это произойдет, – всем придется отвечать за укрывательство. Поэтому надо вообще Мишку подговорить, чтобы он не сознавался ни в чем. Мол, никто ничего и не знал, всех он обманывал. Мы же не обязаны знать про его делишки. Говорил, например, что бросил работу, поругался с начальством.

– Постой, тетя! – воскликнула я. – Вспомнила! Кит, то есть Сережа, говорил, что его вообще хотели в ЛТП упечь за пьянство в заповеднике.

– Кого?

– Да Мишку же!

Тетя всплеснула руками.

– Что же ты молчала?!

– Да вот, только и пришло в голову. Точно, говорил, хотели отправить в лечебно-трудовой профилакторий на принудительное излечение от пьянства. Хотя он и сам уже излечился.

Тетя взглянула на меня своими раскосыми быстрыми черными глазами.

– И ни-ни?

Я крутанула головой.

– Ни-ни, тетя.

– Ну и ну, – сказала она, качая головой. – Есть в нем, конечно, что-то такое.

– Тетя, а какие песни он поет! Они в тайгу с Сергеем за бубном ходили.

Тетя глядела на меня.

– И что, он бьет?

– Да.

– Шаманы-то все перемерли, а которые и могут камлать, помалкивают, таятся еще… Может, в нашем это проснулось? Если прабабка была Шемагирка.

– Да, тетя! – ответила я и сболтнула, что он мне точно помогает – картины писать, без него ничего не получается.

Тетя удивилась еще сильнее, стала расспрашивать. И заключила:

– Э-э, Лида, тебе с ним надо и вправду жизнь сплетать, как две пряди в косу. Но как же его выручить? Где взять паспорт? Так бы вы куда-нибудь уехали подальше, да? Да и жили бы себе. Надо думать. У меня есть старые знакомства. Да, может, и у Виталия моего… Ладно, как говорится, утро вечера мудрее. Еще придумаем.

И мы на том распрощались с любимой тетей Серебро.

«Чайку» я дописала. Она получилась живой, трепещущей, в кляксах цветной такой вот крови, что ли, кричащая, страдающая… Мишка посмотрел и ничего не сказал. Я оглянулась, поймала его взгляд. Мишка хмурился.

– Что ничего не скажешь? – спросила я с вызовом. – Живая она?

Мишка неохотно кивнул.

– Ага. Кричит, бьется. Только… непонятно, – сказал Мишка.

– Что тебе не понятно?! – возмутилась я.

– Все, – сказал Мишка. – Чего она так перемазалась? Что это? Масло? Керосин?

– Это, Мишка, автопортрет.

– Чей портрет? – не понял он.

– Мой!

– Тво-о-й? О-ё, – удивился Мишка, но тут же кивнул: – Ая. Тогда нарисуй солнце.

– Зачем?

– Нарисуй таким, как эта штука, – посоветовал он, указывая на палитру.

Я глядела на него, как на полного идиота. Так-то величать его мне и хотелось… Но вдруг что-то и до меня начало доходить. Хм, а ведь… ведь в этом что-то есть…

– Можно попробовать, – сдержанно сказала я.

Мишка удовлетворенно кивал. Я ему поведала про наш разговор с тетей Мэнрэк. И приврала немного, чтобы покрепче привязать: мол, Виталик уже обещал выправить Мишке паспорт, у него есть связи. Как и у тети, переколовшей здесь весь Иркутск. За что ее любили – рука легкая.

А на самом деле тетиной помощи я боялась, особенно помощи ее Виталика. Она сказала, что с ним охотился кто-то из прокуратуры… И что, если он действительно начнет хлопотать? Тут и выяснится, что Мишка-то ни в чем не виновен, свободен, свободен… Боялась я и неожиданного приезда Кита. Поэтому заторопилась с переездом к родителям Мэнрэк, моим двоюродным дедушке и бабушке.

Но нам помешал старик. Чой Сок. Он ушел утром на рыбалку, мы собирали вещи, складывали все в рюкзак и в два чемодана, потом ждали его к прощальному обеду. Но старик опаздывал… А потом вдруг в дверь заколотили, я кинулась открывать и сразу увидела растрепанного мужика с бородой.

– Это же ваш дед? Кореец? – басом ревел он. – Савелич?

– Да… – холодея, отозвалась я.

Мужик скрестил резко руки на широкой груди, задрал вверх бородищу и рявкнул:

– Все, матушка! Кранты! Утоп.

Почему-то назвал меня матушкой, пьяный, что ли… Из-за моей спины выглядывал Мишка.

– Там лежит! – прорычал мужик. – Мы его забагрили. А куды?.. Все, мля. Баста. Перекрыло ему кислород. Видать, сердце не выдержало. Она же ишшо холодная, Ангара.

Мы с Мишкой стояли как истуканы, вмиг утратив все способности: думать, говорить, двигаться…

– Это ишшо Симоновская девчонка усекла, а так бы уташшило вашего деда корейского, ишши после, ныряй водолазами, забрасывай сеть… Хотели ее послать до вас, так она, бедная, в судорогах вдруг забилась сама, ровно утопленница. Надо звонить, сообщать, давайте. Он там. – Мужик махнул рукой в сторону Ангары. – Пошли со мной ты, парень. А ты, матушка, давай звони беги.

Какая я ему матушка, переклинило мужика-то… А с виду такой громовой, страшный, лохматый.

И мне пришлось и вправду бежать в телефонную будку. Да кто-то там оторвал телефон, только шнур и болтался, как толстая жила… А где другая будка? Я кинулась в ближайший дом. Меня встретила старуха. Выслушала и сказала, что будка на другой улице, далёко. Я уже было рванулась туда, но вдруг меня окликнули из этого же дома, молодая женщина с яркой родинкой на щеке, в растянутой кофте, с распущенными густыми волосами.

– Эй, постойте! Сюда, сюда! А ты что, совсем сдурела? – накинулась она на бабку. – Идите, у нас же телефон есть.

Бабка что-то злобно заворчала и ушла. Молодая женщина провела меня в дом. Мы остановились перед столиком с телефоном.

– Звоните.

Я растерянно посмотрела на нее. По моим щекам сбегали слезы.

– К-кому?.. – заикаясь и кашляя, как если бы сама нахлебалась холодной мутной речной воды, спросила я.

– Давайте я позвоню. Надо прежде всего «скорую» вызвать.

И она вызвала «скорую», потом милицию. И я уже не помню, кто сообщил Лиену или его Наталье страшную весть, я или эта женщина в очках с толстыми стеклами.

И скоро в доме толпились какие-то люди. И почему-то кот соседский Хо все путался под ногами, хотя до этого он никогда не входил в дом. Среди гражданских были и два милиционера. Я искала Мишку, но тот исчез и не появлялся.

37

Чой Сока, Роберта Савельевича, сначала хотели похоронить на Радищевском кладбище, но Лиен вовремя спохватился: там захоронены почти полтысячи японских военнопленных, – старику это, конечно, не понравилось бы. И тогда его похоронили на Александровском кладбище. Все же неприязнь к Стране восходящего солнца у этой семьи была непреходящей. Я была на похоронах без Мишки, он боялся милиции и вообще говорил, что уже проводил старика.

Лиен попросил меня пока не съезжать, я не стала перечить омраченному горем человеку.

Он приехал к нам несколько дней спустя. Один. Мы сели за стол помянуть старика. Лиен достал из пакета бутылку вина, конфеты, копченую колбасу, лимоны. Мишка выпить отказался. Лиен, впрочем, не удивился, как остальные. А я попыталась сгладить неприятное впечатление от отказа и пустилась в объяснения. Ведь Мишка и в похоронах не участвовал. Понятно, что чужой человек, но все-таки некоторое время мы жили вместе, и они ходили со стариком на реку и смотрели телевизор, покуривали на крыльце.

– Да, все правильно, – одобрил Лиен Мишкин отказ от спиртного.

Так что вином старика поминали мы вдвоем с Лиеном.

Лиен вздыхал.

– Отец хотел побывать на острове, а самой заветной его мечтой была поездка на родину. На остров я собирался свозить его этим летом. Мне и самому интересно увидеть места детства, ставшие для меня родными. А вот в Корею съездить сложнее, почти невозможно… Так старик и не увидел своей реки Кымган в горах Собэк с вечнозелеными лесами…

– Это какие деревья – кедр, елка? – заинтересовался Мишка.

– Магнолия, дуб… бумажное дерево…

– Бумажное? – переспросил Мишка. – Дерево-книжка?

– Из коры получается бумага высшего сорта, – ответил Лиен. – Эти леса на южных склонах, что обращены к Восточно-Китайскому морю… В ясную погоду с гор видна Япония. Только я всего этого не видел сам, а лишь глазами папы.

– И я не увидел, ага, – сказал Мишка.

Мы с Лиеном посмотрели на него.

– Что вы имеете в виду? – спросил Лиен.

– Даже до его острова не хватило сил, ага, – сказал Мишка.

Повисло молчание.

– В каком смысле? – наконец поинтересовался Лиен, проницательно глядя на Мишку.

Мишка взмахнул руками.

– Леонид Робертович, – начала я, – понимаете, Миша… говорит о своих представлениях, ну о том, что ему воображается иногда…

– У вас на голове всегда повязка, – проговорил Лиен озадаченно. – Простите, вас что-то беспокоит? Головные боли? Или что это? Такая ваша традиция?

– Нет, нет, Леонид Робертович, – заторопилась я, – что вы. У Миши, как говорится, все в порядке с головой. Просто он… – я запнулась на мгновенье, – у него в роду были люди с необычными способностями, бабушка знала множество песен, а прабабушка, она была великой шаманкой, которую старые люди помнят до сих пор. То есть они ее не видали, но… слух о ней жив, вот.

– Ага, – подтвердил Мишка, – прабабушка Шемагирка.

– Неужели? – спросил Лиен, морщиня лоб и разглядывая Мишку, как некую диковинку.

– Она жила на заповедном берегу Байкала, – рассказывал Мишка. – Тогда там не было никакого заповедника. А потом устроили. Всех наших переселили. Потом мой дядя Кеша там лесником работал. И я.

– Так вы лесник или охотник? – спросил Лиен.

– И то и другое, – поспешила сказать я.

– Любопытно, любопытно… – Лиен взглянул на часы. – К сожалению, мне необходимо вас оставить. Но я обязательно еще приеду, и мы подробнее обо всем поговорим. Вы ведь еще побудете здесь? – спросил он Мишку.

– Зачем, мне пора в тайгу.

– Ну еще пару дней погостите? – Лиен обернулся ко мне. – Прошу вас, Лида, продолжайте уж квартировать здесь. Дом мы выставим на продажу, но когда еще найдутся покупатели. О плате не может быть и речи. Вы ведь тут, по сути, сторожите.

– Но Наталья Владимировна просила нас съехать еще на той неделе, – не вытерпела я.

– Наташа? – переспросил Лиен. – Она была здесь? Я не знал. Нет, нет, это исключено. Не спешите. Она больше не будет вам докучать. Возможно, ее озаботило то, что папе здесь тесновато… Но папа утверждал обратное. Вы оба ему чрезвычайно пришлись по душе.

Лиен глянул в окно. К дому как раз подъехала его «Волга».

Мы распрощались, и Лиен уехал. Я повернулась к Мишке.

– Что ты там такое плел?

– Зачем «плел», не-а, – откликнулся Мишка. – Немного постучал, попел…

– И что?

– И мы отправились с амакой.

Я поперхнулась.

– Куда? Как?

– Туда! – ответил Мишка и махнул рукой на восток. – К океану сперва. Потом хотел к нему в те горы, про которые этот аичимни говорил.

– Врач?

– Сотку аичимни – главный врач, ага, – подтвердил Мишка.

– То есть… в Корею, что ли?

– Ага. Да не хватило сил на песню…

– Какую?

– Пернатую.

Я выпила залпом остаток вина в стакане и, вытирая губы, посмотрела на Мишку внимательно.

– Слушай, Микчан… можешь ты толком мне все объяснить, а?

– Могу, ага, – охотно согласился он. – Мне надо в тайгу.

– Да зачем?

– За песней. Я не могу ее здесь поймать, – сказал Мишка.

– Я тебя не понимаю.

– У меня была песня про рябчика, – сказал Мишка, – а что за птичка-то рябчик? Какой он пилот? Мне нужна песня сильной птицы, ага.

Я стиснула виски пальцами.

– Мишка, у меня от твоих сказок голова кругом.

– О-ё! Еще погоди, будешь рисовать горы эти… как он говорил? Собэк? И лес с бумажным деревом.

Я открыла рот… Закрыла, мгновенье раздумывала и тут же выпалила:

– Да! Да! Буду!

38

И мне уже хотелось там побывать, в горах Собэк, в верховьях реки Кымган, на южных склонах, где растут вечнозеленые леса и откуда можно увидеть Японию и, наверное, Таити Гогена, подумаешь, какие-то полторы тысячи километров до этих благословенных островов. Легко достигнуть на крыльях Мишкиного воображения.

Но пока мы обитали на берегу Ангары. Соседский кот после смерти старика переселился к нам. Соседи его еще не хватились, списывая все на весну. А он жил у нас, спал на кровати Чой Сока. И я его рисовала.

Мишка уже все приготовил для отправки в тайгу. Но я его не отпускала. Лиен пока не появлялся. Зато снова меня вызвал на переговоры Кит. Он спрашивал, где Мишка и сказала ли я ему все. Ему удалось узнать, что теперь начальница аэропорта действительно под следствием. Пожар устроила она. В деле уже есть неопровержимые улики. Кит сам приехал бы, просто не был уверен, что я еще живу в этом доме. Он и звонил, чтобы сказать о своем приезде в ближайшую субботу. Я похолодела.

– Нет, Сережа… Не сейчас.

– Почему?

– Понимаешь… тут старик трагически погиб, ухнулся в Ангару, сердце не выдержало…

– Тот кореец?

– Да. Это ужасно. Такой был дельный старик. Рассказывал нам о море, Корее… Он даже с живым тигром встречался.

– Хм, самое, так ты там типа в трауре? – спросил Кит. – И Мишка с тобой? Да? Отвечай! Чего, с-самое, м-молчишь?

И тут я решила окончательно и бесповоротно все разрушить, нет, то есть перейти Рубикон, да.

И я перешла его.

– Сережа… Мне надо тебе сказать одну вещь. Ты слышишь?

Он помолчал и напряженно ответил:

– С-слышу. К-какую?

Как обычно, при сильном волнении он заикался. И в моей голове вихрем пронеслись какие-то блестки нашей с Сережей истории, блестки-осколки картинок… Бег на коньках по льду вдоль острова, ночь в доме у Песчаной Бабы, потом наши поездки на мотоцикле по острову и тот день дождливый в занесенном песком доме. Но это надо было стереть. Одним махом. Раз! Новый холст, новый грунт, новые краски.

– Тебе не нужно больше приезжать. По крайней мере пока.

– П-почему?

– Потому что мы живем с Мишкой как муж и жена.

Кит молчал. Но это было какое-то яростное молчание. Трубка была наполнена шорохом заряженных частиц, и я боялась, что она сейчас просто взорвется, и все!

И в следующий миг раздался скрежет и удар, за которым последовали гудки. Связь оборвалась. И что-то в мире… ну, в пространстве между Иркутском и Улан-Удэ тоже оборвалось, в небе, лопнуло. И мне было больно, очень.

Я не могла сразу вернуться в дом. Бродила по улицам с нежными весенними березами, лиственницами. Они так тонко и чудесно пахли. Это был какой-то аромат юности, аромат новой жизни… И я думала, что и у меня вот начинается новая жизнь… Но в ней пока не было такого благоухания. От нее на душе было горько. Навстречу мне попадались иркутянки с распущенными волосами, пары, и девушки смеялись, их волосы, глаза, кожа – все искрилось счастьем, молодостью, верой в будущее. А я как будто уничтожила собственными руками свое счастье. И мне казалось, что я слышу какой-то трубный рев кита, выпрыгнувшего из соленого моря где-то на востоке. Хотя киты, кажется, издают звуки только под водой, ну еще вроде бы громко вздыхают, поднимаясь на поверхность…

И в какой-то момент мне захотелось пойти и набрать номер редакции в Улан-Удэ, попросить к телефону Сергея… И все вернуть. Сказать, что это была дурацкая шутка, проверка… Но я уже понимала, что все кончено. Мосты сожжены.

Домой я пришла вечером. И сразу увидела у забора «Волгу». Лиен?

Да, это был он. Как и обещал, он приехал послушать Мишку. Они и сидели за столом, обернулись ко мне, когда я вошла. Я поздоровалась. Лиен сказал, что успел узнать прелюбопытные вещи… И сейчас Мишка повел рассказ как раз о проводах старика. Я вымыла руки, присела к столу, посетовала, что Мишка не достал варенье, привезенное тетей Мэнрэк, сходила и принесла голубичное варенье.

Лиен посмотрел на меня и снова обернулся к Мишке. На Лиене были серые брюки, белый джемпер с золотым знаком на груди слева, какой-то замысловатый вензель, в белой рубашке. И тут я вспомнила, что слышала, будто у корейцев именно такой цвет траура – белый. Тем чернее были его волосы. И еще белее виски, словно к ним прилипли лебединые перышки. Я легко представила Лиена в белом отутюженном халате, в докторской шапочке. От него исходило ощущение чистоты и спокойствия. И странно было вспомнить, что этот человек когда-то мечтал вызволить у врагов какую-то картину и что он вообще страстный собиратель живописи.

Мишка рассказывал:

– Мы сели в лодку и поплыли против течения. Прямо отсюда, ага. Дошли до плотины. Амака, ну дедушка по-нашему, вылезать не стал, я перетащил его в лодке, и мы пошли дальше. Вот видим – море. Амака спросил, какое это. Я подумал, что уже соленое, ведь там все быстро делается. Да тут мне кума говорит: нет, зачем, ага? Байкал.

– То есть?.. – проговорил вопросительно Лиен.

– Кума? По-русски нерпа, так. И мы пошли по морю. Да как раз поднялась волна, вот-вот перевернемся совсем. Тут смотрю, корабль идет, ага. Нам машут, давайте сюда. Мы причалили к борту. Я смотрю, у матросов одежда обледенелая, волосы в ледяных сосульках, на ресницах льдинки такие тяжелые, что глаза они с трудом открывают. Трап нам спускают. А старик подняться не может. Срывается. Лодку качает, корабль качает. Тогда они веревку кинули, я старика обвязал, они его подняли и трап убрали, меня пускать на корабль не хотят. Я смотрю, название на борту – «Сталинградец», ага!

До этого я слушала Мишкину сказку рассеянно, а тут подобралась. Ведь «Сталинградец» был сейнер, и он затонул, погибла вся команда, набранная из ольхонских жителей… Что он несет?..

– Ну, стал кричать им, чтобы они меня взяли и довезли нас до устья, нам далеко еще надо, не это море-то, а соленое. А волны мою лодку захлестывают. То вверх взлетаю, то вниз падаю. Они мне отвечают, не знаем, спроси у бабушки. Где она? На острове. И я поплыл к острову. Кума мне путь указывала. Тут и море поутихло. Смотрю: дом на берегу в песке весь. Ага, что-то знакомое. Вышел, стучу. Появилась… – Мишка взглянул на меня. – Песчаная Баба. Снова по животу меня погладила, как давно, когда мы вот с Лидой и друзьями там на коньках бегали, к ней ночевать пришли. Тебе, говорит, рано, зачем пожаловал? Энекэ, отвечаю, я не за себя иду, за старика из города. Гэ! Гэ! Это она удивилась. Как мне уверить? Спой, отвечает Баба Песчаная. Я запел:

Ии-иии-иии,

Отец, мать, нет – я молодая девушка,

Сердце мое знает – вы хотите

Меня старому мужчине отдать.

Не любя. Не пойду.

Ии-иии-иии,

Не сердитесь на меня,

Не ругайте меня.

Для хорошей жизни расту я,

Пусть он и не думает обо мне.

Молодая девушка-эвенкийка, ии-ии…

Ии-иии-иии,

Ии-иии-иии,

За любимого мною

Моего ровесника должна я пойти.

Ии-иии-иии.

Песчаная Баба спрашивает: ты же омолги, парень, зачем так поешь? Я отвечаю ей: ага, омолги, энекэ. Но я не за себя пою. А за кого? За одну хунатвэ, девушку. А зачем про нее поешь? Ты же старика везешь, омолги? Не знаю, отвечаю. Ты просила спеть, эта песня мне на ум пришла. Сама-то девушка не споет. Спой другую, она говорит. Я запел:

И-хи-и-и-и-и,

И-хим-и-хим-и.

Я у злого человека, трудно,

Охотясь, жил.

И-хи-и-и-и-и,

И-хим-и-хим-и.

На горочку взбираюсь гольцовую,

Забравшись, осматриваюсь.

И-хи-и-и-и-и,

И-хим-и-хим-и.

Вспомнив, вниз по склону бегу.

Моего покойного отца берестяная лодочка,

В тальниках спрятанная, должна быть.

И-хи-и-и-и-и,

И-хим-и-хим-и.

«Когда-нибудь ребенок мой найдет,

На волнах качающуюся», – говоря спрятал.

И-хи-и-и-и-и,

И-хим-и-хим-и.

К ней подбежав, тяну.

На воду спускаю.

И-хи-и-и-и-и,

И-хим-и-хим-и.

Из березового дерева сделанным веслом начинаю грести

Туда-сюда.

И-хи-и-и-и-и,

И-хим-и-хим-и.

Волна поднимается высоко.

Чуть-чуть виднеется свет

Золотых лучей солнца.

И-хи-и-и-и-и,

И-хим-и-хим-и.

До них мне не доехать –

Золотыми лучами солнечными

День должен засветиться.

И-хи-и-и-и-и,

И-хим-и-хим-и.

И с этих пор для хорошего ребенка

Светлая жизнь настанет…

И-хи-и-и-и-и,

И-хим-и-хим-и.

Баба Песчаная головой качает: хорошая песня, говорит, но зачем ты ее поешь? Она же песня анадяканмэ, сироты? Я ей отвечаю, что родители мои и утонули, когда поплыли на моторке на свадьбу к дядьке Иннокентию на тот берег. Песчаная Баба головой качает. Спой еще, говорит. Запел я снова:

Бабушка, стоящая у входа,

В Доме Песка на море,

С разбитыми стеклами,

Железной ржавой кроватью,

С погребенными цветами,

Книжками, куклами,

Нашими снами.

Двух мальчиков и двух девочек приютившая,

Укажи мне дорогу к чужому морю,

Где плавают киты больше нерпы,

И ветер срывает пену,

Деревья ломает, как кости,

Носит их по океану,

Бездонному океану смерти.

Так это ты был у меня в гостях? – она у меня спрашивает. Похвалила мою песню и научила, как понять первую. Сказала, что девушка та – оми, душа человека. И она не хочет замуж за старика, что владеет кораблем мертвых. Не здесь ее место. Набрала в доме особенного белого песка и дала мне, велела нести на корабль, отдать там, тогда и вернут старика. А то и сами отвезут к устью. И я повернул лодчонку обратно, стал грести и скоро увидел корабль, весь в сосульках. А как подняться по трапу? Песочек Песчаной Бабы у меня, кричу. Они мне тогда пустую бутылку на веревке спустили, пересыпал я туда песок, а он так и сверкает, переливается. Серебро, наверно, было, ага. Тогда они мне обратно старика вернули. И мы поплыли дальше. Один матрос с такими яркими глазами, что синели, пыхали сквозь ледяные ресницы, звал меня на корабль, обещая довезти. Но я побоялся идти с ними. Мертвые они, а я еще жив. И мы пошли на своей лодчонке дальше по спокойному морю. А на корабле запели:

Пробьет победы час, придет конец походам.

Но прежде чем уйти к домам своим родным,

В честь нашего Вождя, в честь нашего народа

Мы радостный салют в победный час дадим!

Артиллеристы, Сталин дал приказ!

Артиллеристы, зовет Отчизна нас!

Из тысяч грозных батарей

…огонь! Огонь!

– Ага, я помню, – продолжал Мишка, – мне о них рассказывал фотограф на Ольхоне, Адам Георгиевич, они любили, как подопьют, эту песню петь… Море мы перешли и вошли в устье, стали подниматься по реке. Я сильно устал. К берегу причалил, старика хотел вывести, а он тоже как пьяный, голова падает, ноги подгибаются, и тогда я его в лодке оставил, лег на песке и заснул. Открыл глаза: никого. Нету лодки совсем, ага. Зачем спал? Ну, пошел берегом. Шел, шел. Смотрю мост через реку, большой. С одного конца будочка такая с фонарем. Я туда поднимаюсь. Тук-тук. Тук-тук. Тишина. Тук-тук. Хотел открыть. Заперто. Тогда прислонил ладони к лицу, прильнув к стеклу окошечка. Печка-буржуйка стоит. Нары, стол, стулья. А спиной к окошку сидит кто-то с белой седой головой. Да это же амака!

Я посмотрела исподлобья на Лиена. Каково ему это слушать? Зачем Мишка начал рассказывать? Но Лиен слушал внимательно, лицо его было спокойно, только в глазах темнело горе.

39

Мишка продолжал:

– Амака! – зову. Амака! Он не слышит. Амака! Подобрал камень и разбил стекло. Все стекло выбил. Полез в окошко, оказался внутри. Амака! Тот обернулся наконец. И вдруг голос сзади. О бурхан![22] Зачем ты это сделал? Смотрю: за окном стоит какой-то мужик в брезентовом плаще. Бурят вроде, ага. Так как? – спрашиваю. Зачем закрыл старика? Зачем украл лодку? Давай выпускай нас, нам еще далеко. И верни лодку. Тот мне отвечает: ты еще мальчишка, щенок, зачем тащишь деда? Я отвечаю, что так надо, призванный я Шемагиркой, слыхал он о такой? Тот молчит, сопит широким коричневым носом, как конь. А где твой, говорит, бубен? А вот, отвечаю – и стучу в космическую свою пластину. Ну, говорит, давай спой. И я запел:

Кук! Кук! Ворон летит,

Дядя Ворон крыльями машет.

Пером скрипит:

«Крысп, крысп!»

А внизу олень хоркает:

«Хры! Хра! Хры! Хра!»

И синички там перекликаются:

«Цин! Дзинь! Цин! Дзинь!»

Лохматый тяжело шагает:

«Рхврывхрывва!»

А белка вверх по кедру:

«Цо-цо-цо-цо-цо!»

И заяц в кустах прыгает:

«Тлинь-тлинь-тлинь!»

Кабарожка мать зовет:

«Мек-мек-мек-мек!»

Дятел лесину выстукивает:

«Трык-тык-тык-тык!

«Трык-тык-тык-тык…»

И в речке резвятся рыбки:

«Плик-плик!»

Ветер в кронах гуляет:

«Пши-шшшш! Пши-шшшш!»

А дядя Ворон все летит

И только клюв поворачивает,

Слушает, смотрит.

Кук! Кук!

Бурят с коричневым широким носом вздохнул шумно, кивнул. Спрашивает: зачем красного паучка с восемью ножками поймать надо? Я думаю, вспоминаю, что мне рассказывала энекэ Катэ. Как заболеешь, говорю, то и лови паучка красного. Он: а дальше? Прижать две ножки, отвечаю, попросить отдать душу. Тот отдаст, убежит, оставив две ножки. Он спрашивает: и все? А я не помню, забыл совсем. Что же дальше, энекэ? – мысленно обращаюсь к бабушке. И вдруг гляжу, тот бурят нечаянно челюстью двигает. И я отвечаю: съесть! Он: ага! А сказать? Я совсем забыл. И он тогда подсказал: паук – отец мой, мать моя, бабушка моя, дедушка мой. Да, точно! Вспомнил! – крикнул я. Он кивнул, вздохнул и отпер дверь. Лодку, говорит, я себе беру как плату. Да и не сможешь ты на ней до соленого моря подняться. А как поедет рабочая чомка, я вас посажу. Доедешь до вокзала, а там пересядешь. И точно, стучит эта чомка, рабочий такой поезд, бурят его флажком тормозит, просит нас взять. Подсаживает старика, я сам забираюсь. И едем мы. Гляжу, к большому вокзалу подъезжаем. Машинист тормозит, и мы с дедушкой шагаем к вокзалу, я его поддерживаю, озираюсь. Кругом люди. А на нас никто не смотрит. Садимся на лавочке. Тут одна девочка нас замечает, такая с косичками, в синем платьице. Глядит во все глаза, даже перестает есть мороженое. Тянет за руку папу в шляпе и клетчатом костюмчике. Тот оглядывается, что-то бормочет. Тогда девочка идет к нам одна. С мороженого у нее падают сладкие капли: кап, кап, кап… Она подходит, глядит то на меня, то на дедушку. Вдруг протягивает мороженое. Амака ничего не говорит, не двигается. Только тоже на нее смотрит. А она все тянет мороженое. И тут: черно-серый вихрь перед нами! Ворона пролетела, схватила мороженое. Девочка рот так и разинула. А я засмеялся. Крикнул вороне вдогонку: кук! кук! Девочка заплакала и побежала к папе. Да тут поезд стучит. Не наш ли? Пошли мы к вагонам. Проводница в синей форме глядит ясными глазами. Говорю, нам с дедушкой надо к соленому морю. К какому? – спрашивает с улыбкой. Да к такому, где киты прыгают. Она смеется. Наверное, говорит, к Охотскому. Наш поезд туда и едет. Давайте ваши билеты. Я ей говорю, хунат, гудей неннени, нет у нас билетов. Она губки сложила, смотрит удивленно. Что такое вы говорите? Девушка, красавица-весна, я повторяю, нету у нас билетов. Гу-дей нен… – она повторяет. Гудей неннени, подсказываю. Красавица-весна. На каком же это наречии? – спрашивает. На эвенкийском. Так вы эвенки? Да, отвечаю. А вы, говорю, девушка-весна, как песня. Она: ой, я никогда не слышала ваших песен, спойте. Ну, я подумал, повспоминал, что пела энекэ, и сам запел такую песню:

Аксинья, желанная мне!

На мой лосиный кумалан

Когда сядешь?

Аксинья, желанная мне!

Когда же сядешь?

Аксинья, желанная мне!

Сюда приближайся как госпожа!

На мой лосиный кумалан

Садись, садись.

Подойдя, сядь

На расстеленный лосиный

Кумалан мой,

Аксинья, желанная мне!

Девушка смеется, глаза как синие звезды. Что же, спрашивает, ваших девушек по-русски зовут? Нет, зачем, бабушка говорила, это пел один мужик, потерявший женку, он высмотрел себе эту русскую Аксинью. И запел. А что такое кумалан? А, это коврик такой из лосиной шкуры, с рисунками всякими, на нем сидят в чуме. Ладно, сказала она, погодите немного, если не придут еще пассажиры, я вас усажу. И так и вышло, о-ё! Сели мы со стариком и поехали. Тадах-тадах! – стучали колеса. В окнах степи проплывали. Бурятия, ага. Сопки. Табуны лошадиные пасутся. В небе орлы кружат. А то тайга пошла. Мне так и хотелось спрыгнуть и уйти. Столько тайги! И там зверь ходит, птица летает. В реках рыба. Но поезд стучал и стучал, вперед к соленому морю рвался. А то останавливался, дышал тяжко, ждал на станциях. И к нам пришел один пассажир ночью, когда все спали, ага, храпели и ветры пускали. Это, говорит, мое место. Ладно, отвечаю, я уйду. И встал. Сел подле дедушки. Так мы и ехали до следующей станции. А там снова пассажир, говорит дедушке, чтобы вставал, это его место. И повел я дедушку в тамбур. Так мы и ехали, ага. Я спать боялся. А ну как опять просплю дедушку. Одё, нэлэму. И тут в тамбур входит мужчина в майке и трико покурить. Грузный, с зачесанными назад седыми длинными волосами. На плечах, руках татуировки. Курит, смотрит то на меня, то на дедушку. И вдруг говорит грубым своим голосом: куда когти рвете, кореша? Ну я отвечаю, что к морю, мол, ага. А чё тут кантуетесь? Ну мест нету, ага. Он докурил, бросил окурок на пол, махнул рукой: айда со мной. Мы пошли. Завернули в его отсек. Он указал на свободную полку, а сам сел напротив, потеснив спящего. Достал бутылку, хлеб, кусок колбасы. Мне велел пойти ополоснуть стаканы. А я боюсь дедушку оставлять. Нет, говорю, зачем? Он ухмыльнулся. Молоток, пацан, нечего в шестерках бегать, даже за огненную воду. И просто выплеснул из стаканов, наверное, остатки чая или сока под ноги и налил мне, дедушке и себе водки. Я сказал, что не пью, совсем. Он удивился: не употребляешь, чурка? Я, говорю, эвенк, а не чурка. Он ухмыляется. Да вижу, знаю, в тайге ваши в партиях каюрами ходили. Пей, говорит, тунгус, если наливают. Не-а, отвечаю, зачем? Ты в завязе? Я киваю. А батька? Или кто он тебе, дедуля? Эй, жмурик! – он зовет дедушку. Я за него отвечаю, что и он пить не станет. Тот удивляется: во, секта трезвенников, что ли? И сам выпивает. Закусывает, молчит тяжко. Потом второй стакан осушает. И вдруг говорит: а старый-то у тебя не тунгус, сбрехал ты, паря. Я молчу. А этот: отвечай, кто он по жизни был? Тогда я сказал, что кореец. Тот: я и вижу, не туда ты везешь жмурика. Ладно, пойдем покурим. Я, говорю, не пойду. И не куришь? Курю, отвечаю, но сейчас не буду. Он: тогда убирайся ко всем чертям отсюда со своим жмуриком, мне с вами такими в падлу ехать, свали быстро! Я встал, помог подняться дедушке, и мы пошли в тамбур обратно. А скоро и тот вышел, сунул сигарету в рот, щелкнул зажигалкой железной. Смотрит нагло, ухмыляется. И говорит: на следующей станции я вас сдам. И вдруг распахивает дверь в ночь: прыгай! Холодный ветер ворвался в тамбур. Ты чего, кричу, закрой дверь! А он: прыгай! Смеется: боишься, тля?! Летать еще не обучился, гнида? Не знаешь песню такую? Какую?! – кричу. А он уже держит меня за шиворот, аж куртка моя трещит. Песню полета! А? Я зажмурился… И запел:

Дялихинче, рябчик!

Рябчик-рябчик, рябчик!

Руками – рябчик!

Плечами – рябчик!

Ногами – рябчик!

Коленями – рябчик!

Собрались – рябчик!

Взялись за руки – рябчик!

Рябчик-рябчик, рябчик!

Ребятишки – рябчик!

Полетели – рябчик!..

Так играла со мной бабушка, взмахивала руками – и я за нею. Мужик расхохотался. Ветер разбил его зачесанные волосы, и они трепались седоватыми крыльями. Ноздри вздувались. Он мне закричал: сучонок ощипанный ты еще! Какой рябчик? Тебе надо петь песню другую. И он хрипло громко заревел:

Все года, и века, и эпохи подряд

Все стремится к теплу от морозов и вьюг.

Почему ж эти птицы на север летят,

Если птицам положено только на юг?

Слава им не нужна и величие.

Вот под крыльями кончится лед,

И найдут они счастье птичее,

Как награду за дерзкий полет.

Я запомню, дядя, успел пообещать я, и он начал выталкивать меня, но я изловчился горностаем и ухватился за дедушку, и так мы выпали вдвоем, когда поезд грохотал по длинному мосту над водой, усеянной звездами… И мы полетели! Ая! Я видел реку звезд, горы, – значит, мы не падали, а летели. Можно путь держать во все стороны! Но силы мои кончались. И не летели мы уже, а падали. Ветер свистел в ушах… Вот ближе и ближе звезды… Плюх! И мы упали в реку. Она нас назад снесла, мимо того моста с бурятом в будке, – он выглянул, махнул рукой, а помогать не стал. И дальше в Байкал, потом в Ангару… И все.

Мишка умолк, опустив плечи, глядя в пол. Лиен пошевелился, кашлянул.

– Простите, что это было? Сон?

– Не-а, зачем? – возразил Мишка. – Я покружился, постучал и начал видеть.

– Вы что-то принимали?..

– Нет, доктор, – сказала я. – У него такие способности от рождения.

– Зачем, не от рождения, – сказал Мишка. – А как двести километров берегом прошел, поголодал… Так и началось. Потом меня убили.

Лиен поднял брови, оглянулся на меня.

Мишка сболтнул лишнее. Я заговорила, объяснила, что на охоте напарник случайным выстрелом ранил Мишку. Пулю извлекли, вставили пластину.

Лиен кивнул.

– Ах вот что… И вы… и у вас теперь эти видения.

– Нет, – сказал Мишка. – Надо попеть, покружить, настроиться на Березовую звезду.

– Это что?

– Та, что вечером восходит и утром.

– Венера, – догадался доктор.

– Чалбон ее называют…

– Это все, конечно, удивительно, – проговорил Лиен.

– Вы, сотку аичимни, не думайте, я все сделаю, как надо, – пообещал Мишка. – Только схожу в тайгу за песней.

– А, вы имеете в виду продолжение этого… путешествия, – сказал Лиен задумчиво, прикрывая глаза и снова взглядывая на Мишку, на меня. – Извините, но я не считаю, что это имеет какое-то значение. В общем, я атеист. В моей жизни достаточно, знаете ли, было всяких событий, чтобы можно было сделать простое логическое умозаключение о том, что так называемый бог и всякие прочие духи, черти живут исключительно в нашем воображении. Здесь, – и с этими словами он постучал себя по голове. – Но мне хотелось все же узнать, как в вашем воображении отразилась смерть моего папы. Должен признать, что некая часть нашей психики требует именно таких вещей. Об этом рассуждал еще ученый психолог Выготский. Именно поэтому и существует религия, да и музыка, например. Книги. Картины. Все это дает пищу психической странной потребности…

– Ну, – отозвался Мишка, – сделаю я это не для вас. Амака ждет.

Лиен посмотрел на него.

– Увы, Миша, мой папа мертв, абсолютно.

И Лиен встал, начал прощаться. Он уехал. Мишка бродил по дому, что-то соображая, бормоча себе под нос… Когда мы легли, я спросила его: неужели он и вправду во все это верит? Вот в Песчаную Бабу? В какого-то смотрителя на мосту? В то, что команда продолжает бороздить воды Байкала на «Сталинградце»?

– Неужели все это существует, по-твоему? – спрашивала я.

Мишка молчал, дышал в темноте.

– А разве нет? – наконец спросил и он. – Я рассказал, значит существует, ага.

– Но это только твой рассказ.

– А мне тоже что-то рассказало.

Мы лежали в темноте, слушали разные звуки, доносящиеся с улицы, громкое тиканье будильника, осторожные шаги Хо.

– Ты, Лида, нарисуй это дерево, – сказал Мишка.

– Какое?

– Да бумажное, ага. И на нем все эти рассказы. Это будет твой рассказ о нас. И пусть кто-то скажет, что мы не существуем!

40

И Мишка ушел в тайгу. За песней. Но и за рыбой, за черемшой… И просто он уже не мог сидеть дома. Пока он обещал далеко не забираться, а лишь пошариться в ближайших горах. Да и черемшу срезанной долго хранить нельзя, с ней надо что-то делать. Мы решили ее засолить. Ружье он не стал брать, боясь, что может тут поблизости столкнуться с охотоведом или егерем. Ружье ему понадобится, когда он отправится в самую глушь Саянских гор, где начальник один – лохматый.

Но раньше, чем через неделю, просил не ждать.

Я продолжала работать в детском клубе, а по вечерам писать. Мне не терпелось узнать, что там решил Виталий. Поможет он или нет? Опасалась приезда Сережи…

Но вместо него под вечер приехал Лиен. Точнее, он пришел пешком, оставив машину где-то на другой улице, чтобы разговоров было меньше, как признался он мне сам. Ему хотелось посмотреть мои работы. Я поставила чайник на плитку и стала выносить холсты в большую комнату. Лиен рассматривал их, надев очки в тонкой золотой оправе. Он был все еще в светлой одежде. «Чайка» ему очень понравилась. И «Кот Хо», в зеленоватых глазах которого отражаются ласточки, – это Мишка так подсказал написать. И другие вещи.

Насмотревшись, Лиен спрятал очки в футляр и сказал, что, к сожалению, пока ничего не приобретет, точнее он может купить, например, две работы, но не заберет их сразу. Я взглянула на Лиена и не стала спрашивать почему. Мне и так все было понятно.

– Признаться, – сказал Лиен, – наступает однажды момент, когда в городе становится тесно.

Я лишь слабо улыбнулась.

– Я знаю, вам тут давно тесно, – продолжал он, берясь за чашку с чаем и осторожно прихлебывая.

Я ничего не отвечала. Что толку об этом говорить.

– Но… рано или поздно долгое ожидание вознаграждается. Или нет. Да что уж впадать в иллюзии. Это ожидание чего-то должно идти рука об руку с делом. Тогда есть шанс…

Речь Лиена прервал стук в дверь. И тут я вспомнила, что не заперла ее… постеснявшись… То есть… Но дверь уже кто-то сам отворил и вошел в сени. Кровь отхлынула у меня куда-то, я вся тут же лишилась тепла, мгновенно превратилась в настоящую Снегурку, как меня с детских пор называла тетя Мэнрэк, хотя мое эвенкийское имя другое, но тоже снежное. Лиен и я, мы посмотрели друг на друга, а потом снова обратили взоры к двери.

И она со стуком распахнулась.

Я так и знала!.. В дверях стоял Кит. В руке он держал куртку, в другой – ветки, усеянные розовыми цветами. Густой чуб свисал на глаза. По лицу блуждала кривая улыбка. Кит был пьян.

– О! О! – воскликнул он и вдруг пропел:

В дверях стоял парнишка молодой, молодой…

Глаза его как молния сверкали!

Красивый был парнишка сам собой, да, сам собой.

Пираты его Гарри называли…

– Позвольте, молодой человек… – начал Лиен, вставая.

Кит хохотнул и продолжил напевать:

«О Гарри, Гарри! Ты не наш, да, ты не наш!

О Гарри, Гарри, ты не с океана!

За это рассчитаемся с тобой, да, мы с тобой!» –

Раздался пьяный голос атамана!

И он совсем не заикался. Да, когда Сережа выпивал, заикание оставляло его. Наверное, для этого он и выпил сейчас, боясь, что будет страшно заикаться, объясняясь со мной и Мишкой… Но он переборщил.

– Сергей, – сказала я.

Лиен обернулся ко мне.

– Это Сергей, – объяснила я.

– Да-с! – воскликнул Кит. – Это я, собственной персоной. Прошу не любить и не жаловать. А с кем, самое, имею честь?.. Лида, куда сунуть багульник, самое, рододендрон мой?

Я встала, взяла у него букет, на кухне отыскала банку, налила в нее воды из ведра ковшом, поставила цветы. А Сергей в комнате опять напевал:

– Ах, где-то на со-о-оопках, багульник цветет. Кедры вонзаются… А они и не вонзаются, между прочим, самое. Ибо округлые ведь. Так ведь ибо?

Лиен уже сидел, разглядывая гостя в джинсах и светлой рубашке в полоску.

– А где цветики-то? Неси эту красоту сюда, – сказал Кит.

И я принесла банку и поставила ее на стол.

– Лида, – сказал Кит, – так с кем я, самое, имею тут честь?

– Это Леонид Робертович, – сказала я. – А это Сергей, житель Ольхона.

– А, тот самый представитель Страны утренней свежести… Второй или первой?..

– Сергей, – проговорила я укоризненно.

– А? Что такое? Без обид, пожалуйста. Ведь КэНэДэРэ нам ближе во всех отношениях – и географически, и душевно… духовно, самое. Значит, это первая свежесть. А Южная – вторая. А, простите, конечно, мою дремучесть, самое, из какой вы?

– Это вовсе не имеет значения, – ответил Лиен.

– Да?.. То есть вы идеологически нейтральный человек? А я нет. Нет. Лида, ты позволишь гостю, проделавшему далекий путь, присесть? Спасибо. – Он опустился на стул напротив нас с Лиеном. – Так вот, самое… Я не не… Ну не… не… Хм. Короче, отрицаю идеологическую нейтральность. Например… например, мне противны немцы. Физически. Я их с детства почему-то не люблю. Наверное, это впитано с кровью. И мне с детства, с пеленок хочется повесить одного хотя бы немчика. А вам, Роберт Леонидович, самое, хочется кого-нибудь повесить?

– Леонид Робертович, – поправила я. – Сергей… я же просила…

– Дай мне, пожалуйста, поговорить с умным человеком наконец, – отозвался Кит, зачесывая пятерней густой чуб. – Мишки-то, я вижу, нет?

– Он в тайге.

Кит ухмыльнулся так, что я готова была схватить букет и отхлестать его по расплывающейся розовой потной противной физиономии.

– Врач, – сказал Лиен, – приносит клятву не причинять вреда. Так что…

– А, да. Клятва этого… Гиппо… гиппо… попотама! – Сергей засмеялся.

Не удержался от улыбки и Лиен.

– Ну, я не врач. Корреспондент.

– В какой газете? – поинтересовался Лиен.

– Самой лучшей в мире. «У Олл Стрит Джорнел».

– Хм, я думал, эта газета выходит в Америке.

– Ошибаетесь. Вы, самое, плохо меня слушали. Ну, еще раз. «У Олл Стрит Джорнел».

– Сергей, по-моему, тут неуместно дурачиться, – сказала я.

Он посмотрел на меня и вдруг кивнул и ответил, обращаясь уже к Лиену:

– Да, самое, извините… И примите мои соболезнования. Но я и не дурачусь. Название это можно перевести так: «Все Улицы У». Я работаю в Улан-Удэ, городе У…

– Там бывает много немцев? – спросил Лиен.

Кит посмотрел на него озадаченно, тряхнул головой.

– Нет. На Ольхон приезжали, увешанные фотоаппаратами, когда мы с Мишкой на мотоцикле ехали на северный мыс…

– И за это вы их не любите?

Кит хмуро глядел на букет чудесного рододендрона.

– Да, – наконец ответил он. – Илья Трофимович колол их в окопах спящих… В сонную артерию. Но они… живучи.

– Это ваш родственник?

– Илья Трофимович? – переспросил Кит. – Да. Дед.

– Он воевал?

– Ну естественно, самое… Разведчик. В плен попал, бежал, партизанил… Но они его поймали. Выбили зубы, раздавили глаза и повесили. Как… как… – Кит не нашел сравнения и сжал кулаки. – Ладно. Мы бы и не узнали, самое… Но отец рассылал запросы и наконец отыскал следы. И короче, к нам приезжал потом паренек из ихнего отряда… Ну уже и не паренек, а мужик, железнодорожник, помощник машиниста грузового поезда… дядя Гриша… – Кит посмотрел на меня. – Ведь я точно знаю, есть у тебя в заначке выпивка. Ты мало употребляешь. Мишка совсем не пьет… набрал тунгус моральной силы. А я бы выпил, Лида. За деда.

Я отрицательно покачала головой и твердо ответила:

– Нет.

Кит махнул рукой.

– Все вы одинаковы… А помянуть вот того старика? Это же ваш отец? – спросил Кит.

Лиен кивнул.

– А он, как? Воевал? – спросил Кит.

– Нет.

– Бронь была? Или по здоровью?

– Мы жили на японском острове, – ответил Лиен. – На Кунашире.

– А-а… Ого. Ну… а за японцев?

– Удалось не воевать, – ответил Лиен.

Кит соображал, чертил что-то пальцем по столу. Поднял голову.

– Хорошо было при них? – спросил он.

Лиен ответил тихо, но внятно:

– Сергей, мы относились к ним, как вы к немцам сейчас.

Кит встряхнулся.

– Да?! самое, так вы со мной солидарны?.. Если откинуть клятву?

И Лиен ответил кивком. Кит схватил себя за чуб, покрутил головой.

– Вот это да!

Он протянул руку через стол Лиену. И тот ответил рукопожатием.

– Лида! – воскликнул Кит. – Дай же нам выпить!

– Нету, – сказала я.

– Так я сбегаю… где тут магазин ближайший, ну?

– Сергей, это ни к чему, – сказал Лиен. – И мне уже пора. Извините.

И он встал. Кит тоже встал.

– Жаль, – бормотал он, – поговорить… помянуть…

Лиен попрощался и вышел. Я проводила его. Вернулась. Кит курил за столом, подперев щеку рукой и уставившись на букет. Пепел сыпался ему на рукав и в рукав…

Он посмотрел на меня. Я молчала. Кит глубоко вздохнул. Наверное, так и вздыхают киты в соленых морях, до которых так и недотянул Мишка. Я приготовилась испить горькую чашу объяснений, вздохов…

– Я вижу… тут слишком много конкурентов. Шаман, профессор… Третий должен уйти, как поется…

– Сережа, Лиен – собиратель картин. Между прочим, он поступил в японский университет, чтобы захватить и вернуть национальное достояние на родину.

– Какое, самое, достояние?

Я ему рассказала о «Путешествии-сне к берегу Цветов персика», лучше ведь говорить об этом, чем…

Кит слушал угрюмо, но поневоле его лицо прояснялось.

– Слушай, а про кого ты рассказываешь? Кто такой Ли… Ли…

– Ах, Лиен – это и есть Леонид Робертович. Это его корейское имя. Лотос в переводе.

– Лотос?.. Хм, то-то у него виски белые… Наверное, скоро весь побелеет. У тебя имя тоже белое… Вы друг другу подходите, несмотря на разницу лет. Только я не врубаюсь, а как же тунгус? Ты же говорила… Или уже все по-другому?

– Да перестань же ты! – крикнула я так, что кот Хо прибежал с рычаньем и требовательно уставился на меня снизу. – О чем ты вообще говоришь?

Кит усмехнулся, зачесал чуб назад.

– Я как эвенк, что вижу, то и пою. Хоть и пьяненький слегка.

– И не слегка.

– Не будем, самое, спорить… А интересный он, Лотос твой, самое. Мне даже захотелось о нем написать… Дать фото его, потом этой картины… У тебя есть она? Ну репро… продукция, самое?

Я тут же сходила и принесла японский журнал с черно-белой фоторепродукцией.

– В цвете, конечно, все по-другому, – сказал я, радуясь, что можно отвлечься на живопись. – Вон те деревья, что висят среди скал, они розовые…

Сергей кивнул на свой букет:

– Как наш родо-до-до-до…

Он усмехнулся.

– Наверное.

– Ты у Лотоса-то спроси. Как он придет. Надеюсь, самое, букет не завянет…

И Кит встал.

– Ухожу я, Лида…

Я не останавливала его. Но он вдруг протянул руку, взял прядь моих волос, нагнулся и поцеловал, повернулся и, шатаясь, пошел прочь. Половицы под ним скрипели жалобно. И мне мерещился занесенный песком дом Песчаной Бабы, а с губ готов был сорваться крик: «Постой! И не уходи! Никуда и никогда!»

Но я закусила губу и молчала.

Он закрыл дверь. Чем-то загрохотал в сенях. Потом все стихло. Еще немного выждав, я встала и прошла следом, сопровождаемая Хо. Заперла дверь и вернулась. Опустилась на стул. Ко мне на колени сразу запрыгнул Хо, заурчал, бодая меня в грудь… И я не выдержала и заплакала. Слезы падали на кошачью морду в шрамах. И мне казалось, что так и выглядит мое сердце.

41

Что ж, это была первая жертва. Но не последняя.

Мишка задерживался. Я и не думала, что он быстро вернется.

Через день, в субботу утром, приехал Лиен. Он привез сетку апельсинов. И сказал, что это, так сказать, задаток. Он предложил мне написать что-нибудь для клиники, картину, которую можно будет разместить в холле. Я не знала, за что взяться…

– Да вот напишите хотя бы этот букет, – предложил он.

Вспомнив о вопросе Кита, я поинтересовалась, похожи ли эти цветы на те, что покрывают деревья Ан Гёна. Лиен взял банку и поднес ее к окну. Лепестки густо розовели в солнечном луче. Я тут же решила, что именно так и надо написать: на подоконнике в солнечном луче, а на заднем плане холодная Ангара, какие-то смутные строения на том берегу.

– Наверное, похоже, – сказал он.

– Вас можно называть Человеком, который видел Путешествие-сон, – сказала я. – Когда я рассказала Сергею, он захотел даже написать обо всем этом статью.

– Хороший парень, – отозвался Лиен. – Только вряд ли такая статья пройдет, как говорится. С Японией у Союза натянутые отношения, а с Южной Кореей – вообще никаких.

– Вы хотели бы вернуться на родину? – спросила я, очищая апельсин.

К Лиену подошел Хо и тихонько ласково зарычал. Он признавал Лиена. Тот наклонился и почесал его бугристую башку…

– По крайней мере, мне хотелось бы посмотреть все. А вы?

Я протянула очищенный апельсин Лиену.

– О, это слишком много, – ответил он.

Тогда я разделила апельсин пополам. Лиен отламывал от своей половины дольки и отправлял их в рот. Я тоже принялась за свою половину. Апельсин был сладкий, душистый.

Я кивнула. И призналась, что вообще-то после его рассказов об Ан Гёне мне захотелось все-таки попасть и в Японию.

– Рано или поздно это должно произойти, – отозвался Лиен. – Порукой тому – ваше творчество.

– Не знаю… Живописью занимаются сотни человек… Один наш выпуск чего стоит… И прошлые выпуски… А это только одно училище. Вырваться из провинции не всякому удается. Да почти никому.

– Поначалу это должны сделать ваши работы. Надо выпустить первую ласточку в мир. И знаете, я уже связался с коллегами из Новосибирска, Владивостока, Ленинграда, Тбилиси, Москвы, разумеется…

– То есть… с врачами? – не поняла я.

Лиен мягко улыбнулся:

– С коллегами по увлечению. Впрочем, среди них есть и врачи. Простите, что начал действовать без вашего дозволения, но думаю, это совсем не помешает.

– Вы… перепродаете мои картины? – прямо спросила я.

Лиен слегка поморщился:

– Ну что вы, Лида. Нет. Просто даю моим товарищам полезную информацию, и только. Мы постоянно делимся своими новостями на этот счет. То есть, можно сказать, живописными новостями. Не возражаете?

Я отрицательно покачала головой.

Лиен уехал, а я, уминая апельсины, сейчас же взялась за рододендрон в банке на подоконнике. Меня вдохновляла мысль о том, что эти цветы похожи на цветы Ан Гёна. Потом я незаметно начала думать о Мишке, о том, как он сейчас бродит в тайге по склонам, розовеющим от рододендрона. Ищет песню… И мне захотелось написать его, странного черноголового эвенка с лучистыми чуть наивными, но и мудрыми какими-то глазами… С цветной повязкой, скрывающей пластину, рану. Мудрость, говорят, и дарит боль. Мишке достается на орехи… тумаки так и сыплются. Кит не спросил, знает ли Мишка о своей невиновности. Не знает. О, я, наверное, коварная женщина. Что ж, может, в моем лице сотни несчастных женщин, натурщиц, любовниц, брошенных художниками жен находят отмщение. Сколько было любовниц у того же старикашки Пикассо… Нет, когда-то он был и молод, но все равно представляется таким лысым старикашкой от рождения, со своими наглыми испанскими глазами. Как правило, его любовницы были младше: минимум на четыре года, а максимум на сорок пять лет. Брошенные, они сходили с ума, попадали в психушку, кончали жизнь самоубийством. Он мог во время обеда подскочить, увидев за соседним столиком очередную красотку, бросить свою спутницу и с вазой, полной фруктов или чего там, кинуться к незнакомке. Если очередная жертва начинала проявлять своеволие, заявлять о своих правах, он просто запирал ее на замок. Или заставлял родить ребенка, второго, чтобы привязать к своему… хвосту. Но дети его вообще не интересовали, то есть как отца, и поэтому даму с нажитыми детьми он все-таки рано или поздно бросал с такой же легкостью, как и бездетных. И не давал никаких там субсидий, не делал подарков. По сути, это был жадный монстр. Жадный до живописи, секса, но и денег. С русской женой танцовщицей Хохловой он не разводится потому, что брачный контракт оставляет его владельцем лишь половины имущества. Но на самом деле Хохлова уже становится лишь фикцией, хотя от Пабло у нее ребенок, сын… Пикассо гуляет направо и налево.

Этот мир создан прежде всего для мужиков. Наглые и жадные мужланы правят в нем всюду: в политике, в постели, в науке, в искусстве – во всем. Женщина лишь приложение. Всякие там Нефертити, Клеопатры, Екатерины – исключения, подчеркивающие правило…

И небольшая взбучка этому мужскому миру не помешает.

Так думала я, оправдываясь… А, собственно, перед кем? И что такого преступного я делала? Ну, дала от ворот поворот Киту, Сереже. Закрепощала Мишку? Что ж, пусть послужит искусству. Кто и когда узнает о нем? О том, что жил-был такой тунгус со своими песнями, которые ему передала бабка? А через мои картины зазвучат и его песни. И значит, я стараюсь не только ради себя, но и для моего рода, точнее для рода моего папы. Род мамы-то прославлен достаточно композиторами, живописцами, поэтами.

И потом, ведь он, Мишка, меня любит. Как он вздыхал все время после нашей первой встречи на Ольхоне в доме Полины. Он сам об этом рассказывал. Что же он, не может пожертвовать тайгой ради нашей любви? То есть снова жертвовать должна женщина? Пусть он идет за мной, а не я за ним. В чум я не вернусь ни за что в жизни. Ну даже и в деревянный дом с печкой в глухомани. Это исключено. Это не для меня. Я уже горожанка. И я стану гражданкой мира.

И я все яростнее писала лепестки рододендрона, они уже просто пламенели!

Мишка не приходил.

Я ждала Мишку, ждала, что он скажет о «Букете», ждала его песню. Да и, честно признаться, мне не хватало его странных сказок. Мне не терпелось узнать продолжение его жутковатого путешествия со стариком к соленому морю, а потом к истокам реки Кымган. Я тоже не верю во всякие эти дела, ну замогильные. Но… Лиен правду сказал, что в нас есть потребность… смотреть, слушать вещи небывалые. А в небывальщине Мишки было что-то такое… настоящее, от чего и страх нападал, когда я слушала.

И я ждала.

И с каждым днем мне все меньше хотелось кого-то там проучить в лице Мишки.

Раздумывая о нас с Мишкой, я потихоньку склонялась к срединному варианту. То есть остаться жить в Иркутске. Что ж, я готова. Мишка пускай устраивается штатным промысловиком. Зиму он будет охотиться, а летом – в полной моей власти. Лиен прав, пускай пока не я сама, а мои работы идут в мир. Тем более он обещает помощь.

В моей душе устанавливался мир. Я начинала дышать глубже. Нет, я не могла причинять боль еще и Мишке. Я его любила. И представляла, как он придет, и я его буду кормить и скажу… Скажу: Микчан, ты свободен… Какое у него будет лицо, когда я ему расскажу о начальнице аэропорта, о пожаре? Мы поженимся, свадьбу устроим на Ольхоне, на северном мысу, прямо на берегу. Пригласим Полину, ольхонских однокашников, товарищей Мишки из заповедника… И пусть он споет и птичью песню, а еще и песню любви. А ее подарю Мишке я. Надеюсь, тут не надо будет далеко ходить.

И я уже начинала прикидывать, в каком платье буду, что мы с мамой и тетей Мэнрэк приготовим: рыбу, конечно, черемшу…

Но кстати, черемша уже и отошла. А Мишки все нет. Может, что-то случилось? И что же мне предпринимать? Звонить Киту? Обращаться в милицию?

Нет, надо еще подождать. Просто Мишку опьянила тайга. Или он все еще не отыскал, не схватил свою птичью песню на распадках, на речках или на вершинах гор. Ему нужна такая песня, что позволит подняться вместе со стариком над рекой, морем и отправиться в далекие корейские горы с бумажными деревьями.

Наконец я додумалась заглянуть в шкаф, где хранились вещи Мишки, запасы круп, консервы, табак на поход в Саяны, порох, ружье… И у меня вырвался возглас крайнего изумления. Я в ужасе прикрыла рот рукой. С одного взгляда мне все стало ясно.

Шкафчик был пуст. То есть в нем были набросаны какие-то тряпки, коробки – пустые. Ни ружья, ни продуктов, ни табака там не было… Мишка уходил, когда я была на работе. В шкафчик я не удосужилась заглянуть. Я не думала, что Мишка может меня обмануть. Это во-первых, а потом, его бубен лежал на комоде в нашей спальне. Это успокаивало меня больше всего. Усыпляло, как оказывается… Но… Мишка столько возни устроил с этим бубном, разругался с Виталиком, потащил в тайгу Кита… И вдруг – бросил?

Нет, нет. Не может быть… Как раз бубен и свидетельствует о том, что Мишка ушел на некоторое время.

Но зачем же он взял ружье? И все остальное? Ну, наверное, передумал. Ведь в тайге без ружья небезопасно. Да, да. Сколько случаев столкновений с медведем. И он все же решил вооружиться даже для похода за черемшой, песней…

Но какая уже черемша? И если он ее набрал, она же пропала вся. Что происходит? Где Мишка? Микчан?..

Я с опаской взяла бубен. И тут вспомнила, что Мишка строго запрещал к нему прикасаться вообще, а особенно во время месячных. Это, мол, навлечет на нас несчастья. Бубен станет, как дырявая лодка. И однажды Мишка просто потонет на своей таинственной шаманской реке Энгдекит. Я отдернула руку, как будто меня шибануло током. Дура! Ведь чувствовала, что не надо этого делать. Просто… просто как-то растерялась. Хотела удостовериться, что он настоящий, а не какой-то подменный, иллюзорный…

Но еще неизвестно, точно ли начались месячные. Я с утра лишь ощутила первые симптомы, но иногда они бывали ложными. Впрочем, на всякий случай я положила самодельную, как обычно, прокладку из ваты. И я тут же задрала халат, приспустила трусики, посмотрела и увидела кровь. Мне даже сперва показалось, что это лепесток рододендрона прилип…

Какая ерунда.

Чушь.

Бред.

Мишка, конечно, вернется. Ну и что, взял ружье, взял да взял. Прикосновение к бубну – да что в этом такого? И что это такое – бубен. Я приблизилась к нему и внимательно рассмотрела… Кожа, неправильной овальной формы… На сцене в похожие стучат, поют эстрадные песни. Я хотела прикоснуться к нему, но так и не смогла. И это было смешно. Жаль, что Лиен не психиатр! Он бы все объяснил. И назначил лечение.

Но все переменилось. Кисти падали из рук. С горем пополам я смогла выполнить заказ Лиена. Картина ему понравилась. А мне нет. Я плохо спала. Внезапно пробуждалась и лежала, слушая ночь, дом, свое сердце с широко открытыми глазами. Это могло продолжаться и час, и два, и три. Хорошо, если дома был Хо, он как-то меня успокаивал, приходил на мой зов, нежно рычал, тычась лбом в шрамах в мои руки, в плечо. Я его гладила, спрашивала… спрашивала: где Микчан? Клыкастый Олень? Хо урчал. Мишка говорил, что однажды, когда он впал в ви́дение, пытаясь взлететь и без песни и направиться в страну старика, крылатый тигр внезапно сбил его. Мишка открыл глаза и увидел Хо. Кот прыгнул ему на грудь. И Мишка это объяснял тем, что, наверное, Хо померещилась птица вместо Мишки. С тех пор он начал относиться к Хо с большим почтением. И это меня дико смешило!

Унылая серая действительность в глазах Мишки превращалась в яркое представление. Какое-то продолжение того японского спектакля «Путешествие на запад»! И в нем появлялись новые персонажи: кот Хо, старик, Мишка, да и я сама. Наверное, и Кит. Потом Лиен. Его Наталья. Тетя Мэнрэк. Ее Виталик. Моя подружка Полина. Песчаная Баба из занесенного песком дома на Ольхоне. Француз. Хирург из Улан-Удэ. И внезапно я подумала, что Мишка, возможно, и видит кукловодов, тех, в совершенно черной одежде, с закрытыми лицами, похожих на тени. А мы – нет.

Не выдержав, я позвонила Киту и все ему рассказала. Кит страшно обрадовался и не мог скрыть этого. Он сказал, что сейчас же приедет. Но мне внезапно стал он противен. И я сама себе показалась отвратительной. И я резко и грубо оборвала его и потребовала, чтобы он даже близко не показывался.

– Ну и, с-самое, к-как же я найду М-Мишку? – спросил Кит, сильно заикаясь.

– Никак.

Кит помолчал и проговорил:

– Если только отправляться за ним в Саяны… Да что толку. Это искать иголку в стогу. И то, в стогу найти легче, чем в Саянах.

– Сергей, – сказала я. – Не приезжай. Если ты приедешь, я… я тебя прокляну.

Голос мой срывался. Кит ответил после паузы, что я могу не волноваться. И повесил трубку.

Мишка не приходил.

Что с ним произошло? Куда он запропастился? А что, если в самом деле попытался продолжить путешествие со стариком и с ними произошло какое-то крушение? Из-за меня?..

Мысли мои путались. Я старалась все разложить по полочкам.

Первое. Он ушел за песней. Второе. Бубен он называл иногда лодкой. Третье. Песня – для полета. Четвертое. Бубен – для плавания по этой реке Энгдекит. Вывод: одно с другим не совмещается. А даже если бы и совмещалось, бубен здесь, а Мишка где-то в тайге, может уже и в Саянах.

И он говорил, что у него пластина в голове вместо бубна.

…Тогда зачем ему этот бубен вообще был нужен? И как этот бубен может влиять на Мишку, находящегося далеко отсюда?

У меня уже голова как вымя, набухшее от несуразицы. Надо все вытрясти из башки, эту дурь, это мракобесие, эти сказки невежественные, они как грязь.

Но тут же мне приходило в голову следующее соображение: а как же мусун? Мусун, который вдыхал в мои картины Мишка? Или и это сказка, придуманная… Мной? Или – да! Моим кукловодом? Для чего? Чтобы накрепко связать нас с Мишкой.

И – оборвать нить, так, чтобы из нее сочились лепестки рододендрона, сочились и падали. Как будто мало в мире боли. И нужна еще и эта.

42

Одним августовским свежим солнечным воскресеньем приехал Лиен. Траурную светлую одежду он сменил на джинсы и свитер. Мне было непривычно видеть его таким домашним. Лицо Лиена было вдохновенным. Я предложила ему, как обычно, чая, но он остановил меня и предложил сесть и выслушать его. Я заняла место за столом, он сел напротив, устремил на меня молодые агатовые глаза, но сразу не смог заговорить. Посидел, сцепив длинные пальцы с чистыми блестящими ногтями… И засмеялся.

– Нет! Все-таки от чая я бы не отказался! – воскликнул он.

Я встала и пошла ставить чайник. Из комнаты доносился голос Лиена… С кем он разговаривает, холодея, подумала я. Быстро выглянула. Рядом с ним стоял Хо. Внимательно глядел снизу в лицо Лиена и слегка щурился, задирал хвост.

– Если бы я был буддистом, – сказал Лиен, – то подумал бы, что этот кот явное чье-то перерождение. Он так и остался здесь. А хозяева его не искали?

– У них и так хватает всякой живности, – отозвалась я.

– Ничего не слышно о Мише? – поинтересовался Лиен.

Еще раньше я ему сказала, что просто Мишка уехал к себе в заповедник, и все. Я покачала головой.

– И он не пишет?

– Ему легче перевалить два хребта и догнать лося, чем написать письмо, – сказала я.

– А как поживает Сергей? Что-то в последнее время из газеты пропали его корреспонденции, фотографии…

– От него давно нет вестей, – ответила я.

На самом деле я уже знала от тети Мэнрэк, что Кита вытурили с работы. Он последнее время не просыхал, как говорится… Но ко мне боялся приезжать, а в Танхой к тете и Виталику заехал. Тетя сетовала, что я выбрала не его, а баламута Мишку. Я с ней не спорила. Что случилось, то случилось.

Чай подоспел, я налила Лиену и себе. Он прихлебнул и улыбнулся.

– М-м, крепкий и ясный. Читал где-то притчу о чае, мол, чайный куст вырос из ресниц медитирующего монаха; нечаянно заснув, он пробудился и в гневе остриг себе ресницы, чтобы впредь не спать и созерцать все ясно. – Он помешал ложечкой в чашке. – Постараюсь и я быть предельно ясным. Лида, помните вы мои речи об ожидании, о том, что рано или поздно появляется шанс… И это произошло. Я хочу, чтобы вы знали.

Я мгновенно подумала о Мишке и уставилась на Лиена.

– О, пожалуйста, не надо тревожиться. Ничего плохого не случилось. Наоборот. – Он поставил чашку на стол. – Начну немного издалека, – продолжил он и, снова сцепив пальцы, попытался качнуться на стуле, будто это кресло-качалка.

Стул пронзительно скрипнул.

Лиен хохотнул. Мне даже почудилось, что он пьян. Но его автомобиль стоял прямо у забора.

– Так вот. Года два назад в министерстве гражданской авиации получил хорошую должность мой однокашник и соотечественник. Он-то и начал хлопотать… Иногда надо все кардинально менять. Американцы любят переезжать с места на место. Мобильная нация. Может, поэтому столь успешная. Перемены – хороший стимул… Кажется, это уже понимают и наши старцы в Политбюро. Избрание нового… – Тут Лиен сбился и засмеялся: – Что он такое говорит, верно, думаете вы, Лида. И впрямь. К чему тут политика. Лучше ясно сказать… спросить… Лида, что бы вы сказали… ответили, если бы вам предложили отсюда уехать?

– Мне не предлагают, – ответила я, испытывая чувство невесомости, начинающейся невесомости.

– Я вам это предлагаю, – сказал Лиен.

– Что? – тихо спросила я, поднимая на него глаза.

– Я предлагаю вам уехать.

Мне тут же представилось, что это уже точно было. Щелк! Было, было.

…Или должно было случиться. И тогда я этого ожидала? Меня охватило странное чувство свершившегося… свершающегося… Того, в чем я и сама себе не признавалась… Но… но я это предчувствовала. По всему моему телу разливалась прохлада удовольствия. Предчувствие меня не обмануло.

Я внимательно посмотрела на этого человека. И снова поняла, что он мне приятен.

– Уехать?.. Куда?..

– В Москву, – ответил Лиен, волнуясь.

На его лбу появились крошечные капельки, я заметила их блеск. И он тут же достал белоснежный платок и промокнул лоб, взглянул на меня и виновато улыбнулся.

– Как… в каком смысле? – спросила я.

– Знаете, мне предлагают место в ведомственной клинике, в клинике гражданской авиации. В Москве. Приличная зарплата. Квартира…

– Поздравляю, – сказала я.

– Ну, тут надо поздравлять скорее не меня, а… не знаю, случай, судьбу, хотя в этом поздравлении большая доза нелепости. Радоваться надо, что жизнь свела меня с таким отличным однокашником.

– Так ведь были и другие однокашники, – напомнила я.

– Но только мы сородичи, – ответил он.

– Значит, надо благодарить судьбу и за это, – сказал я.

– Лида, – проговорил Лиен, и его лоб еще сильнее оросился каплями. – Лида, – повторил он и протянул руки через стол, поймал мои кисти, сжал их своими нежными сильными пальцами. – Без вас я не поеду.

Я смотрела на него, смотрела и… не вынимала своих рук из его теплых ладоней.

Часть четвертая

43

Днем, пока Кристина сидела на конференции, Шустов один отправился на знаменитый ручей, до которого было рукой подать.

«Чхонгечхон, Чхонгечхон, – бормотал Шустов. – Язык сломаешь…»

И так со всеми названиями здесь. Ворота Хынинчжимун, Кванхвамун, Гвангуймун, Сукйонгмун и все в таком же духе.

Хотя в этой ломке языка и есть что-то такое… освежающее. Интересно, что бы сказал по этому поводу поэт Лёня Голиков? На ручье побывать посоветовала эта Лида, примечательная женщина. Шустова она волновала, это было ему ясно. Кажется, об этом догадывалась и Кристина.

Лида ссылалась на самого Конфуция, мол, в книге его речений «Луньюй» сказано что-то типа того, э-э, дескать, учитель не пользуется сетью, охотится с привязанной стрелой и не лупит по сидящим птицам. Таков завет великого, кроме всего прочего, эколога Дальнего Востока. То есть призывал он, короче, беречь природу. А корейцы – верные его последователи. И вот что они сделали с этим ручьем.

Ручей в центре Сеула. Длина его восемь километров. Короли то и дело занимались его благоустройством, начиная с пятнадцатого века. Его углубляли, укрепляли камнем берега, строили мосты, высаживали ивы. А уже в наше время заключили в трубу, и в семидесятые годы построили сверху автомобильную эстакаду. Да вдруг спохватились, затосковали по ручью, живой жилке своего древнего города, – и что же? Снесли отличную эстакаду, по которой сновали быстрые автомобили. Потратили почти триста миллионов долларов на восстановление ручья, старых мостов, строительство новых…

Действительно, забавно.

Шустов довольно быстро отыскал этот ручей, от огромного здания Duty Free свернул направо – и вот под мостом протекает ручей. Шустов спускается туда.

Ну, даже по таежным меркам, это скорее речка, а не ручей. А уж для города и подавно, не так тут много речек… Хотя ведь так и сравнивают город – с джунглями. Сеул тоже, как некая горная система: кругом гигантские сталактиты домов.

Чхонгечхон этот метров десять в ширину, вода прозрачная, течет быстро, камни кругом… Ручей течет по дну такого рукотворного каньона.

Шустов идет берегом, рассматривает камни, деревья, разные странные штуки: шары, мохнатые фигуры животных. Он думает о геологе Петрове. Вот бы тот удивился экологически безупречному деянию сеульцев. Да и остальные приверженцы идеи нового заповедника – его жена Люба, ученый Могилевцев, лесничий Прасолов и его жена Катя. Как это корейцы сумели в центре города-монстра сохранить такой ручей? Просто чистая горная речка в заповеднике на Байкале…

Шустов идет дальше и все глубже погружается в какие-то печальные прозрачные толщи, словно ими до краев и наполнен этот странный каньон.

Где-то на верхних этажах высотных домов блещет солнце, а тут свежий сумрак, тишина. Встречаются и туристы с фотоаппаратами.

Шустов думает обо всем сразу: о первом дне на Байкале, распахнувшемся неоглядно перед ним и другом Валеркой, когда они приехали из Смоленска сразу после окончания школы, и о плавании на старом теплоходе «Комсомолец» к заповедным берегам мимо острова Ольхон и остальных островов, и о первой встрече с белокожей рыжей зеленоглазой Кристиной, похожей на англичанку, – там можно было встретить всех, позже туда приезжала съемочная группа во главе с Дарреллом и его женой; и о знакомстве с эвенком Мишкой; о рассказе Валерки, узнавшего от самого Мишки во время зимнего восхождения на хребет про находку в тайге старого полусгнившего лабаза с коробом, в котором лежал тяжелый плащ из кожи с нашитыми бронзовыми и медными бляхами, всячески украшенный; и о том, что они хотели отыскать этот наряд, явно шаманский, потому, что Мишка положил его обратно, побоявшись взять, – а они с Валеркой не испугались бы какого-то там проклятия шаманки Шемагирки, она, как говорят, в тех заповедных краях оберегала со своими духами-помощниками эвенков. Не оробели бы, а забрали все и отвезли в Москву в музей народов Востока, но в феврале Валерка все-таки вернулся в Смоленск и ушел оттуда в армию, попал в туркменский учебный лагерь, а оттуда – в Афган, а Шустов женился на Кристине и поднялся с ней на гору Бедного Света, где стояла лесопожарная вышка…

Какая это была чистая высота! Сколько любви и мечтаний. Самые фантастические планы не казались безумными. Мир был пластичен. Действительность подавалась под пальцами, как пластилин. То есть не сама действительность, не настоящее, а будущее. Но от этой иллюзии и настоящее плавилось… Это была не гора Бедного Света, а гора Иллюзий, гора Мифов. Кто мог сомневаться, что идея нового заповедника будет воплощена в жизнь? И станет в нем директорствовать интеллигентный изящный Прасолов; директором по науке, конечно, будет соболятник Могилевцев; идеологией займется геолог Петров; лесничим будет работать он, Олег Шустов, непримиримый ко всякому шкурничеству. Это будет заповедник нестяжательства, таежный храм с культом Природы. В научном отделе станет работать и биолог Кристина. Да, ее ждут научные труды под руководством благородного Могилевцева с глухариными белесыми бровями. Со всей страны к ним потянутся пассионарии Природы, переписку с ними будет вести обаятельная секретарша, жена геолога Петрова и сама в прошлом геолог, синеглазая Люба. Они уже и так забрасывают заповедник письмами – всякие неприкаянные люди, капитаны дальнего плавания, оказавшиеся на мели, летчики, списанные в запас, студенты, преподаватели, хиппи, музыканты, художники и поэты. У заповедника должен быть высокий культурный статус. И эти люди его обеспечат. Лесничий Шустов на досуге будет писать. А если лесничество начнет мешать, то он готов и отказаться от лесничества. Ведь уже сколько вечеров при керосиновой лампе провел он за рукописями.

Лесник Шустов уже изведал этого вина, уже побывал на краю бескрайнего океана творчества, уже входил в нижние слои небес измененного сознания, когда ты – не ты, и все иначе, время-пространство другие, духовные, и смерти в нем нет, а во все стороны расходятся пути, сулящие приключения. Они будут выпускать журнал заповедника, Шустов придумал и название: «Белый Кит». За чаем у Петровых или Могилевцевых все обсуждали эти идеи. «Моби Дик» Мелвилла вызывал горячие споры. Но в конце концов и Могилевцев, и Прасолов, и остальные согласились, что образ Белого Кита страждущий, взывающий о справедливости. Ахав не должен был его преследовать и убивать. Белый Кит мерещился ему вселенским злом только потому, что он христианин, убежденный в своем праве повелевать миром, раз уж Господь поставил его во главе всех птиц и зверей. Белый Кит – не гора масла для заправки ламп, а прежде всего Живое Существо, уникальное и великое, и считать это существо злым лишь по той причине, что оно смеет защищать свою жизнь и противостоять человеку, – это безумие. Ахав безумен и был. А Белый Кит распространял сияние. Когда команда «Пекода» приплывает в широты, где скрывается кит, страницы просто озаряются каким-то странным светом. Он и так светоч и лампа в своей живой сути. Как и все живое на этой планете. И журнал наш должен быть такой же лампой, заправленной животворным маслом. Шустов всего этого в те времена сформулировать не умел, он только брякнул на посиделках о названии журнала, а когда у него потребовали объяснений, пустился в путаные рассуждения… Вспотел и покраснел. На помощь ему пришел Петров, заявивший, что в этом что-то есть, ну, по аналогии с белой вороной, например, что-то идущее наперекор, как говорится. Кто-то этот роман вообще не читал, кто-то подзабыл. Решили прочесть и обсудить. В библиотеке он был даже в двух экземплярах, и один – с великолепными рисунками Рокуэлла Кента. Неужели все так и было? Да, и это уже не миф. Хотя сейчас и представляется чем-то фантастическим. Но в прежние времена книгу действительно любили, в советском заповеднике вообще много читали, даже лесники. И потом было устроено очередное чаепитие. И все эти умные соображения о Белом Ките высказал, конечно, не Шустов, а Петров, у него был философский склад ума. И, как замечала толстушка Катя, жена лесничего Прасолова, сам он был похож на Сократа…

Это была какая-то провидческая реплика. После прихода к власти держиморды Дмитриева и его команды начались настоящие гонения не только на тех, кто поддерживал прежнего директора, но и на партию Петрова. Дмитриев был забубенный заместитель директора по науке, давно рвущийся в директорский кабинет. Он умел приветить высокое начальство отовсюду, устроить охоту на краю заповедника, рыбалку, закатить таежный пир после баньки с прыганьем голых девок в студеные воды Байкала, одарить всех мехами, рыбой. После пожара, причинившего ощутимый ущерб, – ведь, кроме станции для приема телепередач и магазина, сгорели материалы для строительства научно-административного комплекса, задуманного прежним директором, – Дмитриев и его прихвостни пошли в наступление. А тут еще приключилась история с возвращением эвенка Мишки, и утонули лесничий и милиционер, погнавшиеся за ним на моторной лодке. И участь прежнего директора была решена. Дмитриеву удалось убедить высокие инстанции, что все эти трагические факты – звенья одной цепи. Даже началось расследование, не причастны ли петровцы, так сказать, ко всем этим событиям. Не совершен ли поджог из идейных соображений. Ведь Петров и Могилевцев выступали против строительства комплекса, тем более против того, чтобы на него шли деревья из заповедной тайги. И не они ли так все устроили, что Мишка сумел каким-то образом ускользнуть из сделавшего промежуточную посадку в заповеднике самолета, приковав наручниками сопровождавшего его в Нижнеангарск милиционера?.. Но в результате удалось лишь установить… что один из петровцев, настройщик органов Генрих Юрченков, приехавший из Таллинна, – злостный беглец от алиментов. На безрыбье и органист будет рыбой. Его судили и осудили. Остальных вынуждены были оставить на свободе… «Какая-то условная свобода», – говорил Петров, поглаживая бороду. Из заповедника им надо было уезжать. И все разъехались по стране, кто куда.

Шустов видит большие плоские камни, лежащие поперек течения, и переходит по ним на другой берег ручья.

44

Геологи Петровы поселились в степной Бурятии, в большом поселке, где жило много старообрядцев, семейских, как они сами себя называли, Люба нашла работу в библиотеке, а Виктор устроился кочегаром на спортивную базу, но при этом поступил учиться заочно на юридический факультет. И в итоге он стал судьей. Поразительно, но так и было. И странно это только на первый взгляд. На самом деле он решил встроиться в систему, чтобы изнутри защищать условных своих – нестяжателей, анархистов, созерцателей и всякого рода искателей, беглецов от государства. И он работал народным судьей. Вольную раскольничью бороду ему пришлось подрезать. Таковы были требования вышестоящих. Ради дела Петров пошел на это. Его полюбили местные, в том числе и за бороду, хотя появились, разумеется, и враги. Им-то прежде всего борода и не нравилась. Ну а на самом деле то, как он разбирал дела и выносил решения. А он назначал пустячные наказания за пустячные правонарушения, тогда как всем хотелось кар. Но какие кары применять к ладному Казанцеву, баянисту, танцору, чья вина лишь в том, что у него веселый нрав, который делается еще веселее от чар выпитых? И Петров обходился предупреждениями, а то и вовсе прекращал дело за «малозначительностью». Ну в крайнем случае назначал малый штраф. Петров вообще взирал на музыкантов с благоговением. Они представлялись ему людьми не от мира сего. Вот приводят очередного нарушителя, учинившего драку на танцах. Из-за чего? Из-за тромбона. Как это? Спор там зашел о музыке, кто-то превозносил барабаны и гитары, а девушка Тромбона сказала, что любит тромбон. Тут посыпались злые насмешки. А он-то, игрок на тромбоне, здесь оказался. Ну и слово за слово – вспыхнула потасовка. У Тромбона косая сажень в плечах, навешал обидчикам… Только все показали, что драку начал именно он. Петров внимает всем этим подробностям, но уже знает, что игра на тромбоне – смягчающее обстоятельство.

Коллеги считали Петрова юристом-романтиком. Но не один он был таким. Многим в пору перемен казалось, что суд будет выше правоохранительных органов. Петров с уважением отзывался о Зорькине, Федорове, Пашине. Романтизм Петрова питался не иллюзиями, а законами: написан закон – исполняй. Вот и все. Но в России именно это и есть романтизм, витание в эмпиреях, короче – маниловщина. Когда месяцами не выдавали зарплату, судья Петров попытался настоять на букве закона, он буквально захотел отыскать учительскую зарплату, с таким иском обратилась одна пожилая учительница. И Петров постановил: арестовать автомобиль районного финотдела. Раз нет у вас денег для учительницы, то и сами не тратьте деньги на бензин и вообще продайте автомобиль и выплатите положенное учительнице. Не вышло. Попробовал затем снять деньги для зарплаты учительнице с федеральных счетов в казначействе, и тут ему быстро объяснили, что не за тот гуж народный судья взялся.

В письмах он сообщал о своем житье-бытье, о зимних вечерах, когда он сидел с гитарой, наигрывая фламенко, Люба читала, в поселке завывал степной дикий ветер, печь тихо гудела, по комнате похаживал кот, – все, как у Фета, писал Петров. И рассуждал о том, что если есть судьба, то есть и вечность как полнота времен, и, следовательно, мы существуем на двух уровнях: во времени как корпускулы и в вечности как волна… Уже в мае у них жара стояла за тридцать градусов днем, а ночью температура опускалась до нуля, и они то заворачивали малину в разные тряпки, то снова разматывали стебли, нянчились с рассадой. Все подоконники, как сады Семирамиды, шутил Петров, парят там рассады капусты, помидоров, перцев. Ему нравилось наблюдать за жизнью разных растений. И, поливая в сорокаградусную летнюю жару грядки из шланга, он неизменно орошал и всякие бесполезные, сорные травы, росшие за баней и в других укромных углах, чтобы и они жили и радовали глаза своим зеленым цветом, когда степь становилась пыльной и бурой. Как-то он обратил внимание на борьбу жены с пыреем на четырех сотках. Корни пырея длинные, крепкие, даже доски пробивают. Видя такую жизненную силу, Петров заказал себе салат из корней пырея. А он лежал как раз, поверженный старым радикулитом, заработанным в геологических партиях. И Люба порезала ему корней этих, подсолила, заправила щедро подсолнечным маслом, и Петров добросовестно сжевал этот салат… Да хребет его не стал таким же здоровым, как корень пырея. Петров не хотел стареть. Но и сомневался, что долгая жизнь, это соревнование со временем и пространством, такая уж безусловная ценность. «Вот ведь живут без всяких фабрик-заводов, парламентов и знамен мухи, жуки, червяки, – писал Петров. – И когда весной червяк выползет из своей берлоги, а я из своей, разве не будем мы с ним равны? Наверно, равны – в сущности, но остаемся разными в существовании. Потому и сторонимся друг друга…»

В нем была сильна какая-то сторонняя созерцательность. Он умел отрешаться ото всего и взирать на все с бесстрастностью Будды. Вспоминал несостоявшийся журнал «Белый Кит» и почитывал местный журнал «Байкал», смеясь над всякими поделками: «С новою силой / Девушке милой / Песню слагает бурят». Следил за делами в заповеднике. Оттуда все разъезжались. Главный лесничий жаловался на то, что документооборот – ох, ну и словечко! – вырос уже в десять раз. Но все-таки заповедник стоял, охрану там несли уже другие лесники.

По старой памяти – в заповеднике он работал и электриком, и пекарем, – Петров любил печь хлеб сам. Покупал много муки. Но тут донимали мыши. Хотя муку он ставил в сколоченный собственноручно ларь, если щели и были, то не больше спички. Но мыши как-то умудрялись добираться до муки. Петров ломал голову над этой загадкой. Однажды ему попался рассказ какого-то средневекового корейского писателя «Заклинание мышей», и он его читал вслух Любе, то и дело чтение прерывалось хохотом. Автор укорял мышей в том, что у всех домашних животных есть свои обязанности – у лошади, у петуха, у вола. И он спрашивал в сердцах: а какие обязанности у них? Почему же они считают себя домашними животными? И все обычно приносят жертвы Будде, все жертвуют живых тварей духам. А почему же мыши самочинно все пробуют на вкус первыми? Нет у них духов, нет Будды… И дальше он грозил им кошкой: мол, вот заведет страшную кошку, она их пожрет, но пока он не делает этого, так как отличается милосердием. Так что пусть мыши все это учтут и убираются подобру-поздорову! А у Петровых кот был, Дядя Четвертый, у них все коты носили кличку Дядя, Шустов помнил Дядю Первого, мрачного котяру с драной башкой; но Дядя Четвертый лишь ждал, когда Виктор вытащит из мышеловки очередную жертву и бросит ему на трапезу.

А потом Петров нашел и вообще бесподобный рассказ корейца Лим Че «Мышь под судом». Одна не просто мышь, а Мышь-наставница привела свое племя в Королевскую кладовую. А там прямо на полу – горы белояшмового риса. И десять лет мыши там жили. А потом вдруг проснулся Дух-хранитель кладовой, все увидел, приказал своим слугам схватить Мышь-наставницу и начал ее судить. Петров замечал, что это просто великолепная иллюстрация многих дел, происходящих в нашем отечестве: судить надо дух, а судят мышей. Мышь принялась оправдываться бедностью, голодом, потом начала оговаривать других: мол, это всякие деревья, птицы, рыбы, звери ей помогали пробраться в Королевскую кладовую. И кого там только не было! Кошка, пес, крот, шиншилла, лиса, еж, заяц, слон, тигр, единорог, дракон, кукушка, попугай, светлячок… Речи этих всех персонажей замечательны, особенно Петрову пришлась по душе речь светлячка, это была настоящая поэзия: он-де зарождается в гниющем сене, а с осенним ветром распускает крылья и летит, солнце заходит, и он зажигает свой огонек, прилетает на стол ученого, чтобы светить вместо свечи, а то и опускается на халат поэта, чтобы озарить его седую бороду. И аргумент его прост: при солнце он угасает, а в ночи никогда не лжет. Странно, но убедительно. Петрову и самому приходилось сталкиваться с подобными аргументами на судебных заседаниях…

И сейчас Шустову вспомнились другие рассуждения Петрова – по ассоциации. Он говорил о смерти. Мол, царствие небесное оно же и есть Царство Божие? Тогда как понимать библейское «Царство Божие внутри нас»? Пожелание Царства Божия не означает ли, что умирающий обрушивается внутрь себя, к какой-то точке сознания, в конце концов? Или это переход умершего в наше сознание – внутрь нас? В виде какой-то структуры в клетках нашего мозга. Сам же умерший обрушивается внутрь своего сознания в гаснущем луче – через гаснущий мозг – к той негасимой точке, которая когда-то воспламенила его жизнь. И Шустов подумал, что светлячок геолога Петрова живет в его мозге, порой вдруг вспыхивает ярче, вот как тот, из корейского рассказа… А мышь все вертелась перед Духом…

«Как вот и я верчусь перед светляком петровской души», – вдруг мелькнула мысль у Шустова.

Ему стало сразу жарко, хотя от ручья, от его свободно текущих прозрачных вод веяло прохладой, даже изрядной прохладой.

Сверху свисали какие-то растения. А на стене ярчели картины. Старая туристка в красной куртке и синей джинсовой шляпке фотографировала картину с фламинго, жирафом. Это были картины в духе Пиросмани. Шустов приостановился, разглядывая их. Мимо пробежали дети, смеясь, что-то выкрикивая друг другу. Не корейцы, а, наверное, китайцы. Корейские дети в это время все сидят в школах. Они слишком приблизились к воде, и родители их строго окликнули.

Вот и Шустову кажется, что его здесь окликнули. Как только они прилетели сюда. Или даже раньше. Да, когда пролетали мимо Байкала. Наверное, оттуда и долетел зов…

Шустов уже и не вспоминал всех подробностей прежней жизни, так сказать героического периода странствий, когда он тоже грезил новым каким-то заповедником, а потом пытался писать; редко он думал и о Петровых. Дела, дела – они кружили его в своем водовороте. Торговля. Петрову он писал, что не оставляет занятий сочинительством, а только пытается встать на ноги, хорошо, мол, было графу Толстому, пиши «Войну и мир», а хлеб тебе добудут крестьяне. Петров соглашался. А торговля всего Шустова забирала. Какое там сочинительство!.. И все-таки он надеялся, что, упрочив свое положение, заработает кучу денег, положит все в банк и тогда уже в избушке где-нибудь в карельских лесах, на балтийском ли побережье, отключившись даже от света, при керосиновой лампе начнет описывать все: Петровых, заповедник нового типа, гору Бедного Света, судьбу эвенка Мишки Мальчакитова. Но оказалось, так не бывает. Не то что взяться за литературные труды, он даже не помог просто по-житейски, по-человечески Петрову, когда тот остался один. У Шустова не нашлось для этого времени. Время – деньги. И он пожалел их.

45

Началось все с какой-то несусветной глупости: в почтовом ящике оказалось «письмо счастья» с обещанием благ для тех, кто разошлет это письмо десяти адресатам, и с предсказанием бед для тех, кто письмо уничтожит. Это было еще в октябре, и Петровы обитали на летней кухне. Как раз Виктор и топил там печку. Он в сердцах воскликнул на чтение Любой вслух этого письма: «Ишь! Еще и грозят. Кто сожжет или иным способом… Так вот иного способа и не будет, товарищи. Дай-ка сюда». Люба помедлила, теребя письмо, и, взглядывая то на него, то на Петрова, наконец протянула его… Петров скомкал его и бросил в огонь, еще и подтолкнул кочергой в самую глубь пламени. Авторы письма предрекали смерть в четыре дня. Четыре дня миновали. Петров посмеялся. А потом и забыл…

Но через еще четыре дня у Любы поднялась температура. Волнами накатывал жар и отступал. Решили, что грипп, начали лечиться, как обычно, малиновым вареньем, парацетамолом. Но температура не отступала, все накатывала волнами… Две недели так и продолжалось. Жар на подъеме был нестерпимым. И как-то, измученная этим полыханьем плоти, Люба в полубреду спросила, прошептала запекшимися губами: «Когда ж кончится этот пожар?..» И как будто услышала ответ: когда выгорит все. Она сказала наутро об этом Петрову. Тот вызвал врача. Врач диагностировал пневмонию и направил Любу в больницу. Но Люба решила не ложиться, а лишь исправно ходить на процедуры. Капельницы-таблетки-микстуры… Лицо у Любы запухло, стала она похожа на истую азиатку. Тогда врач диагностировал гайморит и дал направление в город. Но городской доктор гайморита не обнаружил и отправил Любу обратно. В поселковой больнице ей ставили диагноз такой: красная волчанка. Вынудили проходить дорогостоящую новомодную тогда компьютерную томографию. А вывод был, как и у терапевта, ощупывающего, так сказать, голыми руками: возрастные изменения в селезенке, в печени, но температура не от этого. А от чего? И Люба лежала дома, а волны температуры ее накрывали огнем, пока уже не перестали уходить, так и плясали над ней… И тогда Любу увезли в реанимацию, привязали к койке, потому что она все рвалась куда-то, стенала, а надо было установить капельницы… И она скончалась.

Нянечка сказала сердито Петрову, что в последние минуты бормотала все про какой-то сад. Петров лишь молча слушал… Он знал, что это. Это была Цветаева. Любимое Любино стихотворение: «За этот ад, / За этот бред, / Пошли мне сад / На старость лет…» Петров помнил наизусть это стихотворение: «На старость лет, / На старость бед: / Рабочих – лет, / Горбатых – лет…» Люба была родом с Украины, и в геологических экспедициях, во все время жизни в Сибири, на берегах студеного Байкала, а потом в степной Бурятии она вспоминала родительский дом с большим садом, подбивала Петрова уехать в те края… «На старость лет / Собачьих – клад: / Горячих лет – / Прохладный сад… // Для беглеца / Мне сад пошли: / Без ни-лица, / Без ни-души! // Сад: ни шажка! / Сад: ни глазка! / Сад: ни смешка! / Сад: ни свистка! // Без ни-ушка / Мне сад пошли: / Без ни-душка! / Без ни-души! // Скажи: довольно муки – на / Сад – одинокий, как сама. / (Но около и Сам не стань!) / – Сад, одинокий, как ты Сам».

Но разве мог Петров оставить свою должность. И вообще, он-то был сибиряк, никогда не знал, что такое огрызок яблока, ибо попавшееся ему в руки яблоко съедал все, без остатка. Ему любы были просторы тайги, горы, байкальский ветер… «Такой мне сад на старость лет… / – Тот сад? А может быть – тот свет? – / На старость лет моих пошли – / На отпущение души».

В глазах умершей Любы было одно безмерное страдание, никакого успокоения. И с тех пор его не мог найти и Петров. Люба умерла от рака легких. Если бы его обнаружили раньше, то могли ее и спасти. И Петров корил себя за все: за промедление, за сожжение того проклятого письма. Хотя, конечно, понимал, что это было совпадением, совпадением, совпадением. Он не мог спать, еда потеряла всякий вкус. Не мог играть фламенко. Отказывался от предложений заядлых шахматистов от партий, а сам-то был страстным шахматистом. Беды и дела судебные ему представлялись уже какой-то мишурой. И он ушел в отставку. Смерть на самом деле сильнодействующее средство, обесценивающее все на свете. И если не принимать действенных мер, не принимать буквально противоядие, то можно погибнуть. Как уходящий корабль под воду затягивает пловцов, так и смерть любимого человека влечет за собой. Петров вспоминал все, все свои промахи, все свои грубости… Жизнь его превратилась в пыточную одиночную камеру со словами самодельной молитвы: «И даруй мне вскоре мгновенную смерть, не вменяя во грех эту просьбу». Петров писал Шустову, что, как представляется, переход совершается тремя путями: естественным, под воздействием людей и стихий и самовольным. И возможно, эти три пути там, за гранью, и расходятся по разным направлениям. Так что, если верить и ожидать, так сказать, воссоединения с дорогим человеком, то надо следовать его путем.

Петров заговаривал влекущую смерть. Он звал Шустова с Кристиной в гости, но они не приезжали. У Кристины была ее наука, у Шустова – бизнес. И к себе они его не приглашали, потому что даже в отпуск не любили уходить, все время посвящая делу. Как-то Шустов написал, что они выпили «Изабеллы» в честь какого-то события. И Петров откликнулся охотно, что, мол, тоже купил бутылочку и разопьет ее как бы с ними… Все его помыслы были о Любе. Все письма. В конце концов, он начал заговариваться: Люба, мол, не даст соврать и так далее. Как будто Люба была с ним рядом – там, в пыльном, жарком, зверски морозном степном бурятском поселке. И Кристина с Шустовым не откликнулись на зов старика, пропадавшего в одиночестве на краю мира. И однажды осенней злой ночью он принял свою чашу цикуты, забыв, что сам же говорил о трех путях, что, может быть, этим перечеркнул надежду на встречу…

И теперь Шустов, как та мышь перед Духом – хранителем Королевской кладовой – оправдывается: мол, он не думал, он не знал, был завален делами и не протянул руку старику, которого когда-то считал своим учителем… Но разве торговле учил его этот геолог с кристаллами ясности в глазах? Учил, как лучше наваривать на простодушных покупателях барыш?

Услышав корейскую речь, Шустов очнулся. И снова подивился совпадению: рассказ про мышь был корейским.

Но тут ему пришли на ум соображения Петрова, высказанные им в одном письме. Петров писал как раз о случайности, что случайность – это пересечение двух закономерностей. Например, какая-то случайная встреча у колодца. Но если один идет со своей целью и другой, то есть оба вы идете закономерно, то и встреча не случайна. То есть случайность существует лишь для нашего сознания, а точнее – незнания закономерностей, вот и все. Значит, все не случайно. И тем более не случайно, если все пронизывает сила. И эта сила есть воля. Воля же проявляется, если есть цель.

И следовательно, возможна любая встреча, если есть цель.

– Неужели и у меня она есть?.. – приостановившись на берегу ручья, вслух проговаривает Шустов.

И у всего происходящего?

Чем же закончился тот рассказ про мышь? Шустов пытается вспомнить. Как будто от этого что-то зависит.

Раздается звонок, он нехотя достает мобильник. Это Кристина. Она спрашивает, где Шустов. Тот отвечает, что на ручье. А она все еще на конференции, освободится не скоро, так что к обеду ее лучше не ждать.

Шустов идет дальше. Местами ручей весьма живописен, течет закованный в камни, но среди деревьев, кустов. И вверху растут деревья.

«Хорошо бы сейчас умереть, – думает Шустов. – Просто без слов скопытиться, и все. Рухнуть в эту чистую воду».

Увидеть Сеул и умереть. Может, с этой целью он сюда и прибыл. Или для того, чтобы вдруг окунуться в прошлое, потекшее вдруг в берегах этого чужедальнего ручья.

Но он уже представляет, какие хлопоты предстоят Кристине, и морщится.

Ладно, нечего распускать нюни. Все получилось так, как получилось. Чем вообще плохо? Есть дом в северной столице, бизнес. Умная супруга. Хотя ее и не устраивает этот бизнес. Ну так что ж.

Шустов снова видит камни в потоке и начинает переходить на другую сторону.

46

Звонок Кости Буряева застигает его в кафе, за столиком, уставленным блюдами с салатом, рисом, рыбой. Шустов слушает его, мрачнея с каждой секундой. Даже кореец за соседним столиком перестает есть свою горячую лапшу и с любопытством наблюдает за ним. В следующую минуту Шустов едва удерживается, чтобы не обрушить кулак на столик. Разговор уже окончен.

Некоторое время Шустов просто сидит, ни к чему не притрагиваясь, и бессмысленно глядит перед собой. Кореец не спускает с него черных глаз, хотя и наворачивает на вилку лапшу, отправляет ее в рот.

Наконец Шустов тоже оживает и берется за еду… Но тут же все оставляет, берет мобильник и звонит компаньону Буряеву. Тот не отвечает. Тогда он звонит в бухгалтерию. Слышен прерывистый взволнованный голос Надежды Алексеевны.

– Олег… Олег Кириллович?.. Господи… Простите… я не могу говорить.

Внезапно слышен молодой четкий голос:

– Гражданин Шустов?.. Отлично. Вам необходимо явиться…

Шустов прерывает связь. Сидит в задумчивости, барабаня пальцами по столу. Кореец все не спускает с него глаз. Шустов снова звонит. Кристина не отвечает. Он еще звонит. Еще. Кристина перезванивает.

– Я же тебе сказала, что… – начинает она с возмущением.

Но Шустов перебивает ее:

– Срочно звони Владу. В «Трех белых конях» обыск. Маски-шоу. Костя в наручниках. Надежда Алексеевна под дулом.

Кристина молчит.

Шустов рвет воротник, ему душно.

– Опер готов был ухватить меня за голос, чтобы захомутать. Слышишь?

Кристина молчит.

– Блядь… – ругается Шустов, – что там стряслось? А?

– То, что и должно было, – отвечает Кристина.

– Какого черта?! Может, позвонишь оперу и сдашь меня с потрохами?

– Перестань.

– Номера счетов, адреса цехов, общаг, где проживают швецы-китайцы?

– Перестань. Успокойся. Сейчас я позвоню Владу.

Перехватывает взгляд корейца. И тот холодно ему улыбается. Шустов отворачивается.

– Зараза… чего пялиться… – бормочет он.

Звонок. Хватает мобильник. Слушает. Кристина. Она сообщает, что Влад ничего не может поделать. Даже поговорить с ним нельзя. Дозвониться удалось лишь до Тани, его жены. Против него начато служебное расследование о превышении должностных полномочий, и сам он повис на волоске. Любое лишнее движение – и все.

– Извини, я больше не могу говорить, – произносит Кристина и отключается.

Шустов молча созерцает мобильник. На его лице растерянность сменяется отвращением. Он снова ловит проницательный взгляд корейца в очках.

В его ушах стоит какой-то неумолчный звон, шорох. Как будто сыплются камни, что ли. На него находит полное отупение. Все происходящее он воспринимает со стороны. Нет, изнутри. Но сверху какая-то куча глины давит. Он ничего не понимает.

Только что все было по-другому. Он преуспевал, да, был преуспевающим человеком, разве нет? Преуспевающим бизнесменом… Отдыхал в Сеуле… Дома его ждал дом, привычный достаток.

Шустов даже головой покрутил, словно пытаясь сбросить этот морок, это что-то, прилипшее вдруг к нему. Почему к нему? Почему сейчас? Что случилось? Да сколько там бандюг, барыг, миллиардовых воротил. А накрыли почему-то его, Шустова. И как раз сейчас. Просто прихлопнули, как мошку. Долго он вился. Кому это мешало?

Шустов оглядывается и делает знак бармену. Вежливый молодой плечистый кореец подходит. Шустов просит бутылку соджо. Тот не понимает. Дринк. После серии жестов наконец врубается и вскоре приносит бутылочку, открывает ее. Шустов сам наливает. Быстро выпивает. Ему хочется еще быстрее напиться и пойти разбить очки тому корейцу. Расквасить ему морду.

Шустов наливает еще.

Уже все ясно, так что мозговой штурм не понадобится. Абсолютно все понятно. Рано или поздно это должно было произойти, Кристина права. Зачем лукавить перед собой? Разыгрывать трагикомедию? Рвать рубаху, кидаться за соломинками… Раз взяли за жабры Влада, главного покровителя, то никто уже ничем не пособит. Сейчас все начнут сдавать друг друга. И уже наверняка Костя его сдает, сдает с потрохами… Добрались, дотянулись. И в общем, сам Шустов и ожидал такой развязки, удивляясь, что все так затянулось, эта афера с шубами-дубленками.

Шустов осушает еще рюмку. Еще. Да разве это серьезный напиток. Ему хочется обыкновенной полноценной водки. Чтобы уж шарахнуло по мозгам. А от этого соджо только все четче, и яснее, и беспощаднее.

Проиграл.

Проиграл.

Он, Олег Шустов, проиграл окончательно и бесповоротно.

Вот он и пришел к своей цели. Задавался вопросом, мол, есть ли у всего эта цель. Есть. Вот она. Прямо перед ним.

И тут он ясно вспомнил, чем же закончилась та корейская… хм, хм, именно корейская история с мышью, жировавшей долгие годы на кучах белояшмового риса в Королевской кладовой. Мышь заявила, что к преступлению ее подтолкнул сам Небесный Владыка, и тогда судья Дух-хранитель отправился в небесные чертоги, чтобы услышать окончательное решение по этому делу, ибо сам уже не мог ничего решить, так запутала его мышь. Небесный Владыка осудил мышь. И ее разорвали звери и птицы на площади.

47

Больше Шустов ничему не удивлялся. Кристина тоже особенно не изумилась, найдя его пьяным в номере. Он глупо лыбился, лежа на кровати в белом толстом халате, и разводил руками.

– Пам-пам-пам, – напевает он. – Все закономерно, милая… Так учил геолог Петров. Абсолютно все. Хотелось мне нажраться… ну, я и нажрался. Раз появился повод. Не сердись.

– Повод всегда найдется, было бы желание, – устало отвечает Кристина, расстегивая плащ.

– А ты знаешь… Я даже, собственно, рад.

– Еще бы.

– Нет, правда. И то, что это именно здесь и сейчас… И вообще. Я, может, впервые в жизни… впервые ощутил свободу.

– Перед заточением.

Шустов махнул рукой. На экране плескалось море, куда-то шел рыболовецкий корабль. Слышна была испанская речь.

– Я тут вспоминал Петрова… Он как-то писал про один – представь себе – вообрази, короче, про один рассказ. Как мышь забралась в Королевскую кладовку и… ее там сцапали, осудили и разорвали на площади. На Дворцовой площади.

– Перед Зимним? – машинально спрашивает Кристина, проходя в комнату и усаживаясь у окна.

– Нет! В том-то и дело! – радуется Шустов. – Дело происходило здесь.

– Где?

– В Корее. А?..

– Ну и что…

– Как это что… Что. Что. Какая… эта… игра закономерностей. Петров говорил, что ничего нет случайного. Все закономерно. Меня здесь и настигли, и уже разодрали на части… эти… ангелы мщения, короче, как вакханки Диониса. А я же его с заповедных времен почитал… Безумство? Пусть! В нем слава Диониса… Кольцо замкнулось. Нет, Петров – умище!

– Если бы он был так умен, не покончил бы с собой.

– Да? А Сократ?.. Кто-то еще и сравнивал его… ну, по лицу… Лоб у него такой… да Катька, жена лесничего. Она. Вот тебе и на…

– Что мы будем делать? – спрашивает Кристина, глядя в окно на вечерний шпиль церкви.

– Я попрошусь… попрошу политического убежища.

Кристина оборачивается к нему.

– Дорогуша, тебе надо проспаться.

– Нет, а что… Это же политика: брать мелкую сошку, не трогая акул. Значит, я и есть политический.

– Я тебя давно предупреждала.

– Ты и накаркала!.. Кассандра.

Кристина наливает воды в стакан, медленно пьет, глядя в окно. На верхних этажах в окнах багровеют отсветы заката.

– Что… не повезло тебе с муженьком, да?.. А я ведь… хотел другой судьбы. Ну, там… то-сё… Вдохновенье. Лавровый венец. И оно у меня, между прочим, было. Помнишь? Ты помнишь? Как я хотел… мечтал написать про наш новый заповедник, журнал «Б-б… Белый Кит», про тунгуса, священное море-Байкал-омулевая-бочка… Эй, баргузин! Па-а-шевеливай ва-ал!.. Молодцу плыть… недалечко-о-о.

– Не ори, пожалуйста. И прекрати этот спектакль.

– А-ха-ха… Ты помнишь, да? Как мы сидели на горе… слушали транзистор… А там все передавали какие-то литературные передачи… спектакли… мифы там какие-то, детские передачи… сказки… Так вот нам и надо было там оставаться. Нельзя было возвращаться на Большую землю… в твой проклятый Петербург.

– Ну, знаешь пословицу? Свинья всюду найдет грязи.

Шустов расплывается в улыбке, чешет волосатую грудь, хлопает ладонью по животу.

– Хочешь сказать… я бы там браконьерством занялся? Соболями промышлял бы? Омулем? Ду-у-ра. Я был идейным последователем Петрова и Могилевцева. Я был романтиком. Меня окрыляла идейность… Идея нового заповедника. Я был нестяжателем. Мне ничего не надо было, вот ни-ни… Ну, там, лодчонка какая… за сто рублей. Можно было купить прямо на берегу. Уложить в нее спальник, палатку, консервы, сигареты… И отчалить… к тому берегу… на ту сторону… И надо было так и поступить. Бежать от тебя как от чумы. Ибо все напасти от бабы. А человеку ничего не надо. Спички, соль… Батарейки для транзистора. И все. Сбежал вот Мишка. Сбежал. Всех обманул тунгус. Утек. Как тунгусский колобок. А меня съела… съел Ленинград.

– Ленинград?

– Рот у Ленинграда слишком широк. Глаза жадны. Вор-город. Городовой-вор.

– Какую чушь ты несешь.

– Мы Петрова бросили, не подали ему руки в трудную минуту.

– Он же мудрец, а не младенец. Что мы, должны были нянчиться? – резко спрашивает Кристина.

– Мудрец младенец и есть.

Кристина бросает что-то на стол.

– Выключи эту дребедень! – требует она.

– Я бы все вообще отключил, – отвечает Шустов. – Весь этот мир насилья и разврата. И разочарованья…

– Раньше надо было думать. А не пускаться во все тяжкие. Да водку не лакать. Честно зарабатывать. Мне всегда это было… мерзко.

Шустов хохочет, перекатываясь по постели. Кристина смотрит на него действительно с омерзением. Ноздри ее раздуваются, глаза сверкают. А Шустов возится по постели, смеется. И тут слышен блюзовый позывной. Тадж Махал. Blue Light Boogie. «Синий свет буги». Кристина берет мобильник, резко оборачивается к Шустову и требует тишины. Звонит Лида.

– Передай ей привет! – восклицает Шустов. – В ней что-то есть… лебединое.

Прикрывая трубку ладонью, Кристина отвечает. Шустов лежит и смотрит в потолок. Разговор оканчивается.

– Ну что там? – спрашивает Шустов. – Что?

Кристина смотрит на часы.

– А… да… сегодня же… это… Ночь во дворце… Запретный сад императора, – вспоминает Шустов и поднимается, сидит на кровати, озираясь, взлохмачивает волосы, проводит ладонью по небритой щеке. – Брр!

Он крутит головой, встает, шатаясь, направляется в душевую.

– Не убейся там, – бросает вслед Кристина. – И вообще лучше спи.

– Как это? – вопрошает, обернувшись Шустов. – Ты что, подруга? Я тоже хочу… в Запретный сад. Может, там-то мне и сообщат…

– Что тебе могут там сообщить?

– Все, – говорит Шустов. – Все про мою жизнь. Ибо! – он вздымает указательный палец. – Ибо все не случайно… ну так и пусть откроют последнюю закономерность. Раз уж я здесь оказался. Нет, пойду. В этой женщине есть какая-то правда. И я хочу ее услышать… Не ревнуй. Она здорово рассказывала про… персики. Ну… про картину. Мне тоже туда захотелось. В глухие горы… В цветущие родо… родонро… де… ро… в персики…

– Да ты посмотри на себя.

– А что мне смотреть?.. Что я, не видал своей рожи? Сейчас приведу в порядок. Поброюсь, как говаривал мой батя… И буду как огурец. Не могу же я уехать отсюда без наставления. Зачем-то же я сюда попал? Во всем есть воля… цель… так учил геолог. Запретный сад откроет тайну. Почему бы и нет?..

И он уходит в душ. Кристина встает, приближается к зеркалу, подкрашивает губы, поправляет волосы, идет в прихожую, одевается и выскальзывает за дверь. Клацает защелка.

48

Шустов с мокрыми волосами ходит по номеру, собирается, бормочет:

– И вот уже я ей не нужен… Ну да, ну да… Криминал ей подпортит репутацию в научном мире. Вор муж, хм, хм… А я не вор, а бизнесмен. Такой же, как все. Как эти ротенберги-ходорковские-сечины-мечены… Все мы одним чертом мечены. Кто-то из великих анархистов говорил: собственность – это кража… Якобы на Западе все такие суперчестные бизнесмены. Да ну?! Не верю. Я бы переиначил того дядю анархиста: жизнь есть кража. Мы крадем пространство друг у друга, у зверей, птиц, рыб, китов. Сильный всюду теснит слабого. Человек, государство – без разницы. И все эти религии, песни, спектакли только и существуют, чтобы оберточку сделать красивше… Петров говорил… Что он говорил?.. Да много чего. В одной поездке он схлестнулся с отставником, тот служил в министерстве обороны, заявил, что человек рожден, чтобы иметь, и все. Петров сразу полез в бутылку. Заспорили… Кой черт! Отставник и есть держиморда. Петров доказывал, что человек рожден быть, а то, что он имеет, дело второстепенное… Отставник возражал: быть и значит иметь. В конце концов спросил, какой марки у Петрова авто. И Петров спекся, у него, кроме велосипеда, никогда никакой техники не было… Он – коллапсар. Коллапсар. Загадочный созерцатель, алмаз в себе. Лёня Голиков поэму такую написал, про людей-коллапсаров, людей с мощным гравитационным полем, замкнувшихся в себе… Надо будет попросить, чтобы прислал… в тюрягу… Хм, если я еще захочу вернуться.

Шустов одевается, еще раз протирает мокрые волосы белым махровым полотенцем, плещет на щеки одеколон, натягивает свою странную большую шапку с помпоном и выходит. В лифте он запутывается и вместо первого этажа попадает на пятнадцатый, оттуда на шестой, потом на третий… Наконец в лифт входит священник в черной рясе, с золотым крестом на груди, с аккуратной черной бородкой и набриолиненными густыми черными волосами, красиво причесанными. Он вопросительно смотрит на Шустова в вязаной шапке и указывает пальцем вверх, а потом вниз. Шустов тоже указывает пальцем вниз. И они едут вниз. Хотя Шустов предпочел бы ехать вверх, вверх, вверх – проломить крышу и унестись в космические просторы, как это было в одном его давнем сне. Но они опускаются на землю. Шустов хочет пропустить святого отца с напомаженной головой, но тот отрицательно качает головой и показывает пальцем вверх. А, он просто сопроводил Шустова вниз, а сам поедет вверх. Обычная их уловка. Спасибо, что не в подвальное помещение с морозильными камерами. Шустов слегка даже кланяется ему. Священник лишь кивает и как только Шустов выходит, уносится в скоростной кабине к черту на кулички, ну то есть в райские кущи своих молитв, чтения Библии, а может смотрения телека, порнофильма, кто его знает. Сейчас слишком многое стало про них известно. Почти все как один – делают свой маленький и большой бизнес на свечках, крестиках, иконках, отпеваниях, замаливаниях грехов и отпущении оных всяким крупным зубастым акулам.

– Не знаю, с какого бодуна можно лобызнуть ему лапу да еще рассказать все про свою ё… жизнь, – бормочет Шустов. – Мало, что ли, на нем сала. Весь сальный от своих-то грехов. Так еще вымазать его свежим.

Шустова от священников только тошнит. И от себя – еще больше.

Провожаемый взорами юноши и девицы в черно-белых одеждах, служащих гостиницы, он выходит на улицу. Стоит, смотрит налево, направо. Горят огни, сияют рекламные щиты, проносятся автомобили, с пыхтеньем катятся автобусы. Прохладно. И над небоскребами плывет луна. Шустов глядит на луну. Сеул древний город. Луна древнее.

– Ну, куда теперь… Как этот дворец называется… Чон… Чхон… Черт, зубы переломаешь.

Шустов старается вспомнить, как он вышел к тем главным воротам, которые старикашка подпалил, Герострат, будущий герой Ким Ки Дука. А фильмы у него классные. Так оно все и есть: кровь и говно. И еще бриолин. Да, да, а то как же. Мы ж не обезьяны какие-нибудь там. Умеем изобретать. Калаш, например. И перемесить все в кашу. А потом сверху-то и помазать бриолином. Завернуть в оберточку да и продать самим себе. Великие свершения великой цивилизации землян!

Шустов идет среди высотных домов с магазинчиками на первых этажах, с офисами, обходит скамейки, сосны. Много тут сосен. Много…

Навстречу ему попадаются прохожие, мужчины, женщины, всё корейцы. Не с кем словом перекинуться. А это и хорошо!.. Век бы так и ходил, ничего не понимая, по другой стороне мира, луны. Потому что… потому что понимать… разворачивать оберточку и не хочется ни хрена. Самые счастливые персонажи этой пиесы – сумасшедшие, шизофреники, шаманы. Как Мишка тот. Для него все имеет значение и смысл. Ветер говорит. Гора поет. Волк помогает. Мир не одна плоскость, а невероятное пересечение плоскостей и кружение сфер… И классно по этим шаманским дорогам странствовать. Ничего бы не нужно.

А на самом-то деле – вранье…

– Да, Луна? – вслух произносит Шустов и задирает голову в большой вязаной шапке, похожей на клоунский колпак или ночной колпак какого-то персонажа детской сказки-раскраски.

Тут можно разговаривать вслух хоть с самим чертом или папой римским, никто ни бельмеса не понимает. В дурку не упекут.

– И это мне нравится! – восклицает Шустов с хмельным энтузиазмом.

Слева он видит деревья и всякие странные сооружения, как бы повисшие в воздухе.

– Что за хрень, – бормочет он и направляется туда.

Вскоре он оказывается у длинного моста и вспоминает, что слышал или читал о нем: мол, износившуюся эстакаду решили не разрушать, а разбить там парк. Изобретательные корейцы.

Шустов поднимается туда, бродит среди клумб и деревьев, каких-то арт-объектов, спотыкаясь и пошатываясь.

Слева он видит подсвеченные ворота и направляется к ним.

– А, вот они…

Он приближается к древним воротам, глядит на них при луне. Думает о Кристине, о заповеднике, Питере, Мишке, Петрове, Любе…

От ворот он идет по широкой прямой улице в сияющих огнях, видит уже виденные памятники главному королю, флотоводцу. Наконец он оказывается у дворца. Но здесь все закрыто. Никого не пускают внутрь. Шустов звонит Кристине. Та не отвечает. Шустов выжидает и снова звонит. Нет ответа. Шустов стоит, озираясь, под луной. Отсюда ему видны кривые крыши дворцового комплекса. Он снова набирает номер Кристины. Только гудки, гудки, гу-у-у-дкиии… Еще раз пытается звонить, да телефон уже отключен.

Шустов плюется, страшно матерится во весь голос…

– А если я при смерти?! Если меня огрели битой? Местные гопники?! Или я задумал утопиться вообще… в ручье Чхон… Чхун…

Шустов представляет мелкий поток светлого ручья и начинает смеяться.

– Ладно, пойду топиться в этом… как его… в соджо! В разбавленной ихней водке. Куплю ведро и утоплюсь с потрохами! Назло отечественной Фемиде, назло и тебе, Кристина! Повезешь мое заспиртованное тело… Над Байкалом прошу сбросить. Пусть меня оживит шаман Мишка. Все-таки они, шаманы́, честнее наших попов. Ну выпивают, и не скрывают этого. Плату берут – кто сколько даст… Хотел бы я сейчас встретить Мишку. Или Петрова… Но… как бы геолог и судья мог меня чему-то учить? Как лучше выпить чашу цикуты?.. Светлячок Петрова в моем мозгу… Почему же он не просветлил меня давно бросить шубы-дубленки и уйти в келью.

Это Шустову показалось еще смешнее, чем желание утопиться в сеульском ручье. И он снова засмеялся. Прохожие на него оглядывались. А он шел и смеялся, посматривая на луну. Шел до первого кафе.

49

В номер Шустов приходит под утро. Он хмелен, но странным образом вовсе не пьян, хотя всю ночь бродил по сеульским забегаловкам, пытался поговорить с корейцем, десять минут молившимся фонарному столбу, конечно, кореец вдребезги пьян был, но в солидном костюме, белой рубашке, при галстуке; разговора не получилось; в другом месте, в кафе, к нему присаживалась какая-то дама, просила жестом покурить и чего-то еще, Шустов не курил; дама была черноволосая, черноглазая, но, наверное, не кореянка, а узбечка, потому, что в конце концов она выругалась по-русски и ушла куда-то. Луну на исходе ночи заволокло облаками, подул ветер и полетел снег, опять снег. Хорошо, что у Шустова такая теплая шапка. Он с блаженством натянул ее сильнее. Ну, выпитое согревало его изнутри. Нет, Шустова, закаленного на фронтах дружеских и недружеских возлияний, эта смешная корейская водка не могла выбить из седла. Он доказал это. И в заснеженной шапке ввалился в номер. Кристина не спала, лежала в одежде.

– Это я! – кричит Шустов.

Кристина молчит.

– Ты жива?

Он подходит и склоняется над ее лицом. Кристина отворачивается.

– Почему в одежде? Ты что, тоже всю ночь квасила? – спрашивает Шустов. – С кем? С этой Лидой или с Юнгом, Карл? Ха-ха-ха…

– Какая же ты сволочь, – тихо говорит Кристина.

– Я? – переспрашивает Шустов. – Но-но, я владелец фирмы «Три белых коня»… Или «Три белые лошади»? Что-то с памятью моей… Простатит памяти.

Он садится в одежде на кровать, отдувается.

– Почему ты не отвечал? – спрашивает наконец Кристина.

– Ха! Врачу – исцелися сама!

– Я не отвечала ровно то время, какое понадобилось для просмотра представления.

– Ну а я ровно то время, кое… какое… черт, которое мне надобно было до захода в последнюю рюмочную. Квиты?

Кристина не отвечает.

– А что, там был спектакль? В Запретном саду? При луне? На каком же языке? Или тебе эта Лида все переводила? А она не интересовалась, куда ты подевала своего благоверного? Или у вас там был девичник? И наплевать, мол, на сраных мужиков.

– Слушай, дай мне поспать, завтра мое выступление.

– Ты уже выступала? Или нет? Или снова?

Кристина молча раздевается и укладывается в постель.

Шустов еще ходит, бубнит, пьет воду, решает принять душ, но в итоге засыпает, сидя на унитазе. Приходит через некоторое время в себя, добредает до кровати и сваливается в одежде. Мощный рваный храп сотрясает стены отеля. Кристина натягивает на голову одеяло, оставляя лишь небольшую щель для дыхания.

Утро Шустов встречает один. Он долго лежит и смотрит в потолок. Снежная глыба вчерашних событий накрывает его, и он зажмуривается и сжимает кулаки. Долго сдерживает дыхание, но наконец оно с шумом вырывается. От этого дыхания должно что-то случиться, вспыхнуть тяжелые шторы, оплавиться… Что-то оплавиться должно, обгореть… Шустов с яростью дышит. Встает, идет к столу, быстро выпивает стакан воды, потом еще два, снова возвращается и ложится.

Кристины нет.

Он один.

– Отец Небесный, – со слезой проговаривает Шустов. – Будда, Аллах. И все остальные духовные сущности – па-ма-гите!.. – Обеими руками он сжимает голову и повторяет: – Па-ма-ги-те!..

Стеная и иногда проваливаясь в сон, Шустов ползает, перекатывается по постели час, другой, третий. Встает и бредет в туалет, приникает к крану, долго пьет, потом встает на колени перед унитазом, засовывает два пальца в рот и начинает рыгать, обняв унитаз, как самого доброго дядюшку.

Шустов суров, недаром работал лесником, ходил на стрелки по бизнесу, и он встает и заставляет себя снова налить брюхо водопроводной водой до отказа, так, что едва успевает снова рухнуть на колени перед космическим унитазом.

Очистив желудок, он еще некоторое время рассматривает панель управления сбоку от унитаза, кнопочки с надписями и символами… Нажимает одну. И вдруг видит, как оттуда, откуда вытекает обычно вода – высовывается металлический штырь, с мягким таким звуком, мгновенье – и прямо в лицо ему ударяет струя. Шустов от неожиданности всхрюкивает и откидывается назад, потом захлопывает крышку. С его лица стекают капли. Шустов в гневе глядит на умное сооружение и уже готовится его разгромить, но вовремя берет себя в руки.

Ругаясь, он склоняется над раковиной. Умывает лицо. Ему плохо. Он возвращается в комнату и, раздевшись догола, падает на кровать.

– Я как Адам гол, – шепчет он. – Мне ничего больше не надо. Каким пришел, таким и ухожу.

Шустов чувствует, что умирает. Ледяная волна поднимается от ног, охватывает поясницу, живот, потом грудь.

– Это кранты, – едва слышно шелестит он.

И это его не радует, хотя недавно он желал смерти, утопления в ручье. Почему-то ему еще хочется, как говорится, побарахтаться.

– Кем говорится? – спрашивает Шустов.

Ему никто не отвечает.

– Кто ты такой есть? – снова спрашивает Шустов.

Молчание.

Шустов сопит, умирает, умирает, пищит, как комарик в кулаке…

Вечером открывается дверь. Кристина. Значит, Шустов не умер, если это слышит. И мозг его работает, если он это понимает. Кристина с шумом вдыхает плотный воздух номера и, не выдержав, произносит с омерзением:

– Фффу!

Шустов покорно молчит. Да, так и есть. Может, это и будет его последним словом перед окончательной кончиной: фу. И все.

Кристина проходит к окну, открывает его.

– Снег там… закончился? – тихо спрашивает Шустов.

Крситина раздевается, умывается, наливает воду в электрический чайник.

– Кристинка, – зовет Шустов, – Кристинка…

– Что? – наконец отвечает она.

– Я чуть кони не двинул.

– Хм.

– Чуть копыта не откинул.

– Хм.

– Чуть дуба не дал…

– Не в первый раз, – отвечает она.

– Почему ты такая…

– Какая?

– Жестокая. Ты же так похожа на эту… Стрип. Мерил Стрип. А она женщина чуткая, американская матерь…

– Знаешь, как мне уже все это осточертело? – без всяких эмоций спрашивает она.

– Ну не сердись. Если бы ты обнаружила тут труп по имени Шустов, это было бы хуже. Пришлось бы его упаковывать во что-то. Вызывать полицию. Врача. Потом доставка на родину. А так я сам себя доставлю.

Она лишь вздыхает.

Шустов лежит, поворачивает голову, пытаясь рассмотреть, что там на улице.

– Снег?

– Да.

Некоторое время они молчат. Лишь чайник шипит, потом клокочет и с щелканьем отключается.

– Покрепче, пожалуйста! – молит Шустов.

Кристина отвечает, что у них не заварка россыпью, а пакетики, каждый сам себе положит, сколько нужно. Шустов просит положить ему в кружку десять пакетиков. Кристина отвечает, что это будет какой-то кисель из пакетиков, хватит и двух. Шустов настаивает. И она кладет в кружку десять пакетиков, заливает их кипятком, себе – один пакетик. Потом она нарезает батон, сыр, кладет на стол бананы, ярко-оранжевую хурму. Еще несколько минут Шустов собирается с духом и наконец встает, идет осторожно к раковине, умывается. Надевает белый махровый халат и присаживается к столу. Кристина пьет чай, отвернувшись к окну. За окном горят огни, мелькают снежинки. В номер врывается свежий чистый ветер. Шустов давит ложечкой пакетики в своей кружке, чай приобретает цвет столетней ржавчины. Почти вся кружка забита пакетиками. Шустов пригубливает и морщится. Тогда он берет стакан и перекладывает туда пять пакетиков и переливает воду, потом разводит кипятком из чайника. Кристина мельком взглядывает на него и качает головой.

– Боже, ну и образина…

Шустов мирно улыбается. С жадностью пьет чай, осушает кружку, потом принимается за стакан, а в кружку наливает еще кипятка.

– А, а… сила… энергетика… жизнь, – бормочет он, щурясь. – Эликсир молодости, мм-ах… Мотор, мотор набирает обороты… Где ты была? Мне давно уже надо было дать толчок…

– Так и заварил бы.

– Я боялся пошевелиться.

– Вечная песня… Я думала, что меня это никогда не коснется. Что уж я этого никогда не услышу. Как же я ошибалась.

– Кристинка, ну я ведь и вправду был порядочным скромным парнем, лесником-романтиком… А потом обстоятельства круто изменились. Изменился и я.

– Обстоятельствам надо противостоять, а не прогибаться под них.

– Не будем прогибаться под изменчивый мир, пусть он прогнется под нас… – гнусаво напевает Шустов.

Они молчат, пьют чай. Кристина очищает банан. Шустов ни к чему не может притронуться. Только пьет чай.

– Из Питера никаких сообщений? – спрашивает он.

Она отрицательно качает головой.

– Когда мы убываем? – спрашивает он.

– Не помнишь?

– Простатит памяти, – с кислой улыбкой отзывается он, дотрагиваясь до виска.

– Послезавтра.

– Как? И все?..

– Это деловая поездка, ты забыл?

– Ну у меня-то делов тут и нет… И в общем, на кой черт я сюда приезжал?.. Хотя, может, смысл в том и кроется, что именно в этот момент менты взяли нас на абордаж. А?

Кристина пожимает плечами.

Шустов напряженно смотрит прямо перед собой, сдвинув брови.

– Мне бы сейчас капельку этого напитка… соджо… Оно бы пробило брешь. А так – затык в голове. Не могу осмыслить… Ведь знаешь что говорил Петров? Он говорил, что ничего случайного не бывает. Все линии, кажущиеся случайными, закономерны, и они закономерно однажды пересекаются… Ну, что-то вроде того… И… и с чем же я пересекся здесь?..

Кристина смотрит на Шустова внимательнее. На ее лице некоторое удивление.

– Что? – с беспокойством спрашивает он и трогает свое лицо. – Трупные пятна появляются? Чего ты так смотришь?

– Олег, я страшно устала. Всю ночь не спала…

– Ну и я сейчас приму горизонтальное положение. Чифиря надулся и на боковую, в самый раз. Помню, как мы приехали на Байкал с Валеркой, и к нашему лагерю у порта прибились два бича, поселенца, в татуированных кольцах, такие… конкретные. Увидели у нас пачку «Три слона», выпросили сразу и тут же и сварганили чифирь в консервной банке, Валерке дали попробовать, я отказался… И один из них смеялся как оглашенный, говорил, что мотор так и стучит! Да, дружище, теперь я ему отвечаю, мотор так и стучит… А в те времена его и не надо было подхлестывать.

Они выключают свет и ложатся.

Заснуть сразу не могут. Ворочаются, вздыхают.

За окном снег.

50

Утром Кристина принимает душ, красится перед зеркалом и уходит на завтрак в гостиничную столовую, а Шустов сам себе его готовит. С таким лицом ему не хочется показываться на люди. Он тоже идет в душ, потом причесывается и рассматривает свое лицо в зеркале. Нос синеват, под глазами круги. Вся кожа испещрена красненькими червячками полопавшихся сосудов. Глазные яблоки тоже в сети красных прожилок. Это не лицо, а настоящая маска для театральных выступлений.

Шустов пьет чай и ест бананы, бутерброды с сыром. Хотя его так и подмывает быстро одеться, спуститься в скоростном лифте, выбежать на улицу и тут же завернуть в кафе в соседнем доме. Или даже в простой магазинчик, где продают и соджо, и пиво. Но он лишь сокрушенно вздыхает.

Вернувшаяся Кристина лишь подтверждает его наблюдения:

– О, ты так и не снял свою древнегреческую маску! – восклицает она. – Я думала, она хотя бы под воздействием душа преобразится.

Шустов разводит руками.

Кристина кивает.

– Помню, помню твое увлечение Софоклом, Эсхилом еще в пору заповедных мечтаний. Трагедия про Диониса и все такое, вакханки.

– Взял в заповедной библиотеке почему-то именно такую книжку, не знаю… Но, как говаривал Петров, нет ничего случайного. Присловье из «Вакханок» Еврипида «Безумье? Пусть! В нем слава Диониса!» – мне пришлось по душе… И вообще там такой накал, царь Пенфей, что ли, или Ценфей, не верит в Диониса, и вакханки его загоняют на елку. Он там сидит на верхушке, как… как шаман Мишка Мальчакитов! А вакханки рыкают медведицами, носятся внизу, хотят его разодрать… Вот когда мы пошли искать Мишку, то за Покосами и обнаружили его… Его медведица, что ли, загнала. А с ней медвежата… И они к нам, любопытные… Ну, лесничий Андрейченко и стрельнул – да угодил в голову Мишке. Есть подозрение, что это он так специально взял повыше, углядев Мишку на сосне. Черт его знает… Только я сейчас сам, как тот Мишка. Уже почти в бегах… Костю Буряева повязали. Но неужели Влад ничего не может предпринять?..

Кристина отрицательно качает головой.

Шустов ударяет ладонью по столу.

– Вот где настоящая трагедия разыгрывается-то!.. И я возьму и не вернусь в Питер. Вот будет трагикомедия-то.

– Надо спокойно все проанализировать, – отвечает Кристина.

Шустов машет рукой.

– Да что!.. Козе понятно, подкопались под Влада, а тогда и «Трех белых коней» схватили под уздцы. Давно зуб точили.

Некоторое время они обсуждают это. Перед обедом Кристина тщательно собирается, заново красится. У нее прощальный обед с коллегами. Шустов тоже должен был пойти, но, разумеется, теперь об этом нет и речи.

Кристина уходит. И Шустов до вечера валяется и смотрит телевизор, перескакивая с программы на программу, бессмысленно слушая то арабский говор, то английский, то испанский, итальянский, корейский, китайский, японский… Иногда мелькает российская программа, но это вызывает зубную боль, и Шустов мгновенно переключается.

А снег за окном все падает, летит на шпиль и черепицу церковной крыши.

Кристина возвращается вечером, от нее попахивает спиртным, она меланхолична, расслаблена. Шустов злится. Но старается не подавать вида. Расспрашивает о пирушке, едко вышучивает ученую братию, потом начинает костерить Костю Буряева, законы, Путина, Влада, проклятые девяностые годы и еще более проклятые двухтысячные, весь этот капитализм, весь этот дух стяжательства…

Он говорит, что одурел в номере, ему нужен глоток… глоток…

– Ясно чего, – замечает Кристина.

– Воздуха! – кричит Шустов. – Пойдем?

– Я устала.

– Ну да, истратила силы на Юнга, Карл! А твой без пяти минут арестант глотает пыль.

Кристина закрывает глаза и так и сидит у стола, подперев рукой голову. Шустов видит ее профиль и осекается. Все-таки она хороша, думает он. Собирается и уходит. У гостиницы служащие в одних костюмах, простоволосые, разгребают лопатами снег. Снег падает на их черные головы.

Шустов проходит мимо кафе. И в следующее он не заходит. Действительно, ходит и дышит, смотрит на далекие крыши небоскребов, на заснеженные сосны. Эти дома и впрямь как горы. Шустов вспоминает, как сидел у окна в заповеднике и выводил буковки при желтом свете керосиновой лампы, они складывались в синие линии его первой повести «Первый снег». Кристина тогда уезжала в Питер на несколько дней. И в тоске по ней он сочинял там что-то…

Для кого-то и этот снег первый. Но не для Шустова. Он это ясно понимает. Линия букв оборвалась… Началась новая – линия шуршащих денег… А вот – линии мокрого снега. Снегопад вьет свои пряди, в этом есть что-то вечно завораживающее, неизъяснимое. Но ведь это же просто снег. Снег – особое состояние воды. Почему же снегопад всегда вызывает странные чувства? Так было много лет назад, когда снег падал, озаряя все мерцающим светом в зимовье: стол перед окном из грубых плах, керосиновую лампу, бревенчатые стены, нары с пихтовыми ветками, железную печку, дрова, куртку на гвозде в стене. Снегопад освещал все в зимовье даже ночью. Шустов помнил, как поднялся один на гору с лесопожарной вышкой и зимовьем еще по чернотропу, а ночью открыл глаза в зимовье с остывшим воздухом, пропахшим табаком и смолой, и подумал, что уже наступило утро, но на самом деле просто выпал первый снег. И чище этого снега не было уже ничего в его жизни. Эту-то гору он и назвал горой Бедного Света. Но и сейчас посреди гигантского чужого города, похожего на город будущего, снегопад снова томит какой-то тоской… Наверное, это тоска по несбывшемуся. Шустов все отдал бы, чтобы вновь оказаться на горе Бедного Света.

Но это невозможно.

И надо смириться с тем, что все прошло. Остается лишь покориться заключительному акту этой пьесы. Когда-то Шустов оказался на судьбоносной развилке, ну как былинный путник перед камнем у трех дорог. И выбрал – эту. Теперь ее надо пройти до конца.

Он возвращается в номер. Кристина читает что-то, лежа, при свете лампы. Глядит поверх очков на него.

– Трезв как стекло, – отвечает на ее взгляд он.

Раздевается и ложится рядом. Кристина еще немного читает, потом гасит свет. Они лежат в темноте.

Шустов спрашивает: какой была экскурсия при луне? Во дворце? Кристина отвечает, что они прошли по дворцу, потом смотрели представление с музыкой и танцами, ну а кульминацией похода стало посещение Запретного сада, где нет искусственного освещения.

– И что же там такого?

– Тропинки среди высоких деревьев, пруды. Все довольно причудливо… И там мне гид, точнее мама нашего гида, Лида Диодорова вдруг начала рассказывать свою историю. Как она оказалась здесь… Между прочим, она художница. Несколько ее картин хранятся в частных коллекциях Китая, Индии, Америки…

– Я сразу понял, что она необычная женщина, – отзывается Шустов. – Почему же мы не посмотрели ее картины?

– Она уже давно ничего не пишет.

– Да?

– Да.

– Творческий кризис или внуки?

– Отсутствие одной вещи, точнее одного явления… Не знаю, как это назвать. Она объясняла. У китайцев, в китайской живописи, есть базисные понятия. Из чего складывается состоявшаяся картина? Среди прочих характеристик есть такое понятие, как ци. Ну, насколько я уловила, это что-то вроде жизненной силы. Так вот… эта сила оставила ее. Точнее, ци унес один человек. Он помогал ей писать картины. Но однажды исчез.

– Как это?..

– Просто. Как исчезают люди?

– Где? Здесь, в Корее?

– Нет, еще там, в Иркутске.

– Она из Иркутска?

– Ольхонская.

– С Ольхона?

– Да.

– Черт, как же это мы проворонили?

– Ты проворонил. А я вот узнала.

– Но… мне бы хотелось…

– Чего бы тебе хотелось?

– Хотелось бы с ней поговорить. Так она эвенкийка с Ольхона?

– Наполовину.

– А на другую?

– Русская.

– Вот так совпадение. Прямо по Петрову. Почему же она сразу не рассказала? Мы же тоже… байкальские навсегда. Как тебе удалось ее разговорить?

– Видимо, ты мешал. Женщины – сестры на самом деле. Бывают и соперницами. Но все же чаще сестрами. А вы уж никак не братья. Ну, лишь на короткое время выпивки или войны. Тут уж между нами великая разница.

– Начинается обыкновенный бабский фашизм.

– Называй это различие как хочешь.

– И кто же был этот ее вдохновитель?

– Тоже эвенк. С неординарными способностями.

– Да ну?..

– Именно так. Но он выбрал тайгу, а ее увез сначала в Москву, а потом, в начале девяностых, и в Корею профессор, доктор. Она ему родила дочь, нашего гида.

– Чудна́я история… Еще чуднее, что мы пересеклись с ней. Вот бы Петров удивился. Только… чего-то тут не хватает, конечно. Чтобы пазл сложился. На самом деле, мало ли на свете живших в Сибири когда-то и уехавших оттуда в Москву, Питер, Сеул, Пекин… В Иркутске, наверное, полмиллиона жителей. Хотя, да, услышишь здесь случайно обрывок русской речи и удивляешься… А что такого? Это же не в советские годы… Так он унес ее ци? И что, вдохновения нет? Очередной подлец мужик, да? Так вы растолковали? Сбежал, хм…

– Он не сбежал, а ушел за песней.

– Чего? Этнограф, что ли?

– Вообще, как я поняла, охотник. Но с нестандартными способностями.

– Певец? Кола Бельды?

– Ему нужна была песня полета, птичья.

– Так он шаман, что ли?

– Не знаю.

– Слушай, Кристина, а как его звали?

– Не помню… Подожди… Мичкан, что ли… Или Минкач…

– Гойко Митич, короче… Фух!.. У меня пульс пулеметной очередью стал… Как будто дернул еще чифиря. А ты ей рассказала, что мы жили в заповеднике? На горе?

– Нет.

– Почему?

Кристина вздохнула.

– Не знаю… Что-то меня удержало.

– Что?

Кристина молчит.

– Я тебя не пойму, – говорит Шустов. – Это же так естественно. Она тебе откровенно, ты – ей… У нас, кстати, только так и бывает, хоть мы и не братья. А у вас вон, оказывается, как.

– Ну мы же не за бутылкой сидели.

– Жаль, жаль, что уже утром мы уматываем.

– Угум, а то бы излил ей душу?

– Да она небось не пьет. Вы умеете это делать в каком-нибудь Запретном саду.

– Пригласил бы ее. Она же тебе понравилась.

Шустов сопит шумно.

– Не сопи по-кабаньи. Можешь просто отложить свой вылет. Зачем так страдать. Потеряешь сколько-то тысяч.

– Странные в твоей научной голове мечты.

– Мечты? Это наблюдения, а не мечты. Ведь все было в твоих руках, не так ли? Не увлекся бы соджо, так и пошел бы с нами в Запретный сад. И сам все рассказал о своей жизни. Она, кстати, призналась, что ты ей напоминаешь одного человека по кличке Кит. Ну только тот был, как я поняла, более крупным животным.

– Хм, мне тут же вспомнился наш несбывшийся журнал «Белый кит».

– Зато сбылась фирма «Три белых коня».

– Ладно. Давай спать. Путешествие-сон к берегу… – как там называлась эта картина? – продолжается.

– Спокойной ночи.

– Проснемся в Питере. В зале суда перед хранителем императорской кладовой.

51

Небо хмурилось над островом Йонджондо в Желтом, или Западном, море. Иногда начинался снег. И вылет откладывался. Кристина держала на коленях открытый ноутбук и что-то читала, делая пометки, щелкая клавишами, временами посматривая на площадку с разнообразными лайнерами. Шустов ходил вдоль гигантских окон с живой зеленью внизу; куртка его была расстегнута, но на голове все тот же колпак вязаный с большим помпоном. Порой он искоса поглядывал на Кристину, на ее старые удобные сапоги со срезанными каблуками и удовлетворенно хмыкал. Но взгляд его был сумрачен.

По огромному зданию аэропорта сновали туда-сюда пассажиры всех национальностей, желтые, белые, черные и такие, как Шустов, с красновато-синими носами и красноватыми глазами. «Как у кроликов Блока», – внезапно вспомнил Шустов. Хотя, наверное, он был штучным экземпляром хомо-соджо. Такая оригинальная мысль и пришла ему в голову после длительных наблюдений за всякими арабами, африканцами и прочими шведами.

Однажды он столкнулся с роботом. Тот плавно скользил по гладкому полу аэропорта по какой-то своей надобности, у него была круглая голова с лампочками в глазницах и тумбообразное туловище. Шустов решил не уступать ему дороги, но умный робот корректно объехал его и заскользил дальше.

– Отменили бы тогда совсем, – раздраженно проговорил он, оказавшись рядом с Кристиной.

Она посмотрела на него и снова уткнулась в ноутбук.

Он подумал, что она подумала, что он подумал…

Снег снова полетел хлопьями.

Шустов отправился дальше и, услышав какие-то звуки, повернул на них и вскоре оказался перед сценой, на которой разворачивалось представление. Под резкие визгливые звуки национальной музыки выступали то ли танцоры, то ли акробаты в пестрых одеяниях, масках. Среди зрителей выделялся гигант в клетчатой рубашке, кожаном жилете, джинсах, ковбойских сапогах на высоких каблуках и в широкополой шляпе. Он смотрел на пляшущих аборигенов, сунув руки в карманы и покачиваясь на каблуках. Хорошо бы это сфотографировать, подумал Шустов. В этом снимке была бы вся эта Южная Корея.

Он возвращался мыслями к ситуации в Питере. Ночью ему звонил сам Костя Буряев, из камеры предварительного заключения, кое-что рассказывал о деле, но по понятным причинам ему приходилось шифроваться, и в итоге получилась какая-то каша. Но ясно было, что это кушанье порвет желудок. Крах был полным. Китайских мигрантов задерживали пачками прямо в цехах. Цеха с изделиями, оборудованием опечатаны. У Надежды Алексеевны случился инсульт, она лежит в больнице. Карл сбежал. И правильно сделал. Документацию изъяли. В городе двух революций произошло наступление… красных? Белых? Да нет, скорее желтых – под цвет библейского тельца. Ведь это только видимость торжества законности, думает Шустов. А на самом деле обыкновенный передел.

…Но вот все же объявили посадку. «Посадку!» – воскликнул про себя Шустов и направился к Кристине. Она складывала очки, прятала ноутбук.

– Странно, снег-то идет, – заметила Кристина.

Но все уже выстроились в очередь в рукав, ведущий в самолет.

На этот раз им достались места справа, возле крыла, но зато и возле иллюминатора. Третье место так и осталось пустым. Самолет вырулил на взлетную полосу, разогрелся и побежал, рванул и оказался весь во власти странной и неверной стихии – воздуха. По иллюминаторам полоснуло солнце, хотя самолет еще только оторвался от земли. Значит, снегопад заканчивался. Внизу был аэропорт, вскоре засияла синь Желтого моря. Можно было разглядеть даже рябь на воде. Ну, наверное, не рябь, а волны. По волнам шел белый корабль. Чуть в стороне яхта, а у самого берега две лодки. И в это мгновение Шустов едва сдержался, чтобы не заплакать. Эта картинка была столь неправдоподобна почему-то, что захотелось протереть глаза и ущипнуть себя. Словно бы эта синь, эти кораблики явились совсем из другой эпохи – эпохи первого снега.

Шустов покосился на Кристину. Она сидела в своем кресле, прикрыв глаза.

Самолет набрал высоту и потянул в беспредельной синеве, залитый солнцем.

Шустов глядел вниз, на море и силуэты акварельных гор в стороне, и думал, что хорошо бы сейчас вывалиться через запасный люк, он как раз неподалеку.

Да.

Раскинуть руки.

И немного попарить.

А потом топориком нырнуть в самую глубь Желтого моря.

…Интересно, нашел тот чувак птичью песню-то? Зачем она ему нужна была?.. Садись в самолет и слушай гудение двигателей. Смотри на Желтое море. Потом на горы Китая. На крошечные заводики с дымящими трубами, коробки городов, длинные вьющиеся дороги. Горы выбеленные, значит, снегопад был не только корейским, но и китайским. Реки еще не подо льдом.

И не ошибешься, не надо гадать в своей песне, где ты летишь. Вон на мониторе дуга твоего пути. Сейчас под крылом Поднебесная. Об этом надо петь нелегалам из моих цехов, схваченным в далекой северной столице.

Петров рассказывал, что в их краях хаживали золотоискатели из Китая. Над ними мальчишки смеялись. А взрослые просто поджидали на глухих тропах. И он помнил, как один китаец повздорил с местным у магазина. Местный был пьян, конечно, чего-то требовал у китайца, потом уже и с кулаками полез. Тогда китаец как-то так ткнул двумя пальцами его в бок, и он свалился. И долго в себя приходил. Мужики просили китайца разъяснить прием. Тот лишь посмеивался.

Письма Петрова лучатся в голове Шустова, как светляки.

Вот хорошая строка для песни.

…А внизу потянулись степи с небольшими сопками, кое-где выбеленные снегом, но в основном сухо-желтые, буроватые, серые. Это – Монголия.

И самолет поет свою географическую поэму. Только слушай, гляди.

Появляются облака, все больше облаков, еще озаренных солнцем. Но явно вечереет. Да! Самолет догоняет ночь со скоростью почти девятисот километров в час. С такой скоростью не летают птицы.

И вот уже внизу заснеженные хребты.

Так начинается родина. Солнце совсем гаснет. Облака мертвенно-темные. Самолет подлетает к Байкалу. Начинает снижаться. Моря пока не видно, его скрывают густые облака, уже белесые, как будто кипящие, словно там внизу дышит кто-то. Байкал и дышит. Встанет он лишь после Нового года.

И внизу Шустов видит огонек, в каком-то таежном распадке. Мгновенно он думает о каком-нибудь охотнике, сидящем в одиночестве у костра. И этот человек задирает голову и глядит на пролетающий самолет, на его огоньки… И может быть, думает о Шустове. Ну, не о нем именно, а вообще о пассажирах…

И чуть позже все-таки в сумерках виднеется море, оно темное, странное, в белых и черных берегах. Это Байкал. И впереди горят огни города. Самолет заходит на круг и опускается, приземляется, гулко бежит.

Пассажиры спускаются по трапу. Холодно. Кристина ежится, Шустов натягивает шапку, поднимает воротник. Пар идет изо рта. Пассажиры толпятся, ждут. Появляется автобус, везет их в аэропорт. У них есть несколько часов. Можно съездить в город. Аэропорт почти в черте города. Туда даже можно просто дойти пешком. До центра километров пять. Об этом Шустов говорит Кристине. Но она отказывается. Размяться можно и в аэропорту. Тут тепло. А на улице собачья холодина. Нет, она предпочитает подождать здесь, почитать материалы конференции, напиться кофе в кафе… Что там смотреть в Иркутске? Да еще и вечером? Шустов соглашается перекусить в кафе. Они берут крепкий эспрессо, по две сосиски в тесте, пирожные, два апельсина. Едят молча, сосредоточенно, каждый думая о своем.

Потом Шустов все же собирается в город.

Кристина уже сидит с ноутбуком. Она глядит поверх очков на Шустова. Он смотрит на нее. И Кристина кивает и просит не опаздывать.

Шустов спрашивает у служащей аэропорта, как добраться до города. Она объясняет. Он выходит на улицу, находит остановку, минут пятнадцать ждет и уезжает на автобусе.

Фантазия соль минор, BWV 542

Ангара чернела как кровь, ледяная, древняя. Над ней висел широкий и мощный мост. По воде скользили огни. Это вода Байкала, он где-то близко. Задувал колючий ветерок. В воздухе носились редкие хлопья снега.

По набережной Шустов вышел к центру.

Центр города был хорошо освещен. Здание администрации высилось огромной и безликой глыбой бетона и стекла. Перед ним полыхал вечный огонь, языки пламени метались беспокойно. Петров говорил, что Россия в основаниях своих страна языческая, христианство здесь как бы навершие, вот эти маковки церквей. Вечный огонь жгли и зороастрийцы, только вместо газа использовали дрова. По вечным огням зороастриец сразу узнал бы братьев по разуму.

Шустов невольно приблизился к огню, как будто тот мог его согреть… Но совсем близко от огня воздух действительно был немного теплее.

Шустову снова вспомнился огонек в таежном распадке, увиденный в иллюминатор.

В стороне вырисовывался силуэт церкви. Шустов, поколебавшись, направился к ней. Прочитал, что это храм во имя Спаса Нерукотворного Образа. В церковь можно было войти. Но Шустов только обошел вокруг, задирая голову, чтобы рассмотреть купола, колокольню.

…И внезапно он почувствовал себя затерявшимся в этом сибирском вечере, который был поистине бескрайним, Шустов это видел еще с высоты. Чувство оказалось горячим, как если бы он выпил крепкого вина.

Наискосок через дорогу стоял какой-то другой храм, зажатый коробками современных зданий, как всегда бездарно. Он перешел дорогу и приблизился к нему, уже поняв, что это костел.

Перед ним стояло много автомобилей. И подъезжали новые. Из них выходили люди, закрывали дверцы и направлялись в костел. Какие состоятельные католики, меланхолично подумал Шустов.

Но что-то здесь было не так…

И точно, подойдя вплотную, он прочел афишу. Здесь шел концерт органной музыки Баха, Вивальди и современных японских композиторов в исполнении японской органистки.

Шустов прочел афишу и пошел вокруг костела, осматривая его. Как будто он за этим и прилетел сюда за тридевять земель. Его окликнул подросток, спросил закурить. Шустов отрицательно покачал головой. Тинейджер хмыкнул, нацепил снова наушники и потопал своей дорогой. Наверное, слушал какой-нибудь рэп в исполнении Гнойного.

Шустов вернулся на улицу Сухэ-Батора, собираясь идти дальше, но внезапно остановился.

– А почему бы и не зайти? – спросил он себя вслух.

Просто из прошлого он получил очередное сообщение, оно касалось Генриха, да так его на самом деле и звали – Генрих Юрченков. В заповеднике имя переиначили на Геннадия, Гену. Работал он пожарным на красной машине в заповеднике. А до этого – настройщиком органов где-то в Прибалтике. Тоже был в партии геолога Петрова. И когда в кружке мечтателей о новом заповеднике за чаем распределяли будущие обязанности, ему отводили ту же роль – пожарного, а по совместительству и музыканта. И даже всерьез раздумывали, как доставить и установить хотя бы крошечный орган в заповеднике. Это было бы в высшей степени оригинально. А если бы еще они смогли привлечь к делу создания нового заповедника экологически ориентированных композиторов, то это было бы вообще прекрасно. На это сам Генрих отвечал, что можно обойтись и существующими произведениями, хотя бы того же француза Мессиана, его «Каталогом птиц», к примеру. Этот католик-француз почитал птиц, как первых музыкантов на Земле, певших во времена, когда их слышали не люди, а только всевышний. Он сорок лет ходил по лесам за птичьими песнями. И сочинил семь тетрадей «Каталога птиц». Впрочем, сам Генрих считал эту идею уж слишком запредельной – установку органа. И ободрял кружковцев сравнением Байкала с космическим органом, которому люди в общем-то и не нужны. Музыка его самопроизвольна. Петрову нравилась эта метафора. Хотя он слушал не только Байкал, но и фламенко и сам наигрывал это на гитаре.

И Шустов вернулся, чтобы купить билет, свободного времени еще было достаточно. Хотя любителем органной или вообще классической музыки он и не был.

Зал оказался небольшим, уютным, светлым. В воздухе носились ароматы духов. Почти все места были уже заняты. Шустову достался последний ряд. Он устроился поудобнее. Сидел, озираясь. В зале слышен был сдержанный гул голосов, кашель, скрип сидений, шарканье. Иногда раздавался детский плач. Шустов разглядел молодую маму с маленьким ребенком на руках.

– Все правильно, – говорила женщина в вечернем платье слева своему спутнику с лысиной. – Надо приучать с младых ногтей.

Тот что-то ворчал в ответ.

– Даже рекомендуют прикладывать наушники с классической музыкой к животу, – продолжала женщина.

– К чьему? – не понял ее спутник.

– Беременному.

– В смысле?

– К беременному животу.

– А, да. И надои, я слышал, увеличиваются, – отозвался он.

– Что? – переспросила испуганным шепотом женщина.

– Если на ферме крутить музыку, Моцарта там, или…

Шустов покосился и увидел багровеющее лицо нарядной женщины. Она так ничего и не ответила, лишь покосилась в свою очередь на Шустова и обмахнулась настоящим веером.

Вышла ведущая в длинном платье и коротко рассказала о японской органистке, о произведениях, которые она исполнит. И затем появилась эта японка. Она была хрупкой, невысокой, с распущенными короткими волосами, в черных брюках, белой блузе и в темной накидке, отороченной искрящимся мехом.

Поклонилась под аплодисменты, сказала, что не первый раз здесь выступает, любит этот город, орган, созданный немецкими мастерами, Байкал, зиму и всех иркутян.

Затем она заняла место за органом, некоторое время сидела неподвижно при полной тишине зала – и вот заиграла.

В мозгу Шустова сразу же вспыхнули огни, или даже это были огни на каких-то вершинах, огни в снежной ночи. Однажды он видел такие, идя по льду Байкала, возвращался из зимовья, стоящего в устье речки, налаживал телефонную связь с центральной усадьбой. Упавшее дерево в одном месте оборвало провод. Думал быстро сбегать на лыжах туда и обратно, но припозднился, устал и вот еле тащился. И вдруг справа и пошли эти сполохи, на вершинах заснеженных гор. Наверное, так ярко вспыхивали, восходящие январские звезды. Но тогда ему померещилось, что это какие-то другие огни… невероятные, как и сейчас, в костеле, похожем на космическую ракету. И ею управляла хрупкая женщина. Из-под ее пальцев рвалась эта сотрясающая все энергия, вечно юная, но и какая-то изначальная, древняя. Она была чиста, как волна Байкала. Как первый снег, залеплявший оконце зимовья на горе Бедного Света. И сквозь него горел язычок керосиновой лампы, трепетал как бы в прозрачных женских ладонях. Музыка и вихрилась снегом. То снегом, то огнем. И весь мир был первым снегом, и морем, и ветром… Эти снежинки обжигали лицо, исчезали, но снова откуда-то возникали.

И нарастал какой-то шум. Он шел от далеких вершин с огнями. Ширился. Наверное, так надвигается лавина.

Но это было что-то другое. Великий шелест. Да шелест и шорох множества сильных крыл.

И сквозь снег и тьму летела стая невидимых птиц.

Они молчали.

Молчали.

Молчали.

…Как и Шустов после концерта. Выйдя, он побрел куда-то бесцельно, вспомнил, что отключил мобильник, когда входил в костел, и хотел теперь его включить, но передумал.

Некоторое время он шел по набережной, выбеленной снегом. Потом перешел на другую сторону и, увидев железнодорожный вокзал, свернул к нему. В кафе на вокзале долго сидел и пил горячий кофе. Потом дремал в зале ожидания. И уже под утро взял такси и на вопрос, куда ехать, ответил:

– В Листвянку.

Таксист попался молчаливый, заглушавший тишину музыкой. Но перебить услышанное Шустовым в костеле молчание снежной стаи эта музыка не могла. Молчание было в Шустове.

Из Листвянки ходил паром. И пасмурное утро поздней осени застало Шустова уже на том берегу, в порту Байкал.

Но отсюда уже не отчаливал пароход «Комсомолец», его давно списали и порезали на металл. И вообще никакие пассажирские суда уже не ходили по ледяному мрачному морю, навигация еще месяц назад окончилась, как сказал, видимо, сторож с прозрачной серебряной бородой, бурят или эвенк в брезентовом тяжелом плаще с капюшоном, встретивший Шустова у причала.

Шустов и сам знал это.

Сноски

1

Почтенный хозяин, глава фирмы (корейск.).

2

Дословно «учитель» (корейск.), так в Корее обращаются к преподавателям учебных заведений.

3

Пляж на острове Ольхон на Байкале.

4

Дзенский монах, японский художник XV века.

5

Корейские певички, артистки, куртизанки.

6

Поселок на острове Ольхон.

7

В богатырской Ираиндя земле,

Плясать соберитесь!

В Ираиндя на слиянии семи лучей

Весело же и красиво! (эвенк.)

8

Ая – хорошо (эвенк.).

9

Оберег, запрет, страх (эвенк.).

10

Девушка (эвенк.).

11

Радость (эвенк.).

12

Люди (эвенк.).

13

Бабушка (эвенк.).

14

Смех (эвенк.).

15

Глупость (эвенк.).

16

Женщина (эвенк.).

17

Песни и заговоры, помеченные звездочкой, взяты из книги: Обрядовая поэзия и песни эвенков / Сост. Г. И. Варламова, Ю. И. Шейкин. Новосибирск: Гео, 2014. (Серия «Памятники фольклора народов Сибири и Дальнего Востока». Т. 32).

18

Синица (эвенк.).

19

Дед (эвенк.).

20

Тетя (эвенк.).

21

Обоз с оленьими упряжками, большой поход.

22

Божество.

Content

Олег Ермаков
Либгерик

Информация от издательства

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Фантазия соль минор, BWV 542

Сноски