Воин-Врач II

Глава 1

Новые границы невозможного

Народ, жадный до новостей и сенсаций, что в моём «прошлом будущем», что здесь, начинал стягиваться к причалам. Мы с Глебом ехали шагом, он слева, на шаг позади. Справа, чуть ближе вперёд, шагал конь Яна Немого, время от времени всхрапывая и сбивая ритм. Его Тимеклис* такого себе никогда не позволял. Но они вместе с Бураном и Ва́ровым Палом отдыхали на подворье Пахома, лучшего в Киеве коновала. Здешний Айболит обещал, колотя себя в длинную сивую бороду, что Пала и Бурана в строй вернёт скоро, а вот про вороного попросил дней пять на подумать, чем сразу расположил меня к себе. Мог бы тоже поклясться, что вылечит, но не стал обещать заранее: профессионал, и не алчный, как многие в этом городе — на вопросы об оплате за труд махнул рукой, пробурчав, что посчитает тогда, когда будет, за что деньгу принимать.

* Тимеклис (tīmeklis) — темнота или тьма (латгальск.).

За воротами, казалось, толпилось пол-Киева. Потому что ближе к сходням пройти мешали волнорезы из Ждановых. Тут было не только три заслона, о которых говорил Всеслав, но и два заграждения по периметру, довольно широкому, причём в рядах второго полукольца через две-три фигуры в кольчугах и шеломах попадались знакомые кожаные безрукавки. Видимо, Ставр начал «боевое слаживание». Но фигурами эти, в коже, от полоцких великанов почти не отличались, и рогатины у них в руках тоже были не тоньше и не короче. И головы они склоняли, приветствуя князя с сыном, точно так же. Видимо, дисциплина в «лесных войсках» была на нужном уровне.

Заслоны один за другим открывались перед мордами коней и закрывались позади нас. Посторонних, вероятно, желавших под шумок проникнуть на берег, отсекли ещё на втором периметре. Лишних людей на причалах не было. С нашей, по крайней мере, стороны. Комитет по встрече получился вполне представительный — перекрыть для визита неизвестных гостей не самый маленький участок берега в эти времена, пожалуй, мало кто и где смог бы. Как и усыпать все крыши и высокие деревья снайперами. Но недавняя заваруха показала, что дружина работала слаженно и крайне эффективно, и это, надо полагать, и ей само́й понравилось. И веры в Чародея, которому довелось служить, тоже добавило. Хотя, казалось, куда уж больше?

Лодьи, явно местные, русские, судя по узнаваемым обводам и формам, стояли у сходен. На вёслах сидели широкоплечие бородатые мужики, видом тоже неотличимые от тех, что встречали гостей на берегу. Настораживало только то, что рукояти многих вёсел были заляпаны красным и кое-где замотаны тряпками. То, что я и князь помнили про гребцов этого времени, говорило, что на их ладонях, твёрдых, как конское копыто, можно было гвозди прямить или угли переносить. Видимо, они и вправду очень спешили. По запалённому дыханию, даже сейчас, через несколько минут после швартовки, по запавшим щекам и выражениям лиц это было понятно. Но кровавых полос через все спины видно не было, значит, гнали их не кнутами-ногайками. А вот зачем они так летели к Киеву — только предстояло выяснить. И помочь с этим явно планировал вон тот здоровый кривоногий осанистый дядька, что как раз перебирался через борт первой лодьи. Один и без оружия.

— Моё имя — Хару-хан, под копытами моих коней Дешт-и-Кипчак** от Скифского до Хазарского моря. Русы знают меня, как Шарукана.

** Дешт-и-Кипчак — исторический регион Евразии, представляющий собой Великую Степь от низовий Дуная до Иртыша и озера Балхаш.

Говорил он с непонятным акцентом, но голос был твёрдым, как и осанка, и выражение лица, круглого, широкоскулого, с узкими, но неожиданно голубыми глазами. Волосы его были тоже непривычного цвета — рыжевато-жёлтого, хотя память князя говорила, что для половцев это совершенно нормально. В моём же понимании степняки непременно должны были быть черноволосыми, кареглазыми, грязными, пыльными и засаленными. Этот был вполне опрятного вида, но что-то в его голосе и в самой ситуации давало понять — следовало ждать сюрпризов. Любых. И вряд ли приятных.

Князь соскочил с коня легко, привычно. Подождал полмига, когда Гнат и Немой повторят движение и замрут за плечами с обеих сторон. Глеб чуть замешкался, но тоже спустился и остановился позади Рыси, справа, крайним в ряду.

— Я — Всеслав, князь Полоцкий и великий князь Киевский. Люди прозывают Чародеем,— голос был ровным и спокойным, как и дыхание, и мимика. Будто к нам что ни день приплывали вожди степных племён. — Что привело тебя на мои земли, Степной Волк?

Одно из прозвищ Шарукана, лидера половцев, что не так давно едва ли не наголову разбили дружины Ярославичей на Альте, подсказала Всеславова память. Вроде как кто-то из его предков был из волков, и все родственные колена-племена почитали этих хищников за близкую родню. Это вселяло некоторую надежду, пусть и очень призрачную. А про «мои земли» сказано было, чтобы дать понять «гостям с юго-востока», что уход предыдущей администрации вовсе не означает то, что здесь свободно, что можно прискакать и забрать всё, что плохо лежит, стоит и ходит. Лица Гнатовых и Ждановых дружинных повдоль всего берега данный посыл дублировали и усиливали, кратно.

— Волей Великого Тенгри, один из моих старых камов*** прознал, что в здешних землях новый князь, — хан говорил медленно, явно тщательно выбирая слова. — Вечное Синее Небо рассказало, что князь этот не имеет равных в искусстве целительства. Что воскрешает из мёртвых.

У него дрогнула щека и нижняя губа. На лице, будто вырубленном из сплошного куска песчаника, это смотрелось нежданно и наводило на определённые мысли. Пока не конкретные, но уже более предметные, чем те, что терзали при выезде из городских ворот навстречу нежданным гостям.

*** Кам — половецкое название шамана. По ряду версий именно от этого произошли слова «камлать», «камлание».

— Не мог ли старый шаман ошибиться, донося до тебя волю Великого Тенгри? — Всеслав посмотрел на серое осеннее небо с уважением и даже некоторой торжественностью. Говорить со степняками об их Богах без уважения было бы не лучшим началом беседы.

— Что ты хочешь сказать этим, Всеслав? — глаза хана сузились ещё сильнее, а правая рука дёрнулась было к поясу. Видимо, в поисках сабли или плети-камчи. Которых там не было.

— Воскрешать мёртвых могут только Боги, Шарукан. Людям это недоступно, — с максимальным спокойствием отвечал князь. Чуть разведя руки, показывая открытые ладони.

— Люди говорят, что некоторое время назад на этом самом месте ты сделал невозможное, — он быстро брал себя в руки. Качество, обязательное для лидера, для вождя. — Пятерых, погибших от стрел, унесли в твою юрту, они дышали и стонали.

От Рыси будто неуловимо повеяло опасностью. Второй раз за слишком краткий промежуток времени он сталкивался лицом к лицу с работой «конкурирующих организаций», и работой хорошей.

— Из тех пятерых сейчас дышат лишь трое. И сколько ещё продолжат — лишь Богам ведомо, — так же ровно ответил Всеслав.

Кузьма умер после обеда следующего дня, как и один из гребцов, тот самый, что поймал две стрелы в живот. Тот умер ещё с первыми лучами Солнца, успев рассказать одному из Гнатовых всё, что помнил про отплытие из Полоцка и переход до Киева. Кузя подтвердил сказанное слово в слово, хоть и лежали они в разных горницах. Трое оставшихся в живых продолжали дышать, у одного из них даже температура была относительно в пределах нормы. И он был единственным, кто время от времени приходил в сознание.

— Ты говоришь правду, Всеслав, — с каким-то, кажется, удивлением констатировал факт хан, подняв соломенные брови.

— Правду говорить легко и приятно, — отозвался князь так понравившейся ему фразой, — и нет страха забыть, кому, когда и что врал.

— Хорошо жить без страха, — неожиданно глубоко вздохнул степняк. — Редко кто из вождей может себе позволить такое. Как и говорить правду всегда.

— Всё так, Шарукан, всё так. Так что же привело тебя в мои земли, вынудив идти без орды, без отрядов на день пути вокруг, да ещё и водой? Ваше племя больше чтит спины верных боевых коней, чем деревянные хребты того, что плавает по рекам и морям.

Хан вздрогнул, услышав о том, что мне известно, что из его неисчислимой степной силы рядом только те, кого можно было видеть на лодьях. Один-один, Гнатка.

— В мою юрту пришла беда, Всеслав, — впервые за весь разговор он отвёл глаза. Не опустил, а будто решил изучить внимательно и пристально что-то за моим правым плечом, только дальше, неизмеримо дальше. Ему явно было непривычно просить и от этого неприятно продолжать говорить.

— Князь-батюшка, дозволь ближе подойти! — долетел сзади неожиданный и совершенно несвоевременный голос. Дарёнин.

То, что Всеслав не вздрогнул и не обернулся назад, за спину, отведя глаза от половца, по моему твёрдому мнению было чудом из чудес.

— Княгиня с Домной, с ними два степняка, шорник и торговец из местных, уважаемые люди. Стоят за третьим заслоном, — неслышно, наверняка даже не шевеля губами, выдохнул Рысь справа.

Князь едва заметно кивнул, по-прежнему не сводя глаз с хана. У того на лице досаду и что-то, похожее, кажется, на скорбь, сменяли настороженность и зарождающаяся злоба. Он явно ничего хорошего не ждал ни от продолжения разговора, ни от неизвестных баб, что спускались по берегу.

— Здравствуй, батюшка-князь Всеслав Брячиславович! Поздорову и тебе, гость из дальних краёв, из Великой степи! — Домна вышла с левой стороны из-за плеча Немого. С ней и вправду были двое степняков, только одетых по-здешнему. Они пали ниц перед ханом, бубня в Днепровский берег что-то по-своему. Рядом с ними лежали какие-то свёртки и узлы.

— Что, Домна? — князь по-прежнему не сводил глаз с хана. Два волка, лесной и степной, замерли друг напротив друга. Один из них уже отвёл взгляд. Это многое значило. Принёс же бес этих баб не ко времени!

— Дозволь, княже, стол накрыть по обычаю гостя твоего? Пришли со мной мужи киевские знатные, единоплеменники его, принесли с собой еды-питья ихнего, привычного. А ну как за столом лучше разговор ваш сложится? — секретная зав.столовой журчала ручейком, так, что даже у хана едва заметно разошлись насупленные брови.

— Разреши, княже, — долетел из-за Гнатовой спины шёпот Дарёны. Не иначе — задумали что?

Всеслав кивнул, и между ними с Шаруканом как по волшебству развернулся какой-то войлочный коврик, на который шорник с торговцем конями принялись выставлять какие-то яства, так и не разгибая спин, не вставая с карачек. А когда закончили — уползли, не поднимая глаз, за спины ближней дружины, задницами вперёд. Вернее, назад.

— Угостимся, Шарукан? У нас принято встречать гостей, званых и незваных, хлебом-солью. Вижу, наши с тобой люди разумно поступили, сделав так, что стол и тебе привычен, и мне.

Подавая пример, Всеслав уселся, сложив ноги по-турецки, и разорвал пополам лепёшку, что лежала на самом верху целой стопки таких же. Она была поджаристой, румяной, с зёрнышками белого кунжута, не самого распространённого и не самого дешёвого для здешних краёв. И тёплой. Половину протянул остолбеневшему хану.

Шарукан повёл носом совершенно по-волчьи, как и сам князь давеча. И шагнул на кошму. Название войлочного ковра тоже подсказала память Чародея.

Домна, став на колени справа от князя, налила в округлые пиалушки чего-то беловатого, с кислым запахом. И с поклоном протянула первую емкость Всеславу. Тот принял одной рукой, дождался, пока ритуал повторится с гостем, и отпил. Кумыс, редкая гадость, конечно, но иногда бывает вполне кстати. Если перебрать с вечера, например. Или если встречаешь давнего врага, что прилетел к тебе с какой-то бедой. Как сейчас.

Шарукан внимательно посмотрел за тем, как князь выпил всё из пиалы и стряхнул на кошму редкие оставшиеся капли. Кивнул, будто окончательно утвердившись в каком-то решении, и двумя руками поднёс узорчатую пиалушку к губам. Выпил всё и откусил прилично от лепёшки.

— Дайте нам с гостем поговорить с глазу на глаз, — не оборачиваясь, произнёс Всеслав.

Домна отползла с кошмы по-степняцки, встав и обернувшись, только сойдя с неё на берег. Судя по легкому шуму и звукам конских шагов по камням, «комитет по встрече» отодвинулся вместе с первым заслоном на десяток шагов от нас. Для стрелы и острого, Рысьиного, например, слуха дистанция никакая, конечно, но для хана это было важным знаком. Теперь и до его людей на бортах лодий, и до моих было примерно равное расстояние.

— Ты мудрый человек и отважный воин, Всеслав, — проговорил он, прожевав что-то, похожее на плов, только, кажется, сделанный из проса. Зачерпнув из миски прямо пятернёй, но на удивление не выронив ни зёрнышка.

— Что за беда пришла в твой дом, Шарукан? — спросил князь, отмахивая ножом лоскут варёной с травами конины от большого куска. Ножи оказались на кошме неожиданно, и явно испортили кардиограмму Рыси, но без приборов сидеть за столом, видимо, являлось моветоном уже сейчас.

Отец Хару-хана, Ясинь-хан, был очень уважаемым человеком в Степи. Его знали, к его словам прислушивались от Тургая до Тмутаракани, его волей скакали бесчисленные табуны по берегам Днепра, Дона, Итиля и Урала. Он не был формально лидером Орды, но без его слова или решения не было принято ни начинать кочевать, ни собирать набеги. Старый волк Ясинь неделю назад слёг. Четыре дня назад боль стала такой, что камы постоянно держали его в полузабытьи, чтобы не выл, не метался и не пробовал когтями выгрызть боль из своего уставшего от неё старого тела.

Степной вождь говорил об этом, стараясь не выдавать тоном и голосом эмоций. Кому другому, может, и хватило бы этого. Мы же с князем твёрдо знали, что сама эта история, а уж тем более рассказ о ней чужому человеку с чужой земли, давались хану с огромным трудом. И что это не все беды, что пришли в его юрту. И не ошиблись.

Сын Хару-хана, молодой Сырчан, сломал ногу, когда его конь провалился в одну из тех чёртовых нор, какими изрыли степь на правом берегу Днепра проклятые слепыши и суслики. Костоправы и камы сложили кости, но нога стала короче почти на четыре пальца. Хромота — не лучший признак для будущего вождя, для предводителя воинов. Но с ней можно было и смириться, если знать, что сын сможет сидеть на коне. А он лежал сейчас рядом с дедом, находясь, так же, как и старик, между жизнью и смертью. И шаманы не давали ответа на яростные вопросы хана о том, что говорило Вечное Синее Небо о будущем его сына и отца. Сказали лишь о целителе-чародее на земле русов, куда не так давно отошли с позором войска тамошних князей, разбитые степными волками. Хан не стал думать долго, велев срочно забить одну лодью богатыми дарами, и пуститься в плавание по великой здешней реке. Ни один из больных не мог ехать верхом, а тряска, пусть даже на кошме меж двух коней, добила бы их вернее, чем неприятное путешествие по синей воде. Хан был удивлён и приёмом, и честью, что оказал ему князь — редкое по местным временам уважение, чтобы и за стены города выйти, и встретить приветливо. А чтоб угостить привычной степняку едой, да вдобавок при этом не отравить — такого история Великой степи и не слыхивала.

Я рвался осмотреть пациентов. Судя по тому, что рассказал Шарукан, у его отца началось воспаление в брюшной полости, которое могло быть вызвано чем угодно. У сына то же воспаление, но в сломанной ноге, вероятно, стало следствием работы тамошних «коллег», костоправов и шаманов. Если бы сломано было бедро, можно было бы сразу предположить самые неудачные, фатальные варианты, вроде жировой или тромбоэмболии. Но, по «анамнезу», что выдал хан, сломаны были берцовые кости. Лицо Шарукана, на котором стали всё чаще проявляться эмоции, пусть и привычно маловыразительно, говорило о том, что он тоже держится из последних сил, чтобы не потянуть меня на лодью за руку.

Князь слушал внимательно. Кивал и задавал вопросы о каких-то ориентирах по берегам Днепра, о протяжённости земель, что занимали племена, родственные «степным волкам». И я чувствовал, что мысли его значительно, несоизмеримо шире, чем моё желание исполнить как можно быстрее и лучше врачебный долг. «Тратим время, княже!» — не выдержал, наконец, я. «Извини, Врач, но тут очень велика возможность сделать хуже, вместо „лучше“. А вот если получится задуманное, то к нашей давешней придумке про греков да латинян можно будет подступиться гораздо удобнее. И беду отвести на долгие годы. Да хоть бы и на недолгие, но с этой стороны нам тоже мир никак не помешает!».

Спорить с ним не было ни желания, ни возможности. Всеслав-Чародей был абсолютно прав. Правда, думать о том, что произойдёт, помри эти двое у меня под ножом, тоже не хотелось совершенно.

Глава 2

Операция «Степь». Начало

Было бы, наверное, довольно оригинально, поссорься я со Всеславом сейчас. И как это вообще, интересно, выглядело бы? Та самая тревожная картина, когда человек орёт, машет руками и ругается сам с собой? Вот бы удивился степной гость, пожалуй. Да и дружина, наверное, могла не так понять этот неожиданный этюд

Но удалось чуть подуспокоиться, понять, рационально оценить и согласиться с позицией Чародея. Кидаться срочно-обморочно помогать болящим на чуть качавшуюся возле сходен лодью — не самое верное решение для великого князя, что на правах хозяина угощал гостя на берегу. Из моих мыслей он уловил, что гарантии и уверенности в успешном ходе лечения нет и быть не может: мы не видели пациентов и не знали их диагнозов даже примерно. А случая, подобного этому, его память обнаружить не могла, как ни старалась. Чтобы к городу, полному воинов, прилетел малым числом отряд врага, с вождём во главе, да не переговорщиком, выкуп или условия мира обсуждать. А с просьбой, мольбой о помощи. И не воспользоваться этим редким, штучным шансом князь себе позволить не мог. У каждого своё рацио, тут споров быть не может. И врач иногда вынужден отказывать в помощи одним, чтобы точно, гарантированно сохранить жизни других, лежащих рядом, на соседних столах или носилках. Князь же вынужден учитывать значительно бо́льшее количество факторов, принимая решения. Потому что отвечает не только за свою собственную жизнь и жизни своей семьи.

— Ты сказал, что воскрешать мёртвых подвластно лишь Богам, Всеслав, — проговорил хан, откладывая показательно подальше нож. — Люди говорят, ты один из немногих, с кем Они говорят. Так ли это?

— Люди говорят многое, Шарукан. Чаще всего то, во что сами хотят верить, — обтекаемо ответил князь.

— Они живы. Мои отец и сын живы, их не нужно воскрешать. Сможешь ли ты вылечить их? — помолчав, спросил он.

— Я не знаю, говорю тебе чистую правду. Я не видел их, не знаю их хворь. По словам и рассказам определять болезнь — это как жену выбирать по слухам, через третьи уши.

— Так пойдём, чего медлить? — он явно сделал над собой усилие, чтобы не вскочить на ноги.

— Сперва уговоримся о будущем, хан. А потом будем вершить настоящее. Так, как достойно вождей, и так, как рассудят наши Боги, — медленно, но очень весомо ответил Чародей.

— Я пришёл с богатыми дарами, — начал было Степной волк, решив, видимо, что мы собрались привычно, по-восточному, начать торговаться с ним, но князь прервал его, не дав договорить.

— Твой народ славен щедростью, Шарукан. Вы не жалеете золота, дорогих тканей и ещё более дорогих специй для друзей. Так же, как и стрел-сабель для врагов. Я не сомневаюсь в том, что твои дары достойны и богаты. Но я не хочу и не буду покупать у тебя жизни твоих близких за деньги и тряпки.

Брови хана выстрелили вверх. Такого он вряд ли ожидал. А князь продолжал.

— Если спасти их окажется не в моих силах, если Великий Тенгри решит, что их земной путь завершён — я не смогу и не стану спорить с Его волей. Тогда ты, и твои люди уйдёте вниз по реке вместе со всем тем, что привезли сюда. Так будет по чести.

— Да, князь. Так будет по чести, — эхом отозвался хан, не сводя с Чародея удивлённых глаз.

— Если же Боги будут милостивы, и твоим родным суждено жить дальше, а мне — помочь им в этом, я тоже не хотел бы принимать в дар за это железо, ткани и благовония. Мне будет достаточно твоего слова, что Степь и Русь будут жить в мире до тех пор, пока Дешт-и-Кипчак слышит и слушает тебя, Степной волк.

На этот раз хан молчал значительно дольше. И было будто наяву видно, что мысли с той стороны узких глаз мелькают с запредельной скоростью. Вряд ли он плыл сюда, предполагая подобное развитие событий. Но жизнь часто преподносит сюрпризы, мне ли не знать. А князь меж тем спокойно продолжал.

— Я держу торговый путь от Северного моря почти до Русского моря, Шарукан. Уверен, что если мы будем сидеть на этом пути вдвоём — каждому хватит и славы, и чести, и золота. Мои воины смогут при случае помочь тебе. Твои — мне, если придёт нужда. Добрые соседи иногда бывают ближе родни, не так ли?

Да, момент был рискованным. В первую очередь, своими неожиданностью и непонятностью. Как говорил один киногерой-бандит из популярного сериала моего времени: «Не люблю, когда чего-то не понимаю!». Именно эта фраза читалась на скуластом лице голубоглазого хана отчётливо, громко, почти вслух. И я, случись оказаться в его ситуации, вёл бы себя и думал, наверное, точно так же.

Шарукан обернулся через плечо и долго посмотрел на ту лодью, что стояла у дальнего причала, самую тяжело гружёную и с одним только экипажем гребцов на борту. Повернулся обратно и уставился на нас тяжёлым, я бы даже сказал — свирепеющим взглядом. Одно дело, если бы жадный князь русов торговался и требовал золота, коней, женщин, в конце концов! Это было бы привычно и понятно. Но проклятый Чародей предлагал небывалое — добрососедство и даже совместную торговлю. И рядом, как назло, не было ни единого старого кама с бубном и колотушкой, чтобы испросить совета у Великого Тенгри.

— Я понимаю, что моё предложение может удивить и насторожить, Шарукан. Но мои слова и поступки сейчас, как и то, что передавали тебе твои люди раньше, не дают повода сомневаться в моей честности. Я, как и ты, суров ко врагам и щедр к друзьям. И за мной — мой народ и моя земля, как и за тобой — Великая степь, которую не охватить взором и не пересечь за долгие седмицы на лучшем из коней.

Голос князя был спокойным, даже чуть напевным. Но навыков гипноза он не использовал вовсе, зная, что степные вожди тоже могли обучать своих наследников такому же. Последнее, чем хотелось продолжать этот неожиданный разговор, была бы дуэль двух сильных гипнотизёров. То столкновение двух волевых мужчин, что шло сейчас на этом берегу, на этой войлочной кошме, должно, обязано было пройти честно и открыто.

— Мои лодьи возят многое, хан. В том числе жёлтые солнечные камни, что рождают холодные северные воды. За эти камни, знаю, народы Юга и Востока щедро платят золотом в два-три веса, не торгуясь. Я могу доставлять их тебе к устью Днепра, а ты станешь единственным, кто будет торговать янтарём с Востоком. Это гораздо выгоднее и безопаснее, чем драться с персами, сельджуками и болгарами. Если не хочешь покупать корабли и нанимать мореходов — можешь просто брать плату за выход в Русское море, как и прежде. Я могу предложить твоим торговцам свободный проход по рекам на моей земле. Тут есть, над чем поразмыслить, Шарукан. Если ты дашь согласие, и Богам будет угодно помочь мне спасти твоих родных — мы посадим рядом мудрых старцев, пусть подумают и посчитают. Но согласие твоё нужно прямо сейчас.

Видно было, что от взрыва Степного волка отделяли какие-то крохи, доли мгновений. Ясно, что со стороны эта ситуация была до крайности похожа на банальный шантаж. И очень не хотелось бы, чтобы хан чувствовал себя «загнанным на флажки», прижатым к стенке.

— Не так давно, Шарукан, я велел схватить и посадить в яму митрополита Георгия, — продолжал Всеслав, глядя на замершего снова в удивлении собеседника. — Не знаю, ведомо ли то твоим людям. Грек замарался в паскудных делах. Брать деньги за то, чтобы позволять другим говорить с Новым Богом в Его же доме — меньшее из его преступлений. Будто бы Бог слышит слова, обращённые к нему, только под золотыми куполами, а стоит выйти из-под сводов храма — тут же глохнет?

На лице князя отразились искренние недоумение и даже доля брезгливости.

— Его руками, за ромейское золото были наняты убийцы, чтобы расстрелять и сжечь мою жену и сына.

Хан не сводил глаз с лица Чародея, которое при этих словах сделалось жёстким и хищным, как у древних каменных изваяний степных Богов-воинов. Такое не сыграть, и Шарукан чуял это. Как и начавшийся от звука княжьего голоса танец волосков на руках и загривке.

— Я наказал убийц, хан. Накажу и паскуду Георгия, как только узнаю всё то, что знает он сам, — губы Всеслава поднялись в оскале, от которого танец на спине и руках Степного волка превратился в дикую пляску. Он вздрогнул.

— А потом я пойду к тем, кто задумал это, сидя в своих безопасных тёплых и сухих каменных норах и гнёздах на далёких землях. И накажу их тоже. Примерно накажу, чтоб память об этом сохранилась навеки. У меня есть друзья на Севере и на Востоке. Есть союзники. Я был бы рад дружбе между нашими племенами, хан. Она нужна мне. И, думаю, может быть полезна и выгодна тебе.

Степной волк смотрел на лесного, не мигая. И, кажется, не дыша. Чувствуя, как с каждым ударом разошедшегося не на шутку сердца ложится вставшая было дыбом шерсть на холке. Видя, как гаснет, отступая вглубь, золотисто-алая ярость в глазах князя. Или это зашло за облако холодное осеннее Солнце?

— Ты снова говоришь правду, Всеслав. Я чую силу и гнев в твоих словах. Я говорил со многими правителями. Ты не похож ни на кого из них. И мне даже жаль твоих врагов, решивших злоумышлять против твоей семьи. Я знаю, как крепко держались за родных русы до прихода Нового Бога — почти как мы. И мне кажется, мы сможем договориться. Я принимаю твоё приглашение к добрососедству, — он говорил медленно, тщательно выговаривая каждое слово. Отметил, что они, в отличие от нас, Старой веры не предавали, и чуть сузил глаза в тени мимолётной усмешки, поняв, что князь и бровью не повёл в ответ на это. Дружбу и мир не назвал. Но добрососедства, после тех тысяч трупов на Альте, было вполне достаточно. Пока.

— Я рад, что Вечное Синее Небо решило так, Шарукан, — произнёс Всеслав, поднявшись и дождавшись, пока Степной волк тоже выпрямится во весь рост. И протянул ему правую ладонь.

Берег, ну, кроме Гната и его нетопырей, не слышал разговора двух вождей и не знал, о чём шла речь. Поэтому, когда две крепких широких ладони встретились с хлопко́м и крепко сжали одна другую, слитный вздох облегчения пронёсся над причалами.

— Со мной пойдёт моя жена и два моих человека, чтобы помочь врачевать, Шарукан. На нас не будет оружия. — Всеслав говорил, продолжая держать руку хана.

Степной волк повернул голову и отрывисто прохрипел-пролаял несколько фраз на своём в сторону лодьи, откуда тут же потянулись воины, складывая на сходни сабли, ножи и луки с саадаками, спускаясь на берег.

По взмаху руки Всеслава в сопровождении Рыси и Яна Немого подошла Дарёнка.

— Смотри, Шарукан, — приглашающе кивнул Всеслав на скрутку-скатку из выделанной коровьей шкуры, что развернул возле их ног на кошме Гнат. — Здесь то, что может мне понадобиться при лечении.

Хан с каменным лицом осмотрел хищного вида крюки, ножницы, пилы и стамески, задержавшись на несерьёзного по здешним меркам размера ножиках-скальпелях. Пробежался и по плотно укупоренным корчажкам-баночкам со снадобьями, вид имевшим сугубо колдовской и тревожно-загадочный. Ленты холста и тонко, тщательно вычесанная пакля, как и «бороды» белого мха, его вряд ли удивили. Он отрывисто кивнул головой, явно находясь мыслями на лодье, возле отца и сына.

— Зачем берёшь женщину, Всеслав? — только и уточнил он.

— Моя жена, княгиня Дарёна, умеет заговаривать боль. Я сам не могу так. Она нужна, — уверенно кивнул я. Князь уже «отступил на шаг», предоставив тело мне. И в этот миг с лодки донёсся хриплый стон, полный боли, исказивший твёрдое лицо хана так, будто болело у него самого, и очень сильно.

Он повернулся, махнув нам обеими руками, призывая следовать за ним, и едва ли не бегом взлетел по сходням наверх.

Гнат шагнул первым, следом я, чуя, как дрожит рука и дыхание княгини. Но по её строгому до какой-то иконной святости белому лицу распознать-увидеть страх и тревогу вряд ли смог бы кто-то ещё. Даже в холодных и цепких, как и всегда, глазах Немого, что шёл замыкающим, скользнуло что-то похожее на восхищение. А потом оценивать своих стало некогда — пришла пора работать.

Краем сознания пролетело удовлетворение, что Фома, молчаливый ювелир или, по-здешнему, златокузнец, успел сдать часть заказа позавчера. Там были и пинцеты, и ранорасширители, и скальпели, и даже условно-убогое подобие троакара.*

* Троакар — хирургический инструмент, предназначенный для проникновения в полости человеческого организма через покровные ткани с сохранением их герметичности в ходе манипуляций.

Они со Свеном, кузнецом с Севера, что уже с десяток лет жил и работал в Киеве, отойдя от молодецких удалых подвигов, на «получении тех.задания» слушали внимательно, и вопросы задавали исключительно по делу. Это Свен выковал те самые иглы, какими мне довелось шить пятерых выживших на насаде. Из которых теперь осталось трое, и, увы, вряд ли надолго. Оба коваля наслушались от жён и соседей историй про то, как Чародей воскрешал мёртвых. Оба в слезах смотрели на чёрно-синие тучи в причудливых росчерках молний над Днепровским берегом. И денег за работу брать отказались тоже оба, хором. А ещё их роднили в прямом смысле жёны — родные сёстры, шустрые черноглазые бабы, переспорить или переговорить которых на торгу давно не брался никто из местных. Этот удачный семейный подряд подвернулся с подачи Домны — я услышал, как она орала на незнакомого тогда мне Свена:

— Да нешто тяжело так сделать ушки у иголок ещё меньше? Князь-батюшка мне даром что в морду их не швырнул! — верещала она с крыльца на хмурого кузнеца. То ли торговаться надумала, то ли бесплатно оптимизировать «пилотный образец».

— Да куда ж меньше, Домна! — гудел Свен. Видимо, он, как и большинство знакомых мне здоровенных мужиков, что легко гнули ломы и подковы, пасовал перед напористыми бабами. А тут попалась именно такая.

— Да пойми ты, пень полуночный, князь-батюшка ими не дерюгу штопает, не сапоги тачает! Живых людей от неминучей гибели спасает! Слыхал, поди? — наседала зав.столовой.

— Так то весь город слыхал, об одном том и разговоров, что на торгу, что по корчмам, — согласно вздохнул здоровяк в прожжённом кожаном фартуке.

— Ну так чего ты кобенишься, бесова душа⁈ Перекуй иголки!

— Да не смогу я мельче сделать! Ты пальцы мои видала⁈ — он показал ладони, на каждой из которых можно, пожалуй, детей было качать, как в люльках. Лет до двух точно. — Орёт она на меня, как голодная чайка!

— Ну ты же лучший мастер в окру́ге, Свен! Кому, как не тебе, с такой сложной да тонкой работой совладать? — Домна сменила тон так резко, будто вместо неё другая женщина заговорила. Умеют же!

— Тонкой, говоришь? А ну-ка к Фоме пойду, не должен отказать по-родственному-то… Только ты Олёне моей не говори о том. Опять на весь рынок хай поднимет до небес, что я, мол, заказ мимо мошны пронёс, — под конец северянин говорил смущённо-виновато, вовсе неожиданно.

— Как рыба молчать буду, Свенушко, вы только дело сделайте! А про заказ не думай. Слыхала я, что вскорости понадобятся дружине княжьей…

Тут я уже не слышал, видать, на ухо кузнецу договаривала зав.столовой. А на следующий день она орала уже на двоих, на Фому и Свена. На этот раз уж точно торгуясь, как шарлатан на мосту. Князь не вытерпел и велел кликнуть всех троих в гридницу. Где и познакомился с двумя энтузиастами молотов и наковален. Фома был тощим и сутулым, от широкого северянина отличаясь, как соломина от пузыря из старой детской сказки. Но дело знал туго. Шкуру с эскизами инструментов сворачивал бережно, явно думая о том, как измыслить такую небывальщину, как узкие ножницы с концами наискосок. Или хитрые щипчики, что сами собой клюв распахивают. А услышав про пилу Джильи, или, как у нас её всегда звали, пилку Джигли, незаменимую при ампутациях, схватил в кулак бороду и запихал в рот, вытаращившись не меня сверх меры. Про «пилильную нить» выспрашивал долго, захватила его эта идея.

А мне вспомнился тогда старый случай, когда в Кабуле меня в выходной день выдернули из дома люди со скучными глазами и повезли куда-то в грохочущей «буханке» по адовой жаре. Выяснять, куда именно, не хотелось — и так злило абсолютно всё: и их одинаковые постные морды и галстуки, и жара, и тупая головная боль после вчерашнего. Судя по тому, что ехали в противоположную сторону от рынка Шаринау, решил, что везли в посольство. И не ошибся. Там меня час держали в приёмной, а когда в графине кончилась вся вода, а во мне — всё терпение, пригласили за двойную дверь, в комнату с двумя вентиляторами, гербом и портретами. И парой граждан, одним из которых оказался знакомый полковник-«каскадёр». По его лицу было ясно, что «шить» хозяин кабинета мне собирался что-то уж на редкость поганое, такое, по сравнению с чем солнечные Мордовия и Воркута покажутся раем на земле.

— Знаком ли Вам некто Волков Александр Иванович? — отвратительно липким голосом спросил тот главный в штатском.

— Конечно! Это мой товарищ, он сейчас работает зав. хирургии вместо меня, в моей родной районной больнице. А что, что-то с Сашкой? — встревожился я. Тут была беда со снабжением, и Саня часто слал из Сюза почтой всё, включая иглы и кетгут. А в прошлый раз я попросил его выслать тех самых пилок Джигли. Тупились они быстро здесь, на войне. Я за первую неделю ампутировал, кажется, больше рук и ног, чем за всю свою врачебную практику до этого.

Выяснилось, что Сашка заклеил в конверт пять струн для пилки, а в письме написал: «Спёр, сколько смог!». Шутником он всегда был тем ещё. Но хирург от Бога, конечно. Так вот, товарищи в потном «маренго», коллеги хозяина кабинета под гербом и портретом, сперва по инструкции встали на уши на сортировке почты, когда «просветили» конверт авиапочты и увидели внутри спутанные провода. Потом оскорбились, когда в доску ошалевшая от жары собака ничего опасного в закрытом бумажном пакете не учуяла. А когда не менее потный сапёр обматерил бдительных рыцарей с холодными руками и чистыми головами, швырнув на пол смотанные струнные проволоки — обиделись до глубины. И решили хотя бы расхищение социалистической собственности группой лиц раскрыть, да с ещё и с международной контрабандой.

Зная продуманного шутника-Саню, пилки наверняка были списанными. Принимая во внимание жару и общую нервную обстановку, усугубляемую «липким» в штатском, разговор очень быстро перешёл на повышенные тона и активную эмоциональную лексику. Поэтому вошедшего в кабинет четвёртого мы заметили не сразу, продолжая ещё некоторое время по инерции орать друг на друга.

— Молчать! — даже не крикнул и не скомандовал новый участник беседы. Но полковнику и «штатскому» хватило. Первый вскочил едва ли не по стойке «смирно», второй достал большой мятый клетчатый носовой платок и принялся утирать мгновенно и обильно выступивший пот.

— Петров. Доктору завтра на смену в госпиталь. Если он не отдохнёт, то будет не в форме. Если от этого пострадает советский раненый солдат — я тебя лично пристрелю прямо здесь, ясно? — по-прежнему не повышая голоса сообщил невысокий но крепкий, будто отлитый из бронзы круглолицый мужчина с тёмными глазами, высоким лбом и зачёсанными назад короткими седоватыми волосами.

— Товарищ ге… — начал было «липкий» совершенно другим голосом, но был перебит.

— Он спасает жизни наших товарищей. Он под душманскими пулями оперировал. Он пользы приносит больше, чем ты. Поэтому отдай доктору инструменты и конверт с письмом из дома. А мне — вон ту папку, всю. — Спорить с бронзовым тут никто и не планировал. Папка с завязками перекочевала со столешницы в его ладонь, пару раз нетерпеливо шевельнувшую пальцами.

— Делом займись, царандоевец**, — последнее слово он будто плюнул в «липкого», который и так выглядел — хоть выжимай, и обернулся ко мне.

** Царандоевец — сотрудник Народной Милиции Афганистана (которая носила название «Царандой» пушту څارندوی‎ — защитник).

— Вы свободны, доктор. Машина доставит Вас домой. Приношу извинения за излишне бдительных коллег, сами понимаете, военное время. Женя, проводи.

— Есть — проводить, Александр Иванович! — полковник подхватил меня за локоть и выдернул из кабинета, не дав даже попрощаться с бронзовым.

Тогда, на той войне, много было плохого. Но запоминалось, к счастью, и хорошее. И люди приличные, помнившие о долге и чести офицера, тоже встречались. А пилки те, все пять, пришли в негодность за неделю. Много было работы тогда, очень много…

На досках лодьи были накиданы какие-то ковры, вроде того, с которого мы с ханом только что встали, только эти были нарядными, яркими, и их была целая стопка. С одной стороны лежал неподвижно старик с белой редкой бородой, в которой гуляла странная отрешённая улыбка. С другой грыз зубами рукоять плётки парень примерно Ромкиного возраста, хрипло подвывая от боли. Нога его была обмотана белой тканью, на которой проступали красные пятна. И запах от неё тянулся ох какой неприятный.

Глава 3

Чудес не бывает

— Дарён! — махнул я жене на парня, и она очутилась у того в головах быстрее, чем можно было даже представить: только подол взмахнул, кажется, там, где она только что была — и вот её узкие ладони уже на висках Сырчана, что метался в трёх шагах впереди. Смотрелось это тревожно. Хотя там, в той ситуации, наверное не было того, что выглядело бы как-то по-другому.

Брови Шарукана снова взлетели, едва он услышал глубокий протяжный напев. И увидел, как смягчается, расслабляясь на глазах, лицо сына. Рукоять камчи выпала у того изо рта, соскользнула со стопки ковров и стукнула о дно лодьи. Хан вздрогнул от этого звука, как от выстрела. Хотя да, в этом времени такого не бывало, огнестрельного оружия ведь не было пока. Тут вздрагивали, когда стрела впивалась в тело. Когда было уже поздно.

Я нахмурился давно, сразу, как только ноги ступили со сходен на дно. И брови продолжали сходиться всё ближе с каждой секундой, с каждой новой полученной толикой информации. И то слово, что пришло вслед за воспоминанием о здешних стрелах, звучало в мозгу всё громче. Поздно…

Зрачки Сырчана давали понять, что накачали его, вероятнее всего, морфином. Хотя откуда бы он тут? Значит, наверное, опиум. И вряд ли у здешних степных шаманов в ходу внутривенные инъекции, так что поили или окуривали. И запашок этот, что я за гнилостной вонью сразу в речном ветерке сразу было не заметил, догадку подтверждал. Это ж сколько надо было выпоить парню и, главное, старику, чтоб добиться стойкого болеутоляющего эффекта? Память подсказала, что при приёме внутрь усваивается около четверти объёма алкалоида. Хотя, это по морфину. Но в любом случае, то, что дедок четвёртые сутки находился в таком тяжело загруженном состоянии, к выздоровлению его приблизить никак не могло. Как только сердце выдержало столько?

Сын хана замер, уставив глаза с еле заметными зрачками в по-осеннему низкие сероватые кучевые облака, что будто тоже смотрели на этих двоих, приплывших на «скоропомощной» лодье, с тоскливым безнадёжным сочувствием. Слово «поздно» опять звякнуло в голове разбитым зеркалом или осколками любимой чашки, что словно сама собой выскочила из пальцев и грянулась о плитку пола.

«Ну уж нет!» — проснулся во мне привычный злой кураж. Иногда, когда пропадала не то, что уверенность в позитивном исходе, но даже и последняя надежда на него, выручала именно такая холодная ярость. Когда работаешь до последнего, до самого последнего шанса, самой крайней секунды. И потом ещё. Бывало, что и везло.

«Чудес не бывает, запомни!» — говорил мне старый академик, корифей и величина, лауреат всего, чего только можно было, во всём мире. Спасший столько народу, что можно было бы, наверное, целый город заселить, и не маленький. И схоронивший, как и любой врач, стольких, чтобы на душе наросла та непременная, обязательная профессиональная мозоль. Та, что не позволяет слишком сильно сочувствовать и сопереживать, зато помогает чётко и профессионально, без вредных несвоевременных эмоций, делать свою работу. Та, которой на самом деле нет.

«Бывает достаточно или не достаточно знаний и навыков! Ну, и везёт иногда» — добавил он тогда. Легенда, мировая величина в хирургии. Тот, кто до меня лет семь не брал учеников. Тот, кто никогда не входил в операционную только с правой или только с левой ноги. Зато всегда подступал к пациенту с достаточными знаниями и навыками. Поэтому чаще отходил от стола, на котором сердце пациента качало кровь, а лёгкие — воздух.

Мысли об этом мелькали где-то далеко на фоне, за спиной напряженно замершего князя, который, как тогда, на насаде, словно ещё дальше отшагнул, чтоб не отвлечь, не сказать чего под руку.

То, что я направился к старику, а не к парню, будто бревном или конским копытом ударило по Шарукану. Он тяжко опустился на ближайшую скамью и словно обратился в камень. Став одним из разбросанных по Великой степи каменных изваяний. С опущенными плечами и скорбным лицом. Будь я менее занят… хотя даже не так, будь я другим человеком с другими характером и жизненным опытом, мне бы стало его искренне жаль. Иногда жизнь ставит перед очень неожиданным и тяжёлым выбором. Так, наверное, чувствует себя маленький ребёнок, которому задают идиотский и страшный вопрос: «кого ты больше любишь, маму или папу?». Видимо, хан верил в мои силы и в чудеса слишком сильно, раз до последнего запрещал себе думать о том, что может потерять кого-то из этих двоих. Или их обоих.

Руки нашли пульс, левая — на широком, смуглом и жёстком, как доска, запястье, а правая — под бородой. Как и следовало ожидать, сердце молотило, как сумасшедшее, иногда спотыкаясь и пропуская удары. На касания мои Асинь-хан не отреагировал никак. Под задранным веком обнаружился точно такой же, как у внука, крошечный зрачок. Только склера, бело́к глаза, была неприятного жёлтого цвета, густо испещрённая тёмно-красными сосудами, частью полопавшимися. Ещё лучше…

Булавка-фибула, снятая со сброшенного в сторону плаща-корзня, уколола старика в предплечье. Быстрым и точным движением. Над ранкой показалась красная бусинка крови. Дед продолжал отрешённо улыбаться, не открывая глаз. И на боль не среагировал ровным счётом никак. Очень хорошо, просто замечательно… Как же мне понять, что и где у тебя болит, дедушка? Я ведь не тот врач, который ставит диагнозы после вскрытия, мне бы пораньше знать не помешало. Да и тебе, откровенно говоря, тоже…

Я опустил нижнюю челюсть Старого волка, осмотрев язык и зубы. Они были на удивление крепкими, хоть и сточенными в силу возраста. Налёта, сыпи или плёнок на слизистой не было. Вспомнился старый английский сериал про хромого вредного терапевта с тросточкой, которому приходилось сталкиваться с такими загадочными болезнями, описания которых не во всяком учебнике найдёшь. А ещё пришёл на ум древний анекдот, ещё с моих студенческих лет, где спорили о том, чья работа сложнее, человеческий доктор с ветеринаром. Зашёл как раз пациент, и врач-терапевт спросил его с мудрым видом: «ну-с, на что жалуетесь?». А ветеринар тут же воскликнул: «Не, ну так-то любой дурак сможет!..».

Распахнул на старике какой-то богато расшитый не то халат, не то кафтан. Треснула, распоротая острым ножом, ткань мокрой от пота рубахи под ним. От этого резкого звука дёрнулся Шарукан на лавке.

А ты крепко повоевал, дед. Наверное, можно надеяться, что протянешь ещё немного, раз пережил эти стрелы и это, видимо, копьё. Или нельзя надеяться. Эх, как бы сейчас кстати был самый плохенький, самый простенький аппарат УЗИ!

Руки скользили по тёмному телу, скатывая тёмными валиками и шариками под ладонями грязь с по́том. «Простучал» лёгкие, прослушал — вроде, чисто. Пальпировать живот не хотелось ни в какую. Нажмёшь не так — и привет. Поэтому просто провёл ладонями, прислушиваясь к ощущениям. Руки князя были гораздо жёстче моих, но уж что есть, с тем и работаем. Показалось, что внизу справа кожа была горячее. Это уже интереснее. Хоть что-то. Оставалось только понять, как подтвердить не версию даже, а хотя бы тень от неё.

Сместившись чуть пониже, не придумал ничего умнее, чем хлопнуть основанием ладони по правой пятке старика. Над коротким голенищем вышитого потёртого сапога с острым, загнутым наверх, носом поднялась пыль. Но главным было то, что на блаженном лице Старого волка проскользнули какие-то детские недовольство и досада, будто его от просмотра мультиков отвлекли, или игрушку любимую отобрали. А правая рука дёрнулась по направлению к нижней части живота и паху. Не достигнув цели, еле уловимо, тут же упав обратно на кошму, разумеется. Но мне и этого было уже достаточно.

— Гнат, Ян, работаем! — я постарался устроиться поудобнее на жёстких досках, хотя недавняя память и говорила, что тут как ни сядь, удобства не будет.

Под правой рукой скатертью-самобранкой развернулась скатка полевого хирургического набора, совсем недавно продемонстрированного Шарукану. Хан снова вздрогнул и подался всем телом вперёд, но со скамьи не встал. Лишь сместился чуть, чтобы видеть отца в окружении чужаков через плечо Немого.

Я, пожалуй, не хотел бы оказаться на его месте. Отец и сын при смерти, из своих на лодье четыре безоружных воина, которые, может, и преданные, и умелые, но про князя русов и его ближников оставшиеся в живых торки рассказывали такое, во что верилось с большим трудом. Только вот рассказчиков тех было много и говорили они одно и то же, слово в слово. Двое с лицами убийц замерли возле Чародея, что хмуро ощупывал Ясинь-хана, и, судя по всему, был очень разочарован увиденным. Тот, у которого морда будто из кусков криво сшита, Ян, кажется, стоял на коленях так, точно у него кол внутри торчал. Воевода Рысь, стеречься которого велели в один голос все ка́мы, застыл напротив с лицом, предвещавшим близкую смерть. Голова сына была в руках жены князя, непонятной бабы, что пела, казалось, беспрерывно, не наполняя грудь воздухом. И кто знает, вдруг она тоже обучена шеи сворачивать? Голубые глаза хана метались меж узкими ве́ками, будто ища хоть что-то, на чём остановиться и передохнуть. И не находя.

Я же думал лишь о том, что времени нет совсем, ни минут, ни секунд лишних. И о том, что в этот раз у меня есть не только «анестезиолог», но и ассистенты, да аж двое. Правда, опыта у них — слёзы. Ровно на две свиных туши, что мы успели разобрать. Этого хватило только для того, чтобы Гнат с Немым перестали дёргаться от каждого движения скальпеля и ножниц, и научились отличать зажим от пинцета. Которые Рысь прозвал «хва́том» и «клювом», пёс его знает почему. Но с этими названиями дело почему-то пошло значительно шустрее. Руки у них обоих были твёрдыми, как у любого из лучших воинов и стрелков. Каждый из них мог одним рукопожатием сломать человеку минимум четыре пястных кости, да так, наверное, что я и в клинике не собрал бы обратно. Держать края раны и подавать нужные инструменты им было по-прежнему страшновато и непривычно. Ну а мне по-прежнему приходилось использовать то, что имелось. С одной стороны — неизвестная пока болячка. С другой — двое матёрых убийц с музейным пыточным набором. Хотя нет, со мной трое. Но на нашей стороне был и козырь. В этом мире, в этом времени никто не знал анатомию, физиологию и хирургию лучше меня. Знания и навыки. Ещё бы везение не помешало, конечно…

Операционное поле протирал проклятой сивухой раз пять. Сперва тряпки становились аж чёрными, стоило лишь буквально пару раз провести по животу. Дай-то Бог, если они десятилетиями в такой грязище живут нормально, чтоб и к воспалениям какая-никакая устойчивость у них была. Очень кстати оказалось бы.

Доверить обработку Гнату не решился. Одно дело — свиная туша, и совсем другое — отец соседского вождя, живой пока, хоть и еле-еле. Нажми Рысь чуть сильнее — аппендикс лопнет, и дела не будет. Лечить гнойный перитонит мне тут нечем, не с чем и негде. Да и незачем. Поэтому обрабатывал сам, как сапёр, едва касаясь и почти не дыша. И разрез делал так же. Шарукан не усидел-таки на лавке, перебрался к Ясинь-хану, уселся возле головы, а руки положил ему на плечи. Я лишь кивнул благодарно. Только плясок невменяемого пациента нам тут и недоставало.

В полость заходил ещё медленнее и осторожнее. Если сравнивать, то не просто, как сапёр, а как сапёр с лютого похмелья, выверяя движения пальцев до сотых, до тысячных, кажется, долей миллиметра. А потом увидел, что догадка подтвердилась.

Я оперировал больше полувека. Я повидал много из того, о чём большинство людей даже не догадывается. Но подобного не встречал ни разу. Это даже на аппендикс похоже не было. Казалось, что навстречу мне из старика лезет какая-то морская гусеница, судя по красно-жёлто-белому цвету — смертельно ядовитая. Так оно и было, в принципе. И то, что мы успели увидеться с ней — уже было чудом из тех, которых не бывает. Но этого мне снова было мало.

— Это не трогать, даже рядом не находиться! Лопнет — хана! — бросил я, пытаясь завести нити за это неожиданное чудище. Шарукан утёр пот с лица, что приобрело какой-то пепельный оттенок.

Подобраться к нужному месту было трудно, неудобно и постоянно сохранялась опасность, что этот гнойный пузырь лопнет и изольётся в брюшную полость. Тогда деда, лежавшего неподвижно с тем же отрешённым выражением лица, останется только зарезать тут же, чтоб не мучился. Но пока шансы на другое развитие событий оставались. Значит, думать о плохом было рано.

Левая рука наложила-таки узел и затянула его. Рядом второй. Между ними скользнуло остриё скальпеля — и жирная ядовитая гусеница сантиметров пятнадцати длиной осталась у меня на правой ладони. Нервно и тревожно подрагивая, как желе, медуза или наполненный водой воздушный шарик. Вот тут уж я и в самом деле перестал дышать.

Эта дрянь всё-таки лопнула. Тонкая, туго натянутая оболочка разошлась лоскутами, и зловонное гнойное содержимое заляпало кошму, руку, рубаху и порты. Мне. Ну и Рыси чуть досталось. Но в рану не попало ничего, и это было очередным чудом. Вторым из тех, каких не бывает никогда в жизни. Тем более два раза подряд.

Я тщательно обработал резавшей глаза сивухой руки, от локтей, до своих не по-здешнему коротких ногтей. И послойно зашил брюшину. И едва отложил иглу, как дед открыл глаза. Но не закричал и даже не дёрнулся. Глядя куда-то не то сквозь меня, не то прямо мне в мозг, он хрипло, шаркая сухим языком по пересохшим губам, проговорил что-то на своём, довольно долго и неожиданно осмысленно. Шарукан склонился над его ухом и прошептал что-то в ответ.

— Сау бол, урус, — выговорил Старый волк, с видимым трудом и напряжением фокусируя взгляд на мне. Память князя подсказала, что это означало «будь здоров» и одновременно являлось благодарностью.

Моя же память аукнулась старым забытым словом, что было в ходу у нас на целине, в моей давно прошедшей или ещё не наступившей юности. «Хоб» — так там скрепляли договорённости и выражали согласие. Если память не врала — переводилось на русский это как-то, вроде «пусть так будет» или «да будет так». Казахский «аминь», короче говоря.

— Сау бол, хан. Хоб! — отозвался я почти без паузы, не отрываясь от нанесения монастырской мази на шов. Заметив лишь краем глаза, как дрогнула бровь у Старого волка. Сын его, чьи руки так и лежали на плечах отца, вздрогнул в очередной раз весь целиком.

Холстина с лиственничной смолой была так себе пластырем, откровенно говоря. Но, как говорил в мои времена один давно покойный сибирский юморист с красной мордой: «Картошка, ежели с маслом — она в пять раз вкуснее, чем нихрена!». Как говорится, у других и такого нет, да и у тебя два дня назад и этого не было, так что не греши, Врач, нечего перебирать, не тот расклад. Залепив шов, одновременно рассказывая хану, что тут же переводил на ухо отцу, что двигаться резко нельзя, что постельный или напольный — как у них тут, не знаю — режим, я перебрался к Сырчану и срезал заскорузлые тряпки с правой ноги.

— Ах ты ж ма-а-ать, — хором и с совершенно одинаковой интонацией протянули Всеслав внутри и Рысь снаружи. И, если б не Дарёна, что сглотнула, отвела глаза а потом и вовсе зажмурилась, я бы непременно мысль эту развил. Многоэтажно, с загибами имени Петра Алексеевича Романова. До которого тоже лет семьсот ещё.

Если не вдаваться в подробности — то несколько дней назад это был открытый перелом берцовых костей в верхней трети. Сейчас же это было полное говно.

Молодому парню, сыну вождя, первенцу, оказали, видимо, помощь. Перетянули ногу выше перелома, а потом нагрузив его опиумом или чем там ещё, попробовали вправить-сложить на место кость. Не снимая сапога. Никогда ещё мне не хотелось пообщаться с предыдущим лечащим врачом своего пациента настолько сильно, как сейчас. Видят Боги, про которых шептал что-то, морщась от вида и от вони Всеслав, убить коллегу я, может, и не убил бы, но на руках его попрыгал бы каблуками от души. Чтоб он чисто физически не смог больше никого так лечить, как ханского сына. И мысль эта меня, признаться, удивила. Вспыльчивым я, случалось, бывал, но тут уж был прям перебор даже для меня. Наверное, средневековый антураж и соседство с оборотнем-князем так повлияло. Или то, что меня сперва раздавило в брызги тяжеленными дубовыми брёвнами, под которыми я после и сгорел дотла.

Но как бы то ни было, парень дышал. Дарёна, у которой по той щеке, что была видна мне, текла из зажмуренного глаза слеза, продолжала выводить мотив про туман над рекой. По обе стороны от меня ждали приказов Рысь и Немой. Сдаваться было некогда.

Глава 4

Знания и навыки

Единственным удачным моментом было то, что верёвку, ремень или чем там перетянули над коленом ногу Сырчана перед тем, как «вправить перелом», всё-таки сняли после того, как, видимо, окончательно удовлетворились видом изуродованной голени. Или просто решили, что сын хана помрёт что со жгутом, что без него, если на то будет воля Великого Тенгри. За неполных три дня рана, из которой по-прежнему торчал отломок большой берцовой, превратилась в воспалённый кусок мяса.

Вспомнились лекции из истории медицины, когда в такие заражённые раны подсаживали опарышей, чтобы те выедали гнилостные участки. Иногда, вроде как, даже помогало. Но мои знания и опыт как-то очень скептически относились к червякам в живом человеке. Потом — пожалуйста, против природы не попрёшь. Но пока стоило попробовать другие методы. Резко прогрессивные, пусть и с помощью музейного инвентаря. Но уж чем богаты.

Чистить пришлось много. Радовало только то, что осень уже развернулась в полный рост, дни были прохладными, а ночами начинало ощутимо подмораживать. На летней жаре за эти двое с небольшим суток рана воспалилась и загнила бы гораздо сильнее. И так-то дело было швах, откровенно говоря. Но когда удалось добраться до здоровых тканей, начало казаться, что шансы есть. Один из миллиона, как всегда. И второй — на чудо. Лимит которых сегодня, вроде бы, был исчерпан на две жизни вперёд.

…Пока я варил на теремно́й кухне в чём-то, похожем на глубокую сковородку или мелкий таз, серебряные штыри и проволоку, которые принесли Свен с Фомой, вместе с изогнутым зажимом Кохера, который Рысь тут же окрестил «кривым хватом», Дарёна с Домной и Немым смотрели на меня с нескрываемой тревогой. В их понимании увиденное ничем, кроме колдовства, быть не могло. И все мои рассказы про микробов и бактерий, невидимых глазу врагов всего живого, понимания в них не находили. А голландцу Левенгуку, придумавшему и собравшему первый микроскоп, с помощью которого можно было бы подтвердить мои сказки наглядно, предстояло родиться только лет через шестьсот. Инвентарь, свёрнутый в холстину, прокалённую в бане, натопленной по-Гнатовому, куда только пожарным в форме и заходить, лежал и ждал своего часа в плотно, насколько это было возможно, закрытом ларце. И вот дождался.

Когда я потянул ногу к себе, остолбенели все. Зашелестел что-то хрипло Ясинь, неожиданно громко заскрипел зубами Шарукан, ахнула, оборвав напев, княгиня. На их глазах голень приняла привычную, не жёванную форму, и длина ног парня сравнялась. Звук, с которым в ране сыро скрежетнули друг о друга концы берцовой кости, заставил моих ассистентов, хладнокровных и кровожадных, вздрогнуть. Ян выронил зажим и сунулся было подхватить его с заляпанной кровью кошмы.

— Нет! Новый хват бери! Помнишь же: что упало — то пропало, — еле успел остановить его я.

Пара штырей-спиц расположилась с обеих сторон кости. Отломки, что промыл-протряс в канопке с сивухой и смазал снаружи монастырским снадобьем, улеглись на свои места, как в детской головоломке. Только эта, наша, была ни разу не детской. В этом времени, наверное, ногу из кусков собирали впервые. Грубовато сделанные зажимы без зубцов-кремальер держали серебряную проволоку откровенно говоря хреново, поэтому придуманная мной «обвязка» заняла много времени. Но результат меня в принципе устроил. И подумалось о том, что следующим заказом для рукодельных родственников, Фомы и Свена, будет нормальный бикс для стерилизации инструмента и компрессионно-дистракционный аппарат. Должны справиться, думаю. Заодно вспомнилось, как я давным-давно потратил отпуск на то, что доехал до далёкого Кургана, где целую неделю учился и стажировался в НИИ экспериментальной и клинической ортопедии и травматологии у самого́ Гавриила Абрамовича Илизарова. Уж кольца да спицы тутошним мастерам выковать точно под силу. Осталось только вспомнить, как резьбу нареза́ют, и чем. Пока ни одного винтового соединения на глаза что-то не попадалось.

Руки тем временем собирали ткани вокруг кости, что выглядела в серебряной оплётке, как мечта арматурщика-лилипута. Но придраться мне было, вроде бы, не к чему. Заложив дренаж, свёл и сшил при помощи изумлённых ассистентов края раны.

— Гнат, две доски нужны, чистые, вот такой длины, вот такой ширины, — показал я другу окровавленными ладонями нужные размеры. Тот молча кивнул, поднялся с колен с хищной плавной грацией и в три шага слетел с лодьи.

— Янко, найдёшь тут ведро с верёвкой? Не везёт мне что-то с лодками последнее время: как ни попаду на какую, так обязательно в кровище уделаюсь весь!

Напряжение начинало понемногу отпускать. То, что Сырчан дышал, и сердце у него билось, очень обнадёживало. Гарантий успеха, разумеется, не было никаких, кроме, пожалуй, того, что в гробу, или в чём тут степняки хоронят своих покойников, он будет лежать с ногами одинаковой длины. Но почему-то казалось, что два чуда в один день — не предел. Почему бы, спрашивается, Богам не расщедриться и на третье?

— Отец говорит, за сотворённые тобой чудеса дети Степи должны омывать твои руки и ноги слезами, — прочистив горло, выдал вдруг Шарукан, послушав отрывистые хриплые фразы отца.

— Ясинь-хан слишком долго пил маковый отвар и вдыхал дым маковой смолы. Мы с тобой условились обо всём там, на берегу, — я ткнул большим пальцем за плечо, туда, где князь и хан провели первое мирное заседание. — И о чудесах говорить пока точно рано. Я предлагаю тебе подождать воли Великого Тенгри вместе со мной, в моём городе. Вечное Синее Небо ответит, будет ли жить твой отец, в течение седмицы, а над судьбой Сырчана подумает дольше, никак не меньше одной-двух лун. Они будут гостями в моём доме, там я смогу попробовать помочь Небу принять верное решение. Будь гостем и ты со своими людьми, Шарукан.

Приглашал я его, переводившего мою речь Старому волку, закрепляя шины на ноге сына. И, судя по молчаливому одобрению князя, лишнего, вроде, пока не ляпнул. Пора было отходить на «второй план», медицина кончилась, а в политике я разбирался значительно слабее.

— Ты и твои люди можете разместиться на берегу или в домах единоверцев-земляков в городе. Ясинь и Сырчан должны много спать и есть особую лечебную пищу. Они не будут пленниками или заложниками, хан. Любой из твоих людей, как и ты сам, сможет быть рядом или приходить в любое время. Лучше будет, если мы с женой окажемся поблизости, когда им станет хуже. Будет очень жаль, если вся работа пойдёт прахом. Но решать тебе, добрый сосед, — вернувший себе управление Всеслав снова говорил спокойно и размеренно, без давления. И исключительно чистую правду.

— Я принимаю твоё гостеприимное приглашение, князь, — отозвался хан, выслушав шёпот отца и не сводя глаз с ровно поднимавшейся и опускавшейся груди сына. — Мне будет интересно посмотреть на твой дом и на твой город. И нам есть, о чём поговорить. О жёлтых камнях, слезах холодного моря. О кораблях, что возят их. О призраке без бороды, у которого руки и голова приставлены к туловищу задом наперёд, которого видел здесь отец.

Гнат с Немым мгновенно освободили руки, отпустив шкуру-скатку и инвентарь, что собирали на отдельной тряпке. Видно по ним ничего, кажется, не было, но их напряжение и готовность к бою чувствовались отчётливо. И были тут ну вот совершенно ни к чему.

— Я уже говорил про маковую смолу, Шарукан. С неё и не то привидеться может, — тон Всеслава не поменялся ничуть. Собой он владел великолепно, я бы не смог так, пожалуй. Фигурой «с головой наоборот» наверняка был я сам — в ночных застольных разговорах с князем на мне всегда был привычный по той, первой, жизни белый халат, завязанный на спине. Здесь так вряд ли носили, и понять тревогу старика было можно. А ещё хотелось узнать, как он умудрился меня разглядеть? Хотя, кому бы ещё видеть души покойников, как не умирающему, да под конской дозой опиатов?

— Ты прав, поговорить нам найдётся о чём. Чьи люди понесут твою родню на мой двор? На полотне нужно, бережно очень, — продолжил князь, давая понять, что байку про призрака услышал, но обсуждать здесь и сейчас не планировал.

— Мои справятся, Всеслав. Укажите только дорогу, — кивнул хан, соглашаясь с предложенными правилами.

— Гнат, сделай путь к терему пустым и чистым. И чтобы Яновы глазастые ребятки наверху, а Ждановы плечистые внизу. Мне не нужны камни, крики или хотя бы косые взгляды от тех, чьи родные не вернулись с поля возле Альты-реки.

Рысь кивнул, поднялся и начал «семафорить» двумя руками, удивляя степняков. Под его дирижёрские взмахи задвигались, меняя очертания, и заслоны на причалах и цепи периметра выше по берегу. С крыш и деревьев посыпались парни с луками, до этих пор вряд ли замеченные гостями из Великой Степи.

Домна отвела болящим горницу ближе ко всходу. Видимо, для того, чтобы их посетители не болтались по всему княжьему терему — режимный объект, как-никак. Шарукан с двумя молчаливыми крепкими половцами расстелили коврики возле широких лавок, на которых их воины уложили очень бережно Ясиня и Сырчана. Дед щурил слезившиеся глаза по сторонам всю дорогу с берега. Парень в себя так и не приходил, но и опасений пока не вызывал: дышал сам, пульс был в пределах нормы, и даже жа́ра особого не было.

В тот вечер мы ужинали «расширенным составом». Помимо сотников и тайных советников я пригласил за стол и «зарубежных гостей». Старательно игнорируя настойчиво-яркую мимику Ставра и Юрия. Мне их эмоции были вполне понятны — Степь с тех времён, когда Святослав Храбрый разбил и покорил хазар, была враждебной, и при любой возможности налетала на русские земли, грабя, убивая и уводя в плен наших людей. Но нам со Всеславом было на это наплевать. То, что планировал князь, начинало сбываться, и мысли остальных по этому поводу его волновали мало. А вот то, что Алесь разговорился с молчавшим до последнего Сункаром, что был кем-то вроде начальника кавалерии у Шарукана, интересовало гораздо сильнее. Коллеги обсудили преимущества и недостатки разных пород коней, искренне радуясь, что нашли друг в друге экспертов высокого уровня. Приятно, что ни говори, наблюдать за увлечёнными профессионалами. Князь время от времени поглядывал на тот край стола, где эти двое переговаривались на лютой смеси двух языков, помогая себе жестами, и думал о том, что вопрос с пятью сотнями коней Алесь наверняка сможет решить неожиданно быстро. Второй степняк, Байгар, был у хана тем же, кем у Всеслава Рысь. С ними по пути с берега тоже вышла хохма.

— Своим наказы раздаёт. Велит вежество знать и вести себя, будто к старшему в юрту вошли. Слуг не задирать, людей не бить, баб без сговора не тискать, — снова будто не разжимая губ переводил Гнат отрывистые окрики, что разлетались над берегом. Половцы кланялись хану, показывая, что волю поняли и обязуются исполнить. Если кто из них и был удивлён приказам, то понять это по каменно-спокойным скуластым мордам было невозможно.

— Эва как, — одобрительно протянул Всеслав. — Удивил Шарукан. Но пока ладно всё идёт, пусть так и дальше будет. Ты бы сошёлся поближе с кем-то из их старшин, Гнатка.

Рысь поднял бровь, будто намекая, что неплохо было бы каждому своим делом заниматься. Но князь продолжал, словно не заметив этого.

— Глядишь, укажешь какую-нибудь улочку неприметную, где вдовицы весёлые живут. Кто знает, может, и не все из его воев совладать с искусом смогут. Не мне тебя учить, сам всё понимаешь. Заодно и приглядят наши, чтоб беды да свары не вышло. Нехорошо это, если гости с хозяевами сразу ругаться станут. И не ко времени очень. Вот совсем прямо не ко времени.

— Понял, Слав. Пригляжу, — кивнул он, водя глазами по рядам половцев. Будто выбирая жертву. А наткнувшись на ровно такой же взгляд навстречу, кивнул и направился к одноглазому воину, что появился перед строем степняков будто по волшебству. Это и был Байгар.

По результатам встречи и переговоров глав разведок было уговорено, что к колодцам и воротам гостям, при всём к ним хозяйском уважении, лучше лишний раз не ходить, особенно ночами, так же, как и к темницам-порубам. Можно, но нежелательно, во избежание, как говорится. В остальном же — добро пожаловать, гости дорогие. Судя по тому, как хлопали друг друга по плечам эти двое, расходясь по сторонам едва ли не лучшими друзьями, знакомство прошло успешно. Ну, или нет — этих шпионов-разведчиков ни в одном из виденных мной времён сам чёрт не разберёт. То обнимаются, то шило ядовитое под рёбра вгонят, не снимая улыбки с лица. Что поделать, работа такая.

Когда гости отправились после ужина в отведённую им горницу, сходил с ними. Деда накормили слабым бульоном и снабдили отваром шиповника с ещё какими-то укрепляющими травами и ягодами, который он цедил с видимым удовольствием. И смотрел с завистью на Сырчана, налегавшего на творог и печёные яблоки, две корзины которых прислали монахи из своего сада. То, что у парня прорезался аппетит, радовало несказанно. Как и то, что отвар ивовой и осиновой коры, пижмы и полыни ещё с какими-то неизвестными мне травами и кореньями он принимал безропотно, как и пергу с прополисом. Оставалось надеяться, что эффект от них будет хоть какой-то. Антоний уверял, что при «заветренных ранах» это всегда помогало.

Вернувшись за стол, встретился глазами со Ставром.

— Кониной потной терем провоняет теперь, — брюзгливо начал старый воин. Но в глазах его было что-то кроме старческой скандальности. Да и она-то, кажется, была фальшивой.

— Ага, — согласно кивнул Всеслав, потягивая сбитень.

— Чего в дом-то натащил бесов этих пыльных? На них блох, поди, больше, чем на шавке последней! — не унимался дед. — Сидели бы повдоль берега, возле костров, как им и пристало, скулили бы тягомотину свою.

— Отмоются. В баньку сходят, с веничками. Поживут хоть по-людски, не всё ж мозолить задницы об лошадей, — спокойно продолжал князь, — глядишь, кому и понравится мирное да чистое житьё. А при свободном жилье гостей на землю за забором спать укладывать, чтоб небом укрывались, не по-русски, Ставр, — и взгляд Всеславов сделался острым. Дед вскинул боевито седую бороду, но сник разом, когда дедко Яр положил ему на плечо свою тёмную от вечного загара широкую морщинистую ладонь. И прикрыл глаза, чуть качнув головой, мол, «погоди, послушай пока».

— Пока половцы гости в моём доме. И на моей земле. Давно такого не бывало. И пока так длится — они не стреляют и не секут наших братьев и детей. Если Богам понравится это, дозволят они, чтобы внуки наши и правнуки со степняками жили дружно, мирно, по-соседски. За то, чтоб столько душ русских сберечь сейчас, да наперёд верную тропку проложить, я им, дед, в своей ложнице постелю, прямо с конями! Понял ли задумку мою, Ставр⁈

Над столом повисла тишина. Притих даже маленький Рогволд, что было раскапризничался по вечернему времени.

— Уразумел, княже, — склонил голову инвалид. — Прав был Буривой, не след тебя с другими ровнять и по обычной мерке мерить. Ты, знать, как и он сам, на три перестрела вперёд глядишь, за тёмным лесом дорогу видишь даже там, где не бывал сроду.

— Мы с вами, други, дорогу ту сами торим. И от нас одних зависит, куда выведет та стёжка. И какой ей быть — широкой да светлой, или в ямах да буераках, со вражьими стрелами за каждым кустом. Ты тогда, на берегу, верно сказал, дедко. Просить Богов каждый может. А вот клятву дать да сдержать её, на свои силы надеясь, не всякому по плечу. Я хочу, чтобы путь был светлым и чистым, и чтоб шли мы по нему без опаски. И всё, что в силах моих, для этого сделаю. И от каждого того же ждать буду. И заставлять, приди нужда.

Казалось, усталость долгого и богатого на события дня ушла из голоса Всеслава. И говорил он твёрдо, пусть и негромко. А перед глазами его словно расстилалась та самая дорога, о которой шла речь. Путь русской земли в призрачном мареве, называемом будущим. И это видели и чувствовали все в горнице.

— Потому что у нас не тряпки да злато-серебро на кону. Каждый живой воин семью создаст, детишек народит. А те — своих детишек, как и заведено. И если я ратника того не сберегу, положу в сече дурной да ненужной за то, чтоб сейчас сидеть выше да мягче, жрать сытнее, я всех, кто в мир от него народиться мог, убью. Десятки, Ставр, жизней, сотни душ за каждым, если чуть дальше носа своего глянуть. Именно поэтому буду заставлять и требовать. Строго. С любого. И плевать мне, свой ли, чужой.

— Благодарствую за науку, княже, — седая голова старого убийцы склонилась ещё ниже, так, что борода легла на стол.

— Тяжела твоя доля, Славка. Но счастье наше в том, что понимаешь ты её верно, да не бежишь от неё. Сам говорю тебе, и всем, кто слушает меня, передам слова эти. Вместе той дорогой пойдём, докуда сил достанет. И детям-внукам задел добрый оставим.

Голос деда Яра, старого седого медведя из Полоцкой дубравы, могучего волхва и учителя-воспитателя Всеслава, дрогнул лишь в самом конце, на словах о детях. И голову он склонил так же низко, как и Ставр.

Глава 5

Лесостепь

Интересно, всё-таки, устроена жизнь. Я пережил три войны, чёртову гору генеральных и первых секретарей, и даже нескольких президентов. Навидался всякого. Но не утратил способности удивляться и радоваться, даже незначительным, казалось бы, мелочам. Робким, еле заметным лучам восходящего Солнца. Причудливым узорам инея на траве, что пропадали уже к завтраку. Даже сонным осенним мухам. Наверное, поэтому и довелось мне пожить дальше, пусть и так неожиданно, то деля тело с древнерусским князем, то, вот как сейчас, наблюдая за подворьем, как будто сидя на крыше княжьего терема.

Вчерашний разговор крепко засел в памяти, и в моей, и во Всеславовой. И у каждого, кто был за столом, надо думать. Но сомнений ни в одном из сказанных слов не было. Была лишь знакомая железобетонно-твёрдая уверенность в том, что всё задуманное было верным и правильным. Оставалось только достичь поставленных целей.

На ступенях лестницы-всхода сидели бок о бок, неслышно о чём-то переговариваясь, Рысь с Байгаром. Чуть поодаль, возле костерка, расположился десяток половцев. Семеро спали вповалку на каких-то шерстяных подстилках цвета старой грязи, трое бдили, поглядывая, чтобы дымок костра не особо тянуло к окнам. Один из них еле слышно выводил какой-то протяжный бесконечный напев. Со стороны кухни тянуло чем-то съестным, вроде разваристой кашей с жёлтым, как сыр, коровьим маслом.

На крыльцо вышла боком давешняя корова-Маланья, держа закрытый котёл. За ней следом показалась Домна с двумя пари́вшими на утреннем морозце корчажками в руках. Вручила их с вежливым, но сдержанным поклоном, главам конкурирующих спецслужб, зябко поёжилась и зашла обратно в сени. Воеводы грели руки о горячие глиняные бока посуды, с отеческой благостностью и миролюбием глядя, как толстуха щедро шлёпает черпаком в миски половецкого десятка густую кашу. Руки тянули все, проспать завтрак, видимо, считалось позорной глупостью в любой из армий каждого из времён. Картинка была настолько мирной и умильной, что когда пространство снова закружило меня в водоворот, я бы искренне улыбался. Будь у меня в этой бестелесной форме лицо.

Но едва сознание привычно заняло место «за плечом» князя, что осторожно утирал после умывания бороду, опасаясь разбудить сына и улыбавшуюся во сне жену, как губы разошлись и у Чародея. Наши памяти как-то наловчились мгновенно меняться образами, и увиденная картина утреннего двора Всеславу тоже пришлась по душе.

Пациенты чувствовали себя нормально. Деда предсказуемо штормило после почти недели на морфиновой диете, и выглядел он очень уставшим. Но от еды и питья не отказывался, просто на вопросы отвечал явно нехотя и через силу. Шов был в порядке, температуры, вроде бы, не было.

Сырчан наоборот удивил общительностью и тем, что по-русски шпарил без запинки, с тем же, что и у отца, лёгким акцентом. А ещё удивила рана, которую на ночь я обвязал капустными листьями. Отёк на ноге почти исчез, а лёгкое покраснение возле нескольких стежков было вполне в пределах нормы. Феодосий, что взялся помогать болящим, пусть и не православным, предложил к капусте добавить давленой моркови, которая, как он уверял, «тоже хорошо вытягивает». Я согласился, дав добро. Пожалуй, будет толк из него. Насчёт по духовной линии — не знаю, не ко мне вопрос, а вот интерес ко врачебному делу у него искренний, неподдельный. Примерно такой же, с каким смотрел на меня Шарукан, не отходивший от изголовья отцовской лавки.

Выйдя на крыльцо, махнул рукой подскочившим было министрам обороны и уселся между ними.

— Ну, как ночь прошла? — поинтересовался Чародей у разведки.

— Тишь да гладь, княже, — отозвался Рысь тут же. — Гостям никто обиды не чинил, и сами они вполне себе мирно ночевали. К лодьям их сунулись было одни, глянуть, вдруг что лежало плохо? Но там рядом Ти́тов десяток дремал сторо́жко, они и объяснили, что всё правильно лежит, хорошо, как великий князь велел.

— Все живы хоть из проверяльщиков ночных? — хмыкнул Всеслав. Тит и его парни были, конечно, не такими суровыми, как Лютовы. Но простых ратников в Гнатовой сотне не водилось. Ти́товы могли притаиться, кажется, посреди пустой горницы белым днём так, что мимо пройдёшь — не заметишь. А уж ножи метали как.

— Ну а как же? — фальшиво возмутился Рысь. — Мы ж не душегубы какие!

От этого его насквозь сомнительного утверждения одинаково понимающие улыбки расцвели у всех троих.

— А пойдём, Гнатка, мечами постучим чуток. Зябко поутру, — повёл плечами Всеслав и поднялся со ступенек. Друг шагнул следом. Байгар проводил их характерным для мудрого восточного человека взглядом, смесью понимающей улыбки и вечной профессиональной настороженности, глубоко скрытой под чуть прикрытыми ве́ками.

Привычная медленная пляска с мечами была, понятное дело, ширмой, прикрытием для отвода глаз. Ну, пошли князь с воеводой поразмяться, чего такого? А на самом деле Всеслав собирал сведения, получал, как в моё время говорили, актуальные сводки с лент информагентств, пользуясь умением друга говорить, почти не размыкая губ, и своим — слышать еле уловимо сказанное им сквозь перезвон железа. Эдакое комплексное упражнение для ума и тела, концентрация, недоступная многим.

— У пору́ба шныряли, вопросы задавали на торгу. Не верят, что в яме у тебя целый митрополит сидит, — неслышно доложил Рысь, смещаясь так, чтобы к крыльцу князь оказался спиной.

— Правильно делают. Он же не в пору́бе. Да и не целый уж, поди? — поддел Всеслав друга.

— Ну, есть немного. Помогли гниде вспомнить кое-чего. А то вздумал он в великомученика играть. Не всем везёт помереть быстро, можно и медленно, — ответил Гнат, и в глазах его будто мелькнула сама смерть, равнодушная и от этого ещё более страшная.

— Ещё что? — спросил Чародей, выписывая вензеля клинком, что с шумом рвал звонкий студёный воздух вокруг.

— Ясинь за ночь сыну с внуком всю плешь проел насчёт тебя. Мол, колдун ты редкий. У них слово такое нарочное есть, вроде как «ду́хами одержимый». Про тебя как-то иначе оно звучало. Будто не ду́хи тобой управляют, а ты ими. В степи одержимых уважают и боятся. А таких, у кого те ду́хи на побегушках, как у тебя, так и подавно.

— Лишним точно не будет, — кивнул Всеслав. — Дальше давай.

— Байгар намекнул, что у них сейчас тоже один проповедник гостит. Часто, вроде как, приезжает, с давних пор. И всегда находит что Ясиня, что Шарукана, где бы не кочевали табуны. Трое, что близко с тем латинянином общались, на Подоле в корчме на постой остановились. Смотрят за ними.

Мечи сходились плашмя, как раз в те моменты, когда Рысь заканчивал предложение. Внимательно глядя в начинавшие темнеть глаза князя.

— Давно гостит? — в голосе Чародея слышались нетерпение и какая-то догадка, в которой он будто бы очень хотел ошибиться.

— Давно. За две луны до битвы на Альте приплыл. С подарками богатыми. На те подарки с трёх дальних кочевий воины подтянуться успели, о которых Ярославичи не знали. Тише, Слав, убьёшь ведь, — отступил, сорвав дистанцию, Рысь. А князь сбавил темп, что значительно вырос от этих новых данных.

Некоторое время двигались в тишине.

— Сходим сегодня с ханом к Егору, побеседуем. Но сперва — к Софии, после обедни. Собери народ. Если уж Ставру с Юрием объяснять пришлось, то и люду киевскому знать правду не помешает. Тем более такую. — Всеслав вновь говорил тихо и ровно, как тот самый Левитановский метроном из моей памяти. — Узнай у Байгара, есть ли у него в Царьграде верные люди. Надо паскуду одну отравить. Нет, не одну, пожалуй. Додумаю — скажу.

— Добро, — кивнул Гнат, салютуя мечом, завершая тренировочный поединок-планёрку. И крикнул соколом, от чего вздрогнули и принялись изучать серые тучи половцы.

Князь шёл к Домне, что привычно вынесла воды и утереться. А мимо него к Рыси бежал один из Гнатовых, которого на дворе только что совершенно точно не было.

Завтракали тоже «расширенно», но сегодня никто на половецких гостей не косился и бровь не супил.

— А верно ли говорят, Шарукан, что гостит в землях твоих монах с земель италийских? — вполне светским тоном осведомился князь.

— Верно. Игнациус его имя, — отложив ложку и переглянувшись с чуть прикрывшим веки Байгаром, ответил хан.

— И частый гость тот Игнатий? — вроде как без особого интереса продолжал Всеслав.

— Ещё к отцу приезжал, деда моего помнит. В свою веру обращать не спешит, так, сказки про Нового Бога рассказывает, — с тем лицом, что было сейчас на невозмутимом обычно Степном волке, только по чужим минным полям бегать.

— Это они завсегда, точно, — согласно кивнул князь. — Мол, прости дикарей, ибо не ведают они, что творят. Вот только соседей промеж собой ссорить их Бог не велел, вроде бы. И привозить одному золота целыми телегами, а второму в эту же пору подсунуть выгодную сделку, чтоб все живые деньги выдернуть из казны, как-то не по-Божески выглядит, думаю. Дрянная история выходит…

Шарукан рассказал, что Игнациус такое проделывал не впервые. Бывало, и про торговые караваны русских лодок со слабой охраной предупреждал. И о том, что князья с дружинами своими на восход или на полночь отправились. И не было заметно, чтобы рассказ этот доставлял ему удовольствие. От дедо́в же, что от Ставра, что от Юрия, и вовсе можно было, наверное, лучину поджигать.

— Пойдём, добрый сосед, по городу пройдёмся. Нам по-прежнему много о чём есть поговорить. Рома, Глеб, пойдём тоже. А ты, Ставр, помнишь ли, где в первый раз встретились? Подходи с людьми верными, ближними. Сказку послушаете…

Напряжённый старик лишь кивнул коротко, давая понять, что понял и будет.

По городу шли неторопливо. Народу было мало, утро, кто делами занят, кто в храм к обедне пошёл. Я только сейчас понял с удивлением, что всю свою долгую жизнь ошибался, считая, что раз обедня, то и служить её должны после полудня. На деле же литургия начиналась утром и длилась часа полтора-два по ощущениям. Часов, чтоб их проверить, в одиннадцатом веке на Руси не было. Счастливые люди как-то справлялись и без них, по Солнышку жили.

Хан молчал, как и сыновья, шагавшие следом. От Вара с Немым тоже ожидать лишней общительности не стоило, как и всегда.

— Всеслав, — начал было кочевой вождь, но князь поднял руку, прервав его.

— Погоди, Шарукан. Ясно, что ромеи играли грязно. Что с вами им выгоднее было торговать и подманивать-приручать, как ловчих соколов. Ошибёшься — и ищи вас потом по всей Степи, как ветра в поле. Мы же привыкли на своей земле жить, хлеб растить, детей. Богатые края, много кому глаз слепит чужое добро. А у греков да латинян заведено так, чтоб одних с другими стравить, а потом самим поживиться да руки погреть. Ох, удивятся они, когда наш с тобой уговор в полную силу вступит. Наплачутся, во́роны. Кто жив останется. Но об том после. Ты мне вот что скажи. Говорят, далеко на востоке, за Степью и высокими горами, народ живёт издавна, волосом чёрен, кожей жёлт, с лица на вас похож. В науках и торговле сведущ, и тайн у них много. Что вот те нити шёлковые, какими, сам видел, живых людей шить довелось. Их же, говорят, с каких-то гусениц снимают. Но берегут секрет тот страшно, никому чужому и глянуть не дают.

— Я слышал от людей про империю Сун и её тайны, — кивнул хан с явным интересом.

— Есть у них и другой секрет. Поднесут искру малую к трубке из дерева, что у них бамбук зовётся, и вылетает из той трубки пламя да гром, далеко. А ещё, бывает, в небо ночью нацелят, запа́лят — и дивные огни да цветы жёлто-алые в том небе расцветают под жуткий грохот.

— И об этой диковине слыхал, — он даже с шага сбился. — А к чему рассказ твой?

— К тому, что, доведись твоим людям случайно найти и привезти мне того, кто секрет этих небесных цветов знает, я бы за этого человека очень многое отдал. В каждой юрте на золоте бы ели твои люди, — задумчиво произнёс Всеслав, глядя на поднимавшуюся впереди к небу громадину Софийского собора.

— Я услышал тебя, добрый сосед, — прикрыл глаза, легко кивнув, хан. И заметно задумался. Как и шедший чуть позади него ровно с таким же видом Байгар.

Пропорции, в которых требовалось смешивать селитру, серу и угольную пыль я помнил с детских лет. Знал это теперь и князь. А вот соседям, даже добрым, знать об этом пока не следовало.

Нарядный народ выходил из храма, но по домам разбегаться не спешил. В разных местах островками собирались люди возле тех самых болтливых баб и мужиков, что нагнал в прошлый раз Гнат. И как только он всё успевал? И со «СМИ» поработать, и с разведкой степной, и ночные «расшифровки переговоров» наших гостей изучить. И, как говорится, «в целом», судя по тому, как заливисто хохотала давешняя блондинка, которой он походя по-хозяйски звонко хлопнул по заднице. Богатырь, что и говорить.

Всеслав поднялся на ступени, кивнув врио митрополита, отцу Ивану, как тот представился сам. Он был родом откуда-то с южных берегов Ладоги. Всю молодость отгулял не то с дружиной, не то с ватагой единомышленников, не упоминая имени князя, чей стяг носила та дружина, если это всё-таки была она. Хотя, по взгляду, осанке и разговору вполне можно было бы предположить, что князем или атаманом был он сам. Или компания была из товарищей старых, былинно-сказочных, где каждый ратник стоил по меньшей мере десятка нынешних. Батюшка был харизматичен: не имел двух пальцев на левой руке, зато имел три очень неприятных шрама на лице, походку профессионального моряка и нос не самого удачливого боксёра, от чего говорил довольно странно — гулко-гнусаво. Но удивительно лаконично и точно. Он служил в старейшей здешней церкви, где покоились мощи Владимира Святославича, который в моё время, кажется, был причислен к лику святых. В это — нет. Слишком сильна́ была память о событиях, с которых ещё и ста лет не минуло. Отца Ивана после одной из очередных заварух поставили на ноги монахи одного из старых и, так скажем, не ангажированных греческих монастырей. Он долго, пока лечился и проходил реабилитацию, спорил с ними о Писании и ценностях, о применимости христианских святых идей в насквозь грешном мире. Тамошние старцы восхищались живым умом дотошного руса и страшились его странной логики, которая, случалось, разбивала с беспощадной методичностью, как в бое на мечах, «незыблемые постулаты веры». Кончилось дело тем, что, поклонившись учителям и спасителям-лекарям, северный дикарь покинул горный монастырь с шестью другими монахами и отправился на Родину. Среди тех шестерых были швед, латгал, торк, новгородец, киянин и псковитянин.

Впервые увидев странного священника, я сразу вспомнил случай из «той» своей жизни. Тогда я приехал в соседнюю деревню, в магазин, за хлебом и молоком. Затарившись у болтливой продавщицы, вышел на крылечко, с трудом удерживая у груди батоны и картонные пакеты с красной буквой «М». И увидел попа́ в запылённой понизу чёрной рясе. Тот стоял столбом, задрав неожиданно коротко стриженую седую голову к утреннему летнему небу какого-то невообразимо бирюзового оттенка, чистому, без единого облачка.

— Красивый цвет у неба сегодня, — удивив самого́ себя, проговорил я вслух.

— Да. На купола Мазари-Шариф* похоже, — не оборачиваясь и не отводя глаз от высокой яркой синевы, хрипло согласился священник.

Батоны и пакеты с молоком я тогда, конечно, рассы́пал.

Кто бы знал, что Афган снова встретит меня на пороге сельмага в трёх с половиной тысячах километров на северо-запад, через три с лишним десятка лет?

* Мазари-Шариф — «Голубая мечеть», джума-мечеть и мавзолей, построена в XV веке. Купола и стены покрыты бирюзовыми изразцами.

Его тоже звали Иваном. В восемьдесят восьмом мы вполне могли пересечься с ним в коридорах Кабульского военного госпиталя. Но я его предсказуемо не помнил, а он знал только то, что ногу ему отнял какой-то афганец.

— Я её, помню, и в вертушке никому не отдавал, так и прикатили: лежу, к груди прижимаю. Кроссовок даже снял, чтоб, значит, антисанитарию в госпитале не создавать, — с грустной ухмылкой рассказывал он.

Мы сидели на крылечке аккуратной и, видно было, недавно подремонтированной избушки прямо возле деревенской церкви. Проходившие мимо палисадника бабульки вежливо здоровались, а он приветливо кивал им в ответ. Пряча рюмку в больших ладонях. В дом не пошли — уж больно было похоже бирюзовое небо на то, прозрачно-звенящее, недоступно-высокое, афганское. Что смотрело тогда равнодушно на бардак, вечно творимый людьми под ним.

— Вот, говорю, доктор: песочек смети́ только, да и пришей, дел-то на копейку! А он на ногу и не глянул, вниз только смотрел, туда, где не было её. А потом грустно так мне: «Нист, шурави, хараб. Мотасефам…».** А дальше маску кто-то сунул сзади. Очнулся — ноги нет, культяпка белая с красными и жёлтыми пятнами вместо неё. А у койки кроссовки стоят, оба… Это меня тогда больше всего разозлило. Дня четыре кололи чем-то, чтоб не матерился да не орал. А потом тот доктор мимо шёл и говорит: «Радуйся, шурави, что нога оторвало, а не башка!». И как-то сразу согласился я с ним тогда.

** «Нист, шурави, хараб. Мотасефам» — Нет, советский, плохо. Мне очень жаль (дари́).

А я тогда аж дёрнулся. Потому что этой фразе Муссу, Файзи, Рахмана и Сухейлу, тамошних подсоветных-хирургов, научил я. И так, путая падежи, её произносил только Мусса.

Ваня повидал всякого, прежде чем осесть в полуразвалившейся избе рядом с развалинами старой церкви. Но мужиком был крепким и настырным. Когда мы с женой ехали на рынок в тот последний день моей первой жизни, над его храмом блестели уже четыре ку́пола из пяти. Этот отец Иван чем-то был похож на него.

— Благослови, отче, — Всеслав склонил голову перед статной фигурой священника. Тот осенил князя крестным знамением и отошёл в сторону, глядя с тревогой. Но и с интересом.

— Слушай меня, люд киевский! — разнеслось над мгновенно притихшей толпой. — Митрополит Георгий захворал тяжко. Слышал я, что хочет патриарх ромейский нового прислать к нам, подменного. Хочу, братья и сёстры, совета вашего попросить. Не лишку ли греков учат нас, как Богу молиться? Неужто просить Его о помощи можно только через ромейских толмачей? Нешто Он по-нашему не разумеет?

Толпа молчала ошарашенно. Разинутые рты, распахнутые глаза, изумление и испуг в них.

— Вот отец Иван, наш, русский. Во святых монастырях подвизался, Писание знает наизусть. Всем вам он ведом и никому сроду в помощи да утешении не отказал. Чем не патриарх православный? Ответь, люд киевский, любо ли, чтоб был у нас наш, свой, русский пастырь, а не греки понаезжие?

Сердце стукнуло дважды. Перед третьим ударом площадь перед Софией взорвалась криком:

— Любо!!!

Удивляя князя, в толпе обнимались и плакали. Были, конечно, лица и обескураженные, и даже злые. Их, надо полагать, очень внимательно запоминали сощуренные против Солнца рысьи глаза за правым плечом.

— Благодарствую, люд честной, за решение твоё. Мне, не кривя душой скажу, оно тоже по сердцу. Но верю я, что не ошиблись мы! Что доверие наше оправдает Иван, первый патриарх церкви русской, православной!

Рёв, вой и гомон тянулись бесконечно, кажется. Хотя вряд ли больше минут пяти-семи. Но на этом неожиданный референдум-сюрприз Всеслав завершать не планировал.

— Сегодня здесь, рядом с нами, в этот важный день, когда русская церковь выросла и свою голову к небесам подняла, а не греческую, стоят люди из Великой степи, что прибыли только вчера, — летело над толпой дальше.

Злых лиц стало значительно больше. Но основная масса выглядела скорее растерянно. Слишком уж много неожиданностей для одного дня. А если прошедшую неделю вспомнить — так и вовсе сроду такого не бывало.

— Рядом со мной на ступенях святого русского храма, Софии Киевской, стоит Шарукан, великий хан половецкий. В моём тереме дорогими гостями сейчас живут его отец, почтенный Ясинь-хан, и сын Сырчан. Беда привела их к нам. Но с Божьей помощью удалось мне хворь отвратить от них.

Число растерянных лиц в толпе у подножия храма увеличилось кратно. Казалось, ни один человек в толпе, где шептался и хлопал глазами, наверное, весь город, не понимал, ни что происходит, ни что задумал Чародей. Я же только диву давался умению князя работать «с массами». Мне такое и не снилось. Я бы запорол речь уже давно, сказав с привычной прямотой о том, что дорогие гости живут пока.

— Мы много говорили с ханом. И вызнал я то, о чём велит мне рассказать вам клятва, данная принародно. Обещал я служить городу, стеречь покой его, порядок и Правду. Слушай же меня, люд киевский!

Всеслав говорил о латинских монахах, что замарались в подлых интригах, ровно и спокойно. Глядя, как расцветала ярость на совсем недавно растерянных лицах горожан. Рассказал о том, как «наводили» чужие священники степняков на речные и шедшие сушей мирные торговые караваны, заставив налиться краснотой лица богатых торговцев. И закончил тем, что объяснил, как можно было бы избежать Ярославичам кровавой резни с половцами на Альте. Просто, доступно, на пальцах. Ясно, что история сослагательного наклонения не знала. Но Чародей в первую очередь вершил здесь политику. Историю, конечно, тоже, но не она сейчас была во главе угла.

— Палить латинян!!! — раздался справа из глубин бушевавшего людского моря истошный вопль. Ожидаемый.

— Тихо! — тот самый рык, что словно ледяной водой окатывал, у Чародея по-прежнему получался на загляденье. — Взять и ко мне!

Хотя шумевшего и так уже тянули сквозь толпу Лявон, что недавно получал здесь наградное оружие, и громадный Вавила из Ждановых. Он, в принципе, мог бы обоих над головой на вытянутых руках нести не напрягаясь. Народ недобро гомонил. Ситуация становилась излишне напряжённой.

— Ну что ж вы, люди? — в голосе князя звучала искренняя печаль. — Вы же не воронья стая, чтоб грай поднимать всем разом. Не свора псов, что лай начинают, стоит лишь одной шавке через три забора тявкнуть. Вы — вольный и свободный народ стольного града Киева!

Площадь заткнулась и замерла моментально, вся. А таких распахнутых глаз у Шарукана Всеслав не видел со вчерашнего дня, когда вытянул из распоротого живота его отца ядовитую «гусеницу». Я же продолжал восхищаться мастерством манипуляции и ораторским искусством. Надо будет вечером поподробнее расспросить Всеслава про те книги по этике и риторике, полезное, оказывается, дело.

На земле сидел, затравленно озираясь, затрапезного вида мужичок с сальными волосами и налипшей прядкой квашеной капусты в бороде.

— Рысь! — повысил голос князь и дождался, пока Гнат шагнёт вперёд. — Пусть твои люди всё вызнают про него. Если просто пьяный дурак — отсыпь плетей для вразумления и отправь нужники чистить.

Народ заулыбался. А Чародей продолжил, не меняя тона:

— А если узнаешь, что он подсыл ромеев, ляхов или германцев, — повисла недолгая пауза, но за её время все улыбки как ветром сдуло, — то пусть всё, что знает, тебе расскажет. Птичкой пусть заливается. На дыбе!

Последнее слово звякнуло кандально, жёстко и угрожающе. Люди стали хмуриться и всплескивать руками. Да, братцы, поорать вместе с толпой — весело и нестрашно. Головой думать куда труднее. Но бывает полезно.

— Видишь, народ честной, какое время непростое на дворе. За любым поступком могут разные ниточки тянуться. Некоторые не грех и срубить. Да вместе с дурными головами, — вроде бы задумчиво проговорил Всеслав, когда онемевшего паникёра утащили. А серьёзных глаз в толпе значительно прибавилось.

— Потому прошу каждого из вас! Я дал слово гостям степным, что худого с ними не случится в нашем городе. Каждый из вас знает теперь, что стравили нас обманом, втёмную. И есть в том прежних князей вина, что вместо головы мошной думали, что родичей ваших не сберегли. Я хочу мира между соседями, между Русью и Степью. Великий хан того же желает! — Шарукан встал рядом и с достоинством кивнул, подтверждая сказанное великим князем.

— Потому повторю. Честь и Правда наши не велят прощать врагов. Но говорят быть великодушными и не таить за пазухой зла. Мы знаем, кто обманом да кривдой ссорил нас. И я обещаю вам пред Солнцем, Небом и Богом, ответят нам змеи проклятые сторицей!

Мужики вскидывали кулаки. Бабы утирали слёзы уголками платков. Но лица у большинства были собранные и даже торжественные. Все помнили, что не так давно этот же князь так же твёрдо и уверенно говорил с Богом. И тот отвечал ему. А сомневаться в правдивости слов того, кто прилюдно летал по небу на крылатом волке, было как-то неловко, что ли.

Толпа дважды ещё орала привычное «Любо!», заверяя князя и его гостей, что всё будет исполнено в лучшем виде. И что когда Чародей соберётся с латинян должок требовать идти — его каждый поддержит без сомнений. Очень продуктивно, словом, митинг прошёл.

На обратном пути князь и хан видели, как молодая баба во вдовьем платке подошла к настороженному Байгару. И протянула ему кусок свежего хлеба и туес с взваром, от которого шёл паро́к. За подол её держался мальчонка лет трёх-четырёх, хмуро глядя на половца. Хмуро, но без страха. Одеты, что он, что мать, были опрятно, но явно небогато.

Байгар принял поданное и склонил — небывалое дело — голову перед женщиной. И поднёс хлеб и питьё вождям.

— Храни тебя Господь, батюшка-князь, — красивым грудным голосом, в котором слышались близкие слёзы, сказала молодая вдова. — Даст Бог, хоть этот живым останется, мне на радость.

И она, присев, крепко обняла белоголового сынишку. И слёзы потекли по её щекам.

Князь и хан отщипнули от большой горбушки по куску, прожевали и запили горячим взваром. Глядя друг на друга одинаково. И одинаково не чувствуя вкуса ни еды, ни напитка. Казалось, и то, и другое было горьковато-солёным. Как кровь погибших воинов. Или слёзы их вдов и детей.

Глава 6

Шаги по тонкому льду

Осень вошла в полную силу. Уже сыпал пару раз мелкий снежок, стаивавший к середине дня. Разглядывать цепочки следов на нём с высоты крыши терема было занятно. Очень хотелось, чтобы и в жизни было всё так же понятно: тут конный проехал, тут пеший прошёл, здесь собака бежала, там ворона копалась-прыгала.

Но реальность человеческая, а уж тем более княжья, предсказуемо была не в пример сложнее отчётливых и понятных тёмных цепочек на белом фоне.

— Ты б хоть упредил о задумке своей, княже, — едва ли не с обидой прогудел новоявленный патриарх, сидя через стол от великого князя тем же вечером после инаугурации или интронизации, или как оно там правильно звалось. Всеслав мял переносицу, пытаясь отогнать головную боль. День в который раз выпал долгий и насыщенный.

— Времени, отче, не было. Случается так в жизни, знаешь, что летишь ты со своей лодьи на вражью, с мечом в руке. Внизу чёрная ледяная вода, за спиной летят друзья, в впереди копья острые. Тут не до разговоров, — ответил Чародей, щуря глаза от тусклого, вроде бы, света лучины, что каждым движением будто раскачивал гвоздь, вбитый где-то над бровями.

Судя по лицу свежеиспечённого первоиерарха не менее новой русской православной церкви, о прыжках с мечами над холодной чернотой он знавал не понаслышке. Теребя, сминая в изуродованном когда-то давно левом кулаке густую бороду с частой сединой, лишь спросил, помолчав:

— А с ромеями что думаешь?

— Ничего не думаю, — долго, тягостно вздохнув про себя, отозвался Всеслав. Понимая, что вопросы по-прежнему требовалось решать быстро и при любой возможности. Которой, как водится, никакого дела не было до того, болит у решальщика голова или нет. Приоткрыв, сморщившись, правый глаз, князь увидел, что Иван не сводил с него взгляда под нахмуренными бровями, одна из которых, левая, была чуть выше. Пришлось вздохнуть и вслух, не сдержавшись.

— С ними — ничего. Против них думаю. Крепко, отче, долго, тяжко. Небывалое дело задумал, трудное. И не отступлюсь.

— А коли их патриарх меня анафеме предаст, да и тебя со мной вместе? — продолжал выуживать информацию священник.

— Предашь его тому же самому, и всех присных его. Я в ваших обрядах не силён, но, сдаётся мне, отлучать кого-то от церкви за неуплату десятины или за то, что его сам народ, сама паства в пастыри себе выбрала, как-то не по-христиански. Любви не больно-то много в таком поступке, как мыслишь? Значит, и Бога в таком нет. — монотонно говорил князь, не убирая руки от переносицы и мечтая лишь о том, чтоб чёртова лучина с плясавшим огоньком пропала пропадом.

— Но он — Вселенский патриарх, — с сомнением напомнил Иван.

— А ты — патриарх Всея Руси. Вот пусть он там у себя во вселенной порядки и наводит, а к нам в монастырь со своим уставом не лезет, — хмуро буркнул Всеслав. — Ты трусишь, что ли?

Лицо отца Ивана вспыхнуло, и в глазах блеснуло что-то вовсе не похожее на кротость и смирение. Всего на полмига. Удачно, что именно на эти полмига Чародей приоткрыл левый глаз.

— Мне, княже, знать потребно, что задумал ты. Верно сегодня говорено было: разные ниточки от слов да дел тянутся, ох и разные. И объяснять их по-всякому можно, смотря, как повернуть. Давай, чтоб я не верте́л слова твои туда-сюда, ты мне сам поведаешь всё. Так честнее быть должно. Ну, коли правду скажешь.

Дожились. Без году неделя в патриархах ходит, а уже князю начинает вопросы задавать, да на слабо́ пробует взять.

— Я вижу, что разговор со мной причиняет тебе му́ку и очень опечален этим, — вдруг произнёс он неожиданно мягким и будто бы смущённым тоном. А я аж вскинулся за плечом Всеслава, ожидая продолжения, вроде: «но сейчас облака скроют Солнце, и боль твоя уйдёт». Но, конечно, не дождался. Откуда бы тут, в эту тёмную пору, взяться светилам, облакам и знатокам Булгакова?

— Благодарю за сочувствие твоё, отче. Один опытный человек сказал мне, что нет худого в том, чтоб принять дар от сильного, если дар тот от души. А в части сердечности и сочувствия ты всяко посильнее меня будешь, — собравшись с мыслями в звеневшей голове, начал князь. — Мне не нужны все блага и всё золото мира. Мне не нужны шелка и пряности, янтарь и серебро. Мне, тайну тебе открою, и стол-то Киевский не нужен был. Я свою землю Полоцкую от осатаневших от жадности Ярославичей сберечь желал, да вот в яму угодил. А из неё — сюда вот, в терем. Но с той поры, как под руку мою эти люди и семьи их отошли, отвечаю я за них. Хочу я того или нет. А с ними и лесные, что Старым Богам требы кладут. Теперь вот и степной люд, если сладится у нас. Я бы, отче, лучше рыбку ловил на берегу Двины или Полоты, как Андрей-апостол, а не башку себе мучил. Но, как греки древние говорили, каждому своё.

— А ты, княже, как рыбу ловить любишь? — неожиданный вопрос удивил и насторожил. Но, знать, не я один в «да-нет» да другие способы до правды дознаться играть умел.

— Я, Иван, люблю на зорьке на бережку сесть, мушку навязать, да по течению пустить. Надёргать пять-шесть хвостов язей да голавликов, и домой. Чтоб юшки потом к обеду похлебать с роднёй да друзьями. И чтоб сиделось спокойно, без лучников вокруг, без гонцов на потных конях, без колокола вечевого.

— Складно. А я, княже, раньше верши ставить любил. Веришь-нет, и зимой под лёд спускал. На озёрах у нас рыбы было — только вытягивать успевай, — и в глазах его появился какой-то новый блеск, а в голосе — странная, еле уловимая вибрация.

Э, да ты, батюшка, никак решил с нами в гляделки поиграть да силу испытать? А не зря ты у святых старцев столько времени оливки ел, или чем там тебя кормили. Силён. Но против князя — не игрок.

— Верши — дело хорошее, спору нет, — спокойно отвечал Чародей. От возникшего интереса к разговору и чему-то вроде ментального поединка, кажется, даже голова меньше болеть стала. — Да вот беда: забудешь про неё в жару дня на два-три — и вся рыба в ней передо́хнет да сгниёт, вершу надо новую плести. А ещё, бывает, зимой налимов набьётся, только что не в узлы там завяжутся, не вытянуть. А их, отче, коли знаешь, не все есть будут.

— Что ж так? — подхватил манеру разговора патриарх.

— А они, говорят, утопленников жрут. У некоторых племён да родов принято весь улов выпускать, коли в вершу или сеть хоть одна скользкая пятнистая тварь попадётся.

— А ты? — и глаза его стали цепкими.

— Я, отче, всё ем. Ежели правильно приготовить, то и из топора кашу сварить можно. А у налимов печень очень хороша. Надёргаешь печёнок из них, да с лучком изжаришь — что ты! А чего они там жрут — я не смотрел, мне то без надобности, — вернул Всеслав внимательный взгляд священнику.

Некоторое время молчали оба. И видно было, что патриарх понял несложный намёк: лишнего князю не надо, но и своего упускать он не намерен. И того своего взять не постесняется хоть с трупоедов тайных, придонных. Которых вокруг вьётся слишком уж много в последнее время.

— А изжоги не забоишься ли? — не вытерпел первым он.

— А ты? — поднял бровь и улыбнулся Чародей. Знаем мы таких, кто вопросом на вопрос отвечают, и сами тоже так умеем.

Улыбка осветила лицо священника, да так, что и шрамов старых, кажется, видно не стало — они будто все в лучи её превратились.

— Бояться мне, отче, некогда. Больно уж дел много накопилось. Об одном тебя прошу — возьмись за службу Божью вдумчиво, не по книжкам, а по разуму. У нас вон почти половина народу княгиню Ольгу Псковской волчицей почитает, а Владимира-князя — и того хуже да обиднее зовут. Не забыли, да и вряд ли забудут, как он с Добрыней да Путятой смиренно новгородцев вразумлял в христолюбии. Помни и ты, что не один Киев окормляешь — всю Русь! Не дело в спешке да суете учить людей в Бога верить. Он, Бог-то, есть любовь, как в Писании сказано. От спешной любви, сам помнишь, поди, удовольствия никакого, а то и болячка какая привяжется, — продолжал князь. И улыбка Иванова стала ещё шире.

Хорошо поговорили тогда с начинающим патриархом, результативно, успешно. Главное, о том, куда и как идти будем, договорились. И это было третьей победой за день, после митинга на площади. И после посещения в компании Шарукана подвала с отставным митрополитом.

У того уже не хватало ещё нескольких зубов. От надменного важного хозяина жизни, от властителя дум и вершителя судеб осталось мало, ещё меньше, чем тогда, в гриднице, когда Ставр вырвал змее жало. Теперь же змею будто бы переехало гружёной телегой. Дважды. Выслушав откровенные, и от этого ещё более пакостные, рассказы, хан убедился, что Всеслав ни слова не сочинил. А Байгар, задавая вопросы, которые внимательно, очень внимательно слушал стоявший рядом Рысь, под конец разговора сделался мрачен, как грозовая туча. А когда мы поднялись на подворье, исчез в осенних сумерках, как настоящий маг или смерч, что распадается на песчинки, отлетав своё над степными ковылями. И вернулся только после того, как стемнело почти полностью. Рысь рассказал, что за это время из города один за другим вылетели четыре половецких всадника с заводными конями. И ещё семеро просто как сквозь землю провалились, выйдя за ворота. Про тех вышедших прояснил Ставр, как раз приехавший к этому времени на Гарасиме: троих ждали конные в паре вёрст от городских стен, четверо пустились вплавь на двух разных челнах, что стояли под берегом, укрытые раскидистыми ракитовыми ветвями, свисавшими до самой воды. Хотя, по слухам, половецкие ратники речные прогулки не особо жаловали. Эти, знать, были очень специальные.

Мы, к тому времени, как вернулся намёрзшийся и ощутимо вымотанный Байгар, успели с Шаруканом и Глебом обсудить, как и чем удобнее и удачнее торговать половцам, используя новые возможности, обещанные Всеславом. Разговор шёл в «палате», при Ясине и Сырчане. С молчаливого согласия хмурого отца, Степной волк взамен предложил «специальные добрососедские условия» на транзитные или отнятые у восточных караванов медь, шёлк и пряности. Судя по разгоревшимся глазам и щекам среднего сына, дело получалось более чем выгодным и интересным. А то, что история происхождения очень многих товаров в этом времени была глубоко криминальной — так это дело привычное. Князь вида не подавал, но мне было ясно, что и он вполне верно, пусть и не до мелочей, представлял себе открывавшиеся перспективы. И возможные пользу и прибыток для Руси от них. Условились через пару дней обсудить эти вопросы более предметно, и привлечь двух Ставровых знакомцев, за которых тот поручился — у тех имелись выходы на чудь и карел с тамошними знатными мехами, и на каких-то загадочных псковитян с товарными количествами янтаря. Торговая составляющая плана разворачивалась на глазах, как скоморошьи шатры на торгу: то ничего не было, то вдруг сразу шумно, ярко, звонко и интересно.

— Я благодарю тебя, великий князь, за то, что дозволил с пленником твоим ромейским перевидеться-поговорить, — отдышавшись, сообщил Байгар. — Он занятные вещи рассказал, сам того не ведая. Степи́ с его подсказок большая польза выйдет. Если будет на то воля великого хана, я бы ответную услугу тебе оказал, чтобы в долгу не оставаться.

Шарукан кивнул, чуть прикрыв глаза. Их обоих можно было понять — долго ходить в должниках, да с каждым днём знать, что долг тот растёт, как на счётчике, как в моё время говорили, удовольствия никакого не доставляло. В том, что старик и Сырчан будут живы и здоровы, у них сомнений не было. Мне бы такую уверенность.

— Есть в окрестностях Царьграда монастырь один. А в нём прячется одна мразь, враг мой личный. Если бы довелось мне в глаза ему заглянуть, за Егоровы сказки разом рассчитались бы, — внимательно следя за реакцией степных вождя и шпиона, проговорил Всеслав. И едва не вздрогнул, когда за спиной что-то звякнуло.

Домна, вошедшая в «палату» с какими-то мисками и кувшином, выронила ношу на пол. В глазах её стояли слёзы.

— Если кроме головы с глазами ничего привезти не удастся — я не расстроюсь, — сохраняя ровный тон, закончил мысль Чародей, неспешно повернувшись к половцам, не глядя больше на зав.столовой, что кинулась собирать черепки с пола.

До ответа Байгара прошло полных четыре удара сердца. На третьем звуки собираемых осколков за спиной затихли полностью. Слышно было лишь судорожное дыхание Домны.

— Думаю, я смогу помочь тебе увидеться с твоим врагом, князь. Твои последние слова значительно упрощают дело, — осторожно ответил одноглазый. И за спиной Всеслава раздался шумный вздох-всхлип.

— Домна, ты завтра расскажешь Байгару всё, что знаешь. Будет лучше, если успеют приехать браты твои, Ворон с Грачом, чтоб помочь тебе и от себя добавить, если вдруг чего позабудешь, — не оборачиваясь, сказал Чародей.

— Да, батюшка-князь, — донеслось из-за спины. И такой тон от ушлой, хваткой и боевой бабы был слышен, наверное, впервые в жизни.

— Ступай. Буривою поклон, — так же, не глянув на неё, молвил князь. Судя по звукам за спиной, вылетела за дверь она едва ли не мгновенно. «Приберись там живо!» — донеслось из сеней-коридора, и выкрикнуто ей было явно на бегу.

Следующим утром Рысь снова рассказывал, как с проулка, где «не следили» за Домной, вылетела какая-то птица. Сорока, кажется. А к завтраку прискакали втроём зав.столовой с братьями и поведали молчаливому Байгару всё, что знали о месте, в котором скрывался коллега Георгия, и о нём самом, подробно, до цвета глаз, количества зубов и двух шрамах на правой кисти. Половецкий воевода слушал очень внимательно, задавая вопросы, по которым было понятно, что в тех краях он бывал, и, возможно, даже не раз. А Грач с Вороном, прощаясь, склонили головы очень почтительно. После того, как услышали княжье пожелание о том, чтоб вокруг монастыря хоть разок, хоть всего один, но провыл ночью волк.

А вечером того дня начался жар у Сырчана. И стало вдруг моментально ясно, как робки и призрачны людские планы, когда зависят не от них, а от воли Богов, на которую, скрипя зубами, сетовал Всеслав. Ханский сын начал бредить и метаться, пришлось фиксировать. Лица Шарукана и Ясиня, вроде бы равнодушно-надменные всегда, в тот вечер снова показали, что эмоции их владельцы испытывают точно так же, как и обычные живые люди. Просто контролировать их прекращают, когда запасы воли и терпения подходят к концу, значительно позже простых людей.

Два дня парня отпаивали ударными дозами осиново-ивовых отваров, брусничным и клюквенным морсами на меду. Память подсказала, что в тех отварах кроме витаминов есть и антиоксиданты, а главное — салициловая кислота, противовоспалительное, по составу схожее с аспирином. К сожалению, не без побочек. На второй день у Сырчана начались рези в животе и рвота. Антоний, которого притащил встревоженный Феодосий, переживавший за пациентов, как за родных, привёз какие-то порошки из грибов. Я, разумеется, заинтересовался составом и активным веществом, но легче от пояснений не стало: что такое «берёзовая губка» и тем более «иудино ухо» я и представления не имел. Не видел таких грибов и Всеслав. Условились с настоятелем, что он обязательно покажет весной в лесу вживую этих чудо-спасителей, потому что эффект от порошков был, да притом отменный. Следующие три дня прошли в нервном ожидании, но воспаление отступило.

Лодьи степняков отвалили от причалов через полных пять недель, когда заводь по утрам уже прихватывал вдоль берега ледок. Ясинь ходил и уверенно сидел в седле, хоть и не помногу — я велел ещё с месяц сохранять щадящий режим. Сердце Старого волка, пережившего многое, вызывало больше опасений, чем последствия аппендэктомии. Которых, кстати, и не было.

Сырчан ходил с костылём, не опираясь на ногу. И честно выполнял упражнения для восстановления подвижности стопы. Договорились, что лубки с голени он снимет не раньше, чем через три недели. Парень слушал меня внимательно, запоминал крепко и ни разу не поспорил или поскандалил, не то, что дед. Хотя нога наверняка зудела в лубках не в пример хуже, чем «тянул» у старого симулянта заросший шов.

Утром, в день, когда отплыли половцы, состоялся интересный разговор за завтраком. В привычном уже расширенном составе, после выдачи ценных указаний и запаса коры и порошков, от одного вида которых мучительно сморщились дед и внук, Ясинь и задал тот вопрос.

— А почему ты не учишь нас воле своих Богов, Всеслав? — перевёл Шарукан, подняв удивлённо одну бровь.

— Ни к чему это, Ясинь-хан. Не вижу я добра в том, и смысла не вижу, — ответил Чародей медленно, глядя Старому волку прямо в недобро и недоверчиво сощуренные и без того узкие блекло-голубые глаза. И решил, что пришёл черёд для той «колдовской» беседы, что мы с ним придумали в один из очередных ночных застольных разговоров. Дарёна и Рогволд крепко спали, как и наше тело рядом с ними. А мы снова и снова обсуждали прошлое и будущее.

— Вот смотрите, — Всеслав говорил неторопливо, размеренно, — люди Степи верят, что Бога зовут Тенгри. Люди леса знают Перуна, Велеса. Горожане чтят младенца Иисуса и его родителей.

Все за столом, и сотники, и старики, и даже, кажется, маленький Волька, слушали князя, затаив дыхание.

— Приходят маги Востока и говорят про Вечное Пламя. Потом приезжают другие, и, оглаживая бороды, вон как дедко Яр сейчас, говорят, что Бога зовут Аллахом.

Старый волхв вздрогнул и отдёрнул руки от седой бороды, будто его поймали за чем-то предосудительным, так глубоко погрузился в слух и внимание.

— А потом начинается и вовсе пёс его знает что, — не повышая голоса и не ускоряя темпа, продолжал Всеслав. — Страшные своей глупостью слова, вроде «Мой Бог сильнее, чем твой!». А то и совсем уж дурацкие «Докажи мне, чем твой Бог сильнее моего?». Как мальцы голозадые, что в песке роются: «мой батька твоего заборет!». Только детишки в самом плохом случае носы друг дружке расквасят, да потом от родителей по задницам получат. С верой же дело хуже бывает, много хуже. И крови проливается гора-а-аздо больше.

В горнице висела такая тишина, что снова можно было расслышать, кто и о чём говорил на подворье, даже и негромко если.

— Говорят, если в Богов мало народу верит — они слабеют. Ну вот что за дурь-то очередная? Боги создали наш мир, всё, что есть в нём, и предков наших, от которых мы роды свои ведём сквозь тысячелетия. Наши ссоры, даже на предмет веры в них, им — всё равно, что нам разговоры пылинок под сапогом. И им никакой надобности нет друг с дружкой силой мериться.

Переглянулись с очень похожим изумлением Дарёна с Домной и Ставр с Ясинем.

— Одни зовут Бога Тенгри, другие Перуном, третьи Аллахом, Яхве, Иеговой. Совершенно разные снаружи люди. Которые абсолютно одинаковые внутри, старый хан. Я точно знаю, я своими глазами видел, несчитано раз. И мало кто пробовал хоть раз подумать о том, а нужны ли Богам имена? И о том, что нам, живущим на земле так недолго, много меньше, чем горы, степи, реки и деревья, вряд ли доведётся узнать, как именно Они величают друг друга. И главное — Солнце, Сол, Зонне, Сар, Илиос. Каждый народ зовёт небесное светило по-своему. Но больше Солнц от этого на небосводе не становится. И светит Оно, единственное, каждому одинаково, хан.

Тишину прервал старик Ясинь. Он прохрипел что-то на своём, а потом склонил голову, да так, что она опустилась ниже края столешницы, чего сроду не делал. Следом за ним поклонились Шарукан и Сырчан. И Яр со Ставром. И каждый из тех, кто был в горнице. Только маленький Рогволд смотрел на отца с искренней, только детям, пожалуй, доступной радостью. И глаза его, серо-зелёные, горели ярко. Как то самое Солнце.

Глава 7

А мы пойдем на север

За этими безусловно важными и наверняка судьбоносными событиями и разговорами подготовка к вояжу на родину не родившегося пока в меру упитанного мужчины в штанах с пропеллером, который жил на одной из крыш не существовавшего пока Стокгольма, шла незаметно. Но неуклонно, как лава тяжёлой конницы. Хотя, скорее, как зачернённое лезвие кривого степняцкого ножа, что точно в отведённое время появлялось из непроглядных сумерек и обрывало жизнь врага без лишних звуков и суеты, мгновенно. Когда за делом стояли два нетопыря, старый да молодой, грех было сомневаться в неизбежном безжалостном успехе. Пусть даже стоял из них фактически только молодой, а старый сидел в кабине своего «шагохода», который за эти два месяца, кажется, даже похудел. И зарос ещё больше, хотя это вряд ли было возможно, конечно — дальше косматому Гарасиму, пожалуй, просто некуда было.

Когда Рысь выстроил два десятка, в которых преобладали чернявые смуглые бойцы, в одежде и бронях которых ярко, будто нарочно бросаясь в глаза, выделялись нездешние покрой, выделка и вышивка, Всеслав обошёл строй из конца в конец дважды. Штурмовая разведгруппа была набрана из Гнатовой сотни вразнобой, по два-три ратника из десятка, но на слаженности действий это вряд ли бы отразилось. Воевода и в свободное от боевой работы время часто «перемешивал» подразделения, так что каждый в сотне знал друг друга прекрасно.

Бойцы стояли молча, пережидая этот «княжий смотр». Подумалось, что знакомые мне по прошлой жизни ребята-«каскадёры» на крайне редких торжественных построениях выглядели точно так же. Дескать, «ну надо командованию полюбоваться на нас, красавцев — что ж поделать, пусть любуется. Лишь бы работать не мешало». Память Всеслава говорила с полной уверенностью — эти не подведут. Но мы с князем сходились в том, что проверить и испытать перед важным делом нужно было обязательно. Ведь и работёнка для парней намечалась необычная.

Та же чародеева память показывала, как вели себя эти бойцы в деле. Скрытному передвижению и уничтожению живой силы противника их учить точно необходимости не было — такие сами кого хочешь научат. Про них ходили очень неприятные слухи у торков, латов и ятвягов. И правды в тех слухах было меньше, чем страха, суеверного, парализующего. Вот только предстоявшая задача была сложнее, чем привычная «появились — всех убили — исчезли». Поэтому Всеслав не жалел времени, сил и слов на то, чтобы картина у каждого из этих двадцати сложилась максимально полная и яркая. И не ошибся. Прониклись бойцы и важностью, и интересом новой работы. Та пара ночных тренировок, где отрабатывался захват тяжёлого груза, на которых присутствовал князь, прошла идеально, на каком-то, кажется, даже хорошем, правильном кураже. Хоть со стороны и смотрелась ужасно: ехал себе санный поезд с конвоем по ночному лесу, и вдруг — бац! Тишина, только лошади испуганно всхрапывают, а весь конвой и весь обоз лежит себе смирненько «условно уничтоженный».

Вспомнились и другие картинки из прошлого дружины. И лишь подкрепили уверенность в навыках и умениях Гнатовых нетопырей. Если представить вражье воинство, как, предположим, поле кукурузы, то Ждановы «тяжёлые» влетали в него, как фура, съехавшая в кювет — мгновенно выкашивая здоровенную просеку за собой. Но быстро останавливаясь, завязнув во врагах. Атака Рысьиных же походила на широкую, веером, очередь из автомата. По падавшим друг за другом стеблям-ратникам было понятно, куда разлетелись со свистом железа злыми остроносыми пулями серые тени. И это тоже часто пугало противника гораздо сильнее привычных и простых копий и стрел. А ещё они чуяли друг друга, действуя слитно, как пальцы на руке. И переговаривались в бою. Волчьими воем и рычанием. Это пугало ещё сильнее.

По обмундированию вопросов не было. Княжья память не нашла, за что зацепиться — кольчуги и шлемы, кафтаны и сапоги были вполне себе болгарскими. Как и палаши вместо привычных мечей. И как щиты чуть иной формы и «не нашей» выделки и раскраски. Инвентарь был не новым и выглядел родным и привычным, прошедшим не одну битву.

— Веруешь ли ты во Христа? — спросил Чародей у одного из ратников по-гречески.

— Да, князь русов! — отозвался тот на языке ромеев с заметным южным выговором. И кивнул головой, подтверждая свои слова.

Всеслав едва не плюнул. Вот как сердце чуяло, что надо бы лишний раз проверить! Ставр же, наблюдавший за смотром «из рюкзака», не удержался и сплюнул-таки, помянув чью-то болгарскую матушку.

— В тех краях, братцы, народ тоже наш, славянский, нам родня, но дальняя. Давно уже своим укладом живут. И некоторые привычные нам вещи у них от наших здорово отличаются. К примеру, они, когда соглашаются, не кивают головами, как мы, а качают из стороны в сторону, вот так, — показал Всеслав. — А когда «нет» говорят или показывают, наоборот кивают сверху вниз.

— Затвердить накрепко всем! Сам проверю! — Рысь выглядел явно раздосадованным. Надо думать — до отправки всего пара недель, а тут начальство выявило пробел в подготовке.

Гарасим прошёл перед строем, и Ставр с высоты перебросился с каждым бойцом парой фраз на болгарском.

— Вы двое лучше молчите больше, — прохрипел он из короба, завершив краткий срез на знание языка. — «о́каете» уж больно приметно, по-нашему, по-северному. Свеи, норги да датчане купятся, а коли с юго́в кто будет на торгу — может и насторожиться. В том краю, где окажетесь, случайных людей мало. Любой — или подсыл, или торгаш, или розмысел-доглядчик вражий, а то и всё вместе сразу. В четыре глаза глядеть надо, сынки, да наперёд думать, вон, как князь-батюшка ваш. Никак нельзя задумку его по простоте, лени или глупости испортить. Сами знаете, не шутки задуманы, так ведь?

Бойцы слушали внимательно, сосредоточенно. А в конце одновременно закрутили головами из стороны в сторону. На душе потеплело. Первые в известной нам с князем истории специальные подразделения «нелегальной разведки» схватывали налету.

Лёд на Днепре стоял крепкий. Наступила та пора, когда Русь из дремучего лесного края, в котором путных дорог было раз-два и обчёлся, превращалась в более пригодную для путешествий территорию. Покрытые толстым слоем льда реки становились здешними автострадами. Жаль только, что путешественники в эту пору были не безобидными балаболками-тревел-блогерами и не увлечёнными исследователями вроде моего одногодки Юры Сенкевича, с кем мы в своё время были пусть не близко, но знакомы. Сейчас путешествовали преимущественно опытные и вооруженные дядьки, группами, с общей и до боли прозрачной целью: отнять побольше и унести подальше. Средневековье, что возьмёшь?

Подарки родне Яна ушли в срок. Год в тех краях выдался сырым и холодным, с хлебом было туго. Зерно, что отправил дружественному племени Чародей, должно было помочь дожить до весны многим. Крепкие ткани и солонина тоже лишними не были бы. Обратно лодьи вернулись с мехами, янтарём и копчёной рыбой, дух от которой стоял головокружительный. Но главное — с заверением в том, что латгалы слово держат, волю князя выполнят, людей его своими и соседскими землями проведут так, что ни одна живая душа не заприметит. «Читая» узелковое письмо от родных, Янко то и дело поднимал глаза на князя. И в них были заметны уважение и гордость. С его слов, ни с кем в последние лет двести вожди его племён так не разговаривали. И это было очень хорошо. И очень вовремя.

Группа ушла вверх по Днепру в конце ноября, который здесь называли листопадом. Листьев почти не осталось, снегу навалило от всей щедрой Божьей души. Днями напролёт гомонила на Подоле шумная ребятня, то крепостицы потешные ледовые ладили да захватывали, то в снежки сходились улица на улицу, то с визгом и криками катались на шкурах да плетёных ковриках с крутых горок. Смотреть на звонких, румяных, живых ребятишек было здорово.

На Рысь со Ставром же глядеть удовольствия не было ни малейшего. Стоило уйти отрядам, как вместе с ними будто бы ушли и покой с хорошим настроением от нетопыриного начальства. Гнат изводил себя и своих тренировками, рубясь поочерёдно, а то и одновременно, с целыми десятками. Инвалид доставал всех остальных. Кажется, при одном взгляде на него у любой коровы молоко мгновенно скисало в кефир, а то и сразу в творог. Ненадолго помогло подключение его к тренировочному процессу — теория, как и практика в метании ножей, работе с удавками и пращами, были и вправду интересными, пару раз даже Всеслав задерживался послушать и посмотреть.

Ясно, что ожидание изматывало. Как говорил один механик из замечательного фильма моего времени: «самое тяжелое в нашей работе — ждать». Но соваться со спецами за кордон было нелогичным и неразумным что князю, что Гнату, что Ставру. Это было понятно. Но легче с того не становилось, конечно.

Спасала, как и всегда, работа. И, поскольку нас было теперь двое, её тоже стало кратно больше. Учась друг у друга, мы успевали до изумления многое. Всеслав освоил несложные операции, вроде иссечения фурункулов, именуемых здесь чирьями, и неплохо накладывал швы. В травах, кореньях, грибах и ягодах я теперь разбирался значительно лучше, и с удивлением заметил, что нужные их сочетания давали вполне заметный эффект и результат, сравнимый с некоторыми препаратами из моего времени. А кроме этого поднаторел в международной торговле и логистике. Планируя с Глебом цепочки поставок от Скандинавии до Византии, или, как здесь говорили, «из варяг в греки», мы спорили и обсуждали многое. Но результаты первых же сделок по возвращении торговых экспедиций-караванов давали ясно понять: это значительно выгоднее, чем грабёж и убийство себе подобных. Отмечали это и добрые соседи половцы, передавая с каждым торговцем памятные, но непременно дорогие подарки. Особенно порадовала резная деревянная лошадка, что была адресована малышу Рогволду. Украшенная массивными медными и золотыми элементами, игрушка смотрелась произведением искусства. Такие знаки внимания о многом говорят и достаются не каждому из соседей. Очень хотелось надеяться, что в этой части внешней политики удастся обойтись без ненужных сюрпризов. Пусть лучше все будут такими приятными, как эта лошадка. Или редкого изящества монисто для Дарёны, которое она теперь носила, не снимая.

Свен и Фома, казалось, бывали на княжьем подворье чаще, чем у себя дома. Однажды поутру по этому поводу пришли обе их жены, родные сёстры, и, уперев кулаки в богатые бока, принялись костерить мастеров так, что даже Ждановы громилы прервали тренировку, заслушавшись. Спасла кузнецов Домна. Выйдя на крыльцо, она оформила такой этюд «срыв базарной истерички», что заткнула обеих болтушек разом с первых слов. Разевая рты и бледнея, те слушали звонкую отповедь о том, как алчные куры, что привыкли в дерьме копаться, режут крылья соколам-мастерам, которые, вон, с самим князем-Чародеем удостоились чести за одним столом сиживать! Да таких заказов, что им батюшка-князь даёт, днём с огнём не сыщешь! Да они на одних тех лекарских придумках столько денег заработают, что и не снилось никому! А вы, дуры жадные, бестолковые!… Шумная перепалка «в одну калитку» завершилась уверенной победой зав.столовой. А притихшие бабы на следующий день принесли на подворье домашней еды, и с радостным румянцем принимали похвалу от удивлённо-довольных мужей. Молча. А у Домны через неделю появилось чудесное, тонкой работы, ожерелье и чеканные серебряные браслеты-наручи.

Перегонный куб, что сладили-таки мастера, выдавал вполне пригодную продукцию, а не мутную вонючую жижу. Помимо спирта, наладили практически промышленное производство скипидара. Мази с ним, которые составлял удивившийся эффекту Антоний, разлетались на торгу «на ура» — мышечные и суставные боли здесь, в этом простом и суровом времени, не мучали, пожалуй, только детей да покойников.

Эффект от самогонки поразил и сотников, и стариков, которым выпало дегустировать первую партию. Ими же наутро было принято решение, что выпускать и тем более торговать лекарским снадобьем с таким серьёзным действием, должны только проверенные единицы. И стоить лекарство должно изрядно. Память Всеслава ничего не говорила о подобных ограничениях в прошлом на ставленые меды или брагу. Государственная монополия на спиртное пришла на Русь значительно раньше, делом оказалась вполне прибыльным, а, значит, могла сыграть немаловажную роль в укреплении страны. Это вам не виноградники рубить, тут головой думать надо. А поставленные в глиняных корчагах пять настоек на смородине, меду, перце, хрене и калгане, давали необъятный простор для фантазии и крайне широкий ассортимент для экспорта. Приглашённые к экспертизе Иван с Антонием признали горючее вино делом сугубо богоугодным и до крайности пользительным. Настоятель Печорского монастыря тут же навскидку предложил едва ли не три десятка рецептов, которые высшая комиссия из великого князя, патриарха, воеводы и волхва немедленно решительно одобрила, повелев инициатору, в соответствии с известным правилом, не откладывая приступить к изготовлению чудо-эликсиров.

Раздобыв через третьи руки в разных местах серы и селитры, добрались и до пороха. Само собой, не в тот же вечер, когда дегустировали «всеславовку», как на днях обозвал-нарёк напиток патриарх. Увиденное настолько ошарашило Рысь, что он враз забыл бубнить и жаловаться, что, мол, «какая нужда была в таком секрете эти камни да вонючие тряпки искать?». Поняв и правильно оценив этот самый секрет. И пообещав отобрать двух-трёх верных людей, чтоб продолжить необходимые опыты. Мои рассказы про фугасы и огнестрельное оружие его заинтересовали так, что аж дышать перестал. Я рассказал всё, что смог вспомнить: и про деревянные пушки, обтянутые мокрой кожей, и про бронзовые и медные. И отдельно — про последствия разрывов некачественно выделанных стволов орудий, от которых живых и даже просто целых людей не оставалось на несколько шагов вокруг. Медную трубку, которую от греха подальше запаливали с длинным фитилём за стеной из обхватных брёвен, разворотило в «ромашку». Грохот и вонь сбежавшимся ратникам и дворовым Рысь, не моргнув, объяснил тем, что из Пекла вылез бес, но князь-батюшка немедленно спровадил нечистого обратно, предварительно настучав тому по сусалам. Ибо у нас тут Русь святая, церковь православная и Боги Старые, а чертовщину да паскудство всякое мы на своей земле не потерпим. Эта неожиданная, но искренняя импровизация задрала наши с ним авторитеты и вовсе до небесных высот.

В делах, хлопотах и беседах минул листопад-ноябрь и половина груденя-декабря. Из важного можно было упомянуть, пожалуй, открытие санэпидемстанции при том же монастыре. В обязанности специально обученных монахов входила проверка общепита, торговых рядов и хранилищ припасов. За нарушения ввели строгие штрафы, отрядив следить за этим монахов под руководством самого патриарха. Результаты не заставили себя ждать. Число отравлений снизилось кратно, очень заметно. Особенно важно это было по отношению к отравлениям спорыньёй, грибком, поражавшим злаки. Пара заражённых колосков, обнаружить грибок на которых было под силу только тем, кто знал, что и где искать, могли отравить целую семью. Здесь это называли «Антонов огонь» — мучительные боли, лихорадка, галлюцинации. В тяжёлой форме отравление приводило к гангрене конечностей и гибели. Лекции из истории медицины говорили о целых деревнях, что вымирали от спорыньи и наводили ужас на проезжавших путников. Европейцы считали «Антониев огонь» Господним наказанием за грехи. Горожане же, увидев и почувствовав на себе результаты работы церковной СЭС, не уставали благодарить Бога, патриарха и великого князя. А одного носатого торгаша, что принялся скандалить, когда дюжие монахи выгребли у него из ларей ядовитое зерно, и отказался платить штраф, избили до равномерной синевы и пинками выкатили из городских ворот. Проникся, словом, народ. А мы со Всеславом искренне радовались, что смогли помочь людям. После акушерок, это было второй важной победой на ниве средневекового здравоохранения. Которого в моей истории не было, как такового. По крайней мере, сведений о нём в памяти точно не сохранилось.

— Загнал ты себя совсем, Всеславушка, — посетовала жена.

Волька крепко спал, свесив ножку из люльки. Интересно, надо новую покупать, или пора уже ему на лавке спать, как большому? Он рос, как говорится, не по дням, а по часам, неуклюже бегал, не хотел сидеть на ручках.

— Потом отдохну, Дарён. Пока, сама видишь, некогда. То одно, то другое, — развёл руками князь.

— Береги себя, любый мой. Ярко светишь, не сгорел бы. Знаю, что не смогу тебя удержать или остановить, да и браться за то не буду. Не след бабам в мужские дела лезть. Ты — князь, тебе виднее, — мудрая она, хоть и молодая. Бывает же.

— Просто помни, милый, что за тобой жена да четверо детей, — закончила она мысль, опустив чудесные пушистые ресницы чуть смущённо.

«Трое же, где четверо-то?» — удивился про себя Чародей. «Женщинам, друже, тут совершенно точно виднее, чем нам, да на ранних сроках тем более. Вряд ли она нечаянно ошиблась, вместо трёх насчитав четырёх» — подумал в ответ я.

Глава 8

Наш ответ Гильдебранду

Перемену отношения к жене со следующего утра заметила первой внимательная Домна. Ночью мы с князем много говорили о беременности и родах, не самых, надо признать, распространённых темах в разговоре двух мужиков, пока тело бережно обнимало во сне жену. Я рассказывал о прямой связи между самочувствием, настроением и питанием матери и жизнью и здоровьем будущего малыша. Чародей признавал, опираясь на собственную память, что было много случаев, когда нерождённых детей теряли даже княгини, просто по незнанию или по воле неизменных Богов: то застудятся, то оступятся, то угорят, то ещё что. И мы пришли к выводу, что и в этом случае поможем Высшим силам сделать так, чтобы дочка или сынок родились в срок и здоровыми.

Поэтому когда Всеслав впёрся с раннего утра на кухню, опять напугав Маланью, потребовав кипятку и посмотреть, что готовят на заутрок для княгини-матушки, зав.столовой сперва всполошилась и решила было кликать монахов из обители, что женские болезни ведают. А после корявых, неумелых и на диво смущённых объяснений князя сложила два и два. И неожиданно твёрдым, командирским почти тоном велела не тревожиться и не переживать зря — это, дескать, бабы в тягости чувствуют и сами беспокоиться начинают. В общем, выкупила нас с Чародеем на раз.

— Мой-то, добрая ему память, тоже как увидит, что я с пузом несу чего, так враз подскочит, отберёт и давай квохтать, как наседка, — с напускным легкомыслием поделилась она. — А чем ближе срок роди́н, тем хуже. Аж с крыльца сходить не велел, да всю работу по дому на себя взял.

— Мудрый муж у тебя был, Домна, — ответил князь. — Берёг тебя, потому и детки здоровенькие народились. Вот и я того же хочу. Но гляди мне, ни полслова чтоб никому!

— Да уж ясное дело, про такое не говорят всякому. А ну как с дурным глазом попадётся кто? Или завистник? Но и ты уж, батюшка-князь, не только за ней, но и за собой теперь внимательнее гляди.

Сошлись на том, что она присмотрит сама, да покличет одну из братовых сестёр, того самого Грача жену. Та родила и выходила своих семерых, а уж у родни детишек приняла и вовсе без счёту. Ясно, что разговор шёл уже после того, как толстую повариху Домна выперла за дверь, велев принести с ледника творогу да сметаны свежих. Говорю же — толковая. Не стала великого князя уму-разуму учить на людях.

С утра за столом непривычно пустовало место Гната. Всеслав поспрашивал у сотников, но про то, где Рысь и с какого форс-мажора пропускает приём пищи, никто из них не знал. Зато порадовал Алесь, доложив, что прилетели вести из Полоцка. Сообщали, что груз с провожатыми уже шёл по льду Двины к городу. Судя по тайным словам, без проблем и без потерь. Это радовало несказанно, и наверняка радость была бы сильнее, доведись разделить её с Гнатом.

Но тот влетел лишь к самому окончанию трапезы, знаком дал понять, что всё в порядке, и накинулся на еду так, будто голодовал минимум неделю. Ухитряясь и радоваться вестям с севера, и незаметно для других давая князю понять, что есть о чём переговорить с глазу на глаз. И что Ставр бы при том разговоре не помешал.

— Ну? — нетерпеливо привалился грудью к столу князь, едва закрылась дверь за Гарасимом, выбиравшимся последним. Ему было явно тесно в тереме, а как они в коридорах расходились со Ждановыми, я и представить себе не мог.

— Поутру постучался в ворота монашек один, Слав, — спешно дожёвывая, начал еле понятно из-за набитого рта Гнат.

— Да прожуй ты уже, бесова душа! — не вытерпел и убийственный дед. — Да говори по делу!

— Так я и говорю, — буркнул друг, едва не подавившись спешно проглоченным куском, — монашек, поутру, у ворот. Звал меня.

— По имени, или просто просил старшего кликнуть? — Ставр мгновенно насторожился, став ещё сильнее похожим на чекиста.

— По имени и должности, звал Гната Рысь, воеводу великого князя Всеслава Брячиславича. — шутки за столом явно кончились.

— Дальше, — тихо не то каркнул, не то гавкнул старик.

— Представился он братом Сильвестром. Сказал, что послан Великой католической церковью из самого́ Рима, и прибыл с посланием от кардинала Гильденбра́ндина. Что ещё за кардинал такой — я не знаю, — покосился Рысь на него.

— Не Гильденбрандин, лапоть, а Гильдебранд, — медленно, явно крепко задумавшись, отозвался Ставр.

— Да хоть Вильгельмина Бургундская! Что хоть за чёрт он? — удивил Гнат.

— Говорят люди, у католиков там свары какие-то вокруг папского престола. Сидит на нём, вроде как, Александр Второй, а хотел бы сидеть другой, со срамным именем Гонорий. И вот тот срамной всю Европу ихнюю объездил, ища помощи да поддержки. Сперва за него, вроде как, стояла матушка самого́ Генриха Четвёртого, императора. А потом что-то не заладилось у них промеж собой, — дед явно больше и гораздо быстрее думал, чем говорил.

Глядя на Рысь, было можно, кажется, прямо услышать все невысказанные им, но очень громко и отчётливо продуманные слова о старых интриганах, что тянут кота за всякие Гоно́рии. И не произнёс он слова те вслух исключительно в силу профессиональной выдержки и уважения к сединам.

— Вот, что он сам просил для князя передать, — не дождавшись пояснений от старого нетопыря, молодой вынул из-за пазухи свёрнутую тряпицу, положил на стол и развернул бережно.

На грубой ткани оказалась пластина размером с ладонь взрослого человека, по виду не то медная, не то бронзовая. В центре её сходились крест-накрест два сложной формы ключа, золотой и серебряный. А под ними был не то отчеканен, не то при отливке формы сделан крест. Странный, с тремя поперечинами. И перевёрнутый основанием вверх.

Я насторожился очень. В девяностых, когда в стране творился под видом демократии и прочей гласности опасный беспредел и откровенный бардак, даже в нашем, относительно тихом районе, творились жуткие и необъяснимые для меня, взрослого советского человека, вещи. Например, группа подростков сперва жгла живьём кошек на кладбищах, а потом прибила к кресту какого-то бродягу-бича, их тогда только начинали называть бомжами. И тоже сожгла. И крест тот был перевёрнутым. Толя Кашин, начальник милиции и мой хороший товарищ, присутствовал на вскрытии вместе с какими-то хмурыми и мятыми москвичами из уголовного розыска. Оказалось, что случаев таких по области было уже с десяток. Тогда я и узнал, что крест вверх ногами, три шестёрки и пятиконечная звезда — символы и знаки, вырезанные изуверами на живом ещё человеке — используют в своих ритуалах слуги дьявола. И, точно помню, прямо оторопел. В нашем тихом и спокойном городе — такое? Что должно было произойти со страной и мозгами людей, чтобы они превратились в опасных сумасшедших? Парни, что оканчивали ту же школу, куда ходил мой сын, стали призывать демонов, убивая живых людей? В ту пору вообще очень многое менялось быстро. Слишком уж многое, и очень уж быстро.

— Кажись, и не врёт гость нежданный, — проговорил старый непростой воин. И, к нашему с Гнатом счастью, снизошёл до пояснений. — Старая вещица, не всякому такие доверяют. Сам я подобную единожды лишь видел, давно. Тогда тот, кто такую же показывал, именем Бога и папы римского два во́йска развёл сторонами. Точнее, своих увёл, за нами поле оставив, без боя. Послушались его тамошние князья без разговоров.

— Что означают символы? — уточнил князь, не сводя глаз со странной таблички.

— Это, — ткнул тёмным узловатым пальцем дед, — от ихнего Ирия, царствия небесного, ключи. Их, как поясняли, Бог апостолу Петру выдал, чтоб тот за воротами там следил. Странное дело, рыбак тот сына Его три раза предал — а он его поставил за хозяйством приглядывать…

— А чего два их, ключа-то? — хмуро спросил Рысь.

— Да кто ж их разберёт-то? Поди, крепко запираются, чтоб не пёрся на небеса кто ни попадя, — задумчиво отозвался старик, почесав щёку.

— А почему крест вверх ногами? — не удержавшись, влез я.

— А это когда Петра распинать притащили, по воле тогдашнего скомороха-императора, он сказал, что, вроде как не по чину ему висеть так же, как учитель его, Христос, висел. Те ува́жили просьбу. Вниз головой приколотили. Добряки.

Дед смотрел на табличку ещё некоторое время. А потом продолжил, собираясь, видимо, с какими-то мыслями:

— Гильдебранд, говорят, как-то связан был с тем, что папой выбрали именно Александра. Чуть ли не за ручку его на престол возвёл. Вот же дикари лицемерные — как можно толпе стариков избирать наместника Бога на земле? — Ставр вряд ли отвлекался на посторонние темы и риторические вопросы по старости. Скорее, продолжал обдумывать что-то крайне важное, а времени катастрофически не хватало. Так же, как нам с Гнатом той информации, которую он выдавал слишком медленно для нас.

— Так же, как давеча люд киевский патриарха русского выбрал, — без эмоций ответил князь. Лишь бы подтолкнуть деда к продолжению разговора.

— Да ну ты скажешь тоже! У нас не так всё было, по-другому вовсе, — будто бы взаправду возмутился ветеран. — Весь народ в один голос «Любо!» кричал, это тебе не десяток попов за закрытыми дверями!

Ну да, конечно, именно так всегда и было, и будет. У них — шпионы, у нас — разведчики. Они плохие, мы хорошие. Если так рассуждать, то политика становится простой и приятной игрой, забавой. Жаль только, что жизнь по-прежнему сложнее, чем многие стараются её представить. Хотя, с другой стороны и проще она тоже бывает. Мы с князем промолчали на эмоциональный всплеск Ставра. И он продолжил, не дождавшись нашей реакции.

— В общем, непростой человек тот Гильдебранд. Сила за ним, мыслю, больша́я, много бо́льшая, чем за Александром, да и за Генрихом, пожалуй. Откуда взялась — не скажу, не знаю. Но всегда так было, что главный — не тот, кто на потеху толпе пляшет да кривляется на телеге скоморошьей. А тот, кто за верёвочки дёргает. Вот от кого к нам посланник прибыл, княже, — со значением посмотрел на Всеслава старик. Ставший вмиг ещё загадочнее.

— Где он, Гнат? — командовать князь не спешил.

— Проводил на подворье, в тепло. Обыскали его внимательно, как дедко Ставр учил. В рот только не лезли, вроде, повода пока не было. Поснедать дали да питья горячего. Вид у него уж больно намёрзшийся был, — ответил друг.

— Как прибыл в город? — теперь чекистом, задающим короткие, но важные вопросы, был не дед.

— С торговцами венгерскими. Спустились по Дунаю до Русского моря, там берегом до Днепра, и сюда. Каждый год в Киев приходят, лет десять уж, у них и лавки тут свои есть, — кратко и по делу доложил Гнат, подобравшись.

— Сколь долог путь их был? И известно ли, откуда с ними шёл монах?

— Седмицы четыре в пути были. Монах присоединился там, где речка тамошняя Сава в Дунай впадает, в Белиграде. Сразу сказал, что с посланием от папы римского на Русь пойдёт, деньги уплатил изрядные. И предупредил, что как пристанут к Киеву — будут их расспрашивать про него, велел не запираться и всю правду говорить. Они, вроде, и не врут.

Белиград — это Белград, наверное. По крайней мере, в «моей» школьной географии Сава впадала в Дунай именно там. Не бывал в том городе. А он, оказывается, вон какой древний.

— Значит, из Рима или окрестностей выбрался монах седмиц пять-семь назад. К тому времени, пожалуй, уже и Изяслав успел до Польши добраться-нажаловаться, да и до Рима вести могли дойти. У них там дороги круглый год хорошие, — задумчиво проговорил Всеслав. Я только кивнул внутри.

— Думаешь, и вправду посланник папский? — прищурившись, спросил Ставр.

— Кто угодно может быть, дедко. И от папы, и от противника его, и от Генриха, и даже от самого́ Романа Диогена. Они тоже уши да глаза имеют, тоже головой думать умеют. И любой из них может как за нас кости раскинуть, так и против нас, — ещё медленнее ответил князь. — То, что этот приехал после того, как мы со степняками замирились, вроде как, может ему всю картину испортить. И про болгар в Сигтуне он не знает. И не должен знать. Говорить с ним надо, думаю. И готовиться к тому, что этот — только первая ласточка. Засуетились, во́роны, заёрзали. Гнатка, проводи монаха в ту горенку на нижнем поверхе, где стол большой вощёный стоит, да оставь рядом Лютовых двоих-троих. Сюда не веди — нечего ему по терему шляться. Посидит малость, а мы пока подумаем. Полезное это дело…

Гнат вышел бесшумно, а Ставр только головой кивал, соглашаясь со всем, сказанным Всеславом.

Вошли в горницу сперва Гнат, следом Немой, за ним я и Вар. Последним согнувшись в три погибели влез Гарасим, снова перевесив короб со стариком на грудь. Если пришелец и удивился или напугался, то виду не подал. Только рассматривал каждого из вошедших внимательно, с живым интересом, но без страха. Ему было за со́рок, волосы и борода оттенка перца с солью, с перевесом в пользу соли — седины, особенно в бороде, было прилично. Верхушка правого уха была странно, на косую, срезана, на лбу кривой шрам от рваной, видимо, раны, уходивший под волосы. Голубые глаза изучали нас так, будто это мы к нему припёрлись домой с непонятными целями. А мне он чем-то напомнил именно этим оттенком глаз того английского актёра, что играл в последних, виденных мной, фильмах про Джеймса Бонда. И аналогия эта сперва насторожила. А потом ещё сильнее насторожила…

Мы с Рысью обошли незванного гостя, рассевшись напротив него на лавке, через широкий — руке с ножом не дотянуться — стол. Вар с Немым встали с торцов, а Гарасим замер в углу, возле окошка, где падавший свет, рассеянный натянутым в раме бычьим пузырём, как-то удивительно скрадывал габариты лесного великана. Лютовы ребята вышли, да снова так, что я и не заметил: только что стояли вдоль стен с равнодушными, будто деревянными лицами — и нет их. Мастера́.

— Здравствуй, гость из краёв далёких, брат Сильвестр. Меня зовут Всеславом, я — князь Полоцкий и великий князь Киевский, — начал Чародей спокойно.

— И тебе здравствовать во имя Господа Бога нашего, великий князь, — неожиданно высоким голосом отозвался монах. И говорил он чисто, почти без акцента. — Направил меня папа римский Александр Второй с тем, чтобы передать тебе его личные поздравления с восхождением на киевский трон, и пожелать…

Монах плёл словесные кружева, как раньше свидетели Иеговы или продавцы пылесосов, искренне, эмоционально, ярко и цветисто. Вот только взгляд его льдисто-голубых глаз давал понять, что он с тем же успехом мог говорить эти же слова на любом другом языке, любому другому человеку. Мог бы, наверное, петь и даже плясать. Яду подсы́пать тоже вполне мог, и по горлу железом полоснуть. Очень оригинальный священник. Хотя, памятуя о нашем тутошнем патриархе — пожалуй, что и не очень. Просто служба такая у человека. Бывает. Тут, за столом и вдоль стен, как раз такие же все подобрались. Ну, разве что Ставр вряд ли сплясал бы.

Сильвестр распинался долго, даже стал вызывать некоторое уважение — не всякий сможет так складно излагать, тем более на неродном языке. Хотя, за почти два месяца довольно скучного путешествия вполне можно было и не такое наизусть выучить.

— Я благодарю папу Александра за добрые слова и поздравления, за то, что так внимательно следит за происходящим так далеко от Святого Престола, — спокойно и даже как-то по-МИДовски весомо ответил Всеслав.

— Святая католическая церковь исполняет свой долг, приглядывая за паствой, где бы та ни находилась. Для Господа нет ни границ, ни времени, есть лишь воля Его. Потому и смотрят его верные слуги за теми, кто верует сейчас, и теми, кто уверует в перспективе, в возможном будущем, — смиренно отреагировал монах.

А я почувствовал, как у Чародея шевельнулась в груди ярость. Будто волк в логове, что заслышал да почуял далёкую стаю хортов — охотничьих псов — повёл носом, наморщил морду и поднял шерсть на холке. И ведь ни тени сомнения в правоте того, о чём говорил, в прямом смысле слова, на голубом глазу, у монаха-шпиона-дипломата не было. И стадом овец он считал людей, которых следовало пасти слугам Божьим. И в том, что кроме папы римского никто не имел полного и законного права пасти, наставлять, ухаживать, заботиться, а ещё стричь и доить, тоже не сомневался. И даже сложное слово «перспектива» на всякий случай перевёл более понятно для князя диких русов, падла!

— Есть и на моей земле ваши братья и сёстры во Христе, Сильвестр, — князь говорил, кажется, спокойно, но вот только Ставр стрельнул глазами, будто для того, чтобы убедиться, что Чародей не начал оборачиваться волком. «Легче бы, княже, спокойнее. Мы им всем так и так козью морду натянем» — подумал я. И на лице Всеслава мелькнула еле уловимая тень озорной улыбки.

— Строятся и освящаются во славу Господа храмы. Одних Софийских три штуки вон, самую последнюю как раз в моём родном Полоцке возвели. Закладывал-то ещё батюшка мой, светлая память покойнику, Брячислав Изяславич, а закончили уж при мне, многогрешном, — речь князя, ставшая напевной, как и постно-одухотворённое выражение лица, заставили монаха чуть поменять положение на лавке. Ёрзнуть, проще говоря. Думал, ты один, матрёшка римская, умеешь на разные голоса петь?

— Наслышаны о том в Риме и начинания эти благие всячески одобряют и поддерживают, — смиренно кивнул Сильвестр. А князь вспомнил, что на постройку от Святого Престола не прислали ни резаны. Ни копейки, по-нашему.

— Удивляется священство на западе: в Восточной империи ромеев две Софии, в Никоссии и в Константинополе, Царьграде по-вашему. На землях царства Болгарского тоже две, в Средеце* и в Охриде. А у вас, русов, что столь недавно истинного Бога познали да приняли, уже три, да богатых на диво!

* Средец — название Софии, столицы Болгарии, в XI веке.

Всеслав сделал вид, что не обратил внимания на взгляд Ставра, которым, пожалуй, монаха вполне можно было развалить надвое, как добрым отцовым мечом, и ответил с прежней напевностью:

— София, брат Сильвестр, как тебе, в языках да науках сведущему, наверняка известно, означает «Премудрость Божья». Вот и строим одну за другой, чтоб ума набираться. Народ-то тёмный у нас, ленивый. Веришь ли — в лесу пням всяким молятся некоторые по сию пору!

Чародей подбавил в конце праведного возмущения, которые сменило будто бы стыдливое смущение за тупых дикарей, которыми приходится руководить. Итальянец, кажется, принял сказанное всерьёз, кивая благостно. Безногого убийцу же, судя по нему, вот-вот должен был хватить родимчик или Кондратий.

— Повторю сказанное папой, Всеслав, — фамильярно пошёл на сближение монах, — тяготы твои Святой Престол понимает, разделяет и искренне сочувствует. Мы готовы прислать тебе нужное количество верных и знающих священников для вразумления и наставления паствы твоей.

«Нет, я всё-таки удавлю гниду!» — полыхнуло внутри князя. «Вы, дикари, тратьте золото воза́ми, стройте Богу домики, а мы приедем на всё готовое и вас, пней, жизни научим! Ох и шустёр!». «Не кипятись так, друже. Рано пока. Гореть позже будем, как и задумали» — стараясь не поддаться яркому желанию сорваться вслед за ним, ответил я.

— Верно говоришь, брат Сильвестр, — «снаружи» князь не поменялся ничуть. Та же одухотворённо-туповатая физиономия, с какими о философии, политике и религии обычно рассуждают те, кому стоило бы чистить сараи. — Нужны люди верные и знающие. Вот, слыхал я, у соседей-степняков был такой. Братом Игнациусом звали.

Если я правильно понял, время мы выбрали очень удачно. И произнесённая с глуповато-торжественным лицом фраза сперва проникла в монаха с текучей размеренной речью. А уж потом взорвалась внутри, осмысленная разумом. И эффект был похож на острый, короткий, еле различимый хук в печень. Католик аж дёрнулся на лавке, на миг потеряв лицо.

— Почему «был»? — выдохнул он. Но тут же взял себя в руки, — Как, говоришь, княже, имя того брата?

— Игнациус, — едва ли не по слогам повторил Чародей. И вернул себе привычный вид, собранный и хищный, оценив мастерское владение собой, показанное братом Сильвестром. — А «был» потому, что больше нету. Закончил дни свои. Со святыми упокоился. Отошёл ко Господу. Отскакал даже, я бы сказал.

— Как? — ага, шутки и дипломатия пошли в сторону. «Ты знаешь, что я знаю, что ты знаешь».

— Галопом, — скучным ровным тоном продолжал князь. — Конями его половцы порвали.

— Как⁇ — ну вот и эмоции подошли. Как и задумывалось.

— Пополам, думаю. Ну, может, один из кусков чуть больше другого был. Это важно? Если важно — я могу узнать точно.

Пауза длилась, и прерывать её никто не спешил. Джеймс Бонд, хотя, учитывая страну происхождения, точнее было бы Джакомо Бондино, приходил в себя. Медленно, неохотно, но неуклонно, как настоящий профессионал. Вар с Немым эмоций не выражали — пни натуральные, ни моргнут, ни вздохнут лишний раз. В глазах Рыси плясали бесенята, явно что-то задорное. На Ставре было неожиданное лицо полностью, совершенно счастливого человека. Гарасим стоял скалой, недвижимо, но, судя по редким и чуть заметным движениям бороды, тратил неимоверные силы на то, чтоб не оскалиться довольно. Всеслав был спокоен и собран. Первая часть прошла как по-писаному.

* * *

Тем, кто забыл или постеснялся поставить «сердечко» и подписаться на автора: уважаемые читатели, не стесняйтесь и ни в чём себе не отказывайте! Жмите «сердечки» и подписывайтесь! Говорят, чем больше читателей — тем чаще выходят главы)

Глава 9

Непривычный компромисс

Монах «отмер», когда мы с князем уж чуть было не заскучали.

— Насколько точны твои сведения? — вот так даже, да? А где ж твои красивости и кружавчики словесные, дядя? Растерял? Голос итальянца стал сухим и жёстким.

— Абсолютно, — в тон ему отозвался Чародей.

— Допустим, — он упёр локти в стол, сложил замком пальцы и утвердил на них подбородок, не сводя глаз со Всеслава. Крепкий, битый, матёрый. Даже сейчас делал вид, что это он нас допрашивал. — Жаль старика, он был крепок в вере. Но верных слуг у матери-церкви много. Его место займут другие.

— Боюсь, им сложнее будет теперь найти общий язык с вольным кочевым народом, — выдерживая не самый приятный взгляд, предположил князь.

— Отчего же? — почти искренне озаботился монах.

— Расстроились сильно половцы. Простые они люди, прямые, как и мы, хоть и хитрые по-восточному. Как прознали, что не просто так Игнатий им рассказывал, когда князья русов в походы направляются, да где ждать караванов богатых с мехами да зерном, собрали всех, кто с монахом тем дела вёл, да и отправили прочь с кочевий. По берегам трёх морей разнесли быстрые степные скакуны вести о том, что люди в рясах с закатной стороны не угодны отныне Великому Тенгри, — объяснил Всеслав.

— Их языческие божки — ничто перед волей Господа! — фанатично-жарко выпалил Сильвестр-Джакомо. Вот только в голубых глазах его ни того фанатизма, ни огня веры и в помине не было. Там будто бусины чёток щёлкали. Или пули в барабане револьвера. Которых пока тоже не существовало.

Князь позволил себе отвести глаза и даже потёр лоб чуть досадливо, вроде как: ну вот чего ты заблажил-то, нормально ж сидели.

— Я не буду с тобой спорить, монах, — совершенно без эмоций произнёс Всеслав. И латинский подсыл снова замолчал, буравя его льдистыми глазами. — Скажу только, что растёт в мире число тех, кто начинает в голову не только пить-есть, но и думать ею. Как Господь заповедал нам, быть по образу и подобию Его. И к выводам приходят интересным, пусть и не сразу. Сперва удивляются. А потом свирепеют, Сильвестр. Когда прикидывают, сколько надо колен вольному роду слушать и слушаться сказочников в рясах, чтоб дети начали их, болтунов складных да ловких, вперёд родителей да тем более дедов-прадедов почитать. Сколько деревьев надо срубить, сколько изваяний каменных стародавних свалить да на куски расколоть, как и память народную. Мало выходит, монах. Потому и расстраиваются степняки. И не они одни.

— Интересно, чем ты купил дружбу степных дикарей, княже, — неторопливо и осторожно спросил гость через некоторое время.

А Чародей едва не плюнул в сердцах. Ну вот что за люди такие, всех продают, всех покупают. Хотя, если вдуматься, отчасти шпион был прав. Просто ему вряд ли было привычно использовать в этом контексте термины «покой», «добрососедство», «порядочность», «дружба» и «честь». Поняв, что ответа не будет, Сильвестр начал набрасывать свои варианты:

— Зерно? Железо? Золото? Рабы? Или, может быть, рабыни?

— Тихо всем! — рявкнул Чародей и едва успел. Народ в горнице подобрался один к одному, терпеливый и сдержанный, но всему был предел. И предположение о том, что мы, русские люди, могли торговать роднёй, жёнами, сёстрами и дочерьми, было слишком далеко за ним. Поэтому мечи пришлось с нескрываемой неохотой и очень медленно убирать всем, кроме князя и Ставра с Гарасимом. Всеслав по-прежнему держал ладони на столе, а у тех двоих были привычные ножи.

— Есть, други, такое слово хитрое: провокация. Это когда собеседника выводят из себя и вынуждают совершать поспешные и необдуманные действия. Наш гость преподнёс нам такой урок, — сдерживая ярость, сказал Всеслав. И продолжил без паузы, глядя на Сильвестра в упор:

— Руку? Или ногу? Или последнее целое ухо? Или у тебя такой тонкий голос, потому что там тебе терять уже нечего? — приподнял он бровь, кивнув под стол со стороны собеседника.

Тот сжал кулаки так, что левый аж хрустнул. И в глазах его была лютая ненависть и готовность убивать. И что-то ещё, непонятное пока. Но мы вывели его уже второй раз подряд, а он князя — ни одного. «Два — ноль, за явным преимуществом армейцев», как говорил в мои молодые годы замечательный Николай Николаевич Озеров.

— А ты, должно быть, очень неплох в шахматах, княже, — заметно подсевшим голосом начал монах, когда разжал кулаки и кровь его чуть отлила от лица.

— Не люблю их, — легко отозвался Всеслав.

— А что любишь? — собрался, взял себя в руки. Сложно с ним будет, серьёзный противник. Но те, кто его послал, наверняка ещё хуже.

— В прятки люблю. Как это по-вашему будет? Аподидраскинда? — слово, обозначавшее древнее название пряток выпало из чьей-то из наших с князем памятей неожиданно, как кастет при обыске, и удивило нас обоих примерно так же.

— Это по-гречески, — буркнул Джакомо Бондини, хмурясь. Надо полагать, беседу с диким князем диких русов он представлял себе решительно по-другому. Потому и в толк взять не мог, ни чего ждать, ни к чему готовиться. Погоди, дядя, ещё не вечер.

— Да? Ну, может быть, — милостиво разрешил Всеслав. — Вот прятки мне больше по душе. У меня на днях, веришь ли, митрополит один так спрятался — не найдёшь. Ромеи, говорят, целый Вселенский собор собирали, искать хотели. Как Диоген, с факелом. Не, не Роман Диоген, император Византии, а тот, другой, который Синопский. Который ещё, говорят, в бочке жил и днём с огнём по улицам бегал.

Речь князя лилась мягко и вольно, как у общительного и радушного хозяина дома, что развлекает гостей лёгкой и непринуждённой беседой. Только гость был всего один и на непринуждённого походил откровенно слабо.

— Я понял, о ком ты, — с плохо, но скрытой неприязнью заметил брат Сильвестр.

— Ну вот и замечательно! Приятно временами поговорить с умным и образованным человеком. А временами и неприятно бывает, и мне, и человеку тому. Сложный я собеседник, — вздохнув с почти искренней грустью, сделал князь печальное лицо.

— Расстраивают глупцы? Не с кем по душам поговорить? — о, как стойку сразу сделал. Профи, точно. Того и гляди в друзья набиваться начнёт. Видали мы таких вербовщиков бойких.

— И не говори! — с повышенным воодушевлением подхватил Всеслав. — Говоришь им одно и то же, а всё бестолку! Упрутся рогом, бугаи негибкие, хоть кол им на голове теши. Приходится тесать, что ж делать, — сокрушённо вздохнул князь. А монаха передёрнуло.

— А потом ещё вопят: тира-а-ан! Де-е-еспот! Колду-у-ун!

Последнее слово Всеслав выдал с подвывом. Вроде шуточно, но передёрнуло теперь не только гостя.

— Тут давеча от помянутого только что Романа Диогена народ приезжал. Да богато так, все причалы подарками заставили, не пройти! Неделю беседовали, может, и побольше. Они вина своего виноградного привезли — море. День-другой вполне и не упомнить могу, — заливал Чародей едва ли не заговорщическим тоном, каким с самыми близкими друзьями обсуждают вещи, которые с родными и упоминать-то нельзя. Судя по блеску глаз монаха, он клюнул сразу на оба крючка: и на вымышленное ромейское посольство, и на бражничество-пьянство русского вождя. Ну а что, не человек он, что ли, тот князь?

— Ох и гулеванили мы, Сильвестр! Дым коромыслом, собаки воют, девки срамные кругом! Эти-то, гости, не только по девкам, — казалось, сиди они рядом, князь бы по-дружески толкнул шпиона плечом, а так только подмигнул со значением, сально. Монах ответил смиренной понимающей улыбкой, в которой продолжали ярко блестеть слишком голубые глаза.

— А, да чего я тебе говорю-то, вы ж там тоже знаете про это всё не понаслышке! Душевно, в общем, прошло посольство, есть, что вспомнить. Хотя пару дней — те, да, как корова языком. Про Болгарию, помню, разговор был.

— А что не так с ней? — с интересом, включившись в неожиданно резко оживившийся разговор, спросил монах.

— Да сплюнь ты, всё так с ней, чего с ней будет-то? А после той штуки, что ромеи задумали, так и вовсе хорошо дела пойдут у них.

— Чего за штука-то? — латинянин втянулся в беседу и уже на полную «зеркалил» жесты, мимику и интонацию князя. Со стороны глянуть — друзья закадычные как минимум, а то и родня.

— Не-е-е, брат, шалишь! — хитро́ покачал головой и погрозил ему пальцем Всеслав. — Это вы, слуги верные церкви римской, католической, спрашивайте сами у церкви православной, греческой. А лучше — у окружения Евдохи, весёлой вдовы. Посольство-то больше от неё было, чем от Романа-примака.

Так всегда бывает: если разбавить парой сомнительных, но не проверяемых фактов откровенное враньё, то принимается оно значительно легче. Если же факты будут бесспорные — за чистую монету легко примут любую брехню. Рим знал, что Евдокия, вдова предыдущего Византийского императора Константина Дуки, «горевала» меньше года. В конце мая 1067 года овдовела, схоронила мужа, а первого января 1068 года уже выскочила замуж за военного, «красивого-здоровенного» Романа, сделав того императором, грубо говоря, через постель. Он старался доказать всем, что это было не так, и совался теперь в любые военные авантюры. А Евдокия, наверное, тоже не особо скучала во дворце. И, как любая мать, продумывала наперёд, что и как оставить наследникам-сыновьям. В этом контексте заход про возможное расширение границ Восточной Римской Империи в ущерб Западной был вполне объясним и понятен. Сильвестр только что уши к голове не прижал, как пёс-ищейка, взявший след.

— Так что и не уговаривай! Я им, ромейским ребятам-то, слово дал молчать! Да и разговаривать насухую не с руки как-то, а ты, вон, не подготовленный приехал. А у вас там, в Италии, говорят, чудо-напиток навострились из винограда делать, такой, что с одного кубка будто бы сразу вокруг ангелы петь начинают. Или врут? — с якобы сомнением глянул князь на монаха.

— Святую правду говорят, Всеслав, — подхватил почуявший возможные варианты сближения с опасным дикарём дипломат-шпион. — Один-два кубка — и будто наяву райские врата видишь, и того и гляди ангелы вострубят! Моя вина, верно — не захватил я ни даро́в, ни чудесного напитка. Но не беда! Сегодня же куплю самого лучшего из здешнего, и пойдём туда, где с соседями-ромеями так весело отдыхали. А как до дома доберусь — семь корзин с чудо-эликсиром тебе пришлю, идёт?

— Семь? — с сомнением, будто раздумывая, не обидеться ли, покосился на него князь.

— А, сколь в лодью уместится — столь и пришлю! У меня в монастыре одном должник есть, у них та амброзия лучше всего получается. Вот у него и заберу. А ты если лодью свою дашь, то и ждать, пока венгры-мадьяры здесь расторгуются, не надо будет — сразу и отправлюсь. Но только сперва в то место, где с ромеями гуляли. Я угощаю! — он широко и щедро махнул рукой, будто уже успел где-то оскоромиться. Как говорит мудрый народ: «кто празднику рад — накануне пьян!».

— Рысь, а вели-ка морсику подать, брусничного! А то во рту пересохло. И лучин пару-тройку зате́пли, темновато, не видно ни пса!

Гнат, услышав условленную фразу, пропал из горницы, как иллюзионист: был — и нету. И что интересно, когда выходил — дверь и не вздохнула, а когда вернулся — взвыла-заскрипела так, будто кто древнюю могилу вскрыть решил. Всё шло точно по сценарию. Даже свет уличный стал тускнеть, когда Чародей сказал об этом. Будто кто-то снаружи стал медленно закрывать окно широкой снеговой лопатой.

— Морс любишь, Сильвестр? Брусничный? А я очень уважаю! Поутру знаешь, как оттягивает! Лучше вашей лимонной воды в сто раз! — зачастил князь. Встал резко, чуть толкнув стол на гостя, потянувшись за посудой к Рыси. И уже махал руками на того, указывая, куда ставить светец с лучиной:

— Да поближе сдвинь, не видно ж будет! Во, так хорошо. А этот к брату Сильвестру поближе, ему чтоб тоже глаза не трудить. Да не впритык же, бороду гостю спалишь или рукав, чего ты, Гнат⁈

За этой суетой монах смотрел с изумлением и тревогой. А как ты хотел, дядя? Обычный гипноз, да в связке с «цыганским», да после такой подготовки — это тебе не шутки. И то, что один из глиняных стаканов-канопок перед Всеславом оказался не пустым, он не приметил. Как и то, что посуды на столе было больше, чем народу в горнице. А стемнело в ней почти полностью, и всё внимание собралось в центре столешницы, меж трёх пляшущих огней от лучин.

— Не будешь? Точно? Ну, как знаешь, а я хлебну, — князь налил рубинового напитка и со вкусом выпил. А когда ставил посуду на стол, взгляд его был уже совсем другим. Волчьим.

— А теперь гляди, монах, что ты передашь Гильдебранду, а он — дальше, — тихо, опасно-шелестящим голосом проговорил Чародей. И Джакомо Бондини заметно вздрогнул.

— Вот границы моей земли. Вот Скандинавия. Вот ваша с Генрихом Европа. Вот Италия, вот Рим, — хищный низкий голос завораживал. Монах смотрел за мокрым от «морса» пальцем Всеслава, что выводил на столешнице узнаваемые контуры, как заколдованный, кивая, показывая, что слышит, согласен, и земли нарисованные узнаёт. На то, что запахло над столом чуть иначе, вроде бы и внимания не обратил.

— Вот моря Адриатическое, Мраморное, Русское, Сурожское и Хвалынское, — продолжал вести палец князь. Глаза латинянина следовали вдоль побережий и устьев рек, как приклеенные.

— Границы моей земли будут здесь, — указал Всеслав, и провёл новую линию, густо, красно. Сильно западнее.

— Но как? — вскинулся монах. — Тут же наша… Католические земли, церковные! Моравия, Польша, Венгрия…

— Вот так, Сильвестр. По воле Божьей. Именно так, — твёрдо отчеканил князь. Опустив пальцы в стакан и брызгая на карту, равномерно «закрашивая» красным «свой» участок. Выросший ощутимо.

— А если Святая церковь не примет такое «щедрое» предложение князя русов? — гляди-ка, опять собрался не ко времени. Силён, бродяга. Ну, на́ тогда…

— А если папский престол не примет воли моей и Господа, то престол останется в Вечном городе. Пустым. А папа отправится обсуждать преступное своеволие с Господом лично. Если не убежит куда-нибудь на Сицилию или ещё дальше. И никогда ни он, ни один из его псов-слуг не станет искать встречи со мной! — голос Чародея набирал обороты и мощь, выйдя на знакомый рык. Князь имитировал яростное бешенство, и получалось у него блестяще.

— Не вам, алчным тварям, забывшим волю и слова Христа, что за вас, паскуд, лютую смерть на кресте принял, указывать мне! — в маленькой комнате рык давил не на уши, а прямо на мозг. — Не вам, лицемерным крохоборам, предателям и лгунам, решать, кто и где жить будет! И кому из людей кого убивать, тоже судить не вам!

Сильвестр словно в камень обратился, слушая низкий рёв. В дрожавший камень, стремительно покрывавшийся по́том.

— Русь, помнящая заветы Христа, хранящая Честь и Правду со времён древних, незапамятных, станет третьим Римом! А четвёртому не бывать!

В прозрачно-голубых глазах монаха-шпиона-дипломата, посланца неведомой могучей силы, что управляла миром, плескался священный ужас. Потому что сила та была далеко, а непонятный пугавший вождь русов, про которого, как теперь было совершенно понятно, не зря ходили жуткие слухи — вот он, напротив: гремит нечеловеческим голосом и мановением руки меняет границы стран и государств! Как… как Бог⁈

— Донеси волю Господа и мою до пославших тебя, монах! Да пусть затвердят крепко, что если сунется ко мне любая паскуда из ваших, если надумают народ мой рабами делать, если ослушаются Воли и Слова Господнего — Страшный суд настанет! Сразу, не дожидаясь второго пришествия! И миру вашему подлому — гореть в огне!!!

Орали, кажется, мы с Чародеем оба, хором. И голос, резонировавший сам с собой, был страшен до жути. И никто в горенке не заметил, как сжал в правом кулаке князь тряпицу со спиртом, что обильно смочил ладонь. И когда та, в обличающем и угрожающем жесте приблизилась к стоявшей возле бледного как снег монаха лучине, кулак вспыхнул жёлто-синим жарким пламенем, озарившим комнату. И с последними словами про «гореть в огне» обрушился на столешницу.

Казалось, качнулась земля. Рассы́пались черепками с жалобным хрустом глиняные сосуды на столе, который тяжко жалобно хрустнул и ощутимо подпрыгнул. А карта мира занялась таким же голубоватым пламенем.

Монах с помертвевшим лицом смотрел, как огонь подбирается к границам Италии. Как охватывает их, а следом и всю территорию. А потом как-то судорожно всхлипнул, закатил небесно-голубые джеймсбондовские глазки и кулём съехал с лавки.

Глава 10

Социальный оборот

Факелов было три штуки. Закреплённые на столбах-опорах у противоположной стены на высоте чуть ниже человеческого роста, они давали неровный, но вполне яркий свет. Пахло смолой от них, и землёй от всего остального вокруг. Она была под руками и за спиной, к ней был прислонён затылок, который приятно холодило. Это было гораздо лучше, чем смотреть на пляску пламени, и он закрыл глаза. Руки обежали-ощупали тело и одежду в поисках, видимо, ран и специального инвентаря. Но невозмутимые слуги проклятого колдуна забрали всё, до самой последней иголки в отвороте рукава рясы. Будто точно знали, что и где искать. А вот ран и увечий на теле точно не было. Но только легче от этого не становилось.

Пальцы пробежались по деревянным колодкам на запястьях, нащупали крупные звенья цепей, что уходили от них куда-то за спину. Наверное, к вмурованному в земляную стену столбу. До которого если даже докопаться, то только для того, чтоб понять, что ни под, ни над ним узы не вытянуть. А сами колодки, судя по ощущениям, закрывались на штыри, тоже деревянные, вбитые в отверстия для них плотно, да ещё и пролитые водой. Такие пальцем точно не вытолкнешь. Надо осмотреться повнимательнее, вдруг, найдётся, за что зацепиться глазу? Вот только на огонь смотреть больше не хотелось совершенно.

Открыв глаза еле заметными щёлками, чтобы не слепнуть от продолжавшего свой танец и пугавшего пламени, он начал изучать пространство вокруг. Яма в земле, большая, три на четыре шага, а то и просторнее. В двух шагах от него — те самые столбы с проклятыми факелами. По углам темень непроглядная. Своды высокие, ходить можно не пригибаясь. Закопчённые балки наверху давали понять, что огонь тут горел часто, давно. Огонь… «Господи, пусть это будет просто дурным сном! Пусть я умер, пусть отравили меня дикари или мадьяры-торгаши. Сделай так, чтобы мир, сгоравший в огне по воле проклятого колдуна, мне просто привиделся!». И он вздрогнул, закрыв глаза, замотав головой и потянув ладони к лицу.

— Нет, монах, не почудилось. Ты видел то, что видел, на самом деле, — раздался из мрака тот дьявольский голос. И прямо из правого столба, из пламени факела, вышел он сам, вождь русов, богомерзкий чародей. Просто появившись из ниоткуда — ни его, ни даже его дыхания в темнице не слышалось и не чуялось!

Брат Сильвестр засучил ногами, стараясь сильнее вжаться в холодную землю за спиной, что стала вдруг жёсткой, как камень.

— Мне жаль, что ты и приславшие тебя не понимают никаких других языков, кроме страха, алчности и смерти. Мне пришлось говорить с тобой на первом из них. Но знаю я все три, — князь выступил на полшага вперёд и вправо, так, чтобы огонь освещал его лицо. И чтобы не запутаться ногами в сброшенном длинном плаще с капюшоном, в котором дожидался за столбом, пока придёт в себя религиозно-дипломатический шпион. В таких же плащах, натёртых углём, непроглядно-чёрных, как зимняя ночь, ждали знака за другими столбами и Вар с Немым. Но об этом никто, кроме них троих и Рыси за дверью, не знал. Как и про заранее расколотые глиняные чашки, осколки которых держались на тонком слое мёда. И про то, что гром и землетрясение в финале разговора с монахом объяснялись элементарно — все, кто стоял, одновременно с силой топнули в пол. Хотя, наверное, хватило бы и одного Гарасима с его сапожищем, в который обычный человек легко мог бы обе ноги спрятать.

— Ты пришёл в мой дом незваным, но гостем. И поэтому покинешь его живым. Я буду ждать, что ты не подведёшь, и передашь сказанное мною своим хозяевам, — латинянин готов был поклясться, что голос князя звучал с грустью.

Всеслав шагнул вперёд медленно, не взглянув на судорожно поджавшего ноги джеймсбонда, и положил на землю пластину-табулу со священными символами, крестом и ключами.

— Буду надеяться и на то, что алчность и жажда власти и наживы не окончательно сожгли их души. Что есть ещё шанс спасти их раскаянием, как святого Симеона-Петра, которого тогда простил милосердный Господь.

Монаха колотило. И от того, что демон появился в пустой закрытой темнице из ниоткуда. И от того, что говорил, а не рычал, как прежде, да ещё вот так, с искренним сочувствием и печалью по заблудшим душам. Как святой. И от того, что знал подлинное имя святого Петра, неизвестное большинству простых непосвящённых людей.

— Господь сподобил меня многим чудесам, монах. Меня и моих воинов, — Чародей повёл рукой в сторону факелов, будто отшатнувшихся от его ладони.

А латинянина затрясло ещё сильнее. В тени, за пляшущим огнём, показались головы ближников русского вождя: того обычного, похожего на здешних идолов, вытесанных из дерева, и второго, чьё лицо было будто сшито на скорую руку из кусков других лиц. Показались и мечи их, в которых дьявольское пламя отражалось невероятно ярко. И больше ничего. Из мрака смотрели на монаха только головы и мечи. Тел, рук и ног у демонов не было.

— И все мы скорбим над безумцами и обманутыми, что решат бросить нам вызов. Поверь мне, монах: битва с нами — последнее, что ты хотел бы увидеть прежде, чем отправиться в ад…

Сильвестр был не в силах ни кивнуть, ни даже моргнуть в знак согласия.

— Вы можете жить в мире, монах. А можете не жить. Выбор за вами, — скорбно произнёс Чародей и резко махнул рукой.

Во мраке вспыхнуло яркое облако, ослепив вытаращившего глаза брата Сильвестра. Мы с Немым и Варом наоборот зажмурились, зная, чего ждать. И вышли из темницы бесшумно, по волчьи, подхватив плащи, не дожидаясь, пока проморгается от пороховой вспышки латинянин. И услышали из-за двери его судорожные истовые молитвы, прерываемые рыданиями.

К ужину едва не опоздали, задержавшись с Фомой и Свеном, которые пытали меня, выуживая неизвестно из каких глубин памяти все крохи и обрывки знаний о металлургии. Оставалось надеяться, что они из этого смогут извлечь какую-то пользу. И, судя по их горящим глазам, надеяться вполне обоснованно.

Рогволд сидел на коленях у отца Ивана вполне смирно, что бывало с ним крайне редко. Патриарх Всея Руси играл с княжичем в «Киса-брысь», то поглаживая, то легко шлёпая маленькую ладошку. Волька смеялся от всей души, когда успевал отдёрнуть руку. Дарёнка наблюдала за их игрой с таким счастливым лицом, что князь аж залюбовался.

Отужинав и отпустив женщин и детей, включая старших, остались с Гнатом и советниками, в число которых теперь входил и Иван, светлый старец с тёмным прошлым. С Яром и Ставром они беседовали на равных, можно сказать, тепло и со взаимным уважением.

— Не знаю уж, что вы сделали тут с этим бедолагой, но он прямиком с княжьего двора прибежал во храм, разыскал там меня и слёзно умолил об исповеди, — сообщил патриарх.

— Как-то быстро отдулся, — недоверчиво буркнул Рысь, покосившись на окно. — Такому, как по мне, только в смертных грехах исповедоваться дня три без передышки.

— На себя посмотри, — беззлобно поддел его Ставр.

— Наверное, только за последний месяц выдал, хитрец латинский. Перед отправкой-то к нам его наверняка папа римский наставлял, отпустил все грехи предыдущие, да на будущее запасец «отмолил» изрядный, — предположил дедко Яр.

— Если бы… — вздохнул, опустив глаза, Иван.

— Ты, отче, тайну исповеди свято блюди, — сказал князь задумчиво. — Слышал я, что кающегося сам Бог в лице пастыря выслушивает. А Богу не с руки сплетни разносить.

— Верно говоришь, княже. Но сказано в поучениях иереям, что услышанным на исповеди священник может воспользоваться для того, чтобы составлять свои проповеди, сообразно потребностям и нуждам паствы его, — размеренно и внятно, будто читая те самые поучения вслух, ответил патриарх. И посмотрел на Всеслава. — Чувствую я нужду в вас, дети мои, нужду острую в проповеди.

— Точно! И потребности! Острые, ага! — едва ли не хором, перебивая друг друга, среагировали тут же самые старшие из «детей»: сивый медведь Яр и Ставр, верхняя половина от лютого волка.

— Так внемлите же с почтением притче о том, что бывает, когда развращает человека власть и богатство. В одной дальней стране жил один юноша, и звали его Ансельмо…

В ходе проповеди Гнат ругался сквозь зубы, сжимая кулаки. Юрий хмурился, то грустно, а то и откровенно зло. Ветеран-инвалид совмещал оба этих варианта, а по завершении притчи подвёл ей итог собственной, более краткой. Без единого почти цензурного слова. А мы с князем, гоняя желваки по скулам, думали о том, что план наш исходный теперь можно смело расширять и углублять. В силу вновь открывшихся обстоятельств, нам появилось, о чём вдумчиво и вполне аргументированно побеседовать с властителями и народами нескольких стран и племён Восточной Европы.

— Полезная притча вышла, отче. Поучительная, — начал Всеслав, не обращая внимание на Ставра, что время от времени ещё взрывался грубой, но уже не такой громкой бранью — остывал, хоть и медленно. — Она, мыслю, и тебе нужной оказалась. Тяжко, поди, столько дряни внутри себя одного хранить.

— Верно сказал, княже. Как камень с души снял. И, чую, не зря. Пока эти лаялись, — кивнул он на нетопырей, — ты, по глазам судя, мыслил, как из узнанного пользу извлечь.

— Есть такое, Иван. Нам — пользу, супостатам — вред. Не дело, когда Божьим именем да словом такое творится. А, раз нет у Него других рук, кроме наших, то нам и начинать, — согласился князь. И коротко пересказал патриарху историю допроса и финальной обработки задержанного Джакомо Бондини. Который, если я правильно понял толкования Ива́новой притчи, был теперь немножко и наш агент тоже. Похоже, перевербовали мы шпиона случайно, в запале. Не рассчитали глубин воздействия на здешнюю, не избалованную чудесами и спецэффектами, психику.

Ранним утром, сквозь непроглядную тьму, не нарушаемую здесь ни светом из окон многоэтажек, ни фонарями, ни огнями реклам, до меня, привычно наблюдавшего за подворьем с крыши терема, донеслись радостные крики. Возвращения наших «болгарских» десятков ждали со дня на день. Гнат места себе не находил и, будь его воля, сидел бы сутки напролёт на причалах, дожидаясь возвращения первой русской команды нелегальной разведки с победой и вестями. А так вынужден был разрываться между князем, мастерскими, докладами осведомителей и полевой работой в городе. И на любой звук от ворот либо срывался к окну, либо поворачивался едва ли не прыжком, если был на дворе. Видимо, дождался наконец-то. Меня привычно закружило и втянуло в тело князя, который поднялся беззвучно, не потревожив жену и сына, и вышел из ложницы.

Живыми вернулись все. Ранены были трое, но у двоих всё заросло на обратном пути, а одного, того самого Корбута, что получил из Всеславовых рук наградной меч, сразу оттащили в баню, где я обработал и зашил глубокую, но несложную рану бедра. Обширного нагноения не было, и мы с князем очень рассчитывали, что чудодейственные порошки и отвары не допустят заражения.

За этой суетой было не до заслушивания докладов. А как разобрались с первоочередным — со спасением жизни и здоровья — переместились, отмывшись, в большую гридницу, где место за столом нашлось каждому из двух десятков диверсантов. Гнат, пока все степенно ели и поочерёдно уважительно благодарили Богов, князя и воеводу за защиту, помощь да науку, начал аж ногой по полу колотить на нервной почве, будто не Рысью был, а зайцем. Но вот, соблюдя все древние ритуалы, приступили и к отчёту о проведённой операции. Докладывал Корбут, на правах старшего, награждённого и раненого.

До точки добрались без проблем, латгалы проводили до укромной неприметной бухточки, откуда в ночь вышел большой струг с опытным кормчим и командой. Нашлась похожая бухта и в шведских водах, одинаково невидимая ни с моря, ни со скал. Парни с нужным опытом предположили, что такие хитрые отнорки мореходы использовали для контрабанды. И для пиратства они тоже вполне подходили. И князь пометил в памяти, что корабелов ладожских надо бы непременно щедро наградить, и про места такие удачные выспросить подробнее.

На торгу появление ватаги «южан» запомнилось, как и было запланировано. Над этим думали особо внимательно. Северяне верили в знаки, в приметы, чтили, как бы не изгалялась католическая церковь, старые идеалы: отвагу, храбрость и честь. И удачу. Поэтому, когда заблестело что-то по краю небосвода над заливом, а с берега донеслись крики сторожей, полгорода ринулось к причалам. На воде ещё что-то полыхало, когда на камни полезли из ледяной воды, отплёвываясь и явно не с молитвой на устах, какие-то боевого вида ребята. Они умело и от всей души ругались на пяти языках, это из тех, что поняли и узнали в «группе встречающих». Следуя древнему правилу моряков — «человек за бортом» — двадцать матерившихся воинов, а сомнений в том, что опоясанные мечами мужчины могут быть кем-то ещё, не возникло, оттащили в ближайшую корчму, называемую странным словом «хёрг». Там спасённых угостили рыбой и пивом. Потом и сами они, растеребив мокрые кожаные шнурки на кошелях, отдарились за спасение и гостеприимство. Неоднократно.

Выходило, что драккар, похожий на тот, что принадлежал Орму Олафсону, как сразу определили по описанию шведы, напал на торговый кнорр, что шёл с польских земель в Бирку, Берёзовый остров, чтобы расторговаться южными редкостями: шёлком, перцем, разноцветными бусами и узорчатыми кривыми мечами, за которые кузнецы отвешивали золота в два-три веса. В ходе обмена мнениями между экипажами судов и кораблей, оба плавсредства загорелись и пришли в негодность. Оставшиеся в живых два десятка воинов, что нанялись охранять судно, груз и торговцев, также пришедших в негодность, доре́зали последних нападавших, попрыгали в воду и поплыли в сторону костров на берегу. Обсуждение истории проходило в несколько туров и этапов. То есть пьянка, драка, снова пьянка и снова драка. По результатам оценки, хозяева признали выплюнутых морем южан вполне достойными, чтобы находиться в одном доме с настоящими мужчинами.

Наутро «болгары» выползли на торг, чтоб прикупить что-то более тёплое и модное, взамен того, что так и не успело окончательно просохнуть за ночь. История с турами и этапами повторилась полностью, только на этот раз за них перед городской стражей вступились чуть ли не все, жившие ближе к бухте, и заставшие вчерашние разговоры в корчме. И успевшие либо выпить за счет гостей, либо отовариться от них по лицам, либо и то, и другое. Через два дня храбрецы, которых пощадили воды фьорда, уже были в городе, как родные. Через неделю половина из них собачилась о тарифах с портовыми девками, а вторая искала, где бы перехватить деньжат, чтоб тоже было, о чём поскандалить, и чем угостить новых друзей. Словом, влились в струю. А через десять дней пропали так, будто их никогда и не было вовсе.

— Мы место заранее присмотрели. Путь санный там один лежал, на втором дневном переходе было два удачных отрезка, выбрали тот, что более безопасным казался, и к бухте, где струг ждал, ближе, — говорил Корбут под кивки своих. — Только вот саней оказалось больше, чем тут отрабатывали.

— Сильно? — не удержавшись, влез с вопросом Рысь.

— Не особо. Вдвое где-то, — ответил боец. А остальные закивали привычно. А Ставр закусил жилистый тёмный кулак.

Операция прошла, как по нотам, как было много раз отработано. С поправкой на усиленный конвой и неожиданно выросший объём груза. И на то, что всех, кто мог даже случайно опознать «болгар», убрали в первую очередь, быстро. Один из них, полоумный Бьорн, о котором диверсанты отзывались с уважением, и распорол ногу Корбуту, имея в теле уже с десяток стрел и швырковых ножей. Таких факторов, как бессмертный берсерк, подготовка не предусматривала. Трое внеплановых «трёхсотых»-раненых немного озадачили группу. Минуты на полторы. Затем караван продолжил путь.

Корабельщики ругались хуже северян. Уверяли, что с таким «перевесом» им волну не одолеть. Клялись, что не доберутся до устья Двины. Умоляли не подводить их, не рушить их морскую удачу. Сначала. Но тот «романтический флёр», что бывает у только что вернувшихся с задания диверсантов, обычно к долгим дискуссиям не располагает. Там сразу как-то становится ясно, что ты либо выполняешь приказ, как они только что свой, либо… Второе «либо» выбирают редко. Люди с каменными лицами и ледяными, стылыми, или наоборот яростно пылающими глазами к спорам не располагают совершенно. То, что за ними и вокруг них стояла и продолжает стоять смерть, становится очевидно и ощутимо. Ладожане помогли с погрузкой и отчалили, ухитрившись компенсировать мастерством навигации потерю скорости. Хотя через борта перехлёстывала даже невысокая волна. Но Боги уберегли.

Корбут повинился, что волшебникам-корабелам на радостях, как добрались до своего берега, отдал пуд золота. Князь только отмахнулся, как от осеннего листа: не отвлекайся, мол, на ерунду, дальше продолжай!

Транспорт под незапланированный объём пришлось срочно искать по соседним селениям. Снова помогли проводники латгалов, что не ушли, остались дожидаться возвращения группы. Поэтому с «болгарами», и уж тем более с полочанами, ни единая живая душа не связала бы ушедшие по льду Двины в три этапа, в три разных ночи, цепочки тяжело гружёных саней.

— Прими, княже, — Корбут с поклоном передал через стоявшего рядом Гната тряпицу. Тот вручил её князю.

Развернув, мы увидели аккуратно сложенные стопкой листы бересты. С записями и пометками. Всеславова память сразу узнала руку Третьяка, полоцкого ключника, что начинал служить ещё его отцу. И глаза впились в строчки. Над плечом сопел средний сын, подозванный ближе спешным нетерпеливым взмахом руки. И это был первый в жизни раз, когда он позволил себе выругаться при отце и женщинах. Но Чародей не отреагировал никак. Только кивнул согласно, повторно читая записи.

— С какого?.. — чудом не продолжил князь мысль.

— Говорили там, что латиняне решили за два года вперёд взять. Знать, что-то важное задумали, — ответил Корбут, правильно поняв вопрос.

Глава 11

Грубый век, грубые нравы

— Никак, лишнего награбили, Слав? — в шутку встревожился Рысь. Но присмотрелся к лицу друга и веселиться перестал мгновенно. — Что там?

Чародей поманил его поближе и разложил в рядок на столе берестяные ведомости. Отдельно указав пальцем на три из них.

— Тво-о-ою-у-у-то в Бога… — начал было Гнат, но оборвал «запев», получив в бок локтем от князя.

— Женщины тут. И патриарх. А он обещал того, кто будет в храме браниться, кадилом отоварить, — бесцветным тоном пояснил Всеслав, глядя над столом куда-то вдаль, сквозь еду, людей и стены. Будто пытаясь разглядеть будущее.

— Так мы ж не в… — попробовал возразить Рысь, но наткнулся на взгляд Чародея, переведённый на него из хлябей грядущего. И замолчал вглухую.

— Так, — князь потёр лицо ладонями, будто стараясь физически, вручную согнать с него набежавшую тень. — Об этом мы подумаем и поговорим, но точно не сейчас. Сбор после ужина, упреди дедо́в и сотников. Это спрячь до той поры.

Гнат молча кивнул и собрал листы, спрятав стопку за пазуху. Вид у него при этом был такой, будто береста жгла грудь огнём.

— Благодарю вас, други верные! Большое дело сладили, но главное — каждый живым вернулся! — начал Всеслав, встав и подняв в вытянутой руке золотой кубок. — За вас, чудо-богатыри! За ваши силу, умения и удачу воинскую!

Над столом пролетел рёв счастливых ратников, каждый из которых подхватил кубок, стоявший перед ним. До сих пор подавали пиво, мёд да брагу, в жбанах и кувшинах, и пили из глиняных чашек-канопок. Новую посуду, богатую, едва успели расставить и наполнить Домнины «лебёдушки», часть из которых помнилась ещё по тому первому походу в баню.

Намахнув из кубков, синхронно, по-военному, вои совершенно одинаково вытаращили глаза.

— Закусывайте, закусывайте жирным, хлопцы, — скомандовал Ставр и подал пример. — Настой этот чудодейственный на девяти травах да на живом огне Антоний-настоятель измыслил.

На неизвестную пока тавтологию никто внимания не обратил, молотя челюстями, пережёвывая свининку с тушёной капустой или говядину с репой и редким византийским зерном — гречихой. В глазах воцарялись мир и благодать.

— Настой тот лечебный шибко. Но, как лекари и князь наш батюшка, из них наипервейший, говорят — лекарство от яда отличает доза, — продолжал удивлять безногий старик. — Потому крепко запомните: больше трёх кубков в день никак нельзя. Или голова откажет, или ноги, да так, что потом ни монахи, ни Чародей не помогут.

Посетители банкета разом отодвинули пустые кубки ближе к середине стола. Да уж, деду только лекции читать о вреде алкоголизма — лучше бабки отшептал.

Вроде, не особо долго и праздновали, но когда разошлись герои-победители, подошла уже пора и в гридницу переходить, на совещание с ближниками и советниками. Важным же было то, что все два десятка, включая только что прооперированного Корбута, на Всеславов вопрос: «Когда готовы будете в новый поход отправиться?», ответили, поднявшись с лавок, едва ли не хором: «Прикажи, княже! Хоть сейчас!».

— Чем огорчишь-порадуешь, княже? — встретил Чародея патриарх.

Вся «ставка» уже сидела за столом. На котором была расстелена шкура с нанесёнными границами. Подумалось о том, что не помешала бы картошка, чтоб было точно как в старом кино про Чапаева, где Борис Бабочкин снимался. Ту картину я смотрел много раз, и в Москве, и в эвакуации, и после. «А что такое 'картошка»? — заинтересовался Всеслав. «Земляные яблоки, овощ такой, вроде репы. Только репа под ботвой одна всегда вырастает, а картошки с одного куста, бывало, и полведра набирали. Только вот на Руси её ещё лет семьсот не будет, а края́, где сейчас она растёт, у нас вон и на картах-то не нарисованы. Дотуда, кажется, и португальцы только через полтыщи лет доберутся» — подумал в ответ я. Отметив, что земляные яблоки князя точно заинтересовали.

— Порадую, отче, тем, что задумка моя первая оправдалась. И ребята все живые вернулись. А огорчу тем, что, как Гнат правильно сказал, малость мы лишку награбили. Вынь-ка записи, друже, дай народу полюбоваться…

Пока стратеги и тактики, сдвинув головы, нависли над берестой, князь внимательно изучал их реакцию. Проще всех было со Жданом и Янко-стрелком — один читать не умел вовсе, а второй разбирал только узелковые письма своих единоплеменников. Поэтому они просто спокойно ждали новых вводных, поглядывая на остальных.

Гнат нацепил скорбно-сосредоточенное лицо, как бы говоря: «Видали? А я с самого обеда такую тяжесть в себе ношу́, такую тайну страшную храню, что аж извёлся весь!».

Юрий с Иваном выглядели совершенно одинаково. Они даже листы брали и изучали на одном расстоянии, отведя от глаз едва ли не на всю длину руки́, и брови хмурили на каждый следующий всё сильнее.

Ставр, на первом из листов разулыбавшийся было весенним солнышком, уже со второго начал темнеть. И последний обратно в стопку вернул с видом, мрачнее самой чёрной грозовой тучи.

— Это что ж выходит-то? — прохрипел он первым.

— То и выходит, дедко, что задумывали. Пнули мы папе по мошне, как собирались, с размаху, с оттягом, аж брызнуло. До него когда вести дойдут — долго будет скулить тоненько да на пяточках прыгать, думаю. — Шутливые слова князя вовсе не вязались ни с тоном, ни с выражением его лица, больше похожим на Ставрово.

— Да откуда столько-то⁈ — возмущённо воскликнул инвалид, ткнув пальцем в стопку бересты, что только что сложил ровненько Гнат, и развалив листы снова.

— А это вы мне ска́жете, мыши летучие, розмыслы-разведчики, — глухо, но твёрдо вернул его в реальность Чародей. — Это у вас глаза и уши кругом, я от вас доклады получаю, не наоборот.

— Прости, княже, — разом потух дед, поняв, что увлёкся.

— Я так мыслю, парней надо выслушать внимательно, осмотреть-общупать сверху донизу. Если готовы они точно, не в запале говорили, то к Гнезно и Кракову пусть спешат. Или к Эстергому* венгерскому. Или в Прагу. Или в Вену. Хоть разорвись, чёрт! — хлопнул он в сердцах ладонью по столу. Но тут же поправился, — прости, отец Иван.

— Прощу, конечно, княже. Только ты нам ладом расскажи, чего так заметало-то глаза твои по чужим землям?

Голос патриарха отрезвил Всеслава, будто снегом умыв. Даже, кажется, скулы над бородой покраснели чуть.

* Эстергом — в 11 веке фактическая столица королевства Венгрии.

— Папа Александр потянул к себе богатства великие, — начал князь рассуждать вслух, согласившись с моим и патриаршим предположением, что думать лучше вслух и всем. — Не поверю я, что с северян он решил за два года разом стребовать потому, что про монахов своих душой болеет, чтобы им, агнцам, два года подряд в землях свеев задницы морозить не пришлось. Значит, тамошние, свейские его слуги знали и собирали посылку эту давно.

Все смотрели на князя очень внимательно. Спорить пока было не с чем.

— Можно предположить, что такие же наказы получили и посылки похожие собирали целый год не только северяне. Это значит, что из любой страны, где сильна воля католиков, тянутся в Рим похожие караваны. А то и побогаче.

Здесь возражений тоже не нашлось, а глаза у всех стали острее и холоднее.

— Стало быть, если продолжать предполагать в том же духе, то к весне в Рим стянутся небывалые богатства. А теперь давайте думать: куда потратит папа столько денег? Собор во славу Господа до небес возведёт? Страждущим раздаст, чтоб с голоду не пухли? Или подкупит знатных да родовитых, и сковырнёт кобелину-Генриха, который давно ему занозой в… Ну да. Или наберёт наёмников по всей Европе, от сих до сих, всяких: магометан с запада, огнепоклонников с востока, да хоть мавров-муринов, что будто с Пекла выскочили? И куда направится по весне-по лету?

Все смотрели на карту так пристально, что я стал переживать, не задымилась бы. Любой из набросанных вариантов имел все шансы оказаться правдой. Кроме, пожалуй, того, что про страждущих.

— Сам что думаешь? — вернул князя к мыслям Юрий.

— Думаю, что походом этим северным мы немало жизней сберегли. Может, даже и русских, — чуть рассеянно ответил князь. Словно думал не только об этом.

— А ещё? — подключился патриарх. Не став, хотя вполне мог бы, напоминать про заповеди «не укради» и «не возжелай чужого».

— А ещё думаю, что раз уж мы так и так обнесли Святой Престол, то нелишним было бы закрепить и нашу победу, и их проигрыш. Ещё одна-две таких посылки в наших закромах, а не папских, все планы ему порушат, какими бы они ни были. Осталось понять, где перехватить…

Чародей уставился на шкуру с нарисованными углём линиями так, будто надеялся, что она не выдержит и сама во всём сознается, выдав нужное место.

— Тоже на Белые Горы смотришь? — спросил неожиданно в висевшей над столом тишине у Ставра Иван.

— Смотрю, — хмуро и хрипло отозвался ветеран, — да только думаю, прав был в тот раз княже. А, тебя ж не было тогда! Мы думали вот тут, за этим самым столом, где добро это нечаянное, что сейчас в Полоцке хранится, перехватить. Всеслав тогда про перевалы те меня и слушать не стал, и верно поступил. Я потом только задумался, что сам тех перевалов семь штук знаю, из них большой груз по пяти протащить можно. А сколь всего их там, теснин горных, пёс его знает!

— Думаю, Эстергом вернее будет, — потянув себя за бороду в глубоком раздумьи, проговорил патриарх. И все, как по команде, бросив таращиться в карту, уставились на него.

— Глядите, — он взял уголёк и начал чертить. — За верность до шага, конечно, не поручусь, но нам и так сгодится.

Под его руками, под крошащимся чёрным углём, проявлялась карта римских дорог, которую не то я, не то Всеслав видели где-то мельком. Но эта была гораздо, значительно подробнее. Не зря, ох не зря лечился отец Иван в том монастыре. Или откуда там он такие стратегические сведения получил.

— Если гипотеза Всеслава верна, то стягивать ресурсы будут отовсюду, — задумавшись, перешёл он на мудрёный язык, отчего сотники и Ставр тут же снова нахмурились.

— Если моя придумка к правде близко, то барахло попрут в Рим со всех концов, — адаптировал фразу князь, и брови слушателей разошлись. Так стало понятнее.

— Ну да, — учёл критику патриарх Всея Руси и продолжил. — С поляков тогда проще будет до венгров дань доставить. А уж от тех по римским широким да прямым дорогам — в Вену.

— А чего не наоборот? — тут же «вспомнил» амплуа скандального «отрицалы» Ставр. — На юг сразу по мадьярским землям до моря, а там по бережку и до италийских земель.

— Может, и так попрут, — поглядел новыми глазами на свой же план Иван. Умение признавать ошибки и адекватно оценивать мнения и версии, отличающиеся от твоей собственной — крайне редкое по нынешним временам качество. Да и не по нынешним тоже.

— А вот тут чего? — ткнул Всеслав в точку, где сходились дороги, что шли из мест, где в моей школьной географии были Австрия, Венгрия и Югославия.

— Тут? Пожонь**, — ответил дедко Яр, глаза которого начинали разгораться. — Его ещё германцы, что набились туда, как зёрна в колос, теперь Пресбургом зовут.

** Пожонь, Пресбург — в 11 веке названия Братиславы.

— Думается мне, други, что в этот самый Пожонь нам и надо. Там-то мы, пожалуй, весь урожай и пожнём, — скаламбурил Чародей, пальцами измеряя протяжённость маршрутов. И прислушиваясь-приглядываясь к моим воспоминаниям, где на физических картах из школьного кабинета географии было больше жёлтого и коричневого, где горы выше, а где наоборот низина.

Выходило, что проще, вот чисто логистически удобнее и быстрее выходило собрать грузы в этом Пожони или Пресбурге. Он и от земель Генриха удалён достаточно, и от Романа Диогена, и дорога к Адриатике от него широкая и почти прямая. А дальше — берегом, по святым землям, где наверняка на каждом шагу папские ухари, вроде того давешнего Джакомо Бондино.

Ставр поупирался на чистом упрямстве и возрастных изменениях характера, но версию принял. Решено было, что детали доработают нетопыри сами, Алесь поможет передать вести тамошним верным людям, и через два-три дня диверсанты отправятся повторять тот же подвиг по новому маршруту. Попутно прихватывая группы и отряды местных братьев-славян, передавая с ними нужные слова для их вождей. И подкрепляющие те слова подарки, в основном в тускло-жёлтом блестящем эквиваленте. «Чем ты купил дружбу?» — спрашивал нас с князем дипломатический шпион. Дружбу купить нельзя точно. Вот интерес — другое дело, он покупается легко. А уж во что перерастёт он — в дружбу ли, во вражду — тут надо дальше самому головой думать, долго, трудно, настойчиво. Один раз, с половцами, вроде, получилось. Посмотрим, что будет дальше.

Посланец Гильдебранда, по словам патриарха, поочерёдно планировал то наложить на себя руки, то пойти затворником вечным в Печорскую обитель, то отправиться по Руси и Степи проповедовать истинную веру. В общем, метало перевербованного из крайности в крайность. Но Иван смог убедить его в том, что первым делом следовало упредить отправивших его о страшной, непоправимой ошибке, что они совершают, злоумышляя против Руси. А потом ловил того по Киеву, когда неофит рванул тут же покупать лыжи и отправляться исполнять ответственную миссию. Удалось сговориться с половецкими торговцами, чтоб доставили брата Сильвестра до их границы с Болгарией, что шла по Дунаю, и проследили, чтоб не пешком кинулся, а какой-никакой транспорт нашёл, обоз или лодку. Степняки прониклись его священным ужасом и уважением к Всеславу-Чародею и обещали приглядеть за блаженным. Он покинул город за сутки до того, как вернулась с новостями команда из Полоцка.

Домна в тот вечер, когда выбирали направления для дополнительного обогащения и повторного разорения, тут уж кому как, принесла вести от Буривоя. Страшновато и не всегда приятно, конечно, было, что в тереме в кого ни плюнь — то шпион, то подсыл, то диверсант. Но доля княжья — не то, что у главврача райбольницы. Тут и ставки другие, и тарифы. Да вся тарифная сетка совсем иная. И ОМС никакого нет.

Зав.столовой сообщила, что прадеду пришли вести от бодричей-ободритов, и лютичей. Эти племена, а точнее даже союзы племён, жили по южному берегу Варяжского моря, здесь ещё не называемого Балтийским. Вожди тех союзов, доверившись авторитету старого волхва, и наверняка наведя по своим каналам справки о князе, что устраивал в Киеве один бенефис за другим уже столько времени, предлагали встретиться и побеседовать о будущем. Совместном и счастливом, ну, или как пойдёт. А поскольку ни в поспешности, ни в необдуманности их, последователей Старой Веры, обвинить было нельзя, встречу предложили провести на Комоедицу, весеннее равноденствие. То есть где-то в березне-марте месяце.

Мы со Всеславом еле сдержали рвавшиеся реплики про «я не тормоз, я просто подождите» и «до той весны их Генрих ещё три раза друг на дружку натравит». И просили передать старейшинам почтение и согласие. Если до того времени Богам не надоест смотреть за нашими с князем выступлениями. Дескать, на праздник приду непременно, но ежели вдруг до той поры случайно кто-нибудь из нас с вами помрёт — извиняйте, дедушки. И ещё Чародей намекнул, что он для разговоров открыт практически всегда, и до марта точно будет вот туточки, в Киеве, так что милости просим. Домна иронию поняла, кивнула и обещала Буривою донести в точности. А ещё передала от него добрые слова и уважение, чего на её памяти сроду не бывало, кажется.

То, как сладилось дело с половцами, то, какие слухи ходили по Руси о князе-оборотне, и то, что совсем недавно разносил по всему Киеву вражий подсыл-католический монах, уверовавший в могущество и почти божественную силу Чародея, давало прадеду понять, что он не ошибся в решении. И, как и князь, идти готов был до конца.

Глава 12

Зимние забавы

Вьюга успокоилась только на шестые сутки. Ветер завывал так, что и вправду начинало временами казаться, что за стенами и над крышей вьются злые и очень голодные неупокоенные души. Сидеть в такую погоду на покатой кровле терема могло быть, наверное, крайне скучно — молочно-белая круговерть днём менялась на непроглядную чёрно-серо-синюю ночью. Лунный свет, пожалуй, значительно оживил бы это мёрзлое однообразие. Или сделал бы его ещё страшнее своим мертвенно-холодным серебристым блеском. Но мне скучно не было. Мне было слишком много лет, но за них я так и не научился скучать. «Если не можешь найти себе занятие — мне скажи, я живо найду!» — говорила в далёком детстве мама. Наверное, именно она тогда и приучила, что держать руки или хотя бы мозги незанятыми стыдно и грозит тем, что их тебе займут другие, и не факт, что тем, чем тебе бы хотелось. Я и в сыновьях пытался эту привычку воспитать. Получалось по-разному. Потому что парни тоже разные получились.

Старший с раннего детства книжки полюбил, читать не то в три, не то в четыре года научился. И, помню, озадачил тогда вопросом: «папа, а чтение — это полезное занятие?». Тогда я и не представлял, каких книжек вывалит нам на полки Запад, едва Союз даст слабину. А дома книг было много, все читанные не по разу. Жена моего младшего брата в книжном магазине работала, она и доставала. На вопрос сына ответил уверенно: «да, сынок, читать полезно!». И с тех пор его без книжки в руках, почитай, и не видел.

Младший тоже всегда выглядел донельзя занятым и деловым, с самой начальной школы. Только понять, чем именно он был занят, не всегда выходило, наверное, даже у него самого́. Но вид имел такой, будто все беды и проблемы мира навалились на него разом, и помочь больше некому, он один за всё в ответе. Это выражение лица — «отстаньте от меня с вашей ерундой, я очень занят» — младший быстро и умело натягивал класса со второго, с опущенными уголками рта и озабоченной складкой меж бровей.

Я вспоминал их, слушая вой ветра. Как они там? Как жена? Здорова ли? И снова приходил к тому же самому логичному выводу о том, что та прошлая жизнь окончилась, когда моё старое усталое тело раздавили дубовые плахи, съехав с лесовоза. Я не знаю, могу ли вернуться назад. И куда? В горстку пепла в колумбарии? Не знаю, сколько прошло времени там с моей смерти, и даже в какую сторону. Зато точно помню, что движение — есть способ существования материи, а высшая форма движения — мышление. Значит, здесь и сейчас я совершенно точно жив. Значит, именно тут мне и предстояло этим заниматься. Материализм всегда выручал. Пусть и диалектический. А тут ещё выпадали редкие по своей оригинальности шансы скрутить из истории такую спираль, что сам старик-Гегель удавился бы от зависти.

На второй день метели стало ясно, что военная мудрость «чем бы воин не был занят, лишь бы был он утомлён» верна полностью, везде и всегда, что в будущем, что в прошлом. Предоставленные сами себе ратники превращались в детей, в соответствии с другой хохмой из моего детства. Помню, как майор-замполит на Дальнем Востоке орал на весь гарнизон перед строем: «Чем солдат отличается от ребёнка⁈ Ничем!!! Только писька больше и винтовка настоящая!». А у нас ещё и бабы на территории. Беда, ясное дело.

Поняв, что Гнат снова лазит где-то в городе, Всеслав взялся за дело самостоятельно, объявив парковый день. Но смотр показал, что всё оружие до последнего засапожника и так пребывало у воинов в полном блестящем котовьем благополучии. Подворотничков нет — пришивать нечего. Внутренний старшина едва не растерялся было, но принял ответственное решение о переносе энергии изнутри наружу. В прямом смысле слова.

Ждановы «бульдозеры» со следовавшими за ними Яновыми и Алесевыми подметальщиками очистили подворье-«плац» до противного быстро. Надо было выдать им, как в Советской армии, не лопаты и мётлы, а по два лома. Где второй на тот случай, если первый устанет или сломается. Но в Средневековье с железом было совсем не так, как в Союзе. Туго было с ним, поэтому и ломов было негусто. Поэтому пошли стахановцы, сменяясь десятками по тут же выстроенному графику, очищать от чёртовой снежной массы всю вверенную князю территорию внутри городских стен. Наплевав на то, что метель униматься и не думала.

Результатом такого нежданного «штабного деятельного идиотизма» оказались пять спасённых жизней в первые же несколько минут. Как уж кто-то из стрелков приметил, что ворота одного из подворий приоткрыты, никто не понял. А когда ввалились через сугробы в избу, нашли троих замерзавших ребятишек и охавшую бабу на сносях. Гражданских мгновенно эвакуировали на княжий двор, где Агафья, та самая жена Грача, Домниного брата, прошла с честью проверку на профпригодность. Повезло, что роды выпали несложные, но ассистировал, скорее, даже я ей, а не наоборот. Только перевязка и пересечение пуповины одной рукой, проделанные мной чисто автоматически, едва дара речи её не лишили. И у меня стало на одного ученика больше.

Всего в городе за полдня спасли почти четыре десятка замерзавших: кто ногу на крыльце подвернул, у кого печка рассы́палась. А у некоторых просто не было сил отколупать из заваленной сугробом поленницы охапку дров, а то и просто дойти до неё по заметённому двору. Стариков спасли много. Бабки, не веря счастью своему, выли и рыдали, моля за соколиков и за князя-батюшку всех Богов сразу.

Чтоб не расходовать дровяной «НЗ» с княжьего подворья, вылезший будто из-под снега и тут же впрягшийся в командование спасательной операцией Рысь вытянул на крыльцо богатого терема едва ли не за бороду толстого тепло одетого мужика. Тот оказался одним из первых торговых людей города, и в его сфере интересов как раз были дрова. И было их у него запасено очень много: он точно знал, сколько расходует Киев в день, в неделю и за всю зиму — не первый и не десятый год этим промышлял.

Гнат сперва хотел топливо привычно отнять в связи с форс-мажором. Снег, зима, дождь и понедельник на Руси, оказывается, считались чрезвычайными и неожиданными задолго до появления МЧС. Но Всеслав беспределить не позволил, а с купцом начал торговаться. И через несколько фраз понял, что очень поспешил. У этого, пожалуй, можно было и конфисковать. Даже нужно. Но было поздно. Проклятый монополист клялся и божился, что почти разорён, а голодные дети его, чьи заплывшие салом испуганные рожи то и дело мелькали в дверях, вот-вот пойдут по миру. Потому, только потому, княже, тебе продать могу всего вдвое дороже обычного прайса, оторвав от сердца.

Выручил Гнат. Выдав лаконичное контрпредложение: «или вдвое дешевле обычной цены — или терем спалю прямо сейчас». А когда заглянувший ему в глаза торгаш побелел в цвет не унимавшейся метели и заткнулся на полуслове, поддержал его даже:

— Не робей, мироед! Наторгуешь ещё. Они ж живы останутся, значит, ещё не раз к тебе за дровами теми придут. А коли околеют — уже ничего точно не купят. Знаешь присловье такое — «кто в Днепре утонет, тот больше купаться не будет!».

Онемевший купец только кивнул. Не среагировав на шутку, что Всеслав заиграл у меня, а Рысь — у него.

Наладили снабжение топливом и харчами, примерно по той же схеме, что и с дровяным магнатом. Ясно, что люд запасал на зиму и продукты, и поленья, но были и старики, и немощные, и просто бедные. И те, кого поначалу напугал разгул стихии, что в первую же ночь обрушила на город столько снега, что от изб кое-где только коньки крыш и торчали. Тратить товары на таких не хотели. Один только торговец, что солониной промышлял, грянул шапку оземь и поразил:

— Не стану я с тобой, княже, из-за резан да вервиц рядиться! Ты, вон, ратную силу поднял, чтоб людишек слабых от беды спасти, сам с ними ходишь, а мне с тебя серебро трясти? Да провалиться мне пропадом! Дай только, если не во вред будет, десятка два воев покрепче, чтоб моим подсобили по дворам всё растащить. Тогда за пару дней точно управимся.

Именно он, Тихон, прямо на следующий день получил бессрочный и крайне выгодный контракт на снабжение великокняжеского подворья и всей дружины мясом и субпродуктами, а к нему в довесок золотишка полпуда и какую-то Изяславову шубу, которой, кажется, рад был больше, чем всему прочему. Остальные получили урок. Возможно. И совершенно точно — стресс, язву и нездоровый цвет лица.

Меж улицами натянули верёвки, чтоб в не унимавшемся буране случайные прохожие, кого нужда из дома погнала, не заблудились и не помёрзли. На перекрёстках стояли, меняясь регулярно, ратники в тулупах. Ну, Ждановым, кто попадал в дежурства, приходилось сидеть — под их стати тулупов сразу не нашлось.

За пять дней едва ли не битком забили одно крыло терема, что сразу отвели под лазарет. Алесевы ребята пробились как-то сквозь буран на трёх санях, невероятным чудом не заплутав в непроглядной мгле, и прикатили с монастыря Антония, Феодосия и ещё с десяток монахов, а с ними запасы трав и мазей. Очень вовремя вышло, наши как раз к концу подходили.

Когда развиднелось и стало понятно, что на этот раз Мара и Карачун ушли несолоно хлебавши, запел-зарокотал колокол на Святой Софии. И народ потянулся на зов по улицам, что продолжали чистить княжьи ратники. И каждый, каждый кланялся им до земли. Ну, до утоптанного снега, то есть.

Патриарх Всея Руси говорил, пожалуй, лишь немногим тише того колокола. По его словам, разносящимся, наверное, до самого Днепра и до Аскольдовой могилы, выходило, что буран напустили злобные колдуны и ведьмин люд с закатной стороны, которым сильная, крепкая Правдой и верой Русь — кость в горле и бревно в глазу. А поведал ему об этом не абы кто, а лично Архангел Михаил, архистратиг воинства Господнего, явившись во сне третьего дня, в самый разгар небывалой метели. И велел всячески поддержать и поспособствовать великому надёже-князю в делах его благочестивых.

Народ, разрумянясь на лёгком морозце, внимал, разинув рты. Глядя неверящими глазами на стоявшего практически плечом к плечу со священником старика с длинным посохом, на навершьи которого была вырезана волчья голова. С такими раньше, до Владимира-князя, величественно и спокойно ходили по лесам и долам волхвы, помощники Старых Богов. Про этого полоцкого деда тоже болтали разное. Но сейчас Юрий-Яр стоял рядом с патриархом, степенно качая седой бородой в такт его словам. Не прятался. Не призывал жечь церкви и сшибать кресты, приколоченные к вековым дубам в чащах. Согласно кивал. Они были заодно. Наверное, некоторым в толпе это и не нравилось. И тем, кто яро верил в Белого Бога, и тем, кто не утратил древней памяти в Рода и Сварога. Но они тоже стояли на площади плечами к плечам и с одинаково замиравшими сердцами слушали небывалую, как и миновавшая смертная вьюга, проповедь.

Иван, подтверждая высокий класс ораторских школ старинных монастырей, вмурованных в неприступные скалы, вещал, завораживая и не отпуская внимания. И пусть все небывалые события, от самоубийственного прыжка с обрыва на коне до оживления мёртвых, от восшествия на престол Киева до замирения со степняками, он объяснял исключительно благоволением и милостью Господа. Народ внимал с почтением и восторгом. А некоторые, особенно густо стоявшие вокруг возвышавшегося горным уступом над людским морем Гарасимом с торчавшим из набитого волчьими шкурами короба Ставром в какой-то волчьей же шапке-малахае, только понятливо ухмылялись вслед за Яром, что продолжал согласно кивать, чуть прикрывая глаза, таившие лёгкую мудрую улыбку. Дескать, нас-то не проведёшь, мы-то вернее знаем, какие Боги батюшку-князя тогда за руку водили.

Речи о том, сколько невинных душ могло бы отлететь в эту пургу, вслед за вывшими и хороводившими в ней демонами, толпа встретила суровым гулом. Про то, как князь с дружиной вызволял из заметённых изб хворых и слабых, про то, как спас семью Дуньки, Власовой вдовы, знал каждый. Власа срубили половцы на Альте, в той ловушке, куда привели дружину Ярославичи. Дунька осталась с тремя ребятишками мал мала меньше и на сносях. От вестей про Власову смерть едва дитя не скинула. И вот уж, кажись, сомкнула челюсти смертушка на вдове да детках павшего воина, как вдруг ворвались в выстывшую избу ратники Всеславовы и прогнали костлявую. И роду видного, доброго воина Власа пресечься не дали.

Гнат рассказывал, что промеж людей и другие слухи ходили. Многие своими глазами видали тех демонов, навьи души, голые костяки людские в истлевших плащах, что скакали на остовах-скелетах конских, и вьюга-пурга выла и свистела у них меж белых, покрытых инеем, костей. И куча народу божилась, что видела то в одном, то в другом конце Киева жуткие сечи-битвы. Когда вои Чародеевы бросались на защиту живых душ, нещадно рубя мёртвых. Показывали тайком и какие-то старые промёрзшие изрубленные кости, уверяя, что остались они после тех яростных схваток, когда кидались с волчьим воем полочане на призраков. Верили тем слухам, кажется, вполне охотно. Выло и свистело в округе всю неделю и вправду жутко, а что уж там творилось в снежной круговерти, где и руки собственной вытянутой не разглядеть было — поди знай?

Завершил же проповедь патриарх кратким призывом помолиться. Удивив окончательно формулировкой: «у того, у тех, в кого верите, люди киевские, попросите искренне помощи для тех, кто лишения и муки претерпел от адовой метели той». Уверяя, что просьбу от сердца услышат и страждущим помогут. И за великого князя велел молиться.

Сам батюшка-князь в пользу просьб от сердца верил менее охотно, чем народ киевский. И в том, что Высшие силы явят чудо и всех спасут, сомневался. Он и проповедь-то слушал вполуха, едва ли не силком приведённый на Софийское крыльцо Рысью, вместе с сыновьями и Дарёной. Забрали его из крыла-госпиталя, где он сидел, выдыхая после двух только что сделанных ампутаций. Ногу пришлось отнять старухе, что выбралась за дровами, да поскользнулась, заработав трёхлодыжечный перелом, и пролежав заметённой в сугробе чуть ли не полсуток. Ступня её с кривыми жёлтыми ногтями только что не зазвенела, когда с неё стянули обувку на операционной лавке. А руку выше локтя — мальчонке лет трёх, немногим старше Вольки. Один из маленьких чёрных пальчиков отломился с хрустом, и раскололся надвое, упав на пол, когда мальчика бережно доставал из запазухи Жданов воин, что нашёл замерзавшего при расчистке торговой площади. Он поднял два куска пальца и протянул Всеславу. Они были едва заметны на широкой, как лопата, жёсткой ладони с тёмными полосами мозолей. В глазах того ратника стояли слёзы и святая вера в то, что Чародей сможет сделать чудо и приживить мальцу пальчик.

После метели жизнь пошла своим чередом. Рядился народ на торгу, потянулись к прорубям бабы с вёдрами и бельём, мычала, хрюкала и квохтала в сараях скотина и птица. Только в одном из дальних лабазов-складов, где не достали бы ни собаки, ни крысы, ни вороны, лежали на льду и снегу тела тех, кому пережить эту вьюгу Боги не довели.

А через седмицу князь-батюшка снова удивил.

На Почайне-реке сноровистые Ждановы «бульдозеры» влёт очистили до самого льда снег. Место выбрали так, чтобы от прорубей было подальше, но с берега видно хорошо. Вокруг тёмного овала площадки сложили и пролили водой бортики высотой по грудь взрослому человеку. Морозец был не трескучий, но тоже вполне себе крепкий, поэтому странная ледяная «крепостица» уже к обеду схватилась так, что хоть бегом по ней скачи. А потом на лёд вышли сам Всеслав, Гнат Рысь и ещё четверо ребят из ладожских и латгалов. С какими-то странными кривыми палками.

Глава 13

Новые горизонты

Сложнее было не сделать клюшки из черенков для копий и тщательно выглаженных-выструганных сосновых и липовых дощечек, туго обмотанных полосами крепкой ткани и густо промазанных рыбьим клеем. И не напилить из подходящих дубовых стволиков шайб нужного, привычного мне размера, выварив их потом в конопляном масле. Не вычистить-выгладить лёд ножами, топорами и какими-то скребками-скобелями до приемлемой гладкости по всей площадке. И даже не научить будущих звёзд будущей НХЛ и проверить их знания основных правил новой забавы. Сложнее всего было объяснить им, нахрена в принципе было всё это городить. Поэтому Всеславу, загоревшемуся новой идеей, пришлось рычать и приказывать. Тогда дело пошло побойчее.

Когда за нами задвинули высокий щит из толстых дубовых досок, берег тут же облепили зеваки. Виданное ли дело — среди дня половина ратников столпилась возле реки! Бабы стирать ходят нечасто, да и одеты вовсе не так, чтоб глядеть на них было интересно, не то, что летом. Лодьи торговые тоже не плывут — где им плыть-то, лёд же кругом! И на то, чтоб бредень под лёд пускать собирались, тоже непохоже. Значит, что? Значит — тайна! Значит, надо срочно туда!

Всеслав, не отходя от ледяной стены, неуверенно стоя на странных узких железках, явно пожалел о том, что повёлся на эту афёру. Но картины из моего прошлого зажгли в нём тягу и интерес к хоккею сразу, ярко. Наверное, это у мужиков в крови — быстро увлекаться разными видами спорта, особенно такими динамичными и зрелищными.

Я хоккей обожал с раннего детства, с самого первого чемпионата в далёком сорок шестом. И играть начал в эвакуации, в гарнизоне, на льду того самого озера Ханка на Дальнем Востоке, в привязанных к валенкам конёчках, которые нужно было тщательно протирать после каждого выхода и смазывать непонятным ленд-лизовским комбижиром из американских поставок — иначе ржавели страшно. Рубились мы с пацанами самозабвенно, изо всех сил, представляя себя Бобровыми из «ЦДКА», Тарасовыми из «Динамо» и Гурышевыми из московских «Крылышек». Я потом пробовал, помню, объяснять сыновьям, как было интересно и волнительно слушать репортажи и комментарии Озерова и Писаревского. Но им, привыкшим смотреть спортивные соревнования по большому цветному телевизору, это уже, наверное, тяжело было понять. А мы тогда облепляли радиоприёмники и громко шикали на тех, кто влетал в двери, опоздав к началу трансляции.

«Ну давай, пробуй» — явно без охоты и уверенности предложил князь, «отступая назад». А я привычно поймал равновесие, потоптался на коньках, привязанных ремнями к сапогам, оттолкнулся от бортика — и полетел…

Это сложно объяснить тем, кто сам никогда не пробовал, наверное. Но чувство, что ноги несут тебя, скользя, над поверхностью блестящего льда, все больше и больше набирая скорость, и вправду чем-то сродни полёту. Понятно, что сломанные лезвия мечей и сабель, приспособленные на скорую руку Свеном под крепления к сапогам и валенкам — это не настоящие коньки, и выписывать настоящие пируэты в них чревато и опасно. Но хватило и этого.

Час примерно мы с мужиками привыкали и тренировались. А потом взяли клюшки и попробовали поиграть. Ясно, что на настоящий, привычный мне хоккей, это походило, как рваный скачущий полёт бабочки-капустницы на величественно-гордую траекторию стратегического бомбардировщика. Но для этого времени, для этих, сильно не избалованных зрелищами и досугом в целом, людей хватило с лихвой и этого эрзаца. Лютовы парни требовали немедленно рассказать, где взять эти острия для ног, чтобы летать по льду птицами. Янкины вопили, что мы все сплошь криворукие и косоглазые, и что шайбу вколотить в установленные с двух сторон площадки вместо ворот тулупы они смогли бы и с закрытыми глазами. Ждановы просто орали, да так, что, казалось, лёд начинал жалобно потрескивать под ногами.

Презентация прошла успешно крайне. И выявила сразу несколько «тонких» мест. Нашей ледовой арене явно не помешали бы трибуны. И шатры какие-никакие, чтоб народ сопли не морозил на ветру. И вообще, по мелочи. Но об этом надо было подумать явно дольше и внимательнее, чем просто по пути от площадки к раздевалкам. А, да, раздевалок-то тоже не было. Непочатый край работы, в общем.

— Это, отче, спорт. Ну, как Олимпийские игры у латинян. Только у них бег, мордобой, скачки и когда швыряют чего-то там, не то копья, не то тарелки, — пояснял Всеслав вечером.

— Тарелки⁈ — ахнул Ставр, оторвавшись от куска. Сидели за столом, привычно уже обсуждая за ужином случившееся за этот день и планы на следующий. — Там бабы, что ли, были у них? Кто ж ещё-то удумает посудой швыряться?

— Не, вроде мужики только, — без уверенности ответил Чародей. — Они там по-первости вообще голяком выступали. Если б там бабы были, игры бы вышли не Олимпийские, а олимписькины.

Гарасим со Жданом фыркнули совершенно одинаково, облившись пивом. Глаза Гната приобрели некоторую загадочность. Видимо, перед ними в его мыслях разворачивались те самые игры, и там было, на что посмотреть. Янко-стрелок хранил национальную невозмутимость, только уголок рта, правый, чуть уйдя наверх, давал понять, что трансляцию они с Рысью, пожалуй, смотрели одну и ту же. Иван с дедом Яром заржали в голос, став похожими друг на друга, как близнецы.

— Так и в чём же польза? — отдышавшись и утерев слёзы, спросил заинтересованный патриарх.

— Ну как же, — начал перечислять князь, — мужики при деле, и при этом смертоубийства не чинят — уже целых две пользы. На свежем воздухе, для здоровья полезном, да к ним внимание кучи народу приковано, ни на что другое — плохое, хорошее ли — люд не отвлекается. А представь, отче, что таким образом, если повезёт, можно будет и тяжбы промеж князей разрешать? Не войско на войско в поле, чтоб потом во́роны неделями обжирались, а отряд на отряд, на льду, да чтоб после пир учинить общий на всех. Мир да благодать!

— Чудеса, — поражённо пробормотал старый священник. — Трансформация зла в богоугодное… Мы со старцами, помню, дискутировали о подобном.

Судя по научным терминам, он опять здорово увлёкся вопросом.

— Ну, насчёт богоугодного — не факт, конечно, — отреагировал Всеслав. — Зрелище, всё-таки. Церковь может и не одобрить.

— Это какая? Русская православная? В моём лице? — вскинул бровь патриарх. Видимо, вполне слившийся с должностью.

— Ну, мало ли, — пожал плечами князь, про себя радуясь метаморфозе отца Ивана.

— Если придумкой той ты хоть одну-единственную жизнь человеческую спасёшь — никакой иной, кроме как богоугодной, новинка та быть не может, — уверенно постановил он, давая высочайшее дозволение на продвижение нового вида спорта на вверенной ему территории.

— Благодарю, отче. Только для того, чтоб задумка та в силу вошла, всем нам поработать придётся. Тебе — донести до паствы, что беды и бесовщины в том никакой нет. Нам — детские школы основать, тренеров-учителей подготовить, площадки сделать. Дел — куча, — с озабоченным лицом продолжил князь.

— А мы подмогнём, подмогнём, чем сможем, княже! — вступил в разговор и дедко-Яр. — Вон, Ставр-то как раздухарился, на вас, летучих, глядючи. А орал-то как, на весь Днепр! То «куда клюшку задрал, против правил это!», то вообще про какой-то проброс!

Да, хриплые вопли инвалида, что пару раз на эмоциях едва не выпал из гнезда, ну то есть короба на груди Буривоева ручного медведя, пожалуй, и вправду слышали далеко. А я ещё подумал, как он видит-то всё на такой скорости и таком расстоянии? «Воин он, рождён и воспитан так. Они движения различают даже те, какие глаз не всякий раз приметить успевает» — пояснил мне Всеслав. И оба мы порадовались, что с первым судьёй первого товарищеского матча вопрос, кажется, отпал сам собой.

— Ты, Ром, подбери себе из друзей да дружины отряд, и ты, Глеб, не отставай, — предложил Чародей, начав неожиданно для себя самого формировать и молодёжную сборную. Слово «команда» было непонятным, поэтому его решено было заменить.

— А где эти лезвия ножные брать? — тут же уточнил средний сын. Не иначе, про собственную лигу и сам уже подумал.

— Это к Свену, он делал. Да знаешь ещё что, — припомнил убежавшую было в суете мысль князь, — ты скажи ему, чтоб про то, как ладить их, никому ни звука!

— Почему? — интерес и предчувствие вспыхнули в Глебовых глазах.

— Потому что потом-то всё равно другие кузнецы разнюхают, а первых комплектов несколько десятков, а то и сотен, пусть он скуёт. А ты с ним от моего имени и моим словом ряд заключи, чтоб треть с продажи — в княжью казну, — похоже, про монополию и исключительные права Всеслав тоже где-то слышал и читал. Вот это я понимаю — коммерческая жилка.

— А сам наперёд думай. Лезвия те, их коньками зовут, потому как на них быстрее ветра можно по льду носиться, как конному, так вот они продаваться начнут влёт. Сперва такие вот, простенькие, на ременных креплениях. Потом лучше придумаете, чтоб прям к сапогу притачаны были. Те сильно дороже стоить будут, — продолжал рисовать будущее князь.

— Когда забава эта побольше городов охватит, можно будет одежду да обувку делать со знаками городов, а то и тех отрядов, что лучше всех играют, — Всеслав запускал в массы те идеи «спортивного маркетинга», что почерпнул из наших с ним ночных бесед за последнюю неделю. В там переговорено было — устанешь вспоминать. И про форму, и про шарфы-шапки-рукавицы для зрителей-болельщиков, и про то, что возле катка-стадиона не грех горячим питьём да заедками какими-нибудь торговать, с наценкой, само собой. Про тотализатор только говорить почти ничего не стал. Всеслав и так стойку сделал, услышав, что можно биться об заклад. Про договорные матчи же точно даже не обмолвился. Пусть хоть в Средневековье, хоть немного, но побудет большой спорт честным.

На тренировки народ ходил, грешно сказать, почти как к обедне. Но успокаивало то, что патриарх Всея Руси орал «Шайбу!» наравне с паствой, а то и пример подавая. «Лавки горой», то есть трибуны, плотники оформили за неполный день. Пришлось, правда, расчехлять военно-полевую скатку, что Вар привычно таскал везде за нами с князем — засмотревшись на атаку ворот, один из плотников рубанул себе по ноге. Рана была на редкость удачная, ни кости, ни крупные сосуды не задел. Швы, дренаж — и горько опечаленного пациента грузят на подвернувшиеся сани, в лазарет. А печальным он был потому, что тренировку с шикарного места, от самой площадки, так и не досмотрел до конца. Гнат проводил его глубокомысленной тавтологией: «кто ногу отрубит — на танцы ни ногой».

— А как зовётся та игра? — спросил Глебка после того, как обсудили контракты на изготовление формы и инвентаря, а ещё возможность привлечения монастырских и соборных писцов, чтоб на паре-тройке листов бересты написать основные правила и задвинуть на торгу. Первую партию, ясно, подешевле, а там уж как пойдёт, но штучная вещица, рукописная, да с картинками мало точно стоить не могла. Патриарх одобрил и это, мол, и братия при деле, и народ, глядишь, грамоту скорее освоит. С распределением прибыли «пятьдесят на пятьдесят» тоже не спорил.

Над названием игры и первых команд мы со Всеславом чуть всю башку не сломали. Одну на двоих, крепко спавшую внизу, где князь обнимал Дарёну, умостившую голову на широкой груди мужа. Слово «хоккей», пусть и привычное мне, пришлось отложить, как непривычное никому, кроме меня. «Клюшкин бой» тоже как-то не впечатлил, как и «шайбомёт».

— На льду же игра? — уточнил отчаявшийся уже Чародей у точно такого же меня.

— Ну, если не шайбой, а мячом, ну, шаром из тряпок увязанным, или даже деревянным, то и на траве играть можно, — ответил я.

— Фу, скажешь тоже! Клюшками — и по траве! И без коньков. Не-е-е, это вообще не то! А пускай будет «ледня́!» — предложил он с азартом.

Я, подумав, согласился. В конце концов, в России и так названия массы важных и даже краеугольных вещей и процессов на «…ня» заканчивались. Подумаешь, одной больше. Зато НХЛ здешняя будет звучать весомо и солидно: Русский Ледняно́й Союз! РЛС! А, каково? Сила!

Товарищеский матч по набиравшей популярность «ледне́» прошёл на Коляду. Ну, то есть на Рождество. В общем, в начале студеня-января, который тут ещё именовали красивым словом «просинец». Небо днём давало понять, почему и это название было верным. В звонкой бескрайней синеве ярко сияло вечное Солнце, будто радуясь вместе с каждым из живых тому, что год снова повернул с зимы на лето, с мороза на тепло, от смерти к жизни. Правда, про тепло думать было пока рановато — ночами стоял такой колотун, что давешнему торговцу дровами, кажется, сам Бог велел довольно потирать руки и пересчитывать прибыль.

Да вот только некоторые неравнодушные граждане опять влезли в привычное течение истории, напомнив некоторым остальным про слова Чародея, что гуляли по Киеву в разных вариациях. О том, что нету у Бога других рук, кроме наших. И что воздать по справедливости можно и самим, не отвлекая Высшие сущности по пустякам. Поэтому через неделю после того, как закончилась адова вьюга, с холмов спустился длинный, на несколько десятков подвод, санный поезд, гружёный дровами. Привели его тяжёлые крупные косматые лошадки тёмной масти. А их — не менее здоровые и заросшие мужики в тулупах, увешанные кто медвежьими когтями, кто кабаньими клыками. Встречать их за ворота выехал Ставр на Гарасиме, и стало сразу понятно две вещи. Нет, даже три. Откуда растут ноги у данной торговой инициативы. Откуда взялся такой лесной богатырь у Буривоя. И что жадному торговцу дровами следовало теперь потуже затянуть пояс на необъятном брюхе.

Дрова отгружали с доставкой и укладкой в поленницы на дворах почти вдвое дешевле принятого в Киеве самовывоза. Говорили, что группа вооружённых лиц, представляя бизнес-интересы местного торгаша, тем же вечером пришла обсудить специфику локального товарооборота и устоявшуюся дровяную монополию. Которые в тот вечер были порушены, как и большинство морд вышеозначенных лиц.

Поезд пришёл из Искоростеня, с древлянских земель. Там предсказуемо плохо относились к чужим князьям в целом и к наследникам Псковской волчицы Ольги в частности. А лесами те земли были богаты значительно больше киевских. Всеслав подтвердил слова Буривоя о том, что прошлое осталось позади, что гостям и добрым соседям на берегах Днепра и Двины всегда рады, и инициативу по дровам всячески одобрил, даже для подворья четыре воза приобрёл, накинув сверху за смелость и на будущую торговую удачу. И купил три пары тех крепких лошадок, возле которых Алесь вился, как кот возле сметаны. И принял десяток возниц на службу, поручив счастливых и гордых громил-бородачей Ждану. А с кряжистым дедом, что возглавлял древлянский караван-посольство, договорился о мире и взаимопомощи, отказавшись брать дань, что не успел стрясти перед побегом в Польшу Изяслав. Наоборот, сказал, что три года с этого дня никаких податей с племени лесных великанов не потребует, и нагрузил им в отдарок две подводы тканей, пряностей, воинской справы и даже рыбы, на которую речка Уж, где стояла древлянская столица, была не так щедра, как великий батюшка-Днепр. А деду тому по совету Ставра вручил раритетного вида палицу, украшенную резьбой и серебряной чеканкой. По словам безногого — ту самую, что княгиня Ольга забрала вместе с жизнью больше ста лет назад у Мала, вождя древлян.

Старик, увидев дубину, которую принесли в коконе из дорогого цветного восточного ковра двое Ждановых, побледнел так, что я аж заволновался — не послать ли за Печорскими? А ну как он сейчас брякнется в обморок, а то и в кому сразу? Какими мухоморами его потом отпаивать? Но седой медведь взял себя в руки. Подошёл к подарку, положил на него широкие сухие ладони и прислонился лбом. Борода его подрагивала, будто он с палицей, которой только зубров с ног валить, не то здоровался, не то прощения за что-то просил. А потом поднялся, утёр слёзы и склонился перед Чародеем до самого снега. А родовичи, до той поры стоявшие за его спиной немым почётным караулом, сперва повторили это движение, а потом, поднявшись, заорали здравицы так, что будь в окнах стёкла — непременно повылетали бы.

Вечером подводили итоги, уже привычно. Команд-отрядов неожиданно сформировалось аж целых три, поэтому решено было подарить народу почти настоящий товарищеский чемпионат, три дня сплошной ледни́. Вернее, два — почти сплошной, а на третий — суперфинал. Ну а чего? Это «стенка на стенку» нельзя два дня подряд ходить, потому что на второй день составы команд очень сильно отличаются. Да и ходить могут не все. А тут — милое дело!

Рома с Глебом, только что не приплясывая, делились успехами в продвижении новой игры в массы и отдельно — промежуточными коммерческими результатами. Выходило очень нарядно. В части продвижения им посильно помогали патриарх и Яр со Ставром. Этот оказался таким прожжённым болельщиком, что всю душу мне вымотал, вызнавая тонкости и нюансы правил. Даже нашёл где-то большущие песочные часы, что отмеряли тысячу двести ударов спокойного сердца — двадцать минут, привычную мне продолжительность периода. И ещё одни, поменьше — фиксировать добавленное время, эти-то, здоровые, на паузу не поставишь, даже набок положив. И, наконец, раздобыл где-то какую-то трубу, которая хрипло выла так, что, будь весна, все лоси собрались бы на берег посмотреть на конкурента. Не труба, а пароходная сирена.

В ходе спокойных обсуждений открылась дверь и влетел Гнат. Поскольку ни иволги, никакие другие звери и птицы до этого со двора не орали — на тревогу было непохоже. Хотя сам Рысь и являл собою её воплощение.

Глава 14

Вот это ледня́

— Слав, там это… Едут! — выдохнул Гнат, упав на своё место. О том, что могло заставить его так запыхаться и доложить вразрез форме думать не хотелось категорически.

— Подробнее, Гнат, — от тона Всеслава, кажется, угрожающе шевельнулись у дверей невидимые истуканы Вар и Немой, а в горнице будто бы ощутимо похолодало.

— Прости, княже, — будто бы опомнился и даже смутился воевода. И продолжил более содержательно. Но ситуация становилась от этого только менее понятной.

Выходило, что в это самое время на Киев шли рекой два поезда-каравана. Снизу вверх по карте и, соответственно, по Днепру поднимался десяток саней, на половине из которых были закреплены юрты-кибитки, или что-то вроде того. Головные несли знаки-бунчуки Шарукана. И крыты те юрты снова были белыми попонами. Конвоем скакала полусотня конных, но вряд ли в качестве военной силы, скорее просто охранение от возможных оголодавших и заскучавших по зимнему времени прибрежных лиходеев.

Сверху вниз, от Чернигова, спускались два десятка саночек, и на трёх из них были знаки молодой жены Святослава Ярославича, германской княжны-принцессы Оды. И сопровождало молодую жену три сотни воев.

Разведка уже сообщала раньше, докладывая о выполнении поставленной ещё осенью задачи «сделать так, чтоб у Ярославичей, бежавших за помощью в Польшу, земля под ногами горела», что братья Святослав и Всеволод вместе с киевским низложенным князем за кордон не последовали. Они вернулись по своим вотчинам и носу оттуда не казали третий месяц кряду. Но Гнат и Ставр, отдельно друг от друга, сообщали, что у торговых людей, приходивших с тех вотчин, у подавляющего большинства были чересчур внимательные глаза и чуткие уши. И сновали они по городу днём и ночью, вопросы задавая такие, о каких нормальным честным торгашам справляться и в головы не придёт. Наблюдали двоюродные дяди за Всеславом, внимательно, пристально, иначе и быть не могло. И про мир с половцами знали наверняка, и про древлянское посольство недавнее. Могли, пожалуй, и про специальные торговые преференции проведать — там особой тайны не было, да и значительно возросшее число лодок со степными грузами под Всеславовым знаменем до самого ледостава не счёл бы только слепой и не заинтересованный. Дядья же такими явно не были.

Ставровы люди с Чернигова передавали, что город и стены там укрепили, как никогда до этих пор. И о том, что удара в спину с той стороны ждать в ближайшие недели не следовало, говорили только сведения о живой конной силе Святославовой дружины. И цены на сено и овёс в окру́ге, которые дотошные лесовики регулярно узнавали и сообщали тоже.

Всеволод стягивал войска в свой Переяславль гораздо активнее, но тоже скорее в оборонительных целях. Вестей ни от кого из дядьёв не было, по крайней мере официальных. И вот — на́ тебе. Целая княгиня, да с тремя сотнями конных. И это при том, что полных пять десятков черниговцев, из тех, что принимали участие в том народном восстании, в результате которого Чародей и оказался великим князем Киевским, по-прежнему жили и служили здесь, в городе. Вот же не было печали!

Всеславова память подлила масла в огонь, сообщив о том, что принцесса Ода приходилась двоюродной сестрой не абы кому, а самому Генриху IV, императору священной Римской Германской империи. И каким-то родством, тоже не сильно далёким, была связана с одним из предыдущих римских пап. Вот так подженился дядя, вот это родственничков себе завёл! Эти, поди, отравят и не почешутся даже. «И не говори. Кубло эта Европа, змеёвник. Что Габсбурги, что Саксен-Кобург-Готы, что прочие, прости Господи, Гогенцоллерны» — хмуро согласился князь.

На понимание того, с какими целями с разных сторон катились к нам по льду великой реки две эти очень разные представительные делегации, не было даже намёка. Догадки были. Масса. Одна другой хуже.

Черниговцы прибыли в город первыми, почти ночью. Зимняя темень не помешала и заблудиться им не дала — и места́ знакомые, да и запутаться, двигаясь вдоль высокого днепровского берега по льду реки, было довольно затруднительно. Пока на подворье творился шум и суета, всегда сопутствующие встрече гостей, распределению привезённых грузов и прибывших людей и попыткам сделать это всё одновременно, Всеслав сказал задумчиво жене:

— Вот что, Дарён. Пусть Волька пока с Глебом да Домной посидит. Или с Агафьей, Грачовой женой, с кем ему лучше?

— Со мной ему лучше, любый мой. Что задумал? — насторожилась княгиня. Повезло им друг с другом, с полувзгляда понимали. Как и мы с женой.

— Чую, неспроста немка наладилась в гости, Дарёнушка, — потирая старый шрам над правой бровью, как всегда делал в раздумьях, ответил князь. — Если бы сам Святослав пожаловал, я бы спать вас отправил с лёгким сердцем, и сло́ва не сказал. С ним бы мне сподручнее беседовать было. А с бабами, да притом иноземными, нет той привычки.

— Неужто думаешь, со злом приехала тётка? — она снова изогнула-приподняла левую бровь. Ох, и нравилось же это в ней Всеславу. Да, впрочем, всё в ней ему нравилось.

— Не думаю, ладушка. Чую. Вот нутром чую, что недобрым ветром надуло её в эту пору. Степняки-то, мыслю, просто в гости едут. Ну, может, прихворал кто из родни, показать везут. А эта, одна, без мужа, да с тремя сотнями… Побудь со мной при разговоре. Только за простенком вон сядь, да до поры дыши потише, не кажи́ себя. Мне с тобой рядом спокойнее будет. А с сыном Лютовы ребятки пока поиграют.

Дарёна кивнула и встала, качнув подолом, выходя в коридор. Всеслав глазами указал Вару, чтоб тот устроил всё с охраной ложницы-спальни-детской. Княгинин звонкий голос настойчиво кликал зав.столовой, которая тут же отозвалась откуда-то справа, и явно уже на бегу́.

Всеслав сидел за столом в окружении светцов с лучинами. В горнице было чуть угарно, зато светло почти как днём. У входной двери замерли привычно Немой с Варом, изображая неизвестных здесь атлантов. Только держали не потолок, а рукояти мечей. И одетые. В остальном же сходство было почти полным.

Дверь отворилась с лёгким скрипом. Входить в неё без звука умели, наверное, только Гнат и его нетопыри. На пороге появилась богато, даже чересчур богато одетая высокая блондинка. Высокий лоб, бледная кожа, голубые водянистые глаза, брови, подведённые чем-то чёрным. Форма лица, скорее треугольная, чем овальная, и чуть длинноватый нос делали её поразительно похожей на Марлен Дитрих. Ну, в чём-то, наверное, дядьку Святослава можно было и понять. Если у этой ещё и характер такой же, как у «белокурой бестии»…

— Здравствуй, Всеслав, — произнесла она, чуть картавя. Да, пожалуй, «Лили Марлен» из моего детства исполнял в трофейном патефоне точно такой же голос. Бывает же.

— Здравствуй, Ода, — князь смотрел на гостью внимательно. — Проходи, садись, поешь-выпей с дороги. Путь, верно, долгим был?

— О да! Никак не могу привыкнуть к вашим жутким зимам! Мороз, ветра́, — если глаза и уши не врали нам с князем, то немка начинала… кадрить племянника?

— У тебя хорошо в замке, тепло. В Чернигове меньше места, а Святослав больше времени тратит на воинские забавы, чем на… — она, усаживаясь на лавку, будто случайно огладила себя по бокам и бёдрам, вроде бы расправляя густо украшенное вышивкой платье, — на обустройство жилища.

Князь кивнул ей за спину, и Вар с Яном Немым исчезли. И дверь даже не вздохнула.

— Попей горячего с дороги, Ода. А потом расскажешь, как вышло так, что дядька не приехал сам. Чем таким важным занят, что тебя отправил вести разговоры со страшным и непонятным соседом, — Всеслав говорил ровно, наливая ей сбитень и пододвигая плошки с какими-то сладкими закусками-заедками.

— О, я не ем много после заката, Всеслав. Это портит фигуру. Я боюсь растолстеть как эти русские квашни после родов и перестать нравиться мужчинам! — отпив и облизнув губы, ответила гостья. И тон, и жест были, я мягко сказал бы, глубоко порочными.

Она была второй женой Святослава. От первой у него было четыре сына. Родами четвёртого та и померла. Эта же второй год ходила праздной. Фигуру, видимо, берегла.

— Тебе нечего бояться, Ода. Вряд ли пара сладких пряничков повредит, — князь сделал вид, что «повёлся» и вступил в её игру.

— О, ты любишь сладкое? Хотя о чём я, кто же из мужчин, сильных и могучих воинов, не любит? А я знаю много разных секретов, Всеслав. Я могу быть слаще мёда, — голос её наверняка заворожил бы и глухого, и старого, и пещерного отшельника. Но не Чародея.

Я чувствовал, что князь зверел. Не в смысле похоти и торжества плоти. Он люто, яростно сожалел сейчас только об одном: что перед ним баба. Мужика, пришедшего с прямым предложением измены, предательства, он бы, пожалуй, уже месил бы на полу ногами. Будь тот знатным и родовитым. Кого попроще — просто велел бы выкинуть с крыльца пинками.

— Здесь жарко, Всеслав. Я, пожалуй, сниму часть одежды, — не то предупредила, не то продолжила играть княгиня. Они были примерно одного возраста, но она выглядела значительно моложе своих лет. Князь откинулся к стене, тщательно следя за тем, чтобы не бросить в развратную бабу чем-нибудь тяжёлым. И надеясь на то, чтобы Дарёна не выскочила из-за стены не вовремя. Он, кажется, слышал её возмущённое дыхание. И злился, что ей приходилось смотреть на это представление.

— Мне не так давно доставили письмо от моего брата, Генриха, — продолжала как ни в чём не бывало немка, стягивая слой за слоем барахло и, видимо, эротично роняя его на пол. Наверное, князь должен был по́едом есть её глазами и следить за каждым движением тонких бледных рук. Но странный, цепкий, слишком холодный взгляд серо-зелёных глаз его будто примёрз к её льдисто-голубым.

— Брат пишет, что свара у папского престола, которую затеяла ещё его матушка, идёт полным ходом. Он рассчитывает назначить своего папу уже через один-два года. И ему нужны сильные союзники здесь, на Востоке, — как можно было совмещать обольщение, политинформацию и попытки вербовки, я не имел ни малейшего представления. Но эта… как-то справлялась.

— А ссорить промеж собой русов, поляков, венгров и чехов как-то соотносится с этим его желанием? — Всеслав произнёс это игриво-медовым голосом, будто бы говорил комплимент на самой грани приличия.

Ода сперва среагировала на тембр, приоткрыла губы и потянулась было через стол. А потом до неё дошёл и смысл. Но владела собой гостья великолепно. Наверное, именно из таких потом, к моему времени, и селекционировались агенты Абвера и БНД*.

* БНД, федеральная разведывательная служба Германии (нем. Bundesnachrichtendienst, BND) — служба внешней разведки Германии.

— А ты интересный… собеседник, — рука, потянувшаяся было через стол, изменила траекторию и легла на высокую грудь. — Ты, наверное, очень хорош в… хм… шахматах.

Вот дались им всем эти шахматы! Я фыркнул внутри, не выдержав, и князь, кажется, едва не повторил то же самое снаружи.

— Я, Ода, очень много в чём хорош, точно тебе говорю. Например, я люблю свою жену и не терплю предателей. Тех, кто играет за моих врагов, я тоже не терплю. Поэтому они все очень быстро заканчиваются, — эти пошлые ужимки начинали выводить Чародея из себя.

— Да? А как тогда ты объяснишь своему дядюшке, что взял меня силой, когда я обсуждала с тобой мирные торговые дела? — нарисованная бровь поднялась вверх, собрав высокий лоб в некрасивую гармошку, выдавшую истинный возраст немки.

Она рванула на груди платье, с которого посыпался с щелкающим звуком на плахи пола жемчуг, и заорала истошно:

— Нет, нет, отпусти меня! Убери свои руки!

Всеслав даже опешил. Вот такого поворота событий он не ожидал совершенно точно.

А следом за ним опешила и Ода. Когда с одной стороны из сплошной, кажется, стены, вышла Дарёна, и глаза её были страшными. А с другой стороны в открывшуюся беззвучно дверь, пока немка хлопала ртом, как выброшенная на берег рыба, пытаясь собрать на довольно дряблой конопатой груди тряпки, одновременно вполне логично и обоснованно отползая от жены Всеслава, вошли патриарх, дедко Яр и ещё два каких-то пожилых, но очень представительных гражданина. Один был в рясе, второй в кольчуге.

Дарёна преодолела те три-четыре шага до Оды без звука и, кажется, не касаясь пола ногами. Плыла, как чёрно-багровая туча, поблёскивая небесным святым огнём из-под ресниц и нахмуренных бровей. Я даже напугался: с таким лицом убить человека — как нечего делать. Названные, нежданные, но, не отнять, очень своевременные гости-свидетели, кажется, чувствовали то же самое. Отец Иван успел только ладонь поднять в останавливающем жесте. Больше ничего не успел.

Воеводина дочь оказалась рядом с немецкой принцессой. Чисто визуально, у будущего абвера-вермахта не было ни единого шанса. Немка хрипло взвизгнула и прижала ладони к лицу, опасаясь, наверное, что жена вождя русов вцепится ей в щёки и глаза когтями. Но ласточка-ладушка, Дара-Дарёна, Солнцем озарёна, положила блондинке левую руку на затылок и начала методично, прямо сквозь прижатые ладони, рихтовать нос, видимо, ей тоже показавшийся длинноватым. Об столешницу. С маху. Да приговаривая.

Я едва было не смутился. За долгую жизнь довелось повидать и наслушаться всякого, но когда молодая красавица рычит сквозь зубы такие слова — как-то не по себе, честно скажу. Даже Всеслав удивился, хоть и не терминологии. Он-то и пояснил логично, что детство в гарнизоне-детинце не исключало знакомства с активной лексикой. И что в этом времени многие вещи просто и привычно называли своими именами. И если баба ведёт себя так — то и звать её по-другому смысла нет. Память его, открытая передо мной, это лишь подтвердила. Это в европах в толерантном будущем незаконнорожденных называли красиво, бастардами и байстрюками. В Русской Правде под редакцией Ярослава Мудрого для них было вполне определённое слово, без романтики и возможности двойных толкований.

На третьем прилёте принцессы об стол произошёл конфуз. Белокурые локоны черниговской фрау остались в руке русской княгини, что замерла, прервав от неожиданности косметологические процедуры. Под париком у немки оказались свои жидкие прядки серо-мышиного цвета, явно грязного и сального вида. Ну да, в поездке бань не предусматривалось, видимо.

На лице Дарёнки хищную воинственность сменила растерянность, какая-то даже чуть детская.

— Это чего? — голос её прозвучал с удивлением и некоторой обидой. А я вспомнил, где видел похожую ситуацию. В старом хорошем фильме. Где Надюха, точно также, будучи в своём праве, вырвала шиньон Раисе Захаровне.

— Брось гадость. Вшей ещё нахватаешь, — отозвался князь, медленно приходя в себя.

Жена отшвырнула фальшивую причёску мгновенно, а ладонью потрясла брезгливо, как кошка лапой, и вытерла её об оставшийся бархат на плече гостьи. Что сидела без намёка на движение.

— Дара! Встань рядом, — к Чародею будто вернулось понимание, а с ним и контроль над ситуацией. Голос звучал глухо, но твёрдо. Жена плавно и грациозно обошла стол, став за князем слева и сложив руки ему на плечо. Наверняка с милым выражением лица пай-девочки, это она отлично умела. А Всеслав не удержался и продолжил:

— А то набежит ещё охрана тёткина, придётся тебе и их мордами по́ столу возить. Не надо, милая, пожалей стол, он не виноват.

За спинами вошедших раздался сдавленный хрипло-каркающий смех. Ну конечно, старый нетопырь не простил бы себе, пропусти он такое веселье. Чародей же тем самым ровным и спокойным тоном говорил дальше, переведя взгляд с крупно дрожавшей немки на патриарха:

— Доброго вечера, отче. Рад тебе несказанно, очень ко времени привёл тебя Господь в дом мой. Родственница дальняя, вишь, приехала, да, боюсь, бесы вселились в неё. Понять вот не могу — сразу на костёр тащить, или отмолить попробуешь?

Ода заскулила что-то по-немецки, и, кажется, только сейчас заметила, что сидит в платье, у которого стан разорван почти до пупа, без причёски и размазывая кровавые сопли.

— Что за мужи с тобой, святейший патриарх Всея Руси? — и Всеслав, не сводя глаз с Ивана чуть опустил голову, будто передавая мяч или микрофон. К чести священника, в игру тот включился мгновенно.

— Это, княже, товарищ мой старинный, во святом крещении наречён Неофитом, епископ Черниговской и Рязанской епархии. Мы с ним в одном монастыре подвизались у ромеев, и до тех пор встречались… много раз, — со значением ответил Иван.

— Рад знакомству, отче Неофит, пусть и обстоятельства довольно скорбные да тяжкие, видишь, способствуют ему, — по-церковному размеренно поприветствовал ещё одного светлого старца с тёмным прошлым Чародей. — Много земли в епархии твоей, много паствы, братии… Отчего бы, отче Иван, не переверстать епархию в митрополию? Если будущий владыка Неофит не против.

Не иначе, день такой был сегодня: правильные решения приходили одно за другим. В глазах епископа загорелся огонёк понимания и интереса, а патриарх и вовсе довольно глаза прикрыл, будто получил долгожданный подарок.

— Истинно говоришь, княже. Обсудим непременно с владыкой во благовремение, — и они оба важно склонили головы.

«Не политика у нас, а балаган какой-то, друже!» — не выдержав, подумал я. «За столом сидит, размазывая кровавые сопли, полуголая княгиня, императорская кузина, мордой по́ столу приложенная супружницей твоей дорогой, а ты тут митрополиями бросаешься».

«Сам же говорил, Врач, что дело у нас шибко важное и шибко сложное, и использовать нужно любой случай, удобный он или неудобный» — подумал в ответ Всеслав. «А Дарёнушка и вправду молодцом выступила, нарочно так не придумаешь! Эта выдра приехала мужика во блуде и насилии обвинить, а сама от жены его отхватила, да прилюдно, да голой руки, без железа, без дерева. Порожняком скаталась в такую даль по морозу, моль конопатая!».

— А кто второй гость, отче? — поинтересовался князь вслух.

— Боярин черниговский Радомир, что молодую жену Святослава в пути сопровождал людно, конно и оружно, — так же степенно представил коренастого пожилого воина патриарх. По лицу боярина гуляли желваки, да так, что борода ходила ходуном. Видимо, подобного от княгини он не ожидал.

— И тебе поздорову, славный воин Радомир. Прости, что при бабьей сваре оказаться довелось, — с лёгким сожалением развёл руками Чародей. Изящно сменив статус назревавшего скандала федерального уровня на мелкую семейную неурядицу.

Радомир коротко, отрывисто как-то кивнул, чуть прикрыв глаза, давая понять, что новые вводные принял и с формулировками согласен.

— Очень ты обяжешь меня, святейший патриарх, если с митрополитом Неофитом проводишь княгиню Оду в мою домовую церковь, где вы, вероятно, крепко помолитесь о здравии её и скорейшем освобождении обуянной бесами души тётушки, — со скорбно-участливым выражением лица сообщил князь Ивану. Тот снова кивнул с пониманием, делая шаг в сторону так и сидевшей в неприглядном виде немки.

Ода оглядела свои руки, покрытые кровью и соплями. Провела ладонью по голове, не найдя на месте привычного парика. И тот блеск, что заполыхал в её льдистых глазах, замерших на невозмутимой Дарёне, заставил Чародея поднять руку, прерывая движение патриарха Всея Руси. Потому что змей, что скалят зубы на семью и родных, следовало убивать, не глядя, бабы они или мужики. Или хотя бы вырывать с корнями ядовитые зубы. Или выбивать. И неядовитые тоже. Для памяти и для порядка. Иван, видимо, заметил или почувствовал это во взгляде князя и остановился, придержав руками и черниговцев.

— Слушай меня, Ода, слушай внимательно, — и снова в голосе Всеслава переплелись еле различимый вой далёкой ледяной метели, рёв ещё более дальнего лесного пожара и шелест меча, что тянут из ножен. Немка перевела бешеные глаза на Чародея и словно оледенела. На моей памяти столько сил в гипнотическое воздействие он вкладывал впервые.

— Ты пойдёшь с патриархом и митрополитом. Ты встанешь перед образа́ми святых и покаешься, крепко покаешься в делах и помыслах против мужа, против народа русского и святой православной веры. Пусть верные слуги Господа решают, как жить-быть тебе дальше.

В глазах немки продолжали полыхать гнев и ненависть. Это мужик, воин, получив по морде, утрётся и продолжит бой, прямой и честный, до победы. Эта же гадина будет годами выжидать, чтоб ответить, и поступки её вряд ли будут иметь хоть что-то общее с Правдой и Честью. Таких за спиной оставлять нельзя.

— Мне очень жаль, что ты — женщина моего родича, Ода, — зашелестела снова смерть голосом Чародея. Поменялись в лице все в комнате. Лишь Дарёнка осторожно погладила плечо мужа. Чуть дрогнувшей тонкой ладошкой. Всеслав накрыл её пальцы своей ладонью, не сводя глаз с тётушки.

— Не будь Святослав твоим мужем, я приказал бы выдрать тебя вожжами на конюшне. А потом отволочь к реке. За ноги. Через весь город. Прямо так, с голым срамом и с подолом на башке.

Голос Всеслава, как и глаза его, не выражали ничего. Смерти не нужны эмоции, её боятся и без них, она страшна именно своим полным, абсолютным равнодушием. И это чувствовал каждый в комнате. Ненависть и злобу во взоре Оды сменил ужас. А Чародей продолжал:

— А там, на берегу, я вспорол бы тебе брюхо. Набил камнями и отправил под лёд. Водяному Деду нравятся такие, как ты. Злобные, хитрые и бесчестные. Ты была бы в любимицах у него, Ода. Вечно. Нежитью, без всякой надежды на спасение.

Немку снова затрясло. Она судорожно пыталась укутаться в рваное платье, даже с пола что-то подхватила. Только бы отогреться после этого ледяного голоса. Только бы не смотреть в глаза его обладателю, где серо-зелёным будто манила к себе, тянула за Кромку днепровская прорубь.

— И, поверь, мне не было, нет и никогда не будет никакого дела до того, кто твой брат, и насколько близок твой род к Святому престолу. Мне — всё равно, Ода. Я, Всеслав Полоцкий, говорю тебе: тот, кто умышляет зло на мою семью, на мой народ, на мою землю — пусть пеняет сам на себя. Ибо сам выбрал себе и смерть и посмертие.

Вывшую и бившуюся в истерике княгиню черниговскую выносили митрополит с боярином. Поминутно озираясь на Чародея, что провожал её тем же самым мёртвым взглядом чуть сощуренных серо-зелёных глаз. Которыми, кажется, и впрямь смотрела сама смерть.

Глава 15

Мы верим твердо

Утром, после службы в Софийском соборе, на которой патриарх произнёс неожиданную, но яркую и проникновенную проповедь о важности сохранения людских душ и животов вне зависимости от того, в кого те люди верят, пошли на берег. Тем более отец Иван благословил. И даже новую епитрахиль-шарф накинул. Я едва не заржал внутри князя, когда углядел благообразного старца, патриарха Всея Руси, в красно-бело-зелёном шарфе с символикой погранвойск. И потом только сообразил, что буквицы «П» и «В», изящно вышитые на плотной ткани — это наши «Полоцкие Волки». Ну да, не блеснули оригинальностью мы с князем, согласен. Но сыны-то какие хваты, молодцы! Вот это я понимаю — агент влияния. Или амбассадор бренда, как в позднюю пору покинутой мной в прошлой жизни России говорили, забыв, видимо, все родные слова.

На подступах к стадиону, больше похожему на, мягко скажем, частично деформированный шатёр бродячего цирка, уже вовсю торговали флажками, шарфами и рушниками с символикой. Народ мёл новинки, как горячие пирожки, а за последние едва ли в драку не лез. Жаровни с углями и разогретыми на них булыжниками делали пребывание на трибунах немного комфортнее. Покрывала из оленьих, медвежьих и волчьих шкур-полстей — ещё сноснее. Горячий сбитень и предвкушение новых ощущений и вовсе грели народ, как весеннее Солнышко. Тем, кому не хватило места на «лавках горой», приходилось моститься по деревьям и крышам — на берегу возле площадки мест не было ни единого.

В первом чемпионате древней Руси по ледне́ принимали участие «Полоцкие Волки», «Стражи Киева», отряд городских бояр и ратников, и «Лесовики», команда Ставра и Буривоя. Сам великий волхв тоже был на трибуне. И князь, после приветствий и объятий, от души поблагодарил одноглазого старика за то, что они с безногим не стали дразнить гусей и остановились на нейтральном названии, обойдясь без стрел и секир, молотов, посохов и плугов Старых Богов.

— Ну уж вовсе-то за дурней дремучих нас не держи, княже, — хмыкнул Буривой, разглаживая на груди чёрно-зелёную ткань с причудливой вязью из белых букв «Л», логотипом его отряда-команды. Которые при желании и определённой доле фантазии легко можно было принять за один из символов Велеса.

— Вас недооценивать — самому дураком быть, — в тон ответил Чародей. — От лютичей и ободритов весточку получил, спасибо. Но древлянская, думаю, получше была, и для меня, и для тебя, и для них.

— Откуда знаешь, что и я с того что-то выгадал? — насторожился волхв.

— Ну так я ж вас вовсе-то за дурней дремучих не держу, — широко улыбнулся Всеслав.

А Буривой, сощурившись было подозрительно, вдруг тоже расплылся в улыбке и хлопнул князя по плечу.

— А ведь купил! Купил старика! Ты глянь на него, Яр — лис самый что ни на есть, и даром, что волк!

— А кому бы другому по силам было такое ещё измыслить да сотворить? — Юрий явно был доволен и учеником, и собой, и ситуацией.

В «правительственной ложе» сидели бок о бок патриарх, верховный жрец, митрополит, родовитые бояре, полоцкий волхв, храбрые воины и несколько торговых людей из лучших, тех, что попали в эту часть трибуны не за деньги, а по совести. Тот самый Тихон, торговец мясом и, как выяснилось, мясопромышленник, сперва было озирался тоскливо, но когда боярин рядом разглядел на нём бело-синий шарф «Стражей» и протянул раскрытую ладонь — чуть приободрился. После стаканчика горячего вина с мёдом и пряностями они уже хором орали кричалки своего отряда. Вот никогда бы не подумал, что фанатская культура такая адаптивная и настолько привязчивая. Наверное, что-то инстинктивное в ней есть, нутряное.

Между митрополитом черниговским и рязанским и Радомиром-боярином сидела княгиня Ода. От вчерашней «белокурой бестии» в ней не осталось, наверное, ничего. О чём уж там беседовали с ней Иван с Неофитом, Чародей у них не выспрашивал, да и времени-то поговорить толком не было. Но на немке была простая, хоть и тёплая одежда, а на голове глухой тёмный платок, повязанный как и до́лжно замужней женщине. Нос выглядел так, будто она недавно что-то не поделила со вспыльчивым и скорым на руку боксёром без лишних морально-этических ограничений, свойственных людям будущего. Иссиня-фиолетовые пятна под обоими глазами образ только подчёркивали. Среди разодетых в пух и прах болельщиков первого эшелона она выглядела, как бродяга-бичовка, затесавшаяся сюда по преступному недосмотру охраны. На Всеслава глаз не поднимала, даже едва слышно поздоровавшись дрожащим голосом.

Когда все расселись было по местам, слева, с высокого памятного берега раздался волчий вой. Не яростно-грозный и не скорбный, полный бессильной злобы, как те, что звучали здесь же в тот день, когда наёмники Щуки, что лежали сейчас вон под тем курганом, что и в перинах глубоких сугробов был отлично заме́тен, надумали убить княгиню Дарёну с маленьким сыном. Сейчас «волк»-наблюдатель сообщал о гостях. Отрывисто-звонкое размеренное тявканье в финале подтвердило о том, что приближаются те самые десять ожидаемых саней с половцами.

Черниговцы заозирались было с опаской, но горожане с горделивым превосходством поведали, что волчий вой ныне не приносит местным беды и страшиться его не нужно. Ведь сам оборотень-князь поклялся хранить в городе Правду и Честь. И ни единого разу не обманул. Приезжие слушали объяснения и следующие за ними истории с явным недоверием. Но горожане клялись и божились все как один, что говорили, как всё было на самом деле.

Вчера с Радомиром, Гнатом и Ставром засиделись допоздна. Старшие нашли непременных общих знакомых и вспоминали битвы, где доводилось ратиться по одну сторону поля. И оба искренне недоумевали, что за шлея попала под хвост Изяславу, что он надумал лезть в братову и племянникову вотчину. Но о том, что такое «приказ» и «княжья воля» оба прекрасно знали, поэтому недоумение было скорее риторическим.

— А что, правду люди говорят? — прищурился черниговский боярин на Всеслава. Уже не раз отведав чудодейственной настойки отца Антония.

— Редко. Врут в основном, подлецы, — уверенно влез Гнат, не отстававший в плане дегустации. Особенно удачной единогласно была признана хреновуха с красным перцем. Чистый лесной пожар, а не напиток. Но, кажется, после пары глотков на улицу можно было выходить без шубы и валенок.

— Смотря о чём, Радомир, — более вдумчиво подошёл к ответу Чародей. Он напиткам тоже отдал должное, но не более того.

— Ну, полёты на крылатом волке… Тени-призраки, что с тобой вместе на струге том сотню татей в брызги изрубили, — странно это смотрелось, когда человек сказанному самим собой одновременно и верил, и не верил.

— Тут привирают, верно Рысь говорит, — кивнул, подтверждая слова друга, князь. — Волков там не было — я на Буране своём сиганул в реку. Пришлось ему, бедному, глаза закрыть да выть в самое ухо, чтоб он с обрыва прыгнул. Как раз только перед самым снегом еле-еле расходился, а то хромал всё. Не подвёл коновал здешний, выправил ногу ему.

— А про призраков-навий? — этот момент волновал гостя нешуточно, он вон аж локоть в миску с капустой поставил.

— Мы, боярин, люди взрослые, многое видали, — задумчиво проговорил князь. — Ты наверняка поболее моего видел да слышал от верных людей, тех, что плести не станут. Я один был на струге.

Радомир, что было придвинулся вместе с миской поближе, чтоб лучше слышать, отпрянул.

— Но насчёт сотни — точно врут. Десятка три рыл там было. Наверное, — ровно закончил Чародей.

— Да кто ж их считал-то… Там целых не было, это я точно тебе скажу, боярин, — снова не удержался Рысь. — А так с той солянки, что, почитай, вровень с бортами тогда над водой в струге напластанной убоиной пари́ла, можно и три десятка собрать было, и четыре. Наверное.

Радомир, поняв, что врать вовсе уж напропалую тут никто не собирался, разговорился и сам. С его слов выходило, что чёртова баба Ода, не успев появиться в городе Чернигове, перессорила промеж собой половину боярских семей, настраивая одних против других вроде как вовсе без пользы. Будто удовольствие дурное получала, глядя на то, как люди друг на друга волками смотрят да зуб точат. А уж до мужиков охочая была — хуже кошки. Но вот так, чтобы прилюдно осрамиться, не доводилось ей. Старый воин, кажется, даже радовался про себя тому, что новая жена князя попала в такой оборот. Дома ей никто не указ был, а тут на́ тебе: великий князь да сам святейший! Ну и пусть про князя того с княгиней говорят разное. Одна, мол, чуть ли не на помеле летает ночами, а второй будто бы с нечистым и Старыми Богами знается. От прежних Богов Радомир ничего плохого не видел. И словам патриарха верил истово. Раз тот сказал, что Всеслава сам Господь направляет — так тому и быть.

Когда вдали показались сани с кибитками в окружении всадников, черниговский боярин подобрался. Мало ли, места новые, народ незнакомый. С князем-то худо-бедно вчера ладом поговорили, нормальный он оказался, даром, что молод ещё. Правда, питьё то, что в святой Печорской лавре придумал настоятель, хитрое оказалось, под конец вечера мало что в голове задерживалось. Но точно помнилось, что было всё очень хорошо. Надо будет у старцев тамошних или рецепт тех составов разузнать, или с собой в Чернигов прихватить, с запасом.

Чем ближе приближался поезд, тем тише становилось на берегу. Слишком долго конные степные воины в этих краях приносили только смерть, зло и беду.

— Обождите, гости дорогие, меня. Пойду других гостей встречу. Сейчас буду, — Чародей легко поднялся и перемахнул через перильца трибуны, приземлившись прямо на широкий ледяной бортик площадки. Пробежал легко по нему до подававшего какие-то хитрые знаки Гната и с разбегу взлетел на спину серого Бурана. И почитай с места взял намётом в сторону степняков. Безоружный.

Черниговцы, густо заполонившие берег, зашумели. Но, поглядывая на Радомира, за оружие не хватались и суеты не поднимали. Все зрители, собравшиеся поглазеть на диковинную ледню́, вглядывались в снежные клубы, что поднял следом за собой конь великого князя.

Буранко летел стрелой, застоялся в зиму, редко вволю размяться удавалось, в городе дел хватало. Не удалось и сейчас. Кибитки останавливались, до ближней было от силы половину перестрела, справному коню за такое время и не разогреться даже. Только припустил — и уже крепкая хозяйская рука окорот даёт, останавливает.

Из первых саней, крупнее, шире обычных русских, что, приди нужда, и по лесу прошли бы, выходил, откинув белый войлочный полог, сам Степной волк Шарукан. Всеслав спрыгнул с коня, прошёл два шага навстречу. Лицо гостя было таким же привычно невозмутимым, угадывать мысли и настроение по нему — как по их каменным идолам в степи.

— Рад видеть тебя здоровым, добрый сосед Шарукан! — искренне улыбнулся Чародей. — Всё ли ладно дома, как здоровье Ясинь-хана и молодого Сырчана?

— И я рад, Всеслав, что Великий Тенгри сберёг тебя живым до нашей встречи. Поговаривали, ты снова удивлял своих Богов удачей, а они за это наградили тебя новыми друзьями? — с тем же лёгким акцентом ответил хан. И лишь по голосу было понятно, что говорит он с улыбкой.

Два вождя, великий князь и великий хан, за разговорами преодолели разделявшее их расстояние и сперва крепко пожали руки, а затем и обнялись. За спиной Чародея с берега донесло многоголосое громкое и протяжное «Любо!».

— Чего это шумят твои? — поинтересовался степной гость.

— Так радуются. Давно ли то было, что когда ваши с нашими встречались и кровь реками лилась? А теперь вот в гости друг к другу ездим, торговлишка пошла помаленьку, — объяснил Всеслав.

— Скажешь тоже, «помаленьку»! Отец говорит, что кабы мы на три-четыре зимы раньше с тобой повстречались — сейчас бы земли болгарские занимали вокруг моря русского. Да не силой. Просто купили бы их у ромеев, — ясно было, что сотрудничество хана устраивало полностью, а то, что это оценивал и его легендарный отец, живой и здоровый, радовало в особенности.

— Так что, Ясинь-хан с тобой? Да поехали уже, а то же к началу опоздаем! — будто опомнился князь.

— К началу чего? — удивился Степной волк.

— У нас вон праздник, а к нему новая забава: вроде битвы и охоты, только без крови почти и по правилам. Проще показать, чем объяснять, глаза-то сами вернее расскажут, — махнул на странное сооружение за спиной Всеслав.

— Сын со мной, да три дочери вызвались на дивный Киев-город посмотреть. Он им понарассказывал, как тут чисто, кормят сытно и не по-нашему, да в каких платьях бабы ходят. Пристали репьями, не оторвёшь, — с досадой, знакомой отцам нескольких дочерей, отозвался хан. — Ясинь-хан, хвала Вечному Синему Небу, жив и здоров, поклон тебе передавал и даров богатых. Винился, что не может сам приехать погостить, дела не отпускают.

— Потом, Шарукан, всё потом. У меня вон весь город, почитай, зябнет на берегу, игры дожидаясь. Отправляй своих на моё подворье. Есть те, кто дорогу помнит, без провожатых найдёт?

— Есть, отправлю. Просьба у меня, Всеслав. Одна из дочерей хворает. Всем хороша, сильная, толковая, да вот в прошлом году начала желвачина на глазу расти. Сперва окривела на один, а теперь того и гляди второй закроется. Вдруг твои Боги будут милостивы и к ней? — стало понятно, отчего не спешил хан. Наверное, думал, что снова развернётся под ногами кошма-самобранка и можно будет неспешно обсудить новости под кумыс. Не угадал.

— Глянем, и Богов попросим о милости. Только вечером, когда домой вернёмся. Пойдём, я тебя с детьми на почётное место усажу, откуда видно лучше, — да, восток — дело тонкое, но и мы не лаптем щи хлебаем, разбираемся уже немного в степной дипломатии.

Когда рассаживались, быстро перезнакомившись, Чародей услышал еле различимый шёпот черниговского митрополита:

— Неужто сам Степной волк Шарукан?

— А то ты сам не видишь? Он и есть. Гостили давеча, он, отец его и сын. Хворали они тяжко, а князь-батюшка отвёл болезни их с Божьей помощью, обоих на ноги поставил. С тех пор мир у нас и доброе соседство, — так же неслышно, но с ощутимой гордостью отвечал патриарх.

— Вот бы год назад им встретиться. Столько душ сберегли бы на Альте, — с тоской прошептал Неофит.

— Об том мы ещё не раз поговорим, друже. Одно тебе скажу: пока Всеслав на Руси — быть Правде и порядку, — а потом уже не различить стало, потому что на лёд стали выкатываться отряды, и толпа подняла натуральный вой.

Над берегом зазвучала музыка, удивив зрителей ещё сильнее. Хотя после выхода команд-отрядов на лёд казалось, что сильнее уже некуда. Статные богатыри в цветных накидках вместо свитеров-джерси смотрелись Божьим воинством, непобедимым и ярким, как фрески в Софии Киевской.

Удачно заехавшие в город скоморохи не подвели. Не подвёл и патриарх, складно и вовремя ввернувший на проповеди несколько раз про спорт, рекорды и лидеров, с внятными пояснениями, что первое слово означало «занятия и уроки, вроде воинских, которые делают крепче и мощнее тело и дух», второе — «победы, достижения, которые запомнятся навсегда», а третье — «победителей, подающих пример, ведущих за собой».

Песня про героев спорта, летевшая над Днепром, вскидывала народ над лавками, задавала торжественное настроение и правильный ритм. Только строчку про телеэкраны поменяли на «гладит ветерок ели». Мотив и слова, на девятьсот лет опередившие время, сработали на ура. И пусть чернявый, цыганистого вида, певец слабо походил на гордого красавца Магомаева, а его банда с бубнами, рожками, гуслями и жалейками — на Большой детский хор Всесоюзного радио и Центрального телевидения, но тут и зритель был не искушённый, не разбалованный эстрадой. Поэтому торжество и восторг при словах о героях, победах, чести и Родине перехватывали в людях дыхание и вышибали слёзы радости. В конце только, при словах о Богах и чертях, некоторые опасливо поглядели на патриарха и митрополита. Но почтенные старцы не подвели: Неофит хлопал в ладоши, широко улыбаясь, и отец Иван так и вовсе свистнул в два пальца так, что у ближних уши едва не заложило. Прорывался иногда богатейший жизненный опыт у святейшего. Но очень к месту.

А потом пошла жара.

Жеребьёвку проводили Радомир и Шарукан, которые почти перестали смотреть друг на друга волка́ми. Почётная обязанность для дорогих гостей и предвкушение новых эмоций подогревало интерес и помогало не забыть, конечно, но отодвинуть пока подальше старые счёты. В которых, разумеется, были наука и опыт. Но жизнь на месте не стояла, как и отряды ледовых дружин, что кружили по площадке, приковывая восхищённые взгляды.

Со Ставром был разговор с утра, и он хмуро пообещал не гудеть в свою дуду-сирену каждый раз, не мешать командам разыграться, а зрителям — разогреться и войти во вкус. И не подвёл. Как и игроки, как и трибуны. Это был настоящий фурор, какого мы с Всеславом и ожидать не могли.

Сперва бились «Стражи Киева» с «Лесниками». Причем в прямом смысле бились, во втором периоде на лёд пришлось загонять «тяжёлых» Ждановых, чтоб растащить ту оравшую и дёргавшуюся кучу, в которую превратились два красивых и нарядных отряда. И, если б в командах было побольше народу, половина бы заехала на штрафные скамейки. И так-то пришлось выгнать с площадки одного киевлянина, что едва не порезал соперника. Тяжёлые времена, конечно, без засапожника в хоккей играть никак нельзя. В ледню́, то есть.

Ставр, делая во фразах долгие паузы, где интуитивно угадывались слова, не предназначенные для женщин и детей, вынес строгие предупреждения участникам свалки, и продолжил игру после того, как отец Иван, не сходя с трибуны, но профессионально громко, призвал всех к порядку.

В результате, «Лесники» вынесли «Стражей» со счётом 7−5. Табло, здоровенные рамки с холстом, на котором были намалёваны цифры, да так крупно, что и с противоположного берега, наверное, читались без проблем, тоже восхитило зрителей. Удобно же — отошёл за сбитнем или винцом, вернулся, и ни у кого из вопящих соседей переспрашивать не надо, какой счёт. Стой да вопи себе рядом.

Во втором матче подуставших «Лесников» размотали «Полоцкие Волки». Оказалось, что даже два дня форы в тренировках имели значение. 6−4, но игра была ещё напряжённее первой. И если после стартовой схватки к площадке посыпались вперемешку черниговцы и киевляне, чтоб поглазеть на форму и спортивный инвентарь вблизи, а то и кого из игроков-ледняков коснуться, то после второй не выдержали и невозмутимые половцы. Они и так всю игру скакали, визжали, прыгали и улюлюкали. А с финальной сиреной ринулись смотреть, чем же коньки и клюшки «Волко́в» лучше остальных, что их и шайба слушалась охотнее, и надо льдом они аж пари́ли. Иностранным гостям дали удостовериться, что весь инвентарь совершенно одинаковый, и уставший, но гордый собой Свен убедительно гудел о том, что на лезвия всех коньков железо шло одинаковое и заточка у всех одна и та же. Здоровилу-кузнеца по приказу Всеслава привезли Гнатовы, сам северянин хотел было отоспаться. Но, принимая один за другим заказы на ножны́е сабли — коньки — понял, что князь снова был прав. И то и дело кивал Чародею с благодарностью, когда получалось пересечься взглядами.

Последней игрой была встреча «Волко́в» и «Стражей». Князь, посоветовавшись для вида с патриархом и Ставром, разрешил горожанам выпустить на лёд запасного игрока взамен наказанного за пронос оружия на площадку. «Стражи» бились яростно, самозабвенно, и даже правил почти не нарушали. Но со счётом 7−3 победили снова полочане.

Что творилось на трибунах — не опишешь в словах. Охрипшие от ора мужики обнимались и целовались троекратно, как на большой праздник. Всеслав изумился, когда за несколько секунд до сирены один из Яновых стрелков, игравший в нападении, через половину площадки вколотил шайбу в тулуп ворот противника. Иван с Буривоем подхватились на ноги, заорали и с какого-то перепугу поочерёдно расцеловали немецкую принцессу. Та ко второй игре тоже разошлась, а к третьей превратилась в оголтелую валькирию-фанатку «Полоцких Волко́в». Смотреть на хрипло ругавшуюся по-немецки бабу с лицом панды, с фонарями под каждым глазом, было забавно. Чародей с улыбкой предположил, что спортивная злость сможет победить обычную, и что чудодейственный эффект ледни́ повлияет на абверовскую ведьму положительно.

Игроков-ледняков, всех поголовно, в город несли на руках. Всеславова память не могла припомнить такой встречи даже после важных ратных сражений. Ну ещё бы — тут же на глазах всё происходило, каждый был свидетелем, а это дорогого стоило.

Намёрзшийся и наоравшийся всласть народ по домам расходился неохотно, застревая на перекрёстках и площадях. Ну и по корчмам оседая, само собой. Нас же с князем и ещё более расширенным составом гостей дома ждали Дарёна, тепло, накрытый стол и долгожданные новости.

Глава 16

Первый кубок

В тереме было оживлённо. Лютовы и Гнатовы парни, что остались на постах по охране семьи и имущества князя, когда весь город, кажется, поголовно высыпал на берег, наладили первую в истории практически прямую трансляцию через сложную и длинную — больше десяти бойцов — цепочку прямо от трибун. За «Волко́в» болели самозабвенно, очень радуясь, что в этих потешных битвах русских с русскими не выходило покойников, и что получать вести о их ходе удавалось прямо с пылу, с жару. Поэтому когда «глухонемой телеграф» тайным языком жестов донёс, что княжья ледовая дружина победила, радоваться кинулись все.

Столы ломились. Девки-«лебёдушки» сбивались с ног и выглядели так, будто две игры по три периода откатали они, а не ледняки́ любимого отряда. Ну ладно, погорячился, конечно. Эти и смотрелись и пахли значительно лучше игроков-хоккеистов. А вот лица у них сияли совершенно одинаково.

— Что с ногой, Дарён? — спросил Всеслав на ухо у жены, что подала ему, прибывшему домой с победой, испить с дороги по древнему непреложному обычаю.

— Вот же глазастый, — с досадой прошептала она в ответ. — В тереме на всходе подвернула чуть, думала, не заметишь.

— Упала? — вскинулся Чародей, ощупывая её глазами. И явно раздумав садиться за праздничный стол.

— Нет, убереглась, слава Богу. Только потянула, не вывихнула даже. Хорошо всё, Всеславушка, не думай плохого. Давай лучше гостей приглашай в дом, долго уж стоим, неловко, — смутилась она.

За столами, гомоня и перебивая друг друга, обсуждали, конечно же, первый день чемпионата. Казалось, эмоции так и переполняли каждого зрителя, а уж на одержавших две победы ледняков-волков и смотреть было невозможно — так сияли. И «лебёдушки» Домнины, что умели, по словам зав.столовой, лечить только одну болезнь, вокруг каждого из них вились по две — по три. Да, хорошо всё-таки, что завтра у отряда «отсыпной» — за третье место должны были сразиться «Стражи» с «Лесниками».

После патриарха, гостей из Чернигова и бояр киевских, в один голос восхищавшихся новой придумкой, поднялся с почётного места и Шарукан.

— Я благодарю за гостеприимство и тёплую встречу моего доброго соседа и друга Всеслава, — начал он. Впервые назвав князя другом, да при всём честном народе. — Я привёз не только ласковые слова от моего отца и всего народа Великой степи, князь. Не откажи, прими и дары от меня!

Шестеро воинов-нукеров в явно парадной форме, но со смуглыми мордами матёрых невозмутимых зверей, притащили три здоровенных ларя-сундука и склонились рядом с ними, ожидая команды. Стоявшие рядом в расслабленных позах Гнатовы нетопыри лицами изображали вежливый интерес. Но глаза выдавали, конечно. Пойди что не так — степные делегаты закончатся в два удара сердца. Это те, что во дворе. Те, что в зале — быстрее, и один раз ударить не успеет, сердце-то. А Рысьины успеют. И не раз.

— Здесь, Всеслав, ароматные и жгущие огнём пряности из дальних земель. Люди говорят, твои камы-шаманы, те, что носят длинную чёрную одежду, научились смешивать из них напиток, который греет и веселит, как само́ Солнце?

От ларя тянуло и перцем, и корицей, и ванилью, и ещё Бог знает чем. Маленький Рогволд на руках Дарёны потянул забавно носом и тут же потешно чихнул два раза подряд. И, будто подумав немного, добавил третий чих. Да, нюх у него явно фамильный, волчий, а привычки не дышать глубоко возле остро пахнувших предметов пока не появилось. Ничего, научится ещё, какие его годы.

— Угощу тебя непременно, Шарукан, и с собой передам в отдарок. Ясинь-хану, думаю, тоже будет приятно и полезно глотнуть жидкого Солнца, настоянного на травах и кореньях твоей и моей земли. Видишь, хан: ещё один пример того, что доброе, дружное, мирное житьё само находит новые выгоды и преимущества с каждым днём.

Последняя фраза, насквозь политическая, произнесена была точно не для Степного волка, и тот прикрыл узкие голубые глаза, показывая, что понял это и согласен со сказанным. Народ же за столами притих окончательно, задумываясь. И запоминая.

— Верно, метко сказано, мой добрый друг и сосед, — чуть склонил голову гость. И вернулся к подаркам. — Здесь ткани далёкой земли Сун. Я помню сказанное тобой раньше, Всеслав, но жёлтолицые и вправду хранят свои тайны крепко. Мы умеем ждать, княже. Мы ждём. И следим очень внимательно.

Чародей смотрел за лицом хана, надеясь углядеть хоть тень, хоть намёк на какую-то эмоцию. Но кыпчаки явно умели хранить свои тайны не хуже китайцев.

А краем глаза князь отмечал вспыхнувший восторг и восхищение на лице жены и стоявших рядом Домны и Агафьи. И с другой стороны — те же чувства на лицах воинов и священнослужителей, неожиданно. Но шелка́, что выкладывали на лавках и крышке сундука люди Шарукана и впрямь поражали яркими нездешними красками и мотивами. Там были и страшные усатые цмоки-летучие драконы, и волшебные цветы, и дома со странными гнутыми крышами на четыре ската. Стоило это всё, конечно, диких денег.

— И личный подарок, от нас с отцом, — он явно наслаждался произведённым эффектом. То, что не показывала мимика, еле уловимо выдавал голос.

Из третьего ларя, богато отделанного резьбой и, кажется, золотыми накладками с изящной чеканкой, появились и те самые, особые, личные дары великих ханов Степи.

Давно, в прошлой жизни, довелось мне совершить преступление. Одно из тех, за которые раньше в Союзе давали от пяти до пятнадцати лет по «валютной» восемьдесят восьмой статье, которую спекулянты романтично называли «бабочками». Но время было уже другим, а, может, просто повезло. Не поймали.

Тогда мы привезли из Афганистана «чеки», которыми можно было расплачиваться в магазинах «Берёзка». Это потом всё новое, модное и красивое стало доступным на каждом шагу, а в конце восьмидесятых в магазинах товаров народного потребления было очень печально и лаконично. Как справедливо писали в книжках, что бубнила из-за забора Лёши-соседа механическая девка в смартфоне, прилавки были заполнены пыльными галошами великанских размеров и банками солёных огурцов, такого же примерно калибра, и тоже пыльными. Всё шикарное, вся, как потом снова стало модно говорить, «запрещёнка», хранились на складах и витринах других магазинов, где не было ни очередей, ни пыли. А дефицитные импортные товары были

Тогда мы набрали японской техники Panasonic, фирмовых шмоток, джинсовых костюмов Montana. Но мне очень хотелось сделать жене какой-то особенный, специальный подарок. И я приметил, выйдя покурить, профессиональный интерес в чёрных глазах одного гражданина, что неубедительно делал вид, будто на крыльце валютного магазина оказался по нелепой случайности. Он представился Петей, хотя похож не был ни капли. С такой хитрой мудростью и грустью в глазах и на характерном носу только единоплеменников по пустыням водить десятилетиями. Но как бы то ни было, мне он помог. Наверняка обжулил беспощадно — своих денег, а тем более «чеков», я считать никогда особо не умел. То ли дело на работе — там за каждый рубль с горздравами и райкомами бился. Для себя же у меня в плане финансов всегда было только два определения: они или есть, или же их нету. Тогда они были.

«Петя», кося по сторонам опасливым взглядом, как напуганная лошадь, показал мне принесённое в шикарном раньше, а теперь до блеклой слепоты застиранном полиэтиленовом пакете. Схватил пачку чеков и пропал, как и не было никогда. А я пошёл обратно вызволять жену из силков капитализма.

Тогда она второй раз на моей памяти плакала из-за подарка. Первый раз был, когда я в самом начале нашего знакомства в такси дал ей бархатную красную коробочку с кольцом.

— Это что? — удивлённо спросила она.

— Как «что»? Кольцо же, — удивился и я, снова не подумав о том, что чёткий план действий сложился совсем недавно и только в моей голове. И поделиться им я просто не успел. Такси вызвал прямо к больнице, в обед, предварительно предупредив по телефону друга-геолога, чтоб подъехал и побыл свидетелем. У него тогда был роман с заведующей ЗАГСом, поэтому устроилось всё не по-советски и не по-бюрократически быстро.

— А куда едем? — продолжала недоумевать жена.

— Расписываться, — лаконично объяснил я. — А в субботу на вокзал и в Крым, в Феодосию. Билеты и путёвки я достал. На три недели.

Вот тогда-то она и разрыдалась впервые. А второй раз был, когда достала из жёваного пакета и примерила перед большим зеркалом пышную и красивую зимнюю шапку из черно-бурой лисы.

История повторялась, хоть и задом наперёд. Из сундука появились шуба, муфта и шапка, того самого серебристо-чёрного оттенка, кажется, даже чуть мерцавшего голубоватым. И слёзы в глазах Дарёны были точно такими же, как и у моей жены. Через тысячу с лишним лет вперёд.

Молчаливые нукеры перекладывали меха, проводя по ним ладонями с бережным трепетом. Серебристые волны густых шерстинок блестели и переливались на свету́.

— Дальняя родня, что живёт на востоке, где лежит пресное море Байгал-Далай*, поклонилась этими священными редкими шкурами Ясинь-хану. Отец велел сшить одежду по вашему обычаю для тебя, княгини Дарёны и княжича Рогволда, — голос Шарукана звучал довольным до крайности, а из сундука и впрямь показались ещё две шубы, одна побольше, а вторая маленькая, будто игрушечная.

* Байгал-Далай (бурят.) — одно из названий озера Байкал в 11 веке.

Глядя на крошечную детскую шубейку, ратники, торговцы, волхвы и священники расплывались в совершенно одинаковых умильных улыбках. И пока всё внимание было намертво приковано к редкой красоты и ценности подаркам, Шарукан подступил ближе и, подняв голову, проговорил чуть слышно на ухо склонившемуся князю:

— Великий Тенгри сказал двум старым канам, что семья великого князя русов станет больше к осени. Об этом не говорят до срока и подарки не дарят ни у вас, ни у нас, чтобы не злить духов. Поэтому то, что найдёшь на дне — тоже тебе. Хоть и кажется совсем не по размеру.

Хитрая, но добрая улыбка стала первой за вечер эмоцией на его загорелом лице. Всеслав не нашёл слов, чтобы поблагодарить и за подарки, и за соблюдение приме́т по отношению к нерождённым детям, что оказались одинаковыми у русских и у кыпчаков. И просто крепко, искренне и по-дружески обнял хана.

Дарёна отдарилась дорогими бусами и золотыми височными кольцами для каждой из трёх приехавших Шарукановых дочек. Средняя, как и две её сестры, приняла с поклоном, бусы надела сразу, а на блестящие кольца с привесками долго смотрела сквозь глухую ткань на лице, тяжко вздохнув и судорожно дрогнув плечами в конце.

Странная паранджа на ней не была элементом традиционной одежды. Но показывать изуродованное опухолью лицо ханской дочери было неверно ни с политической, ни с морально-этической точек зрения. Обнадёживало лишь то, что первичный беглый осмотр давал все шансы на то, что это была просто липома: большой, страшный, но жировик, а не рак и тем более мозговая грыжа. Со Степным волком условились, что послезавтра, когда отыграем финал чемпионата, я прооперирую девушку. Не знаю, какие уж там в их краях ходили про меня слухи, но едва услышав об этом она кинулась мне в ноги, заливаясь слезами. Хотя, какие там слухи. Ясинь-хан и Сырчан там ходили, живые и здоровые. А могли бы не ходить.

Мы с Шаруканом смотрели, как осторожно уселся рядом с бедной девушкой Рома, первый сын Всеслава. И завёл какой-то неслышный нам разговор. Не со старшей, то и дело поглядывавшей на них, но без ревности или злости, а с видимой тревогой за сестру. Не с младшей, что без умолку трещала с Глебом, и явно на какие-то околохоккейные темы, судя по шарфу с символикой «Полоцких Волков» на её шее. А именно со средней, скромной незаметной молчуньей Аксулу́, чьё имя переводилось на русский как «белая красавица». Светлые густые соломенные волосы и небольшой участок небесно-голубой радужки левого глаза, что ещё не был полностью перекрыт опухолью, белой её считать вполне позволяли. Но красавицей бедняжку вряд ли назвал бы кто-то, кроме близкой родни. И, пожалуй, меня. Потому что план операции в голове рисовался уже вполне отчётливо.

— Тоже ножами резать станешь? — вроде бы привычно скупо спросил хан. Но тревога за любимицу проскочила-таки в голосе.

— Это же не прыщик, его ногтями не выдавить, — развёл руками Всеслав. — Я выберу самый малый скальпель, Шарукан. И шить буду не шёлком, а самым тонким кетгутом.

— Что это такое? — уточнил степной вождь про значение незнакомого слова.

— Если проще говорить — живая нить. Она сама исчезает в ране. Помнишь отару, что твои люди пригнали по осени? — Чародей дождался утвердительного кивка и продолжил. — У одной из белых овец я взял нужные ткани из внутренностей. Вымочил их в крепком настое белой золы. Очистил скребком до нужного качества. Спрял нити, которые потом нужное время продержал в уксусе и том живом огне, из которого монахи навострились такие вкусные настойки делать. Потом прожёг в специальном чане, где горячий воздух не пересушил нити, но сделал их безопасными и пригодными для использования.

Шарукан слушал очень внимательно, иногда кивая. А я будто заново пережил всю эту мороку с кетгутом и ещё раз порадовался от всей души, что делали мы всё вместе с Феодосием, и теперь за производство шовного материала отвечали уже монахи. Я и первый-то опыт еле пережил. Даже мои, натренированные, казалось бы, за долгую первую жизнь, терпение и мелкая моторика начинали сбоить. Но результат порадовал — швы и впрямь рассасывались, и следы оставляли не в пример лучше, чем после шёлка. Феодосий испросил разрешения на производство кетгута в промышленных масштабах и получил его. В обмен на обещание всю торговлю вести строго через Глеба. Тут уж князь понимал больше моего, я и не лез.

— Ты великий лекарь, мудрец и чародей, — подумав, резюмировал хан. И, поскольку прозвучало это как тост, а Домна как раз наполнила нам маленькие, на один глото́к, ку́бочки-лафитнички, мы сразу и выпили.

И лишь под самый вечер, когда налюбовались крошечным чёрно-буро-серебристым меховым конвертиком-коконом для новорожденного, что нашёлся на дне чудесного сундука, Дарёнка в ложнице примеряла, красуясь перед мужем, волшебную шубу на голое тело, а Рогволд крепко спал, в дверь поскреблись.

— Кто? — спокойный и расслабленный голос полуголого Чародея никак не вязался с тем, как он неслышно вмиг переставил жену подальше от входа, а сам наоборот замер так, чтобы удару правой в дверном проёме ничего не помешало. Выросший же словно сам собой в руке отцов меч на голос вполне походил. Предельным, смертельным, пока выжидавшим спокойствием.

— Я, Слав, — раздался тихий полушёпот-полусвист Рыси. Такой и с двух шагов не услышишь.

Дверь открылась бесшумно, так, как умела только в крепких руках нетопырей.

— Прости, друже, и ты, Дарён, извини, неотложное дело, самому не скумекать мне, — глаза Гната скользнули по босой ступне княгини, что выглядывала из-под длинной шубы, и тут же метнулись в сторону и вверх. Скажи кто другой, что Рысь умеет смущаться — я ни за что бы не поверил.

— Вести с запада, друже. Наши все уже ждут сидят, и ещё Буривоя я позвал.

— Верно всё сделал, Гнатка. Ложись, Дарёнушка, засыпай. Чую, дело небыстрое, — Чародей, проходя мимо, погладил жену по волосам и неслышно поцеловал в щёку, тут же подхватив с лавки рубаху и свитку.

И как в воду глядел опять.

А наутро я гонял по льду, под внимательными взглядами черниговцев и кыпчаков. Святославова дружина вчера Ставру, видимо, не поверила, и теперь являла собой наглядное доказательство того, насколько именно лекарство от яда отличается дозировкой. Глаза были одинаково узкими, а морды — круглыми у гостей что с юга, что с севера.

Отряды ледняков следили и повторяли движения чётко, по-военному. Только «Стражи» больше волновались и спешили, в отличие от «Лесников». Поэтому в победе Буривоевых я почти не сомневался. Хоккей, ну, то есть ледня́ — это же почти как бокс. Это вам не шахматы, тут думать надо, а не нервничать.

Они их, конечно, размотали. Со счётом 8−1, причём до последних минут вели всухую. «Шайба престижа» влетела в тулуп ворот вместе со «Стражем», который только что не в зубах её туда затащил. А я только ещё раз порадовался, что мы решили делать ворота именно такими. Пусть ни разу не прозрачные, зато долгоиграющие. Сети здешние, даже вдвое-втрое сложенные, деревянная шайба с выжженным клеймом прошибала навылет элементарно.

С клеймом тоже Глеб подсуетился. Напилить из полена калиброванных низких цилиндриков и выварить их в масле смог бы любой дурак. А вот сделать так, чтобы на обеих сторонах красовались совершенно одинаковые символы Полоцких князей, ещё от пращура Рогволда пошедшие, а то и раньше сильно, было мало кому доступно. Хитрый узор, похожий не то на двух птиц, летящих навстречу друг другу, не то на стилизованную звезду, которая могла быть одновременно и пяти- и шестиконечной, на простом дереве вы́резать и то было трудно. Даже Свен, мастеря пресс для нанесения клейма-клише одновременно с обеих сторон, избухтелся. Пришлось задобрить его идеей неэлектро-электровафельницы из моего времени. Задумка эта была влёт подхвачена его ушлой женой и её сестрой, и клетчатые-решётчатые лакомства, подаваемые с мёдом, сметаной, сыром, солёной рыбой или вареньем сразу понравились горожанам. А дел-то было: две половинки плитки из правильно обожжённой глины, да железный штырёк в проушинах, чтоб не разваливалась конструкция, когда крышку поднимали.

Пресс для шайб был сложнее и глины там не было. Клише для символа-родового герба выглаживал ювелир-златокузнец Фома, два полных дня. Но вышло просто великолепно. И один этот звёздный рельеф на простых дубовых кругляшках, такой же, как на щитах и стягах княжьей дружины, сразу делал шайбы чуть ли не волшебными. И продавать их позволял в пять, а то все десять концов дороже обычных. И подделать его, Фома ручался, в Киеве могли от силы два человека, и один из них — Свен. Мы с князем видели своими глазами, как одухотворённо пинали в одном углу торговой площади какого-то ловчилу, уверявшего, что на его шайбах узор правильный. Хоть и был он нанесён только с одной стороны, и на печать Всеславову немного походил, пожалуй, только если наощупь.

Половина утра ушла на тренировку. Вторая — на повторный анализ донесений с запада, планирование и организацию поддерживающих и отвлекающих мероприятий. Старики смотрели на князя с восхищением, когда он коротко и решительно отдавал приказы, а потом, иногда, сочтя нужным, пояснял их. Буривой, будто прописавшийся в «Ставке» за эти два дня, как родной, только что слёзы умиления не утирал бородой. Кулаками утирал, тёмными, жилистыми и изрубленными в далёких битвах прошлого.

Финал назначили на первую половину дня. После обедни народ повалил на берег так, будто там ожидалось Второе Пришествие или принародное сожжение Изяслава. Страшно представить, но даже наш ВИП-коридор, устроенный Ждановыми богатырями в шлемах и кольчугах, чуть покачивался от волновавшихся вне его народных масс. По моему твёрдому убеждению, этих покачнуть могло только землетрясение баллов на восемь. Накал страстей был налицо.

Ода, у которой почти сошли синяки под глазами, оставив характерные для третьего дня и усиленной работы лекарей лилово-желтые разводы, разукрасила лицо в цвета «ПВ», как теперь многие называли отряд фаворитов, «Полоцких Волков». «Правительственная ложа» была украшена так, что правая половина была «наша», левая — «Стражей Киева». И мы успели заметить, что даже взрослые, разумные и смысленные мужи искали возможность пересесть на «свою» половину, пусть даже это и было в перспективе невыгодно политически и экономически. Спорт — дело такое, азартное, нечего и говорить. Но фанатских драк по-прежнему не было, что не могло не радовать. Помогло и то, что на службе патриарх отдельно громогласно пообещал, что каждому, кто перенесёт спортивную злость в обычную человеческую, он лично грехов не отпустит: так и будете, скзазал, ходить, неотпущенными.

«Лесники» забились в оборону и, будь их воля, просто пролежали бы все три периода аккуратной стопкой возле своих ворот, чтоб шайба в те попасть не смогла чисто физически. Ну, пусть не всегда лёжа, но игра от обороны у них была прекрасная, тут и говорить не о чем. Первый период откатали по нулям, пусть и заставив зрителей побушевать-побеспокоиться несколько раз. Буривой сиял единственным зрячим глазом, как Солнышко.

— Василь, про передачи от борта к борту помнишь? — крикнул князь, перевесившись через перила ложи.

— Помню, княже! — отозвался тут же, подскочив на скамейке, старшина отряда — капитан команды.

— И про букву хитрую не позабудь! — со значением, будто тайну великую выдавая, добавил Всеслав значительно тише. Но не помогло, потому как весь «стадион» и так замер, вслушиваясь в их перекличку.

— Понял, батюшка-князь! — расцвёл Василь, и тут же собрал вручную вокруг своей остальные пять голо́в отряда, что-то чертя пальцем на дощатом настиле под ногами.

«Хитрой буковой» была буква «Зю», неизвестная ни единому лингвисту-филологу не здесь, ни в будущем. И передачи зигзагом, меж бортами, а потом чуть назад, смогли рассеять-растащить внимание «Лесников». Три шайбы «Волки» вколотили во втором периоде, пропустив всего одну. Что происходило на трибунах — отказываюсь даже говорить. Такого, пожалуй, не было даже тогда, когда весь город восстал против Ярославичей, а после радовался новому князю. Но, разумеется, ни обиды, ни ревности не было ни у меня, ни у Всеслава. Мы наслаждались игрой. Да, она была предсказуемо слабее технически, чем у любой из известных мне команд моего времени. Но искренность, энергия и небывалая поддержка болельщиков компенсировали это с лихвой.

В третьем периоде «Лесники» умудрились свести дело вничью. Ставр, как главный судья матча, прослушал и узнал о себе явно много нового. И было очень удачным то, что безногий убийца полностью увлёкся игрой. Иначе, конечно, жертв среди мирного, но трепливого населения, было бы не избежать.

Когда по буллитам, «ударам один на один», победили «Волки», благодаря Василю, что забил-таки, собравшись, решающую шайбу, я думал, мы все провалимся не то, что под лёд, а прямиком в преисподнюю! Такого, надо думать, в этом мире точно никто и никогда не видел. Я в своём — так наверняка. Хотя на атакующее звено Ми-24 чем-то было похоже. Децибелами, наверное.

Команды снова принесли на княжье подворье, не позволяя касаться земли ногами, прямо в коньках, в форме и с клюшками, кто бросить не успел. Народ гроздьями висел на заборах и крышах, нервируя Гнатовых и Лютовых. Они-то были на службе, несмотря ни на что, а ей бурление народных масс явно шло не на пользу. Но как-то обошлось.

Каждому ледняку из каждой команды князь нашёл добрые слова, каждого назвал по имени. С ярко расписанного блюда, что несла сама матушка-княгиня, брал тяжёлые железные кругляши с памятной и приметной Всеславовой печатью на дорогих шёлковых лентах и надевал на потные жилистые шеи. Бронза, серебро и, наконец, золото.

— Слушай меня, народ киевский! Первый чемпионат по русской ледне́ закончился сегодня. Победу, честную, бесспорную, трудную — сами всё видели — одержали «Полоцкие Волки»! — голос Чародея летел над толпами, как не снилось, наверное, и пресловутому Майклу Бафферу с его «Гет рэди ту рамбл!».

Дружина, не сговариваясь, хотя довольная морда Гната и говорила обратное, подняла вой до небес. Забрехали панически все собаки к городе, заорали петухи, замычали коровы. Вполне достойное светопреставления аудиосопровождение, конечно.

— И отряд-победитель получает памятный дар-трофей! Братину-кубок, как символ того, что достойным всегда будет, чего выпить! — люд с пониманием захохотал. — И что те, кто усердно, изо всех сил работает для того, чтобы стать первым, стать лучшим, никогда не останется голодным и позабытым!

Народ уже хрипел, устав выть.

— Каждый из наших сегодняшних героев-победителей навсегда останется в нашей памяти! Их дети и внуки будут знать, что отцы и деды были первыми, кто не побоялся, кто сразился в самом первом чемпионате! Каждый из них — победил! А кубок этот, что до следующей зимы простоит на видном месте в тереме «Волков», мы на будущую зиму разыграем снова. И у каждой из команд, что подготовятся к будущему чемпионату, будет возможность получить его! И удержать! Либо передать тому отряду, чьи бойцы-ледники будут лучше готовы! Это ледня́, здесь всё, как в жизни, только быстрее и красивее: победы и поражения достаются тем, кто заслужил их. А сегодня, завтра, и до самого финала игр следующего года, лучшие — «Полоцкие Волки»!

Глава 17

Вот это новости

А за день до первого в истории Руси суперфинала чемпионата по ледне́ случилось вот что.

— Живы все? — спросил Всеслав на ходу, через плечо, у Гната, шагая широко и быстро по тёмному коридору к гриднице, где уже дожидались вождя сотники и советники.

— Вроде да, — отозвался тот. — Мы с Алесем все головы сломали, пока переводили. Раненые, пишут, есть. И рука на весточке не Кузькина. Видать, и он ранен.

Кузьма, ратник Рысьиной сотни, в моём времени числился бы радистом-связистом. Кроме обычного для Гнатовых злодеев виртуозного владения всем, что рубило, кололо, резало и метало стрелы, он ещё обладал каллиграфическим почерком и на клочке светлого невесомого шёлка при помощи ту́ши или крови мог написать целую поэму. Всего же грамотных среди нетопырей было больше, чем у кавалерии, стрелков и копейщиков вместе взятых. Если рука была не Кузьмы, то оставалось только надеяться, что радист жив и просто ранен.

— Важное что? — уже почти у самой двери задал второй вопрос князь.

— Краков, говорят, осадили, — хмуро, нехотя и вроде бы даже чуть смущённо отозвался воевода.

— Че-е-его-о-о⁈ — уже открыв дверь, Чародей всем телом обернулся, уставившись на друга. Который, кажется, втянул голову в плечи.

— Ну, говорил же — растреплет! Не держится вода, — прозвучал из-за спины князя хриплый и недовольный голос Ставра.

До своего места Всеслав шёл, изо всех сил стараясь не сорваться и сохранить хоть каплю здравомыслия. От него, севшего на лавку, патриарх и Буривой отодвинулись в разные стороны. Как с пути шаровой молнии или бешеной собаки.

«Носом, друже, дыши. Остуди голову чуть. Поможет» — предложил я. А чего ещё оставалось? Князь засопел, но стало ещё хуже. Теперь он напоминал готовившегося броситься в атаку тура или зубра, только что землю копытом не рыл. «Дай-ка я начну, пожалуй» — предложилось как-то само собой. И Чародей отступил. И «из-за спины» моей послышались обрывки его рыка, от парламентских выражений далёкого страшно.

— Ну, что тут у нас? — вполне светским тоном осведомился я, случайно выдав «фирменную» фразу моего учителя-академика, с которой он всегда подходил к операционному столу. И его же «коронный» жест, когда он чуть хищно шевелил поднятыми пальцами в стерильных перчатках. Пока ещё чистых.

Над столом повисла полная тишина, в которой Алесь на правах начальника дальней связи передал мне аккуратно сложенную тряпочку. А Буривой понимающе и удовлетворённо кивнул, будто давая понять, что появление Врача не прозевал он один.

Закорючки, буквы и пиктограммки «расшифровывались», благодаря Всеславовой памяти, как по волшебству, представая перед моим внутренним взором чем-то похожим на привычную по прошлой жизни полоску телеграммы: сокращения, «ЗПТ», «ТЧК» и чуть прыгавшие строчки машинописного текста. Но пониманию эта дивная метаморфоза не способствовала ничуть. Потому что шифровка гласила примерно следующее: «Живы. 5 ран. Взяли 4. 1 Одер, 1 Припять, 2 Дунай. Взяли Ратибор и Оломоуц. Древ. осад. Краков».

Князь перечитал строчки ещё два раза, медленно. А потом подвинул ближе к себе шкуру с картой. Отец Иван, патриарх Всея Руси, взял со светца-подсвечника для лучины тонкую длинную щепку, одну из тех, что лежали там про запас, и молча указал три точки. Оломоуц, Ратибор и Краков. А потом, верно истолковав чуть поднявшуюся бровь Чародея, отметил и реки. Нарисованные тем же углём, что и дороги с условными границами, нитки водных артерий терялись на карте среди прочих линий и пометок. Всеслав отломил кусок от ещё одной лучины и промерил расстояния. От Киева до Кракова почти восемьсот вёрст по прямой. От Кракова до Ратибора — сто с гаком. До Оломоуца все двести. До По́женя-Братиславы — триста. Это если по прямой. По рекам, речкам, лесам и перелесочкам — даже думать не хотелось. И курвиметра, чтоб измерить расстояние не палкой и не пальцами, как-то под рукой не находилось.

Выходило, что группа диверсантов выполнила задачу, перехватив папские гостинцы. С количеством было непонятно: не то четыре раза по столько, сколько взяли у свеев, не то просто четыре, и неизвестно чего — возов, саней, телег, сундуков? Захваченный груз поделили, резонно решив, что хранить все яйца в одной штанине опрометчиво, и отправили домой тремя разными маршрутами, по рекам. Труднообъяснимым мимоходом захватив крупные города на землях польской Силезии и чешской Моравии в полутора сотнях километров от Братиславы. Между которыми тоже сотня вёрст. Двумя десятками ратников. И Краков ещё этот, мать-то…

Картина выходила — нарочно не придумаешь. Три внеплановых конфликта в двух странах, одна из которых и без того миролюбием не отличалась, вечно норовя по-пански отхватить побольше и самого лакомого. Жутко негодуя, получая по преисполненным шляхетским и магнатским гонором мордам. Но регулярно утираясь и пробуя снова и снова, с тем самым бараньим упрямством, которому можно было бы поискать применение и получше. Папу, надо полагать, тоже обнесли, не стесняясь. Эх, жаль, никак не понять из шифровки, чего же именно там «четыре»! Да, с такими показательными выступлениями появлялись и неуклонно росли серьёзные шансы дождаться злых гостей с закатной стороны уже зимой. Это беспокоило всерьёз. А ещё где-то, чёрт его знает где, находились пятеро раненых бойцов. Наших, русских ребят, на чужих землях. А я даже о характере тех ранений ничего не знал. Это злило. Очень.

«Давай-ка, Врач, я теперь. Отошёл чуть, вроде» — «подошёл ближе» князь. И я с радостью «отступил ему за плечо».

— Кто велел древлянам идти следом? — от голоса Чародея, обманчиво-спокойного, потянуло сыростью и холодком, как из свежевыкопанной могилы. И что означало «древ», которое «осад. Краков», он понял быстрее меня.

Буривой со Ставром тут же одновременно повернули головы в разные стороны, лишь бы не пересечься со Всеславом взглядами. И лица натянули совершенно, абсолютно равнодушные, с лёгким даже каким-то интересом, вроде как: «а вот действительно, какая же это падла влезла в княжий план, не спросивши⁈». И тем самым выдали себя с головами.

— Ставр! — а теперь в голосе князя звучал булат. Очень острый и очень отчётливо. — Сколько воев у древлян?

Вопрос был задан, когда безногий любитель и знаток правил ледни́ не выдержал и покосился-таки на вождя. И примёрз к серо-зелёной бездне его глаз. И мгновенно понял, что врать и отпираться — вообще не вариант.

— Триста рыл, — буркнул он в ответ, основательно прокашлявшись. Потому что ответить получилось только с третьего раза. Первые два вышли хрипом и сипением, как из крана, в котором не было воды.

— Чего ещё я не знаю, Буривой? — облегчённый вздох Ставра, когда взгляд Чародея перешёл на волхва, слышали все.

— Лютичи сговорились с венедами и ваграми. Мало их, но злые на Генриха. Слави́ны и поморяне с ними. Отрежут Болеслава от моря. И императора тоже, — этот ничего не скрывал и не отпирался. И, кажется, пребывал в полнейшей уверенности в том, что его план был лучше и разумнее.

— Ты знаешь, сколько сейчас легионов у Генриха, и где они, каждый из них? — с трудом сдерживая разгоравшуюся ярость, спросил Всеслав у одноглазого стратега.

— А причём… — начал было Буривой, но замолчал, увидев в глазах Чародея что-то очень неприятное. Похожее на мучительную бесславную смерть. Долгую.

— При том, волхв, что за недавнее краткое время неизвестная сила начала и продолжает бесстрашно и безнаказанно грабить римские караваны на чужих землях. И в это же время начинают двигаться и сбиваться в стаи племена язычников. И обещают со временем стать сильным противником, с которой придётся считаться. Особенно если подумать, что добро папское теперь не у ромеев и болгар, а у северян, здесь, под боком у Генриха. — голос князя был лишён эмоций. Только чуть глуховат. Потому что ярость, бесполезная, но неуёмная, перехватывала горло.

— Цель, волхв, была в том, чтобы рассорить окончательно папу и императора. А не в том, чтоб влезть на гору и орать, размахивая над головой красным плащом-корзном: это мы, мы вам насовали! Мы тут! Не ждите, пока мы вашим богатствам правильное применение найдём да промеж собой сговоримся покрепче. Давайте нас прямо сейчас всех вырежем, не дожидаясь, когда мы к вам под стены подойдём в силах тяжких!

Буривой открывал и закрывал рот. Ставр не сводил с него вытаращенных глаз. Дедко Яр прикрыл лицо ладонями.

— Рано, волхв. Рано. Года на два ты вперёд прыгнул, кудесник. Да туда встал, где пока ни лёд крепкий не намёрз, ни гати широкой мы настелить не успели. Вода под тобой и топь чёрная. И нас всех за собой потянул.

Чародей наконец-то моргнул, впервые, кажется, с того времени, как зашёл в гридницу. Поняв, что смысла в том, чтобы прожигать Буривоя взглядом, тыкать носом великого волхва в его ошибки, нет никакого. От этого не поедут быстрее сани с римской данью и не поправятся раненые. И легионы вражьи не исчезнут, как туман поутру. Хотя очень хотелось бы, конечно.

— Алесь. Сейчас же весть Третьяку в Полоцк. Пусть грузит серебро и шлёт латгалам. Янко, есть люди в Полоцке, что письмом вашим владеют, навя́жут узлов правильно, не ошибившись? — Всеслав не сводил глаз с карты, будто опасаясь, чтоб не убить кого взглядом нечаянно.

— Есть, княже, — протяжно отозвался сотник стрелков. Тоже заметно севшим голосом.

— Пусть свяжут… тьфу ты, пусть передадут, что Всеслав-волк ждёт своих людей, что вскоре пойдут к устью Двины от устья Одера. И если выйдет удача, что воины твоего народа встретят их по дороге и проводят до Полоцка, князь будет благодарен. Очень. Да, Алесь? — повернулся Чародей к радисту-кавалеристу.

— А сколько серебра-то грузить, княже? — уточнил тот, заметно робея.

— Сани, — ответил Чародей, продолжая глядеть на береговую линию моря от Одера до Двины.

— Какие сани? — растерялся Алесь.

— Обычные, грузовые, какие купцы да обозы санным поездом пускают. Сколь поместится — столь пусть и отправляет. Да тройку пусть запряжёт, с заводными! Нет времени! — рубанул по воздуху ладонью князь.

Сотники и советники смотрели на него во все глаза. Может, и не вполне понимая задумку, но теперь уж точно готовясь исполнить приказ без отсебятины. Вид бледного Буривоя наводил на правильные мысли.

— Ставр, — продолжил Всеслав без паузы, — есть ли люди верные среди ятвягов и западнее, кто там?

— Есть, — мгновенно отозвался ветеран-инвалид. — Там земли мазовшан, вислян и волынян к югу, но те уже к древлянам ближе.

— Волыняне под рукой Турова сейчас? — коротко уточнил Чародей.

— Да под Киевом, вернее сказать. С той поры, как Злобный Хромец Ярослав Туров-град приму́чил. И радости им с того — как древлянам, — пояснил обстановку безногий.

— Всем им ве́сти: великий князь киевский и полоцкий Всеслав в гости зовёт. Говорить о том, кто в чьих землях хозяином будет. Кому помощь нужна да поддержка, когда и какие. А про дань да про жадность мою пусть у тех же древлян спросят. Передай, идёт санный поезд по Припяти их землями с людьми моими верными, да висят на плечах у них псы римские и германские. Кто моим поможет — большой подарок мне сделает, а я добро помню.

Князь говорил, будто ответную телеграмму диктовал на почтамте. И до мнения работников почты, принимавших текст сообщения, как и до цены отправления средневековой «сверхмолнии» ему не было ни малейшего дела.

— Гнат, проследи, чтобы завтра, когда дочку ханскую врачевать станем с Дарёной, Байгар при Шарукане был. Важно это, друже, — Всеслав потёр глаза, что после Одера и Припяти пробежались и по Дунаю.

— Сделаю, Слав. Надо будет — на руках принесу в лазарет, — твёрдо кивнул друг.

— Не надо на руках. И силком не надо, потому тебя прошу, а не Ждана вон. Он мне там целый нужен, не мятый и при памяти, — Чародей впервые за весь разговор позволил себе улыбку, не похожую на волчий оскал.

Сотник громил-богатырей, сам человек весьма крупный, заметный, несмело улыбнулся в ответ, поняв, что это была просто шутка.

Утром отчитались об отправке приказов в Полоцк и на земли самых западных из восточных славян Алесь и Ставр. Отец Иван посетовал, что помочь не вышло — не было в нужных краях нужных людей у Русской православной церкви. Пока не было.

Чародей велел Ставру передать древлянам, чтоб постояли вокруг Кракова день-два-три, пока не надоест или не подтянут ляхи подмогу, а потом отходить врассыпную. Их, пусть и крупных, в лесу поодиночке ловить — как с медведями в прятки-салочки играть. Вот пусть Болеславовы и поиграют, раз им охота.

Для ятвягов, при разговорах о которых у Яна Немого, несмотря на всю тренированную выдержку, второй день дёргался шрам на щеке, полетела или поскакала вдогонку вторая весть, контрольная, чтобы прибыть чуть позже первого зова: помощь князю-волку в этом деле перевесит все грехи прошлого. Пояснял Всеслав, вроде как, всем в комнате сразу, никого не выделяя особенно, рассказывая о том, что мёртвых не воскресить, искалеченных не исцелить, нога или рука вырасти заново не смогут. А вот дети, что не будут в своих играх «убивать» ближайших соседей, называя их, повторяя за старшими, самыми последними словами — могут. И вырастут, если всё удастся сделать так, как задумано. К концу этого безадресного объяснения щека Немого перестала плясать, и брови от переносицы чуть отошли. И это было очень важно, и очень нелегко.

На Буривоя смотреть было страшно и тревожно. Ясно читалось, что верховный волхв не спал ни минуты, не единожды передумав и пережив разговор вчерашней ночи. И воспоминания о том были не из приятных.

— Не казнись, волхв, — уже выходя на тренировку, задержался рядом с его сгорбленной спиной и опущенными скорбно плечами Чародей. — В том нет проку, нет пользы, и уж точно чести никакой нет. Ты привык с племенами соседними речи вести́ да наказы давать. И враги у тебя были простые и понятные: князья, от жадности слепые, которыми другие руки водили, хитрые, многоопытные. Теперь всё иначе. Границы, что я им на карте обозначил и с монахом-латинянином передал, конечно, сильно навырост нарисованы, не на пять и даже не на десять зим вперёд. Это цель дальняя, и путь к ней долог и труден. И ошибок, страшных, дорогих, оплаченных жизнями русскими, много на нём можно допустить. Думай лучше о том, что такую же, чтоб мою задумку хотеть сделать лучше, да чуть всё не испортить, никто больше не сделает. Ты сам первый и не позволишь. Так?

Волхв поднял глаза на князя. И боль в них сменялась удивлением и надеждой.

— Так, Всеслав. Благодарствую… за науку… и за доверие твои. Ваши, — еле слышно отозвался Буривой. И склонил голову.

Про эти новости знали считанные единицы. Князь внимательно и убедительно, как прекрасно умел, пояснил ещё ночью: цена этим знаниям несказанно велика. Золото и серебро, меха и каменья — брызги, не стоившие и упоминания. А вот два десятка жизней русов-героев, каждый из которых годами учился-готовился и опыта нужного, редкого, имел в достатке таком, что как бы не сотни один стоил — это не просто дорого. Это бесценно. И когда Чародей узнает — а он узнает непременно — от кого прошла молва, из-за которой вышло хоть единому ратнику живым до дома не добраться — этот кто-то сразу же станет князю-оборотню врагом. А они живут недолго и очень нервно, а вот умирают медленно и очень плохо.

Даже Дарёне, что начала было выспрашивать вчера, дождавшись, всё-таки, мужа, ничего не рассказал Всеслав.

— Прости, ладушка, не буду говорить. Знаешь, как, бывает, говорят: лишние уши. Тут, в этот именно раз, счёт идёт не на лишние, а на все вообще. Слишком цена велика, мужикам сказал, и тебе повторю. Да и сглазить боюсь, хоть ты и не глазливая у меня, — Чародей говорил тихо, чтобы не потревожить сына. У Рогволда резались клыки, и спал он третью ночь беспокойно. Как и они с женой.

— Не буду допытываться, Всеславушка. Ты, верно, лучше знаешь, что делаешь. Если не ты — то никто точно ничего сладить не сможет. Как скажешь, любый мой, — она поцеловала мужа и почти сразу заснула, пристроив щёку ему на грудь. На тот самый шрам от копья, появившийся тогда же, когда и я в этом мире. Всеслав глубоко вздохнул — и тоже уснул.

Мы с князем за привычным столом над кроватью снова и снова «пробегались» по плану, но найти, как и чем ещё его можно было улучшить, не получалось. Оставалось только ждать. То, чего так не любили ни он, ни я.

Глава 18

Уникальные операции

Оставив игроков-ледняков и дорогих гостей с патриархом и боярами, мы с Дарёной направились в лазарет. Домна уверяла, что они с Агафьей присмотрят за Рогволдом, который сегодня был значительно веселее. Грачова жена наморозила лёд с мёдом и отварами мяты и ромашки, заворачивала колотые кусочки в чистую холстину и давала сыну. Ему и вкусно было, и боль отступала.

В лазарете оставалось человек пять после той чёртовой метели. И двое из них — те самые ампутанты, старуха и мальчонка. У бабки был Свен, они с Фомой и ещё каким-то мужиком опробовали стул со спинкой и колёсами, вроде тележных, но полегче. Ясно, что по лестницам и крытым досками улицам не покататься, но в избе — вполне. Старуха, закусив губу, тренировалась одновременно двигать колёса в разные стороны, чтобы разворачиваться на месте, но никак не могла перестать путаться в руках. Судя по лицам мастеров, их выдержка была на исходе.

— Гляди, мать, — не удержавшись, влез я, — ты ж когда корову доишь, и вниз тянешь, и вверх рукой ведёшь, чтоб молоко-то набраться успевало?

Баба Люба, Любава Мирославовна, просившая испуганно князя не величать её по батюшке, оторопело кивнула головой.

— Ну так представь, что одно колесо — одна титька, а другое — вторая. Тянешь обе — назад едешь, толкаешь — вперёд. А если левую к себе, а правую от себя — влево и повернёшься. Ну-ка пробуй?

Старуха автоматически сделала то, о чём говорил ей князь, чуть помогая себе гипнозом, и развернулась на месте, да так споро, что наехала Фоме на ногу и едва не выпала из кресла.

— Во, молодцом, баба Люба! Давай, старайся потихоньку. Да мастеров не калечь мне, штучные они у меня, рукодельники, — Всеслав в шутку погрозил бабке пальцем, уже выходя из горницы-палаты. Вслед ему смотрели четыре пары обалделых глаз.

С мальчишкой было проще. У него и культя подживала гораздо быстрее, всё-таки не дед дряхлый, и ходил он вполне себе сам. А то, что рубаху натянуть или валенок придержать теперь выходило только одной рукой, так это привыкнет. С ложкой-то уже наловчился, переучившись с правой, которой не было, на оставшуюся левую. Значит, и с остальным справится. Главное, что жив остался. Как и многие тогда.

Дойдя до палаты с Аксулу, кивнул Гнату и Немому, что дожидались у дверей. Других ассистентов у меня пока не было. Ученики были, но твёрдостью ни рук, ни характера похвастаться пока не могли. А оперировать дочь главы соседнего государства, отвлекаясь на падающих в обмороки помощников мне никак не улыбалось.

— Готовы, други? — улыбнулся им князь.

— Тут изготовишься, пожалуй, — недовольно отозвался Рысь. — Ты ж сейчас опять начнёшь живых людей ножами резать, а нам отвечай потом всем, кто спросит, что ты то, что отхватил у них, не сожрал потом!

Ян аж с ноги на ногу переступил от неожиданности и на друга посмотрел очень выразительно. Было видно, что в курсе этого экспромта он не был.

— А коли и скажешь, что сожрал, беды не будет, — легко отозвалась Дарёна. — И сам, скажи, отведал. Будут и про тебя, как про нас, сказки рассказывать: одна на помеле летает, второй волком оборачивается и народ режет, что овец, а ты следом подъедаешь!

Да, за словом в карман не лезла точно. Прямо как моя жена! Правда, тут и карманов пока не выдумали. Жуткая гримаса, что заменяла Немому усмешку, дала понять, что он в этой шуточной дуэли целиком на стороне матушки-княгини. Улыбнулся и Гнат, широко и по-доброму. Так в двери и вошли.

Там, кажется, пахло паникой. Холодный кислый «испуганный» пот и вправду имеет свой запах, отличающийся от «рабочего», после труда в поле или тренажёрном зале, или «больного», когда пациент мечется в жару.

Шарукан и Байгар сидели на лавке возле стены. Аксулу, уже переодетая в чистую и «прожаренную» в парной рубаху, сидела на столе, не решаясь лечь. Страшно, понятное дело.

— Ну, девица-красавица, смотри, — начал я. Объяснить пациенту хотя бы примерно ход операции очень важно. Он и причастным себя чувствовать начинает, и страха становится чуть меньше. Когда врач спокойным и уверенным тоном говорит самые, казалось бы, невероятные вещи, в них начинаешь верить. А если больной верит в благополучный исход — это, считай, половина дела.

Я рассказал, что под кожей у неё скорее всего вырос веред или чирей, как тут называли фурункулы. А потом стал расти дальше. Разросся до такого размера, что перекрыл один глаз полностью, и уже почти скрыл второй. Нужно раскрыть кожу, вынуть веред и закрыть кожу обратно. Это не страшно и не очень сложно, если умеючи. В том, что более умелых врачей, чем я, не имелось ни в округе, ни в ближайшем времени, на столетия вперёд, у меня никаких сомнений не было. И это чувствовали все, по голосу, по интонации, по чему-то необъяснимому, но очень важному в таких ситуациях. Когда так нужно и важно, чтобы был кто-то, совершенно, полностью уверенный в своих силах, знаниях и навыках.

— Сырчан говорил, что ты самый лучший лекарь, Всеслав. И дедушка Ясинь тоже так говорил, — дрожавшим, но без слёз, голосом произнесла Аксулу.

— С ними тогда сложнее всё было гораздо. Боги помогли, без их помощи могло бы всё гораздо печальнее сложиться, — не стал врать я.

— Великий Тенгри не помогает лентяям и неумехам, как говорят дедушка и папа, — половина её голубого глаза, еле заметная меж почти сошедшихся век, горела надеждой. Это воодушевляло.

— Твои родные — мудрые и опытные. Я не буду с ними спорить. Не люблю спорить, когда меня хвалят, — я напоказ горделиво вскинул голову. Смех, раздавшийся в палате, разогнал страх. Всегда так бывает.

Всё-таки прав был тот, кто сказал, что прослушать о ходе операции и пронаблюдать его — два принципиально разных действия, события даже, можно сказать. Тут вышло в полном соответствии со студенческой и врачебной мудростью.

Когда Дарёна запела и голос её обрёл глубину и будто бы завибрировал, Шарукан отнёсся к этому, как к чему-то обыкновенному. Вроде как, один раз я это чудо уже видел, теперь удивляйте чем-нибудь новеньким. Я же каждый раз восхищался этим её умением. А вернее сказать, талантом. Умение можно разобрать, изучить и повторить. На талант можно только смотреть с искренним восторгом. Именно так, кстати, смотрел на княгиню Байгар. Правда, принимая во внимание его службу, скорее думал о том, чем такие таланты могут быть опасны его хану и Великой степи, а чем полезны.

Когда Аксулу была «загружена наркозом», я обработал операционное поле, места планируемых разрезов. Но для начала, как и было спокойно рассказано раньше, обрил ей голову. Делать это можно было и в сознании, но девушка попросила, если это не помешает лечению и мне, уберечь её от такого зрелища. В понимании женщин степи волосам придавалось большое значение, сакральное даже. Лысая половчанка считалась опозоренной навеки, такую никогда никто не то, что в жёны, даже овец пасти не взял бы. И видеть, как падают на пол её соломенные локоны было бы для дочери хана совершенно лишним испытанием перед непонятной «операцией», которую собирался сделать жуткий чужеземный князь русов. Тот, кого заметно боялись, пожалуй, все нукеры Шарукана. Кроме пары десятков ближников. Те боялись незаметно. Ну и Байгар, который умел хранить невозмутимое лицо почти так же, как сам Степной волк. Но по обрывкам их разговоров она понимала, что и отец, и его воевода предпочли бы сделать всё возможное для того, чтобы не проверять, кто сильнее — Русь или Великая степь. И это пугало ещё сильнее.

Когда я провел кривую скальпелем выше уровня волос, на коже головы, бледной на фоне смуглого лица, появилась линия, на которой начали проступать кровавые бусины. С шумным не то вздохом, не то всхлипом отвернулся Шарукан. Я предупреждал его сразу, что смотреть за тем, как режут близких — так себе удовольствие. Но он сказал, что пару раз уже вытерпел, справится и сейчас. Не подумав, наверное, о том, что воины, старый или молодой, и беззащитная любимица-дочь — совсем не одно и то же. И на этот раз боль ребёнка будет ощущаться сильнее, чем страдания старшего сына. Тому судьбой и Вечно Синим Небом заповедано быть сильным и терпеть любую боль. «Белая красавица» Аксулу не была воином. И отцу было её отчаянно жалко. И страшно за неё. И помочь он не мог ничем, что было ещё страшнее и хуже. Но держался он почти до последнего.

До предпоследнего держался Байгар. Но когда откинутый лоскут кожи со лба вместе с бровями лёг девушке на глаза, нос и подбородок, оставив под собой то, что должен был скрывать — череп и мимические мышцы — странной походкой отступил три шага назад, едва не свалившись на лавку. Шарукан посмотрел на лицо начальника разведки и оборачиваться назад к столу мудро не стал.

— Носом дыши, друже, — напряжённым голосом сообщил из-под тряпки на лице Гнат, — князь говорит, помогает. А лучше глянь-ка вон, слева от тебя на лавке торбочка стоит. В ней сосуд глиняный закупоренный. Отхлебни глоток-другой во здравие дочери хана. Да и самому хану, кажись, тоже не помешало бы.

Он говорил с паузами, будто тянул неподъёмно тяжелые слова изнутри неводом. Или тащил их, как трёхсаженное бревно из леса по глубокому рыхлому снегу на плече. Потому что руки его держали хваты-зажимы, в которых было лицо Аксулу. Верхняя его треть. Хотя, с их степным круглым строением черепов — почти половина.

Байгар нашёл заначенную в торбе фляжечку, пальцами расколол сургуч, едва не раздавив горлышко и деревянную пробку. С клеймом в виде Всеславовой печати, кстати. Придумка с шайбами получила развитие благодаря Глебу и Роме, и теперь необычной, что называется, «брендированной продукции» становилось больше с каждым днём. И стоила она, ясное дело, необычных денег.

Видимо, решив, что если бы мы хотели их отравить, то давно бы это сделали, одноглазый степной разведчик-контрразведчик прилично глотнул и, памятуя наказы многогранного Ставра, задержал дыхание. Пошарил в торбе наощупь, вытянул горбушку ржаного и занюхал ею почти профессионально, благодарно кивнув Гнату. Флакон из рук у него взял хан и действия повторил в точности.

Дарёна опустила глаза вниз только один раз. В этот миг дыхание её прервалось, голос скакнул и дрогнула под простынёй нога Аксулу. Княгиня зажмурилась и для верности даже отвернулась в сторону, продолжив выводить нужный мотив. Больше «анестезиолог» делами хирурга не интересовался, как отрезало.

То, что я ошибся с первичным диагнозом, стало ясно почти сразу. Это была не просто липома. Они, правду сказать, тоже были, в частности, та первая, которую я и диагностировал, чуть покатав под кожей, проверив подвижность, мягкий шарик при первом осмотре. Но кроме них четырёх там были ещё три крупных атеромы. Почти тот же самый жировик, только имеет особенность: может прорастать в кожу. А оставлять на лбу ханской дочери три дырки, вырезав опухоли, в мои планы не входило.

К счастью, их удалось вылущить довольно быстро. Следом отправились в глиняную миску и липомы вместе с капсулами. Да, необычно большие, да, старые. Но совершенно точно доброкачественные. Я читал, кажется, и слышал на лекциях, что подобные случаи встречались, чтобы два вида опухолей, да на одном и том же почти месте, да в таком количестве, но сам видел такое впервые.

Гнат и Ян работали, как роботы-ассистенты, которых я так и не успел застать в своём прошлом будущем. Каменные лица, отточенные движения, ни единой ошибки в подаваемых инструментах. Там, правда, и ошибаться-то особенно не в чем было. Только вот края масок, холстин-намордников, как их прозвал Рысь, и дурацких колпаков, которых нам нашили вместо привычных хирургических шапочек, были у них обоих мокрыми насквозь от пота.

Когда чуть подправленный лоскут кожи лёг на привычное место, оба они хором ахнули. Да, дочка у Шарукана и впрямь была белой красавицей. Несколько комков жира, секрета сальных желёз и соединительной ткани изуродовали бедную девушку до неузнаваемости, но добрый доктор Чародей спас. Оставалось только пришить ей лицо обратно. И кровь смыть.

Шил долго. Фома-златокузнец принёс на прошлой неделе новые иголки и хвастался ими так, будто блоху подковал. Я не стал его расстраивать и говорить про иглы, какими работали в моё время офтальмологи. Из одной его поделки тех, диаметром меньше половины миллиметра, можно было наделать, наверное, с десяток. Но для Средневековья его мастерство, конечно, было просто поразительным.

Швы были мелкими, и их было много. Но хватило и сил у Дарёны, и терпения у ассистентов, и везения у ханской царевны. И кетгута тонкого, что отдельно радовало, тоже хватило. И бинтов с монастырской мазью, что давала такой поразительный эффект — в моё время ни один, кажется, ранозаживляющий крем или бальзам так не работали. Экология, что ли, хуже стала? Или метаболизм в людях отказывать начинал?

— Аксулу, если слышишь меня — качни левой ступнёй, — велел я. И простыня качнулась.

— Слушай внимательно. Всё прошло успешно, всё закончилось. Тебе нельзя говорить, шевелиться и даже моргать полных пять дней. Отец приставит к тебе служанок из ваших, они объяснят тебе, как подавать знаки: есть, пить и… хм… наоборот, — неожиданно сам для себя смутился я. — Полотно с лица сниму завтра, проверю, всё ли ладно, и навяжу обратно. И так пять дней. За это время всё должно немного поджить. Если ты меня хорошо слышишь и поняла — качни ещё раз левой ступнёй.

Простыня дёрнулась дважды, и напряглись было губы и подбородок.

— Спокойно, Аксулу, спокойно! Не надо делать резких движений и тем более не надо плакать! Под повязкой будет сыро, а потом кожа начнёт зудеть от соли. И моргать тебе тоже нельзя, помни. Просто лежи и отдыхай.

Лицо степной принцессы расслабилось, и ступня шевельнула простыню еле заметно, как лёгкий летний ветерок.

— Вот и отлично. Через высушенное утиное горлышко тебе дадут попить лекарственного отвара, от него будет хотеться спать. У тебя впереди долгая, счастливая и полная радости жизнь, белая красавица. А пока есть возможность и время набраться сил и выспаться — нужно сделать именно так, — закончил уже Всеслав. Потому что моя работа кончилась и я «отступил назад». Удобно, однако — шагнул, и всё, даже размываться не надо!

— Шарукан, не подумай, что я нарочно так подгадал-подстроил, — явно нехотя, через силу начал Всеслав, когда после позднего ужина за столом остались только те, кому нужно было присутствовать. Несмотря на то, что план срабатывал именно так, как было задумано, ему было неприятно начинать этот разговор. Но по-другому никак не выходило.

Великий хан поднял глаза на великого князя. Те самые глаза, которые совершенно неожиданно, непредсказуемо и от этого пугающе наполнились слезами, когда увидели прежнее лицо любимой дочери, не обезображенное опухолями.

— Я внимательно слушаю тебя, добрый друг, — размеренно ответил он. И не скажешь, что они с Байгаром не пропустили ни единого тоста-здравицы. Две трети которых сами и произносили, по-восточному ярко и цветисто.

— Помнишь, был разговор о тех, кто стравливал наши народы? Кто посылал подлых убийц к моим жене и сыну? — как всегда при этих воспоминаниях голос князя стал глуше.

— Помню, Всеслав. Ты обещал тогда, что эти негодяи понесут примерное наказание. Если тебе нужна любая моя помощь в этом — только скажи. Мои земли, мои люди, мои богатства в твоём распоряжении, — чуть более торжественно, чем полагается трезвому человеку, отозвался Шарукан.

— Я не терплю ложь и недомолвки, хан. Поэтому расскажу тебе всю правду, а ты сам примешь решение, помогать мне, или нет, — глубоко вдохнув и выдохнув, начал Чародей. — Я клянусь, что не стану ни торопить тебя, ни осуждать твои решения, какими бы они ни были. Я не принуждаю тебя к помощи, я не требую. Мне было важно сказать тебе это.

— Ты сказал — я услышал. Говори дальше, добрый друг, — прикрыв глаза, кивнул Степной волк.

— Мои летучие отряды… нет, не в том смысле, что летать умеют, просто розмыслы-разведчики, что незримыми предрассветными тенями могут быстро передвигаться по землям моих врагов, оставаясь для них незамеченными. Вот такие отряды моих людей нанесли удар по самому больному месту латинян.

— По казне? — мелькнул жёсткий огонёк в голубых глазах Шарукана.

— По ней, — согласно кивнул князь. — По-нашему, по-волчьи. Там, где не ждали, так, как никто и представить не мог. И даже если подумают на кого папские вояки, то скорее всего не на меня и моих людей. Не в этом суть. Сейчас этот отряд возвращается домой. Они идут по Дунаю. Сейчас, наверное, в среднем или нижнем течении.

— С грузом? — в вопросе не было корысти, только уточнение деталей.

— Да, с грузом. Сколько точно — не знаю. И сколько живых моих там осталось — тоже не знаю, — скрипнул зубами Чародей. Но продолжил вполне ровно, — У меня не так много вестей от них. С ними могут быть союзники. И за ними могут по пятам следовать враги. Вероятности и первого, и второго примерно одинаковы. Хотя, в то, что за ними, щёлкая зубами, рысят римские собаки, я верю сильнее, — потёр правую бровь Всеслав.

— Не томи, друже, — хан даже на стол навалился грудью, приблизившись к князю.

— Мне нужна твоя помощь, Шарукан. Мне нужны эти люди. И груз их мне тоже не помешал бы, но люди мои мне нужнее. Я не могу долететь до тех мест, что бы там ни говорила обо мне молва. И людей верных у меня в тех краях нет. Если бы половцы смогли помочь моим воинам вернуться домой — я был бы тебе очень, Очень признателен. — Ладони Чародея лежали на столе. Голос был твёрд, как и взгляд серо-зелёных глаз, в которые внимательно и как-то непривычно глубоко задумчиво смотрели голубые глаза собеседника. Это длилось долго, почти с десяток ударов сердца.

— Зови меня Ха́ру, Всеслав. Меня так зовут отец и братья, — неожиданно ответил хан.

— Близкие друзья зовут меня Слав. Или Славка. Отец-покойник так же звал, — медленно отозвался князь.

— Светлая память ему, твоему уважаемому отцу, — серьёзно сказал Степной волк. — Он воспитал достойного и великого сына. Ты сделал так, что я могу сейчас слушать речь своего отца, да пошлёт Великий Тенгри ему ещё много счастливых лет жизни. Давай, мы не станем говорить о том, кто, когда и чего будет должен друг другу, как и пристало верным и добрым друзьям?

Это было неожиданно. Всё, что знали на Руси про хитрых и вероломных половцев, осыпа́лось в картине мира Всеслава карточным домиком. Я так и вовсе замер, отступив ещё дальше. Момент был не просто важным — он был судьбоносным.

— Байгар, — чуть хрипло повысил голос Шарукан. И рядом тут же возник степной воевода, совсем недавно сидевший на другом конце стола, напротив Рыси. Который, судя по тому, как шевельнулся воздух за спиной, оказался за левым плечом Чародея так же внезапно.

— По Дунаю сейчас спускаются вниз, к Русскому морю, воины моего друга и брата Всеслава, — начал размеренно отдавать распоряжение хан. А за князем что-то хрустнуло. Рысь то ли лучину сломал, что, бывало, крутил промеж пальцев, как ударник из моей прошлой жизни — барабанную палочку, то ли зубами клацнул, захлопнув от неожиданности рот.

— Мне нужно, чтобы его люди и те, кто помогает им, оказались здесь как можно быстрее. С ними важный груз. Его тоже нужно доставить. Но люди важнее, Байгар, они нужны здесь, живыми и здоровыми. Подними Дешт-и-Кипчак, Великую степь. Сделай всё, чтобы воины моего брата были дома как можно быстрее. Я сказал.

Если сказанное и удивило главу разведки, то заметить этого Всеслав не смог. Уловил только уточняющий взгляд на Гната, что замер за плечом.

— Мой друг Гнат по прозвищу Рысь расскажет тебе всё, что знаю я, и что знает он. Да поможет вам Великое Синее Небо! — не удержался от патетики князь. Но она была очень уж к месту. Если кого и звать в свидетели небывалого, когда степняк и рус называют друг друга братьями, то именно его, Небо. Потому что Солнце должно было показаться только к утру, а времени тут терять даром никто не любил, не хотел и не собирался.

Глава 19

Обратная связь

Первые вести пришли из Полоцка, а к нему — от невозмутимых, гордых и холодных, а и теперь ещё и верных латгалов.

К этому времени от Всеслава и Гната уже начали разбегаться, едва завидев их, дворовые, горожане и даже дружинные. Да что они — многоопытная Домна и сам патриарх Всея Руси старались последнюю неделю не показываться на глаза Чародею и Рыси без крайней нужды. Напарываться на их взгляды, полыхавшие в глубине красно-чёрным адовым пламенем, и лица, ставшие каменными масками без единого намёка на живую человеческую мимику, желающих не было. Князь и воевода последние три дня и вовсе беспрестанно стучали тренировочными мечами на подворье, жёсткими тренировками доводя себя до изнеможения. Потому что лучше постараться хоть часик нервного прерывистого сна ухватить, будучи донельзя уставшим, чем наглотавшись макового отвара или всеславовки на монастырских травках.

Нет, они и так тоже пробовали. И единогласно решили, что делать так больше не будут. До завершения операции нужно было оставаться в тонусе, в сознании, в адекватном состоянии, а не пытаться нащупать слабыми пальцами хоть бы единую мыслишку в пустой, как ведро, голове поутру после возлияний. В этом контексте Гнату очень понравилась фраза Всеслава о том, что пьянка — это хорошее настроение, которое ты берёшь взаймы у следующего дня. Всё берёшь, без остатка.

Последняя неделя была особенно тяжёлой. Молчали, одинаково сокрушённо качая головами, и Алесь, и Ставр, у которых по-прежнему не было новостей. Князь с воеводой одинаково хмурились и снова уходили на двор, где опять с треском начинали молотить друг о дружку тяжеленными дубовыми досками с рукоятями, как у мечей. Вымоченными в воде. Держа по две сразу.

Народ на эти две рычавшие и гудевшие мельницы-убийцы смотрел только исподтишка и со страхом. Кто-то мелко крестился, кто-то перебирал на груди под одеждой старые обереги. Но все сочувствовали и сопереживали Всеславу и Рыси. И очень не завидовали тем, кому доведётся встать напротив любого из этих двоих в сече. Если неподъёмные сырые доски летали так, что глаз за ними не поспевал, с гулом разрывая зимний воздух, и хватало их от силы на полдня, то что могли два этих чудовища сотворить в битве на мечах — не хотелось даже и думать. Глядя на измочаленные в лохмотья доски, которые пара за парой вылетали из жуткой карусели с рыком: «Ме-е-еч!». И Вар или Немой вкидывали две новых. Треск молотилки вспыхивал снова, и пугавший неуловимый глазом хоровод продолжался дальше.

Черниговцы уехали через три дня после финала. Княгиня Ода по-прежнему носила платок, повязанный так, как следовало мужней жене, и вид имела вполне смиренный. Парик, краску для щёк и бровей забросила. С князем прощалась вежливо, благодаря за тёплый приём и диковинное зрелище — ледню — что понравилась ей необычайно. Они с Радомиром и Неофитом обещали прислать на стажировку два-три отряда в самое ближайшее время, и не исключали, что с командами приедет сам князь Святослав. Перед самым отъездом немка ещё раз низко, до снега, поклонилась Чародею и попросила прощения. Вроде бы даже вполне искренне. Хотя кто их, баб, разберёт?

Уезжал с ними во град Чернигов и один из ратников Алесевой сотни. Годы и старые раны уже не позволяли ему так уверенно и подолгу сидеть в седле. Поэтому, получив полный расчёт и дорогие подарки от князя и княгини, решил он перебраться подальше от южных границ, пусть и спокойных пока. Думал осесть где-нибудь возле города, вдовушку весёлую найти да срубить или купить избушку, а то и хуторок малый. А там уж пчёл разводить, скотину. И голубей. Три пары горлинок ехали с ним. Алесь уверял, что голубятник из военного пенсионера выйдет отличный. А птички те были с Киевских и Полоцких голубятен, так что весточку могли прислать-передать в любой из этих городов. А то и в оба сразу.

Нашлись любители сизокрылых и среди монастырской братии. С начала зимы что в Лавру, что в Софию то и дело приезжали делегаты от разных епархий, некоторые оставались послушать проповеди патриарха и поучиться у целителей. Троих на обратном пути, беда такая, задрали волки. Вместо них в епархии отъехали те, кого назначил отец Иван. Такие же, кроме севера и востока, отъезжали и на запад, неся с собой Божье слово Русской Православной церкви, инструменты и запасы медикаментов. Ну и голубей, птичек Божьих, само собой. Сеть дальней и оперативной связи разворачивалась медленнее, чем хотелось бы, но это уже было гораздо лучше, чем ничего. Чем сидеть неделями, ожидая долгожданных вестей, не находя себе места.

— Княже, есть! Есть вести! — раздался истошный крик с дальней крыши, где и обустроили голубятню. Алесь прыгал на дранке, рискуя того и гляди свалиться вниз. В руках сжимая, кажется, не очень довольного столь горячей встречей усталого голубя, что норовил клюнуть сотника за палец, как последний петух.

Фраза эта про «есть вести» была настолько же долгожданной, насколько оказалась неожиданной. Рысь и Чародей, продолжавшие остервенело уродовать пиломатериал на утоптанном снегу, одновременно отскочили назад, чтоб не покалечить друг друга. Потому что головы вскинули на Алесев голос тоже синхронно. Но пляску с тяжёлыми досками в руках так просто не прервёшь, поэтому их обоих по инерции развернуло. Князь с воеводой выпустили инвентарь, что с гулом полетел в разные стороны и редким чудом никого не зашиб и не прибил. Рысь быстро утёр красное распаренное лицо снегом из-под ног и сперва крикнул соколом, а потом протрещал сорокой. Из-за угла тут же вылетел один из его ратников и побежал к воеводе, видимо, за указаниями. По пути тревожно глянув на будто изжёванную дубовую доску, что торчала в стене терема, попавшую туда и намертво застрявшую аккуратно между брёвнами венцов на уровне груди. Войдя в крепко проконопаченный шов ладони на две.

В гридницу влетали один за другим члены «Ставки». Первыми, конечно, сотники и князь с Рысью. Следом, топая, как стадо слонов, прибежал Гарасим с неизменным коробом-кабиной для безногого Ставра. Потом показались запыхавшиеся Юрий и Буривой. Последним вбежал в комнату патриарх Всея Руси. Он, как выяснилось позже, влетел на подворье верхом на вороном коне, едва не стоптав Ждановых, что стояли на страже, и с седла маханул сразу на балкон-гульбище, минуя ступени всхода-лестницы. Молодость вспомнил. Как оказалось, не он один, потому что уже через некоторое время к подворью стали стягиваться вооружённые люди, группами и по одиночке. Вид у несущегося по улицам на чёрном скакуне патриарха с развевавшимися за спиной рясой и бородой был тревожнее, чем у бегущего генерала в военное время. Народ решил, что беда на пороге, и отправился к терему, на подмогу вере православной и князю-батюшке. Но это всё мы узнали уже сильно позже.

— Держи, княже, — с поклоном протянул шёлковую ленточку Алесь, бледный и взволнованный.

Чародей развернул шифровку и я привычно прочитал написанное в ней, будто по волшебству снова представившееся мне полоской телеграммы.

«Взяли, часть дома. 2 ран идём к вам. Латгалы спасли»

Всеслав схватил плошку с чем-то жидким, что подвернулась под руку, и в три глотка выпил, передавая тряпочку Рыси. Что было в посуде — не понял.

Гнат, сощурившись, дважды перечитал сообщение про себя, и лишь после этого вслух. Как за эти несколько секунд Ставра и Буривоя не разорвало в клочки́ от нетерпения, я не понял. Случайно повезло, наверное.

— Так, — отдышавшись и послушав восторженные крики и хрипы, начал Чародей. — Навстречу к ним полусотню, Алесь, намётом, сразу, как выйдешь. Встретить и доставить их всех мне сюда, как Жар-Птицыно яйцо, бережно и очень осторожно. По сторонам глядите в оба: чуть что не так покажется — стрелять без разговоров. Рысь, два десятка своих с Алесевыми отправь. Чтоб на перестрел, а лучше на два и близко чужих не было.

Гнат и конно-связной старшина кивнули хором, отрывисто, слушая очень внимательно.

— Они, други, знают сейчас побольше, чем мы с вами, и стоят каждый очень дорого. Я бы на месте папы и императора направил по следам их ищеек тайных, чтоб вызнать достоверно, кто же это такой бесстрашный завёлся в том лесу, куда они ушли, чтоб империю и церковь грабить под самым забором. Потому следить, повторяю, в шесть глаз, каждому! Ставр, если есть с тобой сравнимые по умению следопыты — отправь с Гнатовыми, пусть весь путь пройдут до самого Полоцка, на брюхах проползут, но все следы чтоб проследили мне! До тех пор, пока в те ноги, что их оставили, не упрутся! Если не выйдет лазутчика или любого, кто рядом окажется, живым в руки взять — пусть стрела догонит. Любого, Рысь! Мужика, бабу, ребёнка, — тут все в гриднице вздрогнули, хотя воздушных и романтических натур за столом не было. Но голос Чародея, снова безжизненно ледяной, уже не холодил. Он поистине вымораживал, как лютая стужа — мелкую речку, до самого дна. И дно на метр в глубину тоже.

— По коням, время дорого! — сдавленный рык смёл кавалериста и разведчика с лавок. Гарасим, неловко, но очень бережно придерживая короб со Ставром, что аж приплясывал там, хрипя ругательства, выбрался из двери последним, не забыв прикрыть её плотно. Дисциплина, куда деваться.

— Янко, держи ухо востро. Какие бы вести от твоих не пришли, днём ли, ночью ли — сразу ко мне, — уже чуть подуспокоившись, продолжил Всеслав.

— Так, княже, — тише обычного отозвался командир стрелков. Ответственный за общение с родичами, его и Яна Немого. Которые, как говорила шифровка, спасли первую группу.

— При встрече будь непременно. Наверняка кого-то из знакомцев или родни твоей упомянут в рассказах. Про них потом отдельно расскажешь мне.

Ян только кивнул, понимая, что князь, дождавшийся долгожданных хороших вестей, да ещё с прямым указанием на то, что «латгалы спасли», в долгу не останется. О его щедрости ходили такие же легенды, как и о ненависти ко лжи и подлости. И старший стрелок был искренне рад, что смог рассказать об этом и убедить вождей своих племён пойти навстречу вождю русов.

— Отче Иван, Антонию весть пошли, чтоб подвёз ещё мази своей чудотворной, и иноков прислал. Хоть и говорят, что живые все, но мало ли. Было пять раненых, а теперь двое только. Этих бы уберечь, — повернулся Всеслав к патриарху.

— Сделаю, княже, — качнул бородой тот.

— Буривой, если есть у тебя сила в землях ливов, куршей, да земгалов — передай весть туда. Соседи их, латгалы, что под мою руку отошли, стали друзьями мне навек. И перед Богами поклялся оборотень-князь, что не будет у его друзей от Двины до самого Немана живых врагов. Пусть подумают над этим крепко.

— Передам, княже, — совершенно так же, как только что патриарх Всея Руси, кивнул великий волхв.

Когда все распоряжения были отданы, вышли с Гнатом на крыльцо. Там сидели половецкие гости, щурясь на полуденное зимнее Солнце. Всеслав с удивлением разглядывал двор, где, судя по следам, совсем недавно толпились пару сотен оружного народу. О том, что «ополчение быстрого реагирования», что вежливо, но настойчиво впёрлось, миновав Жданову стражу, уверив её в том, что пришли на подмогу, уже распустил по домам воевода Рысь, мы пока не знали. Гнат добрыми матюкам поблагодарил общество за бдительность, уверил, что княжья дружина управится сама и велел освободить периметр от греха. Народ, собравшийся на помощь, был весь из опытных мужиков, службу знавших и помнивших. С одобрительным гулом ополчение выбралось за стены подворья. И уже через несколько минут уважительно глядело вслед едва ли не сотне конных, да с заводными, что вылетела к берегу вмиг и пропала в снежных облаках, как длинная очередь из неизвестного пока пулемёта.

— Всё ли хорошо, Слав? — спросил Степной волк.

— Да, друже, ладно всё. Вести пришли с севера, что другой мой отряд летучий задание выполнил и с победой вернулся. Сейчас на пути сюда. Я отправил ратников навстречу, чтоб с почётом героев доставили, — ответил князь, усаживаясь с тяжким старческим вздохом на ступеньку рядом с ханом.

Из-за спины протянулись руки, едва не напугав. В каждой было по паря́щей горячим плошке. Запахло сытным варевом-бульоном, сдобренным намороженными в избытке луком, укропом и щавелем. Самое то, с устатку на морозце горячего хлебнуть.

— Домне благодарность мою передайте, девицы-красавицы. Умницы вы у неё, помогаете, дело знаете, — не оборачиваясь, сказал Всеслав, отхлебнув крепко посоленного и наперчённого. Ух, аж в пот бросило.

За спиной кто-то ахнул на три голоса, и донёсся лёгкий топоток убегавших в тепло валенок. Опять сказки пойдут рассказывать, что Чародей спиной да закрытыми глазами вкруг себя всё видит да всё подмечает…

— О как. С севера. И много ли у тебя, Слав, тех отрядов летучих, что врагам твоим у них же дома покою не дают? — спросил хан.

Всеслав проигнорировал то, как чуть заметно насторожились Гнат с Байгаром. Даже прихлёбывать бульон гораздо тише стали. Потому что различил в вопросе Шарукана не стремление выведать военную тайну, а обычную дружескую подначку. И ответил легко, в тон ему, с улыбкой:

— Хватает, Хару. Им хватает, не мне. Мне всё мало, я во вражьих крови да золоте сытости не знаю-у-у!

К середине фразы Чародей состроил хищное лицо, оскалившись, а под конец и вовсе завыл. Хан, голубые глаза которого сперва чуть расширились от удивления, а потом зажглись задорным интересом, вой подхватил. Не удержались и Рысь с Байгаром. И расхохотались хором, когда через два удара сердца двор заполнился готовыми к бою Ждановыми, на крыши кузнечиками повыскакивали Яновы со стрелами в зубах, а Гнатовы лиходеи появлялись смазанными серыми тенями вовсе уж в неожиданных местах. Особенно восхитили четверо, что свесились вниз головами прямо с крыши крыльца, считай — перед нашим носом, с лёгкими, но не менее опасными от этого степными саблями и засапожниками в каждой руке. Крепкие руки друзей держали их за ноги. И, приди беда, эти-то уж точно успели бы.

Ратники опускали оружие, недоумённо глядя на то, как с хохотом повалились друг на дружку князь с ханом. Искренний, живой смех вызвал сперва несмелые улыбки, а потом захватил всё подворье. И вот уже ржали все, от висевших, как полагается, вниз головами нетопырей, до Яновых снайперов на дальних крышах.

Когда Гнат, утерев выступившие со смеху слёзы, отыграл всем отбой, Шарукан не удержался от похвалы:

— Молодцы твои вои, Слав! Моргнуть не успел, а они уж весь двор заняли.

— Ну а как же? Учим помаленьку, — с нескрываемым удовольствием кивнул князь. О том, что занят наверняка был не только двор с крышами, но и две-три ближайших улицы во все стороны, он говорить не стал.

— А эти твои, летучие, ещё строже, поди, обучены? — интерес хана был очевиден. И Всеслав решил не особо запираться, всё равно рано или поздно правда выйдет наружу. Да и похвастаться хотелось, если уж совсем начистоту.

— А то! Жуткий народ, людоеды, сам их боюсь, — начал он в шутливом тоне. — Только ретивые уж больно, горячие, как твои скакуны степные. Отправил вон к одному городу, так они в запале три других заняли, балбесы.

— Три? Три вражьих города? — удивился хан.

— Ага. Оломоуц, Ратибор и этот, как его, беса… — Чародей пощёлкал пальцами, делая вид, что позабыл, — Рысь, ну как его?

— Краков, княже, — смиренно, с библейским спокойствием почти нараспев ответил Гнат.

— Краков — большой город, — с непонятной интонацией не то спросил, не то подтвердил Байгар. А его единственный глаз раскрылся так широко, как никогда прежде.

— Это точно, — печально вздохнул Всеслав. — И красивый, говорят. Жалко будет, если спалят.

— Большая победа, друже. Болеслав, думаю, будет очень опечален, — подал голос и молчавший до этой поры хан. — Наверное, ты потратил много времени на подготовку. Разместить огромное войско на чужих землях, под самым носом короля — трудная задача.

— Хару, хочешь верь, хочешь нет, но как на пьянку собирались, в один миг: «А не рвануть ли? А давай!» — отозвался князь.

— А войско? — недоверчиво уточнил Байгар, нахмурившись.

— Да там во́йска-то, скажешь тоже, — отмахнулся Чародей. — Двадцать душ всего и ушло.

И, заметив, что недоверие с лиц половцев не сходило, добавил:

— Но звери лютые, конечно. Демоны настоящие. Духи лесо́в и рек их слушаются, как ручные. Я, между нами говоря, — он понизил голос, — сам их побаиваюсь. Скажи, Рысь?

— За князя не скажу, а вот я тех злодеев опасаюсь точно. Уши на ходу отрежут и сожрут, моргнуть не успеешь, — с совершенно серьёзной мордой начал заливать Гнат. — Давеча на Варяжском море были по делу одному, так там чудище морское изловили. Наизнанку вывернули, натёрли солью и обратно отпустили. Говорят, до сих пор зверушка бедная воет там так, что ледяные горы на куски разваливаются. Она ж Софию Киевскую размером! Это если без хвоста.

По лицу Рыси было видно, что за судьбу подводной твари он переживал искренне, всем сердцем. По гостям было заметно, что они окончательно запутались, где правда, а где брехня. По князю же было понятно, что суета и изматывающая нервотрёпка последних недель, как и мучительное ожидание, подходили к концу. И Чародей был этому очень рад.

Глава 20

Череда неожиданностей

Сперва на двор влетел насмерть загнанный конь, с мордой в кровавой пене. За ним на верёвках тянулась лодка, простая долблёнка-плоскодонка, которую с обеих сторон придерживали до мяса потрескавшимися на морозе руками двое Гнатовых. В трёх лыжах на двоих. У того, что страховал лодку слева, лыжа, видимо, сломалась в ходе дикой скачки. И, кажется, вместе с ногой. Звали его так же, как и сотника копейщиков, Жданом.

— Отходит, княже, спасай! — сипло заорал он, падая на утоптанный снег. Показывая на того, кого примчали в лодке. И вряд ли обратив внимание, что его левая нога согнулась при падении не в том месте и не в ту сторону.

— Всех четверых бегом в лазарет! Дара, ко мне! — рявкнул я с крыльца и метнулся туда первым.

Это им, пациентам, всех-то и дел, что добраться да помереть на столе, а врачам мороки не в пример больше: пока намылся, пока переоделся. Потом резать, после шить и ещё бумажек чёртову гору писа́ть. Хотя, с последним в этом времени проблем не было, и это очень радовало. Но этот плюс я не глядя поменял бы на рентген или УЗИ.

Лодку двое Ждановых подняли, как щепочку, и потащили следом за мной. Ещё один взял охнувшего нетопыря со сломанной ногой — видать, опомнился тот чуть, догнала боль. Надо постараться теперь, чтоб травматический шок догнать не успел. Второго лыжника и всадника, которых ноги не держали вовсе, подхватил подмышки, как снопы, третий богатырь. За спиной его мелко дрожали копыта околевшего коня.

— Всем, кроме Кузьки, по кружке всеславовки, Ждану с маковым настоем вторую сразу! — я уже стоял у стола и сортировку раненых проводил оттуда.

Наученные бойцы близко не лезли, складывали раненых-битых-помороженных на хитрые высокие лавки с колёсами, чтоб можно было легко прикатить пациента уже без одежды и частично даже мытого туда, где светлыми полотнами, натянутыми на рамы-ширмы, была отгорожена операционная. Поближе к окнам и к масляным светильникам, схему работы которых я вспомнил совершенно внезапно. В одной из тех книжек, что слушал за забором Лёша-сосед, какой-то ушлый мужик, попавший, кажется, во времена Ивана Грозного, на таких масляных лампах сделал приличные деньги. «А я чем хуже⁈» — как говорила одна домомучительница.

Больные, кто был в сознании, на вид операционной реагировали абсолютно одинаково, что днём, что ночью. При свете бело-бежевые перегородки казались им райскими вратами, а я в них — каким-нибудь архангелом или апостолом. Ночью же, при свете десятка ламп, что запускали по стенам и потолку тревожные тени, виделись им врата ада. Ну и я был в другом амплуа. Но оба этих варианта вызывали панику, близкую к истерике, потому что из-за ворот, что одних, что других, обычно никто не возвращался. Поэтому упирались больные до последнего. И даже рассказы выздоравливавших, что, мол, ничего бояться не надо, князь с княгинюшкой крепко знают, что делают, не помогали никак.

— Федос, Кузьку на стол! Ждану руки и морду обработать первому, остальных следом! — продолжал командовать я.

Инок Феодосий, лучший ученик настоятеля Антония и практически соучредитель их ведомственной клиники в Лавре, давно привык к тому, что в острые моменты становился Федосом, а в критичные — и вовсе Федькой. И не обижался. Диагност из него обещал получиться великолепный. Но вот хирургия не давалась монаху категорически. Ну, или он — ей.

Ждановы великаны, услышав привычное мне «на стол», спешно заторопились на выход, предсказуемо образовав в двери пробку. Выручила Дарёнка, что вбежала, едва не раскидав их оплеухами. Врач, спешащий сделать свою работу, спасти чью-то жизнь — он как мать, защищающая своего ребёнка, или паровоз на полном ходу, на пути не стой.

Жена, ничуть не стесняясь, скинула всё до нижней рубахи и потянулась за халатом, прожаренным в бане. Ждановы захлопнули глаза так, что это, кажется, было слышно. Отвернулись к двери, каждый положил руку на плечо стоявшего впереди, и из двери дисциплинированно вышли цепочкой, как нищие-лирники, слепые бродячие певцы. Это было хорошо.

А вот Кузя был плох.

Глаз, само глазное яблоко, кто-то заправил в орбиту, видимо, сломанную, вместе с верхним веком. Налитый кровью, с прилипшими шерстинками и какими-то опилками, он выглядел жутко. И, кажется, загнил. Кровь, засохшая в ушах и ноздрях, много, вонючая слизь на бороде. Черепно-мозговая, тяжёлая. Ох, Кузя-Кузя…

— Не смотри, Дарён, — хмуро предупредил я. Она сглотнула, кивнула и отвернулась. Не убирая рук с висков умирающего. Что непонятно как всё ещё продолжал дышать. Значит, очень хотел жить. И я обязан был помочь.

Руки ей пришлось убрать. Гнат с Варом споро обрили голову и лицо, внимательно, чётко и быстро выполняя мои распоряжения. И замерли, ожидая следующих. Не глядя вниз, на стол, как и Дарёна.

Вероятно, это был удар палицей. Или чем-то похожим. Как пишут в заключениях криминалисты, «тупым тяжёлым предметом». Результат, видимый и без рентгена — перелом орбиты, височной, лобной и скуловой костей. А дальше — посмотрим.

На этот раз лоскут кожи был больше, чем у Аксулу, и снял я его с черепа не вперёд, а вниз влево, закрыв им левое ухо. И прихватив зажимом прямо к холстине, что накрывала пациента под самый подбородок, освободив руки Гнату. Работы предстояло много, и лишних рук не было.

Вынимая осколки костей из твёрдой мозговой оболочки, вспоминал, за что отвечали участки мозга под ней. Что разучится делать Кузя, если останется жить? Слышать, видеть, говорить, дышать или глотать?

— Свена мне, быстро!

Немой вылетел за дверь, кажется, не успев дослушать приказ. И вернулся необъяснимо быстро. Видимо, северянин-кузнец на удачу оказался на княжьем подворье.

— Возьми бересты кусок и подойди ближе, — прервал я его вежливое приветствие. Мне было вообще не до политеса.

— Бери серебро и сделай мне пластину вот такой формы и вот такого размера, — поглядывая на рану, чертил я на светлой коре окровавленным краем пинцета. Время от времени макая его за ухо Кузьмы, куда натекло немного крови. — Вот такой толщины.

Окровавленный палец указал на участок пинцета, где в нём было миллиметра два-три. Свен гулко сглотнул и кивнул.

— Постарайся соблюсти углы и изгибы, вроде как шлем делаешь. Вот здесь и здесь пробей отверстия, размером меньшие, чем толщина пластины. Края загладь-заровняй, зашлифуй «в зеркало», чтоб ни задира, ни заусенца не было. Нужно очень быстро.

Кузнец вылетел за дверь, неся в руках кровавый чертёж импланта, кажется, поминая всех своих северных Богов. А я продолжил чистить рану, выбирая всё новые и новые осколки.

Когда-то давным-давно старший сын сказал:

— Я стану врачом, как и ты, пап!

Я обрадовался. Мы даже обсуждали несколько вечеров подряд анатомию и техники некоторых операций. Перешли и к задачкам.

— Смотри: привезли тебе пациента. И рядом с ним — руку его, вот тут отрезанную, — я коснулся пальцем предплечья сына, и он вздрогнул. — Твои действия?

— Обработаю края раны, совмещу кость, сошью сосуды, нервы и ткани, — почти верно ответил он.

— А как ты поймёшь, что с чем сшивать?

— Так чего там понимать-то? — искренне удивился сын, раскрывая мой старый атлас анатомии. — Они ж все разного цвета! Нервы жёлтые, вены синие, артерии красные!

Он не стал хирургом, мой старший. Но над этой семейной хохмой мы потом частенько смеялись.

Да, было бы очень хорошо, если бы сынок оказался прав. Просто шей то, что по цвету совпадает. Но в ране такого богатства палитры и буйства красок, кроме всех оттенков красного, нет. Желающие могут заглянуть в мясную лавку и попробовать там отличить вену от артерии.

Свен вернулся — часу не прошло. Или прошло, не знаю. До часов руки не доходили, а ставить тут отдельного человека с той здоровенной песочной клепсидрой, какой Ставр отмерял продолжительность хоккейного периода, показалось глупостью.

Пластина легла почти как родная. Лишь в одном месте оказался нахлёст миллиметра в полтора. Но бывают случаи, когда размер имеет критичное значение, и этот был как раз из них. Умница-кузнец достал из фартука что-то вроде надфиля и быстро «подогнал» деталь.

К этому времени уже были удалены омертвевшие участки мозга, и субарахноидальную гематому, что как и всегда образовалась точно напротив места удара, я открыл и убрал. Но там, сзади справа, на своё место лёг кусок своей же затылочной кости Кузи, выпиленный пилкой Джигли, которую сделал-таки Фома. От звука, с каким струна пилила кость черепа, дёргавшегося в крепких руках Немого, у всех, кроме меня, вставали дыбом волосы на всём теле. Вот впереди слева улеглась серебряная пластина, поверх сшитой твёрдой мозговой оболочки. И прикрылась сверху лоскутом кожи. Тут шил быстрее, чем тогда Аксулу. Косметика после двух трепанаций подряд не беспокоила совершенно.

Ждан, над которым тоже пришлось поработать Дарёне, спал крепко. Лубки держали голень, в которой теперь была та же армированная стяжка, что и у Сырчана. Судя по тому, как бегал и прыгал сын хана, методика вполне себе работала. Да и перелом был свежий — он влетел в яму, пока гнали, держа лодку с Кузьмой, чтоб та не кувырнулась на сугробах да виражах-поворотах. Горнолыжных ботинок с защитой голени, как и горных лыж, да и гор в принципе, на Руси в это время особо не знали. Щиколотка хрустнула, ступня вылетела из крепления, и Ждан поехал дальше, балансируя на одной ноге сам и умудряясь удерживать лодку. И приказ «доставить живым» выполнил.

Домна молча подошла к нам, сидевшим на ступенях лазарета, и протянула блюдо-поднос. Там стояли маленькие ку́бочки, что с лёгкой руки Всеслава уже стали называть странным и непривычным словом «лафитнички», ломти ржаного и миска с квашеной капустой.

— Во здравие! — произнесла зав.столовой, склонив голову.

И операционная бригада отказываться не стала. Лишь я подумал запоздало, что Дарёне не стоило бы, в её положении. А когда прислушался к нюху князя, понял, что самым умным оказался тут не один — у княгини в рюмке был тёплый сбитень с корицей.

Едва потеплело внутри и, кажется, чуть отпустило забитые мышцы над лопатками, хлопнула за спинами распахнутая дверь.

— Кузька глаз открыл! Тебя, княже, кличет! — выпалил Феодосий, едва не сметя с разбегу Домну.

Удивил. Очнулся, относительно сохранный. Он шепелявил и сильно, мучительно заикался. Но очень хотел доложить князю всё лично. И едва не расстроился, узнав, что говорить и вообще хоть как-то напрягаться ближайшую седмицу ему строго запрещено. Выручила Дарёна, напев воину крепкий сон. И выведя за руку мужа, что стоял, будто не веря в то, что только что сотворил своими и моими руками. Просверлил, распилил и потом собрал разбитую голову живого человека. Который продолжал жить и сейчас.

Доклад от старшего в отряде, где осталось всего четверо нетопырей, слушали всей Ставкой, очень внимательно. Стараясь не коситься на Буривоя, видя и понимая, что волхву и так несладко. Второй раненый, Илья, доехал вместе со всеми, баюкая в перевязи на груди изрубленную левую руку. Там было без вариантов: ампутация. По локтевому суставу она вышла значительно проще, чем средневековая нейрохирургия. Трое оставшихся в живых и относительно здоровых сейчас отвечали на вопросы других Гнатовых, так же, как их старший — на наши.

Старшина, а им оказался старый знакомец Лявон, награждённый тогда на площади у собора мечом вместе с Корбутом, докладывал подробно, информативно, почти без «воды».

Началось всё с того, что древляне свято уверовали в удачу и непобедимость Всеславовых нетопырей. Простодушные лесные здоровяки по чащам и борам двигались быстро и почти бесшумно, а вот на открытых местах, бывало, робели. И вид переодетых болгарами полочан, что появлялись и исчезали на ровном месте, как призраки, их восхищал, хоть и пугал немного. До Кракова добрались без проблем, если не считать проблемой то, что к трём сотням медведей из Искоростеня по пути набралось ещё сотен пять друзей и родичей. Сходить пощупать за лица и кошели врагов князя-Чародея, да в компании с его колдунами-воинами, показалось им отличной идеей. Как и откуда прознали об этом волыняне, ятвяги и даже хорваты с верховий Днестра, не знал ни Лявон, ни даже Буривой, судя по его вытаращенным глазам, что слепому, что зрячему.

Когда Краковский воевода, молодой, горячий и гордый пан Сетех, узнал, что на вверенный ему город движется по руслу Вислы с песнями толпа лесных дикарей, он выгнал навстречу всю тяжёлую конницу. Геройски гибнуть в открытом сражении с почти тысячей закованных в броню кавалеристов не входило в планы язычников и, тем более, Гнатовых злодеев. Поэтому вся банда, пусть и огромная, удивив всадников, растворилась в невеликом, вроде бы, лесочке на левом берегу. Чем думал воевода, погнав в тот лесок по снежной целине свой «бронетанковый дивизион», я не понял. И никто не понял. Даже Корбут, что командовал отрядом. Но в яростном желании бесславно погибнуть ляхам не отказал.

Когда стихли звуки битвы и из лесу вышли, отряхиваясь, дикари, некоторые их которых были покрыты красным с головы до ног, Сетех, наблюдавший и ждавший победы на берегу, наверняка удивился. Но виду не подал. Поддал шенкелей коню и помчался назад, визжа на скаку, чтоб закрывали ворота. Еле успел.

Радостные, опьянённые победой и не только, лесовики окружили город, разожгли костры и сели праздновать. Корбут подумал — и исчез вместе со всеми «фальшболгарами». И очень удивился, когда на привале возле Ратибора его нагнали несколько сотен опечаленных «попутчиков». Скучные ляхи из-за стен Кракова выходить поиграть не желали, а в том, чтоб обносить окрестные хутора и портить девок, был, конечно, свой шарм, но вошедшим во вкус хотелось большего: славы и побед.

Когда Корбут перестал материться, было решено двигаться дальше. С Ратибором повторилось один в один то же самое, что было в Кракове. Только конных было значительно меньше, добавились пешие копейщики, и речка была Одра-Одер. И снова нетопыри пропали в ночи после боя. Чтобы опять встретиться с «попутчиками» возле Оломоуца. Там всё повторилось без сюрпризов: атака, лес, река Морава, костры вокруг города и радостные язычники вокруг них.

Тут прозорливый на третий раз Корбут нащупал нужные струны в провожатых. Они, оказывается, таились под кожей лиц вождей-атаманов. Сыграв на них, на тех струнах, что-то недолгое, но крайне ритмичное и вполне проникновенное, старший нетопырь убедил лесовиков, что им дальше по следам «болгарским» идти не надо. Совсем. Те повздыхали, поплевались кровушкой и зубами, да и пообещали ждать разведчиков возле Оломоуца.

Спустившись по Мораве-реке до долгожданной Пожони-Братиславы, подождав на всякий случай и не дождавшись внезапно ставших на диво понятливыми лесовиков, отряд тремя группами вошёл в город. Сведения о грузе для латинян нашлись быстро, почти бескровно и относительно недорого. Говорят, что в мешке и шила не утаить, а уж полсотни телег с мешками в кишащем, по меркам этого времени, людьми городе — тем более.

Через пять дней в двух дневных переходах от Пожони на берегу широкого Дуная отряд неведомых злодейских болгар расстрелял и вырезал охрану каравана. Народу было сотни три, из них боевых — никак не меньше сотни. Три залпа в мирной низинке, в чистом, почитай, поле, где засады ждать было, казалось бы, абсолютно неоткуда, конвой уполовинили. На этом эффект неожиданности закончился, и началась суровая и трудная боевая работа — в охрану такого груза набрали явно не простых обозников. Но нетопыри не подвели. Или Боги не выдали. В общем, удачно всё сложилось, даже без жертв среди наших. Избитых монахов связали и сбросили в овраг. Груз разошёлся на пять сторон, но снова встретился через неделю на берегу Моравы, сильно южнее того места, где был захвачен. Похудев больше, чем вдвое, как и отряд. Забрав часть добытого-награбленного, Корбут отправился вниз по Дунаю. Лявон с пятёркой бойцов пошёл вверх по Одеру. Влас со второй пятёркой, под прикрытием и с помощью лесовиков, двинул к Припяти.

До устья Двины оставалось всего ничего. Ребята перешучивались и предвкушали посиделки дома. И как сглазили.

Первым их нагнал дозорный, видимо, отряд ляхов, небольшой, десятка два лёгких верховых. Подлетели на расстояние выстрела — и умерли. Гнатовы все стреляли если и хуже Яновых, то ненамного. А эти ещё и летели цепью, как на стрельбище.

Следом пришёл второй, чуть больше. Осторожно приблизился, осмотрев сперва трупы предыдущих интересантов, подобрался ближе, собравшись было внимательно погрузиться в изучение чужих гружёных саней, оставшихся без присмотра… И тоже умер. Очень испугавшись перед смертью непонятных белых теней, что выскакивали прямо из-под снега, по которому только что проходили живые люди. Ставшие мёртвыми невероятно быстро. Два выстрела из положения «лёжа» — и поляков стало почти вдвое меньше. А в том, что шестеро нетопырей смогли мигом вырезать десяток-другой остолбеневших от ужаса врагов, не было никаких сомнений.

Третьих было ещё больше. Они окружили отряд и принялись закидывать их стрелами. В поднимавшейся метели это было не идеальным решением, конечно, но подходить, наверное, было страшно. Посмотрев по пути на то, что сотворили с телами первых двух отрядов Гнатовы безобразники, ляхи точно не рвались ложиться рядом на снег. Ставший красным на слишком уж большой площади Варяжского моря. Нетопыри лениво отстреливались, только когда кто-то уж вовсе нахально подставлялся. Наверняка работали, берегли стрелы. Как чувствовали.

Когда в усиление третьего отряда прибыла едва ли не полусотня «тяжёлых», стало ясно, что купаться в весенней Двине, когда вокруг родного Полоцка зазеленеют холмы, сочные, яркие, наполненные тёплым пряным ветром от лесов, что смешивается с речной прохладой, доведётся не всем. А то и никому.

Один здоровяк, закованный в железо от ног до макушки — и не околел же на морозе — был особенно хорош. Он крутил булавой, что весила, наверное, пуда два, с такой лёгкостью, будто камышинкой помахивал. На стрелы внимания вовсе не обращал. Прыгнувшего на него волчьим скоком Кузьку сшиб в полёте, развернувшись быстрее, чем мог бы, кажется, живой человек. Илья с Павлухой, завыв, накинулись на него, возвышавшегося башней над лежавшим у его ног Кузьмой, когда человек-железная гора уже собирался окончательно расплющить их другу голову. Воя и рыча, они четвертовали великана прямо так, стоячего. При том, что рука у Илюхи работала уже только одна, вторую посекли двое набежавших вот только что, прежде чем улеглись на красный снег, мелко сучА ногами. Возле шеи, у плеч и бёдер нашлись в броне неприметные щёлки-складочки, куда пробились-таки булатные полосы ножей и мечей. Трое остальных, с Лявоном во главе, прикрывали их.

Надо было, наверное, завыть раньше. На последнюю волчью песенку, что завели, став кругом над телом Кузьки, нетопыри, готовясь забрать в гости к пращурам побольше ляхов, из снежной карусели, разошедшейся в полную силу, начали выскакивать латгалы, кто верхом, кто на лыжах. Следом принялись падать поляки, собиравшиеся было накинуться всей сворой на проклятых неубиваемых «болгар» с таким богатым грузом. Они не смотрели по сторонам и за спины, а зря. Родичи Яна-стрелка перещёлкали их прямо сквозь метель. А потом перепрягли в сани свежих лошадок, помогли усесться рядом с Кузькой пятёрке вымотанных донельзя бойцов — и рванули к Полоцку.

Это было невероятно, но это было. Два десятка нетопырей буквально разули и раздели Святой Престол до исподнего. Читая описи, что передал Третьяк, Всеслав холодел, хоть и не подавал виду. На месте папы Александра, он наизнанку бы вывернулся, но столько добра ни за что бы никому не отдал. Принимая во внимание то, что брат Сильвестр или уже рассказал, или вот-вот должен был поведать хозяевам о диком жутком колдуне-русе, ждать гостей следовало в самое ближайшее время. И готовиться.

— Третьяк пишет: янтаря взяли. Много? — пытаясь отвлечься, спросил Чародей.

— Да мы, считай, его только и привезли. Лежал удобно, лёгкий, увязан ладно. Он у нас в санях, — переведя дух и отхлебнув морсу, ответил Лявон совершенно искренне. Ставр икнул.

— В каких? — печально уточнил Всеслав. Боясь, что ответ ему не понравится.

— Так во всех, — удивлённо сказал старший одного из двух малых отрядов, не понимая, отчего так вытягиваются лица у всех за столом. Рысь подхватил кувшин с морсом и выхлебал половину двумя глотками, облившись по пояс. Недопитое у него едва ли не вырвал патриарх, и облился почти так же.

Малый отряд, один из двух, шедший через Одер и Варяжское море, привёз свою часть груза. Оставив основную массу тяжёлого в Полоцке. До Киева доехали только сани с компактным, лёгким и очень дорогим янтарём. В количестве восьми штук.

Глава 21

Проводы и встречи

Кузя выжил. Как — не имел ни малейшего представления даже я сам. Он узнавал сослуживцев, через неделю начал садиться на лавке, а через две — очень плохо, но ходить. Подволакивая правую ногу, и заправляя за пояс правую же руку, которая, кажется, начинала атрофироваться. Сохнуть, как тут говорили. Но он был жив и обстоятельством этим явно гордился. И всё то немногое доступное, что я рекомендовал ему из лечебной физкультуры, выполнял неукоснительно, как воинские тренировки. Говорил только по-прежнему плохо, заикаясь едва ли не до рвоты и судорог. Придумали со Свеном, что переживал за Кузьму, как за сына или крестника, что-то вроде школьной доски, небольшой, на которой можно было писа́ть углём, а обратная сторона её была привычно здесь навощённой. Стило, палочку для письма, пришлось делать толще обычного — левая рука после такой травмы и слушалась плохо, и дрожала сильно. Но он тренировался. Он по-прежнему хотел жить, даже потеряв каллиграфический талант и бо́льшую часть здоровья. Заполучив несколько очень тревожного вида шрамов на голове, которые пока и не думали скрывать еле отросшие волосы. В которых было больше половины седины.

С ним вместе часто выходила на прогулку вся группа долечивавшихся. Стёпку, мальчонку без руки, отправил к своим Буривой. Там им, в большом хозяйстве, и одна рука лишней не будет, ясное дело, а мальцу раздолье.

Бабе Любе натащили кудели едва ли не целый воз, и она полными днями пряла, негромко, но очень душевно напевая. И то, и другое выходило у одноногой старухи великолепно. Домнины «лебёдушки», усаживаясь в палате на лавки у окошка вокруг бабки в инвалидном кресле, помогали и прясть, и петь. Получалось у них так, что хоть билеты продавай. Ратники, даже Гнатовы, которых не брали мечи и стрелы, мороз и огонь, останавливались и забывали, кажется, куда шли до этого. Протяжные напевы брали за душу, не отпуская.

Через неделю с небольшим после прибытия отряда с севера уехали в санях к себе на юг половцы. Шарукан всё зазывал в гости, обещал такой праздник, что вся степь запомнит на всю жизнь. Когда сняли повязки с Аксулу, он, будь его воля, кажется, вообще не отходил бы от любимицы. А на Всеслава хан смотрел с каким-то чуть ли не священным трепетом. Бывший враг, спасший отца, первенца-сына и любимую дочку, совершенно точно стал другом и братом. И имелись все основания предполагать, что на этом дело не остановится. То, какими глазами смотрели друг на друга Ромка и Аксулу, позволяло рассчитывать на то, что Русь и Степь не только подружатся, но вскоре и породнятся, на самом высоком уровне. Когда у степной царевны чуть сильнее чёлка отрастёт. Я обрил перед операцией только лоб и виски́, сохранив основную массу её богатой соломенной гривы. Они с Дарёной и Домной придумали какую-то хитрую причёску, да так, что короткий ёжик вокруг быстро заживавшего шва был практически незаметен, если не присматриваться сильно.

Рома с Глебом в сопровождении полусотни Гнатовых поехали верхом, усилив охрану дорогого гостя и будущей невесты. И повезли с собой семь саней янтаря. Три — в подарок, четыре — на продажу и обмен. Солнечный камень пользовался бешеной популярностью у китайцев уже тогда, да и европейцы покупали его с большой охотой и очень задорого. А откуда он взялся у степняков в таком количестве, из людей хана не рассказал бы никто. Правду не рассказал, имеется в виду. Версия о богатом варяжском торговом караване, который, вот незадача, шёл-шёл к морю, да так и не добрался, придумалась сама собой и всем вполне понравилась. Такое в эту пору случалось сплошь и рядом.

От ятвягов пришли вести о том, что сводный отряд язычников встретил и сопровождает к Киеву группу нетопырей по Припяти. Эти двигались без захода в Полоцк, и, судя по донесению, тоже шли отнюдь не порожняком. Перед князем имела все шансы вот-вот встать серьёзнейшая проблема: «нема куда гро́ши девать». Но я почему-то был уверен, что Чародей что-нибудь придумает.

В части придумок он уже выбился с огромным отрывом в безусловного лидера среди изобретателей.

Всеславовка, которую по-прежнему считали чудодейственным лекарством, продавалась дорого. Настойки, число и состав которых постоянно увеличивал и улучшал Антоний, отец-настоятель Печорского монастыря, стоили и вовсе бешеных денег. Особенно та, что включала в перечень ингредиентов гриб-весёлку и ещё несколько трав и кореньев со сходными эффектами. Афродизиак, мягко говоря, получался сумасшедшей силы. Прознав об этом, возрастные и богатые, очень богатые товарищи из бояр и от крупного бизнеса начали обивать пороги обители с предложениями и просьбами, крайне настойчивыми и непривычно щедрыми, выкупить рецепт. Когда стало ясно, что за просьбами того и гляди последуют требования и прочие неприятные вещи вроде дыбы и иголок под ногти, Глеб выправил для Антония богатого и торжественного вида грамотку о том, что состав этой и других настоек выдумал самолично великий князь, и что делать и продавать их дозволял только и исключительно монахам обители, как лицам духовным и в искусстве творения снадобий подкованным. Всем желающим оспорить или позадавать вопросы в дополнение к тексту грамоты устно рекомендовалось без стеснения явиться по адресу: «Княжье подворье, самый высокий терем». И там позвать Гната Рысь — он, дескать, в курсе и всё разъяснит подробнее монахов. Интерес, как и следовало ожидать, а с ним и весь нездоровый промышленный шпионаж вокруг обители, сошли на нет очень быстро. Вроде как даже и без жертв. Но, зная Гнатку, поручиться не могу, конечно.

Не прошло и пяти месяцев с того времени, как мы с князем начали проживать по соседству, в одном теле, а дел было наворочено очень прилично. И если, опять же, чтоб не сглазить, отложить в сторону внешнюю политику и подрывную диверсионную деятельность, включавшую в себя пляски вприсядку на всех планах римского папы, вселенского патриарха и императора святой германской римской империи, получалось уже более чем достаточно.

Работала служба СЭС, санэпидемстанции, причём у народа уже никаких злости или непонимания не вызывала. Еженедельные сводки о новорожденных, доживших до месячного возраста, давали понять, что монастырские акушерки, как бы по-идиотски это не звучало, работали на «отлично». Это подтвердил даже Буривой.

У кого-то из его многочисленной родни ожидалось прибавление. Собирались пригласить Агафью, Грачёву жену, но она плотно «прописалась» в княжьем тереме, став одной из лучших учениц Чародея. Роженицу везли уже туда, на подворье, но малыш решил не ждать. Чудом, глухой ночью выехали саночки к воротам Лавры. Сторожа, не разобрав нервные крики мужа и стоны бабы, сориентировались визуально. Куда ещё можно отправить с таким-то пузом? К повитухам, ясно! Мальчонка родился здоровым, крепким. И к бабкам проторили дорожку другие семьи, ждавшие детишек. И то, что почти всех из новорожденных после этого окрестили, ни разу не расстраивало старого волхва.

— Вырастут — сами решат, где Богам молиться, в лесу или в Софии у отца Ивана. Главное — живыми да здоровыми в мир народились!

Он уважительно называл патриарха именно так, отцом Иваном. Поговаривали, они как-то засиделись ввечеру́ за всеславовкой и религиозными диспутами. Наутро оба были хмурыми и мятыми, и имели по приличному бланшу, у волхва — под правым глазом, у священника — под левым. Но с той поры отношение друг к другу у столпов веры как-то поменялось. И в дела окормления чужой паствы они, видимо, решили не лезть.

После памятной метели плотники быстро возвели на высоком месте что-то вроде каланчи: здоровенную башню, где постоянно дежурили наблюдатели. В каждом из городских «концов»-микрорайонов была похожая, но поменьше. Появилась и система оповещения. Сигналов было немного, и теперь днём и ночью жители могли получить помощь люди при пожаре, преступлении или болезни. У районных построек дежурила стража, монахи-лекари и добровольцы с баграми и бочкой. Если становилось понятно, что своих сил не доставало — сигнал передавали на каланчу, а оттуда уже били тревогу на весь город. По флажкам днём и огням ночью народ быстро наловчился понимать, что и где случилось, сбегаясь, иногда быстрее чрезвычайных служб. Несколько раз именно такие, бежавшие просто поглазеть, успевали задержать вора, а однажды даже целого убийцу. В общем, с появлением адаптированного под здешние реалии МЧС, вырос и уровень гражданской сознательности. А вот «Горгаз», «04», делать не стали. За неимением газа.

Свен и Фома, учредившие что-то вроде товарищества, уже торговали не только хоккейным, то есть ледняным инвентарём. Пошли в оборот и инвалидные кресла, и более удобные костыли, и даже хирургические наборы. Но их просто так было не приобрести — требовалось поручительство Русской Православной церкви, личная печать Буривоя или самого великого князя Киевского. С помощью этого бюрократического усложнения, придуманного Глебом и Гнатом, кстати, удалось выявить подозрительно заинтересовавшихся новинками. Троих. Двух латинян и одного поляка. Двое куда-то скоропостижно исчезли, а оставшийся лях, со слов Рыси, мог ещё пригодиться. Они же, Фома и Свен, два мужа двух шумных и скандальных раньше, а теперь солидных и непередаваемо важных жён-сестёр, снабжали требуемым хирургическим инвентарём княжье подворье и Лавру. И были этим не просто довольны, а горды и счастливы.

Словом, впёрся я со своими знаниями в добрый и милый, полный политических и религиозных распрей, одиннадцатый век нагло и не спросившись. Ну, как попал, так и впёрся, что ж поделать? Поэтому — спортивный маркетинг, диверсионная работа, хирургия, включая нейрохирургию. Поэтому спирт и порох. А уж когда удалось получить азотную кислоту и глицерин, ещё веселее стало. Гораздо.

Мы как-то смотрели со старшим сыном, когда он, кажется, что ли школу оканчивал, то ли на первых курсах учился, какой-то дурацкий и грустный фильм по его наводке. Хотел он моё мнение услышать. Там в корягу заколебавшийся работать не понятно кем и не понятно на кого парень встретил другого парня, полную себе противоположность: яркого шустрилу в модной красной курточке. И вместе они устроили что-то вроде секции дворового мордобоя. А потом и вовсе начали какую-то партизанскую работу против режима. Того самого, в котором оба и проживали. Дурь, в общем, дурацкая, редкостная. То, что оба они — один и тот же душевнобольной человек, я понял в первой трети фильма. Как и то, что методика приготовления того, что они там, в клубе, о котором нельзя говорить никогда, из жира, кислоты и опилок, у них там была, конечно, неправильная. Удачно вышло, что правильную сам я прекрасно помнил ещё с университета. И то, что для создания очень многих веществ не требовалось ни электромагнитов, ни вакуума, ни прочих синхрофазотронов.

В общем, новинок в одиннадцатом веке прибавилось значительно. В том числе крайне неожиданных для современников. Помимо упомянутых уже масляных светильников.

На восьмой день после проводов Ромы с Глебом вместе с будущей невестой старшего и Шарукана с Байгаром и прочей делегацией, ехали с Гнатом мимо торговой площади. Обедню отстояли, мудрыми мыслями отца Ивана насытились вполне, вот и выехали проветрить буйны головы. Думали выбраться за ворота и объехать город, раз или два. Но не вышло.

На площади готовились выступать заезжие скоморохи. О том, что точно не местные, говорило всё: и кибитка их, переставленная на полозья, явно больше пригодная к перемещению по дорогам, чем по снежной целине, и одёжка нездешняя, и даже музыкальные инструменты. У одного я даже большую лютню разглядел, вполне похожую на привычную мне гитару. Как-то, помнится, в институте увлекался и даже что-то умел, но потом забросил. Нельзя, чтобы у хирурга были мозоли на кончиках пальцев — чувствительность снижается, и иногда жизни может стоить тяга к музыке. Чужой жизни. А ещё у тощих и шустрых лицедеев, готовившихся поразить горожан чем-то новеньким и невиданным, были на диво сытые и дорогие лошади. До сих пор таких не бывало в Киеве, я, по крайней мере, не видел точно. Но и князь напрягся, хоть и совершенно неразличимо снаружи — понял это только я.

— Гнатка, покличь тихонько Алеся сюда. Задержимся чуть, глянем, что показывать станут, — о том, что Всеслав чем-то озадачен, не понял бы никто, даже Дарёна, наверное.

Гнат понял. Поднял руку над головой и, не сводя глаз с князя, передал что-то тремя-четырьмя жестами их тайного языка глухонемых. Который Чародей так и не изучил, кроме пяти-семи самых важных сочетаний, вроде «все ко мне», «прикрыть раненых», «взять тихо» и подобных. С дальнего края площади сразу же донёсся перестук копыт коня, что перешёл с шага на галоп, минуя рысь.

— Кони, Слав? — негромко и совершенно спокойно, сохраняя мимику, с какой я, пожалуй, сидел на совещаниях в райкомах и горздравах, спросил друг.

— И кони. И глаза. И перстни на двоих интересные. Не похоже ни на медь, ни даже на бронзу. Фамильные, разве? В любом случае, дорогие вещицы. Такие в диких краях напоказ носить — очень в себя верить. Давай-ка, друже, и Яновых десятка два по крышам рассади. Душа что-то не на месте, — точно так же, негромко, спокойно и с тем же подуставше-невозмутимым лицом проговорил Чародей. В том, что слышит его только старший разведчик, он был уверен. Оглядываться-осматриваться так, чтобы не привлекать внимание, в дружине умели все. Ну, Гнатовы точно все.

— Янкины на крышах с тех пор, как мы от Софии не направо, а налево свернули, — отозвался Рысь, и в его интонации проскочило что-то похожее на то, когда советуют не учить бабушек щи варить. — Думаешь, заваруха будет? Может, шугануть народ, да этих плясунов в погреба сложить, от греха? Там и поговорили бы. Вон, Сильвестр-то проникся вполне.

— Не знаю, Гнатка. Чую, что будет что-то, а вот плохое или хорошее — не могу понять пока, — потёр большим пальцем правую бровь князь. — Посмотрим представление. Послушаем Алеся. Твоих тут десятка три?

— Полсотни. Десятка три ещё будут вот-вот, — ровно ответил друг, обводя торжище прищуренными рысьими глазами. Которые, надо думать, своих узнавали гораздо лучше, чем князь. Тому, вроде как, померещилось три-четыре смутно знакомых фигуры и бороды. Но полсотни?

Сперва они пели. Я с изумлением узнал некоторые слова — язык был совершенно точно французский, но какой-то странный и по произношению, и по лексике. Сперва пели про какую-то битву у маленького или малого моста, прошедшую давным-давно, когда прекрасный город и его жителей хотели захватить и уничтожить дикие норманны. Тогда помогло слово Божие, вера во Христа и дружины каких-то тамошних графов и епископов. Потом спели про короля Филиппа, что ограбил итальянских торговцев, что везли через его земли какие-то сказочные богатства. Песенка была весёлая, говорилось там о том, что матерью короля была дама Анна из диких северных лесов далёкой земли «ля Рюси́», поэтому другого от Филиппа и ждать не следовало. Действо сопровождалось пляской кукол-марионеток над ширмой, что появилась над задней частью кибитки.

На ткань этой палатки-шатра, что окружала телегу и драпировала её заднюю часть, Рысь смотрел с привычным прищуром, за которым близкую смерть видел, наверное, только Всеслав. Князь знал, что если из-за той ткани вылетит арбалетный болт или стрела, то Гнат, будто случайно, ненавязчиво поставивший своего Булата на полкорпуса впереди, перехватить свистящую смерть успеет хоть мечом, хоть рукой, хоть зубами. Или грудью.

Горожане хохотали над картавым и не вполне синхронным переводом песенки, поддерживая и развивая мысли о том, что от потомства Злобного Хромца и не следовало ожидать ничего иного.

Потом над ширмой стали драться куклы. Одна в чёрно-жёлтом, с тяжелой челюстью, «говорившая» с жёстким «эр», характерным для немцев. Вторая — в бело-жёлтом, дралась двумя большими ключами, зажатыми в каждой руке, и блажила по-латински, по-итальянски, с приметным носом и в высокой шапке-тиаре. И им обоим поочерёдно отвешивала под хохот толпы пинков и оплеух третья кукла. В сером плаще, с мечами в обеих руках. Говорившая по-русски. И завывшая волком, вызвав овации, в финале выступления.

Император Генрих, папа Александр Второй и великий князь киевский и полоцкий Всеслав. Впервые настолько узнаваемо представленные в масс-медиа. В таком вполне однозначном контексте, где две стороны по очереди напинывали под задницы друг другу, а потом пришла третья, отпинала обеих и гордо провыла победный клич в конце.

Гнат, сидя рядом верхом на Булате, казалось, видел сощуренными глазами не только всю площадь, но и весь город. С каждым из неуловимых и невидимых лиходеев-нетопырей, которых здесь должно уже было собраться под сотню. Со всеми Янкиными стрелками на каждой из крыш. Со Ждановыми богатырями, что наверняка были готовы по сигналу вмиг разлиновать щитами всё торжище на квадраты. Алесь, чудом не прилипший к диковинным лошадям, как он обычно поступал на любом торгу, прошёл мимо них незамеченным, эдак нехотя мазнув равнодушным взглядом. Но когда задержался на короткое время возле князя и воеводы, голос выдал его тщательно скрываемые волнение и азарт. Связист-кавалерист и конный энтузиаст рассказал, что порода эта звалась бретонской, водилась на землях северных франков. Алесь изнамекался, что если вдруг выйдет удача отнять, сменять или купить пару таких — он непременно в деле и готов отказаться от чего угодно, есть овёс и спать на снегу, но лошадок этих, что обладали, с его слов, какими-то уникальными скоком-аллюром и неутомимостью, упустить никак нельзя.

Чародей, чья правая рука легла и не уходила с рукояти меча, смотрел за кукольным спектаклем без единой уловимой эмоции на лице, кроме вежливой лёгкой заинтересованности. Только бровь, правая, иногда чуть заметно подрагивала под старым шрамом.

Она вышла тогда, когда кукла в сером плаще добила противников. Когда горожане подняли крик до облаков, вслед за потешным визгливым волчьим воем, которым залилась деревянная фигурка на помосте. Когда каждый, наверное, воин мог бы залихватски ухмыльнуться, дескать: конечно, и германцам, и латинянам по загривкам настучим!

Стройная фигура в небогатой овчинной шубейке. Шапка, вряд ли пригодная для выступления на людях. Валенки со следами частого и умелого ремонта. Она вышла из-за кулис странного театра-кибитки и запела.

Старинная местная колыбельная, звуки которой, кажется, сразу утихомирили толпу. Древний, стародавний местный напев, которым убаюкивали малышей матери веками. «Баю-баю, люли-люли». Она пела негромко, но от её голоса затихла в три удара сердца вся площадь и, кажется, весь город.

Светло-русые волосы. Красные губы. Серо-зелёные глаза. Она была похожа на Дарёнку не как две капли воды. А как одна.

Глава 22

Кэррол был прав

Народ слушал переливчатый звонкий голос, как заворожённый. Люди, только что азартно оравшие в поддержку куклы, так похожей на великого князя, затихли. На лицах расцветали добрые, тихие, чуть рассеянные улыбки, будто каждый слышал, как поёт эту колыбельную матушка, когда позади долгий день, а впереди долгая жизнь, а сам ты ещё несмышлёныш. И на сердце от этого становилось как-то легко и радостно.

— Слав, — еле слышно выдохнул Гнат. И тревогу в его голосе не различил бы никто, кроме лучшего друга. — Ты хоть дыши, что ли.

— Найди мне того, кто прислал сюда этих скоморохов, Рысь. Найди живым. Человек проделал очень большую и очень хорошую работу. Просто замечательную. Нам с тобой не грех и поучиться у такого ловкого выдумщика. Ну, или на тризне за него чашу-другую поднять, если не доведут Боги с ним живым встретиться, — в голосе Чародея опять пропали оттенки и эмоции. Будто говорил снова не он, а безносая старуха с косой.

— Думаешь?.. — не успел договорить вопрос воевода.

— Знаю, Гнат. Таких совпадений не бывает. Смотри, одно лицо, одна фигура. Песня ещё эта, колыбельная-калыханка наша, мать-то… Прям детство вспомнилось. Видать, тоже чаровать голосом умеет. А сейчас она подойдёт, шапчонку снимет, чтоб народ в неё деньжат набросал. И волосы по плечам распустит, так, что у мужиков сразу глаз масленый станет, а у баб — ядовитый.

Будто повинуясь княжьему приказу, певица-актриса и явно шпионка закончила песню, сняла убогую шапку и пару раз качнула головой, подняв повыше подбородок. Явив и лебяжью белую шейку, и водопад светло-русых волос, что заструился по плечам и спине. Вызвав восхищённый вздох у толпы. Забывшей, что на девушке затрапезный армячок и штопанные валенки. Умело сделано, профессионально. В этот момент можно было, наверное, не только кошели с поясов срезать, но и шубы снимать, никто и глазом бы не моргнул. Талантливая девочка.

«Дай-ка я, княже. Увлёкся ты, кажется. Беды бы не было», — попросил я Чародея. Чувствуя, как его захлёстывает ярость. И улавливая надёжно скрытую от остальных тревогу. Что кто-то смог просчитать-прочитать его, как раскрытую книгу, и подобраться так близко.

«Давай, Врач. Хвала Богам, что с тобой меня свели. Сам бы наворотил сейчас дел, как пить дать. Если б выжил тогда в порубе», — откликнулся Всеслав, «отступая назад». Необычно и странно ощущалось, как его душа словно отвернулась от творящегося на площади шоу, опустила плечи и глубоко, тяжко выдохнула, проводя ладонями по лицу, будто сгоняя тревогу и напряжение.

Светловолосая двигалась в толпе галсами, лавируя, кажется, совершенно непредсказуемо. Но с коня было видно и понятно, что финальной точкой маршрута певицы были именно мы. Народ расступался, щедро награждая иноземную артистку. У неё заполнилась уже третья шапка, и неуловимый, будто смазанный персонаж в неброской рванине поменял её на четвёртую, точно такую же. Мастера́, ничего не скажешь. Но то, как по обе стороны от них, тусклого и яркой, двигались тенями нетопыри, острый княжий глаз уловил. Как и то, что маршрут с крыш чётко отслеживался наконечниками стрел Яновых ребят.

— Как зовут тебя, красавица? — голосом радушного хозяина спросил я у артистки, что замерла возле Гнатова Булата, будто не решаясь двигаться дальше.

— Моё имя — Али́с, великий князь руссов, — с поклоном ответила она, чуть картавя. Мирей Матьё, мать её.

— Ты проделала долгий путь, Алис. Добраться в наши земли от острова Ситэ, от Сен-Жермен-де-Пре непросто, — проговорил князь Полоцкий и великий князь Киевский. По-французски.

Давным-давно, через тысячу с лишком лет вперёд, я учил этот язык в ординатуре. Без него не было шансов поехать в заграничную командировку от объединения «Загранпоставка». Тогда хорошие советские врачи получали очень хорошие деньги в валюте и чеках, работая вдали от Родины. Но отправляли только политически подкованных, со знанием иностранного, и преимущественно — без семей. Я думал поехать в Африку, там без французского никуда. Но не вышло. Вышло жениться и через некоторое время улететь через Ташкент в Кабул, пропади он пропадом. Там, кажется, всем было наплевать, на каком языке говорили врачи, лишь бы работу свою делали. А её, той работы, было ох как много.

Алис едва не отшатнулась, услышав речь Всеслава. Оставалось надеяться, что грамматика и произношение у меня хоть немного соответствовали этому времени.

— Вы поразили меня в самое сердце, Ваше Высочество, — загадочная певица склонилась ниже, изобразив что-то вроде сложного книксена, под армяком было плохо понятно. — Никак не ожидала, что в этих местах услышу родную речь, господин принц!

— Давай перейдём на здешнее наречие, Алис. Уважим жителей. Нехорошо, если ты не понимаешь, о чём говорят и что задумали те, кто рядом с тобой. Это напрягает, — ответил Чародей. Позволив себе чуть приподнять левую бровь. И от этого малозаметного жеста артистка побледнела и закусила нижнюю губу. Став при этом отчаянно привлекательной и милой. Будь сейчас «за рулём» Всеслав — кто знает, что могло бы произойти. Но мне было очень много лет, и в инструментарии дамского кокетства я разбирался получше князя. Хоть и не понимал по-прежнему даже близко их логики, разумеется.

— Я приглашаю тебя и твоих артистов в терем, Алис. Надеюсь, вы не откажетесь дать ещё одно представление вечером для меня, моей семьи и важных людей города. Не всем так повезло, не все увидели и услышали твой талант и красоту, — вот так тебе, шпионская гражданка, не ты одна кокетничать и кружева плести умеешь!

— Мы с радостью и почтением принимаем твоё приглашение, великий князь, — вновь склонилась она.

— Вас проводят на подворье, помогут разместиться и досмотрят мои люди, — Чародей включился в беседу так, что перехода не заметил никто, даже, кажется, Гнат.

Князь кивнул воеводе, тот щёлкнул пальцами, неторопливо стянув рукавицу — и возле Алис «проявились» двое Гнатовых. Как и вокруг каждого из скоморохов-менестрелей, что казались совершенно невидимыми и неуловимыми в толпе. Для самой толпы и для них, но не для нетопырей-головорезов, конечно. А у повозки артистов выросли сами собой, будто скалы-утёсы при сильном отливе, фигуры Ждановых богатырей. У Рысьиных, что ли, стажировались так ловко появляться? Народ аж ахнул, отступив от кибитки с куклами, что застыли над ширмой. Фигурки императора и папы забавно схватились за сердце и свалились вниз. Кукла в волчьем плаще победно вскинула вверх оба меча. Или подняла, сдаваясь, руки. Которые заметно подрагивали.

То, как стрельнула глазами в толпу и на повозку француженка, давало понять, что опыт оценки и анализа ситуаций в краткие сроки у неё имелся, и приличный. Подняв глаза на Всеслава, она лишь кивнула, вежливо и сдержанно, давая понять, что оценила жест и правила принимает.

— Айда к дому, друже, — сказал князь, поворачивая Бурана, — дел до вечера ещё полно, и к представлению подготовиться надо. Лавки там расставить…

Рысь двинул Булата следом, махнув непонятным жестом над головой. А певица, чуть нахмурив светлые брови, смотрела, как убирают луки и спускаются с окрестных крыш невидимые до сих пор стрелки.

— Ты зачем эту выдру домой позвал? — глаза Дарёны жгли огнём. — От неё ж за версту несёт: подсыл она! И гулящая наверняка!

— Не шуми, мать, не стоят эти пустяки беспокойства твоего. И волноваться тебе нельзя, — мирно подняв ладони, ответил Всеслав.

— Так и не тащил бы паскуд всяких на двор тогда! Заботливый ты мой! — жена упёрла руки в боки, видимо, не планируя прекращать скандалить.

— Помнишь, ладушка, как с монахом-латинянином вышло? Который перепугался так, что и думать позабыл, чтоб гадости нам с тобой делать? — не реагируя на тон и позу Дарёны, продолжал спокойно говорить князь. — Так вот он, думается мне, этой банде бродячих менестрелей и в подмётки не годится. Серьёзные люди к нам в гости этих скоморохов направили. Как бы не те, кто за папой и императором стоят. Невежливо от такого подарка отказываться.

— Да какой подарок-то, объясни толком? Срамная девка со сворой жуликов да ворья, кабы не хуже ещё? — в глазах жены помимо молний стал проглядывать и интерес. Значит, ссориться раздумала, слава Богу. Хоть и сама не знала ещё об этом.

— Монах тот, брат Сильвестр, убежал обратно, неся с собой послания. Одно явное, то, что он на словах расскажет. Про то, что дикие русы готовятся отхватить землицы за Неманом и Вислой, за Днестром, Прутом и Тисой. Чтобы стали тамошние владетели наперёд думать и крепостицы ладить в своих землях западнее — а ну как мы, дикари богомерзкие, ошибёмся в карте да дальше рванём, как Святослав Храбрый в своё время, или вон, древляне… хм… неважно, — смутился князь, едва не сболтнув лишнего. — А второе послание тайное, не для всех и каждого. О том, что можем мы, умеем и такие орешки крепкие раскалывать. И из верных слуг Святого Престола делать вот таких гонцов напуганных, что вперёд собственного визга бегут.

— А баба-то причём тут? — этот момент явно интересовал Дарёну сильнее всей остальной внешней политики.

— Баба-то? Да всё при том же. Мы можем их всех мехом внутрь вывернуть, на санках столбы закрепить и так отправить обратно в Рим, — лицо князя, как и голос, никаких сомнений в сказанном не допускали, и жена поёжилась. И позу сменила, убрав кулачки с бёдер, сложив руки под грудью.

— А можем попробовать заинтересовать чем-то, чтоб они стали за нас играть, делая вид, что играют за латинян. Им сплошная польза: с двух мисок есть станут. Нам тоже не во вред: новости будут приходить быстрее и честнее гораздо, — пояснял Чародей.

— А как ты их подманить-приручить хочешь? — вот теперь интерес в её глазах горел неподдельный.

— Не знаю пока, Дарён. Не придумал ещё. Такие, думаю, не только за золото служат. Надо прознать, чем их католики привязали к себе, да от того и плясать. И тут, милая моя, на тебя надежда. Я ни плясать, ни с бабами чужеземными по душам толковать так и не наловчился. У вас с Домной наверняка лучше выйдет. Только когда дружиться начнёте, помни: эта Алиска как есть змея ядовитая, в шесть глаз за ней следить надо! — Всеслав добавил в голос опасения, вроде как сильно переживал за жену.

— Ну, тут-то мне не рассказывай, муж дорогой, — с пониманием кивнула воеводина дочь. — Уж я-то насмотрелась на подружек сердечных, что спят и видят, как бы другой подруге патлы вырвать да ворота дёгтем извозить. И сама так дружить тоже навострилась вполне!

— Верю, радость моя. Потому и прошу именно тебя о помощи такой. Ты ж мудра не по годам, тебе хитрости точно не занимать. Не то, что мои остолопы, Ждан да Гнат. Этим только дай над подсылом поизгаляться, да тем более если над бабой смазливой. Не-е-е, с этими каши не сваришь! — фальшиво вздохнул Чародей. Польстив жене, поставив её выше гвардии и разведки. Ох и змей.

Риск был, притом приличный. Кто знает, какие летучие мыши наплодились в казематах Святого Престола и всяких его специализированных орденов? Были же ведь, наверное, они, ордена эти сугубо монашеские, в которых отмаливали грехи такие деятели, что пробы ставить негде? Хотя, чья бы корова мычала, конечно. Жизнеописания похождений до принятия духовного сана тех же отца Ивана или Буривоя наверняка заставили бы спасть с лица даже Рысь. Предполагать то, что у вероятного противника на ответственных постах сидели сплошь святые старцы, преисполненные благости и человеколюбия, было бы довольно легкомысленно. В этом мы с князем сходились полностью. Поэтому и приняли меры. В их число входило наличие в зале, где планировалось выступление, большого числа Гнатовых. Непременный Гарасим со Ставром в нагрудном кармане. И специальные хорты-боевые псы, которых настоятельно рекомендовал взять безногий хоккейный фанат.

Собачки поражали. Здоровенные кудлатые серые заразы, величиной с телёнка, наверное, сидели, вывалив красные мокрые языки на ладонь из пастей, где за чёрными губами таились клыки. И показывались, когда то один, то другой «друг человека» широко зевал. Это у людей зевок очень заразителен и подхватывается, обычно, всеми, кто находится рядом. У тех же, кто пронаблюдал за распахнувшейся пастью такого чудища, в которой тускло поблёскивали зубки почти с палец взрослого человека, зевать никакой охоты не возникало. Очень многие из дворни явно были близки к обмороку, и пёсиков обходили с приличным запасом. Собаки, невозмутимые настолько же, насколько их хозяева-псари из Буривоевых лесовиков, лежали и сидели вовсе, кажется, безмятежно и расслабленно. Но на державшихся в тени Гнатовых душегубов походили чрезвычайно. Значит, и расслабленность их вполне могла вмиг обернуться чьей-нибудь смертью.

Столы расставили в большой вытянутой в длину гриднице так, чтобы до стоявшего на возвышении княжьего места дойти было нелегко. От «царского столика» расходились ступенями вниз места для бояр, коммерсантов и представителей городской администрации. В том, кого, как и куда усадить, было столько условностей и нюансов, что Всеславу и в голову не приходило лезть в эти хитросплетения этикета и протокола. Хотя он наверняка разбирался в них побольше моего.

Где-то примерно в середине зала получилось место для выступления артистов. Там, пожалуй, можно было и конное дефиле устроить, площадь позволяла. Но явно встревоженные подобным вниманием и оказанной высокой честью менестрели коней не просили. Предложили гимнастов, спеть несколько чужеземных баллад, показать кукольное представление и закончить теми народными песнями русов, что успели выучить по дороге сюда, выспрашивая слова и мелодии напевов у торговцев и странников в дальних краях. Поэтому им сгородили что-то похожее на привычные подмостки, задник телеги с ширмой, за которой переодевались артисты и скрывались кукольники. Механика этого действа была вполне понятна и открыта. Не то, что персоналии, цели и задачи тех кукловодов, что направили сюда эту делегацию богемы.

«А что значит „богема“?» — заинтересовался Всеслав.

«Кто-то говорил: музыканты, художники, артисты и прочая сволочь» — пояснил я термин, который, наверное, ещё не появился. «Лентяи и скандалисты, не имеющие постоянной работы, которые всегда лезут в противостояние с любой властью, до тех пор, пока не получают от неё по зубам. Потом обычно или пропадают вовсе, либо становятся творческой интеллигенцией — начинают писать и петь правильные стихи и песни, картины рисуют о том, как хорошо в стране любимой жить».

«Забавно. Надо запомнить. Вредные и суетливые голодранцы-горлопаны — богема», — про себя и про меня проговорил князь.

«А ещё есть слово 'бомонд», — неожиданно вспомнил я, глядя за тем, как суетятся возле своего шарабана артисты из франкских земель, и как свысока наблюдают за ними знатные горожане.

«А это ещё что за напасть?» — удивился Всеслав.

«Это с их языка переводится как 'красивый мир» или «высшее общество», — перевёл я. «Только не знаю, говорят уже в их краях так, или пока нет. Это вот те, кто вокруг престола нашего сидит: самые сливки, самые вершки. Священство высшее, боярство, набольшие люди».

«И с этим ясно. А ты как думаешь, Врач, Алиска эта там, дома у себя, в таких местах бывала, как княжий терем?» — спросил князь.

«Думаю, да. Помнишь, как она присела, склонившись, и руками эдак хитро поводив, там, на торгу? У них так уважение выказывают тем, кто богаче и родовитее. Так что, вернее всего, бывала она и в замках у светских, и в аббатствах у духовных лидеров» — предположил я.

«В землях франков есть бомонд — всех берут туда прошмонд» — глубокомысленно продумал-произнёс Чародей. Дав понять, что терминологию уточнял исключительно для поддержания разговора: почти все слова и понятия, известные мне, были вполне ясны и ему. И мы вместе ухмыльнулись. Посмотрим, чем будет удивлять эта Алис из страны чудес. Немку одну вон переучили недавно, и итальянца ещё перед ней. Француженок пока не доводилось лицезреть. А тут вот вам, пожалуйста, сама приехала, с гастролями.

Глава 23

Измена или смерть

Пожалуй, это шоу тоже можно было смело записывать в прорывные достижения, а в чём-то — даже в культурную революцию. Маленькую такую, домашнюю практически, но совершенно не характерную для патриархальной Древней Руси. Сперва и вовсе спасало только то, что патриарх и волхв были посвящены в планы Всеслава заблаговременно, а то непременно запретили бы срамоту, да ещё и наложили чего-нибудь, типа вета, анафемы или ещё какой-нибудь епитимьи. Буревой так и просто обложил бы, у него с народным фольклором отношения были тесные. Лаяться волхв умел так, что даже Ставр только благоговейно глаза прикрывал.

Сперва всё шло вполне себе чинно. Попрыгали и покувыркались гибкие парни и девушки в клетчатых, хотя скорее даже «в ромбик», трико. Непривычная и от этого вызывающая одежда привлекала внимание, наверное, даже больше, чем само выступление. Тем более, у пары гимнасток и гимнастов было, на что посмотреть. Дарёна уставилась на мужа и не сводила с него глаз, пока эквилибристы не закончили кувыркаться и стоять друг у друга на плечах и головах. Щёки её то покрывал, то отступал румянец, будто княгиня размышляла, что стоило сделать первее — смутиться или разозлиться. И всё никак не могла выбрать. Домна смотрела на прыжки и кувырки без всякого интереса. Знатный и благородный народ то и дело озирался на князя, словно боясь пропустить момент, когда Чародей рассвирепеет и повелит гнать проказливых франкских скоморохов пинками и тряпками. Но Всеслав сидел с равнодушным лицом, не выражавшим ни радости, ни восторга, ни осуждения. Ну, кувыркаются. Подумаешь, невидаль. У нас тоже, случается, по сеновалам летом всякое происходит, так что ж теперь, переживать по любому поводу?

Вторым номером были песни, сопровождаемые кукольным спектаклем. Тут пошло повеселее. Снова показали, как бились с норманнами на каком-то там их мосту великие воины прошлого. Картавый переводчик сперва вкратце сообщил либретто, или как там называется короткий пересказ сюжета, а потом уж пошли мелодии и ритмы зарубежной эстрады. Было ново и интересно, а сочетания мужских и женских голосов, непривычные для отечественного шоу-бизнеса, очень красиво дополняли друг друга. Три песни, исторического и легендарного характера, понравились публике значительно больше, чем кривляния гимнастов. Одежда на артистах была вполне приличной, хоть и тоже непривычного покроя, привлекавшего внимание.

В финале этой части прошла уже виденная князем на торгу миниатюра, как фигурка в волчьем плаще отвешивала подзатыльников германцу и латинянину. Бомонд покатывался со смеху по лавкам, колотил по столам и ржал во всю глотку, стараясь переорать друг дружку. Да, над этикетом в одиннадцатом веке никто особенно не заморачивался, хватало дел и поважнее.

Рогволд, которому вряд ли было много видно, и тем более понятно, увлечённо махал ладошками в такт взмахам мечей серого воина над ширмой, указывал на него пальцем и хохотал от всей души. Ну да, мультиков тут не показывали, а игрушки были в основном полезными и экологичными: деревянными, соломенными и тряпочными. И ни одна из них не прыгала и не голосила так, как эта, невиданная.

— Тятя, дай!

Дарёна посмотрела на мужа гордо и довольно, будто сын не два слова подряд сказал, а как минимум песню спел, сложную, с припевом. А князь остолбенел, поняв, что шоу-то, вполне возможно, оказалось срежиссировано и не им. Не подумал он об этой возможности.

Мальчик лет двенадцати выбрался из-за кулис-ширмы и пошёл, огибая столы со знатью, к великокняжескому. Маленький Рогволд глаз не сводил с куклы, что будто сама тянулась к нему и шла в руки. А Дарёна с тревогой смотрела на мрачневшего с каждым шагом мужа. Откуда бы ей было знать, что думал Чародей про те чётки чёрного дерева, снятые с бывшего митрополита Георгия. Которые, попади они на молочный зуб сыну, убили бы его быстрее, чем можно было успеть дать противоядие. Из чего была сделана кукла русского князя, что она могла таить в себе — не было ни единой идеи.

Волков спасли собаки. Да, неожиданно, но факт.

Мальчишку-кукольника, чернявого, сероглазого, остановил пёс, один из тех телят, что до поры спокойно сидели и лежали среди зрителей. Паренёк замер, не сводя искренне напуганных глаз со здоровенной скотины, чья лохматая серая морда была не сильно ниже его собственной, бледной. С чувством глубокого превосходства над двуногим, кобель обнюхал сперва его, от странной обуви с загнутыми наверх носами, до самой макушки. Потом внимательно изучил куклу, тыкаясь носом. Затем неожиданно быстро облизал маленькому менестрелю обе руки, потом лизнул куклу в нарисованное лицо, едва не смыв его здоровенным языком. А потом трижды, обстоятельно, прошёлся по онемевшему и остолбеневшему пареньку.

Кто так учил этих собак, и учил ли, князь не знал, но отметил, что выяснить нужно было непременно. И наградить. Пёс облизал места, где мог находиться яд, а после облобызал троекратно самого дарителя. Сильная отрава, что могла таиться в кукле или на руках кукловода, наверняка уже дала бы знать о себе. Смертью геройского пса, мальчишки или их обоих. Празднику бы, конечно, тогда уже вряд ли что-то помогло. Но Боги снова уберегли. Видимо, это представление здесь, внизу, на земле, по-прежнему чем-то их интересовало.

У стоявшего растерянно в собачьих слюнях мальчика куклу забрал Гнат. Осторожно, как алый уголь из костра или гадюку с кочки. Мало ли, каких хитростей навыдумывали его западные коллеги? Но серый князь висел безвольно, тряпочкой, опустив руки с зажатыми мечами. Не вспыхивал, не дымил и не взрывался. Наверное, потому, что о том, как делать так, чтобы что-то вспыхивало, взрывалось и дымило лучше всех в этом мире теперь знали Всеслав, Рысь и ещё три человека, которых сейчас в зале не было. Они вообще из подвала последние два месяца никуда не выходили, даже несмотря на то, что двое из них были немыми. Семьи их получали щедрое, баснословно щедрое довольствие, и были уверены, что мужья и отцы уехали с торговыми делами князя куда-то далеко. Гнат сказал, что так будет вернее, и Чародей не стал с ним спорить. Да и привычки он такой особенно не имел, чтоб против правды переть.

У Рыси куклу взял Всеслав. Присмотрелся. Портретного сходства, конечно, ждать не стоило. В этом времени его, собственно говоря, и от портретов-то никто не ждал. Но глаза, намалёванные серо-зелёным и шрам над правой бровью давали понять, что это не просто какой-то неизвестный князь русов. Этот как раз был вполне себе известным. Пожалуй, даже больше, чем ему самому бы хотелось.

Кукла, надетая на правую руку, покрутила головой, помахала мечами, будто разминаясь.

— Здр-р-рав будь, Р-р-рогволд! — чуть пискляво прорычала она.

Волька разинул рот так, что можно было изучать миндалины, приди такая охота. Дарёна вскинула брови, как и Домна, стоявшая рядом. Они обе не сводили глаз с волшебной куклы, что «оживил» Чародей. О том, что говорить, не особо шевеля губами, умел не только Гнат, обе позабыли напрочь.

— Я буду твой др-р-руг! Меня зовут Бус!

Сняв куклу, Всеслав передал её заверещавшему от радости сыну. Мальчонке, так и стоявшему в паре шагов от стола, кинул щелчком золотую монету, которую тот поймал на лету́ двумя руками, тут же запихав за щёку, отчего сразу стал выглядеть так, будто заработал не денег, а флюс. А князь провёл большим пальцем по правой брови. Внимательно глядя на становившуюся ещё загадочнее Алис. Которая прижала руки к груди и прикрыла глаза. Заметив крошечный хвостик белой шёлковой ленты, зажатой в правом кулаке Чародея. Он нащупал её в кукле и достал так, что кроме него, Рыси и зарубежной шпионки об этом никто не знал.

Когда начались песни, публика отвлеклась на них. Особенно на ту колыбельную, что снова мастерски исполнила гостья из дальних сказочных стран. В её голосе и впрямь было что-то завораживающее. А ещё она явно не была дурой. Одежда на ней оказалась вполне целомудренной, на лице неяркий грим, волосы убраны в многоэтажную причёску. Плечи певица держала чуть опущенными, как и глаза. Несложные и совершенно несвязанные, кажется, между собой действия исключали даже возможность сравнить её с великой княгиней. На которую она по-прежнему была похожа, как сестра-близнец.

Пока все слушали и даже вполголоса подпевали колыбельной, князь изучил послание, чуть качнув бородой Гнату, чтоб тот тоже глянул. Рысь прищурился на вязь буквиц и символов. И разинул рот, потеряв разом всю извечную собранность и невозмутимость. Пришлось Чародею ткнуть друга локтем в бок, вручную возвращая на его лицо нужное выражение. Убирая не свойственные нетопырям оторопь и крайнее изумление. Из гостей эту краткую пантомиму углядели, кажется, только волхв с патриархом. И Ставр, что, в отличие от Гарасима, представление смотрел без видимого интереса. Ну и Вар с Немым — им по должности полагалось всё примечать.

После выступления декорации отнесли к дальней стене, а на их месте установили стол для лицедеев-менестрелей. Это в просвещённой Европе принято было иногда кормить их с пола, вместе с шутами и собаками, забавляясь, глядя на то, как охотничьи псы вырывали еду из рук и ртов артистов. И это ещё в самом лучшем случае. Не было привычки усаживать их за один стол с «чистой публикой» и на Руси. Но Чародей, как многие уже понимали, с обычаями и привычками отношения поддерживал особые. Он соблюдал те, которые были ему близки и удобны, и без стеснения заводил новые, запуская их в массы широко, с плеча. Одна ледня вон чего стоила. Поэтому на сидевших с настороженно-напуганными лицами скоморохов посмотрели-посмотрели, да и перестали смотреть. Раз князь-батюшка, а с ним и сам патриарх Всея Руси, ничего зазорного в том не видят — значит, и остальным не следует.

Через некоторое время, когда нарядных представителей бомонда по одному-по двое начали выносить на воздух Ждановы, Всеслав заметил, что с француженкой о чём-то вполне легко беседовала Домна, что, как водится у баб, чисто случайно проходила мимо, но обратила внимание на интересный покрой платья. Ещё чуть позже зав.столовой мимоходом шепнула что-то на ухо Гнату, и через некоторое время тот оказался, тоже совершенно случайно, возле неприметного мужичка, того самого, что менял шапки на торговой площади. Блёклый, не выразительный, как небрежно оштукатуренная стена, он не вызывал никакого интереса, взгляду на нём решительно не за что было задержаться. Но вот если присмотреться, приложив усилие, как Чародей, то можно было заметить несколько интересных деталей.

Подходившего плавной рысьей походкой воеводу и начальника разведки невзрачный заметил спиной. Которая неявно напряглась, а ноги чуть изменили положение на полу, под лавкой. Знающий человек сразу понял бы, что из такого положения менестрель — или работник сцены, или кем он там был — мог легко сигануть минимум в три направления. Руки неприметного показательно медленно отложили ложку и нож, причём последний он одним пальцем развернул на столе лезвием к себе. Вроде как и не схватишь в запале с маху. Но Чародей видел тех, кто любые ножи метал на десяток-другой шагов, попадая в яблочко мишени, что было размером не больше куриного яйца. Не важно, на какую часть ножа ложились пальцы. Всеслав и сам так умел. А ещё он отметил необычные мозоли на ладонях и пальцах серого мужичка, помимо вполне обычных на кулаках. Только для воинов обычных, не для менестрелей. И то, что волосы у него были крашеными. Да как-то удивительно ловко: в том, что причёска совершенно настоящая, родная, сомнений не возникало. Но вот какого цвета была она на прошлом и позапрошлом задании этого незаметного — поди знай? А когда он вежливо обернулся на лавке к Рыси, что остановился от него чуть дальше вытянутой руки, князь отметил и пару шрамов, уходивших под рубаху, и знакомый характерный взгляд. И снова более подходящий кому-то из нетопырей, а уж никак не бродячему музыканту. Интересный, очень интересный персонаж. Да и вообще вся история выходила на редкость интересная. И запутанная. Даже слишком.

Они подходили по очереди, замирая возле князя и княгини на краткое время, вскоре отходя за какими-то срочными надобностями, Домна и Гнат. И то, что зав.столовой и старший страшных душегубов что-то докладывали или сообщали какие-то важные новости, предположить по лицам любого из них никто бы и не догадался. Но история с каждым новым подходом становилась ещё более захватывающей.

Гридница-зал постепенно пустела. Уходили своими ногами те, кто был покрепче в плане спиртного и здравого смысла — пить «в лёжку» на княжьих пирах, конечно, считалось хорошим тоном и показателем уважения к хозяину, но перемолвиться с ним парой слов, получить обещание, подарок или доброе слово, разумеется, было ещё лучше. Ну, или хотя бы просто возможность придумать те подарки и ласковые слова, которые всё равно никак бы не смогли проверить те, кого уже вынесли на улицу Ждановы.

Князь, княгиня-матушка и маленький Рогволд, все в драгоценных одеждах из редчайшего черно-бурого меха, провожали гостей, выйдя на гульбище. На дворе коптили и потрескивали факелы, разгоняя непроглядную темень позднего зимнего вечера. У ворот переругивались сторожа, громко и не вполне цензурно сетуя на то, что заезжие менестрели никак не могли попасть в створки своей убогой колымагой. Но этот спектакль уже совершенно точно шёл по плану Чародея.

В той самой «штабной» комнате собралась вся «Ставка». Княжича забрали Домна и Агафья, и сейчас он, наверное, уже дремал в люльке, новой и большой, обнимая новую любимую игрушку, князя Буса в сером плаще из волчьей шкуры. Дарёна сидела на лавке в простенке, том самом, где так удачно оказалась свидетелем немецкой вероломности. За столом заняли места сотники и старейшины. Гарасим со Ставром подпирал стену где-то между столом и нишей, в которой замерла в ожидании княгиня.

— Сам-то веришь в то, княже? — хмуро спросил из рюкзака безногий убийца. — Уж больно на небылицу смахивает.

— Да, сомнительно как-то это, — поддержал его патриарх Всея Руси. Текст записки они изучили вдумчиво, внимательно, а Ставр ещё и со свойственной ему въедливой придирчивостью.

— У нас тут давеча путник один заезжий гостил от папы Александра, — задумчиво проговорил Чародей, в который раз перечитывая послание на белом шёлке. — После того сестрица двоюродная императорова заезжала посвариться. А ещё данники его, Генриховы, людей моих на Варяжском море едва не поубивали. Тех самых, которые папу римского только что по миру не пустили без порток. Что из всего этого на небылицу меньше похоже?

Народ задумался. Как-то происходившее не рассматривали они с этой стороны. Ну, случилось и случилось. Ну, разведчики-розмыслы, ну, подсылы-доглядчики, суровые княжьи будни. Но вот о том, что слишком уж их много за краткое время оказалось, думал, видимо, один Всеслав. И радости от этого не испытывал никакой. Потому что точно знал по своей и моей памяти, что когда страны и властители не могут договориться миром, по-соседски или хотя бы по-человечески, начинают гибнуть живые люди. Помногу. Да, здесь не было автоматического оружия, ковровых бомбардировок и систем залпового огня. И даже взрывчатки не было. Ну, почти. Но и народу жило в разы меньше. И изводить их, живых, русских, в угоду тайным планам всякой сволочи в планы великого князя не входило совершенно.

Открылась дверь, и в комнату вошли в сопровождении Гната и Вара, вежливо поклонившись, Алис и тот неприметно-мутный тип. Только выглядел он теперь совершенно по-другому. Прямая спина и другая посадка головы делали из блёклого менестреля совсем иного человека. Знавшего себе цену, и немалую, умного и ощутимо опасного. На нём была какая-то невиданная рубаха с длинными рукавами, кажется, шёлковая, на ней что-то похожее на длинную жилетку, подбитую мехом, вроде беличьего или лисьего. А на груди висела тяжёлая и явно золотая цепь с медальоном. И перстни на пальцах теперь уже совершенно не выбивались из образа: дворянин, из знатных и родовитых, тех, что восседали на подушках возле королевского престола вполне заслуженно и привычно. Вот тебе и пригласили клоунов с улицы…

— Барон Роже де Мортемер, дама Алис Мондидье, — представил бродячих артистов Рысь, проходя на привычное место за плечом Всеслава. Брови патриарха взлетели ввысь, у волхва же наоборот мгновенно сошлись над переносицей.

Пока я пытался разобраться в небогатых познаниях князя о франкских властителях и аристократах того времени, барон помог певице разместиться на лавке и устроился рядом. Вновь прибывшие подняли кубки, у Алис он был чуть побольше. Отец-настоятель не останавливался ни в медицине, ни в фармакопее, ни в самогоноварении, и не так давно порадовал лёгкой настоечкой, где чувствовался анис, бузина, малина и ещё какие-то травы. По мне так вполне себе приличный вермут получился у святого отца. У баб он, по крайней мере, мгновенно приобрёл небывалую популярность. Напиток, не монах, само собой.

— Мы рады приветствовать великого князя Всеслава Русского, его семью и ближних людей, — совершенно без акцента сказал Роже, поднимаясь с лавки и салютуя лафитничком. Так плавно и грациозно изменить положение тела смог бы не каждый. Серьёзный барон.

— Всегда рады дорогим гостям из дальних краёв, — поднимая свой кубочек, ответил Чародей, продолжая без стеснения изучать гостя. — Тем более тем, кто приносит такие нежданные вести. Полагаю, ты сможешь рассказать нам много интересного и поучительного, Роже де Мортемер.

— Почту за честь развлечь беседой тебя и твоих друзей, великий князь, — светски кивнул барон и намахнул стопку. Позволил себе чуть поднять одну бровь, осторожно поставил рюмку на стол, пощёлкал пальцами, словно раздумывая, чем бы оттенить столь неожиданную вкусовую гамму, и подцепил из миски прядь квашеной капустки с клюквой, аппетитно захрустев. С выражением полнейшего блаженства на лице.

«Споёмся», — подумал князь. «Есть все шансы. Не сглазить бы» — отозвался мысленно я. И Всеслав Полоцкий постучал трижды по столу. А великий волхв Буривой опять понимающе прикрыл глаза, дав понять, что снова не пропустил явления Врача в Воине.

Некоторое время сидели, обмениваясь малозначащими фразами, вроде как привыкая друг к другу. Было заметно, что эти двое чуть расслабились, поняв, что убивать и мучить их прямо здесь и сейчас, за столом, в присутствии священника, никто пока не собирался. Поэтому кушали и выпивали, вполне наслаждаясь жизнью. Очень редкое и очень полезное свойство для представителей такой нервной и опасной профессии.

— Признаюсь, я был довольно обеспокоен появлением дамы Алис в городе, — начал Чародей. — Неприятно осознавать, что твою жизнь, привычки и обычаи кто-то внимательно исследовал и изучил. Но это вполне объясняет мой новый титул великого князя: чем выше поднимаешься — тем больше глаз смотрят на тебя.

— Истинно так, княже, — склонил голову Роже. — Каждый из властителей несёт этот крест, как Спаситель наш Иисус Христос. Насколько мне известно, у Святого Престола есть подробные описания даже некоторых вождей северных племён, что живут на берегах моря, что вы зовёте Варяжским, — он говорил, как завсегдатай светских раутов и приёмов, легко и на любые темы. Подкованный. Где их только учат таких?

— Мы с моим другом Гнатом даже подумали, что с большим интересом пообщались бы с тем, кто послал вас сюда и придумал это выступление. С куклами, с песнями. Очень… впечатляюще у вас получилось, — продолжил Всеслав. — Да вот беда, по границам моих земель, как и по землям соседей, менестрели не проезжали. Единственный караван, в котором были бретонские лошадки, пришёл на русские земли по Припяти, с Вислы, с земель Болеслава. У которого сейчас гостит тот, кто любезно уступил мне свой город и титул. И был тот караван сугубо торговым, без певцов и лицедеев.

Лица барона и дамы, выражавшие исключительно вежливую заинтересованность, никак не выдали опаску или тревогу о том, что перемещение их было слишком быстро отслежено до самых границ этих, казалось бы, диких и слабонаселённых земель.

— Мы не заходили в Гнезно, не встречались с Изяславом и польским королём, княже. Наш путь был предначертан пославшими нас, и петь для других мы не планировали, — легко ответила Алис. Без намёка на кокетство. Будто необъяснимым женским чутьём ощущала то, что княгиня где-то рядом. Она и на простенок тот пару раз глазами повела, словно насквозь его видела.

Старики завозились на местах, чувствуя, что размеренная застольная беседа понемногу переходила к главному.

— Я прочитал ту весть, что вы принесли от пославших вас. Она, скажу честно, удивила меня. И я пока не могу понять, хорошо это или плохо, — коснулся пальцем Всеслав белой ленты, что так и лежала перед ним на столе.

— Основное было начертано и скреплено подписью, — неторопливо ответил Роже. — На словах мы вряд ли можем сказать больше. Но, как тебе наверняка ведомо, правильные вопросы часто ведут к правильным ответам. Нам приказано отвечать тебе без утайки. Спрашивай, великий князь.

Клянусь, я бы на месте Всеслава сто раз уже запутался во всех этих именах и странах, Изяславах, Болеславах и Ярославах. Ему же было попроще. Он каждого из фигурантов, так скажем, либо знал лично, либо был наслышан, а многим и вовсе приходился роднёй, пусть и не самой близкой, но кровной. Здесь, в этом времени, это значило многое. Уже не для всех, к сожалению. Но письмо намекало на то, что люди, чтящие память общих предков и старую Правду, жили не только вокруг Днепра, Двины и Волхова. Пусть и верилось в это, как уже говорили советники, с большим трудом.

Князь не спешил переходить к вопросам. Прежде он ещё раз внимательно перечитал письмо.

«Мир тебе и твоим близким, Всеслав. Мы внимательно следим за твоими успехами в правлении на земле наших пращуров. И глубоко осуждаем жадность и тщеславие наших братьев, нарушивших священную клятву крестного целования. Слухи о потерях Святого Престола на северных и восточных землях глубоко опечалили верных католиков и вселили надежду в империю. Мы будем рады видеть тебя союзником, Всеслав, и заверяем в том, что от нас нет и не будет угрозы землям и люду русскому.»

Как и сказал барон Роже де Мортемер, основное было начертано. И скреплено подписью. Которая гласила: АНА РЪИНА. По латыни — Anna Regina, «королева Анна». Дочь Ярослава Мудрого, Злобного Хромца. Королева Франции.

От автора:

✅ Самый атмосферный боевик на АвторТудей в жанре «ОБРАТНЫЙ ПОПАДАНЕЦ»!

✅ Читайте дерзкую новинку о настоящем характере. Уже вышел четвертый том!

Бывалый оперативник из 90-х погиб на задании и очнулся в наши дни. Старый волк возвращается, чтобы показать, что значит быть настоящим ментом!

✅ 1-й том со скидкой: https://author.today/reader/450849/4185576

Эпилог

'В лето от Сотворения Мира шесть тысяч пятьсот семьдесят седьмое, а от Рождества Христова одну тысячу шестьдесят восьмое сел во граде Киеве великим князем Всеслав Полоцкий, сын Брячислава, внук Изяслава, правнук Владимира, Русь крестившего.

Старшие родичи его, Изяслав, Святослав и Всеволод, что обманом и мерзким клятвопреступлением захватили князя с сына́ми Романом и Глебом в полон и заточили в пору́б на подворье, приставив охрану оружную, потерпели поражение от войск степных, что водил Шарукан половецкий. После битвы на Альте-реке, лютой сечи, где многие сотни славных русских воинов сложили головы, погнал люд киевский преступных братьев Ярославичей, а со Всеславом, что божьим промыслом от гибели уберёгся, ряд-договор заключили на службу верную.

Много дивного случилось в тот год. Летал князь-Чародей на крылатом волке над Днепром-рекой, сёк мечом и стрелами огненными ватаги речных разбойников, что задумали жену его и сына младшего извести по указу Изяслава Ярославича. «…» Мёртвых воинов прилюдно к жизни возвращал, терзая тела их железом вострым, а после сшивая накрепко шелковыми нитями, как шубы, едва дух в ратников тех обратно возвращался. «…» Суд вершил честный и праведный, вызнавая про тяжбы и обидчиков то, чего и родным да соседям их ведомо не было. Хранил да берёг люд городской, как и дОлжно было.

Пришли в тот год к Киеву половцы, да не конными и оружными, а на трёх лодьях с малым войском. Хворали тяжко отец Шарукана, великий Ясинь-хан, и сын-первенец, Сырчан. Прознали колдуны степные об умениях Всеславовых мёртвых оживлять, да и пришли помощи просить с дарами богатыми. Спас Чародей-князь родичей хана, и воцарился с той поры мир да лад промеж Русью и Степью. Без опаски и беды стали ходить вниз по Днепру лодьи русские, а вверх — половецкие, много добра, серебра, злата да янтаря, камня солнечного, принося и русским, и степным людям.

После Святого Рождества Христова удумал Всеслав Брячиславич испытания вроде воинских, до сей поры нигде в мире неизвестные. Игры те были названы «леднёй». «…» Месяц с лишком прошёл, а про ледню ту уже каждый в землях Русских знал, а отряды ледняные появились в Чернигове, Переяславле, Олешье, Искоростене, Новгороде и других городах, и все за наукой в Киев приходили, чтоб умения набраться у отряда Волков Полоцких, в ледне наилучших. «…».

Чародейством тайным, или по воле да попущению Господнему, великой удачей завершались все дела Всеславовы, что мирные, что воинские. Встали под руку его и уговоры о том заключили все Ярославичи, что на землях русских остались, людей да города свои не бросив, как Изяслав, беглец трусливый, что к ляхам за подмогой утёк, едва поднялся против него люд киевский. «…». Мир настал на землях промеж Двиной-рекой и Великой-рекой, где доселе новгородцы теснили племя латгалов. Повелел Всеслав, чтобы обид не было в тех краях ни русам, ни латгалам, чьи земли расширились до Немана-реки. Поклонились северяне богатыми дарами Чародею и порешили старейшинами всеми на веки вечные мир хранить, приняв волю и старшинство великого князя.

Стал строиться град Полоцк, что меж Двиной и Полотой, исконная вотчина Всеславова, не по дням, а по часам. Говорил люд с тревогой, что готовится Чародей стольный град Киев оставить, да перебраться на земли родные, забрав с собой и воинство своё, и людей мастеровых да торговых, и патриарха Всея Руси Иоанна, чтоб не при Киевском, а при Полоцком Софийском соборе укрепился престол святейшего…'.

Монах отложил диковинное перо, из железа откованное, на подставку, что держала в специальном защепе лист драгоценной бумаги, за которую щедро платили монастырю торговцы со всех концов света. Закрыл-закрутил крышку с хитрой резьбой на пузырьке с чернилами. Выпрямил спину, вздохнув тяжко, протяжно. Старые раны брали своё, трудно было подолгу сидеть над сводами летописными. Но монах работу делал на совесть, тщательно, и был в том одним из лучших в обители. Отец-настоятель часто ставил его в пример молодым. Инок Серафим никогда не гордился и не зазнавался — грех ведь. А молился и впрямь часто и истово, поклоны отбивая, как положено, и посты соблюдал строго. Но всё равно почти каждую ночь вспоминая ту жуткую осеннюю пору на берегу Почайны, когда легли в песок, что не принадлежал ни земле, ни воде, все его бывшие друзья-ватажники, и мертвецы, и живые ещё, во главе с атаманом Щукой. И остался из всех них он один, человек без лица, ночной тать Лютояр. Ставший иноком Серафимом после одного из тех чудес, что совершил и продолжал совершать князь-оборотень, князь-чародей Всеслав Полоцкий.

Content

Воин-Врач II

Глава 1 Новые границы невозможного

Глава 2 Операция «Степь». Начало

Глава 3 Чудес не бывает

Глава 4 Знания и навыки

Глава 5 Лесостепь

Глава 6 Шаги по тонкому льду

Глава 7 А мы пойдем на север

Глава 8 Наш ответ Гильдебранду

Глава 9 Непривычный компромисс

Глава 10 Социальный оборот

Глава 11 Грубый век, грубые нравы

Глава 12 Зимние забавы

Глава 13 Новые горизонты

Глава 14 Вот это ледня́

Глава 15 Мы верим твердо

Глава 16 Первый кубок

Глава 17 Вот это новости

Глава 18 Уникальные операции

Глава 19 Обратная связь

Глава 20 Череда неожиданностей

Глава 21 Проводы и встречи

Глава 22 Кэррол был прав

Глава 23 Измена или смерть

Эпилог