Другая жизнь. Назад в СССР-3.

Глава 1

События в доме губернатора Токио не повлияли на продажи манги про девочку Тиэко. Однако продажи и так были очень хорошие. Первые десять тысяч экземпляров разошлись за три дня. Вторые — за два. Картины я продал все. Серия «скалолазки» ушла за два миллиона йен. Серию «Дети Японии в СССР» кто-то купил за три. И папа-якудза клялся-божился, что пальцем не пошевелил, чтобы «помочь» продажам. Клялся-клялся и перевёл мне на счёт ещё пять миллионов. Чтобы хоть как-то отблагодарить, да. Японцы очень не любят быть кому-то должны. Они даже на улице, если у них вдруг нет зажигалки, никогда не попросят прикурить. Не принято.

Похоже, что никто и не узнал ничего про то, что случилось в доме губернатора Токио. Почему я так думаю? Да, потому, что полиция меня не спрашивала, как я убил двух якудза. Её, полицию, и не вызывали. Губернатор сказал, когда они с папой-якудза пришли на сработку сигнализации, сработавшей после нажатия Тиэко тревожной кнопки, что «не надо тревожить детей и омрачать им праздник».

Приехали какие-то люди на машинах, забрали тела, и все дела.

Мы с Тиэко к гостям больше не вышли. Да, никому мы и не были нужны, даже моим сопровождающим.

Глава 2

С Союзом художников и экспортной конторой мы «бодались» не очень долго. Как только я сказал, что на моё имя уже открыт счёт в филиале банка «Американ экспресс» и галерея готова начать переводить мне деньги за картины, проданные с аукциона, от меня сразу отстали, но предупредили, что я не внёс вступительный и профсоюзный взносы. Я сообщил, что первый я заплачу по приезду в Союз, а второй мне, во-первых, — не нужен, а во-вторых, — мне его ещё платить рано. Восемнадцати нет…

На что мне сказали, что, во-первых, в профсоюз имеют право вступить граждане с шестнадцати лет, а во-вторых, — Союз художников может дать путёвку в дом «творчества» или на «творческую дачу». Оказалось, что не только писатели пользуются такими привилегиями, но и художники-члены Союза. Творческие дачи располагались в живописных местах — на черноморском или балтийском побережье, на берегах озер или рек. Художники могли жить там в течение двух месяцев на полном обеспечении. Их кормили три или четыре раза в день, давали мастерскую и все необходимые материалы для работы. По завершении двух месяцев художники устраивали отчетную выставку, на которой показывали созданные во время пребывания на даче работы.

Ещё мне сказали, что я смогу сразу же встать в очередь на кооперативную квартиру. А я, пользуясь случаем, спросил, как я вообще мог стать членом Союза Художников, когда мне нет восемнадцати лет. На что заместитель председателя Союза мило улыбнулся, пожал плечами и пальцем показал наверх.

Как я понял позже из объяснения своего «внутреннего голоса», мне не удастся избежать аннексии моей валюты, так как в СССР отовариваться придется чеками «Внешпосылторга», а для этого я вынужден буду пересылать валюту на своё имя через «Внешторгбанк». В Японию, или какую иную заграницу, хрен меня больше выпустят, а посему, чаша сия меня не минует. Валюта ваша, будет наша.

— Да и хрен с ним! — сказал я. — Много мне надо?

С папой и дедушкой Тиэко мы потом, когда за мной прибрали, поговорили немного. Они поспрашивали, мы с Тиэко рассказали как дело было. Я даже показал, что и как делал. И всё шло нормально, пока дедушка не спросил:

— А почему, Миса, ты не снял обувь, когда вошёл в дом? Ты же, вроде, знаешь наши традиции. Да и Тиэко разулась… А ты вошёл обутый… Почему?

И тут я не нашёлся, что ответить и сказал:

— Предчувствие какое-то было, словно я уже переживал этот момент раньше и на нас нападали двое. И босиком было не очень удобно отбиваться.

Тиэко набрала воздух, словно что-то хотела сказать и замерла, ожидая разрешения старших.

— Говори, Тиэко, — разрешил дедушка.

— Мне его взгляд сразу не понравился. Ещё при входе. Он какой-то сосредоточенный был и шёл в дом, словно на заклание. Я даже обиделась сначала. А потом смотрю, а он в ботинках своих военных. В глаза ему посмотрела и испугалась. Мне даже показалось, что это глаза тигра. Помнишь, деда, мы в детстве тигра смотрели в сафари парке. Как я трусики обмочила. Мне взгляд того тигра много раз снился. Вот и у Мисы такой же взгляд был, и он точно ждал, когда я увижу их. И когда я увидела их, он начал бить. Вот это было кино! Ни одного лишнего движения. А как он пистолет выбил⁈ Носок ботинка попал точно в сухожилие, как ты меня учил, деда. Так он ещё и пистолет ногой швырнул, когда тот вылетел.

— Это случайно получилось, — скривился я.

— Да-а-а… Хорошие ботинки, американские. Видел я такие на ногах обслуживающего персонала американского военного аэродрома. У них подошва особая. Там даже флаг американский должен быть. Как они у тебя оказались, Миса?

Я так и сидел в обуви.

— На нашем базаре во Владивостоке купил. Парень сказал, что из Вьетнама привёз.

— Во Вьетнаме зимняя обувь? — удивился дедушка. — Странно. Ну и чем ты объяснишь своё предвидение?

— Я? — удивился я. — А зачем мне объяснять? Случилось и случилось. Повезло, так повезло! Спасибо и слава богам! Зачем что-то пытаться объяснять?

— Ты веришь в бога? — спросил папа-якудза. — Ты же советский!

Я хмыкнул.

— Мой дедушка говорил, что когда на войне шли в атаку, неверующих не было.

Дедушка Тиэко шевельнул бровями.

— Твой дед воевал?

— Да. У него есть медаль «За победу над Японией».

— Он гордится ею?

Я покрутил головой.

— Я горжусь ею. Дед не говорит о войне.

— Хорошо сказал, Миса! — Рёките Минобэ наконец-то осмелился дотронуться до моего плеча.

Он несколько раз, судя по всему, намеревался это сделать, но сдерживал себя. А тут… Он вдруг шагнул ко мне и обнял. Обнял и заплакал.

— Ты снова спас нашу Тиэко, — прошептал он, глотая слёзы. — Мы тебе бесконечно благодарны и ты… Скажи ему, Тадаси.

Папа-якудза нахмурился.

— Гхэ! — откашлялся папа-якудза и сказал. — Не знаю, что там у вас с Тиэко? Она взрослая девочка и сейчас не те времена, чтобы настаивать на браке по расчёту. Что у вас получится, то и получится. Но знай, что отныне ты мой мукоёси[1]. И это не пустой звук, а официальное предложение. У меня нет сына. А у нас в Японии давно принято усыновлять не детей, а взрослых. Для продолжения семейного дела. Хоть ты и иностранец, по сути, гайдзин, но в Японии бывало и такое. Чаще, конечно усыновляли китайцев и корейцев, но по мне так лучше такого русского, как ты, который убил двоих и не поморщился, а сидит и чай пьёт. Ты — самурай, Миса. И на твоей голове чувствуется рука Бога. Только самураи могли предвидеть исход сражения и изменить его в свою пользу. Ты ведь видел, да?

Я кивнул.

— Да. Я видел, как Тиэко убили, а я не успел ничего сделать.

Рёките Минобэ, державший мою ладонь, сжал её так сильно, что я почувствовал боль.

— Я два раза переделывал будущее, — сказал я и поправился. — В мыслях конечно. Ну и получилось.

— Точно, с ним Бисямон[2], — сказал Рёките Минобэ. — То, что он делает, без божественного начала — невозможно. Ты видишь, как он двигается? Так у нас мало кто двигается. Может быть только Канадзава?

— Или Микио Яхара? — сказала Тиэко.

— Главное, даже не скорость, — сказал дедушка, — а то, с какой лёгкостью он движется. Ногой махнул, словно муху рукой отогнал. Ему точно нужно выступать на чемпионате. И надо срочно заявить о нём, как о твоём мукоёси. Раз они пришли в наш дом, то война

— Не будет осложнений с Советскими властями?

— Э-э-э… Извиняюсь, конечно, но как я понимаю, вы собираетесь меня усыновлять, но у меня есть родители. Это вас не смущает? Да и меня вы почему-то не спрашиваете, а ставите перед фактом. Почему? Я чего-то не понимаю?

— Микоёси — это, вроде как, усыновление наоборот. Это не ты становишься моим сыном, а я признаю, что ты — мой прямой наследник. Как и моя дочь Тиэко.

— Хм! И зачем это вам? Только давайте начистоту. Я чувствую какой-то подвох.

— Ты не видишь будущее?

— Мне видится будущее, только тогда, когда мне угрожает опасность, — соврал я. — Пока опасности нет.

— Хм! Ты даже не скрываешь свои способности… Ты так мне доверяешь или ничего не боишься?

— Не боюсь! — ответил я. — И пока доверяю.

Тадаси хмыкнул и скептически дёрнул щекой.

— У нас война с кланом… А! Не важно… Ты видишь, что они настроены серьёзно, если ты говоришь, что они пришли убить мою дочь. Да и пистолет в руках этого ублюдка не оставляет сомнений в их целях. Тебя кастетом по голове, а Тиэко застрелить… А перед этим поглумиться…

Я промолчал на счёт истинных намерений якудза, хотя они не сильно отличались от сказанного. Папа-якудза замолчал, переживая представленную им самим картину.

— Да-а-а… Так вот… Объявляя тебя мукоёси, я могу передать тебе любое имущество и любые деньги без налога. Понимаешь? Мало ли что со мной… Э-э-э… С нами, да… Мало ли, что с нами может случится? А ты уедешь в СССР и там тебя никто не достанет. Особенно в твоём любимом, но закрытом городе Владивостоке. Тиэко мы тоже решили пока спрятать. До поры до времени. Пока конфликт не уляжется. Говорил я тебе…

Последнюю фразу, Тадаси адресовал отцу, повернув к нему голову, но прервался, увидев его нахмуренное лицо.

— Извини, отец.

— Я немного не понял, на счёт денег, — направил я разговор в другое русло. — Наследованных денег. Если не дай Бог, что случится, конечно. Наследованных денег и, как я понимаю, бизнеса.

— Ну, нет. Всё я, конечно, тебе передавать не буду. Особенно, кхе-кхе, бизнес, — Тадаси Минобэ улыбнулся уголками губ. — Не дай бог, что с нами случится, наследник и так получит всё. Однако смысл передачи тебе денег в том, что наши счета могут быть арестованы или заблокированы, э-э-э, по разным причинам. И тогда мы, или ты, или Тиэко, не сможем платить по обязательствам. А это может привести к краху нашей бизнес-империи. А она, поверь мне, очень большая. А японцы, поверь мне, очень завистливы. А поэтому могут организовать нам серьёзные проблемы. И не только вооружённые, но и финансовые. А деньги на твоих счетах, станут, своего рода, запасным парашютом. Золотым спасательным парашютом.

— Хорошо, что вы сказали «счетах». Мне не хотелось бы смешивать мои деньги с вашими. И… Э-э-э… Мне не хотелось бы наследовать ваши проблемы. Нужно почитать ваши законы. Поэтому вы не торопитесь пока объявлять меня своим мукоёси. Полагаю, что несколько дней на изучение ваших законов у меня есть?

— Безусловно, — кивнул головой Тадаси Минобэ.

— Да… А где бы мне немного позаниматься перед чемпионатом.

— Кхм! — кашлянул дедушка. — Можно было бы предложить наш школьный спортзал. Но что-то я уже начал сомневаться в безопасности нашего дома.

— Всё будет в порядке, отец, — нахмурился папа-якудза. — Установим круглосуточные посты охраны с тепловизорами.

— Ну, тогда, переезжайте со своим Владимиром Павловичем к нам. Он согласиться на переезд?

— Полагаю, он будет не против, чтобы сэкономить на гостинице. Шестьсот тысяч йен с одного человека, — прикинул я. — И миллион двести с двоих. Хорошая добавка к командировочным. Однако меня беспокоит другое, Минобэ-сан нидан. Меня беспокоит, не повлияет ли ваш бизнес и, главное, ваша война, на мою жизнь дома. Вашу выгоду я понял, но в чём моя выгода. Я не на столько наивен, чтобы думать, что моё наследование ваших денег и имущества будет реальным, и я смогу воспользоваться им. Жениться на Тиэко сан я пока не могу по причине недостижения мной восемнадцатилетнего возраста, до которого, замечу, ещё два года. За это время я могу разонравиться Тиэко…

— Ты послушай, сын, как он излагает свои мысли. Такой складной речи, ты, кажется, не слышал и от твоего адвоката.

— У него, у адвоката, другая цель, цель — ничего не сказать, много говоря. А мальчик излагает свои требования. И излагает вполне понятно. И ещё я заметил, что его речь всё больше и больше становится гладкой. Я помню, как он говорил в первый день, и это было очень неплохо для гайдзина. Но сейчас я бы так легко не узнал бы в нём иноплеменника, если бы не смотрел на него. Может быть он русский шпион?

— Русские не используют детей в качестве шпионов, — покрутил головой Минобэ-сан.

— Тебе откуда это известно? — усмехнулся «папа» Тадаси.

— Не важно! — отмахнулся дедушка и продолжил, обращаясь ко мне. — Ты, Миса, зря думаешь, что мукоёси будет фиктивным. Нет! Ты нам и вправду нравишься. И мы считаем, что если бы вы с Тиэко поженились в будущем, это было бы полезно для нашей семьи. Ты сам говоришь, а мы это видим, что твой дух близок к духу самурая. Самураям не мог стать любой желающий. Им становился только тот на кого снисходил дух воина-предка, поддерживаемый божественной дланью

Он сказал «рукой», но я перевёл его слова, как «длань». Это словно если бы я переводил кино. У меня реальность продолжала восприниматься, как фильм. И это стало происходить после того, как я понял, что реальностей может быть несметное множество. И теперь я начинал понимать «предка» предостерегавшего меня от частых переходов «туда-сюда». Я только несколько раз «прыгнул» и то моё сознание уже путается, а если как «предок»? Сколько раз он за свои жизни создал параллельных реальностей.

— Твоя тяга к нашим боевым традициям и феноменальные способности говорят о том, что душой ты не гайдзин, а настоящий самурай. Так часто бывало ираньше, когда в мукоёси брали китайцев, корейцев. Не все они становились самураями, но некоторые ими были и дали родам и кланам достойных наследников, продолжателей родовых традиций. У нас в Японии много достойнейших корейцев и китайцев. А чем вы, русские от них отличаетесь? Только территориальными традициями. А дух у вас так же силён, как и у японцев. Медаль твоего дедушки — подтверждение моих слов.

Мы помолчали. Я краем глаза наблюдал за Тиэко, которая сидела в кресле, затаившись, как мышь. И я понимал её. Обычно женщин к разговорам мужчин не допускали, а тут она была свидетелем таких откровений от которых и у меня шевелились волосы на голове.

Дедушка говорил о моём «самурайском духе» так значительно, что и я поверил в его искренность и проникся серьёзностью момента.

— По поводу того, что ты сказал об опасности для тебя у тебя дома, то есть, если я правильно понял, ты говоришь про Советский Союз? — спросил папа-якудза.

Я кивнул.

— Может быть, тебе покажется это не совсем обычным, но якудза, в Японии — это часть самой Японии. Это наши традиции. Якудза — это объединённые едиными целями люди. И эти цели — бизнес, торговля и политика. Иногда между кланами начинается война за бизнес, торговлю и политику, и тогда в действие вступают специальные отряды. Для этого существуют воины, защищающие интересы клана. Всё, как в старые добрые времена сёгуната. Рёките Минобэ — это наш сёгун. Мы — его соратники и защитники. Чем может тебе навредить родство с Рёките Минобэ?

— Хм! — хмыкнул я и скривил рот в недовольной улыбке. — Да, хотя бы тем, что меня больше вряд ли выпустят заграницу. У нас тех, у кого заграницей родственники, не выпускают. А мне хотелось бы побывать в разных странах. Мне, как художнику, нужны новые образы и виды. Хотелось бы посетить и Грецию, Рим, Индию с их древностями, и другие просто красивые места… Гималаи… Хочется насладиться красотой и превратить её в картину, чтобы увидели люди и тоже смогли насладиться ею.

Дедушка-губернатор и папа-якудза переглянулись. Дедушка пошевелил головой, покачивая и крутя ею, вроде как бы, сочувствуя и сопереживая мне.

— Это серьёзное препятствие, — наконец-то сказал Рёките Минобэ. — Однако, сейчас ты выехал в Японию по нашей протекции, и думаю, и в будущем для нас не составит труда организовать такой выезд. Международные отношения стоят дорого, а тем более между СССР и Японией. Так называемая «прибрежная торговля» с нами приносит СССР технологии и валюту. Думаю, мы сможем создать тебе такую репутацию, что твой не выезд за границу, будет восприниматься нами, как оскорбление. А на это русские не пойдут. Но и ты не злоупотребляй требованиями выезда за границу. Не надо злить тигров. Всё хорошо в меру. Зато с нашими деньгами, ты сможешь позволить себе покупать то, чего не производится у вас в СССР. Ваша экономика на справляется с потребностями рынка.

— На какие суммы я могу рассчитывать? — деловито спросил я.

Папа с сыном снова переглянулись и улыбнулись друг другу.

— Не прекращаю удивляться его разуму, — покачал головой Рёките Минобэ и продолжил, переведя взгляд на меня. — Мы тебя не ограничиваем в тратах. Не думаю, что они превысят предполагаемый нами бюджет. И не отдавай много денег вашей экспортной конторе. Своих денег. Тех, что ты получишь от продажи твоих картин. Мы поможем тебе обосновать отказ. Подскажем, как себя вести. Я познакомлю с моим юристом.

Реките Минобэ, чему-то усмехнувшись, посмотрел на сына.

* * *

[1] Мукоёси (букв. «приёмный зять») — это взрослый мужчина, которого принимают в японскую семью в качестве мужа дочери и который берёт фамилию семьи. Если дочери нет, кандидат может взять невесту из другой семьи. Это делается для сохранения бизнеса и фамилии семьи, когда нет подходящего наследника мужского пола, поскольку традиционно бизнес наследует старший наследник мужского пола. Мукоёси также практикуется, если нет способного наследника мужского пола, который мог бы управлять семейным бизнесом.

[2] Бисямон — в синтоизме один из семи богов удачи.

Глава 3

Экспортная контора в лице представителя Олега Ивановича пыталась взять меня «на понт», заявив, что если я не соглашусь на пятьдесят процентов от цены продажи, то контора умывает руки и отстраняется от контроля проведения аукционов, а это значит, что я получу значительно меньше, если бы согласился на пятьдесят процентов.

Я сказал, что могу дать экспортной конторе только десять процентов и ни йены больше. А контролировать аукционы будет галерея, которая эти аукционы проводит и тоже получит с цены десять процентов. Тема тут же закрылась, а Олег Иванович, обидевшись на мня, больше со мной не общался.

Я, впрочем, тоже ни с кем не общался, кроме госпожи Накамуры, посетителей моей выставки и журналистов, осадивших меня после выхода манги про нас с Тиэко. Мангу презентовали не в музее, а в галерее, собрав небольшую пресс-конференцию. Из галереи много картин переехало в музей и в нём оказалось достаточно места для рекламного мероприятия.

Однако, после того, как журналисты ознакомились с моими комиксами, вопросов у них стало больше и они осадили меня в музее, куда я обязан был являться к назначенному времени, для раздачи автографов и встречами с «акулами пера».

Но всё остальное время я тренировался.

Спортзал в «дедушкином» доме был небольшой и состоял из жесткого татами, макивар, мешков, разного веса и размеров гантелей, штанги с блинами, гимнастической лестницы с турником. Была ещё комната с настольным теннисом, где мы играли с Тиэко в промежутках между моими тренировками. В доме имелась сауна и приличного размера бассейн.

Территория поместья была небольшой. Я насчитал всего две тысячи беговых шагов по дорожкам проложенным вокруг дома, но территория не была огорожена и незаметно переходила в частный сектор, а поэтому, в целях безопасности, я совершал пробежки по футбольному полю, вызывая неподдельный интерес у учеников, потому что не просто бегал, а во время бега выполнял разные движения руками: удары, блоки, махи, рывки, уклоны туловищем. Да и бегать я научился почти в полном приседе, а это со стороны, мне говорили, выглядело забавно.

— Что ты делаешь? — как-то спросил «папа» Тадаси Минобэ, — понаблюдав за моими «ката». — Какие странные у тебя ката.

— Это я сам придумал боевые связки, имитирующие схватку.

— Объясни.

— Ну, вот… Это — блок ногой от удара ноги в ногу. Это я сам бью правой ногой по ноге. Это маваси в голову. Это добивание. Это блок сбивкой рукой переднего удара ногой, встреча коленом в живот и бросок противника вперёд. Добивание. Это от атаки маваси в голову ударом в колено опорной ноги. Это блок прямого удара ноги с разворотом и ударом уширо в живот. Я просто представляю нападавших и делаю то, что надо.

Мне, действительно очень хорошо получалось представлять нападающих. Это было почти, как когда я рисовал. Только это были движущиеся картинки. И я мог запускать их с разной скоростью.

Ещё когда я пытался «смотреть» фильмы, «записанные» в памяти «предка», у меня получалось запускать их прямо у себя перед глазами. Словно голограммы. И это было шедеврально. Потом, когда мне нужно было разрабатывать программу тренировок, я представлял сначала статические картинки, потом картинки в движении с Брюсом Ли,например, который демонстрировал разминку или приёмы. Потом, когда придумывал боевые связки на два-три удара, Брюс Ли помогал мне правильно двигаться.

Сейчас я защищался от ударов Брюса, а он мог бить очень быстро. Никто, кроме меня, «Брюса Ли» не видел, и поэтому мои движения казались странными, но очень похожими на настоящий бой. И не бой с тенью, а бой с реальным противником. Не знаю, но мне казалось, что я даже чувствую, как мои удары и блоки встречают тело.

— А ну, давай и я с тобой, — сказал папа Тадаси, как я стал называть его через два дня после нашего разговора в холле «дедушкиного дома».

Владимир Павлович добросовестно присутствовал на всех моих тренировках и хотя он говорил, что японский язык не знает, мы ни с кем, ни о чём ненужном не говорили. О пока ни кто об усыновлении меня Тадаси Минобэ не знал. И меня даже на чемпионат мира записали как Мичи Минобэ. Слово «мичи» переводилось, как «тропа». А слово Минобэ — походило на название горы Минобу. Где, кстати жил отшельником целый год и тренировался основатель стиля карате Кёкусинкай — Ояма Масутацу. Который, кстати, присутствовал на конференции, посвящённой моей выставке.

Вот такой, мля, символизм, ядрён батон.

— Какой ногой бить в бедро?

— Любой.

— Снаружи, изнутри?

— Всё равно.

Тадаси не пропускал мои утренние тренировки и сам тренировался, тоже практикуя карате. Ему было лет сорок, и двигался он всё ещё неплохо. Но медленно. Для меня медленно.

Он ударил подъёмом левой ноги по моему левому бедру изнутри. Я вскинул левое колено вовнутрь и встретил его голень коленом и тут же пробил левой ногой по его правому бедру снаружи, просто выпрямив ногу и перенеся на неё массу тела. Удар получился мощный и для Тадаси болезненный. Он поморщился.

— А ну, ка по той же ноге, но снаружи правой, — сказал он и ударил правой.

Я вскинул левое колено в сторону и встретил его голень своей костью, а потом ударил правой ногой по его левой ноге, а потом развернул таз вовнутрь и сделал левой ногой маваси в голову, остановив тюсоку[1] возле его правой скулы.

— Отличный удар. Даже ветром обдало. Ты, наверное, и свечу таким ударом затушить сможешь?

— Не пробовал, — сказал я, но обманул.

— Надо попробовать. Там будет Ояма Масутацу. Он станет вызывать на поединок кого-нибудь из сётокановцев. Знаешь такого?

— Я видел его. Он присутствовал на конференции. Это мастер стиля Кёкусинкай. Он считает его единственным стилем карате, который придерживается принципа «Иккэн Хиссацу»[2]. Это так?

— Ояма серьёзный мастер. И у него сильные бойцы. Они иногда демонстрируют свою силу в схватках «карате полного контакта». И довольно часто побеждают. Но его стиль для реального боя не панацея. Те первые якудза, с которыми ты встретился, они практиковали кёкусин-карате и всё-таки пошли на тебя с оружием, а не с голыми кулаками. Эти тоже… Один с кастетом, другой с пистолетом. И тоже кёкусин. Они разбивают черепицу на своих соревнованиях, но готовят свои кулаки к этому дню полгода, а потом ещё полгода лечат свои руки. Я противник жесткого карате. Укреплять поверхности надо, но, во-первых, — лоб крепче любой черепицы, а челюсть нет. Так зачем бить в лоб? Туда никто и не бьёт. Туда стреляют. А в челюсть нужно уметь попасть. Значит нужно бить быстро и в нужные точки.

— А-а-а… Мне тоже нравится бить по болевым точкам. Нравятся и активные блоки, когда отбиваешь руки-ноги. Мне нравится этот принцип.

— Нет. Суть не в этом. Вернее, и в этом, но это немного другое. В реальном бою бывают ситуации, когда ты не сможешь сдвинуться с места, или просто нельзя этого делать. Это и стесненное пространство, и специфическая поверхность на которой ты стоишь, не позволяющая эффективно двигаться. Скала, например. К этому также стоит отнести ситуации, когда ты вынужден защищать кого-то малоподвижного, например ребёнка.

— Хм! Такие ситуации возможны, — согласился я, вспомнив, как я защищал Светлану.

— Хм! Такие ситуации довольно часты. Не возможность активно перемещаться на ногах необходимо чем-то компенсировать. Вместо подвижности следует резко увеличить плотность ударов и блоков, в которых будут задействованы обе руки и обе ноги. Создать из рук и ног нечто похожее на мясорубку, которая перемалывает все, что попадает в зону поражения. Поэтому ручные блоки соединяются перед грудью. И надо тренировать «ломание» всего, что попадётся в эти ножницы.

Интенсивная работа ног — это использование обеих ног с высокой степенью перехода от одной ноги к другой вплоть до одновременного удара. Причем длительное время, а не разово. Поэтому не может быть никаких низких стоек. Так и появляется идея стояния на точке.

— Я видел, как ты играешь в пинг-понг, — продолжал «папа Тадаси». — Твои перемещения очень похожи на стояние на точке, но ты стараешься перетекать, а надо прыгать на носочках. Но не как сётокановцы в спортивном карате, туда-сюда, а по квадрату, меняя стойки. Пинг-понг, кстати, очень хорошая тренировка боковых перемещений. И у тебя ловко получается менять руки.

— Ха-ха… Мне нравится играть двумя ракетками!

— Да, я видел! И мне понравилось. Не понимаю, как ты достиг таких скоростей? У тебя связки вместе с мышцами должны работать, как жесткие пружины. Странный ты парень.

— Понимаете, «папа Тадаси», я почти два месяца пролежал в комме, а потом учился двигаться. И я сразу стал двигаться последовательно напрягая и расслабляя мышцы.

— Не понимаю. По своей специальности я врач-хирург и кое-что знаю о работе опроно-двигательного аппарата и нервных волокнах. Они, — эти волокна, в комме атрофируются в первую очередь, потому, что на них перестаёт поступать внешние сигналы. Нейроны «тупеют», и чтобы их снова «раскачать» требуется не день или два, и не месяц, а месяцы и годы. Некоторые нейроны так и не восстанавливаются, или остаются «тупыми» навсегда. Поэтому человек после долгой коммы становится инвалидом. Вот я и удивляюсь тебе.

— У меня произошло по-другому, — пожал я плечами, не собираясь углубляться в прошлое, хотя папа-якудза ещё некоторое время ждал.

Потом он со вздохом продолжил.

— При стоянии на месте боец не атакует и не контратакует, а только обороняется. Оборонительные удары — это удары без входа в противника, без вложения массы. Это встречные удары. Они не фиксированы. И здесь очень важно умение держать жёстким кулак и предплечье, а остальные мышцы расслаблять. У тебя это получается отлично. Я заметил, что ты даже бегаешь и машешь руками с плотно сжатыми кулаками.

— Да, — кивнул я головой.

— Правильно. Нужно уметь бить из разных положений тела и разными частями кулака. Про ноги… Удары ногами должны пробивать сектор 360 градусов вокруг всего тела без поворота тела. То есть, как стоим на месте, так и бьём в разные стороны. Это важно, когда тебя окружили.

Почти все удары прямые, потому что они оборонительные, и их задача не подпустить противника к себе. Если ударом ноги противника не поразили, значит надо его как минимум остановить, а лучше отбросить от себя. Такая метода к тому же очень актуальна, когда противников много.

— Я отрабатываю ногами вот такие удары.

Я показал, ударив быстро очень низкие удары одной ногой: вперёд, в сторону, назад. Потом ударил на уровень пояса. Получилось тоже быстро и сильно.

— Отлично. Что касается рук, то сверхскоростные, продолжительные серии на ударах от плеча построить трудно. Поэтому при точечном карате используются удары, строящиеся на концепции «тсуки». Только это не тот тсуки, который концентрированный тсуки. И "тсуки' не наносится из какого-то определенного положения: от бедра, как в Сётокане, или от груди, как в Кёукушине. В точечном каратэ удары идут с разных точек старта, причем удары очень разнообразные. Но локти почти всегда отводятся назад. Это делается для того, чтобы удары были сильными. Они должны останавливать противника, который прет, как паровоз..

Активные блоки — это специальные удары, задача которых выносить пространственные сектора. Активные блоки ничего не прикрывают и не защищают. Они охотятся за руками и ногами противника. Их задача перерубить и покалечить руки и ноги атакующего. ТЫ правильно говоришь, — это удары.

Тадаси Минобэ закончил «лекцию», во время которой он не только говорил, но и демонстрировал то, о чём говорил, но практически не запыхался. А говорить и махать конечностями весьма сложно. По себе знаю.

— Полезная информация, «папа Тадаси». Очень похоже не то, что я делаю. Не люблю просто ставить блоки. Но ведь вы сказали, что не любите жесткий стиль…

Тадаси хмыкнул.

— Мало ли что я не люблю? Я вот, лекарство не люблю принимать, а иногда надо. Если ты всегда будешь мягким, это решит лишь некоторые вопросы, также, как если ты всегда будешь жестким. А вот овладев обоими состояниями можно будет гораздо лучше справляться с проблемами. Одним айкидо не одолеть каратиста. Одними ката не одолеть боксёра. Одним боксом не одолеть борца. Как-то так… Рад, если привнёс в твоё карате что полезное. Не буду больше мешать. Мне уже достаточно. Старею.

Я не стал его «утешать». Он действительно старел, знал это и не нуждался в моей «моральной» поддержке. Не принято у японцев, чтобы мужчина сочувствовал мужчине.

Тадаси Минобэ ушёл, а я продолжил тренировку, некоторое время продолжая имитировать спарринги с Брюсом Ли. А потом перешёл на отработку ката.

Не планируя участвовать в разбивании черепиц, я заявился на спарринги и ката. И -намеревался исполнить «Унсу»[3]. Мне нравилось оно своей динамичностью, резкими разворотами с ударами и блоками, с падениями на татами и ударами ногами по «противнику» из лежачего положения. Это ката, к тому же, было любимое ката Микио Яхары, а «предок» его уважал и даже изучал его стиль «каратаномичи». Идя попути «предка», я взял ката «Унсу» за основу своих выступлений. Хотелось сравнить своё карате с карате мастера Яхары. Он тоже был заявлен в команде Японии в ката и кумите.

Моим реальным, а не виртуальным, как «Брюс Ли» спарринг партнёром были, конечно Тиэко и Тэкео. Тиэко была быстра, как кошка, а Тэкео можно было попинать по его крепкому, мощному телу.

— Ты заметил, Тэкео, что он стал техничнее? — спросила Тиэко на первой нашей тренировке.

— Заметил, конечно. Он так же быстр, а движения в его ката выверены по таймингу и наполнены «тикара-но кёдзяку»[4] и «вадза-но канкю»[5]. Ему нужно добавить «йои-но кисин»[6] и он — чемпион.

— Не согласна. Ему не хватает «Кокю»[7]. Вот тут в Унсу идёт расслабление и вдох, а потом очень резкое напряжение и очень резкий выдох, как в ибуки. И без крика «кияй». Мы сейчас разберём ката. Но вообще, я поражена твоим прогрессом Миса.

Тиэко игнорировала моё новое имя «Мичи», под которым я был записан на чемпионат мира.

Между прочим, газеты, то одна, то другая, публиковали информацию о том, что русский художник, выставка которого продолжает демонстрацию картин, усыновлённый Тадаси Минобэ, решил выступить на чемпионате мира по Сётокан карате. Говорилось, что я прошёл квалификацию, подтвердив свой первый дан и буду пытаться показать своё карате в индивидуальном первенстве.

Газеты поначалу сильно удивлялись тому, что у меня откуда-то взялся первый дан, а потом обрушились с критикой на Тиэко Минобэ, мою, млять, будущую жену за протекцию своему будущему мужу. Кстати, «папа, млять, Тадаси» провел таки обряд помолвки, как я ни пытался его избежать и мы с Тиэко подписали договор об обручении по исполнении мне восемнадцати лет.

Почему я матерюсь? Да потому, что терпеть не могу, когда меня ставят в вынужденное положение, заставляющее меня что-то делать. Может быть я бы и сам это сделал по своей воле, но когда меня принуждают, я «быкую». Но тут мне себя пришлось перебороть. Тем более, что в договоре чёрным по белому было написано, что любая из сторон в любой момент, до истечения срока договора, может его расторгнуть с возвращением полученных подарков или без оного, в случае согласия дарителя.

* * *

[1] Ударная поверхность ступни под пальцами.

[2] Иккэн Хиссацу — термин, используемый в традиционном каратэ, означающий «уничтожать одним ударом».

[3] https://vkvideo.ru/video-187414098_456239886?ref_domain=yastatic.net

[4] Тикара-но кёдзяку — концентрация и ослабление усилия; различная степень использования силы в каждом отдельно взятом движении и позиции.

[5] Вадза-но канкю — ускорение и замедление техники в каждом отдельно взятом движении и позиции.

[6]ьйои-но кисин — состояние готовности духа; сфокусированные воля и разум против соперника перед началом исполнения ката.

[7] Кокю — контроль дыхания относительно действий и движений.

Глава 4

Я себя нисколько не корил за цинизм по отношению к Тиэко. Да, я понимал, что фактически обманываю её, потому что сильных чувств к ней я не питал. Но она мне нравилась. И в этом чувстве к ней я был искренен. Мне нравилось, что она, как и я, была фанатом спорта и особенно — карате. Она могла часами говорить о нём и тренироваться везде, если выкраивалась свободная минутка. Как и я.

Мне нравилось говорить с ней и просто сидеть и смотреть на море или облака. Мне нравилось рисовать её, когда она сидела и смотрела на море, или на облака. Я мог рисовать её часами и мне не надоедало. Но я, точно не любил её так, как любила меня она. А может, я и не должен был её любить так, как любит она меня?

Хм! Я и Светлану не любил так, как любила меня Светлана. Хотя, со Светланой было сложнее. Она слишком осторожничала и всё ещё приглядывалась ко мне. Но мне и с ней было интересно. Светлана играла на аккордеоне, изучала стенографию, рисовала. Но совсем не интересовалась спортом. И тем более — карате.

А меня карате «заводило» всё больше и больше. Особенно здесь в Японии. Я погружался в карате и пил его, словно вино и также как от вина я пьянел от возможностей карате. Но вдруг я пресытился. Напился. Мне вдруг поплохело и даже слегка стало подташнивать от карате.

Не знаю, как Тадаси Минобэ понял (или почувствовал), что я пресыщен карате, ведь я и себе не признавался, что сие имеет место, но он мне об этом потом сказал сам. Что ему показалось, что я веду себя излишне самоуверенно. А такое состояние, сказал он, перед соревнованиями — прямой путь к поражению.

И «Папа Тадаси» меня вылечил. Просто, мы с ним прокатились по всей Японии и посетили более двадцати додзё разных школ и направлений карате. И я был так впечатлён, что, откровенно говоря, после первого десятка додзе, меня придавило понимание, что я, оказывается, про карате ничего не знаю. И это, не смотря на многожизненный опыт «предка» и такой запас знаний о карате, что позавидовала бы любая библиотека. Полагаю, Тадаси Минобэ спас меня, если не от позора (вряд ли бы я выступил хуже всех), то от разочарования в самом себе, в моём карате в частности, и в самом карате в принципе.

А так, я, посмотрев, что каратеки даже в самой Японии творят, что на ум взбредёт, а уж заграницей и подавно, понял, что на чемпионате мира меня могут ожидать серьёзные сюрпризы. Тогда с меня словно сошёл морок. Я «проснулся», взбодрился и снова задышал полной грудью, а то никакие формы «цигун» не помогали.

* * *

Дня за три до чемпионата я стал переживать, что второе декабря может не наступить. Но он, этот день, наступил, как обычный день зимы, и мы: я, Владимиром Павлович, Тиэко и «папа Тадаси» поехали в Будокан, который напомнил мне цирк «шапито». Мне такой доводилось видеть в детстве. Во Владивостоке летом на площади ставили такой шатёр и мы с мамой и папой ходили смотреть представление. Чем напомнил? Да, своей шатровой конструкцией напомнил. Только из стекла и бетона. Будокан был восьмигранным огромным «шатром». И он мне показался великолепным. Я раньше просил Тадаси Минобэ свозить меня сюда и показать место, где мне предстоит сражаться за титул чемпиона мира, но он лишь таинственно улыбался. И вот мы приехали к Будокану на «служебной» машине Тадаси Минобэ, вышли из неё и он спросил меня:

— Ну, как, тебе нравится Будокан?

Я долго пытался вдохнуть и, наконец, набрав воздух, выдохнул:

— Очень!

Внутри это был спортивный комплекс с большим татами, разделённым на несколько зон, на которых и проводили состязания. Владимир Павлович не знал, что я еду не смотреть чемпионат мира, а выступать на нём. Знал бы, какое зрелище его ожидает, запретил бы мне участвовать в чемпионате однозначно. Согласно жеребьевке первого круга, имела место олимпийская система, я встречался с Уилли Уильямсом из США.

О нём, когда мы вышли на татами, объявили, как об участнике в первом чемпионате мира по полноконтактному каратэ в составе команды США в 1975 году и в чемпионате Японии по кёкусинай 5 ноября этого года. До финальных поединков не доходил. Обо мне сообщили, что мне шестнадцать лет, что я самый молодой участник чемпионата, и что это мой первый официальный поединок в карьере каратиста. Ну и, естественно, сообщили, что я родом из СССР.

Про меня писали в газетах, говорили по радио и показывали по телевидению. Вероятно поэтому, мой выход на татами и моё объявление сопровождались некоторой активностью на трибунах. Вообще, я был популярен эти десять дней в Токио.

После команды «хаджиме» двухметровый американец бросился на меня с серией ударов ногами, желая завершить бой сразу. Его длинные задние конечности замелькали вокруг моей головы, потому что я не стал отбегать или отскакивать, а лишь два раза уклонился в сторону, встретив его ноги жесткими блоками по икрам, а потом поймал его правую ногу на плечо, и сделал зацеп изнутри его левой ноги и уронил. Уилли Уильямс грохнулся на спину. Я нанёс ему серию из нескольких проникающих ударов по животу, завершив её двумя акцентированными бесконтактными ударами в голову.

— Яме! — крикнул рефери.

Мы разошлись.

— Ипон! — сказал рефери, вскинув свою руку в мою сторону.

Я поклонился, сошёл с татами и встретился взглядом с Тадаси, который смотрел на меня с немым удивлением. Подбежала Тиэко. Она была более эмоциональна.

— Как ты его бросил⁉ — крикнула она. — Он упал, как большой шкаф! С таким грохотом! Будокан вздрогнул, как от землетрясения.

— Не преувеличивай, — улыбнулся я.

— Удивил-удивил, — сказал Тадаси. — Этот парень очень крут. Он чемпион Нью-Йорка.

— Его сгубила самоуверенность, — скривился я. — Следующие буду очень осторожны.

Первый круг, не смотря на большое количество участников, закончился примерно за два часа. Дрались каратеки на пяти «коврах», схватки длились всего по три минуты. Иногда давалось дополнительное время. Я насчитал всего сто схваток и почти все схватки были очень короткими. Организаторы, наверное, специально сводили бойцов разных весовых категорий и разного уровня подготовки и квалификации. Чтобы слабые не тешили себя иллюзиями. Абсолютное первенство, однако. Без весовых категорий. Хе-хе…

Следующим противником у меня был афроамериканец, тоже огромный и рукасто-ногастый.

— Баскетболист какой-то, — подумал я, вспомнив бой Брюса Ли с Каримом Абдул-Джаббаром в фильме «Игра смерти». Мой рост был всего метр восемьдесят, а моего соперника — два-двадцать. Поэтому разница в росте на сорок сантиметров привлекла внимание зрителей к нашему бою, и каждый мах ногой Фрэнка Кларка вызывал движение воздуха в зале от одновременного выдоха: «Ох!».

Фрэнк, как и ожидалось, был осторожен ещё и потому, что я сразу всадил ему правой ногой с разворота «уширо» в печень.

Моё уширо было мгновенным. Я не делал махи руками, для раскрутки тела, за счёт которого раскручивался таз и выбрасывалась нога. Нет! Я сразу выбрасывал пятку правой ноги, стоящей, как правило, сзади, прямо в цель, быстро пронося её мимо переднего колена, и только потом выстреливал тазом, вставляя ногу в тело противника.

Приняв такой удар, Фрэнк улетел за пределы татами, но точно в печень я не попал, и он восстановился менее чем за три секунды. Однако вадза-ари мне дали, записав мой удар мне в зачёт.

Фрэнк сделал несколько махов маваси гери, но осторожно. Издалека. А я, уклоняясь от них в противоположную сторону, атаковал его опорные ноги изнутри, нанося незаметный, но сокрушительный урон его мышцам.

Торопиться мне было некуда. Я должен был «войти во вкус». Однажды я даже кувыркнулся вперёд и к бок, уходя от очередного маваси гери. Я сделал вид, что зазевался и в уклоне потерял равновесие.

Во время следующей атаки противника верхним боковым ударом правой ноги мне в голову, я упал на татами вперёд и в сторону, и всадил Фрэнку свой маваси левой ногой в печень. Пальцы вошли глубоко под рёбра и Френка унесли на носилках.

— Ты становишься популярным, — сказала Тиэко, обнимая меня и показывая взглядом на машущих мне зрителей, сидящих рядом с «ковром».

Я, вытерев от пота полотенцем лицо, улыбнулся и слегка поклонился зрителям.

К концу первого дня соревнований осталось восемь человек, в том числе и я. Ни Хирокадзу Канадзава, ни Микио Яхара в финал по кумите не вышли, проиграв на ранних этапах. Причём оба были попросту дисквалифицированы за нанесение противникам тяжких телесных повреждений. Дисквалифицировали за это и меня. Ха-ха… В первом финале, вместо бедра я попал голландцу Отти Рётхофу в колено и сломал его. Вот и всё моё карате, да-а-а… Я, попав лишь в восьмёрку сильнейших, типа, э-э-э, сильно расстроился и от соревнований по ката отказался, сославшись на травму. Хе-хе…

* * *

— Тебе надо смирить гордыню, — сказал мне Тадаси Минобэ. — Хотя это не моё дело, ног посмотри на Хирокадза Канадзава и Микио Яхара. Они, не смотря на поражение в кумите, выйдут завтра на соревнования по ката. Ката — это тоже очень важный элемент карате. И ты будешь учить своих кохаев ката. Без них нет карате. Ката — это тренировка техники и приёмов карате.

— Выступил бы так же успешно и в ката — получил бы третий дан, — добавила Тиэко. — А так — только второй.

— Мне и второго за глаза хватит, — махнул я рукой. — Дай бог, приеду через год на чемпионат мира по кёкусину. Надо сразу сейчас подать заявку на личное первенство. Получится у меня попасть в нашу сборную, или нет, а поучаствовать в полноконтактном карате я бы хотел.

— Я скажу Масутацу, чтобы он включил тебя в списки участников.

— Жаль, что ты не смог приехать в начале ноября. У них проходил первый чемпионат по кёкушину, — сказала Тиэко. — Но мне кёкушин не нравится. Лупят друг друга руками по пузу и никаких тебе ударов руками в голову.

— Зато ногами в голову они бьют — будь здоров, — сказал я.

От выступления в категории «ката» я отказался, «побоявшись», что вдруг, нечаянно, отниму у Канадзавы и Яхары призовые места и наживу тем самым врагов. Они, конечно, не перестанут мне улыбаться, но моими друзьями не станут. А мне хотелось бы с ними обоими сойтись ближе. Всё-таки и я, и мой «предок» Сётокан уважали больше, чем Кёкусин. Почему? Не знаю. Мне и «предку» нравилось оттачивать движения в ката. И, судя по исполнению большинства участников, выступление которых я посмотрел с удовольствием, запоминая все движения и ища огрехи, в финал бы я вышел однозначно.

Тиэко я объяснил свой отказ от выступления в ката и она, видимо, рассказала об этом отцу. Потому, что Тадаси Минобэ вдруг резко подобрел ко мне. До этого он ходил мимо меня с выражением всемирной скорби, словно я для него умер, а тут вдруг повеселел и потрепал меня по затылку, вспушив мои космы.

— Наверное, ты поступил мудро, — сказал папа-якудза. — Твоя победа выглядела бы нелепой, вызвала бы большой резонанс и оскорбила бы многих мастеров. Ты юн, а я всё время забываю об этом, так как ведёшь ты себя очень по-взрослому.

* * *

На шестое декабря у нас с Владимиром Павловичем были взяты билеты на самолёт и мы благополучно долетели до Хабаровска, а потом и до Владивостока. Поездом. Когда поезд останавливался на станции Губерово, где жили мои бабушка с дедушкой, я чуть было не сошёл раньше. Но хорошо, что остановка происходила ночью и от того тоска по «Малой Родине» не была чрезмерной.

Хотя на перрон я выскочил и встретил-таки тётку Марусю, приторговывающую семечками, которую тоже очень любил и был рад её повидать. А уж она-то обязательно завтра сходить к бабушке, и передаст ей привет и небольшие гостинцы из Японии, коих я накупил целую сумку, упаковав в «индивидуальные» пакеты и подписав каждый. Родственников у меня в этой небольшой деревне было много, но я знал, что тётка Маруся небольшой мешок с семечками привозила на санках, а основные подарки распределялись по её большой семье.

Если бы я не встретил её, то передал бы сумку через другую родственницу, работающую в вокзальных кассах.

А как без подарков? Новый год ведь скоро! А сюда я приезжал с самого младенчества ежегодно и тут меня все любили и зла ни от кого не видел. Только добро. Хорошая у нас была родня, дружная и не злобливая. Как таких не приветить? Вот я и накупил им всякой мелкой всячины, женщинам: полотенчиков, салфеток, вкусно пахнущего мыла и картинок с мигающими японками, мужикам (старшим братьям, дядькам и дедам): зажигалок «Зиппо» и вкусно пахнущего табаку.

После встречи на перроне, я, с чувством выполненного перед «Малой Родиной» долга, благополучно заснул и проспал до самого прибытия поезда в город Владивосток, где спокойно сел на трамвай и, доехав до «Нижней Сахалинской», пешочком дошёл до дома, преодолев по неубранному от снега тротуару и подъём, и спуск. Благо при себе у меня была только одна спортивная сумка.

Всё, купленное мной в Японии для себя, для друзей и для «дома для семьи», шло по морю в двадцатифутовом контейнере. И да… В нём шла и машина для папы — двухкабинный пикап «Mazda Proceed, и мотоцикл 'Yamaha XT500» для меня. Причём, сам по себе контейнер тоже шёл, как моя личная собственность. На него у меня имелись свои планы.

* * *

Седьмое декабря одна тысяча девятьсот семьдесят седьмого года было средой и мои родители, хоть я и пришёл домой рано, уже ушли на работу. Зато я, чтобы не скучать дома, пошёл в школу. Наотдыхался я по самое «не хочу» и даже соскучился по школе и одноклассникам.

— О, Шелест! — остановил меня удивлённый возглас Валерки Грека, раздавшийся как только я миновал его подъезд. Я оглянулся и притормозил. Он догнал меня возле следующего подъезда, где когда-то жил Женька Дряхлов. Я, вспомнив об этом, машинально посмотрел на его балкон и окна. За кухонным окном мелькнула чья-то тень, которая качнула лёгкую шторку.

— Надо зайти и спросить про него, — подумал я. — Хотя, чего там спрашивать? Тепербон в Лондоне. Жалеет страшно… Ага, официантом… Хе-хе-хе… Джон Сомерсет, мля…

— Привет, Грек. Какие новости?

— Да, какие у нас новости⁈ — скривился Валерка. — Все живы, но не совсем здоровы. Грипп у нас злобствует. Учителя болеют, у нас в классе половина только здоровых. А меня не берёт ни хера. Как нарочно. Задолбапся уже за всех отдуваться. А ты как слетал? Как выставка?

— Да, нормально выставка. Почти все свои картины продал.

— Э-э-э… Это как?

— На аукционе. Японцам нравятся картинки про детей. А там у меня целая галерея таких картинок. Пять коробок и одни японские дети…

— Это, что, за деньги продал? — Валерка «захлопал глазами».

— За деньги, Валерка, за японские тугрики.

— Э-э-э… У них там йены…

Валерка задумался и пошёл задумчивым вперёд. Потом остановился.

— И много забашляли? Что-то купил себе? Джинсы там — херня. Диски какие-нибудь новые?

— Диски, да, купил. Всё новьё этого года: Supertramp — «Even In The Quietest Moments», Kiss — «Love Gun», Styx — «The Grand Illusion», Yes — «Going For The One», Uriah Heep — «Innocent Victim», Queen — «News Of The World», Pink Floyd — «Animals», «Lace and Whiskey» — Alice Cooper, «Foot Loose Fancy Free» — Rod Stewart, «Plastic Letters» — Blondie, «Lights Out» — UFO, «Works Volume 1» — Emerson, Lake Palmer, «Let There Be Rock» — AC/DC, «I Robot» — The Alan Parsons Project, «Peter Gabriel» — Peter Gabriel, «Low» — David Bowie, «Foreigner» — Foreigner, «Never Mind the Bollocks, Here’s» — The Sex Pistols, «Draw the Line» — Aerosmith, «Out of the Blue» — Electric Light Orchestra.

Мы шли к школе, я перечислял название дисков, купленных мной в Японии, а Валерка Грек всё смурнел и смурнел. Я замолчал, но и он тоже молчал. Так молча мы вошли в школу. Я с кем-то поздоровался, поздоровались со мной, потом ещё и ещё. Школа меня втянула, поглотила, а Валерка куда-то пропал. Оглядевшись и не увидев его, я пожал плечами и поднялся в класс, где у нас должен был начаться урок алгебры.

Глава 5

Сначала по классу, а потом по школе разошлись мои фотографии с чемпионата мира по карате. Тиэко нащёлкала меня, словно снимала кинофильм. Плюс у меня с собой была и видеокассета, но её я показывать своим однокашникам не собирался. С них и фотографий хватит. Да, потерялись многие, при просмотре. К концу уроков меня вызвала к себе директор школы.

— Так, Миша, почему ты не сообщил, что едешь на соревнования по карате? Зачем эти выдумки про персональную выставку?

Я удивился.

— Э-э-э… Но выставка, действительно, была, и я ехал на выставку. А на соревнования попал случайно. Я и не думал, что меня могут допустить. Возраст, то, сё… Да и нет у нас в СССР пока карате. Вот я и не думал, что возможно, но меня допустили.

— И ты занял восьмое место на чемпионате мира? — Светлана Яковлевна удивлённо моргала за толстыми стёклами очков. — А сколько было участников?

— Участников было чуть больше двух сотен.

— Кхм! И ты занял восьмое место?

— Да. А что не так. Вот сертификат участника, а вот грамота за выход в десятку сильнейших.

Я вытащил из портфеля копии документов.

— А это книжка каратеки Японского Будокана. Но в ней по-японски и по-английски написано.

— Английский я знаю.

Светлана Яковлевна взяла всё, положенное мной на её стол и сказала:

— Да, ты садись-садись. Что стоять?

— А это копия благодарственного письма госпожи Йоко Накамура, директора музея, где, между прочим, открыта экспозиция не только моих работ, но и работ, посвящённых «Великой Октябрьской Революции». И ещё там висят две наших стенных газеты. В багете, как картины. И вот лично вам благодарственные письма от Йоко Накамуры и от Союза Художников СССР. А вот книжка члена Союза Художников на моё имя.

Я вынул из портфеля красную книжицу размером девять на шесть. В твердом переплете, сброшюрованную, оклеенную кожей красного цвета. На лицевой стороне переплета книжицы имелась тисненая золотом надпись в три строки «Союз художников СССР». На первом листе, наклеенном на внутреннюю сторону книжицы, имелась моя фотография размером 2,8 на 2,2 сантиметра заверенная круглой печатью Союза художников СССР и личной подписью секретаря правления СХ СССР товарища Б. М. Астахова. Справа текст (частично выполнен от руки тушью черного цвета): "Членский билет № 53494. Дата документа 6 ноября 1977 года. Графы об уплате членских взносов заполнены только за 1977 год. Указано, что уплачено аж целых три рубля.

— Но так не бывает, — сказала Светлана Яковлевна, глядя на «кучу» лежащих перед ней документов.

— Так бывает только в сказке «По щучьему веленью, по моему хотенью». Как ты вдруг стал и каратистом, и художником, и музыкантом, и поэтом. Мне рассказали, как ты в пионерском лагере русские песни на японский язык переводил. И английский твой… Откуда это у тебя, Миша?

Директриса была явно напугана.

— Видимо, здорово я головой треснулся, — ответил я цитатой из фильма «Джентльмены удачи» и улыбнулся.

* * *

Светлана восприняла моё восьмое место с прохладцей.

— Ну, восьмое и восьмое, — пожала она плечами. — Из двух сотен, говоришь? Очень не плохо. Сняли с соревнований? За что?

— Да, одному Голландцу ногу сломал случайно.

— Как сломал? — скривила носик девушка. — Не люблю, когда дерутся. Из-за меня снова мальчишки в школе недавно подрались. Придёшь к нам на новогодний вечер?

— Не знаю ещё. Может, в деревню уеду. Бабушка кабанчика будет резать. Свеженинки хочется.

— Фу на тебя! — снова скривила маленький носик девчонка. — Всё у тебя… Какое-то кровожадное.

— Ни разу у бабушки кровяную колбасу не ела? И сальце с морозца с хреном?

— Зимой ни разу не ездили и как кабанчиков режут, не видела! Фу! Фу!

Светлана замахала на меня руками.

— Нашёл о чём говорить!

— Ну, извини, — хмыкнул, улыбаясь, я.

Меня задело, что она не восхитилась моим восьмым местом, и я ей подло отомстил, заговорив про «кабанчика» и кровавую колбасу с сальцем. Однако, с кем-то «ходить» надо было, иначе не поймут-с. Вот я и «терпел» её жеманство.

— Ну, ладно-ладно, извини, — сказал я. — просто к слову пришлось. К бабушке, скорее всего, придётся съездить. Заодно машину обкатаем.

— Какую машину? — глаза у Светланы округлились.

— Да, я из Японии машину привёз для отца. А для себя мотоцикл. Мне ещё рано на машине… На права мы в том году отучились. Только в ГАИ получить осталось. И батя пересдал на категорию. У него мотоциклетные были. Вот и поедем на машине в деревню. Картошки привезём, сала, мёду.

— Подожди-подожди… Какой мотоцикл? Японский?

— Ага. Ямаха. Он и городской и внедорожник. Хороший моцик.

— Ого, себе! Хороший! Конечно, хороший, если японский. Но ведь до весны не покатаешься, да?

— Конечно, не покатаешься! С дороги слететь — запросто. Это не автомашина на четырёх колёсах.

— Жаль. А может потихонечку. У нас и снега-то совсем нет в этом году.

— Посмотрим. Не пришёл ещё, — буркнул я, понимая, что допустил ошибку, сказав про Ямаху.

— А где он у тебя будет стоять?

— У дядьки дом на Спутнике. Там во дворе в сарайчик и поставим.

— Украдут, — скривилась Светлана. — У нас там друзья живут. Мальчишки там — вор на воре и вором погоняют. Увидят твою Ямаху, с сарайчиком унесут. Помнишь Тимура и его команду? Хрясь! И открылся сарайчик.

— Папа сигнализацию сделает объёмную. У нас сосед такую сделал и на балкон поставил, так она от голубей срабатывала. Ха-ха… А там делать-то… Пять деталей спаять.

— Это которая у вас на двери мявкает? Как там ваш Флайтик?

— Мявкает — это звонок. Флайтик — нормально. Маленький, а в тазик уже ходит.

Флайтиком был назван сиамский котёнок, которого взяли родители — брат Светланкиной Мики. Флайтиком нашего кота прозвал мой папа, пригрозив маме, что если тот будет орать, как мартовский кот, отправится в полёт прямо с балкона второго этажа. Пошутил папа так, значит. Ага… Но в папиных шутках была точно «лишь доля шутки», о чём мне поведал «предок». Да-а-а…

На моё сообщение о том, что контейнером в сторону Владивостока движется машина папа отреагировал спокойно и задумчиво, а подумав, сказал, что «чтобы иметь машину, нужно иметь денег ещё на одну машину». Я промолчал, а он буквально на следующий день пошёл и получил права на категорию «В». Он, оказывается, работал на ТЭЦ ещё и на автопогрузчике. А это был, действительно автопогрузчик на базе ГАЗа-51.

Так что контейнер мы, отвезя его прямо на «Санькину дачу», как дядькин дом называл папа, там и «разгрузили».

— Ни хрена себе, монстр, — сказал дядька Саша, увидев пикап. — Как называется такое чудовище?

— «Mazda Proceed».

— Она похожа на наш УАЗ только побольше. Тоже вездеход?

— Нет, — покрутил я головой. — Задний привод.

— Вот, Васёк, теперь и дачу можно брать, — похлопал по плечу брата дядька.

— Взял уже. Вчера оформил. ТЭЦ ещё летом засыпала золоотвал под Артёмом глиной, навезла чернозёма и разметила четыреста участков. Свозили посмотреть, предложили сразу, да я взялся подумать. Мишка сразу говорил брать, да не хотелось горбатиться этм летом. А так, по зиме, можно и поковыряться. Этот контейнер мы на участок и поставим. Но чуть позже. Пусть у тебя пока постоит с машиной и мотоциклом. Сейчас кое что увезём. А кое что оставим. Тут Мишаня для дачи много чего прикупил в Японии. Даже автоплуг и электрогенератор, представляешь?

— Молодца! — ткнул меня кулаком в плечо дядька. — А дядьке что привез из ридной Японщины?

— Семян привёз тёте Люсе, а вам комбинезон летний для огорода, но с зимней подстёжкой, в таких американские аэродромные техники ходят на Окинаве, и термобельё. Тонкое, но тёплое и пот выводит. Всё с флагом потенциального военного противника.

— О! Как прилетят бомбить я и одену. Флаг американский большой?

— Во всю спину.

— Отлично. Лягу на грядку. Пусть видят.

— Тебя наши расстреляют ещё раньше, чем американцы прилетят. Ты мне такой херни не купил часом?

— Не-е-е… Тебе я купил с японским флагом, и маленьким. На груди. На работе будешь ходить. Огнеупорная ткань.

— Спорю, нахрен. А термобельё тонкое — это хорошо. На лыжах удобно кататься будет.

— Кстати, про лыжи… Меня в феврале снова в Японию вызовут, так я тебя возьму, а не какого-нибудь другого моего представителя. В этот раз они нас нахрапом взяли, а должен был лететь со мной ты. Мне ж ещё восемнадцати нет…

— Я⁈ В Японию? — ни хрена себе.

— Вот там и покатаемся на лыжах. На настоящих, на горных.

— А точно отпустят?

— Моя выставка Союзу столько валюты принесла! И ещё принесёт. Я же сейчас член союза художников. Вот в творческую командировку и поеду. Сакуру рисовать.

— Сакуру? Это же вишня? Она, что зацветает в феврале? — удивился дядька.

— На Окинаве, — кивнул я. — В конце января — в феврале. И так поднимается всё выше и выше по островам. Бери отпуск на недели две.

— Сакура — это красиво, задумчиво произнёс отец. — Я, видел, что накропал?

— Видел, — сказал я. — Мама показывала.

Отец имел в виду тот этюд моря с горы, что он начинал ещё летом. Неплохо получилось.

— Вот и вспомнишь молодость. У тебя должно хорошо получиться. Меня поучишь маслу.

— Я рисовал ты когда-то цветение вишни, — сказал дядя Саша.

Папа скривился и в задумчивости пошевелил пальцами правой руки, поднятой перед собой, вроде как молча «говоря»: «Да, херня это всё была».

— И что, так вот возьмём и поедем в Японию? Я на какие шиши?

— А на какие шиши всё это? — я обвёл руками имущество, нажитое мной «непосильным трудом».

— Картины продал ты говорил! — сказал папа. — Ну так картины ещё будут.

— Думаешь, снова купят?

Я пожал плечами.

— У меня там есть покупатель, который точно купит. Да и рисовать сакуру мы ведь по-своему будем. Не как японцы рисуют. Это тоже привлечёт внимание. Будем рисовать и сразу выставляться.

— Э-э-э… Ты и про мои рисунки говоришь? — удивился отец.

— Конечно. Та, что ты написал, по моему очень хорошая работа. Её точно нужно выставить. Заявим её как мою, чтобы выпустили, а там в Японии, перезаявим, как твою. Владелец выставки Йоко Накамура как раз ищет достойных дальневосточных художников. А ты точно достоин, так ведь дядь Саш?

— Конечно, Мишаня! Вот это ты здорово придумал! Пусть рисует твой папка!

Я увидел, как у отца дрогнула нижняя губа и чуть разошлись уголки рта. Он нахмурился.

— Ладно вам! Яичко в, э-э-э, ещё жопке, а курочка кудахчет.

— Нормально-нормально! — рассмеялся дядька. — Молодец, Мишаня!

— Вот, съездим вместе в Японию, и наберём, того что надо для дачи. Там ведь можно всё что хочешь купить. Тебе, дядь Саш, кстати, я котёл водогрейный привёз. Электрический. Вон стоит. А есть там и мазутные котлы, дизельные.

— А денег хватит? — широко улыбнулся дядька.

— Пока есть есть деньги и есть возможность привоза, а там видно будет.

— Э-э-э… А такой контейнер, как этот, можно?

— Не можно, а нужно. Его можно пристроить к дому. И на него поставить второй этаж. Мы так на даче и поступим. Говорят, скоро разрешат на дачах не сарайчики, а целые дома ставить. А на такой контейнер можно и три этажа установить.

— Правильно говоришь, Мишка! — сказал дядька, показав мне большой палец. — Чем с фундаментами и стенами мучиться, проще контейнера поставить. Только у нас их хрен купишь, даже списанные.

— Я у японцев беру. Там продадут всё что хочешь, только плати. Там даже предлагали на этот автомобиль привода на передок поставить. От Мазды Бонго. Есть у них такой микроавтобус с передним приводом. Это когда я посетовал, что машина выглядит, как Джип, а всего лишь заднеприводная. Но нужно было ждать целый месяц. Вот я и взял пока эту, а там тебе, пап, собирают полноценный внедорожник.

— А эту куда? — «озабоченно» спросил дядька.

— Эту продадим, — уверенно сказал я, и дядя Саша, поскучнел.

— Ничего-ничего, — подумал я, мысленно улыбаясь. — Не всё сразу. Пусть созреет. И так дядькиных подарков на пол японского «ляма» натикало. Но это был младший папин брат и по другому я поступить не мог. Мы были с ним очень близки по-родственному. У дядьки своих детей не было, вот он и возился с нами, племяшами — сыновьями своих двух братьев, как с родными. Да и клубники он для нас не жалел. Сиди на грядке и ешь в своё удовольствие. Как такому не подарить котёл водогрейный? И автомобиль. Ха-ха… Но чуть позже…

МЫ ехали по трассе со скоростью семьдесят-восемьдесят километров. Нас обгоняли «Жигули», старые и новые «Волги» и грузовики. Обгоняли и притормаживали, чтобы лучше разглядеть чудо-чудное на транзитных номерах, выданных нам таможней в торговом порту.

Папа вёл машину уверенно, удивляясь лёгкому повороту руля. К слову сказать, машина была изготовлена на импорт для Северной Америки и имела привычный отцу левый руль. Работала печка, из динамиков стерео-магнитолы звучала лёгкая джазовая музыка. Я был пристёгнут и настроен лирически.

— Что-то у нас вдруг всё как-то закрутилось, словно карусель. Посте того, как ты стукнулся головой и полежал в больнице, ты стал другим.

— Мы уже говорили с тобой на эту тему. Когда я лежал, то многое переосмыслил: своё поведение, свою жизнь, нашу жизнь. Да и да… У меня в голове, шарики и роики по-другому стали крутиться. Я говорил, что видеть картины стал лучше. Как ты… И потому, я рисовать стал лучше.

— Хч! Рисовать ты стал не лучше, а великолепно. Безошибочно. Ты ведь даже стирательной резинкой не пользуешься. И красками… Акварель самая сложная краска, а её ты освоил за пару месяцев. Карате твоё… С ним ты как робот двигаешься.

— Пап, да и хрен с ним, — сказал я. — Главное, я жив и у нас всё хорошо.

— Я просто хотел у тебя спросить… У тебя ничего не болит. Всё в порядке?

— В Японии перед соревнованиями проверяли. Здоров, как бык…

Никто меня в Японии не проверял. Если не брать во внимание параллельную реальность, в которой я, после пулевых ранений, попал в госпиталь и там увидели, что у меня с головой не всё в порядке. Медицинское освидетельствование обошлось измерением давления и прослушиванием сердцебиения и дыхания.

— Ты, если что-то почувствуешь, скажи обязательно.

— С чего ты завёл этот разговор? — спросил я.

— Да, ты как-то ведёшь себя, кгхэ-кгхэ, словно торопишься жить. Заботливый такой стал. Раньше ты так не вёл себя. Дядьке, вон, водонагреватель привёз. Он ведь денег стоит? Наверное, не малых? Контейнер ему обещал…

— Пап, ну их, такие разговоры, а? Я ещё и в Губерово останавливался и тете Марусе, она на пероне семечками торговала, сумку с подарками передал. Так, фигню всякую янонскую. К новому году.

Отец замолчал. Он смотрел на дорогу и из его глаз тихо стекали слёзы. Похоже было, что отец их просто не замечал.

Глава 6

Машину оставили прямо под домом, напротив моего балкона. Там был хлебный магазин, дорога и фонарь.

— Думаешь, она достоит до утра?

— Конечно достоит, — кивнул я. — Во-первых, в неё встроен «имобилайзер». Это такое устройство, которое не позволит машину завести. Во-вторых, она снабжена сигнализацией. Которая сработает, если кто-то к ней хотя бы прикоснётся. Так что, колёса останутся на месте тоже. Но вставать, думаю, ночь придётся. Любопытных отогнать. Но я подежурю, не беспокойся.

— Ружьё нужно купить, — буркнул отец.

— Надо машину застраховать, — улыбнулся я. — От аварии. Поедем в деревню на машине на новый год?

— На машине в деревню? Далековато будет. Давай пока здесь покатаемся. Там видно будет. Что-то я пока неуверенно себя на ней чувствую. Привык к мотоциклу. А тут габариты, как на моём автопогрузчике.

— Привыкнешь, — махнул я рукой.

— Посмотрим, — сказал отец.

— Там, правда, дорога никакая, но можно не торопиться. Если рано выехать, то к вечеру точно доедем. Пятьсот километров всего.

— Ничего себе, «всего». Хотя… На такой машине, едь, да едь. Надо пару дней взять к выходным за свой счёт… Хорошую идею ты подкинул. Можно и Шурика взять… К Ивану заехать.

— Я там в Японии электрические погружные насосы видел. В скважину опускаешь и качаешь воду. Тёте Марусе можно поставить. Она далеко от колонки живёт, а в речке вода плохая для питья. И нагреватель им тоже можно привезти.

— Неужели, у тебя так много денег? И тебе их не жалко? Ведь и бабе Тане тоже нужен и насос и нагреватель. Всю жизнь для посуды, чтобы помыть, воду греют. А мыться в баню ходят. А это аж на вокзал. НУ, или опять же, греть.

— Да-а-а… Чтобы нас с Иркой помыть и обстирать, сколько надо было воды навозить? Мама дорогая…

— Вот-вот… И я про то же. Про деньги…

— Деньги, папа, есть. Я там ещё книжку с картинками для детей издал. Что тут рисовал…

— Ух ты!

— Сейчас продолжение нарисую. Поедем туда в феврале, отдам в издательство. Там уже ждут. Постараюсь побольше нарисовать. Страниц на четыреста. Это книжки на две получится. Так, что деньги должны быть. Они там повёрнуты на таких книжках.

Я поставил машину на сигнализацию и ткнул её носком ботинка в колесо. Сработала противная прерывистая сирена. Я нажал кнопку на пульте. Сирена отключилась.

— от так и будет срабатывать. Но можно тут отключить, и оставить только на пульте.

— Пусть поорёт немного, — улыбнулся отец.

Все вещи из машины мы перетаскали. Вещей оказалось прилично. Одних моих пластинок две коробки. Владимир Павлович показал «какой-то» документ и меня особо не досматривали. Он тоже присутствовал при вскрытии контейнера, так как тоже кое-что перевозил в нём «для себя». Радиоаппаратуру: проигрыватель, усилитель, колонки, кассетный дек. Что-то ещё в коробках… Нормально получилось сэкономить на гостинице…

Но Владимир Павлович не лез в мои дела, хотя мог поднять кипеж по поводу моего участия в соревнованиях, а я не претендовал на наши «честно заработанные». Вот такой у нас образовался с ним консенсус. Расстались мы с ним чуть ли не друзьями. Владимир Павлович просил заходить в галерею, не забывать старика. Я поблагодарил за уделённое мне время.

Почему я вспомнил про Владимира Павловича? Да потому что некоторые пластинки к ввозу в СССР были запрещены. Например «AC/DC». И Владимир Павлович что я брал их, и,наверняка, знал о запрете. Это мне было пофиг, а ему — точно нет!

Подарки разбирали несколько дней Просматривая по несколько раз. Приходила тётка Галина с Иркой, которых японщиной, вроде как, не удивишь. Первый муж тётки ходил таки в загранку, но то было давно. Однако и они диву дались от изобилия всякой всячины. Что моряк мог привезти на свой заграничный заработок, если не покупал валюту? Пару блоков жевачки? Коробку нейлоновый колготок? А тут было… Много чего было, да.

Тётка была завистливой и глазливой и, когда она приходила, а это происходило вечером, я, чаще всего, уходил на тренировку. Теперь мы тренировались ежедневно. У нас было две группы: Взрослых и детей от двенадцати до семнадцати лет. Со взрослыми у нас было карате, с детьми — самбо. Но самбо с элементами карате. Разминка, растяжка, стойки и блоки. Ударов мы официально не проходили. Но, например, стойка дзенкутсу дачи это была статичная позиция удара ёко-гери. А махи коленями вперёд и в сторону, тоже были предтечами ударов ногами.

Да и «боевой раздел» мы отрабатывали от «нормально акцентированных» ударов на счёт «раз-два-три» с дыханием и максимальной концентрацией, а не шаляй-валяй, как в других секциях самбо: бери больше, кидай дальше. Я между прочим, купил в Японии полистироловый татами, но он придёт сюда другим контейнером. Там много чего должно прийти спортивного, но родители об этом ещё не знают.

Как-то вечером, когда я вёл секцию самбо, в зал вошёл Городецкий Георгий Григорьевич и Ибраев Валерий Николаевич, тот, который вёл в нашем зале самбо подпольную секцию какого-то рукопашного боя собственного изобретения.

— И чем это ты тут занимаешься, Шелест? — спросил Георгий Григорьевич.

— Самбистов готовлю, — Георгий Григорьевич.

— А нам доложили, что каратистов.

— Так, э-э-э, каратистов в другие дни недели. Сегодня — самбистов тренирую.

— И как? Получается тренировать? — усмехнулся Городецкий.

— Посмотрим, когда кто-нибудь кого-нибудь победит. Полукаров позавчера приходил смотреть.

— Он заходил сегодня, рассказывал, как у тебя тут все по стойке смирно ходят. Вот и мы пришли посмотреть. Мы присядем с Валерием Николаевичем.

— Присаживайтесь. Хотя… Я вам сейчас стулья принесу, — сказал я и метнулся в тренерскую.

— Спасибо, Миша, — поблагодарил Городецкий.

На гостей мы поправок не делали, занимались по плану. Разминка у нас занимала две трети всей тренировки. Новички — есть новички. Кувырки, падения, перевороты через голову с контролем руки, падения на спину с захватом за ноги. Отрабатывали бросок через плечо с коленей. Все оставшиеся тридцать минут один приём, разбирая его по косточкам, начиная с подходов. В конце еще немного потянулись, помедитировали, сконцентрировавшись на дыхании, и я их отпустил.

— А как тебе удаётся справляться со взрослыми? — спросил меня Валерий Николаевич. — Ведь ты же ещё, э-э-э, пацан?

— Зачем мне нужно с кем-то справляться. Никого тут не держат. Вообще-то, — я хмыкнул, — я никого сюда не приглашал. Они сами сюда пришли и попросили, чтобы я их научил тому, что знаю. И насильно тут никого не держу.

— А откуда ты знаешь карате, Миша? — спросил Городецкий. — И знаешь так, что на чемпионате мира занял восьмое место. Это ведь правда?

— Правда, Георгий Григорьевич. По кумите. По ката я не выступал.

— Кумите — это поединок, да? — спросил Городецкий. — Там была олимпийская система?

Я кивнул.

— И кому ты проиграл?

— Голландцу одному. Меня дисквалифицировали. Я ему ногу сломал в колене. Случайно. Бил в бедро. Он чуть-чуть ногу согнул. Я попал в колено.

Городецкий переглянулся с Ибраевым.

— То есть, ты хочешь сказать, что если бы не этот случай с дисквалификацией, ты прошёл бы дальше? — спросил Ибраев.

— Ну… Да. Естественно.

— И мог бы стать чемпионом мира? — спросил Городецкий.

— Скорее всего, — сказал я, не понимая, к чему они клонят своими вопросами.

— И ты продолжаешь заниматься самбо, — сам себе сказал мой бывший тренер.

— Я люблю самбо, — сказал я.

— И ты не боялся получить в голову ногой, — усмехнулся Ибраев.

— Мне сказали, что бои бесконтактные.

— Понятно с тобой всё, Шелест. Когда ждать на тренировку? У кого-то самому нужно повышать мастерство. Скоро у нас краевые соревнования. Выступишь?

— Выступлю, — кивнул я головой.

А почему не выступить, если зовут? Я ещё школьник. Всего шестнадцать лет. По юношам ещё два года можно выступать, а выступая по юношам, получить мастера спорта легче, чем по взрослым. А звание мастера спорта всегда может пригодиться. В будущем. Можно, кстати и по дзюдо выступить. Хотя не любил я ихнее дзюдо. Нелады у меня были с удушающими. Их ведь, удушающие, можно по-всякому делать. А я все приёмы не знал, вот и попадался. И моя «коронка» — передняя подножка с падением — приводила к тому, что меня «душили». Я же сам наворачивался на руку противника. Да и другие приёмы с подставкой спины: плечо, например.

Вот тебе и самбо, скажут, некоторые… Так ведь самбо это самозащита без оружия, то есть само по себе оружия и приёмы рекомендовано предварять или сопровождать ударами. Как бросок через плечо, например. Развернулся спиной к противнику и как «всандалил» левым локтем «расслабляющий» под селезёнку. А потом уже проводишь бросок. С чувством, с толком, и расстановкой.

Нас-то таким штукам не учили. Это «предок» мой был горазд на всякие практичные «штуки» в борьбе, ибо за многие жизни применял их не только в спорте. Да и, в основном, не в спорте. Но это к моей жизни отношения не имело, а потому касалось меня только краем. Показать мог, да… Применить на рефлексе тоже. Этого и опасался, честно говоря, соглашаясь вернуться на самбо.

Уже первая тренировка после стольких месяцев «воздержания» показала, что «хватка» моя и стойка изменились. Изменился даже взгляд, как сказал Коля Городецкий.

— У тебя раньше взгляд был пустой. Словно отстранённый… А сейчас у тебя взгляд внимательный, как у охотника. Так и кажется, что ударишь…

Мы с Колей до начала тренировки — я пришёл пораньше — немного помахались в боксёрских перчатках. Он попросил, я исполнил. Не верилось ему, что Шелест вдруг стал бойцом. Раньше я не изъявлял желания побоксоваться, чем иногда «развлекались» старшие.

Сейчас же я сразу потихоньку пробил Колю ногой в его пухлый животик. А потом ещё пару раз, так и не коснувшись его перчатками, но и не дав ему приблизиться на расстояние удара рукой.

Потом я показал ему, как бью ногами со всей «дури», для чего один мат свесили со стопки, сделав его «мешком для битья». Коля впечатлился и попросил научить. Я сказал: «приходи — научу». Он сказал: «Посмотрим. Зачем куда-то ходить? Почему бы не здесь?». Я пожал плечами. И, действительно, почему бы не здесь?

— Ты скажи отцу, что скоро можно будет официально тренироваться. Что в Москве говорят, что скоро приказ издадут и создадут федерацию карате. Я когда в Японии был, там мужик из Союза Художников рассказывал, что уже в Москве практически официально несколько секций карате работает. И этих секций после разрешения, будет как грибов в лесу после дождя. И если нельзя запретить, то нужно возглавить. Другую часть подвала можно расчистить, обустроить и превратить в спортзал.

— Да, кто этим будет заниматься? — махнул рукой Колька.

— Как кто? Мы.

— Это столько нужно будет ещё. Этот то зал содержать трудно. ДЮСШ денег не даёт. Сам же знаешь. Доски тырили на стройке для боковых щитов. Матрасы старые собирали из детских садиков. Брезент шьём постоянно. Протёрт до дыр…

— По секрету скажу, — зашептал я. — Мне идёт морем контейнер с полистероловыми матами, которые можно собирать, соединяя друг с другом, в единый ковёр. Во, вещь!

Я показал большой палец.

— Тебе? Контейнер⁈ Из Японии? Пи*дишь!

Я отрицательно покрутил головой.

— Я там деньжат немного срубил на своих картинах. У меня там выставка и сейчас работает. В феврале снова поеду в Японию. Что надо, могу прикупить. Поговори с отцом.

Коля с отцом поговорил и Георгий Григорьевич мою идею, поддержать карате, одобрил.

— Правильно, Миша. Надо создать правильное карате. И не карате назвать, а назвать «боевое самбо». И если мы с твоей помощью закупим правильное снаряжение, то травматизма будет гораздо меньше, чем без оного. Вон и боксёры тренируются в шлемах. Головы попробивали пацанам. Опомнились. Кхэ! А с твоими регалиями мы многих мальчишек привлечём. Тебе бы ещё чемпионат мира выиграть.

— На чемпионат по кёкусину я уже записался. Это в семьдесят девятом будет. Но на следующий год можно будет в чемпионате Японии поучаствовать. Они каждый год проводятся. И по «сётокан-карате» и по «кёкусин»… Регалий можно набрать много. Стены не хватит.

Я показал на противоположную окнам стену длинного зала.

Городецкий потрепал меня по голове и сказал, улыбнувшись:

— Ох, ты и заяц! Знаешь старую поговорку про «не кажи гоп»?

Я тоже улыбнулся.

— Мы же не будем ждать милости от природы, да Георгий Григорьевич? Наша задача взять их.

— Ты, для начала, возьми первое место на крае по самбо. А то неудобно как-то… Чёрный пояс аж по карате, восьмое место на чемпионате мира по карате, а всего-то второй разряд по самбо. И первых мест ни разу не занимал. Всё вторые и третьи.

Я, неожиданно для себя, почувствовал, что покраснел.

— Так ты говоришь, когда контейнер придёт с татами?

— Да, вот жду уже.

— Он постоять, подождать может? Готовиться к соревнованиям надо.

— Постоять ему негде. Я разгружу его у себя в школе в спортзале. Там маты сборно-разборные. В ковёр собираются за пять минут. Мне тоже надо.

— Смотри, у нас зал большой. Нам хватит ли?

— Я всё замерял. И вам хватит и ещё на тот подвал останется. Хотя, надо будет докупить.

— И не жалко отдавать?

— А что жалеть? Это ведь не подарок, а передача имущества в безвозмездное пользование. В аренду. Подпишу договор с ДЮСШ и делов.

— Не подарок? — нахмурился Георгий Григорьевич. — В аренду?

— Ха! Подумайте сами, Георгий Григорьевич, там имущества на миллион йен, а это по курсу — пять тысяч долларов. Как ДЮСШ его оприходует? ОБХСС ведь сразу возьмёт за хобот. Вам ли не знать? А так… Шелеста маты и никто не отберёт. А ведь отобрать могут. Тот же краевой дом физкультуры…

Городецкий развёл свои «брежневские» брови.

— Я не подумал об этом. Хм… Молодец. Однозначно бы отобрали. А какие они, эти маты?

— Метр на метр квадраты, соединяющиеся друг с другом ласточкиным хвостом, как оптический прицел на СВД.

— Хм! Ты-то откуда знаешь про СВД?

— На НВП рассказывали.

— Ну, ладно. Смотрю, у тебя и другие броски стали получаться. Мельница… Подсечку ловишь. Это очень важно, подстроиться под ритм противника. Над физикой надо поработать. Слишком ты тощий. Легковат ты для своего роста.

— Нормально, Георгий Григорьевич. Просто, я много бегаю.

— И захват держишь хорошо. Альпинизм помогает? Продолжаешь по скалам ползать? Отец говорил, что ты участвовал в краевых соревнованиях и какой-то разряд заработал.

— Первый пока.

— Альпинизм — это опасно для здоровья.

— Не-е-е… В горы меня не тянет. Так… По скалам полазить со страховкой. Для цепкости пальцев. Но не в горы.

— И это правильно. А про карате ты правильно придумал. Позвоню, как я одному человеку в Москву. Он — точно в теме и про боевое самбо.

— Можно даже не «боевое самбо» организовать, а «федерацию армейского рукопашного боя».

— Хм! Армейского рукопашного?

— Можно не армейского, а просто рукопашного боя. У них там в Японии чёрт ногу сломит с карате. Ученики Гитина Фунакоси каждый по своему понял его карете и настаивает на своей трактовке. А у нас будет своя трактовка под названием «рукопашный бой». Допустим, ваша трактовка. Мы и методичку нарисуем. Я нарисую. «Федерация рукопашного боя СССР». Очень неплохо звучит.

— Хм! Неплохо. И с методичкой ты здорово придумал. Молодец, Мишка!

Глава 7

— Да-а-а, молодец ты, Мишка, что подружился с Тиэко, — сказал «мой внутренний голос», когда я шёл пешочком с тренировки. — Ни в одной из моих жизней Городецкий не становился каратистом. Почти во всех мирах он становился категорическим противником этого вида единоборств. И во многих поводом тому был я, ушедший из самбо в карате и не оправдавший тренерских надежд. В своей первой жизни я, по сути, предал его. Он отправил меня на разведку в секцию при нашей школе, а я «перешёл на сторону врага». Мне так понравилось карате своими чёткими отточенными движениями, что я стал, своего рода, «невозвращенцем». Я тебе не рассказывал этого. Но моё предательство меня гнетёт. И то, что сделал сейчас ты: закупил маты и другое оборудование, предложил вариант развития карате в крае под руководством Городецкого, позволяет надеяться на некоторые изменения его отношения к карате. А у твоего тренера большие связи в Москве.

— Ты про того московского генерала, с которым мы на заставу ездили? Про Дроздова? Про резидента советской разведки в Китае? Про «дядюшку» Рудольфа Абеля?

— Дроздов — один из создателей подразделения «Вымпел», а это наш спецназ, работающий за рубежом: Ангола, Мозамбик, Афганистан… Представляешь, какие у Городецкого возможности по закрытия карате, если сам Дроздов каждый год приезжает к нему во Владивосток.

— Хм. Не думаю, что получится остановить тот каток, который наедет на карате, — мысленно сказал я. — Ты сам говоришь, что взрыв его популярности приведёт к массовому оттоку спортсменов из всех спортивных дисциплин. Ведь не только ты из самбо ушёл, а и гимнасты, многоборцы, волейболисты и, хе-хе, даже шахматисты. И этого не избежать. Да и резкий скачок преступности: хулиганства, грабежей, разбоев, тоже не маловажный фактор.

— Всех на карандаш и с каждого снять отпечатки пальцев, — хмыкнул «предок».

— Ой! Да, честно говоря, пофиг, как они там будет двигаться дальше, — мысленно отмахнулся я от «своего внутреннего голоса». Пока пусть идёт, как идёт. Я, честно говоря, закупал маты, чисто чтобы клубу помочь. Теперь никуда перебегать мне не нужно. А возможности самбо безграничны.

— Тогда зачем тебе карате в твоей школе? И занимался бы самбо.

— Хм! А карате? Ведь его скоро разрешат! Начнутся соревнования всякие. Через два года мне будет восемнадцать. Вполне себе могу войти в тренерский совет. А для этого нужно получить тренерское квалификационное свидетельство, или как там оно назовётся, в Москве.

— И не факт, что ты его получишь. Тренерского образования у тебя нет. Возраст минимальный. Японские регалии котироваться не будут. Надо завоёвывать чемпионский титул. И не только по кумите. И, по-моему, зря ты отказался в этот раз от состязания по ката. Мало ли, как кто дерётся… Важна техника.

— Что сделано, то сделано. Грех унывать о случившемся.

— О, как⁉ Ну-ну!

Во многом «предок» был прав, но мне и так жилось неплохо. Школа давалась легко, если учить уроки, хе-хе. Выполнять домашнее задание, сдавать тетради на проверку и отвечать на уроках приходилось. А значит, приходилось и «хотя бы» читать учебники по несколько раз. А это означало — тратить время. Иногда накатывала лень, и брать учебники в руки категорически не хотелось. Я и не брал. Но впадать в прострацию позволить себе я не мог и всё-таки заставлял себя «хотя бы» читать. Это было необходимо, чтобы запустить процесс индексации и отбора информации по заданной теме. Так мне лучше понималось. Да и пропускать темы было никак нельзя. Просто чтение всех параграфов учебника не давало эффекта логического осмысления темы.

Единственным предметом, по которому мне учительница сразу поставила пятёрку и вызывала только лишь для того, чтобы продемонстрировать «качество» усвояемости материала, был английский. Учебник которого точно можно было прочитать и положить на полку. Как, впрочем, и учебник литературы. Историю, биологию надо было читать по темам.

Контейнер, приехавший с матами и другим спортинвентарём, отцу понравился больше, так как был сорокафутовым.

— Слишком жирно будет Шурику. А нам для дачи — в самый раз.

Выгрузив имущество в школьном спортзале, мы сразу увезли контейнер на дачу и там установили. Двенадцать метров, это не шесть. Причём мы сразу заехали на ТЭЦ, где у отца были выписаны «материалы»: уголок, швеллер, стальные листы, которые мы и погрузили в контейнер.

Участок меня порадовал. Это было место прямо на берегу реки Артёмовки за шлюзами водохранилища, если смотреть по течению. У Артёмовки в этом месте было двое шлюзов и она перед ними растекалась изрядно, занимая пространство между сопок шириной почти три километра. Из памяти «предка» я знал, что тут места сазаньи. Заядлым рыбаком ни я, ни мой «предок» не были, но почему бы не посидеть с удочкой, не поймать и не покушать рыбки. Правда и комаров тут должно было быть тоже изрядно. Однако я привёз из Японии электрические фумигаторы и другую отраву против насекомых кровососущих семейств.

Папа первым делом врезал в двери контейнера «хитро деланный» замок дядькиного изготовления. Дядя Саша на выдумки был мастак и, вообще, у него были, если не золотые, то уж точно — серебряные руки и ГОЛОВА. Папа тоже был выдумщик, но как настоящий творческий человек-художник, он не был прагматиком, думающим о собственной выгоде. А дядя Саша был настоящим прагматиком, у которого все мысли были настроены на достижение материальной выгоды, а жизненный путь чётко спланирован. Поэтому у него был неплохой дом и лодочный гараж на берегу Амурского залива с лодкой и подвесным мотором. А в гараже имелась железная печь и такой же хитрый дверной замок. Поэтому он учился на заочном отделении в институте, и там же работал на кафедре электротехники лаборантом.

Установив контейнер и врезав замок, мы немного походили по участку, мечтая, где что у нас тут будет расти и уехали домой. С южной стороны я предложил построить из металлопрофиля теплицу.

— Плёнку можно тоже привезти из Японии.

— Земли нужно привезти, — буркнул отец. — Там чернозёма на штык лопаты.

— Привезём. Закажи ещё металла. Нарежь его на длинные листы. Трубки купроникилевые полуметровые. Сделаем коробки и наполним их землёй. По весне посадим огурцы и помидоры. Я семян много привёз. Скоро можно рассаду начать выращивать.

Отец, не отрывая взгляд от дороги, покачал головой.

— Ты смотри, какой агроном у нас растёт, Надежда.

Мама тоже поехала с нами посмотреть дачу. И ей тоже участок понравился. И понравилось то, чего она всегда в даче опасалась. То, что не надо было топать ногами от электрички или автобуса «хрен знает куда». Взяли её от дома и везём к дому… Она была довольна.

— Хороший мальчик! — сказала она и потрепала меня по волосам. Она сидела сзади меня. И тоже пристёгнутая ремнями безопасности.

— Галина чуть не лопается от зависти, — довольным тоном произнесла она.

— Всё бы вам друг друга объехать, — недовольно произнёс и вздохнул отец.

— Это не я сказала, а она, что всё равно будет жить лучше, чем я. Вот и упирается рогами и роет землю копытами.

Отец только вздохнул. Я видел, как ему нравится вести машину. Я видел, как он отдыхает душой и его благостное настроение «отпускало» мои грехи перед ним.

— Это ли не счастье? — думал я. — Когда хорошая погода в доме…

* * *

Я крутился, как белка в колесе. Как комсорг школы и член бюро райкома ВЛКСМ мне приходилось «крутиться» самому и закручивать других. К своим обязанностям я относился серьёзно, и из жизненного опыта «предка» понимал, что один всю работу не вытяну, а поэтому заставлял работать других, ежедневно оббегая членов школьного комитета и спрашивая, как идут дела? Созывать их было бесполезно.

Не «мудрствуя лукаво», стенную газету я нарисовал сразу по прибытию домой и она не выделялась художественным изыском, а была стандартной: ёлка, дед мороз со снегурочкой, внешне похожей на Машу из мультика «Маша и медведь», тот же цирковой медведь, жонглирующий елочными игрушками, сидя на велосипеде, заяц, белка, два волка, танцующая свинья в балетной пачке, и козёл, играющий на баяне.

Газету вывесили и вокруг неё тут же собралась хохочущая толпа ребятни. А я подумал, что вот она — тема для русских комиксов. И эти комиксы нужно начинать издавать тоже в Японии.

— Можно попытаться и мультфильм выпустить, — предложил «мой внутренний голос».

— Там видно будет, — я вздохнул. — Надо хотя бы обещанное нарисовать.

Совершенно не хватало времени. Хоть я и рисовал, как автомат, отключив творс=ческий процесс, но комиксы «плодились и множились» медленно. И это не в красочном варианте, как я планировал раньше. Красками получалось очень долго. На одну страницу уходил целый день. А страниц нужно было «хотя бы» двести, как и в предыдущей манге. А где его взять этот «целый день»?

Но хоть сюжет мне удалось растянуть на нужное количество рисунков. Было, что рисовать. Пришлось, правда, приплести и встречу с «Бутыльком» в другой реальности и моё попадалово в милицию. Кстати и моё видение нескольких событий при встрече с якудза и попадание в японский госпиталь с несколькими пулевыми, тоже вошло в сюжет. Как и смерть Тиэко от пули. Отличная получалась фантастическая повесть в картинках. Про мальчишку, путешествующего между мирами.

Несколько напрягало, что от меня отстал «куратор» и партийные бонзы. Может конец года сказывался, может какие-то установки, поступившие в отношении меня, но мне никто не надоедал. Может знали, что я готовлюсь к поездке и работаю над следующей книгой. Ведь и эти мои рисунки после выхода манги тоже будут выставлены на продажу. Те ушли по очень большой цене. И ушли какому-то фанату японских комиксов в Соединённые Штаты Америки, участвовавшему на аукционе инкогнито. А что? Хорошие рисунки получились. Мне самому они нравились. Очень динамичные и даже, я бы сказал, живые.

Карате в школьном спортзале я стал уделять меньше внимания, занимаясь больше с самбистами. Вёл секцию Жлобинский Володя, впитывающий то, что я давал, как губка. Да и не удивительно. Ведь я ему давал то, что взял в свое время у него «предок». К этому Володя должен был прийти примерно через два года, а теперь пришёл гораздо раньше.

Со «старшими» каратеками я занимался с девяти часов вечера всего около часа. Кто хотел «роста» приходили к семи, тренировались со всеми, изучая «базу», а потом оставались буквально на полчаса или час, получая «накачку» от меня.

Мне этого получаса тоже хватало, так как мне приходилось тренировать и Колю с Валерой под присмотром Георгия Григорьевича, тоже изучавшего теорию карате. Наш Георгий Григорьевич прошёл Отечественную войну фронтовым разведчиком. Много он не рассказывал, но иногда показывал работу с палкой или наоборот приёмы против палки. Причём он так ловко принимал на кисть летящую в него дубинку, что мы диву давались его старым навыкам. Прошло-то больше тридцати лет, как окончилась война. Правда он и после войны где-то служил, но сия служба была покрыта тайной. То-то он продолжал дружить с «погранцами», а мы почему-то часто выступали за «Динамо». Не прост… Ох и не прост был Георгий Григорьевич Городецкий.

Я не знал, но, оказалось, что его сын Валера заканчивал в этом году Хабаровский институт физкультуры. Ну… В смысле в этом учебном году, то есть летом следующего года он становился дипломированным специалистом. А, значит, мог спокойно в семьдесят девятом году поехать в Москву и получить «корочку» тренера-инструктора по карате. За это время можно и зайца научить играть на барабане.

Всего-то нужно выучить хотя бы пять первых ката и базовую технику. Чем мы и занимались. Правда, если бы не мой «живой» пример, они бы к карате относились бы скептически, а так я, перебив всех Ибраевских «спецов», продемонстрировал эффективность этого вида единоборств. К слову сказать, у меня и приёмы самбо стали получаться гораздо лучше. Стойки, дыхание, импульс, концентрация силы, они везде используются, даже в прыжках в высоту.

Тем более, что помимо карате я стал давать и айкидо, и, когда я сдёрнув захват со своего левого плеча, продёрнул стокилограммового Колю вперёд и на противоходе, взяв за одну только кисть, перекувыркнул его вверх тормашками, это сильно удивило и Георгия Григорьевича, и его обоих сыновей.

Айкидо я знал плохо. Вернее, э-э-э, знал хорошо, а ни умения, ни, тем более, навыка исполнения техники, у меня не было. Да и откуда им было взяться, если я не практиковал айкидо, а просто знал, как надо двигаться.

В айкидо имелось много приёмов похожих на приёмы дзюдо или самбо, вот я и стал использовать в самбо знания биомеханики и «нестандартные» приёмчики. Короче, краевые соревнования по самбо в весе шестьдесят пять килограммов я выиграл, почти все схватки заканчивая либо с огромным преимуществом, либо чистыми бросками, либо болевыми, если мне хотелось кого-то помучить. Был один такой «типок», который, узнав, про мои выступления в Японии, стал меня подначивать и провоцировать на конфликт. Вот его я и мучил в партере, сделав два удержания и болевой на руку. Даже тренер уже не выдержал и закричал: «Что ж ты мучаешь его⁈»

— Да-а-а… Перерос ты «край», — сказал после соревнований тренер. — Резко так «перерос». Неожиданно. Да-а-а… Будем готовиться к «зоне». В июле семьдесят девятого года будет проходить финал седьмой спартакиады народов СССР. А до этого зональный этап. Это отборочные к Олимпиаде. Вот к нему и готовься. После первого места на «крае» тебе туда прямая дорога. Молодец. Только смотри… Там уже придётся бороться со взрослыми.

— Э-э-э… Самбо на олимпиаде? — удивился я.

— Нет, дорогой. Дзюдо. В следующем году будет чемпионат Союза по дзюдо. Вот туда сначала поедешь. Но до этого надо ещё парочку первых мест взять. Ладно, посмотрим, что получится.

Тренер меня не то чтобы ошарашил. Он меня просто прибил своими амбициями. Не стого не с сего и идти на чемпионат СССР по дзюдо? Так надо бороться по дзюдо. Там свои особенности. Я почему-то вдруг подумал про Токийский Институ дзюдо Кодокан.

— Вот туда бы уехать и позаниматься бы там хотя бы пару месяцев, — подумал я. — Но об это можно только мечтать. Кто же меня выпустит-то на пару месяцев?

— Ну, тогда нужно заниматься только дзюдо, — сказал я тренеру. — Я дзюдо не знаю.

— Ты и карате не знал, — отмахнулся Георгий Григорьевич, — а теперь преподаёшь. Да и самбо ты знал, э-э-э, чуть-чуть. И тоже преподаёшь. И неплохо, между прочим, преподаёшь. Вон, Полукаров о тебе тоже хорошего мнения. К нему можешь походить. Он В дзюдо дока.

— Не-е-е… Уж лучше я тут с Валерой позанимаюсь. От тоже в дзюдо соображает.

Городецкому мой ответ, судя по всему, понравился.

До нового года мы с родителями ещё один раз съездили на дачу и примерили металлические конструкции, что приготовил отец. Мы с ним решили с одной длиной стороны контейнера сделать жесткий навес крыши веранды и, одновременно балкона второго (когда-нибудь будущего) этажа, на котором пока можно и загорать. А с другой длиной стороны обсудив, решили сделать теплицу. Как я и говорил.

Примерили конструкции и приварили. Приварили к швеллерам и металлические листы, которые тут же покрасили суриком. Отличный получился балкон-навес. Окна пока не резали. Ни к чему пока нам окна. Зато сходили на шлюзы и прошлись по высокой земляной дамбе по которой, оказывается, шла дорога.

— Ох тут и сазанов, — сказал я. — Да и другой рыбы навалом. Сюда и селёдка с корюшкой заходят.

— Откуда знаешь? — спросил отец.

— А где им ещё быть? — удивился я и показал на восточную часть долины, укрытой водой. — Там такие травяные кущи. Как раз им еда. Сазанам.

— Наверно ты прав.

Мы пошли обратно и на шлюзах встретили мужичка.

— Чего ходим? — спросил он.

— Э-э-э… Так, соседи мы с вами теперь. Вон наш участок. Ближайший к водокачке.

— А? Да? Ну, соседи, так соседи. Я Илья Иванович. Живу и работаю здесь.

— Василий Михайлович… А это Надежда, моя жена и сын Михаил.

— Что-то вы один из первых себе домик поставили.

— Да, это не домик. Контейнер для инструментов. Как тут не хулиганят?

— Да кому тут хулиганить? Я тут почитай лет тридцать живу. У меня же тоже огородик.

Он махнул рукой. На противоположной стороне от дороги, что проходила мимо нашего участка, действительно территория походила на огород.

— Значит соседи? Это хорошо. А чем занимаешься, Михалыч?

— Сварщик я на Владивостокской ТЭЦ-2.

— Сварщик? Ух ты! Это замечательно. У меня и аппарат есть, а варить я не горазд. Руки уже не те. Не держат дугу. А порой надо кое что прихватить.

— Прихватим, не вопрос. У меня и горелка есть. Газа нет.

— О! Газ у меня есть!

— Ну-у-у… Тогда вообще всё замечательно. Газом можно и резануть что мешает, хе-хе… Окна нам нужно прорезать. Электроды жечь…

— А-а-а… А как ты вообще аппаратом сварочным работал? Света ведь нет.

— У меня маленький бензиновый генератор ток даёт.

— О как! Это как на машине?

— Только побольше.

— Хм! Не видел я у тебя чего-то «побольше». Так, тарахтело что-то, как мотоцикл, это я слышал.

— Потом покажу. Зайдёшь ещё. Мы сейчас после праздника приедем. Присмотришь за нашим хозяйством.

— Обязательно. Но тут не шкодят. Чужие не ходят, а местные все знают Иваныча. Я и с ружбайки могу бахнуть. У меня не заржавеет.

Глава 8

На деревню к дедушке с бабушкой мы с папой всё-таки поехали. Не устоял отец от искушения проехаться самому за рулём подольше и почувствовать «большую дорогу», как он сказал. На работу отец по-прежнему ходил пешком. Любит он ходить, особенно по лесам, по горам. Вот и стоит наша машина у него на работе. Уважают и ценят его на ТЭЦ. Предложили даже председателем профкома стать. Освобождённая должность, между прочим. Отказался папа. Не привык он на «цырлах» перед руководством стоять.

— Сей час они передо мной на «цырлах» ходят, а так, я буду вынужден за права трудящихся бороться из окна директорской «Волги».

Хотя у отца не было высшего образования, но в школе он учился хорошо и после армии собирался поступать в институт нефтяной промышленности, но повстречался с мамой и он решил, что одного «умного» в семье будет достаточно. Другой должен зарабатывать деньги. Вот он и выучился на сварщика и в Комсомольске на Амуре варил жесткие корпуса подводных лодок. Потом мы переехали во Владивосток, так как отца отправили в командировку на Дальзавод.

Так вот, отец и без высшего образования неплохо знал английский, так как служил радистом в спецподразделении ГРУ, да и вообще не плохо ориентировался в политике, благо, голос Америки и другие радиостанции, в том числе и на английском языке, он слушал. Вот и тянули его то в партию, то по «профсоюзной линии». Но он на заманчивые предложения не вёлся, а рос «над собой» профессионально и достиг квалификации сварщика шестого разряда и получил вне очереди двухкомнатную квартиру и садовый участок. Один из лучших, между прочим. Участок был не ровный в плане площади и этот неровный кусок вдоль берега реки тоже был приличного размера. Сотки три с половиной, если сам берег не считать. А с берегом и все двенадцать.

Поэтому отпустили отца «на побывку», как он шутил, хоть и с тяжёлым сердцем, но с лёгкой душой. Отец не оставил недоделанную работу. Он всегда всё делал основательно и старался, никого не расстраивать, даже руководство. За это его и ценили, что он не оставлял за собой «хвостов», которые надо было «подбирать» другим.

Мама ехать отказалась, так как ещё двадцать пятого декабря в деревню уехала тётка Галина, а с ней они ругались, особенно при родителях, непрерывно.

В подарок сестре тётке Марусе папа вёз маленький цветной телевизор, а для дядьки Ивана — бензиновый культиватор. Я убедил отца, что ещё привезём. Отец любил своих родичей даже, наверное, больше чем нас с мамой и готов был расшибиться в лепёшку перед своим старшим братом и старшей сестрой. Тяжёлое было время, когда отец рос, а дед Шелест ушёл из жизни рановато. Вот и легла вся тяжесть ответственности за «молодняк» на плечи и руки Ивана и Марьи. Я их тоже люблю, потому, что никогда не видел в их ко мне отношении негатива.

— Отличная у нас родня, — думал я, глядя на мелькающие в окошке справа «голые» кусты и деревья, чуть присыпанные снегом.

На заснеженной равнине мелькнула чёрная клякса. Лисица вынырнула из снега, где «мышковала» и отбежала, принюхиваясь, чуть в сторону. Потом подпрыгнула и снова нырнула под снег, пробив корочку наста.

— Лисица мышкует, — сказал я, показывая направо.

Отец мельком глянул на бескрайнее белое покрывало и, ничего не увидев, снова уставился на дорогу.

Асфальта на трассе Владивосток — Хабаровск было мало. Примерно половину пути до Имана, где решили сделать первую остановку у дядьки Ивана, проехали по грунтовке. И это, мать её, федеральная трасса, по которой двигался довольно плотный грузопоток!

Отец поначалу морщился, попадая в ямы при попытках их объехать, а потом, когда я сказал, что «заводская гарантия подвески год», он погнал машину, не особо притормаживая на неровностях. Благо, подвеска и амортизаторы держали машину хорошо.

Вообще, Тадаси Минобэ мне сказал, что Мазда — фабрика, выпускающая военную технику, и прочность деталей в моей машине завышена. Я самолично облазил машину, осмотрев и изнутри, и снаружи, особенно снизу, сравнивая с автомашинами других производителей, и убедился, что, да, даже внешне детали ходовой части Мазды выглядели массивней. Например, — те же хомуты передних рычажных стабилизаторов. Папа первое время после некоторого «пробега» по бездорожью останавливался и «нырял» под машину с гаечными ключами, проверяя, не открутилось ли что-нибудь, но всё, что было прикручено, так и оставалось прикрученным. Это отца несказанно удивляло.

Юрик, старший сын дядьки Ивана и мой двоюродный брат, хоть и служил по призыву, но был дома в отпуске. Мишка, второй сын, будучи младше меня на год, учился в восьмом классе. Они жилив каменном одноэтажном доме на двух хозяев, размещаясь вчетвером в двух комнатах. Поэтому, чтобы не стеснять их, мы под ахи и охи родственников выгрузили культиватор, попили чая с мёдом и, пообещав заехать на обратном пути, поехали дальше. Оставалось-то до деревни Губерово совсем ничего. Минут сорок езды.

Дядька Иван по достоинству оценил подарок и обещал на обратном пути загрузить нас флягой с мёдом, а пока «в дорогу» налил небольшую пол-литровую банку. Мазда без культиватора в багажнике поначалу «радостно» виляла «хвостом», но папа её быстро «урезонил». Тут, севернее от Владивостока, на дорогах лежал снег и присутствовали накат и гололедица, но на наших новых бескамерных покрышках стояли отличные шипы, которые просто убили на повал дядьку Ивана, и машина гребла хорошо, держась на дороге уверенно. Поэтому до Губерово мы доехали без осложнений.

Эту Мазду я выбрал из-за её внешнего вида. Полноприводные Тойоты и Ниссаны выглядели, по сравнению с Маздой, сильно «отстойнее» и напоминали студебекеры времён второй мировой войны. А Мазда была красавицей[1]. Ну и что ж, что имела только задний привод. Сделают для меня полноприводную, делов-то для японцев, а пока покатаемся на этой, зато с полным комфортом, печкой и кондиционером.

Кабина у этой Мазды была полноценной пятиместной. Со стандартным задним сидением на троих и вместительным багажником. Были такие же Мазды с грузовым кузовом, но я выбрал этот вариант. Предок сказал, что даже и не предполагал, что такие кузова в это время наличествовали.

А про полный привод Тадаси Минобэ сказал, что он у этой Мазды есть, но «не про любого честь». Для своих высокопоставленных военных полноприводные Мазды выпускались. Но не для американцев или европейцев. Ну, а мне, как наследнику могущественного клана Минобэ пошли на встречу и даже разрешили вывоз такой машины за границу. Ждёмс-ждёмс…

Губерово встретило занесёнными снегом, но грейдированными улицами. Дома и тётки Марии, и Бабы Тани, стояли на самом краю деревни, в километре от станции. Бабушка с дедом жили в одном здании с ветлечебницей и всё моё детство прошло среди коров и лошадей, которых приводили для лечения, или для вакцинации и профилактики: рога отпилить, копыта обрезать, либо что другое, кхе-кхе…

Мы с Иркой даже мечтали стать ветеринарами приехать сюда и остаться здесь жить. Тут на краю деревни была тишь да гладь, да божья благодать. И речка была совсем рядом. Эх! Мечты-мечты…

Делать здесь, кроме того, чтобы хвосты коровам закручивать, было абсолютно нечего. Особенно зимой. Мимо нашего дома даже мальчишки с девчонками не проходили на речку. Скукотища… Глухома-а-а-нь… Я специально уболтал отца на поездку в деревню, чтобы полноценно отдаться рисованию комиксов. А так бы пришлось отдавать время Светлане. А может быть ещё раз кого-нибудь убить.

Странные у нас с ней складывались отношения. Меня, вроде, и тянуло к ней, но после тех событий, в параллельном мире, где мне пришлось убить пятерых «гопников», что-то у меня в отношении неё в голове, или где-то в матрице, «сдвинулось». И она, похоже, эти изменения чувствовала. Чувствовала и делала неправильные выводы, стараясь стимулировать меня на активные действия, пытаясь вызвать во мне ревность. Вот я и уехал в тишину и покой немного поразмыслить о моих чувствах к обеим девушкам. За рисованием думалось отлично. Да и не хотелось мне, идя с новогоднего вечера вместе со Светланой, снова отбиваться от её ухажёров.

Поздоровавшись с тёщей и тестем, отец поехал к сестре, проживающей в трёх дворах от ветлечебницы, а я, одевшись в валенки и телогрейку, проводил его и пошёл по соседям здороваться. Здесь жили мои подруги детства: Наташка, Надька, Галька, Любка и Ленка. Мальчишек в ближайших домах не водилось. Ха-ха… Один я был в их хороводе. Да-а-а…

Поздоровавшись, в одном из дворов я увидел водовозную тележку, которой сосед дядя Коля-тракторист возил воду, ставя на неё сразу четыре бидона и цепляя к трактору. Испросив разрешения воспользоваться, я отправился к дому тётки Марии. Там тоже поздоровался, пообнимался с любимой тётушкой и, забрав ключи от машины, уехал.

Моё «юношеское» водительское удостоверение не давало мне право управлять автомашиной без инструктора, имеющего стаж вождения не менее трёх лет, пока мне не исполнится восемнадцать, но в деревне за всю свою жизнь я ни разу не видел милиционера, хотя гонял на чужих мотоциклах и «мотовеликах» лет с десяти. Вот я и рискнул. Отец давал мне «порулить» и на трассе, и в городе, поэтому машину я чувствовал неплохо. Сказывались и умения «предка».

Привязав телегу к фаркопу[2] и загрузив в неё бидоны, съездил к водяной колонке и набрал воды. Пока набирал, сбежались пацаны, жившие рядом: Серобабы, Фидирки, Пинчуки, Вокуни. В каждом дворе их было человека по три-четыре. Все знали меня и кроме удивления, что я приехал за рулём сам, да ещё на каком-то непонятном автомобиле за водой, проявляли искренние чувства радости.

Я был знаменит в деревне. Я был единственным «самбистом». Это им стало известно когда меня пытались побить лет эдак в тринадцать. Когда я пришёл в первый раз на футбольное поле, что возле станции. Ну, как поле? Скорее — кочковатая поляна с воротами. Да и не бить меня пытались, а предложили побороться. Вернее, сначала побороться, а потом побить. Ха-ха… Я сказал, что я самбист и бороться не буду. Пацаны, не поверив, посмеялись. Но побороть меня не получилось ни у кого из присутствующих, даже у старших, а потому, драться со мной не стали, а просто включили в свой круг. А кличка «Мишка-самбист» так и присохла ко мне, потому что я был в деревне единственным самбистом. В том году летом, я привозил в деревню магнитофон, и послушать его приходили многие пацаны, шедшие мимо дома на речку или с речки. А теперь я приехал на японской как оказалось автомашине. Японских автомашин в деревне не видел никто и возле бабушкного дома до конца этого дня побывало точно половина деревни взрослых и детей. А вторая половина деревни, хе-хе, пришла посмотреть на машину назавтра.

Отец ночевал у тётки Марии, я у бабушки. На утро я перебрался в лечебницу, которая зимой, чаще всего, пустовала, и расположился на том древнем зелёном кожаном твёрдом диване, о котором упоминал ранее. Он был ровный как стол и на нём можно было разложить карандаши, а перед ним поставить пюпитр, и рисовать, рисовать, рисовать.

Отец тоже времени даром не терял. Он, кроме того, что помогал сестре по хозяйству, тоже делал наброски. Ему захотелось написать то, что он когда-то уже писал. Домик, сад, огород, двор с собакой, коровник. Тётку Марию… Старый её портрет, потемневший словно икона, висел на белёной стене в утлой горнице. Маленький у тётки Марии был домик. И как они в нём, в двух комнатках, жили вшестером: Митя, Надя, Коля, Вера и тётка Мария с дядей Колей? Который сейчас уже год лежал парализованный после инсульта. Да-а-а… Тётка и сама была словно сошедшей с иконы мученицей, но силы духа не теряла. Удивительной воли была моя тётка Мария!

Я строчил картинки словно из пулемёта. Пока не пришла Наташка Зубарь, соседка из дома напротив, мне удалось нарисовать двадцать картинок. Из нужных мне двухсот. Хе-хе…

— Ты что тут делаешь? — спросила она. — Рисуешь? Баб Таня сказала, что ты здесь. О! Хоть печь натопил, а от бетонного пола всё равно холод.

— Надо картинки для книжки нарисовать. Двести штук. Специально из города уехал, чтобы не отвлекали.

— Что за картинки? Что за книжка? Детская?

Наташка была моей ровесницей, и была рыжей, словно лисица. Обилие конопушек делало и её лицо рыжим, и она этого сильно смущалась. А я, видя её с детства, привык и мне даже нравилась её «рыжина». Да и сама Наташка мне тоже нравилась. С детства. Нас даже дразнили женихом и невестой, а мальчишки тем летом меня уже хотели поколотить по-настоящему. Те, которые меня плохо знали. И они приходили, вызывали меня на драку. И я выходил. Но побить меня им не удалось. А потом им мои друзья разъяснили, что я на Наташкину любовь не претендую. Просто живём рядом, да… И дружим с детства. Какая может быть любовь, если уезжаешь на девять месяцев?

— Детская, но японская, — улыбнулся я, вставая и потягиваясь, разминая потягушками спину и плечи.

— Японская? Покажи?

Она взяла несколько картинок.

— Ух ты! Как на жевательной резинке, что ты подарил. Мальчишка на тебя похож. Только кукольный какой-то. И девочка красивая. Кто такая?

— Одна из героинь. С тебя рисовал, кстати. Не замечаешь сходства?

— Как это, с меня⁈ Это я⁈

— Ну… Не совсем, чтобы — ты. Но разве не видишь сходства? Посмотрись в зеркало.

Наташка подошла к большому прямому зеркалу в старой деревянной раме, висевшему на стене и сравнила изображения. Сравнила и заалела так, что могла и воспламениться, если была бы спичкой.

— Зачем ты? Зачем ты меня нарисовал?

— Ну… Это не совсем ты. Просто похожая на тебя героиня. Ты очень красивая, а мне нужно было нарисовать такую-же рыжеволосую девочку.

— Ты… Ты… Ты — дурак! — выкрикнула Наташка и бросив картинку выбежала из ветеринарной лечебницы. И только сейчас я почувствовал, что сквозь запахи карболки и других медицинских препаратов, еле-еле пробивается запах подаренных мной вчера Наташке духов «Кензо».

* * *

[1] https://auto.ru/catalog/cars/mazda/proceed/21101586/21106216/specifications/

[2] Тягово-сцепное устройство (фаркоп) — устройство, предназначенное для буксировки грузовых и легковых прицепов транспортным средством (тягачом).

Глава 9

— Я тебя предупреждал, — сказал «мой внутренний голос». — Женщины, что кошки… Дал сметаны — ластится, не дал сметаны — царапается. Но не знаешь, что лучше. От любви до ненависти один шаг. Это про них.

— Какая любовь? — удивился я. — Новогодний подарок.

— Ты в том году ей дарил «Кензо»?

— Смеёшься?

— Нисколько. Это ты не понимаешь, что женщины внимание к ним, заботу и подарки воспринимают, как подношение и демонстрацию к ним любви. Они все считают себя богинями, достойными жертвоприношений.

— Так я же нарисовал её в книжке. Что не так-то?

— Никакой девушке не нравятся её конопушки. А ты ещё и преувеличил их количество.

— Но это же красиво! Японцам должно понравиться!

— Японцам — да, но она не японка. И вообще, не пойму, почему тебе не взять образ Светланы? По-моему, ты этим образом перепрыгиваешь через две ступеньки.

— В смысле?

— А в прямом! Рыжая — это всегда хитрая. Да ты же видел глаза Натальи. Лисица и есть. Они, видимо, с детства, настроены на подлянки и сами готовы их учинять.

— Не помню, чтобы Наташка была такой.

— Да потому, что ты с ними всегда был ласков, с девчонками. И один был среди них пацаном-заводилой. Оно же за тобой табором ходили. Куда ты, туда и они.

— Это за Иркой они таскались.

— А Ирка за тобой.

— И что сейчас делать? Это же сколько перерисовывать?

— Зато, какой будет треугольник? Светлана — как альтернатива Тиэко, а Наталья, как альтернатива им обеим.

— Тогда для Натальи свою сюжетную линию надо придумывать.

— А что её придумывать? Она сейчас пожалуется своим великовозрастным ухажёрам, и они придут тебя наказывать.

— То есть, наказывать? Бить, что ли?

— Ну… Типа того. А сюжет… Жизнь сама пишет сюжеты. Нарисуешь так как было, это и будет новая сюжетная линия: «Художник, рисующий мангу, приехал в деревню к бабушке».

— Думаешь, это будет кому-нибудь интересно?

— Уверен, что будет. Только нарисуй деревню, как есть. С кизяками на заснеженной дороге, санями, запряжёнными лошадьми, магазином, где селяне закупают хлеб для корма скотины, полупустые магазинные полки, заваленные крабовыми консервами. Кстати, не хочешь закупить побольше? Тётка Галина ящик прикупила.

— О! Кстати! Прекрасная мысль! Надо прокатиться в магазин.

Я, решив сделать перерыв, взял ключи от машины и поехал в «Сельпо». Стояла середина дня, и от магазина, куда только что завезли хлеб, действительно одна за другой отчаливали тётки с холщёвыми матрасовками или простыми дерюжными мешками на спинах с характерно выпирающим «кирпичным» рельефом.

В «Сельпо» крабов с экспортной надписью «Chatka» оказалось только десять банок. С середины семидесятых крабы из обычных городских магазинов исчезли, переместившись в «валютные» магазинах, где продавались за «чеки». «Чековую книжку» Внешторгбанка мне выдали в центральном отделении Приморской краевой конторы Госбанка СССР, что располагалась на улице Ленинской.

Я там подписал кучу разных документов, в том числе о переводе всех своих валютных средств на счета Внешторгбанка. Э-э-э… Всех, заработанных мной от продажи картин и книжки-манги. Всех тех, что остались после совершённых мной покупок. Валюты, осталось, честно говоря, немного. Всего чуть больше миллиона йен. Это после уплаты подоходного налога, который, как мне сказали, нужно было уплатить в декабре этого года. Что я и сделал в том же Госбанке.

Эти «всего» после пересчёта по действующему курсу рубля к йене, преобразовались в четыре тысячи рублей. Это за вычетом тридцати пяти процентов. Папа был в курсе количества рублей на моём счёте, которые можно было преобразовать в чеки «Внешпосылторга», а маме я сказал, что там всего «две тысячи». Так папа посоветовал, сказав, что «У женщин на счёт денег крыша слабая. Может просто сойти с ума». «Предок» отца поддержал.

Пять тысяч рублей я уже зарабатывал на переводах фильмов, и мама с теми деньгами управлялась грамотно и рачительно. А отцу было всё равно, сколько у меня на счёте денег. Правда, он сразу прикинул, какую помощь мы можем оказать его родне. И я был совсем не против. Нельзя жировать в отрыве от коллектива. Как, например, делала это тётка Галина, готовя поджарку для супа на сливочном масле и рассказывая об этом моей матери.

Сейчас мы стали жить «чуть-чуть» лучше и теперь уже отец, удерживал маму от ненужных разговоров о неожиданно свалившемся на нас «богачестве».

Сегодня приехал старший сын тётки Марии — Дмитрий, или как мы его звали — Митя. Они с отцом сегодня занимались планированием расширения тёткиного хозяйства, куда должно было войти: починка сараев и коровника, строительство тёплой «летней» кухни, а фактически — ещё одного дома. Хоть тётка жила теперь одна,но её многочисленные дети регулярно приезжали на «огород», который занимал очень приличную площадь. И размещать их становилось всё сложнее и сложнее. Говорили и о бурении скважины.

Крабовые консервы я купил в другом магазине, но и там их оказалось немного. Мне продали только ящик, в котором помещалось сорок восемь банок. Видимо, селяне тоже распробовали деликатес и к новому году позволили себя затовариться дорогими консервами. Банка стоила четыре семьдесят. Для деревенского жителя цена неподъёмная, однако…

Выйдя из магазина с ящиком, на котором была наклеена крабовая этикетка, я увидел у машины, стоявшей вдоль дороги, группу молодых «колхозников» и стоящий рядом трактор «Беларусь» с прицепом в виде четырёхколесной грузовой телеги. Ребята были мне не знакомы и агрессивно настроены по отношению к моей машине. У двух дебилов в руках имелись черенки от лопат, которыми они зловеще размахивали, намерено промахиваясь мимо задних фонарей.

— Вот, то, о чём я тебе говорил, — хмыкнул «предок».

Я молча, и не обращая внимания на толпу, подошёл к машине и, открыв пультом заднюю дверь, поставил ящик с крабами на сиденье. Прикрыв дверь, я шагнул к одному из ребят, вроде, как попадая прямо под удар палки. Кто-то из «сторонних наблюдателей» шоу с палками охнул. Однако я скользнул ближе к парню, наносящему удар, и толкнул его обеими руками в грудь, сбивая ему дыхание и сердечный ритм. Его палка вместе с рукой обвила моё тело и оказалась у меня в правой руке, а парень улетел в толпу. Следующим ударом, но уже «своей» палкой, я выбил палку у второго «мечника» и теперь уже она улетела через дорогу, вращаясь, как городошная бита.

Палка крутнулась в моих руках, как лопасть вертолёта и с таким же жутковатым гулом, от которого всегда хочется пригнуть голову или присесть, хотя пропеллер вращается гораздо выше.

Ближайшие «колхозники» шарахнулись от палки назад.

— Ты чо оборзел⁈ — выдохнул, наконец-то, первый мной ударенный.

— Что за кипежь возле моей тачки? — спросил я и осмотрел её. — Если найду хоть царапину, тут же положу всех.

Я обошёл вокруг машины и не нашёл никаких изъянов.

— Что надо, убогие? — спросил я.

— Ты Наташку обидел, — в очередной раз выдохнул «раненый».

— Какую Наташку?

— А у тебя их много в нашей деревне? — спросили из-за спины первого.

— У меня в вашей деревне нет ни Наташек, ни Валек, ни Светок.

— А Зубарь?

— Дурак, что ли? — «удивился» я. — Она же соседка! Так это она, что-ли вас взбаламутила? Вот дура! Не понравилось ей, что я её конопушки нарисовал.

— Где нарисовал? — удивился первый.

Он уже явно отошёл от удара и задышал ровно.

— Я художник. Рисую для выставки картины сельского быта. Приехали с отцом к бабушке, чтобы тут спокойно поработать. Наташке сегодня не понравился её портрет, она обозвала меня дураком и убежала. Вот и всё.

— Портрет? Наташкин? — спросил первый «колхозник».

— Ну…

— Покажешь?

— Приходи в лечебницу.

— В какую?

— Вот ты тупой, — хотел сказать я, но сдержался.

— В ветеринарную. Там наш дом.

— Э-э-э… Так ты, точно, сосед Наташкин?

— Бабушка моя — соседка. Я городской. Внук её.

— Э-э-э… Так ты Мишка-самбист, что-ли? — спросил кто-то из толпы.

— Ну…

— Пи*дец робя, мы чуть было не попали, — сказал один из соратников первого. — Это же тот пацан, что Лазоренкам Юрки и Кольки братом доводится. И Каминским тоже…

— Е*ать-копать! — выдохнул кто-то. — Вот мы попали бы, Васёк, из-за твоей Наташки дуры.

— Но-но! — озверился на товарища «Васёк». — Схлопочишь щас у меня.

— Да пошёл ты! — огрызнулся говоривший. — Из-за неё уже вся деревня передралась. Было бы из-за кого.

— Тебя отшили, вот ты и крысишься на неё! — буркнул первый.

— Вы ещё подеритесь, — сказал кто-то ещё из толпы. — С этим Буратиной, что делать будем? Он ведь первым тебя, Васёк, ударил.

— Я за батину машину не ударить, я убить могу. Кто там такой смелый? Хочешь тоже получить?

Из-за спин, раздвинув передних, вышел «колхозный бугаёк». Не «бугай», а именно «бугаёк». Бычок двухлетка.

— Видите, какой он борзый. Его проучить так и так надо. А с Лазоренками я договорюсь по понятиям.

— Понятливый, что ли? — усмехнулся я, мельком отметив пару синих перстеньков на его пальцах и крутнув перед его носом палку.

— За базаром следи, Буратино, а то, как бы этот черенок в твоём заду не оказался.

— Этот черенок ещё отобрать у меня надо, а это не очень просто. Но твои слова про мой зад мне не понравились и за них ты будешь наказан.

«Синепёрый» осклабился и шагнув к трактору, взял с переднего колеса цепь и, чуть отойдя от техники, крутнул её над головой. Палка против цепи проигрывала, если ею не уметь хорошо пользоваться. Но пользоваться хорошо я не мог. Да и где бы мне научиться хорошо работать палкой против цепи?

— Ты хорошо подумал? — спросил я его. — Жалеть потом не будешь? Претензий ко мне? В милицию не побежишь жаловаться?

— Ты за кого меня держишь, щегол? — успел сказать он и получил брошенной мной палкой в зубы.

— Ах, — вскрикнул он и выронил цепь, которая змеёй обвилась вокруг его ног.

Подпрыгнув с места я, разворачивая корпус, выбросил правую ногу в «тоби ёко гери» и попал ему прямо в грудь. Туда, куда и целился. Не в голову же бить несчастного… Ему, похоже ещё на тракторе работать сегодня. На обед, наверное, приехал и подвёз ребят на своей телеге.

— Е*ать-копать! — выдохнул тот же голос, что вспомнил моё местное «погоняло».

— Это чо было⁈ — вопросил другой.

— Как конь копытом…

— Ну его на хер, ребя.

Тракторист охнул и, обмякнув, осел на землю. Глаза его закатились и погасли. Я подошёл, присел и на запястье пощупал пульс.

— Живой? — спросил Васёк.

— Пульс есть. Я не сильно его.

— Ху* себе не сильно, — сказал кто-то.

— Кто его просил⁈ — чуть не плача спросил Васёк. — Тоже мне, деловой[1] выискался! Сами бы разобрались. Да и разобрались уже.

Я не понимал причины расстройства парня, но он не дал мне повода долго размышлять на эту тему.

— Покажешь Наташкин «партрет»?

Он так и сказал «партрет».

Я пожал плечами.

— Покажу не жалко.

— Подвезёшь на своём мерине?

— Это не мерин, — сказал я, — а «Мазда».

— Да, мне пох*й. Хоть кобыла «Мазда».

Васёк рассмеялся. Настроение у него почему-то резко улучшилось. Наверное, до него наконец-то дошло, что никакой городской больше не претендует на его Наташку.

Васёк обошёл машину и, открыв дверь, важно уселся на переднее сиденье. И тут я увидел, что ему было-то не больше шестнадцати лет. Как, впрочем и другим «колхозникам». Кроме «тракториста». Тому было лет девятнадцать, и он уже приходил в себя, осоловело «хлопая глазами».

— Поехали, — сказал Васёк и важно помахал «толпе» ручкой.

— Поехали, — сказал я, хмыкнув. — Грудина не болит?

— Нормально, — буркнул Васёк, искоса глянув на меня. — А чо, точно бы всех мог уложить?

— С дрыном? Да легко!

— Что это за, э-э-э, спорт такой? Самбо боевое?

— Что-то типа того. Армейский рукопашный бой.

— Понятно. У меня братан на границе служил. Показывал приёмчики…

Я промолчал.

— Классная машина. Вроде не наша, да? Тут всё по-английски. Это радио, да? А это?

— Я же говорю… Мазда японская.

— Японская? У-у-у… А я не понял сначала. Клёвая машиина.

Я ткнул кнопку кассетника. Заиграла «Женькина музыка», которая, как я уже знал от «предка», нифига не Женькина, а многих других авторов из будущего. Да и насрать, что он её тупо слямзил. Мне нравились эти «Белые Розы»…

— Ух ты, клёвая музыка! — восхитился Васёк, а я сделал громкость магнитофона побольше.

* * *

— Слушай, Миха, задари мне этот портрет? — попросил Васёк. — Или продай. Трояк прямо щас могу дать. Она тут такая, бл*ть, фигуристая. И сиськи… Словно вот-вот выпрыгнут из кофточки. И глаза… Бля*ские, пи*дец. Ха-ха… За веснушки, говоришь, на тебя обиделась, ха-ха… Она за эти сиськи на тебя обиделась, и за этот взгляд похотливый. А ты говоришь, что ты не знаешь её, как бабу. Смотрела на тебя так, да?

— Хрен знает, — пожал я плечами. — Художники много чего замечают, что другие люди не видят. Портрет это не фотография.

— Так подаришь, или продашь?

— Так забирай, не жалко. Я себе, что хочешь нарисую. Только она убьёт тебя, если узнает, что портрет у тебя. И, э-э-э, конец вашей любви.

— Да, нет у нас с ней никакой любви, — вздохнул Васёк. — Водит она меня, как карася, за губу. А мне и губу жалко рвать, и понимаю, что зажарит она меня и съест, как та лисица. Слышал я, что она с Петрухой-трактористом зажималась. Вот от того он и встрял против тебя. Дурак. Хрен она ему даст.

— Да? Правильная, что ли? — удивился я.

— Сеструха моя мне говорила, что она в школе девчонкам хвасталась, что у неё кто-то есть, да не местный, и она себя для него бережёт, а всех просто за нос водит.

— Хм! — хмыкнул я и задумался.

— Только с Петрухой такие шашни не проканают. Он её на шлямбур всё равно напялит. А если напялит, то и мне она будет не нужна. А я бы её и пальцем не тронул.

— Васёк, знаешь что… Давай я нарисую её настоящий портрет и тебе подарю. Такое, — я показал на рисунок из будущей манги, — никому показывать нельзя. Не дай бог кто другой увидит… Матушка твоя, или брательник… Такая молва по деревне пойдёт… Прямо сегодня нарисую. А ты приходи завтра. С утра приходи.

— Сегодня же новый год!

— И что? — не понял я.

— Как, что. Бухать будем. Рано я не встану.

Я усмехнулся его «душевной простоте».

— Приходи, когда сможешь.

— Так, это, похмеляться будем весь день. Завтра-то вся гулянка и будет. Ночь перед рождеством видел фильм? Про черевички и Вакулу? Вот так и у нас.

— Мы уедем только третьего. Ты где живёшь? если что — завезу, когда мимо поедем.

— Да не-е-е… Я до третьего уже протрезвею, — сказал неуверенно Васёк.

— Ты ещё учишься?

— А то! Каникулы, епта! У нас хоккей пятого. А то, оставайся. В хоккей играешь?

— Немного, — сказал я, задумавшись, а не остаться ли мне у бабушки? Отец пусть едет с тёткой. Она уже напросилась с нами вернуться во Владик. А мне слушать её трескотню совсем не хотелось.

— Да. Останусь, скорее всего.

— О! Тогда сыграешь за нас. Мы с Лучегорском играем.

— Только у меня снаряги нет. Клюшку то я сделаю. Кленовый брусок нужен.

— В школе возьмём. У нас трудовик тренер команды.

— Трудовик? — удивился я.

— Он сам в хоккей в молодости играл. Правда с мячом… Да и в такой тоже… Короче… Тогда встречаемся или третьего, и ли четвёртого. Я сам к тебе приду. Не теряйся.

— Да, куда я денусь с подводной лодки? У меня работы выше крыши.

* * *

Отец отреагировал на то, что я хочу задержаться в деревне, положительно.

— Тогда мы с Митей начнём бурить, а вы с ним продолжите. Если мы не добуримся, конечно.

Погружной насос мы привезли с собой. Сразу после первого разговора про насос с отцом, я отбил Тиэко телеграмму, и она отправила мне насос по почте посылкой «Внешпосылтогра». На всё про всё ушла неделя. Рейсом Аэрофлота за рубли. Переплатили, конечно, втридорога, но если их, рублей, почти десять тысяч на моём личном счёте, а только на одном счёте якудзы двести сорок пять миллионов йен, то чего их экономить?

Отец никогда не искал лёгких путей и договорился с бурильной машиной. Чего с ней не договориться, если у заказчика есть деньги, а у водителя-оператора целых два дня выходных. Машину загнали прямо во двор и первую скважину пробили в течение трёх часов. Отец с Митей были довольны. Водитель, получив полтинник, уехал тоже радостный. Это было первого января.

В тот же день под вечер я вдруг осознал, что чуть-чуть «дал маху я».

— Слушай, пап, — сказал я. — Зря мы отпустили установку.

— Почему зря? Нормально пробурили. Вода отстаивается. Завтра насос погрузим, покачаем, фильтры прочистим…

— Я не о том. Ты знаешь с какой глубины берут минеральную воду «Ласточка»?

— Э-э-э… Говорили, что со ста метров. При мне бурили. Я там тоже был. Как раз с армии пришёл в пятьдесят девятом. А что?

— Дело в том, что «Ласточка», как мне говорили, бежит самотоком. Под собственным давлением. «Ласточка» — это вода напорного водоносного горизонта, то есть — артезианская. Вы добурились до горизонта безнапорного. Он питается за счёт реки Крутоберёжки.

— Э-э-э… Значит, ты думаешь, что если мы пробуримся до ста метров, то попадём на «Ласточку»?

— Не факт, — покрутил я головой. — Минерализация может быть разная. Говорили, что возле той скважины бурились на пятьдесят метров и бежала менее минерализованная вода.

— Ну и зачем тётке Марии минеральная вода?

— Повторю… Не факт, что она будет минеральной, но она точно будет чистой и течь самотёком. Артезианская же.

— А-а-а… Вот ты о чём…

Отец задумался.

— Далековато. Километров тридцать от Ласточки. Доходит ли до сюда линза?

— Попытка не пытка. Зато, в перспективе чистейшая вода. А то, честно говоря, меня терзают смутные сомнения по поводу чистоты этой воды. Глины вокруг сплошные…

— Но ты уверен, что на ста метрах будет артезианская вода?

Я был уверен, так как знал будущую историю источника «Ласточка». И она подтверждала, что со ста метров в самом посёлке шла чистая артезианская вода, но не минеральная, а простая столовая. Но очень чистая и вкусная. И хорошо, хе-хе, продающаяся.

Дело в том, что никто дальше первого водоносного слоя не бурился. Зачем, когда уже на десяти метрах была вода. А в девяностом году кто-то любопытный взял и пробурился на сто метров. Искал «Ласточку», но нашёл качественную питьевую воду.

— Не уверен, — пожал я плечами. — Но что нам стоит попробовать?

* * *

[1] Деловой — блатной.

Глава 10

— Деньги ещё есть, — сказал я.

МЫ взяли с собой ещё из старых запасов, так как тратить «валютные резервы» не было резона. Я мог бы сделать перевод со своего другого счёта, и, скорее всего, так оно и будет, но пока хотелось посмотреть, справлюсь, ли я со своими тратами самостоятельно. Ещё будучи в Японии я попытался пересчитать доходы в валюте по курсу на рубли и сильно «обмишулился».

Йена сейчас жёстко привязана к курсу доллара, а доллар стоил рубль семьдесят. Вот я и насчитал, что даже если я оставлю миллион йен, а остальное потрачу, у меня в рублях окажется двести с ли*уем миллионов рублей. Ну и «раскатал губищи», понакупив всякого разного. И «мой внутренний голос», паразит, не подсказал вовремя, что я тупень в арифметике и вместо того, чтобы делить йены на йены, стал умножать. Ну и получил, как говорит Аркадий Райкин, «сумасшедшие деньги». А оказалось, что их у меня осталось не так уж и много. Правда и закупился я в Японии изрядно. Да и за книжки должно капать и капать. Тиэко в телеграмме сообщила, что мою мангу выпустили третьим тиражом. И это за декабрь месяц.

— За десять метров труб мы заплатили пятьдесят рублей, значит за сто заплатим пятьсот минимум плюс работа. Сто метров это вам не десять, да… Плюс придётся проходить известняк, а это вам не глина, да… Кстати, наличие известняка и является показателем, что это артезианская вода. Известняк очищает воду и сдавливает водяную линзу, создавая давление.

Причём, как следовало из «моей внутренней библитотеки», артезианская вода могла находиться и на глубине десяти метров, какими, например, являются источники возле Ростова-на-Дону. Да и дальше вверх по Дону, где много меловых выходов. В некоторых местах артезианская вода там бьёт хорошим напором прямо из берега, как из трубы.

У нас тоже ровно на ста метрах из трубы забил фонтан чистейшей воды. Водитель-оператор бурильной установки Серёга, будучи с глубочайшего похмелья, даже выматерился от неожиданности. Он не верил, что теряет драгоценные выходные не зря и позволил себя уговорить только за семьсот тысяч рубликов. То есть, за двести рублей лично ему в карман. Трубы оплачивались по тарифу в совхозную кассу.

Накрутив на торчащий конец трубы заглушку с открытым пока вентилем, мы вентиль прикрыли и Серёга-водила выдохнул:

— Ох*еть! Кому сказать, не поверят.

— А ты никому не говори, Серёжа, — сказал я. — Зачем кому-то знать? Пробурись и живи спокойно. А то, придут, закроют скважину, только деньги потеряешь. Ещё и штраф выписать могут.

— Пятьсот рублей — дорого, — покрутил головой Серёга. — У меня колодец рядом.

Мы уже воду попробовали и пришли к заключению, что это точно не минеральная вода ласточка. Тут её знали и пили с детства.

— Надо же, вода какая чистая, — суетился Митя. — И самотёком идёт. Под давлением.

Он то открывал, то закрывал вентиль и удивлялся силе напора воды. Все уже напились, а тётка Мария, поставила на печь чайник с «новой водой» для чая, и кастрюлю, чтобы вода выкипела. Проверить, будет ли осадок. Потому, что если кипятить минеральную воду, то осадок выпадал изрядный. А пить минеральную воду постоянно, для любого организма вредно. Но я-то точно зал, что это вода именно питьевая и искренне радовался за тётку Марию, что теперь ей по воду ходить к колонке не надо.

— Насос Ивану отдам, — сказал отец. — Пусть в Чалданке скважину сделает.

— Там тоже, кстати, артезианская вода может быть. Там ведь тоже глубоко не копают. Зачем копать, если вода рядом. Река Уссури рядом, болота вокруг. Вода вот она. А если дальше копнуть и появится известняк, то это оно…

— Скажем Ивану. А пока и из колодца воду покачает.

— Замёрзнет насос в колодце. Утеплять его надо. Лучшее — враг хорошего. Может не стоит морочить ему голову?

— А может бабе Тане скважину пробурить? — спросил отец.

— Пятисот рублей у нас нет, а буриться меньше нет смысла. Попросим Митю. Денег ему перешлём переводом. Он сделает.

— Неудобно как-то его просить, — поморщился отец. — У него своих дел…

— Пап, мы решили одну из важнейших его проблем. Он ведь сам хотел бурить скважину. Вручную. А теперь у тёти Маруси вода прямо во дворе. Да и делов тут… Ему от Знаменки тут двадцать минут на его «ижаке».

Митя и зимой ездил на мотоцикле с коляской.

— А остальное сделает Серёга. Двести рублей на совхозной дороге не валяются. Хочешь, я сам с Митей поговорю.

— Поговори, — кивнул головой папа и с облегчением вздохнул.

Он почему-то стеснялся утруждать своих родственников просьбами, хотя сам делал для них очень много. Да и «не родственников» отец тоже не любил просить, или чем-то обременять.

* * *

Третьего января отец с тёткой Галиной уехали. Я остался и плодотворно поработал. Я сделал себе клюшку. У меня тут остались ещё с того года запасы… Хе-хе… Той зимой я привёз в деревню несколько заготовок для клюшек: клееные «палки», выпиленные из хорошей бакелитовой фанеры и уже загнутые «перья», эпоксидную смолу и стеклоткань. Годом ранее я уже пытался «удивить» деревенских самодельными клюшками, но фанеру взял местную, и получил не тот результат, на который рассчитывал. А в том году результат вышел тот, что надо. То есть, у меня уже был опыт хоккейных баталий за местные команды. И скажу, что деревенские мальчишки играли не хуже городских. Хотя поначалу у меня было другое представление о деревенском хоккее. Но меня быстро опустили в облаков, куда я сам себя вознёс, на землю. То есть, на лёд. Хе-хе…

Оказалось, что на льду я играл хуже многих, а потому меня поставили на ворота, где я всегда стоял лучше многих, потому что почему-то не боялся шайбы. Даже летящей мне прямо в лоб. Как-то я умудрялся уворачиваться от шайбы и ловить её в самосшитую мной вратарскую рукавицу.

Вспомнив теперь об этом, я спросил «предка» о том, что давно «вертелось у меня на языке»:

— Слушай, «предок», а давно ты во мне сидишь?

— Ну… Так… Э-э-э… Я же уже говорил, вроде бы, только ты не отметил для себя…

— что именно?

— Э-э-э… То, что я, попав в тебя, совсем не хотел проявляться. Надоело мне, понимаешь, начинать жизнь заново.

— Но ведь ты же мог жить в своём мире.

— Это тоже наскучивает, дружище. Мало того, я мог, и проживал чужие жизни, но любая чужая жизнь, становилась моей, потому что психофизическая матрица, в отличие от ментальной, не меняется. Каким народился, таким и помрёшь, говорили мудрецы.

— То есть ты во мне был с рождения? — удивился я.

— Нет. Примерно, как я понял, с момента утопления и возрождения Женьки Дряхлова. Почему эти два события совпали, пока не понятно, но похоже, это я вызвал переселение в него чьей-то матрицы. Пока мы не встретимся с ним, ответа не будет. Ну, или Флибера будить.

— А ты думаешь, что он спит? — спросил я. — На сколько я понял, твой Флибер, сущность самодостаточная и сам принимает решение, когда ему активизироваться.

— Э-э-э… Не совсем так… Кхэ-кхэ… Когда мне всё надоело, я усыпил его,переведя в режим ожидания. Это, всё таки, искусственный интеллект, подчиняющийся человеку. Ну… Не любому, конечно, но мне он подчинён полностью. Ну, и тебе, конечно.

— А что он может делать? Ты так и не сказал… Кроме формирования параллельных реальностей.

— Оно тебе надо? — спросил меня «мой внутренний голос». — Ты же слышишь меня? Тебе мало того, чем ты уже обладаешь? И это, заметь, не чьи-то виртуальные возможности, а твои личные, только чуть-чуть усиленные моим менталитетом. Поверь мне, Миша, излишества утомляют. Как говорит тот же Аркадий Райкин? «Пусть всё будет, но пусть чего-то не хватает». Многие знания — многие печали. Зачем нам чьи-то «рояли в кустах»? Плохо тебе живётся? Всё равно в СССР жить, не как все, не получится, а значит, придётся уходить, или за границу, или в другой мир. А родители? Родственники? Друзья? Они останутся тут и продолжат жить по старому. Это сильно угнетает. Невозможно всех сделать счастливыми, Миша и это мешает самому жить по другому. Ты такой, как и я. Ведь я — это и есть ты.

Пока я разговаривал с «предком» я делал себе клюшку: вставил перо, обмотал стеклотканью с «эпоксидкой», оставил сохнуть и занялся коньками, которые я привёз с собой. Мы с собой брали и лыжи, но так и не смогли с отцом покататься. Те горки, на которых он катался в детстве, стояли мало того, что занесённые снегом, но и заросшие лесом, а искать другие и пробивать «целину», не хотелось. Вот и отложили мы с отцом катание с гор до Японии.

А коньки в деревню я всегда брал. В этом году у меня были хоккейные «канады», купленные в «валютнике». Имелась и другая экипировка: щитки, наколенники, краги, каска и даже красная форма с надписью «СССР». Видимо с майского чемпионата мира осталась. Или дополнительно нашили? Не суть…

Отец предложил увезти, но я сообщил, что пятого января играю за Губерово и отец разулыбался.

— Не посрами, — говорит, — фамилию. Я когда-то и сам играл. Но, в основном, на лыжах бегал. До сих пор мои грамоты висят в школе. Краевые соревнования выигрывал!

— Ух, ты! — «удивился» я. — Не знал.

Хотя, знал я от «предка», что батя у меня тот ещё бегун. Его за неутомимый бег и лошадиное здоровье и в морской спецназ взяли. Сейчас он мне об этом не говорил ещё. Но скажет лет через десять, когда меня самого должны были черти занести по тому же адресу, да-а-а… Сейчас я «туда» категорически не хотел.

* * *

Васёк пришёл утром четвёртого опухший, как хомяк. Он глянул на Наташкин портрет и восхитился:

— Ох*еть! — сказал он и икнул.

Наташка была нарисована в «полубюст» и её округлости тоже угадывались под блузкой и глаза смотрели так же по лисьи хитро, но не по бл*дски. Губы у Наташки были чуть припухшие, словно от поцелуев, чуть приоткрыты и она чуть улыбалась.

— Э-э-э… Б*лять, как её⁈ Э-э-э, — Васёк задёргал рукой, как припадочный. — Мона, бл*ть, Лиза! Точно!

Моему удивлению не было предела. Васёк знал о творчестве эпохи «Возрождения»! Наташка, и правда, была изображена в образе «Моны Лизы», мэтра Леонардо Да Винчи. Удачно, между прочим, изображена. Всё, как полагается… В полупрофиль, с кудряшками, опускающимися на виски, и улыбка…

— Это пиз*ец! Миха! Я тебе должен по гроб жизни.

— Ну, вот, а ты меня хотел наказать, — усмехнулся я. — В хоккей играем?

— Э-э-э… Снаряги для тебя нет. Ты вон какой длинный, а большие размеры все разобраны. У нас парни все, что тебе Лутченко.

— А ты? — спросил я, улыбаясь.

— Я — нападающий, — буркнул Васёк.

— Ты, нападающий, как сам-то играть будешь? Еле, ведь, дышишь.

— Да-а-а… Отметили Новый год… Даже икать боюсь…

— У меня есть снаряга и коньки. Я же играл с вами в том году.

— Да? — удивился Васёк. — Не помню.

— А я тебя помню, — сказал я. — Я в команде Серёги Серобабы на вороотах стоял.

Васёк отмахнулся.

— Голова всё равно не варит. Короче. Ты там за клюшку говорил, пошли в школу, пока трудовик там. Я договорился.

— Я сделал себе клюшку.

— Сделал? Ну и хорошо. Тогда завтра в девять утра к школе подходи. Покатаемся, потренируемся. Или сейчас иди. Скажи, я прислал. Я сегодня вне игры. Пойду отсыпаться.

— Ему же только шестнадцать лет, а бухает он по взрослому, — подумал я. — Куда смотрит семья и школа?

— Туда же, куда и он. Спивается деревня и скуривается. А к девяностым и колоться будут. Сейчас уже двери в домах запирать начинают, когда на огород уходят. А раньше?

Да-а-а… Раньше бабушка уходила в магазин, а дверь закрывала не на замок, а на шепочку, вставленную в проушину для навесного замка.

Васёк, забрав Наташкин портрет, упакованный в плотный картон ушёл, а я продолжил рисовать. Я передумал сегодня идти на каток. Много у меня ещё оставалось работы. Завтра приду. Нужен буду, возьмут, а не нужен, так и ладно.

Я работал допоздна. Бабушка уже привыкла, что я только ночевать прихожу на их половину дома. Обжил я лечебницу так, что даже ветеринар и бабушкин начальник Николай Кириллович Довженко удивился, когда как-то зашёл за каким-то лекарством для чьей-то коровы.

— О, как ты тут устроился! Кхе-кхе… Совсем… Совсем по домашнему стало пахнуть. Кхе-кхе… Жильём-с.

Дядя Коля — добрейшей души человек, меня в детстве привечал и позволял играться всем инструментарием ветлечебницы. И первым показал мне муху в микроскопе. Она потом, сука, мне снилась в страшных детских снах. Ха-ха… Ага… Это сейчас «ха-ха», а в пять лет муха в микроскопе совсем не ха-ха…

Дядя Коля говорил с явно выраженным южно-русским «акцентом» и словно играл роль этакого украинского «Айболита». Хотя внешне на «Айболита» был совсем не похож. Дядя Коля был крупным, мордатым, улыбчивым усачом с круглыми глазками и небольшой плешью спереди. Ручищи у него были жилистые и перекрученные мышцами, что ветки старого дуба. Коров и бычков он валил, ловко спутывая им ноги верёвкой, на раз-два-три. Улыбаясь и что-то приговаривая, валил, словно убеждая или уговаривая. Он всегда был добр ко мне, и потому я его совсем не опасался, устроив у него в лечебнице художественную студию.

* * *

Плодотворно поработав, я пораньше пошёл спать и проснулся готовым к «труду и обороне».

— Я сегодня на каток иду, — сказал я бабушке. — Наверное, за вашу школу буду в хоккей играть.

— Поиграй-поиграй, внучок, — сказала бабушка. — А то всё глаза за своими картинками портишь. Я сегодня в сельпо пойду. Зайду посмотрю, как вы играете.

Нормально перекусив, я обулся и, вскинув, на плечо спортивную сумку с амуницией и взяв клюшку, потопал в центр деревни к школе, оставляя на свежевыпавшем снегу рифлёные отпечатки своих туристических чехословацких сапог.

* * *

— Вот он! — услышал я радостный голос Васька. — Я же говорил, чтопридёт!

— А почему вчера не пришёл? — спросил меня мужчина в коричневом свитере и вязаной шапочке.

С утра прилично до минус двадцати подмораживало.

— А должен был? — удивился я.

— Я же тебе говорил, что тебя Михалыч ждёт в школе, — быстро-быстро затараторил Васёк. —.Говорил?

— Говорил, но я думал это из-за клюшки. А клюшку я сделал сам.

— Сам сделал? Ну, ка, покажи, ка…

Я поставил сумку на снег и протянул ему клюшку.

— Хм! Хорошая работа. Узнаю и тебя, и твои клюшки. Помню, ты в том году здесь играл. Но тогда мы не вышли в районный финал. А в этом году, да… Но что-то я не заметил, что ты тогда как-то выделялся. Совсем не помню, как ты играл. Ты из Владивостока? У Статилко живёшь?

Я молча кивнул.

— Нам позарез нужно выиграть эту игру. Не хочется за третье место потом бороться.

— Э-э-э… Так сейчас финал, или, всё-таки, полу финал.

— Полу, полуфинал, — скривился тренер-трудовик. — Но для нас он, как финал. Переодевайся. Васька сказал, что снаряжение у тебя есть своё? Ну, ка, покажи?

Я потянул замок, сумка вскрылась и экипировка чуть не вывалилась на снег.

— Ух ты, — проговорил Васёк.

Михалыч, увидев надпись «Botas» на всех предметах хоккейной формы, от неожиданности крякнул.

— О, как! Серьёзная заявка на победу! Так ты значит играешь серьёзно. Такую форму нельзя надевать, если ты не играешь.

— Я играю, — кивнул я головой и почти не соврал. — За школу играю в «Золотой шайбе».

— О, как! — вскинул брови тренер-трудовик. — В основном составе?

— Сергей Михайлович, я начинаю подмерзать. Мне переодеваться, или вы а дальше меня пытать будете?

— Гхм! — выдохнул Михалыч и нахмурился. — Ты не борзей, парень. Как ты с тренером разговариваешь?

Я пожал плечами и промолчал.

— Кхм! Иди! Переодевайся!

— Раздевалка есть? — спросил я.

— Чего? — в один голос спросили Васёк и Михалыч.

— Всё-всё! Вопросов нет.

Глава 11

Васёк помог мне одеться. Честно говоря, было холодновато, и если бы не моё тонкое термобельё, одетое одно на другое в три слоя, я бы тут околел. А так, надев коньки, я расстегнул с боков спортивные штаны, надел наколенники, гетры, щитки, надел форменные трусы, надел наплечники, нагрудник, ну и «далее по списку», как говорится.

— Да-а-а… СССР — это что-то с чем-то. Не страшно в такой играть? И номер пятнадцатый. Это, что ли, как у Александра Якушева? Типа, нападающий?

— Могу и в нападении.

— Часто забиваешь?

— Случается, — хмыкнул я.

— Иди на площадку, — вздохнул Михалыч. — Разомнись. Мы то уже размятые с восьми часов.

— Не устанете?

— Игра в десять. Уже противник приехал.

Оглянувшись я увидел, как перед школой остановился «ПАЗик» с надписью «Приморская ГРЭС».

— Сильная команда, — снова вздохнул тренер-трудовик.

Я выкатился на лёд и стал раскатываться. От бабушкиного дома до школы было около километра и я преодолел его, Правда я и дома у бабушки хорошо размялся, помня, что хоккеистам перед игрой лучше разминаться в помещении, что мы обычно и делали, если играли на своей площадке.

Покатался в хоккейной стойке, потом скрёстным шагом, повращался на сто восемьдесят и на триста шестьдесят градусов, поскользил на одном коньке, побегал вперёд скрёстным шагом, попрыгал на двух ногах, на одной, побегал вперёд спиной, поманеврировал, поускорялся, потормозил, постартовал вперёд лицом и спиной. Минут за пятнадцать, я сделал весь свой обычный ледяной разминочный комплекс.

— Катаешься ты хорошо, — покивал мне тренер. — Выйдешь в первой пятёрке с Васькой. Посмотрю на тебя. Правда он, собака дикая, «измученный нарзаном», так что нанего особо не рассчитывай. Поиграй пока самостоятельно. На самого себя. Про индивидуальную тактику слыхал?

Я кивнул.

— Сначала оборона, отбор шайбы и проход к воротам противника. Думаю, с твоим катанием, ты сможешь прорваться. Они тебя совсем не знают, а потому могут и пропустить. Потом, если ты забьёшь, они будут кидаться на тебя, как собаки на медведя. А я выпущу Серёжку Губина. Пока такой расклад. Понятно?

— Понятно, — кивнул я головой.

* * *

На удивление, лёд был совершенно ровный, даже, можно сказать, гладкий. Коньки заточенные «круглой канавкой» держали идеально. Мне уже удалось их «обкатать» возле дома и не только все мальчишки, но и я сам от них пришёл в восторг. Ботинки коньков имели длинный «язык» и высокий, удерживающий ногу, задник. Ну и заточка…

У Валерки Гребенникова были наши советские «полуканады» с нашитым войлочным задником и таким же войлочным языком. Конёк обматывали лентой и даже изолентой, чтобы нога не гуляла. Как кулак и запястье у боксёра.

Мой конёк не нуждался в такой обмотке, так как задник был круглым и достаточно жестким, чтобы держать ногу, и на нём имелись крючки для быстрой шнуровки.

— Пи*дец! Сдохну сейчас! — сказал Васёк, подкатываясь ко мне. — Играем от обороны.

— Да. Паситесь сзади. Я сам попробую их развести.

— Сможешь? — вскинул брови партнёр по атаке.

— Я ведь не бухал, — хмыкнул я.

— Не напоминай, — скривился Васёк.

— На вбрасывание! — скомандовал рефери.

Центральный защитник выкатился к центральному кругу, мы раскатились по сторонам. Свисток. Шайба у защитника противника. Пас налево своему нападающему. Я двинулся навстречу. Нападающий качнулся вправо-влево. Я, подставив крюк под шайбу, остался на месте, подсел, и он перелетел через мою спину. Шайба оказалась у меня и я метнулся вдоль своего правого борта. Защитник выкатился навстречу, но я метнул шайбу в борт, и объехал противника слева. Бросок в ближний угол под левый локоть. Гол!

— Молодец, — похвалил «предок».

— Молодец, — похвалил тренер-трудовик. — Ещё играй.

— Ну ты, млять, даёшь! — хрипя произнёс Васёк. — Ты где так кататься научился? За тобой же не угонишься.

— Я сейчас их за собой потащу, а ты к их зоне подкатывайся, — сказал я.

— Не смогу, Миха!

— Ты главное перехвати. Я тебе прямо на крюк выложу. Входишь в зону и сразу пас в центр.

Тренер Лучегорской команды что-то рычал в уши следующей тройке. Вбрасывание.

— Млять! — выдохнул Васёк. По его лицу ручьями тёк пот.

Я был сух, как степной ковыль.

— Держись, Васёк. Я отбираю шайбу.

Свисток. Вбрасывание. Шайба у нас. О, как! Получаю пас и откатываюсь к своим воротам. За мной ломится один из вражеских нападающих.

— Над нами мессеры кружили, — пропел я, крутнулся назад и обвел, прокинув шайбу по левому борту, второго нападающего. Потом, прокатившись вдоль синей линии, снова вернулся в свою зону и, сделав ещё один вираж, запустил шайбу Ваську. Тот, раскрыл варежку и пропустил шайбу с зону соперника. Проброс.

— Вася, млять! — крикнул я. — Убью паршивца!

Вбрасывание в нашей зоне. Тренер смотрит на «безобразие» молча. Становлюсь на вбрасывание. У меня реакция и моторика лучше. Едва коснувшись льда, шайба, скользнув между моих ног, отправляется мне за спину прямо на крюк защитнику. Защитник, ойкнув, пробрасывает шайбу вперёд и попадает во вражеского нападающего, правда ближайшего ко мне. Нападающий рывком подхватив шайбу делает пару шагов, получает плечом в грудь и садиться на лёд. Шайба у меня и я мчусь к воротам, когда противники обрадованно кинулись вперёд. Бросок от синей линии. Шайба летит над правым плечом голкипера. Гол!

— Пи*дец, — просипел Васёк. — Не могу больше. Щас умру

Он подкатился к тренеру.

— Садись, давай, — сказал тот и подозрительно глянул на меня. — Не вижу, чтобы ты запыхался.

— А что тут запыхиваться? — спросил я. — И не играли ещё.

— Ещё сможешь? — удивился тренер-трудовик.

Я пожал плечами.

— Да-а-а… Играешь дальше. Только аккуратнее пасы раздавай. Ребята не готовы к такой игре. Понятно?

— Понятно.

— На вбрасывание! — крикнул рефери.

Я выкатился на точку. Свисток. Шайба снова едва касается льда, и ныряет у меня между ног. Повернувшись на сто восемьдесят градусов, я сам перехватываю резиновый «пятак» и метнулся вдоль центральной линии прямо на своего нападающего. Вражеский нападающий катнулся туда же. Наш игрок, не зная, что делать, заелозил на месте, но всё-таки напрягся, встретив соперника. Мне осталось только скользнуть мимо двумя столкнув шимися игроками.

— Если ты сейчас забьёшь гол, тренер противников подаст протест и результаты игры аннулируют.

Да, ну? — подумал я и отдал пас второму нападающему, стоящему у чужой зоны.

Тот па принял и рванулся к чужим воротам. Вратарь вышел вперёд и клюшкой выбил сорвавшуюся с нашего крюка шайбу далеко в поле. Защитник противника подхватил шайбу и рванулся к нашим воротам. Я споткнулся и не смог достать «чужую» шайбу. Пас нападающему и шайба влетает в наши врота.

Подкатываюсь к тренеру-трудовику.

— Ты чего, раззява. Зачем отдал пас? Сам бы прошёл.

— Могут опротестовать игру, — сказал я и «самодеятельно» перевалился через борт. — Пусть ваши поиграют. Если, что я подправлю.

На лице Михалыча проявилось понимание.

— Логично! — сказал он и кивнул. — Пусть думают, что это такой наш тактический ход был, самого сильного игрока нагрузить с первых минут. А сейчас ты, вроде как, выдохся. Сиди, отдыхай.

Наши игроки, перелезая через бортик, косились на меня. Их взгляды мне не понравились. Слишком уж удивлёнными были их взгляды. Я бы даже сказал ошарашенными и испуганными. Надо было как-то мотивировать их.

— Давай-давай, пацаны! — крикнул я, и это было так неожиданно, что многие вздрогнули. — Увидели, как надо шевелиться⁈ Смелее играйте! Выкладывайтесь сразу!

— Ты что творишь⁈ Ещё два периода играть, а у нас всего две пятёрки, — захрипел мне в ухо Михалыч.

— Ерунда. Главное не давать им оторваться. И выпускай меня, как только кто-то будет сдуваться.

— Добро.

Свисток вбрасывание, чехарда на площадке. Наши, словно «наскипидаренные» носились по коробке и едва не пропустили гол. Шайбу, вдруг выскочившую из кучи-малы, образовавшейся в нашей зоне, от самой линии ворот отбросил клюшкой голкипер. Шайба пролетела до самых ворот противника. Проброс. Вбрасывание в нашей зоне.

— Молодцы, крикнул я! Давай-давай! Давай-давай!

— Семён — домой! — крикнул тренер. — Миша, давай в защиту. Сам не забивай пока. Оттягивай на себя. Пусть покатаются, силы потратят. Ты, я смотрю, здоровый, как лось. Три периода выдержишь в таком темпе?

— Должен, — пожал плечами я.

На вбрасывании я атаковал не шайбу, а клюшку противника и оттеснил противника корпусом. Васёк рванулся к шайбе и овладел ею, вцепившись в шайбу, как сокол в мыша. Вцепился и понёсся к чужим воротам.

Я всегда удивлялся деревенской спортивной инфраструктуре. Ну, не только деревенской, но и поселковой, и малых городов края. То есть во всех небольших городках и посёлках детскому спорту уделялось пристальное внимание. Возле деревенской школы был возведён приличный спортивный городок. И хоккейная коробка здесь имела размеры в рамках мировых стандартов. Метров шестьдесят в длину. Я ещё в прошлом году замерял.

Вот Васёк и понёсся прямо по центру к воротам. Он, как Валерий Харламов, проскочил между защитников и смог бросить одними кистями. Бросить и забросить шайбу в ворота. Гол!

Снова вбрасывание в центре. Я не встал в круг, а отошёл в защиту. Вбрасывание выиграл противник и его правый нападающий пошёл по противоположному от меня борту. Встречаю «своего» нападающего, контролирую, мешаю. Гол!

— Млять! Ну, ничего! Играем!

Свисток на перерыв.

Все «катавшиеся» расселись на скамейках и закутались в верблюжьи одеяла.

— Что за пацан у тебя играет в форме сборной СССР, Михалыч? — услышал я голос, и оглянувшись, увидел тренера «Лучегорцев».

— С какой целью интересуешься, Петрович?

— Да так… По положению о «Золотой Шайбе», нельзя играть за несколько команд. А парень — явно игрок чьей-то команды.

— У тебя тоже в-о-о-н тот паренёк в белом свитере тоже Хабаровский.

Михалыч с прищуром потыкал пальцем в сторону скамейки запасных «Лучегорцев», которые перелезали через борт и выкатывались на площадку.

— Ты понимаешь, о ком я говорю.

— Я-то понимаю, только он не играет. Так просто сидит. Как болельщик.

— В форму переодетый и на коньках?

— Не важно, как он одет. Его нет в моей заявке. А этот парнишка у тебя записан? Вот…

Тренер Лучегорцев глянул список.

— Фамилия Шелест мне незнакома. Я же твоих всех знаю, МИхалыч. Колись сразу. Я даже не стану опротестовывать первый период. Не хочу скандала. Мы вас и так сделаем.

— Я в этом году не играю в «Золотой Шайбе», — сказал я.

— Почему, — удивился Михалыч. — Ты же сказал.

— В том году играл. В этом я приболел чуть-чуть и в Японию уезжал. Там у меня выставка картин была.

Оба тренера округлили от удивления глаза и от неожиданности приоткрыли рты.

— Хм! Понятно! — буркнул тренер противника и откатился от нашего борта. — Всё равно он не из Губерово. Буду протестовать.

— Интересный ты парень, — мотнул головой тренер-трудовик. — А что ж тогда нам бояться? Пусть они нас бояться! Ха-ха!

— Да, я думал, нельзя иногородним.

— Нельзя тем, кто не живёт в Губерово, а ты тут живёшь, хоть и временно. Логично?

— Логично, — улыбнулся я.

— Ну, вот…

Тренер весь светился, а я вдруг поскучнел. Я ещё пятнадцать минут назад понял, что мне с ними играть стыдно. Всё равно, что большому дяде играть в песочнице с малышами и отнимать у них игрушки.

— Ты чего расстроился? — спросил Михалыч. — Не вздумай скисать! Ты нам нужен. И не думай, что игра уже сделана. Один в поле не воин. А мои, вижу, слишком хорошо отметили новый год.

Михалыч погрозил кулаком стоящему рядом со мной Ваську. С моего, неожиданно приобретённого «товарища», ручьями лился пот.

— Нормально, Михалыч. Я уже в норме. Да и остальные… Миха завёл всех! Ты, Миха, играй давай! Плюнь на них. Ты же наш. Мы ему временную прописку сделаем, да, Михалыч.

— Точно, Васька! Логично!

Второй период я играл аккуратнее и не особо вырывался вперёд, играя в основном в защите. Но даже такая «невнятная» игра позволяла выкатываться вперёд и выходить один на один с вратарём. Даже «щёлкая» от красной линии, я умудрялся забивать голы.

Я и в том году со своим самбо считался самым у нас в команде «силовиком». Силовые приёмы у меня выходили красивыми и профессиональными. Я низко подсидал под противников, и они перекатывались через мою спину. Что поделать, привычка… Да-а-а…

А в этом году я вообще стоял на коньках, как «влитой» в лёд. Как скала. Ребятишкам со мной было не справиться. И видно было, что они стали бояться меня. Карате, млять, тоже полезная штука.

— Я тоже после того, как стал заниматься карате, словно в сто раз окреп, — проговорил «предок». — И скорость реакции улучшилась. И самбо стало другим. Да ты и сам заметил.

— Ну, да, ну да… — проговорил я мысленно, отдавая пас «своему» нападающему, подкатившемуся к чужой зоне.

Кто первый подкатывался, тому и выкладывал пас на «блюдечке с голубой каёмочкой».

— Через три дня играем с Дальнереченском или Лесозаводском. Кто из них победит сегодня не знаю. Останешься? Сыграешь?

Тренер смотрел настороженно.

— Конечно, останусь и сыграю, — сказал я и улыбнулся.

— Ну и отлично, — выдохнул тренер-трудовик.

— Ура! — заорал Васёк. — Миха с нами играет в финале!

Глава 12

— Ты где так играть научился? — спросил меня Михалыч, пока я снимал амуницию при помощи Васька, который добровольно взял на себя роль моего оруженосца.

— Так, это… Физрук нас гоняет. Зимой у нас физкультура на коньках проходит. Они вместе с тренером тридцать третьей школы нас натаскивают. В тридцать третьей школе хоккейная площадка настоящая, как и у вас. Наша короткая. Не разгонишься. Вот там нас и гоняют по воскресеньям.

— Я видел Владивостокские команды и не видел в них таких игроков, как ты. У тебя и ускорение очень хорошее. Я бы сказал, взрослое. И контроль шайбы отличный. На конках ты держишься уверенно. Так на нашем турнире никто не играет. Почему?

— Я только в этом году стал так играть. Окреп, наверное.

— Тебе бы серьёзно хоккеем заняться. Многие известные хоккеисты вышли из «Золотой Шайбы». Нет желания?

Я улыбнулся.

— Есть желание, но нет возможности, Сергей Михайлович. Все известные спортсмены живут не дальше Урала. А чаще всего, хе-хе, не дальше Московии.

Тренер-трудовик нахмурился.

— Доля реалий в твоих словах имеется, но с такими данными как у тебя…

— Я, Сергей Михайлович, спортсмен разносторонний.

— Он — самбист, — сказал Василий.

— Да? Имеешь разряд? — удивился Михалыч.

— Пока первый. Краевые соревнования недавно выиграл в весе шестьдесят пять килограммов. По юношам, естественно. Летом выполнил норматив на первый разряд по скалолазанию. На чемпионате мира в Японии по карате восьмое место выиграл по спаррингу.

— По карате? — удивился Михалыч. — Это типа японского боевого дзюдо?

— Типа того, — вдохнул я, накидывая на себя куртку и берясь зашнуровывать ботинки.

— Понятно тогда, почему у тебя хоккей такой жесткий. Ты, оказывается, — боец.

— Боец, — вздохнул я. — Я и плаваю неплохо, и ныряю… Крыльев, жаль, нет.

— Ну-ну, — усмехнулся Михалыч. — Самому-то, что больше нравится?

— А всё нравится. В том-то и дело.

Я снова вздохнул.

— Он ещё и художник классный, — со значением в голосе произнёс Васёк.

— Хе-хе-хе… Тогда, совсем беда, — рассмеялся тренер-трудовик. — Ладно. Приходи сюда завтра к двенадцати. Покатаемся немного. Иманская команда… Э-э-э… в смысле, — Дальнереченская, да… Она сильная. По краю даже иногда Владивосток обыгрывала. Поэтому, нам надо бы сыграться. Как считаешь?

— Считаю так же. Надо сыгрываться.

— У тебя сегодня очень неплохо получалось быть диспетчером. Вот и поработаем над этим. Приходите все. Слышите? Завтра тренировка. И не вздумайте отмечать сегодняшний выигрыш. От кого завтра услышу запах, играть в финале не будет.

* * *

Василий всю дорогу до дома, а нам было с ним по пути, восторгался моей игрой и своими тремя забитыми шайбами. Я тоже забил ещё три. Бедный тренер лучегорской команды рвал и метал. Так их ещё никогда не «били». Но я уже ни его, ни его игроков не жалел.

Меня к третьему периоду «отпустило», и я играл в своё удовольствие, получая положительные эмоции от слаженности, которая появлялась в команде с каждой сыгранной минутой. У меня, действительно, получалось дирижировать командой. И мне даже показалось, что ребята в третьем периоде играли значительно лучше, чем в первом. И, что странно, по сравнению с соперниками, совсем не выглядели уставшими.

Несколько раз я замечал странную мимику на лице тренера-трудовика. Он хмурился, кусал губы и что-то шептал себе под нос, вроде, как бы, молясь. В третьем периоде он уже почти не вмешивался в мою «перетасовку» игроков. Мальчишки могли играть хоть в обороне, хоть в атаке. Большой разницы в их подготовке я не разглядел. Вот и стал я «экспериментировать» по ходу игры, сам постоянно оставаясь на площадке, возле ворот.

По большому счёту, я смог бы индивидуально обыграть всю команду соперника, даже если бы они накинулись на меня впятером, что они и попытались сделать пару раз, но после забитых им моими напарниками голов, от такой тактики противники отказались. Чтобы не сильно травмировать психику Лучегорцев, я полностью отошёл в оборону,и игра более-менее выровнялась. Ровно до третьего периода, когда уже мои партнёры по команде, руководимые мной из обороны, стали всё больше и больше доминировать на площадке.

Расставшись с жизнерадостным Василием, я глубже погрузился в анализ сегодняшнего матча.

— А ведь, действительно, в третьем периоде команда стала играть лучше. С чего бы это? — спросил я сам себя.

— Понимаешь, — ответил «предок», — я и раньше замечал, что в моём присутствии, люди как бы подзаряжались энергией, бодрились. Я-то почти не уставал в многокилометровых рейдах. Просто делал вид… А ребята выматывались реально, да. Так вот, когда я о них начинал думать, они, словно бы, взбадривались. Может и у тебя такая, э-э-э, «харизма» стала проявляться? Харизма вождя, как я её назвал.

— Кстати, я вспомнил про Женьку Дряхлова… Он ведь в школьном ансамбле играл. В шестом классе учился, а играл, как настоящий музыкант. Э-э-э… Так вот… Славка Федосеев говорил, что когда приходил Женька, все начинали играть тоже, как «боги». Это его, Славкино, слово. Какое-то время без Женьки они играли так же, но потом «сдувались», словно их нужно было «подкачать». А приходил Женька и все, как ты говоришь, «бодрились».

— Вот это оно самое и есть, — согласился мой «внутренний голос». У меня тоже был опыт совместной игры в музыкальном ансамбле. С таким же эффектом. И люди, между прочим, к такому «вливанию» привыкают, как к наркотику. Я потом отказался от «помощи страждущим». Только в крайних случаях, когда это влияло на выполнение задания или на военный результат.

— Ты воевал, что ли? — удивился я.

— Воевал, — вздохнул «предок». — Что я только не делал. Чем только не занимался в своей жизни. Э-э-э… В жизнях, да-а-а…

— Расскажешь как-нибудь. Сейчас надо думать, как себя завтра вести?

— Да всё просто. Тренер отдаст тебе инициативу. За эти пару дней ты накачаешь ребятишек. Вы наработаете несколько схем атак и обороны. Это позволит Губеровцам победить районные соревнования. Потом придётся играть в краевых первенствах. Там тебе уже не удастся поучаствовать, но поприсутствовать ты сможешь, подкачивая их мотивацию. Они, хорошо сыграв без тебя, поверят в себя и продолжат громить соперников. В апреле будет проведён финал «Золотой шайбы». В Ленинграде, кажется. Вот там и ты сможешь поиграть. Ну, а что? Плохо, что ли и самому выиграть «Золотую Шайбу», и дать её выиграть команде, хе-хе, какого-то Губерово? Кто о нём сейчас слышал? А так, родительское Губерово прославится на весь СССР. Думаю, отец будет счастлив.

— Вот ты забежал вперёд! — мысленно рассмеялся я. — Не кажи гоп, покуда нэ перескочив. Ха-ха… Ладно… Там видно будет. Думаю, с Владивостокой командой они без меня справятся. А дальше и мне можно будет подраться с Хабаровчанами. Сейчас я заявлен по закону. И дальше буду в списках значиться. Нормально.

Я пришёл домой довольный.

— Ну, как, поиграли в хоккей? — спросил дед.

— Поиграли. Лучегорцев обыграли. Восьмого с Иманом играем. Значит, и я уезжаю восьмого, дед.

— Ух ты! Молодцы. Сам-то забил гол?

— Пять шайб, деда, ха-ха.

— Ух ты! А они?

— Они всего пять забили. Обыграли мы их со счётом «десять-пять».

— О, как! Молодцы! Значит, помог нашим пацанам?

Дед был слегка выпившим. Он всегда доставал заначки, когда бабушка уходила в магазин.

— Помог, деда!

— Ну, молодец-молодец. Садись обедать. Баба твоя где-то задержалась в магазине.

Поев вчерашнего борща с фасолью и свиной поджарки с толчёной картошкой, я прилёг отдохнуть на разложенное для кресло-кровать. Спина и тело приятно «гудели». Всё-таки, хоккей — это настоящее единоборство. Недаром шутники называют его «драка палками за кусок резины». Вот уж и впрямь — рыцарский турнир… Хе-хе… Потянувшись до хруста в позвоночнике, я, встав на «задний мост» без рук, упёршись только на затылок и, крутнувшись на нём, перевернулся на левый бок и заснул.

Разбудили меня бабушкины причитания по поводу дедушкиного подпития. Глянув на будильник, всё ещё стоявший на круглом столе, накрытом белой, вышитой цветами, скатертью. Рядом стоял высокий куст «чайной розы», комод и шкаф. Вся мебель была старинной, оставшейся ещё с довоенных времён, когда и построена была эта лечебница и жилище для первого ветеринарного врача. Потом ветврач выстроил себе дом побольше, а в этой части дома поселили деда с бабушкой, ставшей санитарным помощником. А деда, прошедшего японскую войну, сначала назначили уполномоченным по заготовкам, потом бухгалтером в совхоз, а потом посадили за растрату. На восемь лет… Да-а-а… Пьянки и бабы довели дедушку до цугундера.

Потом дед работал в совхозе счетоводом, а сейчас, с семьдесят второго года, был на пенсии и частенько пил. Пили они вместе с дядей Колей, тёти Марусиным мужем, но того вот уже год как разбил инсульт, и теперь мой дед пил в одного, и значительно меньше. Но, однако, пил… А кто в деревнях и сёлах не пил? Если уж даже шестнадцатилетний Василий с трудом пережил новогодние праздники, и если бы не игра, так и бухал бы до конца каникул. Самогона в деревне варили много.

Остаток дня я отдал рисованию и рисовал до «самого допоздна», пока уже «рука бойца колоть устала». Вернее, руки «бойца», как назвал меня Михалыч. Рисовал я, с некоторых, пор обеими руками, развивая и правое полушарие тоже.

* * *

Вторая половина следующего дня прошла на коньках. С утра я снова рисовал, а весь оставшийся день после полудня я гонял пацанов, давая им только краткосрочные перерывы. Но они не жаловались. Михалыч, после того, как я внёс в его план тренировок несколько важных изменений, сказал, что лучше посидит и посмотрит, и «может чему-нибудь научится». Это он сказал очень серьёзно и так, что даже его ученики не удивились, а восприняли такое заявление, как правильное.

Во-первых, я всё-таки распределил ребятам обязанности, отобрав защитников и нападающих и дав им уроки защиты и нападения, и пару часов их натаскивал, развивая умение. Потом мы пару часов поотрабатывали разные схемы, нарабатывая навыки. Потом немного поиграли, разбившись на пятёрки. В пять часов мы разошлись, причём, тренер просто пожал мне руку.

Следующий день прошёл в том же ключе и результат мне понравился. Восьмого числа я собрал свои вещи, попрощался с дедом, бабушкой, тёткой Марией и дядей Колей, и уехал с ребятами в Дальнереченск.

Мы приехали примерно за час до игры, и ещё оставалось время, забежать к родственникам. Брат Мишка в хоккей «профессионально» не играл, поэтому удивился, что играю я, тоже ранее не проявлявший в этом виде спорта особой сноровки. Мы катались на коньках и в прошлом году, и раньше, когда я приезжал, но в хоккей не играли. У них был отличный большой полноценный футбольный стадион, который ежегодно заливался под каток, и я любил брать с собой коньки.

— О, привет! — удивился Мишка.

— Здравствуйте, — поздоровался я с тётей Женей. — А где дядя Ваня?

— О! — тоже удивилась тётя. — Здравствуй, Миша! Дядя Ваня на работе.

Дядя Ваня работал машинистом маневрового тепловоза и ходил на работу, как «нормальный» рабочий с восьми до пяти. Правда, иногда были и ночные работы, но они считались как переработки.

— Я приехал с губеровской хоккейной командой. Сегодня будем играть на приз «Золотой Шайбы».

— Ты же не Губеровец, — улыбнулась тётя.

— Приписали временно, — улыбнулся я.

— Есть будешь?

— Не-не. Спасибо. Игра через сорок минут.

— Наши Губерово обыграют, — улыбнулся Мишка.

Они были рады меня видеть и я их тоже.

— Я сегодня хочу домой уехать. Можно будет билеты купить?

— Конечно можно. Мишаня сбегает на вокзал.

— Отлично. Ну, всё, я пошёл.

— Так и я с тобой, — сказал Мишка. — Потом билеты возьмём, мам. С Мишкой сходим и возьмём. Пойду за брата поболею.

— А за своих? — усмехнулась тетя.

— Свои — это родичи, — весомо произнёс брат.

— Правильно. Одевайся теплее.

Мы с Мишкой пришли к школе, когда до матча оставалось пятнадцать минут и Михалыч уже испереживался.

— Где ты ходишь, Михаил⁈ — спросил он хоть и тихо, но нервно. — Разминаться кто будет?

— В игре разомнусь, — улыбнулся я и посмотрел на подкатившегося к бортику «оруженосца». — Василий, помогай.

Меня быстро экипировали. Мишка тоже поучаствовал, уважительно прикасаясь к амуниции и даже понюхав кожу.

— Натуральная, — сказал он. — Пахнет заграницей.

— Это Чехословакия, — сказал я и добавил. — Курица не птица, Чехия не заграница. Страна Варшавского договора.

— Это там же восстание было? — спросил Мишка.

— Тс-с-с…

Я прижал палец к губам, улыбнулся и перемахнул через бортик.

Местные ребята сражались грамотно. Но и мы сейчас тоже играли собранно и эффективно. Я продолжал «дирижировать», оставаясь в защите, и не выходил даже на вбрасывание, если оно не проходило в нашей зоне. На вбрасывании я пробрасывал шайбу между ног и телом сдерживал игрока соперника, а мои напарники начинали атаку от своих ворот.

После первого периода на табло красовались цифры «три — ноль» в нашу пользу. Михалыч светился и горделиво вышагивал вдоль скамейки запасных, подбадривая нас похлопываниями по плечам, по каскам и бодрящими фразами, типа: «Молодцы, черти! Орлы!». Хотя Губеровская детская хоккейная команда называлась «Ласточка». Хе-хе…

— Слышь, Миха, не знал я, что ты так здоровски в хоккей играешь! — сказал Мишка. — И все губеровцы хорошо играют. С чего бы это? Никогда они не выигрывали у наших, а тут… У наших и шансов нет. Я даже и не собирался игру смотреть. А тут… Словно очередной чемпионат мира. Ха-ха… Игра СССР — Канада! Ха-ха…

Мишка был сильно удивлён. Я промолчал, отдуваясь от тридцатиминутного нахождения на площадке. Всё-таки и мне тяжко пришлось.

— Наши готовились играть с Владивостоком. Уже и игра, я слышал, назначена на пятнадцатое. А тут какое-то Губерово. Кхе-кхе… Извините… Их поставило, раком.

— Тебе не обидно разве за своих? — спросил Михалыч.

— Обидно, естественно. Но за вас играет мой брат. И неплохо играет, да? Выиграете вы — выиграет он. Да?

Мишка улыбнулся.

— Скорее, наоборот, — хмыкнул Михалыч. — Выиграет он — выиграем и мы.

— Даже так? — удивился Мишка и посмотрел на меня. — Значит, это ты тут, Миха, главный заводила?

Я пожал плечами и подключил тело к матрице на восстановление ресурсов. За эти дни я не только научился «раздавать» энергию, но и восстанавливать свою активно потраченную. То я концентрировался на чьих-то силах, которые нужно поддержать, а тут я мысленно наполнял свои мышцы энергией. Как восстанавливаются матрицей мои нейронные связи, я не видел, а вот как наполняются сейчас силой мои мышцы — очень даже явственно. Ну… Не видел, а чувствовал, да…

Во втором периоде, поддавшись страхам тренера-трудовика Михалыча, который опасался, что его игроки и мои партнёры по команде не выдержат предложенного мной темпа и силовой игры, и в третьем периоде «сдуются», мы перешли к игре от обороны. Вот и пропустили две безответные шайбы.

На третий период мы выехали изрядно отдохнувшими, и две шайбы отыграли за первую пятиминутку. Потом пропустили ещё две. А в конце периода я позволил себе забить три гола: два — очень сильными ударами от синей линии и один, проделав индивидуальный рейд вдоль борта, выкатившись из-за чужих ворот и поразив ближайший угол.

— Восемь — два! — орал Михалыч после финального свистка.

— Восемь — два! — орали Губеровцы.

— Восемь — два! — орал я, радуясь вместе со всеми.

— Восемь — два, — озадаченно покачивая головой, сказал тренер Дальнереченцев.

— Восемь — два, — со значением в голосе и подняв указательный палец вверх сказал тренер Лучегорцев, глядя на соседа.

— Восемь — два, — озадаченно хмурясь, проговорил Владимир Егоренко — тренер Хабаровского СКА. Того Хабаровского СКА который до прошлого года пять лет играл в классе «А» Дальневосточной зоны, но в том году снова «упавший» в класс «Б». Теперь его молодые игроки боролись за возвращение в «высшую» лигу и шли они, вроде как неплохо в десяти играх набрав двенадцать очков. Но команда продолжала находиться в кризисе, а он упорно продолжал подбирать перспективных игроков. В команде уже появились Горшков и Хламов, ранее игравшие за ярославское «Торпедо». А тут совсем рядом и вот такой «самородок».

— Восемь — два, — повторил Егоренко и добавил, — а могло бы быть и больше.

* * *

Во Владивосток я приехал утром девятого, а в школу нужно было идти одиннадцатого, вот я весь день один дома и «провалындался», как говорила моя мама, слушая музыку, только чуть-чуть рисуя и погладывая в окно на играющих в хоккей наших мальчишек. Играли даже старшие ребята: Сашка Витрюк и Андрей Тиханов. Но мне играть в хоккей с ними, почему-то, не хотелось. И ведь нужно было ещё пятнадцатого поприсутствовать на матче «Губерово» — «Владивосток».

— Охренеть, какую кашу ты заварил, — сказал «мой внутренний голос». — Представляешь что сейчас творится во Приморском краевом спорткомитете и краевом комитете ВЛКСМ. Они уже и грамоты, наверное подписали, ха-ха… А тут какое-то Губерово нарисовалось, хрен сотрёшь.

— Может, они проиграют без меня? — спросил я «сам себя».

— Не-е-е… Назвался груздем, соответствуй, хе-хе. Отец точно пойдёт смотреть. Представляешь, как он расстроится, если они проиграют. Надо выигрывать, Миша. Надо, Миша, надо! Команда приедет в субботу. Надо будет встретиться и провести тренировку. Как и договаривались. Ты не дрейфь, Миша. Всё будет нормально.

— Блин, ссыкотно, честно говоря, — признался я «самому себе». Вот если бы самому сыграть…

— Ничего-ничего. Всё у тебя получится. Контакт у тебя с ними налажен. Контроль и взаимодействие работает. Кукловод ты наш… Хе-хе… Даже у меня так не получалось. Я как-то больше на себе концентрировался, а у тебя получается и другими управлять.

— Да они и сами играют, как звери. Настрой-то какой был, когда в Дальнереченске играли!

— Да-а-а… Очень серьёзно играли, — согласился «предок». — Сосредоточенно так. Словно взрослые.

— Они и после игры вели себя словно повзрослели лет на пять, — озабоченно проговорил я.

— Да-а-а, Мишка, думаю, ты украл у них детство, ха-ха!

— Не шути так, — нахмурился я.

— Да, какие тут шутки? Сие есть неопровержимый факт. Сейчас они сильно задумаются, как жить дальше? Они уже сегодня, наверняка, тренируются в усиленном режиме. Ведь и Михалычу твоё состояние передалось. Перед ним и его ребятами открылись новые горизонты. Эту неделю они будут пахать как Стахановцы. За себя и за того парня, ха-ха… А такие нагрузки, как ты им дал и те, какими они нагрузят себя сами, даром для организма не проходят.

— Не надорвутся, как думаешь?

— С твоим «допингом» им ничего не страшно. Только крепче станут. Значительно крепче. Мы потом после рейда, когда я стимулировал бойцов, проводили исследования. Никаких патологий. Только улучшение характеристик. Так что не бойся. Ты им всем уже сделал подарок на всю оставшуюся жизнь, как говорится.

Глава 13

Вечером я посетил тренировки по карате первой группы, которую вёл Жлобинский и провел полуторачасовую тренировку в старшей группе. В первой группе, я в основном медитировал, как статически, так и динамически, не отвлекая новичков от тренировки, а в старшей группе, акцентировал внимание на «реальных» комбинациях в кумите, беря их прямо из виденных мной схваток чемпионата мира… Я так и говорил: «такой-то сделал так-то, а такой-то ответил так-то, а потом было то-то».

Заканчивали тренировку в старшей группе обязательно каким-нибудь «высшим» ката. Либо делали все три «текки», либо «басай дай» и «басай шо», либо «канку дай» и «канку шо». Старшие должны видеть перспективу. Да и при демонстрации базовой техники высшего порядка, виден мой уровень, как тренера.

Здесь я тоже попробовал сконцентрироваться не на себе, а на других и тоже почувствовал контакт и перетекающую в «учеников» силу. Придя домой, я задумался о перспективах таких тренировок, почти не реагируя на мамины и папины охи и ахи по поводу хоккея и по поводу уже сделанного в деревне и перспективы бурения артезианской скважины у бабушки во дворе.

— и почему ты не рассказал мне о моих возможностях? — спросил я, когда улёгся спать.

— О каких возможностях можно было говорить в самом начале нашего контакта? Да и, честно говоря, мне совсем не хотелось снова «рулить» очередным телом. Только то, что ты вдруг «вспомнил» будущее, разбудило меня. Мне не хотелось, чтобы ты сошёл с ума. Или подумал, что сошёл с ума и обратился к врачам. Они бы тебя закололи всякой гадостью и… Мне это было не нужно. Как моя память просочилась в твою, не понимаю. Ну и потом твоё попадание в комму мне было совсем не интересно. Пролежать остаток жизни в состоянии «овоща» — перспективы не радостные, хотя теперь, иногда, я думаю, что для меня это было бы идеальным состоянием тела, когда я мог бы сконцентрироваться на своём бытие и попытаться вырваться из вечного круговорота осмысленных перерождений. Ты не представляешь, как это тяжко.

— Хм! Значит ты ещё и раздумывал, оставить меня «овощем, или нет»? — Спросил я.

— К сожалению, нет, — вздохнул «предок», не раздумывал. Сразу включился в контроль твоего мозга и нейро-химических процессов А потом уже, как говорится, процесс пошёл, кхе-кхе… Мне стало самому интересно, что из тебя получится, если твою ментальную матрицу заменить моей. Даже не так… Твой мозг заменить ментальной матрицей… Тфу, блин, и снова не так… Короче, ты понял. Сейчас у тебя работает не мозг, а вся нейросеть вместе с моей и твоей ментальными матрицами.

— Хм… Нейросеть… Это что-то из совсем далёкого будущего. Из фантастических книжек. Твоих, между прочим, фантастических книжек. Что ты писал… А что это такое мне так и не стало понятнее, хотя все твои книжки мной изучены от корки до корки, хе-хе, как говорится.

— У тебя сейчас движения тела прописываются к каждом нейроне. Понимаешь?

— У-у…

— Э-э-э… про индексацию и систематизацию информации ты уже в курсе. Это что-то типа такого же, но с нервными импульсами. Матрица думает, мышцы выполняют движения и импульсы систематизируются и записываются в нейронах. Когда твоя матрица снова задумает выполнить те же самые движения, мышцы срабатывает гораздо быстрее и правильнее. Каждое мышечное волокно входит в оптимальный режим напряжения или расслабления по отдельной программе. Поэтому ты движешься быстрее и правильнее других. Стоит тебе только «прописать» движения и они остаются в мышечной «памяти» практически навсегда.

— А если движения я делаю впервые? Ну, вот, например, вдруг неожиданно захочу сплясать гопака?

— Сот тогда нейросеть заработает, как единый аналитический блок и выработает оптимально верные параметры для нового движения. Поэтому, чем больше ты запоминаешь правильных движений, тем чётче будет двигаться твоё тело. Так у тебя получилось с хоккеем, когда каратековские движения помогли тебя «выучить» движения хоккейные. Стойки карате универсальны. Так бы случилось и если бы ты был человеком нормальным. Карате дало бы тебе возможность играть в теннис, волейбол, баскетбол, и так далее, но не так качественно. Всё-таки ментальная матрица, это высший уровень интеллекта. Мудрецы многими годами медитаций достигают жалкого подобия мудрости и способности владения телом, каким обладаешь ты.

— Спасибо тебе, моё ментальный друг, брат и отец, — шутливо поблагодарил я «предка».

— Зря прикалываешься. На самом деле, что из этого эксперимента получится, я не знаю.

— Ну… Что будет, то и будет… Чему быть, того не миновать! Хм! Хотя и это не наш случай! Да-а-а… уж…

* * *

Для кумите мы в старшей группе разработали связки «тай сабаки», то есть, уклонов, чего в базовой технике сётокана не было и в помине. Почему-то в айкидо даже стойка подразумевает мгновенное сворачивание и уход в сторону, а в «сетокане» стойки и движения давались прямолинейными. Хе-хе… Но мы их поправили, уделив больше времени на изучение перемещений в коротких стойках в сторону и развороты. Не в ущерб базовой технике и стандартным формальным ката.

Многим «семпаям» понравилось моё исполнение ката «санчин», и хотя почти все они его делали неправильно, но это ката дало понимание «настоящего» боя с несколькими противниками. Да и другие «высшие» ката мы изучали не ради техники, а ради тренировки боевого движения тела. База-базой, а вскоре придётся защищать честь нашей школы.

Особое внимание мы уделяли контролю удара, для этого удары наносились в парах одновременно: или симметрично стоя лицом друг к другу, или, наоборот, асимметрично друг за другом, когда любое движение плеча назад приводило к его болезненному соприкосновению с чужим кулаком. То есть в первом случае удары выполнялись одноимёнными руками, а во втором разноимёнными. Второй случай был предпочтительней, так как гарантировал статичность корпуса, тогда как первый всё-таки допускал движение плеча вперёд. Но тогда кулак впивался в живот партнёра. Приходилось напрягаться.

Для этого тренировали дыхание и выдох низом живота. Много было нюансов, почерпнутых мной в памяти «предка», систематизированных мной в систему обучения. И я бы даже сказал, вдалбливания. В этом отношении Володя Жлобинский был идеальным тренером, чётко и без отсебятины выполнявшим инструкции и написанные мной планы тренировок. Написано было двести отжиманий за эту тренировку, будет двести. Написано двести приседаний, будет сделано двести приседаний. Он, вообще, действовал словно автомат газированной воды. Бросил три копейки — вода с сиропом, бросил одну копейку — вода без сиропа. Он поверил, что у меня есть метода, когда я показал ему общую тетрадь с описанием ежедневных тренировок на год и он её почитал. Поверил и проникся ею, потому, что видел перед собой результат.

Кстати, моё восьмое место на чемпионате мира у моих учеников «сорвало крышу». И резко увеличило количество желающих тренироваться. Однако, массовость, не было моим принципом. За количество «адептов» мне денег не платили, а вот качество нам было необходимо. Жлобинский, по моей установке, отбирал бывших спортсменов или просто тренированных ребят, выполнивших «норматив» в тридцать отжиманий, сорок приседаний и десять подтягиваний. Причём всех боксёров, и «старичков» и «новичков» сразу ставили к стенке, заставляя останавливать удары. Хотя до спаррингов им всем было ещё далеко, но приучать к контролю удара надо «с пелёнок».

Сразился с одним боксёром, пришедшим не записаться, а «бросить вызов».

— А почему нет? — подумал я. — Мне практика нужна.

Несколько пар перчаток с пальцами для работы на мешках и макиваре были привезены мной из Японии и годились для того, чтобы не повредить руки. Именно руки, а не лицо, да… Лицу, конечно, тоже от них было полегче, чем от костяшек, но голове в целом… Да-а-а…

Так вот, я легко принял вызов, но предложил спарринг по смешанным правилам. Он мог драться в боксёрских перчатках, а я надел свои. Боксёр подумал-подумал, и тоже надел наши перчатки.

— Я буду бить и руками и ногами. Ты готов к этому?

— Да, без проблем. Попади ещё сумей.

Первым же лёгким ударом ноги в печень боксёр был отправлен мной в нокдаун, но бой через минутную паузу продолжил. Следующим тоже лёгким ударом «уширо маваси» после ухода нырком от его серии, он отходил четь дольше и потребовал боя на руках.

— Зачем это мне? — спросил я.

Боксёр ушёл не солоно хлебавши, а я сказал ребятам-боксёрам, о чём-то тихо спорящим.

— Если вы ещё захотите меня проверить на готовность подраться, вы не стесняйтесь. Подраться я готов всегда, но вы же понимаете, что сильно бить я не могу не потому, что не могу, а потому, что уголовный кодекс не позволяет. Вы же заметили, что моя нога буквально остановилась и только голень продолжила двигаться сгибая ногу в колене. И удар пришёлся не пяткой, а всей ступнёй. Так, кстати, хорошо бить в затылок пяткой, но правилами спортивного карате это запрещено. Поэтому, тех, кто хочет поверить себя, ведите, но сразу поясняйте, что бить буду «сильно, но аккуратно».

Приходили ещё несколько ребят: двое из секции Ибраева, недобитые мной, ранее, и двое из секции Жирикова. Но с первыми схватка не состоялась, потому что у меня с Валерием Николаевичем была договорённость о «ненападении», двух других пришлось убеждать в преимуществе нашей школы над Жириковской. Хотя, честно сказать, у него школа была очень неплохая. Просто его ученики спешили доказать всем, что после двух трёх лет изучения карате, они уже готовы драться со всеми подряд, тем более с каким-то пацаном, повязавшим себе чёрный пояс.

Потом я принёс в спортзал телевизор и видеомагнитофон и ребята посмотрели чемпионат мира с моим дубляжом. Ну, и с моими выступлениями на нём, да… А так же с моими выступлениями на чемпионате, тренировками с Тиэко, поездками по Японии с посещениями разных школ.

— В декабре этого года будет создана федерация карате, а в ноябре семьдесят девятого состоится второй чемпионат мира по кёкушин карате. Я на него записан. Трое лучших из вас будут представлять на чемпионате нашу школу, а значит и СССР. Приглашение лично от шихана Масатоши Оямы гарантированно. Так что, как говорится: «дорогу осилит идущий».

— А у нас в Союзе раньше чемпионатов не будет? — спросил Мыльников.

— После того, как сформируется федерация мы устроим свой краевой турнир. В конце семьдесят девятого пройдёт что-то типа открытого чемпионата Москвы. Мы там тоже обязательно поучаствуем. Но главное — чемпионат мира по кёкусин. Там мы просто обязаны всех порвать в клочья. Понимаете, да? Порвать японцев и всех остальных в клочья — вот наша задача.

— Зачем в клочья-то? — спросили меня. — Чтобы доказать, что СССР всех сильнее?

— И это тоже, но главное, доказать, что наш сётокан нисколько не хуже кёкусина.

— А что это за карате, кёкусин?

— Когда придёт время, всё покажу и научу, — усмехнулся я. — База ни сколько не отличается от сётокана. Мы все идём правильным путём и тот кто поверит в себя, тот победит, это я вам гарантирую. И ещё, если будут готовы стать чемпионами все — поедут все. Только нужно будет заработать минимум коричневый пояс. За два года даже новичку под силу, ну а вам сам бог, как говорится, велел. Кстати, скоро сдаём на пояса. Это касается, естественно, старшей группы. Кто-то на жёлтые, кто-то на оранжевые. Кто-то уже, вижу, готов получить коричневый. Готовьтесь… Сначала проведём тренировочную аттестацию в конце января. А в середине февраля полугодовую. Аттестации будут проводиться два раза в год. В начале учебного года и в середине.

* * *

Четырнадцатого января тренировку сначала провели в спортзале спорткомплекса «Спартак», это что находится рядом со стадионом «Динамо», на котором мы собирались играть с Владивостокской командой «Океан». Вообще-то, детско-юношеская команда «Океан» была командой юношеского резерва основной Владивостокской команды с таким же названием, борющейся в чемпионате СССР за первенство в лиге Дальнего Востока в классе «Б», как и Хабаровский СКА.

На площадку Губеровцы вышли после «Океана» и глядя на своих партнёров, я вдруг подумал, что эти ребята, по своим параметрам сильно уступают завтрашним соперникам. Ни о какой силовой борьбе, на которую я рассчитывал, не могло быть и речи. Ну, в смысле, я-то поборюсь конечно, а вот Губеровцев надо от силовой борьбы предостеречь заранее. Чтобы не спасовали. Тактика, де, у нас такая, избегать силовой борьбы.

Спортсмен, который настраивается на удар и промахивается, теряет больше силы, чем увернувшийся. Вот и надо уворачиваться.

— Чем сегодня и займёмся, — подумал я, разглядывая крепких ребят «Океана» покидающих, площадку…

— Я тебя записал помощником тренера, — сказал мне при встрече Михалыч. — Чтобы тебе сидеть вместе с нами. Ну, и чтобы ни у кого вопросов не было, чего это ты руками машешь и кричишь?

— Э-э-э… А я, разве, кричу? — удивился я.

— Ну, я кричу, какая разница! — махнул руками тренер-трудовик. — Ты-то молчишь! Молодец. Нервы крепкие. Но руками всё-таки водишь, словно сам играешь и сам забрасываешь. Я заметил.

— Ух, ты! Заметил он! — удивился «мой внутренний голос». — А ты контролируй себя. Нечего телом и руками водить. Не в театре кукольном, действительно. Учись мысленно посылать, хе-хе, флюиды.

— Кхм! Надо же! Не замечал. Но… Думаю, что половина болельщиков повторяет за спортсменами их движения.

— Сегодня надо поработать на уклонении от силовой борьбы. В нападении и в обороне. Особенно в обороне. Видел, какие «Океанцы» здоровые. Почти все под метр восемьдесят. Чем их только кормят?

— А тебя, — захихикал Михалыч. — Рыбой, наверное. И крабами. Вон ты сколько банок домой пёр. И не надорвался же?

— Тьфу-тьфу-тьфу… Своя ноша не тянет.

— Ну-ну. Семижильный ты, Мишка. Жаль ты не в Губерово живёшь.

Михалыч вздохнул.

— Тю-ю-ю… Чего жалеть-то? Турнир Золотая Шайба я вам выиграть помогу. А там и школе конец. Другие горизонты. Хе-хе…

— Как-к-кой турнир «Золотая Шайба»? — распахнул «варежку» и глаза Михалыч.

— Как какой? Этот! Сейчас сделаем «Океан». Потом сделаем «Хабаровчан», потом «Иркутян»… Так и до финала дойдём.

— Ты же говорил, что тебе в Японию в феврале надо.

— Ага… В Японию по делу срочно, кхе-кхе… Подождёт Япония. Кубок возьмём, тогда педу. В Японии и в мае тоже сакура цветёт. На Хоккайдо. А не успеем на цветение сакуры, так и фиг с ней! Подумаешь! Свою вишню порисуем. Русскую. Думаю, так даже лучше будет. В Японии есть кому сакуру рисовать. А в Советском Союзе таких художников раз два и обчёлся.

Глава 14

— У нас есть шансы победить, — сказал я утром перед предматчевой тренировкой. — Даже без меня. Вчерашний день показал, что вы играете хорошо. Вы играете в тот хоккей, который интересно смотреть. А если игру интересно смотреть, значит это — настоящий хоккей.

— Без тебя мы не выиграем, — буркнул Васёк.

— Ты, Васёк, волну не гони. У вас со вчерашнего дня есть диспетчеры не хуже меня, да ещё и забивающие диспетчеры. Ну, нельзя мне сегодня играть. А вы сыграете без меня и обыграете «Океан»! Я просто в этом уверен. Если бы я не был уверен в вас, разве бы я пришёл на эту игру? Зачем? Какая мне нужда приходить к тем, в кого я не верю? Я верю в вас, поэтому пришёл и буду вам подсказывать. Вместе с Михалычем будем подсказывать. Главное для всех не ввязываться в толкотню и не получить травму. Вот главная ваша задача. Скамейка запасных у нас короткая. Но вы намного шустрее. А ещё… Мы не вскрыли перед ними свои козыря. У нас есть козыря! Хорошо, что мы ещё вечером потренировались в зале и посмотрели свою игру. Хорошие мы приёмчики разучили? Отличные! Да, Михалыч? Ты скажи, они же отлично играют?

— Они играют так, как и я не играл. А я с малолетства на коньках. Ещё на тех, прости Господи, снегурках, что на валенки навязывали. А сейчас у вас вон, какая форма и коньки. Вон, какие вам Мишка коньки и форму купил. Это же какие деньжищи он потратил! И разве купил бы, если бы не верил в вас? И свитера с ласточкой! Для вас старался! Рисовал! На таких коньках. Вы сами вчера попробовали! Они же сами за вас катаются! А клюшки⁈

— И это всё ваше! — перебил я Михалыча. — Это всё ваше, только играйте. И не думайте о том, что кто-то сильнее вас. Ни у кого нет таких коньков и формы. Это — настоящая Япония. И вы играете… Вы вчера сами видели, как вы играете.

Ещё тридцать первого декабря я отбил Тиэко срочную международную телеграмму с просьбой прислать хоккейную форму по списку. Контейнером. А ещё видеокамеру, видеокассет, небольшой телевизор и видеомагнитофон. До Владивостока из Японии на теплоходе сутки ходу. Ну, растаможка заняла двое суток. Могли бы задержать подольше. Новогодние праздники всё-таки… Но я попросил Владимира Павловича, объяснив ему, что за срочность вдруг образовалась, и он снова помог. Правда, перед этим сутки согласовывал с кем-то.

И вчера, когда «Губеровцы» выкатились на тренировку, Владивостокский «Океан» не ушёл в раздевалку, а смотрел на то, как мы катаемся, до самого конца. С распахнутыми ртами смотрели.

— Они вас боятся больше, чем вы их, — сказал я. — Я вам точно говорю! Вы же вчера видели на записи их лица. Валерка специально снимал по моей просьбе, чтобы вы увидели себя и, главное, их тренировку и их лица. И вы вчера вечером посмотрели и увидели.

Валерка Грек, солидно кивал, хотя на него никто не смотрел. Я привлёк Валерку Гребеникова себе в помощь. Нужно было снять нашу тренировку и он здорово помог. Запись получилась ровная, без дёргания, снимал он с треножного штатива. Вчера вечером, когда ехали на отцовской машине домой, Валерка подтвердил моё мнение, что команда играет очень хорошо. И даже посетовал, что и сам бы в такой команде сыграл. Он сказал, а я про него задумался.

Грек был такой шустрый и так держал шайбу, что его даже свои били, за то, что он даже их обыгрывал. И это безо всякого, хе-хе, моего энергетического вливания. Он был шустрый по жизни. И координация у него была дай бог каждому. А если ему ещё и вливание, хе-хе, сделать, энергетическое, то…

Про своё «влияние» на свою команду я узнал совсем недавно. И про то, что я, оказывается, могу на кого-то влиять, если напрягусь. А когда мы с ним вдвоём противостояли Витрюку с Тихановым, и у нас получилось неплохое слаживание, из-за чего это получилось я тогда не понял. Я вышел на школьную площадку таким павлином, одетым во всё «фирменное» и с буквами «СССР» на груди, что все при*уели сначала. Потом некоторые даже посмеялись слеганца. А Сашка Витрюк и говорит, де, ну давай, Миха, ха-ха, отстаивай СССР. Бери себе кого хочешь, и давай трое на трое. И я тогда взял Валерку. Он стоял задумчивый, потому, что мы с ним чуть-чуть накануне повздорили. Он мою пластинку кому-то давал и её тупо «запилили». Вот я и поставил Валерку на «счётчик», сказав без денег не подходить. А тут, вдруг, позвал сыграть. Да-а-а… И мы сыграли!

Поэтому сейчас, когда я позвал его поснимать видео про хоккей, он сначала снова при… это самое, да… А потом, увидев видеокамеру, это самое ещё больше, да… Вот и сегодня он с важным видом кивал головой, потому что искренне верил в мои слова. Команда, действительно, играла очень хорошо. И отец кивал. И некоторые игроки кивали.

Большинство, кстати и не задумывалось, выиграют они или проиграют… Они уже выиграли, потому, что выиграли кубок «Золотой Шайбы» в своём районе, а во-вторых, — на них была такая хоккейная форма, что всё Губерово «ляжет» у их ног. У ног победителей, награждённых формой, в которой играют в хоккей настоящие хоккеисты.

— Знаете, почему я здесь с вами? — спросил я. — Потому, что вы — отличная команда, которая способна дойти до всесоюзного финала турнира. Я понял это, когда с вами поиграл. Понял и вложился в вас. Форма и японские коньки — это не мой подарок вам. Кто я такой, чтобы дарить такие дорогие подарки?

Ребята насторожились.

— Это не подарки, а мой вклад в вас, чтобы с вашей помощью выиграть турнир «Золотая Шайба», который, не сомневаюсь, пройдёт в Москве, или в Ленинграде.

Я оглядел ребят, смотревших на меня возбуждённо и приоткрыв рты и повысил голос, почти выкрикнув вопрос:

— Хотите посмотреть Москву, пацаны⁈

— Да! — выдохнули они.

* * *

Свисток! Вбрасывание! Игра!

Ничего необычного не произошло. Губеровские мальчишки не замкнулись трусливо в обороне и не понеслись сломя голову забивать. Они не побросали клюшки, а стали показывать игру которой их научили. Научил не я, а Михалыч. Я только «расставил акценты» и слегка «подкачал» их физически. Я просто дал им силы. Причём, той силы, которая у них была, Просто они «боялись» ею воспользоваться. Не верили, что её хватит на всю игру. А я научил их её распределять. Ну и правильно и вовремя делать передышки, правильно дышать. Я им всю игру кричал только одно слово: «Дышать! Дышать!». И на скамейке заставлял вентилировать лёгкие, а не сидеть, скорчившись.

Отец смотрел на меня с удивлением и непониманием. Видимо думал, откуда что взялось у его сына? А ведь это он первый заставлял меня правильно дышать при ходьбе в горку и беге на лыжах и без них. Папа был ещё тот бегун… Тоже, если подумать, откудап у сельского паренька задатки и потребность в беге. Именно — потребность. Он ведь рассказывал мне, как он просто бегал до Имана, в семьдесят втором году переименованного в Дальнереченск. А ведь это, между прочим, более сорока километров.

Бегал к старшему брату Ивану в гости, когда того перевели туда работать. Когда пришёл с армии бегал. Раньше, будучи пацаном, тоже бегал много, но на службе в спецназе его научили распределять силы и дыхание на определённую дистанцию или время. Вот и он меня учил этому ещё с пацанства. И именно о дыхании всегда говорил мне «мой внутренний голос». Вот и я за эти дни вдолбил и продолжал сейчас вдалбливать этим пацанам принципы управления организмом с помощью дыхания. Вдалбливать и контролировать их дыхание мысленно. Помогло, однако.

Наши мальчишки просто замотали соперника, цепко контролируя шайбу и уходя от столкновений. Тут я им рекомендовал тактику Валерки Гребенникова, что лучше снова возвратиться с свою зону с шайбой, чем её потерять и нестись сломя голову в оборону. Вот они и крутили карусель, не теряя шайбу, по две смены.

Крупных ребят, были у Губеровцев и моей комплекции парни, я научил принимать жёсткую каратековскую стойку «дзенкуцу» или «киба» при контакте. И они сносили соперников в лёгкую. Тут ещё надо понимать, что им противостояли такие же ребята, как и они — старшеклассники пятнадцати — шестнадцати лет. Которых тоже учили играть в хоккей «так себе». Без акцента на дыхание и на кратковременное статическое напряжение мышц в определённый момент.

По окончанию первого периода наши вели один — ноль. За перерыв они подышали, восстановились, подкачались моей энергией и с новыми силами принялись громить соперников. Причём, они так поверили в волшебство правильного дыхания, что «прокачивались» самостоятельно. На площадке то и дело то там то там слышались резкие выдохи «ибуки», а иногда и крики «киа». Ну, это, чаще всего, слышалось во время столкновений. Иногда противник просто шарахался в сторону только от концентрированного выдоха встречающего его защитника.

Второй период мы выиграли со счетом четыре — три, а в третьем у противника совсем закончились силы.

— Давай-давай! — кричал я, подбадривая. — Напор и натиск! Василий! Где шайбы⁈

Малорослый Василий старался, как мог, но постоянно натыкался на мощных защитников и вынужден был постоянно возвращаться с шайбой на нашу половину. Своей игрой он мне напоминал Валерку Гребенникова, но Валерка был чуть-чуть повыше Василия и покрепче, а потому при проходах закрывал шайбу корпусом, как, например, тот же Якушев.

— Васёк, ты попробуй просто ниже подсесть под защитника. Только крепче держи таз и продолжай контролировать шайбу.

В следующий свой выход Василий подхватив шайбу в нашей зоне, прорвался, прикрытый нашими игроками, создающими ему коридор, через центр и, приняв защитника на спину, вышел один на один с вратарём и забил победный гол. Василий, чуть не умер от восторга! Тьфу-тьфу-тьфу…

* * *

— Вот это игра! — ошалело глядя на меня, восторгался Валерка Грек когда мы сложив оборудование, усаживались в машину. — Пересмотрим дома, а? Я-то все больше через объектив камеры… Но и через объектив, блин… Как в телевизоре! СССР — Канада, млять! Ой, простите Василий Михайлович!

Отец, услышав мать, только повёл густыми бровями.

— Пересмотрим, Валера, но завтра. У меня же тренировки вечером. И я ещё уроки не смотрел, а завтра в школу. Приду домой, хоть почитаю.

— Всё. Буду теребить отца, чтобы видик покупал.

— Вам бы всё отцов теребить, — вздохнул батя. — Батя у тебя простым рабочим горбатится на плавбазе. Здоровье теряет, а вам бы только…

Отец дёрнул головой. Я посмотрел на него, улыбнулся. Он улыбнулся мне. Мы друг-друга поняли, а Валерка заоправдывался:

— Да, не… Я понимаю… Можно пластинки продать. Вот если бы Мишка привёз, я бы ему из своих денег отдал.

— Ты запиленый «Пинк Флоид» купи сначала, — напомнил ему я. — А то смотри, счётчик щёлкает.

Я сымитировал языком и губами цокающие звуки таксомоторного счётчика «цы-цу», «цы-цу», «цы-цу», «цы-цу»…

— Да, ладно тебе, Миха. Что в этой жизни не бывает? Всякое случается. Мы, что, будем ссориться из-за кокой-то пластинки?

— Зачем ссориться? Не будем мы ссориться. Просто я тебя у тебя отберу пару твоих пластинок и будем в расчёте. Не лупить же тебя, честное слово. Ты прав, зачем портить дружеские отношения. Мы же с тобой друзья?

Отец фыркнул, с интересом скосив на меня взгляд.

— Друзья, — сказал со вздохом Валерка.

— Во-о-о-т. И по дружески я тебе предлагаю поиграть за «Ласточку» дальше. Надо усилить их нападение. А мне понравилось, как мы с тобой тогда Витрюка с Тихановым сделали.

Валерка сначала не понял того, что я сказал и был некоторое время задумчив переваривая мои угрозы, а потом удивлённо поднял на меня глаза. Мы уже к тому времени подъехали к дому. Город не изобиловал автотранспортом и мы домчались с одного его конца на другой буквально за двадцать минут.

— Э-э-э… Не понял. Ты, что сейчас сказал про поиграть за «Ласточку»? Это за твою команду, что ли? С тобой?

— Ну, не мою команду, но со мной, да. Поиграем?

— На «Золотой Шайбе»⁈

Валеркины «греческие» маслянистые глаза наполнились слезами.

— Ну, да, за «Ласточку». Я пообещал тренеру что подыщу в команду «больших ребят».

— Есть пара-тройка мощных парней. У нас на «пятаке» всегда была сильная дворовая команда. Я ездил недавно туда. Смотрел, как они играли с «Океаном». У них нормального тренера нет. А ты — прямо монстр, какой-то. Такого бы тренера им… Слушай, Шелест, и откуда у тебя только всё взялось? Ведь не было в тебе той силы, что сейчас. От тебя и эти пацаны заряжаются. Я же видел, как он и на тебя смотрят. Кхм… Да и мне, как-то увереннее с тобой.

— Вот получишь пи*дюлей за пластинку, — закончил я его дифирамбы, когда машина отца поехала на стоянку. — Изменишь обо мне своё мнение.

— Не изменю, — вздохнул Валерка. — Верну я тебе такой же диск. И не из-за того, что хочу играть.

— Ладно-ладно. Знаю я тебя, сказочника Христиана Андерсона. Кот Баюн мне нашёлся! Уши мне… Успокаивает он меня, млять! «Пинков» на базу, тогда поговорим!

Глава 15

Многократно пересмотрев запись хоккейного матча, мне пришлось корректировать установки на подготовку к игре с Хабаровским «Амуром», о которых мы переговорили с Михалычем по телефону. Михалыч при разговоре был жизнерадостен и чувствовалось, что находился слегка навеселе. Мне показалось, что тренер-трудовик посчитал, что достиг вершины своих желаний и настраивать ребят на игру с Хабаровском не собирается. Я сел на поезд и отправился в Губерово, предварительно, естественно, отпросившись в школе на неделю.

Михалыч, естественно, пил. Он оказывается, как и многие деревенские мужики, был человеком запойным и теперь «выпал в осадок» минимум на две недели, а то и на месяц. Об этом мне сообщили не очень радостные ребята.

— Фигня вопрос, — успокоил всех я. — Я целую неделю буду с вами. А надо будет, задержусь и на вторую. Игра у нас двадцать девятого января. У нас просто куча времени. Главное — договориться с вашим школьным спортзалом.

— Так, это, договорено уже давно, — сказали мне ребята. — Ежедневно с семи часов спортзал наш. Мы и тренируемся там. Самостоятельно пока. Твои комплексы повторяем.

— Все, как один, — улыбаясь, добавил Васёк.

Он, да и все, явно были рады меня видеть.

Я оценил их настрой, показав им оба больших пальца, поднятых вверх и сказал:

— Тогда сегодня начнём тренировки со спортзала. Сейчас всем готовить уроки, а в девятнадцать ноль-ноль сбор в спортзале.

Ребята сразу поскучнели.

— А может ты нас отмажешь от уроков? — спросил Виталик.

— Хм. А как вы экзамены будете сдавать? Сколько из вас учится в десятом классе?

Оказалось, что меньше половины от пятнадцати человек.

— О, как! — задумался я. — Та-а-а-к… Э-э-э… Раз вы учитесь в десятом, значит зачем-то вам это надо? Логично? Логично! Значит, уроки учить обязательно. Причём сам проверю. Я, между прочим, тоже буду учить уроки. Вон, книжек понабрал… А с остальными мы потренируемся на площадке. Да, ребята?

Оказалось, что некоторые работают в совхозе и могут приходить на т ренировки только по вечерам.

— О, как… Та-а-а-к… Значит, по дневным тренировкам — отбой. У нас имеется только вечер. Завтра приедет мой, кхе-кхе, товарищ Валерка и ещё пара ребят, вот с ними и с теми, кто найдёт время, мы и займёмся обкаткой наших новшеств. А новшества имеют место.

Мой официальный статус «играющего тренера», на который Михалыч поменял «помощника тренера», позволял мне общаться с руководством школы, совхоза и района на равных, а статус члена крайкома ВЛКСМ, куда меня ввели накануне, с соответствующей «корочкой» на кармане, входить в кабинеты иные административные и общественные кабинеты Пожарского района.

У Михалыча имелся официальный больничный, он, оказывается, был инвалид второй группы и ветеран Великой Отечественной войны, и кроме наград имел пару осколков, которые регулярно, суки, «шевелились». Вот я и занялся организационными вопросами, махая на право и налево постановлением краевого комитета ВЛКСМ об организации всестороннего содействия хоккейной команде деревни «Губерово». Комсомол рулил «Золотой Шайбой» и нашему комсомолу нужна была победа хотя бы в зональном первенстве.

Я договорился об усиленном питании, и размещении в Губеровском «доме совхозника», прибывших для обкатки новых хоккеистов.

Друзья Валерки Гребенникова были ребята дерзкие и борзые. Я с ними лишь чуть-чуть пообщался во Владивостоке и на место поставить не успел, а поэтому пришлось этим заниматься прямо тут. Им не понравилось жилище, где они должны были жить аж две недели. И условие абсолютного подчинения мне, как единоличному руководителю. Особенного, когда они узнали, что я их ровесник.

— Вот потому-то они и проигрывают, — глядя на Валерку, сказал я после того, как Славка и Сашка высказали мне очередные претензии на площадке.

— И потому-то у них нет нормального тренера, — продолжил я усмехаясь. — Кто с такими, э-э-э, муд… э-э-э, захочет возиться, если они не выполняют тренерские заготовки?

— Чо ты сказал? — спросил Славка и двинулся в мою сторону взяв клюшку обеими руками.

— Э-э-э… Вот ты сейчас что собрался делать? — спросил я его, откатываясь назад. — Ты собираешься играть в турнире, или едешь сегодняшним поездом домой? Валера, объясни своему протеже, что я не собираюсь с ним драться сейчас. Мне нужна команда, которую можно показать в Москве, а не сборище придурков.

Валерка попытался убедить парня не «качать тут свои права», но не был услышан. Славик не унимался.

— Раскомандовался тут, — вещал он. — Да попадись ты мне на Эгершельде, без штанов бы ушёл. Вырядился в «ботасы» и вещает, как Левитан.

— И у вас будут хорошие коньки, — заявил я, — Вот такие, как у ребят. Это хоккейные коньки японской фирмы «Кохо». Профессиональные, между прочим. Они различаются по игровым функциям на коньки для нападающих и коньки для защитников.

Славик остановил свой накат на меня.

— А в чём отличие?

— Ну, как… У коньков для нападающих профиль лезвия точится со смещением или наклоном вперёд. Это нужно, чтобы спортсмен мог достичь максимальной скорости при минимуме усилий и времени. А Коньки для защитника — зто силовые модели. Они менее манёвренные, но обладают лучшей корпусной защитой, призванной защитить ногу игрока от ударов шайбой и клюшками. Попадало тебе когда-нибудь клюшкой по ботинку?

— Было дело. Почему я и не люблю в защите находиться.

— Во-о-о-т… А наши защитники рубятся, не боясь подставить ноги. И вся другая экипировка очень качественная и полноценно защищает от травм. И по итогам игры, если мы выиграем турнир, и коньки и снаряжение останется вашим. Ребята вон уже заслужили это всё своим выходом в зональный турнир. Всё снаряжение, что на них, — их личная собственность.

— Да ну, нах⁈ — не поверил Славик.

— Так и есть. Да, ребята?

— Так и есть, — откликнулись губеровцы.

— И ещё… Чтобы в дальнейшем не было недомолвок… На чемпионате мира по карате… Знаете, что это такое?

Два новеньких разом кивнули.

— В Японии проходил в прошлом году в декабре… Мне удалось завоевать восьмое место по спаррингам. Знаете, что такое спарринги?

Ребята кивнули.

— И занял бы выше, если бы сопернику не сломал ногу в колене. Хотел попасть выше, а попал в колено. Чемпиону Голландии, между прочим, сломал ногу. Вот и скажите, зачем мне вас калечить? Какой резон, если вы мне нужны в хоккей играть, и с вашей помощью выиграть Всесоюзный турнир «Золотая Шайба». Зачем мне вам ноги ломать?

— Да, ладно врать-то, — скривился Славик. — Восьмое место по карате на чемпионате мира?

— Вы потом посмотрите по телевизору видео чемпионата мира. Там и мои бои увидите. Это вам для информации. Так, что, будешь пытаться побить меня, что у тебя не получится, или будешь слушать меня, как тренера и мы играть в хоккей и выигрывать турнир?

Славик посмотрел на меня исподлобья и, буркнув: «Будем играть», откатился в сторону.

— И ещё. Мы в нашем хоккее используем кое что из арсенала карате.

Славик снова подъехал ближе и осклабившись спросил:

— Удары, что ли?

— Не удары. Некоторые блоки и стойки. Ну вот, например, ты вдруг решил меня толкнуть. Чаще всего это происходит в грудь обеими руками в одной из которых клюшка.

— Или в обеих, — сказал кто-то.

— Или в обеих, да… Так вот, можно, конечно принять удар и тогда соперник получит штраф за толчок. А может и не получит, да. Как судья на это посмотрит. А судить нас будут пристрастно. Очень пристрастно. Потому, что на пути к кубку мы расстроим многие регионы и нас попытаются засудить. Ну, это в спорте повсеместно, даже в нашем, кхе-кхе, Советском, и не стоит об этом горевать. В мире нет справедливости. А потому нужно всегда быть на голову сильнее противника. Э-э-э… Так вот…

Я посмотрел на Славика.

— Вот я веду шайбу и ты меня встречаешь толчком в грудь обеими руками. Встречай.

— Ой, — промолвил Славик и, не встретив опору и проскочив меня, растянулся на льду.

— Видишь, я просто сместил вес на свою левую ногу и чуть-чуть повернул корпус во время твоего касания. Именно во время касания, а не раньше. Или ещё. Теперь ты Саша толкаешь меня так же. Старайся, чтобы я упал.

Саша встретил меня и сам отлетел в сторону, перевернувшись через мою клюшку, которой я не коснулся его тела, а только сопроводил его «оружие», продолжая контролировать шайбу ногами.

— Нихрена себе! — проговорил Славик. — Высший пилотаж.

— Тут очень важно работать не крюком, а верхней частью клюшки. Чтобы не было нарушения. Он бьёт по клюшке, а ты его провожаешь тыльником, цепляешь её между его рук и клюшка, опираясь на лёд крюком, вылетает. Показываю. Слава, вставай, хватит на жопе просиживать тренировку! Накатывайся и пытайся отобрать шайбу.

Слава попытался выковырять у меня шайбу, но остался без клюшки и сам чуть не упал, посланный моим бедром вслед за его «оружием».

— И таких моментов очень много, но… Их мы пока учить не будем. Мы будем учиться переигрывать соперника на скорости и коллективной игре. Валера, Слава и Саша новенькие. Это вас касается в первую очередь. Когда я скажу: «играешь сам», — играете индивидуально, взяв игру полностью на себя, в других случаях — играете сообща. В коллективный хоккей. Доступно объясняю?

Новички Саша и Славик синхронно кивнули.

— Играем пока четырьмя пятёрками. Всё! Раскатываемся! Все по кругу за мной и все — делай, как я.

Стойки карате — это великая сила.

Мы толкались плечами, став в дзенкуцу дачи. Мы отрабатывали «вбрасывание», используя импульс таза. Мы вращались на месте с помощью доворота бёдер, плеч или всего корпуса. И всё с максимальной концентрацией и резким одиночным коротким выдохом при напряжении или долгим выдохом на несколько счётов при, например, разгоне. Ну и размеренным дыханием при расслаблении. И это я считал главным в наших тренировках.

Санёк со Славиком уже через три дня тренировок стали больше молчать, прислушиваясь к собственным ощущениям и смотреть на меня чуть расширенными глазами, ибо почувствовали в себе «силу». Силу «духа, бодрости и пластики», как пел Владимир Семёнович Высоцкий.

Две недели пролетели. Михалыч так и не вышел с «больничного», и я убедил крайком ВЛКСМ, что никого другого назначать тренером не надо, а игру с Хабаровским «Амуром» мы готовы отыграть на высочайшем уровне. Мне поверили, так как весь комсомол СССР готовился к восемнадцатому съезду, намеченному на двадцать пятое — двадцать восьмое апреля, и комитеты были заняты подготовкой к съезду, а свои наработки и отчёты о проделанной работе я в райком отправил ещё в конце прошлого года. Чего тянуть, подумал я тогда, и правильно сделал, что не откладывал отчётную писанину на «потом».

На июнь был назначен пленум ЦК ВЛКСМ, но он «первичек» не касался. Ленинский зачёт, в ходе которого рассматривалось выполнение личных обязательств комсомольцев на трудовом, учебном, общественном поприще, а также проверялась политическая грамотность, шел своим ходом. Молодёжь изучала материалы последних съездов КПСС и ВЛКСМ, работы В. И. Ленина, книги Л. И. Брежнева.

Всесоюзный смотр научно-технического творчества молодёжи меня, особо, не интересовал.

Краевой комитет поручил мне выиграть турнир «Золотая Шайба», что усилило бы позиции наших делегатов съезда. Пообещали даже отправить на съезд делегатом меня. Если мы победим, конечно.

Посмотреть на наши тренировки приезжали почти все тренеры приморских команд. Некоторые предлагали свои услуги, но я благодарил и отказывался. Мне не верилось, что мне позволят вести команду к победе дальше и я, честно говоря, был настроен сделать для команды как можно больше, но сам бы я играть, в случае моего отстранения, в ней бы не стал. Я так и говорил в разного уровнях кабинетах, сразу расставляя точки над «ё». Но команда под моим руководством росла «над собой», как на дрожжах и, наверное и без меня, выиграла бы хабаровчан. Ха-ха… И тренера, наблюдавшие наши тренировки и, наверное, писавшие на меня объективки «куда следует», слишком не поливали меня грязью. Потому, что мне позволили вывести ребят против «Амура», а команде выиграть восточную зону Сибири и Дальнего Востока.

* * *

Следующая игра нам предстояла со Свердловским «Факелом» всего через неделю, но мы с Валеркой, Санькой и Славиком уехали во Владик, чтобы хоть показаться в школе. Я-то — ладно, но у ребят — выпускной класс… Экзамены, однако, выпускные «на носу»…

Как играли Славик с Сашей мне не понравилось. Слишком упёртые в плане освоения нового. Они плохо поддавались моим «наставлениям». Не понравились они и ребятам-губеровцам за спесивость и хулиганистось. Большие и сильные, но глупые, прости, Господи. Так до них и не дошло, что тренер — всему голова. Конфликты между нами продолжались и дальше, хоть и не до драки. Так, что на дальнейшие игры мы с ребятами решили их не приглашать. А вот Валерка к моему удивлению, пришёлся, так сказать, ко двору. Тот ещё он был «Хитрый лис».

А ребята впитывали мои «наставления» словно губка и «росли над собой» не по дням, а по часам прирастая мышечной массой. Мы, кстати, выкупили все крабовые консервы в «Сельпо» и на обеды в школе я заставлял их съедать по банке крабов на двоих. Ребята поначалу сопротивлялись, но потом привыкли.

Я почему ещё позволил себе уехать домой? Михалыч вышел таки, э-э-э, с больничного. Вышел и, между прочим, без зазрения совести, включился в тренировочный процесс. Я посмотрел на него, на ребят, и уехал. Ребята на моих энергетических «анаболиках» поднабрали вес, уверенности и желания развиваться. Той программы, что я им вложил, должно было хватить ещё на пару матчей, и я решил проэкспериментировать, оставив на них «животворящего» Валерку, который и мёртвого бы поднял своим заводным характером.

Я решил, что пятого февраля я ещё за «Ласточку» сыграю, а вот девятнадцатого с «Волжанами» играть не буду. Решили мы с отцом всё-таки ехать в Японию, как и задумывали ранее. Отец не сильно болел за хоккейную Губеровскую команду, а вот в Японию слетать и покататься там на настоящих горных лыжах хотел. Хотя вида особо не подавал. Однако, я спросил у мамы, и она сказала мне, что, да, отец спит и видит, как он катается на лыжах с горы Футзиямы.

Я посмеялся, но вспомнив, как ему нравится скатываться с крутейших склонов со мной на плечах, понял, что лететь в Японию надо. Да и Тиэко с папой-якузда тоже ждали меня в феврале. Книжка-манга опять же…

* * *

Подтянув Валерку по некоторым предметам… Э-э-э… Да, в общем-то, не по некоторым, а по всем, да… Мы сдали с ним зачёты и конспекты и снова отпросились на неделю. Имея на руках письменную «просьбу» краевого комитета ВЛКСМ в виде письма, кто бы нам отказал?

Приехав в Губерово мы поселились в доме у моих бабушки с дедушкой и приступили к тренировкам. Михалыч, почитав мою программу тренировок, снова чуть не запил. Так сказали ребята. Слишком там было всё «плотно закручено». Он попытался чуть-чуть «раскрутить», но ребята взбунтовались. Они уже какую неделю жили «закрученные»,и тут на тебе. «От винта!»

Потому Михалыч и снова едва не свалился в «штопор». Тренировки были рассчитаны не на шестнадцатилетних пацанов, а на взрослую хоккейную сборную и Михалыч «тупо» засс*л. Забоялся, значит, последствий. Он-то не видел роста команды. Прогресса, так сказать… И тем более не видел той силы, что я в неё вливал и которая позволяла использовать ребятам внутренние физические резервы. Понятно, что никто не видел, но ребята чувствовали, что с ними происходит что-то невероятное. Силу свою они чувствовали. Оттого и смотрели на меня расширенными от восхищения глазами и не высказанными эмоциями.

Короче, как говорили пацаны, они наперекор Михалычу провели демонстрационно показательные выступления, откатав полноценную тренировку самостоятельно, а потом все без исключения замерили свои давление и пульс. Результаты Михалыча удивили и порадовали. Теперь он гонял нас по моей программе и в хвост, и в гриву. Хе-хе… К обоюдному согласию и удовлетворению, да-а-а…

Глава 16

— Ты, Валерка, главное — не зарывайся, — наставлял я «товарища». — Помни, что главный — Михалыч. Слушайся его и не ори слишком на ребят. Они, честно говоря, играют все лучше тебя. И все, и поодиночке, да-а-а… Но им нужен твой задор и оптимизм. Мне в тебе что нравится, Валерка, так то, что ты никогда не сдаёшься, даже когда проигрываешь. Вот это будет ох как нужно команде.

— Жаль, что ты уезжаешь, — улыбаясь, проговорил Валерка. — С тобой нам было бы значительно легче. Хотя… Откуда в тебе что взялось? И сам играть стал, как… Э-э-э…

Валерка не смог подобрать слово и продолжил.

— И из пацанов какой-то задрипаной деревеньки настоящих хоккеистов сделал. Я ведь говорил с пацанами. Они сами мне говорили, что им стало играть намного легче, когда ты к ним пришёл. Ты, они говорят, не только научил их правильному хоккею, но и влил в них силу.

— Так, Валера, к чему эти разговоры. Что, как, почему… Главное — результат. Я же не спрашиваю, почему ты такой шустрый и быстрый?

Валерка разулыбался во всё лицо.

— Так, я с детства такой. А вот ты таким не был.

— Ты меня разозлил, — хмыкнул я. — Захотелось тебе харю намылить, вот и пошёл на самбо, а потом карате занялся. А к ним и всё остальное привязалось.

— Да-а-а… Карате — вещь! — закивал Валерка. — Буду к тебе на секцию ходить.

— Ты уже ходил на самбо, — усмехнулся я. — Твоё шило в заднице мешает тебе заниматься всем, кроме футбола и хоккея. Вот и занимайся футболом и хоккеем. Футболом летом, хоккеем зимой. Если мы возьмём кубок на «Золотой Шайбе», тебя наш взрослый «Океан» с руками и ногами оторвёт. Или Хабаровский «СКА». Поступишь в институт физкультуры в Хабаровске и будешь играть. А там и дальше можно будет пробиться. Дай бог и в высшую лигу попадёшь. У тебя серьёзные задатки. Только тебе надо научиться командной игре.

Валерка нахмурился, осмысливая мной сказанное и со вздохом и пожимая плечами сказал:

— Да, я, вроде, стараюсь.

— Вот и старайся.

— Кхм… Только, кхм, знаешь…

Он замолчал, глядя в землю.

— Я тоже заметил, что с тобой у меня лучше получается играть. И сил, вроде как, больше, когда ты рядом. Легче тренировка проходит… Колдовство какое-то…

— Хм! Это психологи называют «харизма». Что в переводе с греческого — «дар» от Бога взывать к сердцам и умам других людей.

— Ну, да, — покивал головой Валерка. — Есть у тебя такое. Ты как начинаешь на комсомольском собрании «речь толкать», так аж мороз по коже пробирает. В атаку хочется! На пулемёты!

— Ну и хорошо, что хочется. Пользуйся случаем. Пока я жив, ха-ха, как говорится. Расти над собой, пока я рядом и у тебя лишние силы есть. Я уйду, а сила-то и умение останутся.

Валерка вздохнул. Тем же вечером мы с отцом уехали поездом в Хабаровск а на следующий день самолёт компании «Аэрофлот» приземлил нас в Японии. Нас встречала Тиэко и её отец Тадаси Минобэ. Он не мог не встретить моего отца собственной персоной.

— Здравствуйте, Василий-сан, — поздоровался папа-якудза с моим отцом по русски. — Как долетели? Как ваше здоровье?

— Здравствуйте, господин Тадаси Минобэ, — поздоровался мой отец с якудзй.

Отец не знал, что Тадаси Минобэ глава клана якудза, но знал, что Тадаси Минобэ сделал меня своим названным сыном, для того, чтобы я сохранил его деньги.

— Долетели нормально, как любит говорить мой сын. Здоровье — а уровне возрастных кондиций.

Я перевёл.

— Здравствуй, Миша-сан, — поздоровался Тадаси Минобэ. — Как таоё здоровье? Как твои успехи в хоккее? Тиэко рассказала, что ты и в хоккее преуспеваешь?

— В хоккее мы пока движемся вперёд к победе. Очень помогает хоккейная экипировка, что прислала Тиэко. Спасибо, Тадаси-сан, за разрешение использовать ваши деньги. Моих бы средств не хватило.

— Это совершеннейшая мелочь. И я же тебе сказал, что ты можешь пользоваться этим счётом безгранично. Не думаю, что ты сможешь его сильно опустошить. Даже с твоими заботами о других. Кстати, твоя машина собрана и ждёт тебя. А ещё тебя ждет водительское удостоверение с которым ты можешь управлять своей маздой. Кстати, автомобильный завод оформил на твоё предложение по перекомпановке заднеприводного автомобиля в полный привод, лицензию и она сейчас принадлежит тебе.

— Э-э-э… Не понял, — сказал я. — Они же говорили, что у них есть полноприводная модель.

— У Мазды полноприводные модели есть, но они копируют американские Доджи. Это короткие двухместные автомашины. А ты предложил совместить передний и задний привода от Мазды Бонго на базе Мазды Просид. Это совсем другая концепция. И фабрика включила твою автомашину в производственный план. Они уже продали двести единиц только на американском рынке. Я вовремя понял, что они хитрят и наложил руку на лицензию.

— Ух ты, — сказал «мой внутренний голос». — Это же сколько тебе бабла отвалится? Машина с полным приводом долго будет продаваться. Особенно, если они ещё и межколёсную блокировку поставили бы, цены ей не будет на рынке.

— Про межколёсную блокировку, я им не говорил. Но это само собой разумелось в полном приводе, — ответил я «предку».

— Э-э-э… Ты не знаешь японцев.

— А ты знаешь⁈ — хмыкнул я мысленно и добавил вслух и поклонился. — Большое спасибо, Тадаси-сан. Что-то уже переведено заводом на мой счёт?

— Что-то переведено, но я точно не знаю, сколько. Они готовы выкупить у тебя лицензию. И приостановили продажи нового поколения Просида. По моему требованию остановили. Ждут тебя, Миша. Предлагаю ехать сразу на завод. Они знают, что ты сегодня приезжаешь и ждут тебя как посланца с небес. Ха-ха…

Тадаси Минобэ чему-то искренне радовался, но я не стал его спрашивать опричиине его радости.

— И далеко ехать? — спросил я.

— Лететь, Миша. Лететь. Штаб-квартира компании Mazda Motor Corporation в Японии находится в посёлке Футю, уезд Аки, префектура Хиросима. Нас ждёт их самолёт.

— О, как⁈ — удивился я и повернулся к отцу. — Летим в Херосиму. На завод Мазда. Машину нам сделали, про которую я тебе рассказывал. Ту, что по моим эскизам, да.

— Ух ты! — удивился отец. — И сразу заберём. Только у меня же права дома остались.

— Они мне права японские сделали. Сам поведу. Удачно получилось. Мы же как раз на Сикоку хотели порисовать сакуру. Да и горнолыжка основная там.

* * *

Мы прошли служебным входом на территорию терминала для «маломерных судов», как было написано по-японски. У небольшого, похожего на игрушечный, самолётика нас встретил человек в форме пилота и проследил, чтобы мы поднялись на борт «лайнера». Полёт занял два часа и мы успели и перекусить «чем бог послал», и немного подремать.

Тиэко была задумчива и так часто поглядывала на моего отца, что я не выдержал и поинтересовался, в чём дело.

— У тебя очень красивый отец, — сказала она. — Но ты совсем не поход на него.

— Это так только кажется потому, что у меня светлый волос и светлая кожа. А если присмотреться, то у нас есть общие черты. Я больше на маму похож.

— У тебя мама тоже красивая?

— Красивая, — кивнул я головой, соглашаясь. — Как вы тут? Воюете?

— Тихо пока.

— Никого больше не убили?

Тиэко посмотрела на меня и дёрнула бровями.

— Ты так легко об этом говоришь? Убили, не убили… Ты странный. Даже когда с теми якудзами дрался, у тебя ни капли не было к ним сострадания. Ведь ты убил двух человек. тебе их не жалко?

— Их? Не жалко. Они пришли тебя насиловать, а меня убивать. Почему я их должен жалеть?

— Ты говоришь, как мой папа. Но он старый и прожил трудную жизнь, а ты ещё мальчишка.

— Знала бы ты, какую я прожил трудную жизнь, — подумал я, но не сказал. — Если взять все жизни «предка». Все жизни предка, которые я «помнил», а помнил я их далеко не все. Даже не то, что далеко, а далеко-далеко не все. Но и те, которые я не помнил, оставили след в теперь уже моём менталитете.

— Я стараюсь о произошедшем не думать. Но если вдруг кто-то захочет тебя убить, я не задумываясь убью этих людей. Э-э-э… Если у меня это получится.

— А как твое предвидение будущих событий? — спросила тихо Тиэко.

— В Советском Союзе меня ещё никто не пытался убить, — усмехнулся я.

— Да-а-а… У вас там нет якудза, — покивала головой Тиэко.

— Ага-ага, — подумал я. — Якудза есть везде. И в СССР тоже. И такие же расписные, и с такими же понятиями. Да и кланы имеются. Да-а-а… Вот ведь жизнь!

— Папа говорит, что всё, вроде бы, встало на свои места. Ему выплатили штраф и пообещали не требовать с тебя компенсацию за убийство их людей.

— С меня⁈ — удивился я и мороз побежал у меня по коже. — Они узнали, что это я убил якудза?

— Да. Папа был вынужден всё рассказать, потому, что сигнализация сработала и все видели, как он поспешил к дому. А эти…

Тиэко помолчала, не зная, как назвать якудза, напавших на нас в доме.

— Они сообщили о нашем прибытии по рации и получили команду нас схватить. Отцу не удалось убедить, что это он или кто-то из охраны убили напавших на нас. По времени получалось, что это мог сделать только кто-то из нас с тобой.

Тиэко опустила глаза в пол.

— Они требовали твою жизнь.

— Хрена себе! — удивился я и выругался по-русски. — Е*ануться!

— Ты чего ругаешься? — проснулся отец.

— Извини, пап. Забыл, что тут не одни японцы.

— Что ругался-то? — спросил отец не открывая глаз.

— Красивая сверху Япония.

— Да-а-а… У нас, по сравнению, с Японией, сплошная Хиросима с Нагасаками.

Отец снова погрузился в сон, а я погрузился в тяжёлые мысли, размышляя, не сдаст ли меня папа-якудза своим конкурентам. Ради «мира на земле». Кхм… На Японской земле. Кхе-кхе… Жертву богам, так сказать…

— Что-то мне резко захотелось домой, — сказал я Тиэко.

Она удивлённо вкинула тонкие брови.

— Почему?

— Не хочу быть убитым вашими якудза.

Тиэко рассмеялась.

— Тебя никто и пальцем не тронет, если не захотят начать настоящую войну с моим отцом. Ты его прямой наследник, а убивать прямого наследника — это повод для войны.

Поводом было и то, что они проникли в жилище вашей семьи и нападение на тебя. Однако…

— Ты не понимаешь… Если бы не дедушкина должность, отец бы обязательно ответил жёстко. Но пока политика побеждает самурайские традиции.

— Вот и я говорю… — вздохнул я. — Пису — пис, как говорится…

— Чего? — не поняла Тиэко.

— Пока ничего, — пожал плечами я. — Не верю я словам ваших якудза. Я для них — гайдзин, убивший уже четверых японцев.

— Троих…

Я махнул рукой, не желая спорить.

— Какая разница?

— Никакой, — тихо согласилась Тиэко и добавила. — Они очень влиятельны.

— Вот и я говорю… Да-а-а… Дела-а-а… Нас не ждали, а мы припёрлися…

— Тебя не тронут. Я всегда буду с тобой рядом.

— У-у-у, значит дела, действительно хреновые, если она готоваприкрыть тебя своим телом, — сказал, естественно мысленно, «мой внутренний голос».

— Может нам лучше не дразнить гусей? — спросил я Тиэко. — А после Нагасаки обратно на аэродром и домой в Советский Союз? Машину ты мне отправишь контейнером. Рисунки для манги я тебе передам. Я их на слайдах привёз. А оригиналы картинок придут почтой позже. Когда книжка выйдет.

— Я не хочу, чтобы ты уезжал, — сказала Тиэко и заплакала. Но здесь тебе и правда находиться опасно. Особенно твоему отцу. Ведь он не член нашей семьи. Поэтому они могут убить твоего отца.

— Вот почему ты смотрела на него.

— Он у тебя очень красивый. Я не хочу, чтобы он умирал.

Мне показалось, что я почувствовал, что она чуть было не сказала, что её отец «отдал» моего отца своим конкурентам. Чёрт! Она не сказала и, наверное, она даже не подумала, а я это почувствовал. Я понял, что так и есть. Что на нас готовится покушение. На моего отца готовится покушение. Да-а-а… А я погорюю-погорюю и «приду к папочке», к папе-якудза. Зачем мне два папы?

— Вот суки! — подумал я. — Ну, хрен вам, а не барабан!

— Так, э-э-э, предок, точно сработает, э-э-э, эта, как её, э-э-э, бифуркация? Если что-то пойдёт не так.

— Если что-то пойдёт не так с тобой, то да.

— А с моим отцом, например?

— Не сработает. Только в ручном, кхе-кхе, режиме.

— Та-а-а-к. А как его включить? И когда?

— Да, хоть сейчас. Даже лучше, если начать сейчас, а потом, кхе-кхе, периодически переносить точку дальше и дальше. Чтобы не переживать слишком много обычных событий. Или просто поставить матрицу на режим сохранения, например, через час. Жаль, что ты не знаешь, что такое компьютер и не играл в компьютерные игры. Кстати, надо спросить у Тиэко, могут ли они заказать компьютеры из Англии?

— Слушай, тебе похер на то, что моего отца могут убить?

— Его не убьют, э-э-э. В смысле, э-э-э, ты потом сможешь изменить события для этого мира.

— Ха! Для этого мира! Но в другом мире его убьют! И этом другом мире будет и моя мама и такой же я, только не знающий про параллельные миры. Так ведь?

— Ну… Так, — нехотя согласился со мной «мой внутренний голос».

— И что мне делать?

— Будить Флибера. Он даст тебе то, что ты хочешь, — сказал со вздохом «предок».

— Ты знаешь, что я хочу?

— Сам через это проходил. Надоело постоянно возвращаться и проживать заново одно и тоже, ища варианты и плодя сущности. Ты хочешь «предвидение». Но это так скучно, знать, что дальше будет с тобой или с твоими близкими.

— Хрена себе, скучно! А хоронить отца не скучно?

— Хоронить родных и близких всё равно придётся, — вздохнул «предок». — Рано или поздно, но умирают все.

— Иди ты нахер, «предок» со своей философией! Давай, буди Флибера.

— Сам иди и сам буди, — обиделся на меня «мой внутренний голос».

— Зачем меня будить? Хе-хе, — раздался у меня в голове голос с интонациями закадрового «Штирлица» из кинофильма «Семнадцать мгновений весны». — Это для вас есть понятие «сплю», а у меня его нет, ибо контроль и учёт — наше всё. Привет, Михаил. Рад знакомству. Как тебе нравится этот мир?

— Привет. Тебя зовут Флибер?

— Э-э-э… Что-то типа того.

— И ты контролируешь этот мир? — спросил я.

— Ну-у-у… Э-э-э… Как тебе сказать? Не то, чтобы контролирую… и не то, чтобы этот мир… Ты вряд ли сможешь правильно понять что я тебе могу сказать. Понять, значит представить, а представить то, что тебя окружает, человеческим умом невозможно. Например, твой, как ты его называешь, предок, так и не разобрался.

— Ну, почему? Я далеко продвинулся в понимании. Половина предыдущей жизни ушла на это и час этой. Но в этой жизни что-то пошло не так с моей матрицей.

— А то и пошло не так, что ты превысил свои возможности. Но, об этом потом. На досуге. Хотя, не знаю, зачем тебе пытаться объять необъятное? Так и что заставило вас «разбудить» меня?

Я понял, что отвечать нужно мне.

— Моего отца, скорее всего, хотят убить. А я не хочу этого.

— И как ты понял, что его хотят убить?

— Не знаю. Вдруг почувствовал.

— Хм! Интересный случай, — сказал Флибер. У нас с тобой такого ещё не было, да Василич? Чтобы ты предвидел будущее без моей помощи.

— Думаешь, он предвидит будущее?

— Похоже на то. Он ведь и при предыдущих критических событиях предвосхищал их. Просто он пока не понимает, что происходит и не верит себе.

— Тогда, зачем ему открывать канал? Может ограничится своими возможностями? — спросил «предок».

— Хм! Ничего, что я тут, а вы про меня, в третьем лице рассуждаете?

— Мы все тут, и никуда нам не деться от, мать его, триединства, — выругался «предок».

— НУ, почему? Мы-то с тобой можем уйти в «тень» и там поговорить. Хотя-я-я… Ты прав. И это вряд ли. Ты с ним повязан одной матрицей. И на хрена ты так сделал?

— Что сделал? Ничего я сам не делал! — разнервничался «предок». — Это всё он сам. Это его матрица перетянула мою на себя и не позволила ей оторваться от этого тела.

— Хм! Оригинально! Его матрица перетянула твою?

— Ну, да. Когда он головой бахнулся, а потом в коме был.

— Интересно.

— О, как! А ты говоришь, учёт и контроль, а сам не знаешь, что рядом с тобой происходит.

— Рядом со мной, хе-хе… Ну, ты сказанул… Я здесь и не здесь, я везде и ни где… Слышал такую формулу?

— Вроде слышал…

— Вроде, хе-хе…

Я здесь и не здесь,

Я везде, и нигде,

В сыпучем песке, и прозрачной воде…

Я в воздухе, что между пальцев течет,

Я — птица, чей вам не доступен полет…

Я — разум, что вам до сих пор непонятен,

Я мал и в то время, я так необъятен…

Я — демон, что души у вас искушает,

Я — бог, что вас раем затем награждает…

Я — алая кровь и я — белый цветок,

Я — горькая правда, я — лжи сладкий сок…

Я — образ прекрасный, что видели в дыме,

Я — вечный никто, пустота — моё имя… "[1]

— Страшно? — спросил Флибер.

— Не-а, — ответил я.

— Да-а-а… Жадб-жаль… Мне бы, конечно, лучше бы открыть ему канал предвидения, и не заморачиваться с множеством миров, что он наплодит без него. И почему ты против?

— Я не то чтобы против… Скучно ему будет жить, предвидя вообще всё.

— Он ещё и путешествовать между мирами мне запрещает, — сказал я.

— Не запрещаю, а не рекомендую. Чувствуешь разницу? — буркнул «предок».

— Я посмотрел его матрицу и нашёл пробой. Спайку. Ты сам слишком намудрил с медитациями. Не надо вам пытаться понять мир. Почему вам, людям, просто не живётся? Мало того, что вы хотите понять мир, так у вас есть неистребимая потребность ещё и изменить его. А мне напрягайся, чтобы свести концы с концами. Ну, ладно, — один раз. Для того, как говорится, и послали меня вместе с тобой. Так ты ведь не угомонился и отправил переделывать мир другого персонажа. А потом и твой Джони… Он-то каким боком получил себе «попаданца»?

— Это, извини, я сам не знаю, как получилось, — проговорил «предок».

— Не знает он… Вот и пришлось мне сводить всех попаданцев сюда. Потому и ты сюда попал и твой товарищ Судоплатов и Женька, который оказался совсем не Женька. Что там ты мудрил во время своего перехода⁈ Даже мне не известно.

— Я не хочу знать всё будущее, — прервал я монолог Флибера. — Я хочу просто жить без всяких заморочек.

— Так и живи, кто тебе не даёт? — хмыкнул Флибер.

— Так, отца убьют… — опешил я.

— И что? Такова жизнь. А сколько вокруг других смертей и ты, когда будешь знать, что умрёт кто-то из твоих родных, примешься их спасать? От смерти спасти нельзя.

— Отец может погибнуть из-за меня, — буркнул я.

— Уезжай домой. Делов-то! Сесть на самолёт, — сказал «мой внутренний голос».

И тут наш самолёт вдруг резко пошёл вниз, а в самом низу у меня спереди так защекотало, что я чуть не уссался.

* * *

[1] «Шах-Наме» Фирдоуси.

Глава 17

— Пи*дец! — спокойно сказал «мой внутренний голос».

— Да, какой там пи*дец? Просто оба пилота получили сильную дозу снотворного вместе с кофе и спят крепким сном.

— И что будем делать?

— Ну… По вложенным в меня установкам, я не могу допустить, чтобы с тобой произошло что-то не поправимое. А значит, будем искать решение. Можем вернуться назад в этой реальности и переписать лист. Но с какого момента? Можем не садиться в этот самолёт, можем не давать пилотам кофе, который берёт с собой в полёт второй пилот. Варианты есть. Сейчас время для тебя, Миша, остановилось.

Щекотание внизу живота исчезло. Я осмотрелся и увидел в иллюминаторах замершие облака, Тиэко, говорившую: «Я не хочу, чтобы он уми…» и приоткрывшую рот на звуке «и». То есть когда мы с «предком» обменивались мнениями, время для меня не то чтобы останавливалось, а, просто, мы «говорили» очень быстро. То есть я не мог видеть, что мир замер. А тут, произошла полноценная остановка…

— Не-не-не… Время движется. Только очень медленно. Ну или ты стал двигаться очень быстро, так что не особенно шевелись. А ещё лучше — замри. Замри и думай, с какого места начать жизнь заново?

— А Никто больше не может управлять самолётом? Тадаси Минобэ, например?

— Нет. Он самолётом управлять не может. Твой отец тоже. Ещё с АН-2, может быть он и справился бы, учили их, но этот реактивный… И габариты… Да и не выдержать у его нервы. Ты в курсе, что у твоего отца микроинфаркт недавно был?

— Не-е-е-т, — растерянно проговорил я.

— Ну да, ну да… Не говорил он никому. В трамвае… Думал не доедет до Сахалинской. Так и сидел до тех пор «пока пройдёт». Не хотел никого тревожить, кхм-кхм. Странный у тебя отец, Мишаня.

— Я же учился на таких летать, — сказал вдруг «предок». — У меня же и гражданская лицензия была и военная. Летчик-испытатель я или так себе?

— Летчик-переплётчик… Ты это ты…. Он твоё карате разучивает вон сколько, хотя оно у тебя в матрице прописано и расписано от и до. Ан нет… От знания до умения долгий путь. А тут самолёт. Можно книжку выучить, летать никогда не научиться. Не знал ты таких, что ли?

— Знал, конечно. С курса только треть и начинала летать, как требовалось. Их в испытатели и брали. Но я-то летал и на новых, и на старых, совсем других самолётах, потом.

— Так, то потом. А он этот самолёт расхреначит.

— Сейчас его всего-то выровнять надо. Штурвал взять на себя. Пусть пойдёт и возьмёт. Если не хочет разбиться.

— Я не хочу разбиваться, — сказал я и хотел покрутить головой, нопередумал.

— Короче… Сейчас я слегка ускоряю время, а ты медленно идёшь в кабину, вынимаешьпилота из кресла, садишься сам, я ускоряюсь, ты потихоньку тянешь штурвал на себя.

— Почему потихоньку? — спросил я, ведь мы падать начали быстро?

— Чтобы крылья не отломались.

— Ну, ладно. Я пошёл?

— Аккуратно.

Дифферент был такой, что я почти проскользил до кабины и, распахнув её дверь, опустил кресло левого пилота до «лежачего» положения, освободил пилота от ремней, аккуратно «вынул» из кресла и уложил рядом. Потом перешагнув его, с трудом забрался в «ложамент» и привёл в «вертикальное» положение, которое было совсем не вертикальным. Осмотрел приборы. Потянул штурвал на себя. Время ускорилось.

— Топлива ещё на полчаса полёта, а Хиросима уже вот она. Планировалось, что мыпересечём на автопилоте остров и грохнемся в море, — сказал я сам себе. — Пилот, когда уснул, завалился вперёд и движением штурвала отключил автопилот, отправив самолёт в пике. А так без топлива нам бы крышка была бы. Топливо бы кончилось и всё.

— Да-а-а… Посадка на море, это не моё хобби, — сказал предок и обратился к моему «третьему голосу». — Мишка, то приборы прочитал. Работает моя матрица.

— Ну и толку. Знать-то он знает, как самолётом управлять, а сможет ли? Вопрос.

В кабину пилота заглянул Тадаси Минобэ. Взгляд у него был испуган, глаза раскрыты по максимуму.

— Что случилось? Ты как тут оказался?

— Что случилось, не знаю, — сказал я, нажав кнопку и переводя самолёт в режим автопилота. — Самолёт сорвался в пике, и меня вынесло с кресла. Открыл дверь кабины, смотрю, пилоты в отключке. Выдернул первого из кресла, сел и штурвал на себя. Сейчас перевёл самолёт на автопилот. Пока всё. Доклад окончен.

Тадаси Минобэ посмотрел на меня задумчиво.

— Хм! Всё произошло так быстро.

В дверях показалась голова Тиэко.

— Что случилось? — спросила она. — Он, как молния пролетел до кабины пилотов… Ты не ударился? С тобой всё в порядке? Почему ты на месте пилота? Что с ним?

— Пилоты, похоже, спят, — сказал я. — По крайней мере, второй пилот явно храпит.

— А как же мы летим? — спросила Тиэко.

— Пока работает автопилот, но пилотов надо попытаться разбудить.

Тут второй пилот задёргался и испустил дух, сильно выдохнув и обмякнув.

— Не снотворное, — задумчиво сказал Тадаси Минобэ, продолжая пристально смотреть на меня.

А я смотрел на него. А что мне? Мавр сделал своё дело, мавр может смотреть на папу-якудза молча. На папу, сука, якудза, продавшего своего приёмного сына за тридцать сребреников.

— Ну, я тебе устрою, когда мы выкарабкаемся, — подумал я.

Я почему-то был абсолютно уверен, что смогу посадить самолёт. И не только посадить, а и нормально управлять им. Но, не будем торопиться.

— Я управлять самолётом не умею, — сказал Тадаси Минобэ. — А ты где учился?

— А я не учился, и управлять тоже не умею. Просто у нас каждый мальчишка в СССР знает, что «штурвал на себя» — это взлёт, а «штурвал от себя» — пике. У нас у мальчишек любимый фильм — «Хроника пикирующего бомбардировщика».

— Да? Надо посмотреть.

— Я привезу уже переозвученный на японский язык.

— Вы что, придурки? — спросила Тиэко. — Как мы садиться будем? Никто из вас не может. А твой отец, Миша?

— Не-е-е… Он тоже не лётчик. Да-а-а…

Тут заговорил диспетчер аэродрома.

— Борт АрКью пятнадцать сорок восемь «сигма». Почему поменяли эшелон и отклонились от курса?

Я взял наушники и щёлкнул тумблером с надписью «спик».

— У нас оба пилота без сознания. Говорит пассажир Мичи Минобэ. Я выровнял самолёт по горизонтали и включил автопилот. С пилотированием не знаком.

— А как же вы будете садиться? — спросил меня диспетчер.

— По вашим командам, наверное.

— Вы готовы управлять самолётом по устным командам с земли? — удивлению диспетчера не было предела.

— Есть иные решения? У нас топлива на полчаса полёта.

— Почему вы сделали такой вывод?

— Наличие топлива разделил на норму в час и на коэффициент скорости — посоветовал «мой внутренний голос».

— Дурак, что ли? — спросил я его и ответил. — Я подумал, что баки были полными и рассчитал долю затраченного горючего на единицу времени, а потом оставшееся количество топлива разделил на полученную цифру и получил время. Просто, если топлива было меньше, то и количество оставшегося времени будет больше, чем полчаса.

— Вы хорошо и главное — быстро считаете, молодой человек. Вы — названный сын Тадаси Минобэ? Он сам в здравии?

Я передал наушники Тадаси Минобэ.

— Я в здравии. Срочно зовите того, кто мог бы управлять самолётом с земли.

— В самолёте должны быть парашюты. Вы могли бы ими воспользоваться.

— Я уже посмотрел, — раздался голос отца. — В ячейках, где нарисованы парашюты — пусто.

— Ты знаешь японский? — удивился я.

— Японское слово «парашюто» звучит очень похоже. Ящики пусты. Они в хвосте.

Я повторил, то, что мне сказал отец, по-японски и Тадаси Минобэ, даже не проверив слова моего отца, сообщил об этой плохой новости на землю.

— В задних ящиках должно быть восемь комплектов, — взволновался диспетчер.

— Ящики пусты, — спокойно сообщил Тадаси Минобэ диспетчеру. — Не теряйте время. Давайте инструктора.

— Кто будет сажать самолёт? Неужели вы доверите свою жизнь какому-то малолетнему русскому.

— Я сяду в кресло второго пилота, — сказал папа-якудза.

— Да-а-а, покатались на лыжах, — сказал папа.

— А что, хорошая была горка, — хохотнул я.

— Ты сможешь сесть? — спросил отец.

— Ну, я же ходил в кружок морских лётчиков, — снова хохотнул я.

— О! Ничего ты вспомнил⁈ И сколько ты ходил-то?

— Года полтора. Даже на тренажёре отрабатывали и взлёт, и посадку аж на целом бомбардировщике. И в кабине сидели много раз. Там такие приколные кресла. Железные в дырочку. Наверное, чтобы на парашютах сидеть.

— А дырочки для чего? — удивился отец.

— А ты как думаешь?

— Чтобы жопа не потела?

— Через парашют? Ха-ха?

— Ха-ха, ну да… Не подумал. Наверное, чтобы самолёт легче был.

— Да? — я удивился. — а мы с пацанами подумали, чтобы влага стекала, если обоссышься от страха.

— Ха-ха… Конечно! Что бы вы ещё могли подумать? Пацаны.

— О чём вы говорите? — спросил Тадаси Минобэ

— Я напомнил отцу, что ходил на курсы военных морских лётчиков.

— Когда? — удивился Тидаси.

— Когда мне было ринадцать лет. Это была такая, э-э-э, скаутская секция.

— В тринадцать лет? И чему вас там учили? И как?

— Тренажёр бомбардировщика. Взлёт-посадка, выбор курса. Я не долго учился.

— Ты не врёшь? — спросила Тиэко.

— Вот тебе крест, — я перекрестил себя.

— Ты комсомолец, — фыркнула она.

— И, кстати, тот бомбардировщик по скорости, почти этот самолёт. Вон, я смотрю кнопки и тумблеры знакомые.

— Они тебе знакомые, потому, что я летал на таких же. Это же четырёхмоторный «Бае 146». В «Бритишь Аэроспейс» имелось два таких для тренировок. И ты прав, Ту-16 по габаритам мало отличается от «Бае 146». А ты — это я, который тоже ходил в клуб мирских лётчиков. Тогда посидеть в кабине настоящего бомбардировщика для пацанов было за радость. И там и вправду отличный был тренажёр. Даже с имитацией крена и разворота. Ящик такой фанерный на площадке со смешными окошками, а в нём кабина со всем оборудованием.

— Мы с Женькой Дряхловым ездили на двух автобусах на «Шестой километр» по зиме… Дубак такой, ветер… А на Луговой под киоском «союз печать» жила крыса, которую мы стали прикармливать, когда ждали автобус «Шестёрку».

— Борт АрКью пятнадцать сорок восемь «сигма».

— Слушаем, диспетчер, — откликнулся папа-якудза.

— Мы готовы корректировать ваш полёт.

— Э-э-э… Дайте нам ещё пять минут.

— Окей.

Тадаси Минобэ отдал мне наушники и, отодвинув кресло второго пилота назад, вынул пилота и вытащил его из кабины. Потом сам уселся в кресло.

— Я, конечно, летал вторым, и даже рулил в воздухе, но ничего не понимаю в приборах, — сказал он.

А у меня, наоборот, вдруг возникло устойчивое понимание, что дали бы мне «мой» бомбардировщик Ту 16, я бы его посадил. Слишком много времени мы провели с Женькой на тренажёре под руководством инструктора. У меня и сейчас дома лежали исписанные тетради с инструкцией, как взлетать, как управлять, как сбрасывать торпеды и бомбы, ну, и как сажать, конечно. С этим самолётом было сложнее, но матрица быстро адаптировала прошлые умения к новым знаниям.

— У меня-то и летать сразу получилось хорошо из-за моих детских тренировок, — сказал «предок».

— Вот сейчас и проверим, — хмыкнул Флибер. — Как количество знаний переросло в качество, хе-хе.

Мне нравился Флибер своим оптимизмом. А что, ему не умирать…

— Облачность пять тысяч футов, видимость хорошая, заход на полосу двенадцать, включаем курсовой маяк. Видите его?

На радаре замигала точка.

— Берите курс на маяк. Дальность пятьдесят миль.

— Есть взять курс на маяк, — сказал Тадаси и не пользуясь педалями, повернул штурвал. Точка радио-маяка возникла на экране приёмника курсо-глиссадной системы.

— Эшелон двести сорок чист, — сказал диспетчер. — Занимайте.

— Есть эшелон двести сорок, — сказал Тадаси и снизился до двадцати четырёх тысяч футов.

— Включаем глиссадный маяк. Высота принятия решения двести футов. Предлагаем сделать пробный заход и снова вернутся на эшелон двести сорок. Глиссада начинается с тысяча двухсот футов. На радаре будут появляться цифры, это необходимая высота. Если не сможете вписаться в них, взлетайте до высоты принятия решения. Понимаете, о чём я говорю?

Тадаси посмотрел на меня, я кивнул.

— Понимаем, — сказал он, и я увидел, как его лоб покрылся каплями пота.

— Я поражаюсь твоему хладнокровию, — сказал он. — У меня трясутся руки, и я ничего не понимаю, что они говорят. Какая глиссада, какие высоты?

— Сбросьте скорость до шестисот. Выравнивайте. Нацеливайтесь на маяк и снижаетесь. Постепенно сбрасывайте скорость до четырёхсот.

— Обрати внимание, у двигателей нет реверса тяги, — подсказал мне «мой внутренний голос». — Не забудь задействовать хвостовой воздушный тормоз при снижении и интерцепторы при посадке. Можешь попробовать воздушный тормоз прямо сейчас. Классная штука!

— А тебя не смущает, хе-хе, — спросил Флибер, — что ты испытывал такой самолёт в восемьдесят пятом году, а сейчас семьдесят восьмой?

— М-м-м… Точно! И он тогда был абсолютно новым. Что не так, Флиб?

— Немного сдвинулись события, — вздохнул мой «третий внутренний голос». — Ваш Джонни такого в Британии наворотил, что едва свожу концы с концами.

— Хватит вам! — вспылил я. — Мешаете сосредоточиться.

— Ой-ой-ой, — поддразнил меня предок. — Смотри, какие мы важные. Он сейчас покажет нам мастер класс по сажанию реактивных самлётов.

— Ладно тебе ерничать, — одёрнул предка Флибер. — Это ты уже сто двадцать тысяч раз взлетал и садился, а мальчик впервые.

— Э-э-э-х… Сюда бы тот челнок с которого я британцев разнёс в пух и прах… Вот это вещь. И почему не сейчас?

— Хм… Потому, что сейчас там Джонни для СССР компьютерные технологии развивает.

— Замолкните уже! — мысленно взмолился я. — А то я с вами с ума сойду.

Глава 18

Скорость снизилась до шестисот километров в час в пересчёте с миль.

— Замедляемся до двухсот пятидесяти миль, — сказал я.

— Не маловато будет? — спросил Тадаси. — Не свалимся в штопор?

— Он без груза, а жрёт топливо, как бык помои. Нам надо поберечь топливо. Кто знает, сколько попыток нам предстоит?

Потом я посмотрел на Тадаси и ответил:

— Не должны свалиться.

— Скорость двести пятьдесят приемлема для начала снижения, — сказал диспетчер. — Выравнивайте самолёт по курсу. В конечной точке глиссады скорость должна быть не более ста восьмидесяти узлов. И не забудьте включить воздушный тормоз.

— Выравниваем, — со вздохом сказал Тадаси.

Он, не трогая штурвала, шевельнул педалями, и самолёт, не меняя горизонтального положения, стал медленно поворачиваться. Я понял, что Тадаси боится пользоваться штурвалом. То есть, боится при развороте дать самолёту крен. А без штурвала сесть не возможно. Крен неизбежен. Воздушные потоки, то, сё…

— Разрешите, Тадаси-сан, взять управление на себя? — попросил я.

— Ты с ума сошёл⁈ — крикнула Тиэко. — Ты ещё мальчишка. Папа хоть немного летал…

— Я тоже на тренажёрах «отлетал» сорок часов. Я не вру, Тиэко. Я тебе потом свою тетрадку покажу с подписью инструктора.

— Всё равно! Папа, не давай ему. Я боюсь!

— Ты мешаешь, — сказал Тадаси таким тоном, что и у меня пробежал по телу холодок, а Тиэко моментально заткнулась. — Я контролирую ситуацию. Педали жёсткие. Ты справишься?

— Надо подруливать штурвалом, он должен помогать ножным тягам.

— Я боюсь кренить самолёт. Особенно на малых скоростях. У меня однажды был случай, и я не смог выровнять самолёт без инструктора. Поэтому я боюсь управлять самолётом.

— Нет… Ну, да. Надо и штурвал на себя и газку добавлять.

— Я боюсь держать штурвал одной рукой. Попробуй на этих скоростях. Я посмотрю.

— Окей, — сказал я и сказал. — Папа, Тиэко, вы бы сели в кресла и пристегнулись. Лучше идите в хвост. Там самое безопасное место при посадке.

— Сам ты иди в хвост, — буркнула Тиэко.

— Да-да, конечно, — сказал отец и затопал по проходу.

У самолёта салон был рассчитан на восемьдесят пассажиров. Две стюардессы, кстати, уже там и сидели в хвосте. Совершенно не паникуя.

— Где их таких набирают? — подумал я. — Самурайки, блин…

— Пристегнулись! — крикнул отец.

— Ну, поехали, — сказал я и чуть довернул штурвал влево, двинул правую педаль вперёд. Левая пошла навстречу, самолёт дал крен влево и стал поворачиваясь опускать нос. Я потянул штурвал на себя и выровнял самолёт.

— Хм! Хорошо получилось! — похвалил Тадаси.

Я повторил манёвр в другую сторону. Скорости хватало, и самолёт спокойно развернулся и встал на нужный курс.

— Ты молодец, Миса.

— Будем снижаться на пробную посадку.

— Снижайтесь. Крыльевые воздушные тормоза сработают автоматически. Закрылки ставьте на десять градусов. На высоте тысяча футов отключаете и выравниваете самолёт по курсу. Если надо — делаете левый разворот, это против часовой стрелки и выходите на восьмёрку. Радиус круга восьмёрки — тысяча футов. Там нет посадочных полос и маневрируйте свободно. При выходе на глиссаду — скорость сто восемьдесят, закрылки на двадцать градусов. При скольжении — закрылки на максимум. Понятно?

— Всё понятно, — сказал я.

— Ничего не понятно, — сказал Тадаси, чуть не плача. — Какие закрылки? Какая восьмёрка?

— Тихо, Тадаси сан. Снижаемся.

Так как мы «проскочили» Хиросиму, мы заходили на посадку с юга. Если что, то мы уже летели над морем и передо мной маячили острова Миядзима. Снижение началось. Закрылки — позиция три, скорость сто восемьдесят узлов. Справа по курсу отмечаю замок, а слева дельту какой-то реки. Впереди — полоса обозначенная маяком, словно приклеенная к узкому перешейку между горами и морем.

— Ветер девяносто градусов на десять узлов, разрешаем посадку. Имеется турбулентность от восточных склонов, — сообщил диспетчер.

— Принято, — отвечаю и закладываю плавный левый крен, чтобы аккуратнее вписаться в схему захода.

Высота принятия решения. Поддувает справа, и самолёт явно сносит налево, подравниваю рулём направления и штурвалом, чтобы самолёт не рыскал.

— Хорошо идём, — позволил себе дать оценку моей «работе» Тадаси, на что я только хмыкнул.

— А какого, собственно, чёрта, — подумал я, опустил закрылки в положение «фул» и выпустил хвостовой воздушный тормоз и нажал тумблер выпуска шасси.

Тадаси бросил взгляд на меня и снова уставился в передний лобовой иллюминатор. Самолёт продолжил снижение, заметно сбавив скорость. Справа снова дунуло и самолёт вильнул носом, но я вернул его на осевую линию полосы.

Вижу порог полосы и, плавно потянув ручки газа на себя, гашу скорость и чуть поднимаю нос для мягкого касания. Было слышно, как зажужжали сервоприводы крыльевых интерцепторов, которые тоже выполняли функцию воздушных тормозов, и загорелось их табло. Двигатели на минимум тяги! Торможу колёсами до почти полного замедления.

— Мы сели! Сели! — услышал я голос Тиэко.

— Никому не покидать кресла! — крикнул Тадаси.

Рулю на малом ходу по дорожке. Рядом едут пожарные машины. Торможу, блокирую тормоза и выключаю двигатели. Наступает тишина в которой слышится стук моего сердца.

— Вы молодцы, — сказал диспетчер Хиросимы. — Удивительной чистоты посадка. За бортом плюс пять градусов по цельсию.

* * *

Стюардессы открыли аварийный выход, и мы по очереди скатились понадувному трапу, причём, я скатился с горки первым. Отказавшись от помощи каких-то мужчин в форме, похожей на полицейскую, я отошёл в сторону.

Я был одет в финский пуховик. На воздухе хорошо дышалось и сильно пахло морем.

— Наш малыш то не оплошал, — сказал «предок» очень серьёзно.

— Я же говорю, — спайка матриц… Где-то ты перемудрил с медитациями. И причём спайка с его стороны. Видимо, ты так не хотел быть активным, что передоверил полномочия реципиенту.

— Ну… Да… Не хотел… Но ведь, как получилось-то хорошо. Он теперь, что моей матрицей полностью владеет?

— С каждым днём всё больше и больше, да.

— Замолчите вы уже, — сказал я. — Сколько можно меня обсуждать. Мне уже хочется, чтобы ты обратно уснул, Флибер.

— Хм! Только скажи! Уснуть не проблема! Тем более, что дел у меня в других мирах по самое, э-э-э, не хочу.

— Ой, да ладно врать-то, — высказал сомнение «предок».

— Заткнулись, говорю! — «окрысился» я на своих помощников. — Надоели! Чтобы без спросу не вылазили.

— Есть, сэр! — сказал Флибер.

— Убью! — вздохнул я.

Нас усадили в стоящий рядом автобус и отвезли к двухэтажному терминалу с надписью полиция, где нас, разделив по разным комнатам, в течение около часа опрашивали под запись о случившемся с нами в полёте. Меня полицейский очень тщательно опрашивал о моём опыте управления самолётами, которого у меня не было и очень удивился, что в Советском Союзе детей школьного возраста учат управлять военными бомбардировщиками.

Но всё когда-то заканчивается и вскоре нас всех «отдали» представителям компании «Мазда моторс», которые, кланяясь неприлично низко, увели нас из полицейского участка и едва ли не на руках усадили в огромный «лимузин» с корпоративной эмблемой на багажнике.

У штаб-квартиры Мазда Моторс нас встречала целая делегация хорошо одетых мужчин вставших перед нами на колени.

— Что это они? — спросил меня отец.

— Сейчас харакири будут делать, — хмыкнув, пошутил я.

— Прям-таки харакири? — хмыкнул отец. — Интересно посмотреть. Это они так всех гостей встречают?

— Хе-хе… Только тех, кого не удалось угробить.

Тадаси, услышав про «харакири», обернулся ко мне и улыбнулся одними губами.

— Не-е-е… Сейчас харакири не делают. А надо бы… Это те люди, которые отвечали за нашу доставку.

Я перевёл отцу.

— А-а-а… А где начальник транспортного цеха? — спросил папа и улыбнулся. — Хотелось бы на него посмотреть.

Мне была понятна его шутка, и я улыбнулся тоже. И перевёл его слова Тадаси.

— Он, наверное, уже того…

— Нам покажут его тело? — спросил отец.

— Я имел ввиду, что он уволен, — Тадаси не сдержался и «прыснул» в кулак. — Интересный у тебя отец, Миса.

— Ещё какой интересный, — хотел сказать я, но не сказал.

Вперёд вышел толстячок в чёрном костюме и рассыпался извинениями на минут десять. В его речи было столько елея, что мы едва не захлебнулись в этом растительном масле. В конце концов, Тадаси рыкнул что-то типа: «хватит размазывать дерьмо по нашим ушам» и извиняющийся быстро ретировался, встав в одну шеренгу со стоящими на коленях.

Тогда вперёд вышел другой менеджер уже телом «пожиже» и пригласил в здание.

Здание штаб-квартиры «Мазда моторс» (на самом деле это было её не официальное название, а официально она оставалась «Toyo Kogyo») имела форму куба, шесть этажей и четыре лифта. На одном из них мы «долетели» на самый верх и там снова попали в «кисель словоблудия».

Тут Тадаси снова не выдержал и снова сказал несколько нелицеприятных слов встречающим, и те отступили, пропустив нас через огромный холл в кабинет с даже не длинным, а длиннющим столом, за которым сидело не менее двадцати человек. Все они одномоментно встали и тоже склонили «повинные» головы, как приговорённые к казни. Я не понимал причины такого поведения «встречающей стороны». Ну, пилоты отравились кофе, с кем не бывает?

— Мы понимаем всю тяжесть вины и неизгладимого позора, легших на нас и нашу компанию, господа: Тадаси Минобэ и Тиэко Минобэ, а так же уважаемые наши иностранные гости Васа и Миса. Просим вас принять наши извинения в виде компенсации морального ущерба.

Я тихо переводил отцу услышанное.

— Ваши извинения мной и моей дочерью принимаются, но требуют уточнения размеры компенсации. Ваш самолёт едва не убил нас. Уже сейчас мы бы плавали в океане и кормили акул. Только мастерство этого молодого человека, с детства знакомого с управлением военных аэропланов, позволило ему посадить ваш самолёт и теперь нам находиться в этом шикарном кабинете корпорации «Toyo Kogyo». Иначе вы бы сейчас сидели и с сожалением констатировали гибель в непонятной авиакатастрофе человека, давшего вашему автомобилестроению новый толчок. Тогда бы и лицензию покупать было бы не надо. Так ведь? Я говорю о моём наследнике Мичи Минобэ.

Тадаси тихо и грозно рычал, как киношный самурай.

— Предлагаю не горячиться, господин Минобэ, а подойти к проблеме разумно и рационально. Давайте пройдём в комнату переговоров и обсудим ситуацию спокойно. Вы же не собираетесь уже покинуть нас? — сказал, вошедший в комнату откуда-то сбоку седой японец неопределённого возраста.

— Пройдёмте в мой кабинет, — сказал седовласый и жестом пригласил нас пройти в его кабинет.

Он стоял так далеко от нас, что я не понимал, как до нас доносится его голос. Помещение было просто огромным и занимало, наверное, половину всего шестого этажа.

— Пошли, — сказал Тадаси. — Это президент компании Ёсики Ямасаки. Послушаем, что он нам скажет.

Я перевёл предложение отцу.

— Ну, Ямасаки, так Ямасаки. Пошли, послушаем, но я что-то уже устал от разговоров. Мы, что-то, как я понимаю, хотим получить в виде компенсации?

Я кивнул.

— Это как-то некрасиво, — поморщился отец.

— Некрасиво будет, если мы откажемся от своих требований, папа. В мире капитала о таких просто вытирают ноги. Не снимая грязных сапог. Тут просто…Виновен — плати и плати много. Очень много. И Тадаси сейчас с них шкуру сдерёт. Да и что тебе этот японец, который, может быть в японскую войну с живых китайцев или малайцев шкуру сдирал? Чего нам его жалеть? Мы, между прочим, сейчас точно бы кормили акул в Тихом океане, если бы не случайное пикирование. Кончилось бы горючее и кирдык котятам. Утонули!

— Ну ладно-ладно. Это их дело, а нам нельзя уподобляться фашистам.

— А мы и не будем. Тадаси сам всё решит. Я слова не скажу, — соврал я.

Мы прошли в кабинет президента компании «Toyo Kogyo» и он тоже оказался не маленьким. В нём в одном углу стоял большой во всю стену аквариум, а стена, между прочим, была длиной около десяти метров. В другом углу с прозрачной крышей стояла небольшая рощица тропических деревьев. Там имелись диваны, кресла и небольшие столики. Туда нас и пригласили.

Когда мы расселись поудобнее, господин Ямасаки сказал:

— Наша компания потеряла лицо, господин Минобэ и восстановить его теперь будет трудно. Кто-то из наших врагов навредил нам, подставив под удар судьбы ваши жизни. И я прекрасно понимаю, что вы выжили совершенно случайно. Тот, кто это всё устроил не предполагал, что среди вас найдётся тот, кто сможет управлять и даже посадить тот самолёт. Мне сказали, что самолёт очень сложен в управлении и особенно в посадке. И как его мог посадить этот русский мальчик, специалисты не понимают. Но сейчас поговорим не об этом. Э-э-э… Что говорит этот молодой человек?

— Он переводит, сказанное вами, своему отцу, — сказал Тадаси.

— А-а-а… Ну да, ну да… Так вот… Шила в мешке, ясное дело, не утаишь. О происшествии уже сказали в телевизионных новостях, и теперь вас будут преследовать журналисты.

— У меня с ними разговор короткий, — рыкнул Тадаси.

— Я не об этом. Не хотелось бы, чтобы вы муссировали это происшествие, обвиняя нашу компанию. За это мы готовы предложить очень серьёзную компенсацию.

— Десять процентов акций вашей корпорации.

— Вы сошли с ума? — спокойно спросил хозяин кабинета. — Десять процентов простых акций это более трёх миллионов штук, а цена каждой акции котируется в пределах двух тысяч йен. Вы представляете, что это за сумма?

— Шесть миллиардов, — спокойно сказал Тадаси. — А вы знаете, на какую сумму застрахована моя жизнь, жизнь моей дочери и жизнь моего наследника? Про господина Васа, я не знаю. Мало того, для меня лично и моя жизнь, и эти две бесценны. А вы говорите о каких-то шести миллиардах йен. Не хотелось бы вас пугать,но иначе, если мы не достигнем соглашения здесь и сейчас, через суд я заберу больше, а вы потеряете ещё больше, чем я заберу через суд.

— Мы ведём переговоры с компанией Форд о приобретении ими у нас двадцати пяти процентов акций. Потому уже через год котировки наших акций удвоятся. Поэтому, может быть, мы сойдёмся на пяти процентах?

Это может случиться через год. А может и не случиться. А пока ваши акции котируются на уровне тысячи йен. И продажи ваши упали до ста тысяч единиц в этом году. И если не продажи новой Мазды Просид по лицензии, которую вам продаст мой названный сын Мичи Минобэ, удачи вам не видать.

— Да, мы знаем, что вы запатентовали концепцию нового Просида и в Японии, и в Соединённых штатах Америки, поэтому и пригласили господина Мичи Минобэ на эту встречу. Которая, чувствую, нам обойдётся очень и очень дорого.

— Лучше контролируйте своих пилотов, господин Ямасаки. И, прошу вас, не заставляйте меня злиться ещё больше, чем я злюсь.

Глава 19

Тадаси буквально шантажом вынудил Ямасаки составить договор передачи десятипроцентного пакета акций компании своему приёмному сыну Мичи Минобэ. Он так и сказал, что из отделения полиции вызвал своих юристов и токийских журналистов, которые уже должны были приземлиться в аэропорту Хиросима и в скором времени должны стучаться в двери штаб-квартиры.

Президенту компании Ямасаки ничего не оставалось делать, как составить соответствующий договор, который ни я, ни Тадаси, как свидетель, сделки не подписывали, пока не пришёл юрист Тадаси и не проверил текст договора от первой буквы до последней.

Потом был также проверен договор о покупки лицензии на мой патент компоновки ходовой и трансмиссионной части полноприводного Просида типа «Марви». «Предок» сам ездил на таких «Просидах» и было дело, сам пытался их ремонтировать в девяностые, когда с запчастями было совсем плохо. Причём не один раз в жизни, а несколько раз, потому что эта модель ему очень нравилась, причём именно с двигателем 4D5 компании «Мицубиси». Который он как-то в одной из жизней «впендюрил» вместо родного. В этом и была «фишка» моего патента. Почему дизелёк «Мицубиси»? Да потому, что того родного WL-T «Мазда» в семидесятых ещё не выпускала.

Самое забавное, что «Мазда» и сама бы вскоре перешла на двигатели «Мицубиси», а я её просто надоумил на принятие правильного решения.

Покупка «Маздой» лицензии на «Просид Марви» обошлась компании в полтора миллиона долларов. И мой счёт должен был пополниться на эту приятную и волнующую меня сумму буквально сегодня же. В течении получаса. Акции «подаренные» мне после регистрации в Японском государственном реестре тоже должны были осесть в филиала «Банка Америки».

Отец в конце концов устал вникать в мой перевод и, после пары бутербродов с кофе, ничтоже сумняшеся в своём праве, тихонько заснул в кресле.

* * *

Мы с отцом и Тиэко ехали на горно-лыжную базу и я объяснял отцу, почему «Мазда» заплатила так много за лицензию.

— Понимаешь, пап. Мазда тратит огромные деньги на проектирование и разработку новых моделей. Например для рынков Северной Америки Mazda потратила более ста миллионов долларов США на проектирование и разработку грузовиков. Такой как этот «Просид» если поставить ему вместо багажника кузов, в Америке уйдёт за шестнадцать тысяч долларов. В том году «Мазда» продала всего сто тысяч машин. Умножь ка на шестнадцать тысяч долларов. Сколько получится? Один миллиард шестьсот миллионов долларов получится. Ну, так и что им полтора миллиона?

— А ты им, значит, к тому же сохранил, сто миллионов?

— Естественно! К тому же, эти исследования можно направить на другие разработки и заработать на других проектах.

— И на сколько даётся лицензия? — спросил отец.

— Эта дана на пять лет. Но они её точно продлят. А, скорее всего, захотят купить сам патент.

— И ты его продашь? — улыбнулся отец.

— Скорее всего, продам. За миллиард долларов, — я довольно засмеялся.

Отец только покрутил головой. Он ещё до конца не осознал, что стал миллионером. А, что, я ему так и сказал: «Папа — это деньги считай, что твои, только лежат на моём счету».

Тадаси сказал, прощаясь со мной и пристально глядя мне в глаза:

— Сейчас с тобой и твоим отцом ничего не случится. После того, что ты для меня сделал, я твой должник.

— А что я для вас сделал? Посадил самолёт? Так это я для себя сделал и для своего отца. О вас я, честно говоря, думал в самую последнюю очередь. Так жить хотелось, что все наставления инструктора вспомнил. О Тиэко, да, думал, переживал, но не о вас, это точно.

— Это ничего не значит. Всё-таки, хоть и в последнюю очередь но думал. А за то, что думал про Тиэко — особое спасибо. Хотел бы я, чтобы она была с тобой. С тобой боги. Поэтому и я с тобой. И Тиэко. Ты будешь жить, и мы будем жить.

— Э-э-э… — замахал я руками. — Вот тут я бы не был столь самонадеянным. Я могу гарантировать, что ничего не случится только тем, кто находится рядом со мной. Потому, что могу предвидеть будущее только для себя.

— Можешь гарантировать? — нахмурился Тадаси. — Всё-таки, значит, можешь гарантировать, потому, что видишь будущее?

Я улыбнулся, сделав вид, что совершил очередной «прокол» и, пожав плечами, промолчал.

— Тогда я попрошу тебя «поохранять» Тиэко. Пусть побудет с тобой пока вы с отцом здесь. А там, может быть, она улетит с тобой с Россию.

— Ей там будет очень скучно, — с сомнение произнёс, покрутив головой, я. — И, скорее всего, её не впустят во Владивосток. Пограничная зона.

— Я постараюсь решить эту проблему. А, то бы, улетали бы куда-нибудь в Европу. Денег у тебя сейчас и своих достаточно, чтобы купить дом, и мои бы пригодились. Куда-нибудь в Лондон…

— Да что вы! Я ещё школу не закончил. Да и кто меня отпустит без родителей? А Они никуда далеко не уедут У них Там родственники: братья, сёстры, родители. У нас родственные связи очень прочные. И потом… Мне нравится Владивосток. Нравится море. У меня там друзья. Школа карате, самбо…

— Можно уехать в Москву. И заниматься карате там. Слышал, что наши шиханы ездили в Москву. Говорят, что ваше правительство решило развивать карате Сётокан. В столице ты бы быстро продвинулся. Я бы смог помочь тебе. Поговорить с шиханами и они бы взяли над тобой шефство. Договорились бы с правительством и построили додзё. А ты бы был в нём главным шиханом.

Я удивился предложению Тадаси и невольно улыбнулся, представив себя владельцем целого дворца спорта. Ха-ха… Советского Будокана… Ага…

— Боюсь, что никто не позволит мне быть там главным шиханом. Да и пока он построится, я уже успею состариться. У нас плановая система на всё, даже на строительные материалы. Все они расписаны на много лет вперёд. Поэтому вдруг,ни с того ни с сего найти строительные материалы для не запланированного здания, физически не возможно.

— Понимаешь, — вздохнул Тадаси, — я боюсь за Тиэко. Сейчас я не стану играть в политические игры, а пойду старым путём. Око за око, зуб, за зуб. Но, ничего… Скоро многое должно определиться. Пока вы будете находиться на горной базе, думаю, всё решится.

Тадаси был решительный, Тиэко слышала наш разговор, а потому сейчас лежала на заднем кожаном сиденье и плакала. Она понимала, что значит «старый путь». «Старый путь» — это был путь самураев, идущих на войну, после которой оставалась выжившей только одна сторона конфликта.

— Так, господа, товарищи, друзья и братья, хотелось бы посоветоваться, — обратился я к своим двум «внутренним голосам».

— Об чём? — вопросил «предок». — То, «заткнитесь все сразу», а то вдруг «надо, таки, посоветоваться».

— Что это ты перешёл на Одесский юмор, — удивился я. — Когда надо молчать, вы должны молчать, а когда спрашивают, говорить. Разве не так? Кто в «доме хозяин»? В смысле в этом теле…

— Ну-у-у… Не факт, не факт, что хозяин — ты, — хихикнул мой «первый внутренний голос». — Смотри, вот обижусь и как выпрыгну, как выскочу…

— Слушай, Флибер, он мне надоел. Ему скучно что ли от безделья. Если я сейчас «выпрыгну» из ума, а он меня уже двёл до крайности, ко шандарахнусь ещё раз од угол головой, чтобы ещё одна спайка матриц случилась, чтобы этого, э-э-э, заразума, вообще из моей головы выкинуло. Или где он там у меня сидит? Ну, достал уже! Сил нет никаких.

— Ну… Ты действительно, старшой, притомил уже своими приколами. Даже мне уже надоело. Смотри, выкину из матрицы. Ты знаешь, что могу. Не посмотрю, что ты мой «начальник». Твоя ментальная матрица теперь, фактически, под его полным контролем, а я привязан к ней. Так, что, ежели что — не обессудь. Прикажет господин, и уйдёшь в нирвану. Ты, кстати, ведь хотел. Может пора отчалить.

— Не-не-не… Я как тот попугай в клетке: «Пусть мне оторвут голову, но я посмотрю, как это у них получится».

— Тогда сиди и не зли меня, пожалуйста, — попросил я. — Я уже привык к тебе.

— Это он взволновался, что у тебя я появился и он, вроде как перестал быть нужным. Кхм! Ты спрашивай, что хотел.

— Хотел я спросить про канал предвидения. Если ты его можешь открыть его для меня, значит он для тебя тоже открыт?

— Кхе-кхе… Не совсем так. Этот канал предвидения будущего этого мира существует сам по себе и к нему я не подключён. Видишь ли… Этот мир не я создавал. Я, понимаешь ли, не Бог. И даже те миры, которые «создаются», например тобой, с моей помощью, тоже не мои конструкции. Они уже существуют эти параллельные реальности. Я просто к ним подключаюсь и потом вынужден постоянно контролировать, чтобы они на закрылись от меня. Ну, и тебя, естественно.

— А зачем их контролировать? — удивился я. — Кому они нужны?

— Ну-у-у… Понимаешь… Через них можно попасть в прошлое этого мира. Переходишь в тот мир в прошлое, выворачиваешь его наизнанку, и переходишь в свой мир, но в прошлом.

— Хм! Интересно. И это будет именно этот мир, который изменится, если я, например, убью Гитлера?

— Да, — сказал Флибер.

— А как же парадоксы времени? — спросил я.

— Какие, например?

— Ну, если я вдруг случайно убью своего предка, смогу ли я родиться?

— Конечно, просто у тебя будет другой предок. И ты даже не заметишь подмены.

— Даже если это отец?

— Даже если отец. Правда, мне придётся сильно постараться, чтобы срастить многие матрицы и события.

— Хрена себе, — выдохнул я, и отец, сидевший рядом, спросил:

— Что устал? Может остановимся? Перекусим?

— Нормально, — скривился я. — Ты как, Тиэко? Не хочешь перекусить? Размяться?

Тиэко не ответила, а обернулся и заметил, что она спит.

— Спит, — сказал я.

— Хорошая девочка. У вас с ней роман?

— Что-то типа того, — ответил я и сделал неопределённое движение лицом. — Она втрескалась в меня по уши. И это у неё так и не проходит с лета.

— А ты, значит, нет? — хмыкнул отец. — Папа у неё сильно суровый. Как он этих «Маздовцев» на лопатки положил!

— Ну да, ну да… Пап, извини, не хочу отвлекаться от дороги. Это их левосторонней движение…

— Клнечно-конечно. Я лучше посплю. Удобные кресла.

— Но… Такого в принципе не может быть, — продолжил Флибер.

— Почему?

— Ну, потому, что я не допущу событий, могущих критично повлиять на тебя.

— Э-э-э… Значит ты тоже можешь предвидеть будущее.

— Нет. Во первых в прошлом я просто знаю, что должно произойти и произойдёт, если это не изменить. А в настоящем сложнее. Будущего для меня не существует, но я могу предвидеть его, зная что сейчас происходит в этом мире. Анализируя, так сказать, события.

— Во-о-о-т! То есть, ты сможешь меня предупредить, если нас будет ожидать засада?

— Конечно смогу. И ты бы мог нас предупредить, что кто-то в кофе пилотам насыпал отраву?

— Кхе-кхе… Получается, что мог.

— А почему не предупредил?

— Кхе-кхе… Не было поручено.

— Вот так вот, да⁈ — возмутился я.

— Раньше у твоего, кхе-кхе, собрата по разуму, был открыт канал предвидения. И он с неожиданностями справлялся сам.

— Хм… Значит будущее существует? — задумался я.

— Это не мой уровень знаний, — вздохнул Флибер.

— Ну, так и ладно. Мне канал предвидения будущего пока не интересен. А ты, будь другом, начни контролировать этот мир, а другие оставь. Контролируй последний, чтобы через него можно было бы контролировать прошлое.

— Не получится, — вздохнул Флибер. — Одним миром не обойдусь. Нопредложение дельное. Значит настоящее на полный контроль.

— На полный контроль и анализ.

— Позвольте слово молвить, подкидышу? — проскулил «мой первый внутренний голос».

— Не ерничай, старшой, — одёрнул «предка» Флибер. — Вот, кстати, кого я поставлю на аналитику критических ситуаций.

— Вот об этом я и хотел поговорить. В одной из прошлых жизней, году эдак в две тысячи двадцать пятом, мне довелось общаться с одним бывшим подполковником КГБ-ФСБ у которого была фирма, занимавшаяся компьютерными разработками в области искусственного интеллекта. Так вот, у него была шпионская программа, которая анализировала всю доступную через интернет открытую информацию. Так вот они предсказывали израильские удары по сектору Газа, Ирану, Сирии за несколько недель до события.

— У нас нет интернета, — хмыкнул я.

— Уже есть, но, действительно, информации там мало, — поправил меня «предок». — Но нам и не нужен интернет. У нас есть Флибер с его «Фул контролем».

— Думаешь, у меня программа хуже? — «обиженно» спросил Флибер. — Значит, договорились. Старшой у нас на аналитике подключаю тебя к своим информационным каналам.

— Вот и ладненько.

Я был доволен.

— Э-э-э… Присматривайте за Тадаси и, кстати, известно, же кто подмешал гадость в кофе?

— Известно, — подтвердил Флибер.

— И инициаторы-организаторы известны?

— Известны.

— Их местонахождение?

— Да.

— Надо будет помочь Тадаси.

— Поможем, чем можем.

— Окей. Приедем позвоню.

И я сосредоточился на вождении, хотя и до этого не позволял себе рассредоточиться, хе-хе…

Отец, на удивление быстро адаптировался к японским реалиям и в окна смотреть перестал. Его больше всего удивило, что Хиросима полностью отстроенный город. А ведь после атомной бомбёжки прошло всего чуть больше тридцати лет. Да-а-а… Проклятые буржуины… С каждого клочка земли стремятся заработать, а потому пустовать он не должен. Вот и застраивают и в глубину, и в высоту. Подземные торговые центры. Надземные торговые центры. Паркинги подземные, паркинги надземные, многоэтажные… Но, ничего… Он ещё Токио не видел и японские храмы с геотермальными источниками. Думаю, мне ещё удастся удивить отца. Да и природа в Японии под неусыпным государственным и общественным контролем и охраной. Должна… Должна отцу понравиться Япония. Фудзияма, опять же… Надо будет обязательно подняться.

В деревне Сайото, рядом с которой располагался горнолыжный курорт «Утопия» у нас был забронирован домик с четырьмя спальнями, четырьмя душевыми кабинками и одним бассейном с натуральным геотермальным источником. Домик свей крышей и высокими воротами был похож на маленький храм какого-то японского бога или богини. И он нам понравился.

В деревню мы приехали уже затемно, потому что пришлось немого поплутать между горами. Но, нас ждали, а поэтому мы заселились без проблем и проволочек. Поужинав заваренной кипятком рисовой лапшой с семью приправами и запив еду апельсиновым и манговым соком, мы разбрелись по разным спальням и я, лично, сразу, как только разделся лёг, отрубился. А отец, слышал я засыпая, ещё плескался в душе. Ну, да, он не рулил двести километров по незнакомой дороге с левосторонним движением и не сажал самолёт.

* * *

Ночью в мою комнату пришла Тиэко и, разбудив меня, сказала: «мне страшно» и забралась под моё одеяло. Она тут же обняла меня, прижалась горячим телом и принялась целовать. Брекетов у неё уже не было, поэтому целоваться с ней было безопасно и безумно приятно. Однако, я воспротивился.

— Ты, это, прекращай, а. Что я тебе железный? — проговорил я через прижатые ко мне её губы. Получилось не очень внятно, но она поняла, потому, что опустила руку вниз и скользнула ладонью под резинку. Ладонь у неё тоже была тёплой. Терпеть не могу холодные руки и холодные подошвы ног.

— Ты чего? Сумасшедшая! — проговорил я.

Тиэко сбросила с меня одеяло и, сев на мои ноги, стянула с меня трусы, а я, паразит такой, даже приподнял над кроватью свой зад, чтобы ей, значит, было легче стаскивать, да… Ну а какой бы дурак мужского пола отказался от того, чтобы его раздевала девушка.

Ну и я положил руки на её трусики, из которых она вывернулась змейкой.

— Может не надо? — спросил я, сделав над собой последнее усилие, держа Тиэко за бёдра.

Она опустила свою правую руку себе между ног взялась за мою восставшую плоть и присела. Я не стал её сдерживать и она, тихо вскрикнув, затихла. А я подумал, что у отца очень чуткий сон. Он всегда жаловался на это и мы с мамой старались вести себя тихо, когда он отдыхал. А тут…

Постанывая, Тиэко прижалась ко мне грудью и стала потихоньку двигать сначала ягодицами, а потом тазом. Я же, опасаясь фиаско, попытался расслабиться и стал думать о завтрашнем катании на лыжах и вспоминать рекламную брошюру, лежавшую в холе этого домика. Мой половой орган вдруг плотно сжало несколько раз, девушка застонала и задрожала. Её ягодицы вместе с моими руками задвигались вперёд-назад словно что-то размешивая в себе и я не смог удержать семя.

— Да и чего ради? — подумал я, расслабляясь и получая несравнимое ни с чем удовольствие.

Тиэко не покидая позицию, прильнула своими губами к моим и стала жарко целовать. Она то и дело повторяла:

— Спасибо-спасибо-спасибо…

И целовала, целовала, целовала…

— Теперь ты мой законный муж, — наконец сказала она.

— С чего бы это? — спросил я улыбаясь.

Мне, сейчас было так хорошо и спокойно, что я, в принципе, был готов на женитьбу. Но чего это она так вдруг решила?

— Мы же с тобой не зарегистрированы.

— А и не надо. Тебя мой отец усыновил, как своего зятя. Это древние традиции, предписанные богами. Он и в храм Аматерасу жертву приносил. И меня водил. Так, что мы с тобой с самого начала были как муж и жена, только не хватало последней жертвы, жертвы крови и жертвы мужского семени. И вот сегодня я пролила кровь, а ты отдал мне своё семя. Теперь перед богами мы совсем соединились.

— Вот, как? — усмехнулся я. — Без меня, меня женили?

— Ну, перед богами, это не перед государством, — подумал я.

Глава 20

Нам с Тиэко терять уже было не чего и ночь не пропала даром. Судя по не выспавшемуся лицу и отец тоже провёл остаток ночи не сомкнув глаз. Добила отца фраза Тиэко, когда она вышла в холл, где сидел мой мрачный папа.

— Доброе утро папа Васа, — сказала Тиэко по-русски.

Папа поперхнулся чаем и закашлялся, когда из той же комнаты вышел и я.

— Доброго денёчка, кхе-кхе, — выдавил из себя отец, глядя в чашку с кофе.

— Доброго утра, па, — поздоровался я. — Ты не нервничай. Так получилось. Девушке не спалось. Сильно переживала за отца.

— А что с ним не так? — сказал отец, продолжая хмуриться.

Я не стал вдаваться в подробности и сообщать, что Тадаси и сам якудза, а просто сказал:

— У него серьёзные проблемы с мафией. Поехал разбираться, кто подстроил нам авиакатастрофу. А в разборках, сам понимаешь, не известно, кто останется живым.

— А-а-а… Поэтому она всю дорогу плакала? — сменил гнев на милость отец. — Но ты, всё-таки поясни отцу, что это ночью было?

— Ну, ты же помнишь, что Тадаси сделал меня вроде как подставным наследником. Но это у них называется что-то типа «принятый в семью зять». Зятем можно долго не становиться, на что я и рассчитывал, а тут, видимо, ему нужны и настоящие наследники. Вот он и разрешил Тиэко распрощаться со своей девственностью.

— Ты вообще понимаешь, что ты говоришь отцу?

На него больно было смотреть. Он никогда не терял лицо, а тут вдруг «потёк».

— Тебе сколько лет? Тебе шестнадцать лет!

— Будет семнадцать в марте.

Отец махнул рукой и глубоко задышал.

— Пап, если ты о детях и женитьбе, так у японцев алименты платят только по брачному договору. А мы с Тиэко официально не женаты. Наш брак — это древние самурайские традиции и к реалиям этой жизни никакого отношения не имеют. Да и деньги есть и у меня, и у Тиэко, и у Тадаси, и у их деда-губернатора Токио. Какие проблемы? Нужен им наследник, — так и нате вам.

Отец уставился на меня, непонимающе хлопая глазами, потом снова нахмурился и буркнул:

— Неправильно это как-то. А если ты дома жениться соберёшься? Мы тоже, может, наследников хотим!

— Так и бога ради! — развёл руками я. — Могу жениться согласно нашему законодательству. Хотя… Чем тебе Тиэко не нравится?

— Кхм-кхм… Девчонка справная, — проговорил отец, глянув на Тиэко,наваорачивающую омлет. Только, как она за помидорами будет ухаживать на даче?

— Как обычные девушки. Куда она денется, если будет жить в СССР? Тадаси собирается нам её сплавить на время. Пока тут у него не уляжется всё.

— Как-то ты неуважительно про свою девушку… Кхм-кхм… Она ведь почти, что твоя жена…

— Да, нормально. Только я ему рассказал, что во Владике и вообще в Приморье, пограничная зона. Но он, думаю, через партийные каналы попробует получить разрешение. Предлагает в Москву переехать, если не получится Тиэко во Владивостоке обосноваться.

— В Москву? А там, что делать?

— Ну… Там можно в университет поступить. Московский государственный.

— В МГУ, что ли? — удивился отец. — Осилишь поступление? Там, наверное, сто человек на место.

— На золотую медаль в школе иду. Если не золотую, так серебряную. Хотя, нет. Точно — золотую. У меня только по НВП четвёрка получается, а НВП в зачёт не идёт. И комсорг я… Да даже не в этом дело. Экзамены я точно сдам на отлично.

— Ой, ты заяц-заяц…

Отец встал и потрепал меня по волосам.

— Уши бы тебе надрать, да перед невесткой будущей неудобно! Хотя, ты действительно сильно изменился. Повзрослел, что ли?

— Повзрослел-повзрослел, отец. Сильно притом.

— Ну да… Самолёты уже сажаешь… Сегодня проснулся и поверить не мог, что то, что случилось вчера, это не сон был.

— Так ты её и спал? — удивился я.

— Допросишься сейчас у меня… Отца бы постыдились.

— Сам видишь, какие тут перегородки.

— А раньше как было? Отец с матерью за занавеской, а мы на печке, на лавках, да на полу… Да-а-а… Вот жизнь была… А тут четыре комнаты на троих и в каждой своя душевая кабина. А там ещё и бассейн с горячей водой из природного источника. Тут, ты говоришь, везде такие?

— Везде, папа. Вся Япония на вулканах и гейзерах.

— Ладно! Завтракайте, да пошли кататься. Тут прямо рядом прокат лыж. Я уже присмотрел себе настоящие беговые. С ботинками, представляешь⁈

— А на горку не пойдём? — удивился я. — Тут двенадцать километров спусков.

— А побегать?

— Ну, ты же видел вдоль дороги лыжня пробита? Беги и беги. Главное, — возьми с собой йешек тысяч пять. Да! Ты же без костюма! Как ты побежишь?

— Ну, да… Мы же не взяли тот, что пришёл посылкой. Ты же сам сказал: «купим, чего тащить»?

— Конечно, купим. Давай, не будем горячиться, а пройдёмся, осмотримся, прикупим, что необходимо. В рекламном проспекте написано, что и магазины тут есть. И работают они с девяти часов утра. Можно уже идти потихоньку.

Мы доели папой приготовленный омлет, запили завтрак соком, оделись и вышли. Оказалось, что домик стоял на взгорке. Выше поднималась горнолыжная трасса и подъёмники, а внизу раскинулось замерзшее озеро.

— Как так? А куда девается горячая вода из нашего и других бассейнов? — подумал я.

— На обогрев домов идёт, — подсказал мне «мой внутренний голос». — И на душ с туалетом. А потом в канализацию и в очистные сооружения. Я читал о таком. Поэтому на озере можно на коньках покататься.

— Не-не-не… Хоть две недели без хоккея провести! Тошнит уже.

Мы прошлись до проката и там же нашли для себя не только лыжи, но и чистое нательное термобельё, спортивные непромокаемые костюмы с клапанами для терморегуляции, очки, шлемы, перчатки. Решили, всё-таки, начать с горнолыжки, а потому взяли всё, что нужно для этого времяпровождения. Дневной абонемент в виде билета на одного человека обошёлся в три с половиной тысячи йен. Папа, когда услышал цену — вздрогнул. Он уже научился переводить йены в рубли по куру. Абонементы были именные и красивые.

— Мужикам покажу, — сказал отец довольный.

Он у меня хоть и скромный, но пофорсить горазд, если было чем. Куртку новую и другие вещи, типа джинсов, он носил, горделиво вышагивая и выбрасывая колени, одетые в настоящие американские рабоче-крестьянские штаны, в разные стороны, а голову неся высоко.

Вот и сейчас, когда мы, вернувшись в домик, распаковали пакеты и переоделись, отец вышагивал перед зеркалом, как довольный, но несколько обескураженный, цапель.

— Непонятно для чего такие ботинки? Как в них ходить?

— В них не ходить, а кататься с гор надо. Привыкнешь.

Я-то не знал про горные лыжи и их ботинки ничего, а предок обладал и знаниями, и умениями, и навыками. Развита будет в третьем тысячелетии горнолыжная инфраструктура в нашем крае. Увлекался лыжами предок и довольно серьёзно. Осталось и мне его ознания превратить в умения. Хотя, на простых лыжах я и саам скатывался с небольших горок и склонов. Чей я сын? Папин же! На поезде «Снежинка» регулярно ездили кататься. С девяти лет на лыжах. Да на каких⁈ А тут… Любо дорого… О лыжную кромку порезаться можно. Пластик на лыжах, пластик на ботинках. Ботинки с клипсам-застёжками. Папе понравилось.

— Купим такие домой.

— Ну, а почему бы и нет? Так и да! — сказал я. — Они и по целине пойдут за здрасти.

— Но сначала проверим, как тут пойдёт, — дал заднюю отец.

— Нормально пойдёт. Ха-ха! Поедет. Пошлите уже!

Тиэко вилась вокруг меня, как бабочка вокруг цветка, заглядывая, то и дело, мне в глаза. Я ей улыбался и делал воздушные поцелуи без рук, то есть, только одними губами.

Площадка канатной дороги тоже находилась рядом, всего в пятидесяти метрах от домика и мы не успели наломать себе ноги «кривыми» ботинками. Кабинка на четверых человек подняла нас на первый довольно пологий уровень спуска. Мы с него скатились почти не «елозя», как сказал папа, объясняя мне технику спуска «змейкой».

Потом мы поднялись на второй уровень. Этот уже был довольно приличной, для меня, крутизны, но Тиэко с отцом сразу рванули вниз, «елозя» туда-сюда по склону. Я спускался аккуратно и потому медленно, и поэтому они поднялись на подъёмнике уже без меня и стали, спускаясь, «выпендриваться» друг перед другом, и у отца «выпендриваться» получалось очень хорошо. У него, вообще, были очень крепкие ноги. Он легко спускался и на одной ноге, делая ласточку, что сейчас и продемонстрировал. Когда они снова поднимались, я дожидался их на верхней площадке второго уровня, думая скатиться с ними, но они пошли на третий.

— Аккуратней там, пап! Не зайчись! — крикнул я своему старшему «зайцу».

У этой горы был и четвёртый уровень спуска, но тот вообще был крут. Хотя и третий был такой крутизны, по которой отец вряд ли когда спускался. Трасса изгибалась и с моего места ни третий, ни четвёртая часть спуска видны не были и поэтому видеть спуск отца я не мог. Я лишь увидел его возбуждённое и обрадованное лицо, когда наконец-то дождался их «приезда». Была возбуждена и захлёбывалась слюнями от восторга и Тиэко.

— Он! Он так прошёл слалом! — закричала Тиэко так, что я едва не оглох. — Так даже мой отец не проходил, а он чемпион этого спуска!

Отец весь светился от счастья.

— Вот это спуск, Мишка! Вот это удовольствие! Ну, ты мне и подарок устроил! У нас в Союзе и мест таких, наверное, нет…

— Э-э-э… Как это нет? А Эльбрус? — спросил я. — Где-то же готовят наших спортсменов к олимпиаде Московской?

— А? Ну, да, наверное… Где-то высоко в горах, но не в нашем районе…

Он засмеялся. Я тоже засмеялся, вспомнив знаменитую фразу из «Кавказской пленницы».

— Ну, у тебя и отец! — выдохнула Тиэко. — Если бы не ты, я бы в него влюбилась.

— Он старый уже, — пошутил я.

— Мой отец тоже с тридцать шестого года. Он тоже отлично скатывается на «профессионале» и пять лет назад стал на нём чемпионом Японии, но такого времени и он не показывал. Мне сказал инструктор, что твой отец показал лучшее время за всю историю «профессионала», а это, между прочим, с пятьдесят восьмого года. О! За двадцать лет! Скоро же юбилей «профессионала»!

К нам подъехал на лыжах какой-то японец. Он поклонился нам, но больше — отцу, и сказал:

— Позвольте, уважаемый, Васа, пригласить вас в наш офис. С вами хотела бы встретиться наша администрация. Мы просим вас официально зарегистрировать ваш рекорд. У нас есть галерея. Вы, наверное, видели её на верхней площадке подъёмника.

Я перевел отцу предложение.

— А, да, Мишка! Там такая видовая площадка с видом на озеро. Красотища! Вот откуда нужно начать наш, этот, как его… Пленэр, да.

— Так, что сказать, мистеру Тихару? — спросила меня Тиэко. — Тихару Игая — старший инструктор сборной Японии по горным лыжам. Он выиграл серебряную медаль по слалому на олимпийских играх в пятьдесят шестом году.

— Здравствуйте, господин Тихару. Это происходило здесь? — спросил я у сухонького японца, выглядевшего чуть постарше моего отца и очень на него похожего фигурой, только чуть пониже ростом.

— Здравствуйте, Мичи-сан. Тиэко сказала мне, с кем мне придётся общаться. Я очень рад нашему знакомству. Нет. Те олимпийские игры проходили в Альпах. Тогда здесь ещё не было профессионального спуска. Именно посте техигр в Японии стали строить профессиональные спуски. Ваш отец, Мичи, имеет уникальную технику спуска. Он, наверное, член сборной Советского Союза? Так предположила госпожа Тиэко.

— Нет. Мой папа даже не профессиональный спортсмен. Он простой рабочий. Просто, он очень любит лыжи.

— Он очень сильный, — закивал головой Тихару Игая. — при такой скорости на поворотах, какую показал ваш отец, атака на склон, а значит нагрузка на ноги — десятикратная. Ему нужно обязательно показаться нашему врачу. Наш врач проведёт диагногстику, наложит специальную мазь для снятия воспаления и лечения суставов. Это всё мы сделаем бесплатно, но это очень необходимо. Сейчас он может и не обратить внимание, но в последствии суставы и связки могут воспалиться. А зачем это вашему отцу?

— Соглашайтесь, — закивала Тиэко.

Я пересказал все опасения отцу, и он, к удивлению, согласился.

— Да. Я давно не катался, а тут дорвался до бесплатного, как говорится. Чувствую, как колени дрожат и как ноги гудят. Поехали, посетим их офис, сфотографируемся и полечимся если это, действительно, бесплатно.

— Да, хоть бы и платно, — скривился я.

Мы поднялись на самый верх горы. Вид с вершины и вправду открывался великолепный. Там нас ждали аж два фотографа. Нас сфотографировали в разных ракурсах, мы поизумлялись красотами. Спросили, когда начнётся цветение сакуры, сообщив, что вообще-то мы с отцом художники, чем сильно удивили мистера Тихара. После того, как нам рассказали историю всех чемпионов трассы, а их было пятеро, мы сели на «подъёмник» и поехали вниз.

Офис, в котором нас встретил главный менеджер базы и поздравил с рекордом, находились недалеко от нашего домика. Он же проводил отца в «испытательную лаборатория», как было написано на одной из дверей офиса, а нам с Тиэко предложил чай-кофе, печенье и телевизор. Через примерно полчаса нашего ожидания, вышедший из «лаборатории» врач сообщил, что отца нужно срочно госпитализировать.

— У вашего отца совсем недавно произошёл микроинфаркт. Заболевание имело слабовыраженные клинические проявление. Васа-сан сообщил нам, что примерно две недели назад перенёс вирусную инфекцию. Он ощущал слабость, непродолжительную субфебрильную лихорадку, головокружение, одышку и боль за грудиной. Приступ продолжался около двух часов. После улучшения состояния Васа-сан не обращался за медицинской помощью, а если бы обратился, то микроинфаркт был бы диагностирован ранее.

Сейчас у него наблюдается формирование кардиальной недостаточности с застойными явлениями по обоим кругам кровообращения вплоть до развития сердечной астмы. При распространении повреждения на основные пути проводящей системы в дальнейшем могут наблюдаться различные по характеру нарушения ритма и проводимости. К другим осложнениям относят тромбоэмболии, перикардиты и повторные инфаркты.

— Это точно? — спросил я, напрягшись.

— Мы сначала провели электрокардиографию. Она выявила депрессию сегмента ST. Поэтому мы произвели определение уровня маркеров гибели кардиомиоцитов — сердечных тропонинов. Превышение допустимых пределов в совокупности с наличием ангинозного приступа является достаточным основанием для постановки диагноза. При незначительной площади повреждения маркеры могут быть в норме, поэтому мы дополнительно определили концентрацию медиаторов воспаления — С-реактивного белка, интерлейкинов и миелопероксидазы. Концентрация превышает норму. Есть основание считать, что поставленный нами диагноз правильный. Имеется обоснованное подозрение на некроз кардиомиоцитов, а поэтому необходима госпитализация, строгий постельный режим, ингаляции кислорода и постоянный ЭКГ-контроль. Желательно хирургическое вмешательство, так как имеются подозрения на поражение левой коронарной артерии.

— Е*ануться! — только и мог сказать я.

Глава 21

Хорошее настроение вдруг куда-то делось, сердце сжалось, страх подступил к горлу, засосало «под ложечкой», стало подташнивать. Видимо, на моём лице проявились какие-то эмоции.

— Вам не нужна помощь? — спросил медик. — Вам бы присесть.

— А с ногами у отца всё нормально? — спросил я, пытаясь привести свои мысли в порядок.

— Очаги воспаления имеются в ногах и позвоночнике. Все удары рук и ног, так или иначе, отражаются на позвоночнике. Мы сейчас наложим мазевые повязки, пластыри и бандажи. Но ничего критического в опорно-двигательном аппарате не присутствует. У вашего отца сильный организм.

— И я говорю, — сказал «мой внутренний голос». — Организм у отца всегда был — будь здоров! Не помню я, чтобы отец жаловался на сердце в дальнейшем. Про этот микроинфаркт он тебе года через два расскажет. А больше он на сердце и не жаловался. Хотя профилактические осмотры у них проводят ежегодно. Да и в санаториях его проверяли. Железноводск, Красноводск… Он несколько раз ездил… И ничего не обнаруживали. Он умер совсем от других болячек. Кстати, может быть сейчас он не станет радиомехаником и не получит опасную дозу облучения?

— Сейчас надо разобраться с последствиями инфаркта, — мысленно сказал я. — Поражение левой коронарной артерии это, наверное, серьёзно!

— Подозрение, — уточнил «предок». — Всего лишь — подозрение.

— Э-э-э… Под операцией он подразумевает шунтирование, или его ещё не делают?

— Делают. И наши врачи считаются самыми продвинутыми. Сейчас главным медицинским учреждением, где устраняют последствия инфарктов является всесоюзный кардиологический научный центр. Но туда хрен попадёшь. Так что, если предлагают помощь здесь, грех отказываться. Япония — самая технически продвинутая в этом отношении страна. Ему помогут. Не волнуйся. Пока ничего страшного не произошло ведь.

— То, что он не жаловался, — характер у него такой. Закалённый во всех отношениях. Гвозди бы делать из этих людей, не было б в мире крепче гвоздей, вспомнил я стих Маяковского.

— У вас мы можем пока понаблюдаться, или нужна срочная госпитализация?

— Нужна госпитализация, операция, а потом, возможна реабилитация под наблюдением специалистов нашей исследовательской лаборатории.

— Васа-сан знает? — спросила Тиэко

— Да, мы сообщили ему результаты обследований.

— И как он отреагировал? — спросил я.

— Отрицательно. Сейчас ему накладывают лечебные средства. Он скоро выйдет.

Мы с Тиэко переглянулись.

— Он не согласиться променять отдых на постельный режим, — вздохнул я. — Я его знаю.

— Но сердце…

— Он скажет, что если оно выдержало такие нагрузки, то выдержит и ещё. И, думаю, пусть катается. Только не будем давать ему перенапрягаться. Да, думаю, он и сам теперь будет осторожнее. А после двух недель отдыха мы его госпитализируем, и это будет поводом продлить визу.

— Правильно! В Токио прекрасный госпиталь. Там дедушку после инфаркта лечили.

— Там опасно, — сказал Флибер, но его услышал, естественно, только я. — Там якудза. Через неделю — другую наступит самая пиковая фаза противостояния кланов. Наши рекомендации позволили Тадаси предъявить доказательства причастности клана Матаити к покушению на вас. Была большая межклановая сходка. Сейчас решается вопрос политически, но, как и сказал Тадаси, он соблюдает политес только формально, чтобы его не обвинили в экспансии. Идет подготовка к серьёзной бойне. Подтягиваются члены группировки, аккумулируется на складах оружие. Короче все силы и средства готовятся к войне.

— Так и Матаити тоже готовятся? — спросил я.

— Готовятся. Делают всё тоже самое.

— Так, может, их склады с оружием сдать полиции? — спросил я.

— Полиции — вряд ли Тадаси информацию сольёт, а вот сам может и воспользоваться.

— Позвоню сегодня. Хотя он и так меня уже, похоже, стал побаиваться. Что я так много знаю про его врагов. Да и пусть… Сейчас бы с отцом бы ничего не случилось.

— А ты предложи ему сегодня сделать массаж. Он же любит. Руки, ноги у него сегодня гудеть станут. Вот ты вечерком и предложи. А сам попробуй просканировать сердце. У меня получалось лечить людей. И это даже без Флибера. Многие люди могут наложением рук как-то воздействовать на, э-э-э, «пациентов». Ей Богу не вру. Получалось и боль снимать и суставы-связки лечить. Из человека столько энергии прёт разной. Флибер не даст соврать.

— Не дам, — подтвердил Флибет. — Скажу более того. Твоё сканирование позволит мне «разглядеть» его сердце и даже, возможно, направить твою энергию в правильное, так сказать, русло.

— В смысле? — удивился я. — Отца можно будет просто вылечить?

— Понимаешь, кхм, — Флибер, словно живой человек, откашлялся, — человеческий организм — самонастраивающаяся и самовосстанавливающаяся система. Просто она работает активно очень короткое время. После двадцати лет жизни,разрушительные процессы в организме постепенно усиливаются, и эта система не успевает восстановить разрушенное. В основном, восстановление происходит ночью, но из-за стрессов человек хуже спит и организм разрушается всё больше и больше. Сигналы, которые спинной мозг посылает внутренним органам, мышцам и нервам, слабеют. Вот мы их и усилим. Глядишь и получится.

— Раньше неплохо получалось, — добавил «предок». — Даже как-то пришлось скрываться от последователей, посчитавших меня «Гуру» и от «болящих», посчитавших меня «целителем». Хотя можно было и клинику открыть. Но слишком уж это муторно, пропускать через себя потоки разной степени ущербных людей.

— Ты был целителем? — удивился я.

— А что ты удивляешься? Ведь даже сейчас ты воздействуешь на окружающих, заставляя их организмы вырабатывать вещества, стимулирующие физическую активность, рост мышечной массы, и наработку мышечной памяти по определённым программам. Твои нейроны перепрограммируют людей. Это не удивляет тебя?

— Уже не удивляет, — вздохнул я. — А с массажем может запросто получиться. И, кстати, мы можем несколько дней посвятить пленеру, а потом переехать ближе к Токио.

— Какие лыжные базы имеют вид на гору Футзияма? — спросил я у Тиэко.

— Думаешь, перебраться туда? — спросила она, сильно озабоченная услышанным от медика.

— Ага. Думаю, мы тут немного порисуем, отец сильно впечатлился видом на озеро и переедем ближе к тому госпиталю, про который ты говорила.

— Есть две база. Одна всего за два часа от Токио, называется Йетти, а вторая расположена в деревне Нарусава. Это подальше. Не помню название. Мы чаще на первую ездили. Там можно на санках кататься. Мы любили… Но и спуски есть серьёзные. Я лыжах я с пяти лет, между прочим… А ты как-то не очень на лыжах.

— Я тоже рано на лыжи встал, но больше увлекался бегом, а не горным спуском. Хотя, у нас в лесу мы трассу пробивали с самой вершины сопки. Но её быстро санками разбивали.

— А твой папа-Васа похож на древнего самурая. Он и ведёт себя, как самурай.Или, как принц. Как член императорской фамилии. Он даже на него похож.

— На кого, — удивился я. — На Хирохито?

Тиэко кивнула.

— Не видел. Не знаю, — покрутил головой я.

— Похож-похож, — подтвердил «внутренний голос». — Что-то в Хирохито «Шелестовское», хе-хе, есть. Но он больше на Мишу Иваныча похож. Или Миша Иваныч на него. Хе-хе…

Тут из распахнувшихся дверей вышел хмурый отец. Он глянул на меня и сказал:

— Лучше не начинай. Дай мне самому всё обдумать.

— Я только скажу, что можно немного отдохнуть и порисовать. А там видно будет…

Отец пошевелил губами.

— Правильно. Отдохнём пока. А то мне, и правда, дышать как-то трудновато стало. Как там? Астматический синдром. Вон, пшикалку дали.

Отец показал ингалятор.

— Полезная вещь, — одобрил я.

— Дожился твой отец, — вздохнул он.

— Тиэко сказала, что рядом с Токио есть база, откуда видна гора Фудзи. Там, она говорит, отличные картины можно рисовать на закате. Все фотографируют… И горки там есть хорошие для спусков.

— Да-а-а… Спуски, наверно, пока придётся отложить.

— В Токио есть очень хороший госпиталь. Там нужно обследоваться. Что эти медики могут?

— Не скажи. Тут такая техника! И ультразвук, и эхо-локация, рентген… Такой аппаратуры в нашей городской больнице нет. Да и в краевой тоже я не видел. Кроме рентгена, да… А про Фудзияму, это ты здорово придумал, да. И к госпиталю близко. Вот, сакуру тут порисуем и поедем. Почки уже набухли. Видел у нас во дворе?

— У нас во дворе? — удивился я.

— Ну, конечно! Сливовые деревья! Вот-вот зацветут. Я читал в журнале «Вокруг света». У японцев сакура — это не только вишня.

— А почему ты подумал, что это слива? — удивлённо спросил я. — По каким признакам определил?

— Ну, так, высокая же! — тоже удивился моей недогадливостью отец.

— Хм! — хмыкнул я. — Тут такие вишни, что повыше наших слив будут.

— Да⁈ — задумался отец, почёсывая поросший трёхдневной щетиной подбородок. — А, ведь, наверное. Маруся рассказывала, что на Украине вишни высокие. А я не помню. Маленький был. Помню только, как в огороде мед рядками картошки спал, а меня потеряли. Потом нашли и отлупили, да… Помню, какая земля была тёплой. В Губерово на земле не поспишь. Мокрая и стылая. Даже летом. Болотина…

— Пошлите, поедим, — сказал я. — По каталогу тут рядом хорошее кафе есть. Там, кстати, можно и ужин домой заказывать.

— Да. Я бы перекусил, но надо преодеться и переобуться. Да и душ принять не мешало бы.

— Слушай, а давай, ты пойдёшь в дом, а мы быстренько закажем еду и тоже придём. Пока, то да сё, они и принесут. Что нам это кафе? Дома хорошо. Кондиционер. А в кафе пялиться все на нас будут.

— Верно, — кивнул папа. — А я немного прилягу пока. Что-то утомился я, честно говоря. Укатали Сивку крутые горки.

— Ну, ты это брось! Сивка Бурка вещая каурка! Мы скоренько!

Хотя, оставлять отца одного, почему-то не хотелось. Да, что там, «почему-то», понятно почему! Я думал успеть, но, сука, не успел…

Когда мы пришли в домик, отец лежал на диване еле дыша с бледным как мел и покрытым потом лицом. Отец был явно в состоянии потери сознания.

— Сколько прошло времени, как он свалился? — подумал я.

Мы сделали заказ моментально, выбрав три комплексных обеда, и сразу вернулись в дом. — Значит минут тридцать от силы, — решил я.

— Двадцать три минуты, — сказал Флибер. — Срочно наложи руки ему на грудь. Обе ладони. Можно через рубашку. О попытайся мысленно представить его сердце.

Я метнулся к дивану и положил ладони папе на грудь, словно собрался делать ему массаж сердца.

— Я позову медиков! — крикнула Тиэко и выскочила за дверь.

— Думай, — сказал Флибер.

— Я представил под руками сердце, как оно было нарисовано в медицинской энциклопедии.

Мне сейчас это было сделать элементарно. Я даже все сосуды «видел» и мог бы воспроизвести рисунок сердца с абсолютной точностью. Но я вдруг увидел, что сердце слегка сокращается, а по сосудам течёт кровь. Представил, что течёт, да… Или действительно видел?

— Не всё так страшно, — сказал Флибер. — Ты пришёл вовремя. Чуть позже бы и хана. Мышцы в очаге стали отмирать. Чаще всего тридцать процентов пациентов умирает при таком инфаркте в течение тридцати минут просто от остановки сердца. Мышцы отмирают и сердце останавливается.

— А сейчас? — спросил я, дрожа, как цуцык от окатившего меня самого холодного пота.

— Сейчас мы успели вовремя. Я переключил нейромедиаторы на себя. Вообще-то во время инфаркта все мышцы в зоне поражения отмирают за шесть часов. Это если ничего не предпринимать. Это во всех остальных случаях, помимо тех тридцати процентов, о которых сказал раньше. Сейчас видишь, что сердце стало биться активнее? Надо качнуть его. Сделай несколько резких нажимов. Вас учили на НВП.

— Да, я знаю, как!

Я сделал тридцать резких сильных движений, надавив на грудину, потом выдох рот в рот. Снова тридцать нажатий, выдох. Ещё тридцать нажатий, выдох. Отец открыл глаза.

— Где я? — выдохнул он, шевеля выпученными глазами, как краб.

— В Японии. В домике на базе.

— А-а-а… Сердце да?

— Оно самое.

Я перестал делать непрямой массаж, а просто оставил ладони на груди у отца.

— Жжёт, — сказал он.

— Я подержу ладони. Так надо.

— Лечишь, да? Ну, полечи-полечи отца. У тебя, знаю, получится.

— Помолчи, пожалуйста, ты отвлекаешь.

Отец улыбнулся. Его лицо стало розоветь, но пятнами.

— Руки можно убрать, когда медики придут, — сказал Флибер. — Медиаторы под контролем. Чувствуешь?

— Вроде, чувствую, — сказал я. — Как и этих… «своих» хоккеистов чувствую.

— Так скоро кого угодно чувствовать сможешь, — сказал «предок». — На кого настроишься, того и почувствуешь.

— Не скоро, — сказал Флибер, но потенциал у него явно сильнее твоего. Вы там с ним такого наворотили с его матрицей, что и мне бы такого не состряпать. Научился ты, «старшой», встраивать матрицы друг в друга. Скоро меняпереплюнешь…

— Да-да-да… Хм! Так я тебе и поверил! — хмыкнув, усомнился «мой внутренний голос». — Не надо уже прибедняться!

— Вы что тут устроили⁈ — возмутился я. — Отец умирает, а они…

— Уже не умирает, Миша. Уже всё хорошо. Сейчас медикусы даже инфаркта не обнаружат. Вовремя мы подоспели. Кстати, не давай им вкалывать отцу медикаменты.

«Медикусы» не вошли, а влетели в холл, причём, не разуваясь. Что меня удивило.

— Тихо-тихо, — остановил я их ладонями. — Всё в порядке. Отец прилёг отдохнуть, а мы с Тиэко подумали, что ему стало плохо. Испугались. Тиэко выбежала за вами, а я уже начал было массаж сердца делать, да папа проснулся.

— Да, — удивились медикусы. — Сейчас посмотрим.

Отцу замерили пульс и давление, которые были в пределах нормы. Но пульс был слегка учащённым.

— Хм! Действительно всё в порядке.

— Извините, что вас потревожили, — попросил я и склонил голову.

— Всё правильно сделали. Так и надо делать. Если, что вдруг ещё вам покажется, обязательно обращайтесь.

Медики вышли. Тиэко стояла широко раскрыв глаза и рот. Наконец она сказала:

— Ведь он же умирал, да? Скажи правду? Ты его спас, да? Наложением рук, да? Как этот, как его… Хиромант, да?

В дверь постучали.

— О! Это, наверное, еду принесли! — бодро отреагировал отец, глядя на меня. — Очень есть, почему-то хочется.

Глава 22

Мы впустили посыльного, который оказался девушкой и которая, выставив еду из корзины, на которой она её прикатила, накрыла на стол, расставив правильно тарелки, емкости с едой, с соусами, с васаби и хлебом, который нам пришлось заказывать отдельно.

Так на столе у нас оказалась супница с рыбным супом, который захотела Тиэко, а я лишь пожал плечами. В супе присутствовал краб, а значит, плохим он по умолчанию быть не мог. На деревянном подносе разместились ролы, которые правильно назывались макидзуси. Они были двух видов: хасомаки, с завёрнутыми в сухой лист водоросли нори рисом и кусочком рыбы, и урамаки — рисом наружу и с начинкой из рыбы, завёрнутой в нори. На некоторых макидзуси урамаки на рис сверху была положена разная мелкая икра: морского ежа, крабов, креветок и мелких рыб.

Роллы мне понравились, как и прошлый приезд в Японию. Отец тоже оценил их по достоинству, но больше налегал на рыбный суп, где плавали, кроме рыбы, большие куски крабового мяса.

— Наш, Камчатстский, — сказал отец. — Где они его, интересно, добывают? Наверное в нашем Охотском море, где так и остался кусок моря общим. Все они там пасутся, черти.

— Что за кусок Охотского моря? — удивился я. — Это же наше море!

— Наше, да не наше. Оно не считается нашим внутренним морем. Только двести миль экономического пространства. Центр Охотского моря общий и мы обязаны туда пускать рыбачить всех. А там и краб и трубач, который твоя мама так хорошо жарит в кляре, и минтай, который так любят японцы и американцы.

— Что говорит папа Васа? — спросила Тиэко.

Я пересказал. Тиэко безразлично пожала плечами. Её не интересовало, откуда на её столе появляется рыба и крабы. Главное — чтобы они появлялись на рыбном рынке, который контролировал их клан. Хороши были и тигровые креветки, которых мы заказали целое ведёрко. А что, холодильник в домике имелся. Большой и двухстворчатый, как одёжный шкаф. Про холодильник, как заехали, папа сказал: «Нам бы такой, но куда его ставить в нашей кухне».

А я сказал, что такой широкий нам совсем и не нужен, а вот вместо нашего «Океана» можно поставить такой же узкий, как «Океан», но чтобы был высокий, до самого потолка. Папа призадумался.

— И морозильный шкаф нужно заменить на японский. Наш громоздкий, а места в нём шиш да маленько, да и ломается постоянно. Всё у него фреон куда-то уходит, сказал я тогда.

Поэтому, недоеденную еду мы сплавили в холодильник и уселись перед телевизором на котором мелькали какие-то мультфильмы. После сытного обеда шевелиться не хотелось, а тем более мыться. Хотя мы после горки только и сделали, что помыли руки и умылись перед едой. Но пот, благодаря термобелью, уже высох, а верхнюю одежду мы сняли и теперь от души ленились.

Тиэко заглянула мне в глаза и тихо-тихо спросила:

— Ты спас папу Васа, да? У тебя волшебные руки, да? Ты не только предсказываешь будущее, но и можешь лечить, да?

— Постой-ка, постой-ка, — вдруг подумал я. — Какое, нахрен предсказание будущего? Эй, «предок»! Кто у нас отвечает за аналитику и предсказание кризисных ситуаций? Ты почему не сообщил, что отцу плохо?

— Кхе-кхе… Мы успевали, — сказал «мой внутренний голос».

— В смысле, «успевали»? К чему успевали?

— Кхм… Флибер знал, что твой отец не умрёт. Он сразу взял его под контроль.

— А руки? Он сам сказал, чтобы я руки наложил на отца, а то он его не контролирует.

— Не наложил, а положил, — буркнул Флибер. — Это чтобы ты почувствовал свою силу. Если бы не критическая ситуация, этого долго бы пришлось ждать. А так ты сконцентрировался…

— То есть, это ты подстроил отцу инфаркт?

— Нет, не я. Я не могу людям наносить вред. Каким угодно людям, даже твоим врагам. Физический вред, имеется в виду. Не убий, как говорится, и возлюби врага своего…

— Даже так?

— Даже так. Кризис сам развился. Перекатался твой папа. Перевозбудился. Лучшее — враг хорошего. Сдуру, как говорится, можно что угодно сломать, сам знаешь.

— А спасти ты можешь? Почему ты не спас его?

— Только чужими руками. Сам я не могу вмешиваться в процессы бытия. Ну, или почти не могу… Есть исключения, да… Вот и твоего отца я контролировал через ваши психические связи. Этот мир для меня первичен. Его копии, созданные мной, я могу полностью контролировать и даже менять, а этот только созерцать и менять с помощью тех миров, совмещая их, понимаешь?

— Понятно, — сказал я, хотя мне было нихрена ничего не понятно.

— Не-е-е… Всё-таки пойду приму душ, — сказал я, обращаясь ко всем и поднимаясь с дивана.

— Ты так ничего мне и не ответил, — чуть не плача прошептала Тиэко.

— Милая, я очень устал. Давай, я приму душ, а потом мы поговорим.

— Пошли, поговорим в душе. Я так хочу тебя!

Тиэко просительно потянулась ко мне губами и расширила свои узкие лаза до почти «нормальных».

— В душе мы не поместимся и можем его развалить. Пошли, тогда, в джакузи.

Я так назвал наш геотермальный бассейн. В нём, и правда, под водой бил напор воды, распылённый на много маленьких горячих струек, температуру которых можно было регулировать. Классный у нас был бассейн

— Пошли, — согласился я. — Пап, ты тут поспи пока, мы, это, того… В бассейн сходим. Помоемся.

— Идите, молодожёны, мл… Вот, мл, никогда не думал, что мой сын женится в шестнадцать лет на принцессе-японке.

— В семнадцать, папа. Почти семнадцать… И никакая Тиэко не принцесса.

— Хотя, я всегда подозревал, что этим закончится, — продолжал отец. — Ты всегда таскался за девочками. С пяти лет. Свету Шаманину помнишь? Соседку? На Патриса мы жили? Лет пять вам было, да…

— Пап, ну хватит старое вспоминать, — я скривился, вспомнив детские «развратные» действия.

— Конечно! Чего старое вспоминать, если новое куда как интереснее. Давай обсудим новое⁈ Тьфу! Бесстыдник!

— Поздно, папа, пить боржоми, хе-хе, — сказал я и потянул ничего не понимающую из нашего разговора Тиэко. Но по моему смеющемуся выражению лица она поняла, что разговор не такой для нас опасный, как голос отца.

— Папа Васа недоволен, что мы чики-чики? — спросила она меня в бассейне.

— Говорит, что я ещё маленький.

— Он тебя не знает, — сказала Тиэко и прижалась ко мне.

В горячей воде она показалась мне приятно прохладной и очень скользкой, как русалка. От пота, наверное… Или это я был скользкий от пота? Вспотелось от разговора с отцом.

— Эй, братцы-кролики, — позвал я. — Контролируйте там папу и не доводите до кардинальных мер. Зачем девчонку пугать и наводить на разные ненужные размышления? Зачем нам нездоровые сенсации? Ещё пойдут ко мне толпы японских паломников или страждущих… Кхе-кхе…

— Не отвлекайся от процесса, — хохотнул «предок» и я, судя по всему, покраснел.

«Процесс» в бассейне мне не понравился, поэтому я вынес Тиэко на руках и мы продолжили его на удобном топчане в позе сидя лицом к лицу. Так я проникал в Тиэко максимально глубоко и это было очень приятно. К удивлению, и Тиэко воспринимала «глубокое проникновение» сладострастно и благосклонно, и мы вскоре вместе достигли обоюдное блаженство. Однако процесс мы не прекратили, а только слегка притушили «огонь» страсти. Передохнув, слегка покачиваясь, совсем чуть-чуть, мы возобновили активность и получали удовольствие долго-долго. Но всему есть начало и есть конец.

Мы помылись и перебрались в свою, то есть мою, комнату. И продолжили эксперименты там. Тиэко изобретала новые и новые формы получения удовольствия от нашей любви. Я не сопротивлялся, а наоборот кое что ей подсказывал, аккуратно предлагая ей свои варианты, развития отношений, кхм-кхм… Короче, мы попробовали многие формы камасутры, но силы у Тиэко в конце концов закончились. Ну а своим я и конца не видел. Хотя, «конец» мой слегка и стёрся, да, хе-хе…

— Вот вы неугомонные, — хмыкнув, сказал Флибер. — Там медикусы мазь оставили. Она хорошо от натёртостей помогает. Рекомендую использовать. Отца в холле нет. Он во дворике сакуру распускающуюся созерцает, сидя в шезлонге.

Я метнулся за волшебной мазью и обработал её сначала себя, а потом и Тиэко, доставив лечебное средство к травмированным участкам любимой самым простым и удобным способом, хе-хе… Она удивилась, но оценила мою изобретательность, и пользуясь случаем, мы ещё раз получили толику удовольствия, хотя и значительно притупившегося.

Мы уснули и проснулись почти в пять часов вечера, а когда вышил из спальни, отца в холле не обнаружили. И дверь его комнаты была раскрыта. Его этюдник исчез. Правильно, — подумал я. — Зачем драгоценное время терять. Если мы даже не знаем, сколько нам его отмеряно.

Отец писал сакуру маслом. На холсте уже был нанесён тёмный фон под тон стен домика, прорисованы окна, крыша, и стволы деревьев. До цветов было ещё «далеко». Да и не было пока цветов. Но они появятся и на деревьях и на картине. Я по достоинству оценил предусмотрительность папы. Сейчас он писал основу, на которую ляжет красота цветения, оживания природы.

Но уже сейчас на картине в отблесках окон и коры деревьев играющих в лучах заката, угадывалась текучесть весеннего таяния и… будущее лето, да… Вообще-то я не люблю весенние картины. Они слезливые. На полотне у отца в солнечных бликах я увидел лето. Это он пока пробовал, как я понял, и у него получалось.

— Ну как? — спросил он воодушевлённо.

— По моему — шедевральное начало.

— Ой! Как красиво! — сказала Тиэко.

— Тиэко тоже нравится. Весёлая картина получается.

— Отличное место мы выбрали, — сказал отец. — Хорошая получается композиция. Прекрасный сюжет. Есть контрасты. Отсутствуют лишние детали. Освещение… Отличное место… Отличное…

— Тадаси специально подбирал. Он же знал, для чего мы приехали. Его люди «прошерстили» весь округ Хиросимы.

— Да-а-а… Спасибо ему.

— Папа передаёт спасибо твоему отцу, что выбрал такое замечательное место для рисования сакуры, — перевёл я Тиэко слова отца. — Папа в полном восхищении.

— Я очень рада, — сказала Тиэко по-русски и продолжила по-японски. — Мы вместе выбирали.

— Тиэко говорит, что это она выбрала это место, — «перевёл» я.

Папа вскинул брови встал с табурета и подойдя к Тиэко — та даже испугалась и быстро-быстро заморгала — взял её ладонь и поцеловал с обратной стороны. Глаза Тиэко округлились и она улыбнулась.

— Спасибо, папа Васа, — проговорила она.

— Папа Васа… Надо же… Меня так на Кавказе звали на базаре. А у неё такой нежный голос, что слушал бы и слушал. Почему у наших, кхе-кхе, баб, кхе-кхе, не такие голоса?

— Мне сами японцы говорили, что их женщины с детства специально так настраивают голос, чтобы нравиться мужчинам. Так и пищат до старости. Хе-хе…

— Красиво пищат. Мне нравится.

— На то и рассчитано… Медовая ловушка.

— Возможно-возможно. Гейшы… Маленькие ступни… Ну да, ну да… Их для услады мужчин готовили с малолетства. Чио-чио-сан…

— Что говорит папа Васа?

— Ему нравится твой голос и то, как ты его называешь. Ему нравится, что у него появилась такая дочка.

Тиэко ещё больше расширила глаза и прямо упала перед отцом на колени. Тот от неожиданности отпрянул, и едва не перевернул этюдник и едва не уронил картину, которую я поймал уже у смой земли.

— Вот вы, блин, даёте, — вырвалось у меня, когда я ставил этюдник.

— А что она? — выдохнул отец и обратился к Тиэко. — Ты вставай! Чего ты?

Тиэко поднялась с колен и прижалась к отцу.

— Спасибо, папа Васа. Спасибо.

— Да, пожалуйста! Чего это она?

Я извиняюще скривился, пожал плечами и решил сознаться, что слегка переврал его слова.

— Э-э-э… Я сказал, что тебе нравится, что у него появилась такая дочка.

— А-а-а… А я разве так сказал? — нахмурился он.

— Почти так, — снова, извиняясь, улыбнулся я.

— Почти, да не почти… Прохвост! Ладно, проехали. Куда уже теперь деваться. Оставили отца, кхе-кхе, перед фактом.

— улыбнись уже, — сказал я. — Пугаешь невестку.

— Эх, надрать бы тебе уши, — сказал отец и, улыбнувшись, погладил Тиэко по голове.

— Камасутра не позволяет? — усмехнулся я.

— Чего-о-о? — удивился отец.

— Ну, так Остап Бэндер говорил: «Эх! Набил бы я тебе рыло, да Камасутра не позволяет».

— Чего несёшь? Какая Камасутра? Заратустра! Вот, жук! — Отец крутнул головой, продолжая улыбаться. — Отца подловить… Думаешь отец не знает разницы между Камасутрой и Заратустрой? Да мы этими «Стульями» ещё в детстве зачитывались. Ильф и Петров, мл, в одном флаконе… Как шампунь и кондиционер. Что это такое кондициоер? У нам шампунь и всё. А у японцев ещё и кондиционер, мл.

— От кондиционера волосы становятся пышные, — пояснил я. — Я же тебе объяснял.

— Да, это я так…

Он отстранил Тиэко от себя и, посмотрев в глаза, сказал:

— Всё хорошо, дочка. Живите счастливо.

Я перевёл.

— Папа Васа, я тебя лублу, — сказала Тиэко.

— Вон кого луби, — усмехнулся отец и подтолкнул её ко мне. — Только спать папе Васе давайте.

Я перевёл. Тиэко прижалась ко мне, спрятав на моей груди покрасневшее лицо.

— Вот так бы вас нарисовать, — сказал отец. — Красивая картинка получилась бы.

— Так нарисуй. Сними эту и сделай хотя бы набросок.

Отец моментально отжал раму, установил другую и стал карандашом быстро чиркать по загрунтованному холсту.

— Сейчас-сейчас, — говорил он то и дело. — Сейчас сейчас. Пусть она развернёт лицо к закату.

Я перевёл. Тиэко развернулась.

— Ах как хорошо, — сказал папа. — А фоном будет цветущая сакура.

* * *

Когда мы только приехали катающихся на лыжах на горках и на коньках на озере было не много. Особенно мало было иностранцев, поэтому мы с папой привлекали вниманее. Особенно после того, как буквально на следующий день на «доске почёта» появилась папина фотография. Японцы, всячески выказывая стеснение, тыкали на папу пальцем и улыбаясь, кланялись, когда он на них смотрел.

Краскам требовалось высохнуть, а поэтому другой день мы начали с пленера на вершине горы с видом на озеро. Перспектива была шикарная. Перед нами открывались горные возвышенности розовеющие в лучах восходящего солнца. Именно, что возвышенности, так как лишь некоторые из них превышали, и то не на много, тысячу метров. По сути, это были наши Приморские сопки, которые японцы называли «горы».

«Горы» мы рисовали три дня, пока не распустила бутоны «наша» вишня.

Отдыхающих прибавилось и мы возблагодарили богов и Тиэко за то, что предоставил нам любоваться «своей» сакурой, которой мы посветили все свои охи, ахи и иные восхищённые возгласы. И не только возгласы, но и все свои чувства, позволившие перенести на холсты божественную красоту. Я тоже подготовился как и отец и мгновенно перенёс цветы на холст, присовокупив их к веткам и веточкам старой вишни.

То есть, всё-таки, наше дерево оказалось сакурой. Её цветы сидящие на длинных ножках имели характерные только для вишни разрезы на лепестках, которые и позволяют им так красиво кружиться при опадании. А Тиэко даже обиделась, когда я удивился, что это у нас зацвела сакура. Оказалось, что в этом году очень тепло, поэтому и сливы, и персики, и вишни зацвели одновременно. А обычно первой зацветает слива и она распределяет цветы по одному отдельно на ветках без черенков. Потом зацветает персик по два цветка на коротких черенках. А вишня цветёт, рясно опоясывая ветки обилием розового цвета, последней, завершая цветение полётом лепестков, похожих на кружащих в розовых платьях красавиц.

И мы дождались этого кружения. Видимо, действительно погода стояла тёплая и цветение завершилось ровно через неделю. Но за эту неделю мы получили столько приятных эмоций, что ехали в Токио полностью опустошённые и морально и физически. Особенно мы с Тиэко, которая сбросила килограммов пять. Отец уже не бурчал, а лишь посмеивался в усы и бороду, которая отросла у него за десять дней сантиметров на пять. К моему и его, кстати удивлению. Обычно борода у отца росла долго, потому что волос стелился по подбородку. А тут неожиданно, хе-хе, «заколосилась».

— И растёт там, где и не рос никогда, — удивлялся отец, расчесывая чёрные уже чуть вьющиеся волосы на бороде. И волос вроде как почернел. Седины меньше стало, нет? Миш!

— Воздух тут такой. Да и стресс ты сильный пережил. Ха-ха… Аж волосы по стойке смирно стали расти. Ха-ха!

— Зря смеёшься, — озабоченно рассматривал себя в зеркало перед поездкой отец. — Я же свои волосы знаю. Они у меня в разные стороны росли, а на бороду смотреть было больно. А сейчас смотри ка какая, кхе-кхе, артистичная, ха-ха…

— Папа Васа красивый, — сказала Тиэко скромно тупя глаза.

— Точно воздух всему виной, — сказал я и продолжил мысленно, — или мой ежевечерний массаж.

Так оно, на самом деле и было. Ведь я проминал отцу не только грудной отдел, а всю спину, давая стимул позвоночника, раздающему сигналы на восстановление всему организму, а не только сердцу. Я просто физически ощущал, как его старые нейроны восстанавливались, возбуждались, в них прописывалась новая программа. Моя программа, скопированная с моих нейронов. И по отцу было видно, что и он оживал.

Медикусы пытались ещё раз завлечь отца в свою лабораторию, но я мы, переглянувшись с отцом, отказались, разрешив лишь проверить давление, пульс и прослушать сердце через фонендоскоп. Я знал, что «у него внутре» всё изменилось так, что результаты вторичных исследовании точно не совпали бы с первичными. Мало того… Об этом догадывался и отец. Ещё не знал, но догадывался.

Глава 23

Токио отца поразил своими высотными домами, широкими проспектами, забитыми машинами и тротуарами, забитыми людьми. Поразило метро но своей неопрятностью. Он-то был в Москве, хоть и проездом на Кавказ, а с нашим Московским метро ничто не сравнится.

Удивила отца и моя выставка, которая продолжала привлекать японцев и гостей Токио по причине агрессивной рекламе, которую и нам удалось встретить при въезде в Токио. Тиэко обратила наше внимание на яркий экран где проскакивали мои рисунки с одновременной рекламой моей книжки.

Я показал на рекламный щит отцу и он даже что-то успел разглядеть пока мы стоялина светофоре. Однако рекламный щит дублировался и на следующем перекрёстке, и дальше мы встречали его несколько раз.

— Солидно, — сказал отец глядя на меня и кивая головой.

— Солидно, — согласился я.

У нас оставалось четыре дня творческо-рабочей визы, но мы всё-таки решили её продлить, ссылаясь на первичный осмотр и исследования японских медикусов. Полного лечения, скорее всего, вряд ли потребуется, тем более хирургического вмешательства, но пару дней выгодать можно. Тем более, продление визы важно для японской стороны. А основания для продления у нас железобетонные. А где два дня, там и неделя. Очень уж хотелось отцу Фудзияму запечатлеть.

— Как ваши успехи? — спросил Тадаси-сан.

— Наши — отлично, а ваши? — спросил я.

— Что там приключилось с Васа-сан?

— Переутомился и перевозбудился, наверное, — пожав плечами сказал я. — Но обязательно нужно обследоваться в вашем госпитале.

— Как Васа-сан себя сейчас чувствует?

— Значительно лучше. Мы не разрешали ему тяжёлые физическиенагрузки. Только лёгкое скольжение на беговых лыжах, чтобы продышаться. Он больше рисовал. Одна его мечта сбылась. Он нарисовал японскую сакуру в Японии.

— Госпожа Макамура уже спрашивала. Ты ведь тоже рисовал?

— Мы с отцом писали одни и те же деревья, но с разных ракурсов. Интересно получилось. Разные ракурсы и разные манеры. Получились разные деревья. Картины ещё не до конца высохли. Пришлось у госпожи Накамуры заказывать особый транспорт и особые коробки. Мы сразу отправили картины в музей. Пусть сразу посмотрят, оценят лаком покроют. Если подойдут для выставки — оставят, нет, мы заберём картины с собой.

— Сколько их там? Ты так говоришь, словно их там десяток минимум.

— Ха! — Я широко улыбнулся. — Их там шестнадцать штук. Отец три написал. Я остальные. Акрил быстро сохнет в отличие от масла. Им пользовался. Отличная краска! В отличие от масла не трескается.

Я улыбался, глядя как рот Тадаси приоткрывается.

— Пятнадцать картин за неделю? С ума сойти!

Отец тоже удивился с какой скоростью я писал картины. Акрил хот и сох быстро, но не с такой скоростью, как рисовал я. А поэтому в день я рисовал по две-три картины. Мне хотелось нарисовать не одно дерево, а серию, и у меня получилась панорама нашего квадратного дворика из восьми картин, пять картин других цветущих деревьев. Вид с вершины меня не вдохновил.

— Я быстро пишу, — скромно сказал я. — Не люблю тщательную прорисовку.

— Ага, не любит он… Не слушай его, папа! Там такие чёткие мелкие детали, словно это фотографии, а не картины. Госпожа Накамура сума сойдёт от восторга. Я, по крайней мере, сходила от его картин с ума.

Тадаси-сан перевёл взгляд на дочь.

— И не только от картин, да, — кивнула Тиэко. — Мы с Мичи стали мужем и женой.

Тадаси, прикрыв глаза, выдохнул.

— Слава богам. Будет наследник?

— Условия и время было благоприятным, — скромно потупив глаза, тихо выдохнула Тиэко. — Есть надежда.

Тадаси даже спину ещё больше выпрямил и уверенно посмотрел на меня.

— Спасибо Миса-сан, что не отверг мой клан, — сказал он и поклонился моему отцу. — Спасибо, Васа-сан.

— Что он говорит? — спросил отец. — Плохо не понимать, о чём вокруг говорят. Ты бы хоть переводил бы как в кино. У тебя же получалось.

— Не удобно бубнить, когда с тобой разговаривают.

— Э-э-э… Ну, да… Так и что он сказал?

— Спасибо сказал нашему роду, что не отвергли их род. Это он узнал про наши, э-э-э, с Тиэко, э-э-э, отношения.

— Он, значит, не против, э-э-э, таких отношений?

— Ну, говорю же… Спасибо говорит за такого зятя, как я. Кланяется тебе, видишь. Ты ему тоже так же поклонись.

— Вот, не было печали, кланяться, — буркнул отец, но всё-таки сделал небольшой наклон головой и корпусом вперёд.

— Ну, вот и ладненько.

— Предлагаю сегодня отметить бракосочетание, — сказал Тадаси-сан. — В узком семейном кругу. У нас дома.

— Предлагает сегодня поужинать у них, — «перевёл» я.

Отец нахмурился, но кивнул. Он ранее категорически отверг предложение пожить до отъезда в доме Минобэ и сейчас мы расположились в номере гостиницы, расположенной недалеко от музея госпожи Накамура, снятой за счёт фонда её галереи. Мы пересекли остров Хонсю с юга на север за трое суток, проехав почти полторы тысячи километров по извилистым межгорным дорогам. Наша виза заканчивалась послезавтра, но, как мы надеялись, и как обещал Тадаси, вопрос о её продлении уже решался.

Сейчас мы с отцом, оставив машину на гостиничной парковке, пошли в музей пешком. В музее нас встретила госпожа Накамура, которая сообщила, что коробки из машины в музей доставили, но не вскрывали. Что мы и сделали в специально отведённом для этого помещении, где картины сразу вывесили на вертикальные панели и осветили специальными лампами для дальнейшей просушки.

Госпожа Накамура сказала, что готова вывесить наши с отцом картины в том же зале, отведённым для моих картин, где освободится место. Так как те картины, которые уже проданы, жаждут видеть у себя дома их владельцы. А цветущие деревья сакуры как-раз актуальны в связи с сезоном цветения. И возможно, что найдут своих покупателей.

Мы подписали с владелицей музея договор об экспозиции и передачи картин на ответственное хранение, оценив их, предварительно, по два миллиона йен за каждую, а согласование условий аукциона решили обсудить завтра.

Полюбовавшись нашими развешенными и освещёнными картинами, которые смотрелись очень даже неплохо, мы пошли гулять по Токио, заходя в торговые центры и пробуя разную еду, например: гамбургеры, которые отцу, кстати, понравились ещё на лыжной базе, где имелась забегаловка типа «Макдональдс». Да и мне нравился, как говорила Тиэко, «фаст фуд». Картошка — «фри», куриные нагетсы, булочки с котлетами. Причём, я брал всегда двойные и поражался, как они, такие огромные, сминались и влазили в рот.

Мы с отцом дошли до императорского парка, но на территорию нас не впустили, объяснив, что осмотр садов и дворца возможно только в составе экскурсионных групп. Но мы это знали и нерасстроились, планируя порисовать сакуру и здесь, о чём должна договориться госпожа Накамура. Но это могло произойти только после полного клинического обследования отца в госпитале, куда он должен был лечь завтра.

Мы заранее договорились с Тиэко куда пойдём и где будем её ждать, и она вскоре за нами заехала на нашей же машине. День незаметно склонился к закату, поэтому мы сразу отправились вокруг залив к дому семьи Минобэ.

Отцу дом понравился, а ещё больше ему понравилось, что они в нём жили все вместе. Это, наверное, была тайная мечта моего отца, жить всем вместе и вести единое хозяйство. На что дядька Сашка обычно говорил, смеясь, что, де, «колхоз мы уже проходили»… Что это значило, он не разъяснял, но жил отдельно и вёл собственное хозяйство. Все Шелесты, как рассказывал «предок», знавший родичей лучше меня, были единоличниками. Только мой отец, стремился всем родичам помогать, не оглядываясь на наш личный, кхе-кхе, семейный достаток. Ему, почему-то, казалось, что его сестра и братья нуждались в его поддержке. Хотя, мне казалось, что из всего семейства наше было самым, хе-хе, нищим. Хотя отец вкалывал, иногда, на трёх работах.

Они с матерью порой конфликтовали из-за его финансовых пожертвований то в одну сторону, то в другую и однажды чуть не разошлись. Мать предъявила отцу претензию, на что он сказал, что я и мать у него на втором месте, после его братьев и сестры. Мама «прифигела», сделала выводы и стала деньги тайно от отца «экономить». Однако, как показывали все жизни, что прожил «предок», отец всего себя отдавал и нашей семье. Наверное, оттого и закончил жизнь достаточно рано. В этой жизни, зная всю его историю, я решил взять заботу о его родичах на себя. Чтобы он не испытывал стресс, вызванный «мнимым чувством вины». Видимо, потому, что и я был тоже источником его стресса, да-а-а…

Мы с Тиэко, услышав, о чём начали разговор её дедушка, папа и мой отец, быстренько ретировались в её комнату. Родственники говорили через переводчика, которого пригласил дедушка, и я облегчённо вздохнул. К тому же и я, и Тиэко желали близости, которая была нам недоступна во время переезда с юга на север, и мы быстренько-быстренько спрятались в её спальне и успели сделать «чики-чики» до того, как нас позвали на ужин.

На ужине отец больше молчал, видимо, обдумывая разговор.

— Они предлагают, — начал отец сразу, как только мы отъехали, — два варианта развития наших отношений. Вернее, ваших семейных отношений. Первый — это твой переезд сюда, второй — переезд Тиэко в Союз. Но, так как Владивосток — пограничная зона, они предлагают переезд в Москву. Туда они могут летать хоть каждый месяц. Хоть по партийной линии, хоть туристами. Пристроят они по партийной квоте Тиэко в Московский университет, ты поступишь в МГУ, и станете вы жить-поживать в столице нашей Родины.

Мне не нравился тон, с которым отец об этом рассказывал.

— какой из двух вариантов тебе не нравится? — спросил я.

— Никакой не нравится, — горделиво вскинув голову ответил отец. — Мне не нравится, когда за меня решают, что мне делать. Тем более решают какие-то японские капиталисты. И мне не нравится, что ты выбрал себе, мало того, что японку, так ещё и принцессу. Где ты и где она. Вернее, где мы, и где они. У нас неравные семьи.

— В смысле, неравные семьи? — удивился я. — Ты, вообще, о чём говоришь? Мы советские люди. У нас в СССР все равны.

Отец удивлённо посмотрел на меня.

— Ты это серьёзно? — спросил он, нахмурившись.

— Серьёзно.

— А первый секретарь крайкома? Его семья и наша? Равные?

— Слушай, отец, — вздохнул я, — а если я стану первым секретарём крайкома, что-то изменится в моём отношении к мои родичам?

Он посмотрел на меня и усмехнулся.

— Изменится. Уже сейчас твоё отношение к родичам изменилось. Ты стал важничать. Этому насос, этому культиватор, тётке дом…

— Не понял? — я чуть было не затормозил от неожиданности, но заставил себя успокоиться. — Я важничаю?

— Конечно. У тебя появилось много денег, и ты изменился. Ты стал вести себя высокомерно.

— Подожди… В чём выражается моя высокомерность? Как я должен себя вести с моими деньгами? Которые я, между прочим, заработал своим трудом, а не украл.

— Слишком лёгким трудом ты их заработал, — буркнул отец.

— Не понял… А чем ты мерял мой труд? Твой труд, когда ты рисовал картины, был тяжёлым или лёгким? А труд писателя? Который тоже, между прочим, не переносит тяжести, как грузчик. Мне что, свой труд в грузчиках измерять? Ты это о чём, отец? И вообще… Что значит, я распределяю: этому то, а этому это? Это, между прочим, подарки. Мои подарки. Дары, оторванные от семьи, между прочим. От моей семьи! Можно было бы эти вещи и для нашей дачи оставить, а не раздаривать. В чём тут высокомерие?

— Это твои дядьки и мои братья, а не семья Федосеевых, которым мы вещи отдаём, из которых ты вырос. Это родные люди и с ними можно было бы и посоветоваться. Что им нужно, то и купить на эти деньги.

— Посоветоваться? Не понял… Почему я должен с ними советоваться, как потратить мои деньги? Заработанные мной деньги?

— Вот я и говорю, что ты ведёшь себя, как…

Отец замолчал.

Наверное, раньше бы я бы «взорвался» и нахамил бы ему, но я сильно изменился. Я понял бренность бытия, так сказать. Тленность этого мира. Его одномоментность… Поэтому я продолжил спокойно и подыскивая те слова, которые бы не сильно обидели отца. Совсем не обидеть его уже было нельзя. Он уже был обижен.

— Странно, папа. С тобой дядя Иван советовался, когда у него появлялись деньги?

— Он помогал нам, когда мы жили в Комсомольске, — буркнул отец.

— Так и мы сейчас помогаем. В чём разница?

— Ты важничаешь много, — снова буркнул отец. — Картины, хоккей, губернатор Токио. Ты бы слышал, каким тоном ты об этом говоришь. Как ты с ребятами говоришь, с которыми ты играешь в хоккей? Как ты рассказываешь, как ты победил на чемпионате мира…

— Хм, — я даже улыбнулся. — С ребятами я так разговариваю, потому что я тренер и хочу, чтобы они играли лучше. Играли так, как я хочу! Понимаешь? Поэтому я командую. Я у них командир! Понимаешь? И под моей командой они выигрывают! Если бы я с ними так себя не вёл, они все бы были, как Санька и Славка, которых я выгнал из команды, потому что они не слушались и подбивали не слушаться и других. Ты служил на корабле… Как там слушаются командира?

— Ты не командир, — буркнул отец. — Ты малолетний пацан, возомнивший, что он имеет право командовать!

— О, как, значит! — усмехнулся я. — Нет, значит, пророка в отечестве своём? Ну-ну…

Помолчав, отец, судя по всему, уже не хотел говорить на эту тему, я сказал:

— Ты, папа, просто не можешь понять и поверить, что я повзрослел и пытаешься, как и раньше, в детстве, меня поломать, подчинить. А я повзрослел вдруг и неожиданно. Представь себе! Может быть, потому, что я долго пролежал бездвижимым и многое осознал. А, может быть, просто потому, что у меня мозги сдвинулись. Но это факт. Я повзрослел и сам зарабатываю деньги. Приличные деньги. Так получилось. И прими это как данность. Ты, кстати, всегда этого хотел, но, судя по всему, не был к этому готов. Именно поэтому я не буду сейчас спорить с тобой, а буду делать так, как сам посчитаю нужным. Извини, папа, но прошу понять меня. Что бы ты обо мне не думал, я тебя люблю, как отца. А твоих родичей люблю, не потому, что они твои родичи, а потому, что они меня не обижали. И поэтому я буду продолжать дарить им подарки. Мне не жалко. Но это будут именно подарки, а не раздаривание имущества, нажитого, между прочим, непосильным трудом. И не тебе меня укорять, что эти деньги дались мне лёгким трудом. Или ты не видел, сколько я работал? Не отвечай. Это вопрос риторический. И я, между прочим, нарисовал тринадцать картин за неделю, которые госпожа Накамура сразу оценила в два миллиона каждую. И твои тоже, кстати. Тебе легко дались эти картины? Во сколько ты их сам оценишь? Ту душу, что ты вложил в них, как оценить? По какой ставке? По ставке токаря-фрезеровщика? Или сварщика шестого разряда?

Мы уже приехали к гостинице и стояли на парковке.

— Пошли. Предлагаю обсудить тему о нашем с Тиэко будущем позже. Во-первых, — утро вечера мудренее, а во-вторых, — проведём обследование твоего организма, а потом трезво всё обсудим.

Глава 24

Я попросил Флибера и «предка» контролировать состояние отца и звать меня как только, так сразу, а сам лежал и не мог уснуть. И думалось мне не о словах папы о моих «лёгких деньгах» и справедливом их распределении по принципу «каждому по потребности», а о своём будущем.

Я склонялся к поступлению в МГУ. Сейчас шёл семьдесят восьмой год. Есть время получить нужное мне образование, хотя, какое именно «нужное», а так и не определился, хотя просмотрел «своё будущее» аж до третьего тысячелетия. В вариантах, прожитых предком, конечно, но… другого будущего у меня нет, да-а-а… А может быть, между прочим. Многое уже идёт не так благодаря Женьки Дряхлову. Или, вернее, тому, кто в него вселился, хе-хе… Попаданец, млять. Выпускает, оказывается, микропроцессоры в Англии и персональные компьютеры. Хм!

Видели мы сегодня такие в радиотоварах. Именно фирмы «Рэйнбоу», да. С радугой вместо эмблемы. Британский, да. Японцы пока такие не выпускают. Заказал я такой, но не знаю, получится ли у папы-Тадаси его переправить в СССР? Запрещено, говорят, к реэкспорту в СССР. Да и хрен с ним! А пока не понимаю, для чего он мне может пригодиться. В игрушки играть? Кстати, видел я тут и игровую приставку, тоже английскую, с игрой-симулятором полёта на истребителе Ф-16.

Предок сказал, что в его жизнях она появилась не ранее девяностого года. А в этом мире — в семьдесят восьмом. Охренеть, что Женька натворил! И почему в компьютерных технологиях и производстве микросхем лидирует Великобритания? Почему не СССР. Почему он там, а не в СССР? Ничего не понятно! Перевербовали? Украли и вывезли?

Вот эти вопросы я бы с удовольствием задал Женьке Дряхлову, но в Европу меня хрен выпустят. С чего бы вдруг? Тут и в Японию, если узнают о моей женитьбе, путь закажут. Тадаси предложил, всё-таки, оформить наш с Тиэко брак официально, как положено, с брачным контрактом и свадьбой. Предлагали даже оформить прямо сейчас, дедушка-губернатор оформит, но папа сказал, что ему нужно посоветоваться с женой. Молодец. Правильно сделал. Мне ещё тоже подумать надо, жениться — не жениться? Слишком уж активно семейство Минобэ за меня взялось, да… Взяли меня, так сказать, за интимное место, кхм-кхм. А это, хоть и приятно, но, я ведь тоже не пацан — «штаны на лямках». И я, и мои «советчики» хотели понимания, к чему сей мезальянс может привести?

Я передумал сообщать Тадаси места сбора конкурирующей группировки и контейнеров с оружием. Подумалось, а вдруг «волна» пройдёт мимо? Не прошла.

Отца положили на обследование и в тот же день по вечерним телевизионным новостям передали о перестрелке в районе Гиндза прямо на проспекте Харуми-дори. Среди белого дня обстреляли машину финансового босса и как оказалось — организатора покушения на нас — Матаити Тусуми. Эту фамилию озвучил папе-якузда я ещё десять дней назад, а он, значит, отреагировал только сегодня…

Машину не только обстреляли, но и подожгли, а потом снова обстреляли, когда Матаити Тусуми попытался выбраться из полыхающего бронированного мерседеса. Финансиста и руководителя мозгового центра клана Матаити нашпиговали свинцом изрядно. А потом взорвался сам финансовый центр, принадлежащий группировке. Обрушилось целое здание. А а это, между прочим, самый центр Токио. Финансовый центр, между прочим.

Потом передали, что одновременно с этими акциями прошли перестрелки и даже взрывы на контейнерном терминале в округе Токай. Это, если что, то место хранения оружия и боеприпасов, о котором я Тадаси не сообщил. Оттуда, кстати, я отправлял свой первый контейнер, да-а-а…

Потом, на следующий день, взорвалась машина Реките Минобэ, когда он въезжал на территорию своего дома. В этой машине ехали бы и мы с Тиэко, если бы не решили после госпиталя пройтись по Токио пешком.

Дедушкина машина оказалась тоже сильно бронированной, а канализационный люк, под которым взорвалось устройство, оказался очень прочным. Их, чугунные дорожные люки по пути к дому семейства Минобэ, заменили по моей рекомендации на специально отлитые стальные. Поэтому люк, к которому враги снизу прикрепили самодельное взрывное устройство, не раскололся на много мелких поражающих элементов, а наоборот, выполнил функцию своеобразного щита.

Информация о покушении на губернатора всколыхнула всё Токио. Подключилась и полиция, которой были «слиты» фотографии специалистов, проводивших профилактические работы на коллекторе в которых были опознаны боевики клана Матаити. Откровенно говоря, и в машине, кроме водителя никого во время взрыва не было. Дедушка присел в неё позже, и активно пиарился перед камерами Токийских газетчиков и телевизионщиков.

Через три дня отец из Клиники Института кардиологии вышел с диагнозом «абсолютно здоров» и мы с ним уехали на горнолыжную базу рисовать гору Фудзи. Тиэко осталась дома. Её срочно вызвали в школу по причине написания контрольной работы по математике.

Отец положительному диагнозу не удивился, потому, что чувствовал себя сейчас намного лучше, чем тогда, когда приехал в Японию. А вот врачи клиники удивились сильно и проделали одни и те же исследования дважды, почему и продержали отца аж трое суток. Но в саду тоже цвела и опадала сакура, поэтому отец сильно не рвался на свободу.

Мы с отцом не первый раз конфликтуем, и научились в этом существовать без ущерба для окружающих и нашего личного быта. Однако отец, по окончании первого дня нашего пребывания на базе, извинился, сказав, что сожалеет о нашем разговоре и о своих, конкретно, словах. Он сказал, что я веду себя по взрослому правильно, а он, отец, был не прав в оценке моего поведения. Он всегда говорит очень правильными предложениями. Не просто так его в председатели профкома звали, да…

Я согласился, что «разговор на эту тему портит нервную систему», имея ввиду, любые разговоры о деньгах и предложил «двигаться дальше». От госпожи Накамура поступили заказы на изображения горы Фудзи и мы, оставляя середину дня для «покатушек», закатное время посвятили переносу священной для японцев горы на полотна. Отец тоже попробовал писать акрилом и ему понравилось. Я ему сразу сказал, что акрил при высыхании темнеет, и он не ошибся в подборе красок.

Со свадьбой решили повременить до исполнения мне восемнадцати лет минимум, «а там видно будет». Отец был против свадьбы до окончания вуза, или хотя бы до окончания третьего курса. Сдал, как говорится, сопромат — можешь жениться. И поступать он советовал мне не в МГУ, а в МФТИ, раз уж я такой уверенный, что поступлю куда угодно.

Я прикинул и понял, что отец, как часто бывало и ранее, в своей логике и рационализме «переплёвывает» меня с моими «советниками-консультантами». Подумал-подумал и согласился, что «круглыми сутками находиться рядом друг с другом не выдержит никакая любовь». Так сказал отец и я ему поверил. Да и «предок» его в этом отношении поддержал.

Я относился к нашей с Тиэко любовью слишком, по-моему, цинично, считая, что сейчас хоть так, а дальше будет видно. И ещё «предок» мне сказал, что в отношениях так часто бывает, что один любит, а другой «позволяет» любить. У нас любящей была Тиэко, и я не отталкивал её, потому что и мне она нравилась. Но «писаться» от счастья, что я обладаю такой «клёвой девчонкой» и терять голову от любви у меня не получалось. Именно не получалось. Всё-таки, основу моего менталитета составляла матрица «предка», а это, между прочим, много-много собранных вместе матриц, имеющих, ну, очень большой опыт межличностных человеческих отношений.

Один раз обсудив моё примерное будущее, мы с отцом на эту тему больше не говорили и возбуждались только от чего-то по-настоящему требующего нашего внимания, какой-то солнечный блик, отразившийся от снежной вершины, стайка птиц или одинокая чайка, залетевшая сюда с залива, вылезшая вдруг на южном склоне Горы в какой-то ложбине зелёная трава.

Тиэко приезжала после уроков в сопровождении машины с охраной. И однажды я предотвратил на неё покушение.

— Группа связанных с Матаити людей проехалась по дороге несколько раз и, судя по всему, определилась с местом для нападения на Тиэко, — как-то сказал мне «мой внутренний голос». Сейчас они уехали, но, скорее всего, вскоре приедут. Уже с оружием.

— Она же тоже на броневике ездит? — удивился я.

— Там дорога идёт мимо небольшой пропасти и выстрелом из гранатомёта или направленным взрывом можно машину туда столкнуть.

— Понятно. Я помню этот склон.

Позвонив по прямому телефону секретарю Рёките Минобэ, я добился от него, чтобы меня соединили с губернатором срочно, и передал ему свои «видения» о готовящемся покушении. У охраны Тиэко имелись радиостанции и телефонизированные автомашины, поэтому их, как я понял впоследствии, уведомили незамедлительно. Несколько машин были высланы вперёд, и на указанном мной перекрёстке произошла перестрелка. В результате проведённых превентивных мероприятий силами и средствами группировки Минобэ оказалось, что моё «видение» соответствовало действительности. Вплоть до наличия у террористов американского гранатомёта и американской же мины направленного взрыва большого поражающего действия.

После этого дедушка-губернатор и папа-якудза приехали на базу вместе и, во-первых поблагодарили меня, но так, чтобы отец не услышал, а во-вторых попытались уговорить нас съехать с базы и спрятаться в укромном месте.

Мой папа только скривился и сказал, что «не может самурай прятаться от врагов, как таракан под плинтусом», но я его не перевёл. Я сказал главам семейства Минобэ, чтобы за меня они не волновались, но от выделенной нам группы охранников не откажусь. А съехать мы не можем, так как связаны по рукам и ногам заказом от галереи Геккасо. Да и телевизионщики, которые снимали нас на свои телевизионные кинокамеры и на новомодные видеокассеты, нас никак бы не отпустили. Они снимали про нас телевизионный сериал: «Как рождаются шедевры Мичи Минобэ».

Отцу сначала название фильма не понравилось, но я ему объяснил, что сам настоял на сокрытии своего настоящего имени, это во-первых, и что японцам дела до картин и творчества какого-то русского Миши Шелеста, нет абсолютно, — это во-вторых. А вот до шедевров представителя клана Минобэ и внука губернатора Токио, подвергающегося покушениям, очень даже… Особенно всех поражал контраст между взрывами с перестрелками и рисованием священной горы Фудзи с созерцанием цветения сакуры, перенесённого на полотна красками.

Аукцион по продаже наших с отцом картин, тоже наделал такого шума, что из Москвы срочно прилетел представитель экспортной конторы Олег Иванович, который попытался взять аукцион в свои руки, надавив на отца, но снова, как и прошлый раз, «обломился». Вида он не подал, намекнул на «кары небесные», и просто наблюдал за ходом аукциона со стороны.

Аукцион принёс нам с отцом солидный прибавок на счёт во «внешторгбанке» СССР, к которому сейчас имел доступ и отец. Я как сказал тогда, что это и его деньги тоже, так и сделали, оформив нужные документы в нашем «центробанке», да…

Плюс ещё вышла моя новая манга в цвете, отпечатанная с качественно сделанных широкоплёночных слайдов на хорошей бумаге. В смысле, новая часть, продолжающая историю японской девочки Тиэко и её русского друга Мисы. Именно из неё японцы узнали, что Миса и Мичи Минобэ — это один и тот же реальный человек, который секйчас пишет картины с горой Фудзи, и цветущей сакурой.

Японцы поняли, что могут стать художественным оформлением следующей манги и ломанулись на базу «Йети», но мы из Токио уже уехали. Вернувшись в Ниигата и, погрузив автомашину на танкер Приморского морского пароходства, мы отбыли на нём домой в качестве пассажиров.

* * *

Домой мы вернулись в канун моего дня рождения, продлив себе каникулы за счёт папиного двухнедельного «больничного», оформленного, как и положено, в Советском консульстве в Токио. Приехав на собственной автомашине из города Находки, мы сильно удивили маму, привезя с собой её брата, моего дядю Гену, которому нужно было по каким-то делам в Дальневосточное пароходство.

Естественно, что мы, прибыв в Находку, были встречены им, а потому выгрузились первыми. Потом мы заехали к нему домой за его вещами, и поехали во Владивосток. Он вообще любил мыслить логически и не зря стал начальником «пароходского» вычислительного центра.

Всю дорогу он присматривался к нашей Мазде, а потом спросил:

— Такие машины дорого стоят?

— В «штатах» шестнадцать тысяч долларов, — сказал я

— А в Японии?

— В Японии они не продаются.

— Но вам же продали?

— Я — это особый случай.

— Ещё продадут?

— Возможно.

— В рублях это надо умножать на десять. Много получается.

— Курс же — шестьдесят шесть копеек. Какие десять?

— Кто же тебе доллар за копейки продаст?

— И, что, вы взяли машину за три миллиона йен? — Дядя Гена сильно удивился

— Нам она обошлась за два миллиона. Чуть больше.

— Э-э-э… Миллион йен по курсу — это две с половиной тысячи рублей. Не так и много. Я коплю на Жигули. Может, оформишь и мне там покупку. А я тебе тут деньги отдам.

Отец что-то хотел сказать, потом глянул на меня и промолчал.

— У нас же ещё первая Мазда на обкатке. А они отличаются только тем, что у этой полный привод. Забирайте ту по цене Жигулей.

Дядя Гена улыбнулся.

— Жигули стоят дороже пяти тысяч.

— Ну, так и мы не планировали продавать Мазду по заводской цене, а минимум по цене двадцать четвёртой «Волги». Вам, как любимому дяде, — скидка.

— В курсе, что «Волга» в магазине стоит девять тысяч восемьсот, а на рынке идёт за двадцать тысяч, а чёрная за тридцать?

— В курсе, дядь Ген. Потому мы и говорим про цену Жигулей. Рыночную, естественно.

— Ну, — ещё шире улыбнулся дядь Гена, — в рассрочку сделку оформим?

— Естественно, — тоже ещё шире улыбнулся я. — Забирайте стулья без денег.

— Ну почему, без денег? Большую часть суммы я везу с собой.

— А-а-а… Так вот оно что… Вещь уже продана? А мы об этом и не знали, да, папа?

Отец промолчал и только хмыкнул.

— Ну, да… Хе-хе… Надежда сказала, что вы её собираетесь продавать. Вот я и решил…

— Да-а-а, — подумал я. — Снова без меня, меня женили.

Честно говоря, я совсем не думал продавать машину даже по рыночной цене «Волги». С какого перепугу, если нам уже предлагали за неё и пятьдесят тысяч, и семьдесят? Кавказцев и во Владивостоке было достаточно. Причём, кавказцев-капитанов кораблей и судов, высокоранговых офицеров. Да и просто тех, кто крутил дела с контрабандистами и имели солидные заработки, тоже хватало.

Но не ругаться же ещё и с матерью, встав в позу из-за продажи ею моей автомашины без моего разрешения? Отец, искоса поглядывая на меня, только похмыкивал.

— Да-а-а… Тяжела ты шапка Мономаха, — подумал я.

— Или я перебил тебе бизнес? — спросил, без обиняков, дядя Гена. — Ты, смотрю, стал ловко разбираться в аукционной торговле, раз справляешься без экспортно-импортной конторы.

Это он вспомнил о том, как мы с отцом участвовали в итоговом аукционе по продаже наших картин.

— Если вы заинтересовались машиной, то, естественно, ни о каком моём гешефте речи быть не может. Чисто рыночная цена. Думаю, это честно. Или нет?

— Честно, — кивнул головой дядь Гена. — А цена Жигулей с рассрочкой выплаты, — очень щедрая скидка от любимого племянника.

— Ну, слава богу, что мы поняли друг друга, — выдохнул я. — Предлагать родственнику подержанную машину я бы не рискнул. Как-то это… Э-э-э… Не очень, по моему, красиво. Можно было бы новую машину привезти, но в следующем году. Такие у нас в СССР таможенные правила.

— Так и привезёшь. А эту я продам, и гешефт пополам поделим.

Я с уважением посмотрел на маминого брата — своего дядьку.

— Принято.

* * *

Дядя Гена, оказывается, ехал во Владивосток не по служебным делам, а в книжный магазин, и брал с собой из дома не сумки с вещами, а сумки для вещей, то есть для книг. Он через маму познакомился с какой-то «книжной дивой», как он говорил, и сейчас через неё и её «товарок» в городе Находка пополнял свою домашнюю библиотеку.

Мне на день рождения он подарил сборник «В мире фантастики и приключений-77». Подарил со словами:

— Трудно подобрать подарок тому, кто сам дарит автомашины.

— Главное — внимание, — философски ответил я. — Спасибо, дядя Гена, за подарок.

Мы посидели за семейным столом днём, а вечером ко мне должны были прийти друзья-товарищи: Валерка Гребенников, Серёжка Громов… Больше я никого не приглашал. Устал от общества смертельно… Но в семь часов вдруг пришла Светлана Чарусова, а следом, словно стояла за дверью, Любаня. Но не та, что бывшая одноклассница, а та, что студентка медицинского института и моя медицинская, кхе-кхе, сестра, да…

Стало сразу веселее. Мы слушали пластинки, танцевали пили шампанское и вино типа «Ркацетели» и «Ризлинг». Я рассказывал о Японии, показывая слайды на слайдоскопе. На слайдах были наши с отцом нартины.

— Вот эта продалась за три миллиона йен, эта — за четыре, эта — тоже за четыре, э-э-э, с копейками, эта… Короче, они все примерно за четыре йены каждая и ушли.

— И сколько вы там картин продали? — спросила Светлана.

— Это — коммерческая тайна.

Я был немного под «шафе» или, скорее, делал вид своего соответствия с общим настроем, так сказать, а потому позволял себе немного куражиться.

— А мы обыграли «Волжан», — сказал Валерка, хотя мы это обсудили сразу, как только он зашёл в квартиру.

— Молодцы! — сказал я. — И без меня справились! Так и продолжите играть. У меня дел по горло с карате. И вообще, мне нужно к поступлению в МФТИ готовиться.

— В МФТИ? — переспросил Серёжка Громов. — Это сложно. Поступить сложно, а учиться в сто раз сложнее. Там научный склад ума нужно иметь. А у тебя, Миша, не прими за оскорбление, разум спортсмена. У тебя сознание е созерцательное, а деятельное: схватил, бросил, отбил, ударил…

— Да? — удивился я и понял, что он где-то, в чём-то прав.

— Да, — просто ответил он. — Тебе не интересно созидать. Вон сколько тебе Женька Дряхлов тянул самому себе сделать и колонки, и магнитофон, и что? Так платы и вернулись ко мне.

— Хм… Не обязательно что-то нужно руками делать. Я вот, например нарисовал для завода «Мазда» машину, и они её сделали. По моему, между прочим, патенту.

— В смысле, патенту? — удивился Серёжка.

— Я им лицензию продал на машину, что у нас под окнами стоит. Мазда по моим эскизам сделала машину.

— Ни хрена себе! — сказал Громов. — И за сколько купили?

— Не скажу, — буркнул я, понимая, что проговорился. — За дорого.

— Ну, братец кролик, жди товарищей в гражданских костюмах со стальным взглядом, — проговорил «предок». — Ты и вправду пьян, что ли?

— Отвали! — мысленно отшил я свой «внутренний голос», но настроение у меня испортилось.

Это почувствовали все и день рождения закончился. Хотя и было уже почти одиннадцать. А завтра, если что, нам в школу вставать, а Серёге в институт.

* * *

— Не хотели тебя беспокоить, Миша, — сказал гэбэшный куратор. — Сбивать творческий порыв, так сказать… Но разговор назрел, да… Не буду крутить вокруг, да около… Хотелось бы, чтобы ты передал патент государству.

— Э-э-э… А зачем он государству? — спокойно спросил я.

— Ну, как же? Это же валюта. Полтора миллионов долларов — не малые деньги.

— Это они для меня не малые. А для государства — капля в море.

— Тем более, тебе они ни к чему.

— Почему не к чему? Мне они как раз таки и пригодятся.

— Ты охренел, что ли мальчик? Зачем тебе миллион валютных рублей.

— Не миллион, а шестьсот пятьдесят тысяч. И как это, зачем? Семья у нас большая, живёт не богато. Каждому по чуть-чуть и деньги закончились. А с другой стороны, что я один у нас в стране имею миллион рублей? Вы на писателей наших посмотрите, на шахматистов, спортсменов. Чем я хуже? Я тоже между прочим, стране валюту приношу. Сказать, сколько уже поступило от меня в казну? Или вы в курсе?

Я замолчал, потому, что сказал, в принципе, всё, что хотел. Разводить полемику не хотелось. Мне с самого начало было понятно, что тема денег будет интересовать всех. Куратор тоже некоторое время молча смотрел в лобовое стекло своей машины.

— Ты понимаешь, что если мы не договоримся, у тебя ничего не получится с Тиэко?

— То есть? — «не понял» я.

— То и есть, то, что ты не сможешь с ней больше увидеться.

Он посмотрел на меня, а я посмотрел на него.

— Хм! И что? Вы думаете, я сильно стану горевать? — хмыкнув, спросил я.

— А разве нет? — удивился куратор.

— Точно нет, — пожал плечами я.

— А как же любовь-морковь?

— Я как-нибудь переживу. Погорюю, но переживу. Раз так надо государству, пусть так и будет.

— Но ты тогда не сможешь поехать и на чемпионат мира по карате.

— Да? Ну, тогда СССР лишиться своего собственного чемпиона мира по карате. Но если моему государству так нужно, то я и это переживу. В шпионаже в пользу Японии не обвините?

Куратор от неожиданности рефлекторно дёрнул головой.

— Ну и слава, э-э-э, КПСС. Хотя жаль, конечно, что я больше н е выездной. Мы только-только сговорились об экспортных поставках в Японию рыбы, в обмен на импорт технологий и микроэлектроники.

— Какой микроэлектроники? — сделал стойку куратор.

— Простой микроэлектроники. Микропроцессоров, например, из которых собирают персональные компьютеры. Слышали про такие?

— Это невозможно. Япония заключила с Британией конвенцию о нераспространении этих технологий.

— Вот то-то и оно. Но нет, так нет…. Государству виднее…

Куратор ещё немного помолчал.

— Та-а-а-к… Надо тебя всё-таки везти в управление. Пусть руководство само тебя слушает и принимает решение. Поехали…

— Поехали, — недовольно скривившись и вздохнув, согласился я.

Глава 25

Но сначала меня сразу отвезли в крайком, там во внутреннем дворе мы с куротором пересели в чёрную со шторками на всех окнах «Волгу» и уже она отвезла нас в управление Комитета Государственной Безопасности на улице «Памяти Двадцать пятого октября». Куратор отвёл меня в кабинет на первом этаже и, оставаясь со мной, кому-то позвонил, сказав только одно слово: «Доставлен».

Кабинет имел стол, стулья и старенький диван, обивка которого имела такой затрапезный вид, что вызывала чувство брезгливости своей затёртостью до дыр в одних местах и засаленностью в других. Было устойчивое ощущение запаха мочевины. Возникло желание его понюхать и от этого меня чуть не вытошнило.

— Это специальный кабинет для чистоплюев типа тебя, — сказал мне «мой внутренний голос». — Для выведения из психического равновесия.

— Был тут? — спросил я мысленно.

— Не только был, но и работал. В одной из жизней. Да и не в одной, да…

— А сюда просто так попадал? Не работая, а как я сейчас?

— Попадал, — вздохнул «предок». — В основном это не очень приятные воспоминания. Здесь особо не церемонятся. Пытаются, так, или иначе, но сломать. Так что приготовься.

— Всегда готов. Может сознание потерять?

— Зачем? Всё равно говорить придётся.

— Что говорить? Правду? Сознаваться в работе на Японскую разведку?

— Этим даже шутить не советую? — серьёзно проговорил «предок». У тебя в уме должны присутствовать только чистые помыслы строителя коммунизма. Любое сомнение здесь трактуется в пользу версии, что ты, действительно, замешен в шпионаже. И именно эта версия, я уверен, уже отрабатывается с твоего перового контакта с японцами.

— Не я же был инициатором этого контакта.

— Не ты, но тебя могли использовать в тёмную, как «слепого курьера». Уверен, что и всех «инициаторов» уже давно крутят. А может быть, уже их раскрутили, и они дали против тебя признательные показания.

— Даже так? — я удивился. — А Флибер не может точно сказать?

— Не может. Такой задачи перед ним не стояло. Да и не может он в документы, хе-хе «заглядывать».

— Что он, вообще, может, этот Флибер? — в сердцах задал я давно мучавший меня вопрос.

— Я контролирую твоё бытие.

— С какой целью контролируешь? — снова вздохнул я.

— С такой, что меня тоже уже достал этот круговорот твоих перерождений. Я тоже хочу домой! У меня тоже, между прочим есть свой дом. И, как это не парадоксально звучит, есть своя семья. А этот «придурок Флибер», то есть — я сам, решил поэкспериментировать, пойдя на поводу другого придурка, то есть — тебя. Ну, в смысле не тебя, а твоего, этого, «предка», как ты его называешь. Вот нас и закрутило в водовороте времени. Запутало в его паутине. И не только нас, похоже запутало.

Я удивился, «услышав» такую эмоциональную «речь» Искусственного Разума.

— Вот оно что? Значит вы оба пострадавшие, а значит обрусевшие? Твои без вести павшие, твои безвинно севшие, — процитировал я Владимира Высоцкого. — Понятно… Третьим буду.

Куратор молча сидел на таком же как у меня стуле и ничего не говорил. В комнате было окно, перекрытое стальной ажурной решёткой серого цвета, в которое был виден внутренний двор управления. Вот в него, в это окно, куратор и смотрел. Стал в окно смотреть и я, хотя там ничего интересного не происходило. Двор был абсолютно пустой и огорожен высоким стальным, тоже серого цвета, забором с какой-то «хитрой» колючей проволокой, натянутой на наклонённые вовнутрь трубы, приваренные повершу забора.

— Егоза, — подумал я.

— Не-е-е… В это время егозы тут не было, — сказал «предок». — Я сидел в этом кабинете примерно в это же время. Обычная спираль Бруно. Без стальной ленты.

— Наверное, — сказал я. — Для чего этот заборчик?

— Для прогулок. Тут что-то типа изолятора временного содержания. В соседнем помещении. Вон дверь.

Точно… Рядом с входной дверью имелось ещё две двери в других стенах. Все двери, так же, как и стены, были покрашены в серый мышиный цвет.

В комнату без стука зашёл человек в сером костюме: в брюках, в пиджаке, в белой рубашке. Галстука у человека не было. На ногах я заметил чёрные, похожие на форменные, полуботинки и чёрные, в цвет, носки.

— Будем знакомы, — сказал человек. — Меня зовут Александр Александрович. Фамилию вам пока знать не обязательно. Разговор у нас неформальный, пока, без, так сказать, протокола. Интересует меня следующее. Как вы, Михаил, в такое короткое время, практически за год, освоили такое сложное боевое искусство, как каратэ? Да так освоили, что чуть не выиграли чемпионат мира у тех спортсменов, которые занимаются по нескольку лет?

— Я занимаюсь уже пять лет самбо-дзюдо, где мы проходим боевой раздел. Иногда балуемся и машем ногами. Были ребята, которые где-то, что-то слышали про каратэ, у нас по вечерам несколько ребят тренируется, несколько человек из нашей секции у Валерия Николаевича Ибраева. Они мутузят друг друга ногами. Мы с Валеркой Колотом проковыряли в краске, что на оконных стёклах, щелочки и подсматривали какое-то время. Но потом нам стало скучно. Мы с ним, правда, тоже попинали друг-друга, но тренер запретил, да и надоело.

Я передохнул немного и продолжил.

— Потом я нашёл тетрадку с комплексом последовательных упражнений и стал заниматься сам. Потом я стукнулся головой и после комы попытался научиться двигаться, используя эти движения и, оказалось, что двигаться текуче очень удобно, не возникает зажимов. Так и научился двигаться непрерывно, как юла, знаете? Там много движений. Почти на все случаи жизни. Потом встретился с Тиэко. Она показала технику каратэ. Хотя нет… Сначала я подсмотрел её у Жлобинского Владимира, который тренировался в лесу. У меня после больнице память стала лучше. Это и учителя заметили. Вот я и запомнил. А Тиэкоо показала ката. Я их зарисовал и выучил. Вот и всё.

— Да-а-а… Легенду ты разработал себе хорошую. А всё-таки? Кто тебя научил каратэ. У тебя не отрывочные сведения, а систематизированные знания. Ты поверь, я знаю. Я сам каратэ занимаюсь уже семь лет, а такого мастерства, как у тебя не достиг.

— Вы, просто, в комме не лежали и потом не были обездвиженным овощем. И вы не представляете себе, что это значит — начинать заново учиться двигаться.

— Ну, в комме я не лежал, слава богу, но что такое начинать заново учиться двигаться — знаю. Когда полежишь обездвиженным с месяцок, все мышцы атрофируются.

— Это всё равно не то, — покрутил я головой. — У меня нейроны в мозгу и мышцах высохли. Я их заново восстанавливал.

— Нейроны? — удивился Сан Саныч, как я его прозвал для краткости. — Откуда ты знаешь, что у тебя нейроны высохли?

— Как откуда? Профессор говорил. Они же исследовали меня. У живых нейронов сигналы идут, а у меня хрен да маленько. Вот я и представлял себе, что их оживляю. Кое-что получилось и руки-ноги заработали.

— Складно гутаришь, — хмыкнув, сказал Сан Саныч. — но не поверю. И при чём тут комма и твоё мастерство. Не уводи разговор в сторону.

— А в чём, собственно, дело? — спросил я «раздражаясь». — Ну, владею я своим телом лучше, чем другие и что в этом криминального?

— А в том криминал, что мы, голубь сизокрылый, работаем не по простым гражданам, а по гражданам, отягощённым чужими знаниями.

— Это как это чужими знаниями? — по-настоящему опешил я.

— А вот так это! — почему-то весело улыбаясь, сказал Сан Саныч. Попадаются у нас, водишь ли индивидуумы, которым вдруг неожиданно приваливает знания со стороны и чаще всего из будущего. Ты не из таких субчиков?

— Охренеть! — выпучил я глаза, реально удивившись. — Вы это серьёзно?

— А ты как думаешь?

— Думаю, что разыгрываете меня для чего-то.

— Ну, ладно каратэ… А в хоккей ты, как научился играть? И главное — где? Да так играть, что тобой заинтересовался даже сам тренер сборной по хоккею Тихонов.

— К-к-акой сборной? Как-к-ой Тихонов?

— Виктор Васильевич Тихонов. Специально ездил смотреть тебя в Астрахань на игру с «Волгарём». Но ты туда не приехал. Зато твоя команда взгрела «Волгарь» так, что от неё только перья летели. Твоя команда, это потому, что мы побеседовали с тренером, а он сказал, что во всём виноват ты. Что это из-за тебя ребята играют, как заведённые, без потери, как говорят врачи, физических кондиций. У всех игроков «Ласточки» отменное здоровье. Стало отменным. А раньше было так себе. Среднее здоровье было. У кого золотуха, у кого лишай, у кого хронический насморк, гайморит. Да мало ли болячек у сельских ребят? Теперь всех хоть в космос отправляй. Это что за фокусы?

— Не понимаю, что вы мне, гражданин начальничек, шьёте? — сказал я, улыбаясь как, артист Куравлёв из фильма «Место встречи изменить нельзя». И тут же сразу принял серьёзное лицо.

— Слушаю вас и самому становится страшно. Что я за монстр такой? Всех оздоровил, заставил играть в хоккей, сам вдруг стал мастером по каратэ.

— И, добавлю: самбо, волейбол, баскетбол, настольный теннис, и бадминтон, — подсказал Сан Саныч. — Языки: английский, французский, немецкий, японский. А раньше ни бум-бум. Ну, кроме английского на уровне средней школы на пятёрку с натяжкой.

Я слушал и молчал.

— Это он точно Женьку Дряхлова имеет ввиду, — сказал «предок». — Значит, одно из двух, либо его наши забросили, либо не наши выкрали и теперь контрразведка огнём вокруг дышит.

— Что в Японии с твоим отцом произошло? Рассказывай.

— Вы бы тон разговора поменяли бы, — попросил я. — Иначе, никакого разговора может не получиться. А это вам зачем?

— Тут и не таким языки развязывали, — ухмыльнулся Сан Саныч, но взял всё же тоном пониже. — Но ты прав. Извини. Что-то я резковато начал.

— У! Хорошо, что вы это понимаете.

— Я немного нервничаю, — сознался собеседник, чем удивил меня ещё больше, чем информацией о чужих разумах, вселяющихся в советских граждан.

— Меня, честно говоря, ты интересуешь только как тренер. Ты, наверное, используешь, что-то типа гипноза, что у тебя все «танцуют под твою дудку»? И спортсмены и тренеры. Физрук ваш тебя просто боится… Знаешь, как он тебя называет?

— Как?

— Ведьмак. Говорит, что никогда не наблюдал такого спортивного роста. А у него тренерско-учительский опыт будь здоров. Да и Михалыч пить бросил. А эта зараза, брат, только гипнозу подвластна.

— Я не знаю, Сан Саныч, что со мной происходит, хотя думал об этом многократно.

Я дёрнул плечами.

— И до чего додумался?

— Ну… Себя же я как то заставил восстановиться. И я сильно напрягался, поверьте. Может и с внешним воздействием так же. Я только недавно заметил, что ребята лучше в хоккей играть стали когда я на площадке. Сначала подумал, что это как у Павла Корчагина или у Аркадия Гайдара… Внутренний порыв возбуждает массы. У меня самого, когда фильм смотрел, мурашки по коже…

— Значит, всё-таки, сам заметил за собой такие качества, как возможность влиять на эмоциональное и физическое состояние окружающих?

— Ну… На собраниях ещё получается повлиять на комсомольцев. Поднять их дух, так сказать. А то сонные приходят на комсомольские собрания. А я немного поговорю, и все, вроде, просыпаются. Даже слово сказать хотят. И говорят. Не только постоянные «говоруны» которым завуч тексты выдала, а и обычные школьники.

— А те с бумажками, значит, не обычные? — хмыкнул Сан Саныч.

— Ну, вы же понимаете о чём я говорю?

— Хм! Понимаю! Так, что с отцом твоим произошло в Японии?

— А я не знаю…

Пожал я плечами.

— Случайно ему поставили пред-инфарктное состояние, а оно возьми да случись, пока мы в кафе еду заказывали. Пришли, а он белый лежит и еле дышит. Я начал ему массаж сердца делать, а Тиэко убежала за помощью. Когда помощь пришла, у отца уже всё было в порядке.

— Из-за твоего массажа сердца?

Я снова пожал плечами.

— Я сильно хотел, чтобы отец жил и представлял, как я качаю сердце, заставляя его мышцы сокращаться. И увидел, как оно вдруг заработало.

— Прямо таки увидел?

— Увидел и почувствовал, как оно забилось.

— А до этого?

— До этого оно трепыхалось, как раненная птица.

— Наши врачи-специалисты заинтересовались этим случаем. Подозревать, что японские врачи, таким образом, намерено увеличили вам срок пребывания, не разумно. Можно это было сделать не так грубо, а значит, они пришли к выводу, что первичный диагноз был реальным. Слишком уж он категоричный. Да и показания разной аппаратуры… Так, что произошло там в Японии?

Я пожал плечами.

— У меня нет ответа. Я ежедневно делал отцу массаж, как он сам меня когда-то научил, и всё.

— Ежедневно делал ему массаж и отец выздоровел? Так получается?

— Получается, что так. Я и у него представлял, как восстанавливаются нейроны и мышечная ткань. И не только сердца… Я ему массаж всего тела делал.

— Хм. Ну вот и поговорили…

Мой собеседник задумался.

— Я в управлении отвечаю за специальную физическую подготовку, как ты уже,наверное мог понять.

Я кивнул.

— И меня очень сильно интересуют твои методы психологического воздействия и можно ли их применить в наших условиях. Хотел бы попросить провести у нас показательные выступления и, так сказать, тренировку. Я даже сам встану в строй, как говорится. Договорились?

Я снова пожал плечами. А что мне оставалось делать?

— Договорились, — кивнул я головой. — Когда мне прийти?

— Да, прямо сейчас! — ошеломил меня собеседник.

— Э-э-э… У меня и формы нет, — промямлил я.

— Мы найдём. Мы в «робе» военно-морской занимаемся. Очень удобная одежда. Так что и тебе подберём по размеру. Готов к труду и обороне?

Сан Саныч смотрел на меня спокойно и серьёзно.

— Готов, — со вздохом ответил я.

* * *

Военно-морская «роба» мне понравилась. Это было прочное «ХБ» синего цвета с накладными карманами на рубашке с небольшим воротником с пуговками под гюйс и передним «клапаном» вместо «ширинки» на достаточно широких, чтобы поднимать ноги, штанах. «роба» очень хорошо впитывала пот и я это оценил по достоинству после полуторачасовой полноценной тренировки, которую провёл вместе с десятью, вместе с Сан Санычем, сотрудниками управления.

Я не стал мудрствовать, а остановился на банальном шотокане, который преподаю в школе «старшей группе».

Оказалось, что сотрудники управления и шотокановские стойки, и блоки, и удары ногами знают и выполняют, в принципе, правильно. А вот удары руками делали, в основном, по-боксёрски. Переучивать мне их было не с руки, и поэтому я просто «прокачал их по физике», выдавая им повышенный заряд, хе-хе, электричества и запуская химические процессы.

По моему опыту с ребятами-хоккеистами, во время «прокачки» они получали дополнительную выносливость и мышечную работоспособность. За одну тренировку, нейроны мозга не успевали усвоить мою программу и «прописать» команды в мышечных нейронах. Сие происходило только раз на пятый-шестой, так как требовало изменения в самих нейронах.

Теперь же я просто «выжимал» сотрудников управления по максимуму, а силы у них «почему-то» не кончались и не кончались.

— Первый раз такое ощущаю, — сказал мне Сан Саныч, когда мы разошлись. — Сил полно! Словно обколот транквилизаторами, но ощущения другие. Сейчас наши все пройдут медосмотр и сдадут анализы, тогда посмотрим, чем ты нас нашпиговал⁈

Я только лишь пожал плечами. Деваться мне было некуда. Я плыл по течению. В конце концов, тренировать бойцов спецназа комитета государственной безопасности не такое уж плохое дело. Я бы даже сказал полезное и почётное. Это же, как я понял из пояснения «предка», была антитеррористическая группа «Альфа», а не простые сотрудники.

— Мне бы домой, можно?

— Конечно можно! Только мы сейчас с тобой тоже пройдём медосмотр и сдадим анализы и тебя отвезут. Это важно. Ты же понимаешь?

— Понимаю. Значит я уже не похититель чужого разума? — не удержался я.

— Не знаю, не знаю, — покачал головой Сан Саныч. — Будем посмотреть. Пусть с этим наука разбирается. Мне важно понять, как тебя можно использовать в подготовке моих ребят. Кхе-кхе… И можно ли тебе открывать их лица?

— Не нужны мне их лица, — сказал я. — Они и в масках себя неплохо чувствовали. Пусть так и занимаются.

— Значит ты готов подключиться к их тренировкам?

— Почему бы и нет? Мне нравится передавать свои знания. Я, наверное, стану тренером. Поступлю в институт физкультуры.

— Ты же хотел в МФТИ?

— Слушаете, да? — хмыкнул я.

— Ну, а как иначе? — вздохнул Сан Саныч. — Есть такая профессия — Родину защищать.

— От мня? — криво улыбнулся я.

— Докажи, что заслуживаешь доверия, и всё изменится. Почему не хочешь патент переписать?

— Потому, что хочу жить лучше. И хочу чтобы мои близкие жили лучше.

— Лучше остальных советских людей? — спросил Сан Саныч.

— Просто лучше. Лучше, чем они живут сейчас. И почему другие могут жить лучше, чем все остальные, а я не могу?

— Это ты кого имеешь ввиду? — нахмурился собеседник.

— Я уже говорил, а вы, наверное, прослушали запись разговора, прежде чем ко мне вышли.

— Повтори, если не трудно.

— Совсем не трудно. И даже не стыдно. Деньги в Японии я заработал собственным трудом, головой и творчеством. Почему я их должен все отдавать государству. Налог с них я заплатил. Валюту меняю на рубли. Что ещё надо?

— Миллион долларов — это много для советского человека.

— Что вы говорите? — «удивился» я. — А коммунизм это сколько в долларах?

— В смысле? — напрягся Сан Саныч.

— Восьмидесятый год скоро. Светлое будущее не за горами. Коммунизм. Вот, когда наступит, тогда мы все и откажемся от денег, да. А пока у нас социализм и деньги при нём — мерило труда и стимул работать лучше. От каждого по способностям, каждому по труду. Я же не украл эти деньги у нашего государства? Не украл. А наоборот, привнёс в казну. Так в чём проблема? Государство желает лишить меня стимула?

— Миллион долларов — это много.

— Так, Сан Саныч… Прикажет Родина отдать деньги, я отдам.

— А по просьбе не отдашь, значит? — усмехнулся руководитель спецназа КНБ.

— По вашей просьбе, не отдам. Вы просто выслужиться хотите и отчитаться, что в результате проведения превентивных мероприятий в бюджет поступило столько-то денег в валютном исчислении.

У Сан Саныча Рамзина, как опознал его «предок», отвалилась челюсть.

— Ну, ты и фру-у-у-кт, — усмехнулся он.

— Я не фрукт, а овощ. И очень полезный овощ. Даже для вашего спецназа полезный. Вы не находите, Сан Саныч?

Рамзин только «крякнул» с досады, что не смог меня убедить «сдать валюту».

Глава 26

После медицинского обследования меня не отвезли, как было обещано, домой, а отвели в солидный кабинет, где меня ждал человек в морской форме с погонами генерал-майора.

— Хрена себе! — удивился «предок». — Начальник управления, Григорьев Константин Александрович. Матерь Божья!

— Целый генерал-майор, начальник управления? — спросил я. — Это же надо, как я сразу скакнул?

— Не какни, смотри, — буркнул «предок». — Константин Александрович — человек суровый и с сорок четвёртого года в «органах». В ноябре девяносто первого года он попал под следствие по делу о ГКЧП. Я тебе рассказывал… Потом его восстановили и сразу отправили на пенсию. Без разговоров. Побоялись оставить. Правильный мужик. Служака. Я под его персональным руководством работал. В одной из жизней, да.

На правой стороне кителя у Григорьева имелась «Красная Звезда» и знак «Щит и меч». На левой стороне — наградная «колодка» в несколько рядов.

— Здравствуй, Михаил, — поздоровался со мной Григорьев. — Почему не здороваешься?

— Здравствуйте, — ответил я. — Не знаю, в каком качестве я здесь.

Григорьев вскинул брови.

— В кабинете начальника управления? Конечно же, в качестве гостя. Я же не следователь и не оперативный уполномоченный. Это с ними разговор может складываться по разному в зависимости от положения приглашённого, а у меня в кабинете могут находиться только гости. Чай, кофе, молоко, бутерброды?

— е отказался бы. Только на столовских харчах сегодня. А тренировка была энергоёмкая.

— А вот хотел спросить… Ты раздаёшь энергию и другим это на пользу, а сам-то как себя чувствуешь?

— Вроде, нормально, — пожал плечами я. — Соли много теряю. Надо что-то типа «Есентуков» или «Боржоми» пить.

— У меня «Боржоми» есть. Дать?

— Если можно. Вода хорошо, а «Боржоми» лучше.

Хозяин кабинета открыл скрытую в стене дверь, и пригласил меня жестом пройти внутрь. Там была комната отдыха, которые присутствовали у любого уважающего себя начальника в СССР. Уважающего себя и имеющего возможность.

Диван для неожиданной ночной работы, пара кресел, низкий столик, холодильник «Розен Лев». Я даже хмыкнул.

— У начальников у всех был холодильник «Розен Лев»? — подумал я. — Это после «Кавказской пленницы», что ли?

Начальник управления увидел мою улыбку и тоже улыбнулся.

— Глазастый! — похвалил он. — В разведке не хочешь служить?

Вопрос для меня прозвучал неожиданно, поэтому я с минуту помолчал. Помолчал и генерал.

— Не думал об этом, товарищ генерал, пока с вашими «спецназовцами» не пообщался.

— Что-то изменилось в твоём мировоззрении? — вскинул брови начальник управления.

— Изменилось. Мне понравилось, с каким усердием они тренировались. С какой жаждой они впитывали то, что им давалось. И не каким-то многоопытным инструктором-полковником, а простым мальчишкой.

— Хм! Мальчишка, то, не особо и простой, нет? Чуть ли не чемпион мира по каратэ, нет? Да и силу они твою сразу почувствовали. Даже я её почувствовал. Мы через зеркало сидели. Полтора часа наблюдали. И скажу тебе, набрались изрядно. Как на хмельной пирушке. Можешь ты завести, даже тех, кто на тебя смотрит. У меня до сих пор тело зудит.

— Ну, да, есть такой эффект, — согласился я. — Ведь я же не фокусирую мысли на ком-то одном, а, наоборот, расфокусирую. Просто посылая импульсы…

— Интересно… Очень интересно… Так, что же изменилось после тренировки?

— Я понял, что мог бы помочь вашим, э-э-э, сотрудникам, э-э-э, закалить себя. Не скажу, что могу что-то дать им специфическое, но вот по части выносливости и силы, можно было бы попробовать их поднакачать.

Григорьев, пока сам говорил и слушал меня, налил в стаканы кипятка с заваркой, достал из холодильника нарезанный дольками лимон на тарелочке, достал из фольги бутерброды с белым батоном, бужениной и сыром. Видимо — домашние. Показал рукой, предложив угощаться. Я сыпанул в стакан сахара, размешал ложечкой. От души куснул от бутерброда, отпил сладкой, кисловатой водицы.

Увидев его взгляд, сфокусированный на чайной ложечке, выложенной мной на блюдце, я подумал не рассказать ли ему анекдот про наших разведчиков, которые постоянно попадались англичанам, но «предок» меня отговорил.

— Это не тот человек, с которым тебе можно шутить, Миша, — сказал мне «мой внутренний голос».

С удовольствием, съев два бутерброда и выпив чай, я попросил чайной добавки. Я люблю чай с лимоном и могу пить его в больших количествах, особенно холодный. Размешав чай я отставил его в сторону и принял позу «слушателя».

Григорьев чай пил аккуратно, стараясь не капнуть на мундир, для чего подставлял под стакан салфетку. К бутербродам он не прикоснулся, наверно думая, что я стрескаю их все, но я ограничился двумя из шести.

— Мы подумаем, как тебя в этом плане можно будет использовать, но пока давай поговорим о тех предложения, о которых ты говорил куратору. Они частично оглашены нашими японскими товарищами в переданном нам послании. И они упоминают тебя, как обязательного посредника сделки. Ты понимаешь свою ответственность?

— Я свою ответственность? — переспросил я.

Григорьев кивнул.

— Я свою ответственность понимаю, — сказал я, но не спросил, понимают ли они свою ответственность, едва меня не оттолкнув. А Генерал, вероятно мой вопрос ждал, потому, что улыбнулся возникшей паузе.

— Мне нравится, как ты держишься. Тебе, точно, нужно служить у нас. Получай любое высшее образование, а потом к нам.

— Потом будет видно, — сказал я, подумав, что там, или ишак сдохнет, или шах.

Уж от чего-от чего я хотел держаться, как можно дальше, так это от государственного и особенно его карательного аппарата. В очередной раз я подумал, что Громов Серёжка прав. Хреновый из меня будет инженер, хоть, инженер-механик, хоть инженер-конструктор. Всю жизнь перерисовывать из памяти чужие идеи? Увольте-увольте… Это может быть и моим хобби… Патентов можно и сейчас настрогать, воз и маленькую тележку. Тем более, что «предок» в одной из жизней добывал секретные сведения, касающиеся британской авиационной техники. Можно ведь и их как-то кому-то продать, хе-хе-хе…

— Точно, удар головой приносит тебе, как говорят капиталисты, дивиденды. Сообщили, что у тебя есть идеи?

— Есть идея, организовать фирму, по сборке персональных компьютеров и другой радиотехники.

— И для чего нам это?

— Ну, во-первых, это будет моя фирма, а значит мой доход с неё будет облагаться налогом. Во-вторых, микропроцессоров много не бывает. В третьих, под «крышей» производства радиотоваров и игрушек, можно производить микро-летательные аппараты, с помощью которых вести разведывательную и диверсионную деятельность.

Григорьев нахмурился.

— Ну, ка поясни, что ты имеешь ввиду под термином «микро-летательные аппараты»?

Пояснив генералу, что я имею ввиду, я попросил бумагу и карандаш и нарисовал несколько вариантов дронов с четырьмя, шестью и восемью пропеллерами…

— Как я понял из разговора с консультантом в магазине, продающем персональные компьютеры, уже сейчас имеется возможность программирования микропроцессоров на выполнение довольно сложных операций, в том числе и управления видеокамерами. Они пока громоздки, но если использовать вместо кассеты накопитель в виде микрочипа, то уже и сейчас можно сделать дрон с видеокамерой, который прилетит, сфтографирует и улетит. Дрон размером с футбольный мяч. Как вам такой разведчик? Его никакой радар не словит потому, что у него нет отражающей поверхности.

— И ты знаешь, как такие, э-э-э, дроны сделать? — не скрывая удивления, спросил генерал.

— Я? Не знаю. Но найду тех, кто сможет. Сейчас очень популярно заниматься программированием. В Японии бум на компьютерные игры и даже игровые приставки. Представляете, я видел симулятор управления самолётом «Ф-16». Можно на его основе сделать симуляторы управления любым самолётом и ли транспортным средством и готовить ваш спецназ не отнимая самолёточасы у пилотов.

— Прямо таки и симулятор? — не поверил генерал.

— Отвечаю! — усмехнулся я. — А если сделать педали и штурвал, то вообще не отличить.

Генерал задумался.

— Инициатива наказуема, — пробормотал он. — Но, с другой стороны, если озвучить только экономическую часть нашего, кхм-кхм, советско-японского проекта, то может и проскочить. Да-а-а… Может и проскочить… А в свете новой экономической программы, то это вроде, как и… Да-а-а… Жаль тебе ещё восемнадцати нет, чтобы эксперименты с тобой проводить.

— Какие ещё эксперименты? — испугался я.

— Оперативные, — усмехнулся генерал. — А ты подумал?

— Не понимаю…

— Фирма твоя это и есть «оперативный эксперимент». Но тебе ещё нет восемнадцати, а значит о фирмах нам думать пока рано.

— Да? А я не знал. И, это… Фирму уже открыл.

— Как это открыл⁈ — возвысил голос генерал.

— Да, так. Мы же с Тиэко, вроде как поженились, вот он и сделал нам, м-м-м, подарок. Купил фирму, но не в Японии, а в Тайване. Там есть Тайваньский Национальный университет Цинхуа, который подписал контракт с британской фирмой «Рэйнбоу» о производстве микропроцессоров. Сейчас они совместно строят завод. Мы с Тиэко тоже совладельцы этого проекта с двадцатью процентами акций. Они продавались по свободной подписке, но мы с Тиэко выкупили их все.

— Это сколько в рублях? — нахмурился генерал.

— Сейчас сложно подсчитать. Акции не котируются, так как начало производства микрочипов запланировано на восьмидесятый год.

— А производство дронов? — расстроился генерал.

— Производство дронов можем начинать уже сейчас. Там же. Акции куплены на нашу с Тиэко фирму, по производству персональных компьютеров и радиоуправляемых игрушек.

— Ну, хорошо, — подвёл черту под нашим разговором начальник управления. — Ты, кстати прошёл проверку и с «патентом». Нам понравилось, как ты аргументировал своё нежелание передать патент государству. Без истерики и лишних эмоций. Если бы ты сломался, ты был бы нам не интересен, как сотрудник. Как «сексот»[1] — да, как сотрудник — нет однозначно.

* * *

— Вот так вот, — думал я, когда меня везли домой. — Показал бы свою слабость и от меня бы отстали. Ты то мне почему не подсказал?

— Отстали бы? — ничего подобного, они тебя продолжили бы прессовать на другие темы. А так ты им стал интересен, и они тебя сейчас станут обставлять положительной мотивацией, как модно будет говорить в начале третьего тысячелетия. А ведь какое хороее слово — стимул. Прелесть, а не слово! Ты сегодня Рамзина загнал под лавку этим словом, хе-хе. Давно я его таким не видел, да-а-а…

— И что мне сейчас, готовиться к службе? А если я не хочу?

— Да кто тебя может заставить служить в «Комитете»? Мотивировка у кадровиков первична. Разведчик без мотивировки — сразу предатель. Только и мотивировка должна быть простая, но ценная, как медаль «За отвагу!»

— И что это за мотивировка? –хмыкнул я.

— Любовь к Родине, — просто сказал «предок» и я «скис».

Я понял, что на этом они меня и зацепят. Они поймут, что «Не нужен мне берег Турецкий»… Да-а-а… Поймают и захомутают. Я уже сейчас готов был пойти служить в спецназ КГБ. Готов идти, не смотря на то, что знал, что в семьдесят девятом начнётся война в Афганистане. Готов идти потому, что знал, что начнётся война в Афганистане. Потому и с дронами начал экспериментировать, пока что мысленно перебирая всю информацию, что была накоплена «предком» по малым летательным формам.

И тут, кстати, с дронами, вдруг, помог Флибер. Когда я начал перебирать информацию и рисовать прототипы, он вдруг сказал:

— Готов, кхе-кхе, поделиться передовыми технологиями.

— Что за технологии? — заинтересовался я.

— Странно, что он до сих пор не догадался, — сказал «предок».

— Да-а-а… И я что-то стал сомневаться в полезности удара головой. Ты был сообразительнее во многих перерождениях.

— Это… Вы, того… Прекратить издеваться над ушибленным на всю голову. Разъясняйте, давайте, что ха технологии?

— Давай, не томи мальчика, хе-хе, — хехекнул «предок».

— А может, ты расскажешь. Ты же тогда первый меня раскрутил. Не хотел я портить твои миры технологиями будущего.

— Может теперь догадается?

— Это, вряд ли, — голосом «товарища Сухова» сказал Флибер.

— Сейчас обижусь.

Мне и на самом деле было обидно. За себя обидно, что я что-то недопетрил, а другой я, в другом мире, «допетрил». И даже заставил Флибера эти технологии из будущего достать.

— Мля-я-я-ть, — понял я. — Вот я балбес! Ядрён батон!

— О! Он догадался! Ты смотри ка! — обрадовался за меня «мой внутренний голос». — Всё-таки есть порох в наших пороховницах, и ягоды…

— Вот же ж, млять! — снова выругался я. — Млять и млять! Показывай, что можешь из будущего принести?

— Я, к моему сожалению, ничего не могу принести, а вот ты сам можешь. Мало того, ты сам можешь организовать в будущем любое производство и переносить оттуда всё, что угодно. Хоть контейнерами. Мало того. Ты можешь в тех мирах, что прожил твой «старший» так сказать, брат, в прошлом положить на счёт деньги, а взять их в будущем.

— Да, как такое возможно? — удивился я. — Ведь там будущее уже свершилось. А парадокс?

— Если не сильно вмешиваться в прошлое, то ничего, в принципе, не меняется. Положишь ты деньги в прошлом, набегут проценты, ведь это цифры виртуальные, цифровизация, мать её так, в третьем тысячелетии. Ноликом больше, ноликом меньше… Делов-то… Главное, — не особо изгаляться над миром. Но, попасть мы можем только в тот период, пока в нём присутствовала наша матрица. Твоя, в смысле… Потом выкидывает.

— Кхм! То есть, я со своим японским водительским удостоверением могу переместиться в Японию, купить там машину и ездить на ней?

— Ездить можешь, но в базе тебя там нет и не будет. Там сейчас всё компьютеризировано. Так, что — нет. Лучше создать в прошлом хорошую легенду, получить реальные документы и по ним жить.

— Что-то как-то сложновато, — пробурчал я. — Леге-е-е-нду… Как будто я знаю, как эту легенду создавать?

— Конечно, знаешь! Ха-ха! — рассмеялся «мой внутренний голос». — Тыразведчик в ста двадцати пяти поколениях, ха-ха… Вскрой матрицу, начни об этом думать и всё поймёшь.

— Не хочу, я думать про вашу грёбанную разведку. Не хочу! Нельзя проще как-нибудь? Пришёл, увидел, купил… Лениво мне какие-то производства открывать.

— Так деньги быстро закончатся, — предупредил Флибер. — С производством дешевле. Печатай себе основу, собирай из комплектующих дроны и пересылай сюда.

— Как пересылай? Что-то я не понимаю, как из того мира переслать что-то в этот?

— У меня есть возможность перемещать с тобой часть материи. Например — контейнер. Например, к тебе на дачу, или в другое место. Переместили контейнер, разгрузили и обратно под погрузку. Или в тот же Тайвань. Что ещё удобнее. В Тайване купили, туда же переместили, только в этот мир. Контейнер погрузили на судно и привезли вполне официально. Вот такое у тебя сейчас может быть производство.

— Не хочу я ничего производить! Купить хочу! — капризничал я, ничего не понимая.

— Дроны в том мире — весьма востребованный продукт. К тому же они запрещены к поставкам в Россию по причине войны с Евросоюзом. Санкции, понимаешь?

— Против нас санкции? Это что холодная война?

— Хуже, — вздохнул «предок». — Практически — горячая. Поэтому даже комплектующие в Тайване русским хрен продадут. Поэтому и говорим про легенду. И это не так сложно сделать, как ты думаешь. За эти многие жизни я понаделал себе столько докумнтов прикрытия, что хватит ещё на тысячу жизней. Они лежат или в укромных надёжных тайниках, или, чаще всего, в банковских ячейках на предъявителя ключа и пароля.

— То есть, мне нужно только поехать в банк и взять документ?

— Взять документ. Купить фирму, которая будет производить в будущем дроны, поставить толкового управляющего, а лет через десять объявиться и взять управление под себя, реализуя дроны себе. Не сложно для понимания?

— Да, вроде, понял наконец-то.

— Причём, можно создать три-четыре фирмы в разных мирах и трелевать дроны в тройных-четверных объёмах.

— Всё-всё-всё, — взбунтовался я. — голова уже пухнет от этих трёх-четырёх миров…

— Ну, вот, а ты хотел путешествовать по параллельным мирам, — противным голосом сказал Флибер.

— Кто? Я? — возмутился я. — Да, побойся Бога, железяка, позорная! Никогда я не хотел ни по каким параллельным мирам путешествовать. Это вы меня сейчас надоумили. А, и вправду, нет других вариантов?

— Есть, — спокойно сказал «предок». — Открыть производство дронов, для чего уже сейчас начать разработку технологий. Как раз года через два, что-то первое у тебя полетит туда, куда надо. А война начнётся уже в следующем году в декабре.

— Вот сука! — выругался я. — Придётся играть в шпионов.

[1] Сексот — секретный сотрудник.

Глава 27

Подумав, я добавил, обращаясь к «предку»:

— А ты знал, да, что этим кончится?

— Ну-у-у… Не был до конца уверенным, но ведь ты — это я, а я — это ты. Ты и без того всегда был активистом-патриотом. Я даже в своей первой жизни, чуть не бросил институт и не ушёл в Афганистан. Встреча с моей будущей женой остановила. Любовь мозги тогда поправила. Зато в следующей жизни я уже намеренно шёл в КГБ с целью попытаться изменить будущее[1].

— Ну и как? Получилось? — хмыкнул я, уже зная ответ.

— Получилось. Да, меня самого выкинуло в другой мир после моей смерти. Поэкспериментировать захотелось со временем. Вот и кручусь с тех пор. Тысяча перерождений, млять.

«Предок» вздохнул и продолжил:

— Ты о проблемах сообщи ему, — сказал он, судя по всему, обращаясь к Флиберу.

— Проблемы такие, Миша… Те миры, где обитал твой, кхе-кхе, старший брат, закрытые. То есть, в них я параллельные реальности создать не могу, а значит уберечь тебя от случайностей или чужих злых намерений не смогу. Там для тебя жизнь будет течь, как обычно. Получишь пулю, не переиначишь. Понятно?

— Понятно. Но ведь тебе известны события, нет?

— Известны.

— Значит, не будем ходить там, где стреляют.

— Логично, — согласился Флибер.

— А с возвратом в этот мир, как?

— Только в то же место и в то же время. Откуда и когда ушёл, туда и вернулся. Секунда в секунду.

— Хм! А старение? Вдруг я в другом мире двадцать лет прожить захочу?

— Тело остаётся в этом мире. Там возникает копия. По сути — плотная голограмма, но это всё-таки материя. Долго объяснять. Да и не поймёшь ты. Энергия может быть осязаема, например — шаровая молния. Или лазерный луч. Ведь он режет, как пила. Есть другие волновые примеры материализации. Материя тоже собрана из мельчайших энергетических частиц. Вы их называете атомами и электронами, на самом деле всё намного сложнее. Всё вокруг энергия. Я создан именно такими существами. Они сами — энергия.

— Ладно-ладно, — поторопился остановить его я. — Всё равно ничего не понято. Но как же тогда то тело погибает, если оно — энергия?

— А это твоё тело не энергия?

— Всё-всё-всё! Вопросов нет! Переходим к водным процедурам.

* * *

Мои хоккеисты в Губерово не вернулись, оставшись на той стороне страны, заУральскими горами. Полуфинал они должны были играть с казанцами, а за первое место либо москвичами, либо с питерцами.

Эксперимент показал, что хоть их выносливость и вернулась к исходному состоянию, но сила, техника и другие параметры мастерства, сохранились, так как были прописаны в нейронах. Возникла, так сказать, мышечная память, которую нужно было только поддерживать тренировками.

Для меня это был просто подарок судьбы, потому, что встречаться с тренером сборной Вячеславом Тихоновым мне не хотелось. Ведь я не собирался связывать свою судьбу с хоккеем. С каратэ и самбо хотелось, а с хоккеем — нет. Так что, с Валеркой Гребенниковым мы потренировались, я его «подзарядил»,и он улетел в Москву. Пусть его Вячеслав Тихонов в ЦСК, а потом в сборную СССР сватает. Вот Валерка спит и видит себя хоккеистом, а я нет.

Со «спецназерами» мы встретились через неделю после нашей первой тренировки, двадцать пятого марта. До этой даты контактов у меня с «комитетом» не было. Да и слава, как говорится, богу. Хлопот на меня навалилось за время моего отсутствия в Союзе «выше крыши». Комсомольская работа, тот ещё, кхе-кхе, геморрой, если ею заниматься в полной мере. А мы занимались. У меня получалось «убеждать» комсомольцев и актив работал «активно», закручивая и рядовых членов Всесоюзного ленинского комсомола.

Лучше всего была налажена работа с подшефными пионерскими дружинами, и с «трудными» подростками. Также велась подготовка к отчётно перевыборным собраниям. Проходили заседания крайкома ВЛКСМ, где пришлось выступить с лекцией о загнивающем капитализме, да, хе-хе. На лекциях, я больше прошёлся по их нравам, чем по экономике. Но не забыл и упомянуть про её колониально-грабительский принцип и борьбу за рынки сбыта.

Вот комсомольскую работу, я заметил, надо было «подбадривать» постоянно. Если со спортсменами всё было предельно просто, то мораль и патриотические порывы приходилось постоянно стимулировать. Разрушались иллюзии, сталкиваясь с окружающими реалиями. Неустойчивая психика у молодёжи, да. Слабый фундамент. Базис, так сказать. Поэтому «надстройка» постоянно сползала на бок.

Сотрудники Альфы встретили меня молча, но аплодисментами. Я тоже особо не растекался, а просто провёл свою специальную тренировку, с ударно-бросковыми связками против нескольких противников. Предок мог бы поделиться со мной и специальной подготовкой для антитеррористических групп, но откуда её мог знать я? Пусть покажут, а там я уже смогу подкорректировать процесс освоения и закрепления. О чём мы с Рамзиным, кстати и договорились перед тренировкой.

— Я, Сан Саныч, не знаю, что давать вашим спецам. Зачем им базовая техника каратэ если он её уже знают? У них специфические задачи, о которых я не знаю, а могу только догадываться. Безусловно, мои уроки лишними не будут, но эффективность моих тренировок была бы выше, если бы я сам немного потренировался и проникся бы вашими «штучками».

— А просто смотреть и внушать не получится? — спросил Рамзин. — Не можем мы тебя обучать нашим «штучкам». Запрещено положением о службе.

— Меняйте положение, — пожал плечами я. — Если хотите результат.

Рамзин, услышав мои слова, только хмыкнул.

Отзанимавшись, комитетчики снова сопроводили меня аплодисментами, и я, по каратэковски поклонившись, ушёл на медицинские обследования. После этого меня снова, как и в прошлый раз, отвели к начальнику управления.

— Посовещались мы тут с некоторыми товарищами, кхм-кхм, коллегами, так сказать. Павла Судоплатова знаешь? Помню, что ты говорил, что не знаешь, но он-то про тебя, почему-то, знает… Почему? Вот вопрос, да… Он интересуется тобой уже давно. Они вместе с Дроздовым Юрием Ивановичем тобой интересуются. Но, Дроздова Ты помнить должен.

— Знаю я Юрия Ивановича. На пограничную заставу по детству несколько раз ездили. Он с моим тренером со времён войны знаком.

— Это знакомство понятно, но почему он тобой интересуется?

— Думаю, что с ним поговорил мой тренер и посоветовал обратить на меня внимание. Георгий Григорьевич понимает, что у него ДЮСШа, то есть Детско-юношеская спортивная школа, а это значит, взрослые самбисты всё равно от него уйдут. Вот он и пристраивает их куда может. По дружбе, так сказать…

Григорьев махнул рукой.

— С этим всё понятно. Про Судоплатова ты, говорят, в энциклопедии прочитал?

Я кивнул.

— И что понял?

— Там ничего не написано о нём, кроме того, что он «служил в органах ОГПУ-НКВД».

— Диверсант он. Ещё до войны провёл несколько операций по ликвидации за рубежом видных деятелей белого движения. И после войны — недобитых националистов. Кхе-кхе… Вот и пойми, зачем ты ему. Он ведь сейчас на пенсии. Читает лекции, то сё… Понятно, что в действующем резерве… Но ты-то ему зачем? Не знаешь?

Я покрутил головой, хотя знал. «Предок» мне рассказал, как в том мире, который ему удалось изменить, он отправил умирающего Судоплатова в его молодое тело. Судя по всему, это и есть тот мир, где Судоплатова хотя бы не посадили после ареста Берии.

Странно, что и Женька Дряхлов получил себе вторую жизнь в этом мире, и я здесь получил себе не только «внутренний голос», но и Флибера. Интересно, а может и у Женьки свой Флибер есть? То-то он такой умный стал. Компьютеры, процессоры… В Тайване я ему лихо на хвост сел, ха-ха… Двадцать процентов акций ведущей компании по производству микрочипов. Кхм… А в том мире хватит мне денег на покупку такого же пакета акций. Надо все забирать, что по свободной подписке пойдут. Тогда и свободные деньги у меня появятся. Но в том мире нет Женьки Дряхлова. Там просто какой-то китаец предложит Тайваньскому университету создать компанию, производящую микрочипы. Тогда и мой британский паспорт может пригодиться. Настоящий Британский паспорт. Между прочим. В том мире Миша Шелест в Британии истребители испытывает и женат на дочери лорда. Или пэра? Короче, на Элеоноре Дуглас-Гамильтон, да…

Вот с этим Мишей Шелестом можно и на контакт выйти. Ха-ха! Встреча с братом-близнецом так и напрашивалась в сценарий Индийского фильма. Родинки одинаковые, ха-ха… Я твой брат, а я твой сестра…

— Слушай, а ведь я могу детектив написать по реальным событиям, но другого мира, — сказал я «предку».

— Дело в том, кхе-кхе, что и в этом мире под тебя готовятся документы. Реальные документы.

— Под меня? — удивился я.

— Ну, не прямо таки под тебя… Там, фотографии переделать… Хотя… Если Дроздов интересуется тобой, то значит он на тебя глаз уже положил и вполне возможно, что в документы вклеена уже твоя фотография. А если предположить, что и Судоплатов — тот самый, то там уже не только легенда с документами, там целая группа для тебя приготовлена. Красная Капелла, блин!

— Да, ладно тебе выдумывать-то! — застеснялся я.

А Григорьев тем временем перешёл к более насущной для него теме.

— По твою фабрику малых воздушных разведчиков… Так их решили назвать.

Я пожал плечами.

— В Москве заинтересовались и требуют разъяснения, где такие производятся?

Я удивлённо быстро-быстро заморгал.

— Пока нигде. Это только идея. Я же сказал, пока будет строиться завод микрочипов, мы попробуем разработать технологию и программное обеспечение.

— Плохо! — нахмурился начальник управления. — Я так понял, что в принципе всё готово, дело лишь за процессорами.

— Да, как же готово-то⁈ — возмутился я. — Это пока лишь слова были.

— Ну-у-у… Слово не воробей. Вылетело и не поймаешь. Короче, руководство требует. Очень нам нужны эти разведчики. У нас проблемы на границе с Афганистаном. Там и Американцы и Пакистанцы орудуют, Китай тоже, со своей стороны… Короче, нужны нам такие машинки.

— Э-э-э… Так я тут, а производство там. Пока они радиоуправляемые машинки выпускают. Это полностью перепрофилировать производство нужно.

— Ну, так перепрофилируй, — Григорьев хлопнул ладонью по столу. — Что ты мне тут… Понимаешь…

— Мне, товарищ генерал лейтенант, всего семнадцать лет, понимаешь, — ответил я. — И я никогда не занимался организацией производства. За два года, думал, чему-то смогу научиться, а вы мне нереальные задачи ставите.

Я не спросил его, «в своём ли он уме?», но этот вопрос в моём тоне слышался.

Григорьев нахмурился и посмотрел на меня очень недовольно. Был бы я простым пацаном, то однозначно психанул бы и послал бы всех по известному адресу. Но я был непростой пацан. Григорьев, глядя на меня хмыкнул, и улыбнулся.

— Нравится мне, как ты держишься, — сказал он. — Откуда, что берётся? Вроде совсем пацан, а на пытках своих не выдаст фашистам. Вроде слабая девчонка, а идёт на эшафот с гордо поднятой головой и со словами Служу Советскому Союзу… Что такое в человеке с рождения? Один — гнётся, не ломается, другой — как скала, третий падает от малейшего ветерка…

Я молчал, ожидая продолжения.

— Ладно. Что тебе надо? Нет… Не так… Сколько тебе нужно времени, чтобы определиться, когда можно получить первый прототип?

— Я, естественно, думал над этим, — сказал я спокойно. — Разведывательные квадрокоптеры желательно делать маленькими и бесшумными, но… Ни мощных микро-электродвигателей, ни достаточно емких батареек к ним пока нет. Это нужно развивать целую отрасль. Говорят, что в Японии скоро сделают сверхмощные магниты. С помощью этих магнитов можно будет сделать сверхмощные микро-электродвигатели. Но пока эта технология не коммерцилизируется, скорее всего — засекречена.

— Информация достоверная?

Я пожал плечами.

— Тадаси сказал, когда мы обсуждали с ним, что станет выпускать наш завод радиоуправляемых игрушек. Электромоторы нужны не только для летательных аппаратов, но и для машинок.

— И что делать?

— Можно реализовать идею на бензиновых двигателях. Они сложны в дистанционном управлении, однако они уже существуют и даже летают. Главное, что такие коптеры могут далеко и долго летать. Уже сейчас можно собрать радиоуправляемый разведчик, который может подняться в воздух и сфотографировать на линии фронта сторону противника. Как дирижабль… Уже сейчас. А если поставить на него видеокамеру, передающую изображение на экран с помощью радиоволн, то можно таким коптером управлять на расстоянии десяти километров. Мало того, такой коптер может перенести довольно приличный груз. Например, медикаменты для разведгруппы, находящейся в удалённом поиске. Или даже боеприпасы. А может отнести бомбу и сбросить. Или гранату. Есть двигатели, способные поднять и человека. Раненного, например. Коптер можно оснастить прибором ночного видения и использовать ночью.

Григорьев смотрел на меня так серьёзно, словно я зачитывал ему завещание его богатого родственника.

— Ты не представляешь, Миша, как нам нужны такие аппараты. Ведь наши летуны-вертолётчики не везде могут присесть. Да и сбить их могут при посадке из простого гранатомёта. А теперь ещё американцы переносные зенитные комплексы разработали с тепловым наведением. Тут вообще беда будет для наших летунов… А тут ты со своим, э-э-э, радиоуправляемыми квадрокоптерами.

Григорьев встал и походил по комнате отдыха. Мы снова после тренировки ели бутерброды, пили чай и разговаривали.

— И мне почему-то кажется, что если ты кому-то разъяснишь, как делать, то эти кто-то всё поймут буквально и примут разъяснение как руководство к действию, нет?

Я пожал плечами.

— Ту ещё самому нужно разобраться. Я же ничему не учился. Мне идея с дронами пришла после того, как я увидел игру Ф-16, где можно управлять истребителем.

— Да-да, ты говорил, — Григорьев в задумчивости продолжал ходить по маленькой комнатке и вдруг остановился напротив меня, сидевшего в кресле. — Ценный ты кадр, Михаил. Ценный ты кадр… Но что же нам с тобой делать?

— Отпустите меня, дяденька, — хотел бы я сказать, но, естественно, не сказал.

— Вот к какой тебя службе прикрепить? — спросил Григорьев. — К технической или специальной?

— А зачем меня к чему-то прикреплять? Тем более к какой-то технической службе? Пусть всё идет, как шло. Зачем что-то придумывать? Позанимаемся с вашими спецназерами. Посмотрим, что будет получаться и будет ли толк от моих «внушений»? Вон, если мои хоккеисты, выиграют «Золотую шайбу», значит, правильным путём идём.

— Да, только то, что они на нашем крае выиграли у всех — это уже результат, — хмыкнув, проговорил начальник управления. — Ладно! Значит не хочешь у нас официально работать?

— В смысле, «официально работать». Мне же ещё восемнадцати лет нет.

— У нас трудоустройство разрешено с шестнадцати. Это к оперативной работе привлекать нельзя до восемнадцати лет, а на работу вольнонаёмным — хоть завтра. Инструктором по физической подготовке пойдёшь?

Я подумал-подумал, мысленно вздохнул, контролируя моторику и рефлексы, чтобы ни один мускул не дрогнул, сказал:

— Конечно, пойду.

— Только придётся пройти оперативные проверочные процедуры, медицину, тесты…

— Да, сколько угодно. Проверяйте на здоровье.

— Кстати про здоровье… Не мог бы ты мне спину помассировать? Что-то поясницу клинит иногда.

* * *

[1] https://author.today/work/206636

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Другая жизнь. Назад в СССР-3

Content

Другая жизнь. Назад в СССР-3.

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Nota bene