Иван Целищев

Совсем новая экономика. Как умирает глобализация и что приходит ей на смену

© Текст. Целищев И. С., 2025

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Вступительное слово

Эта книга охватывает множество проблем и предлагает большое количество концепций. Ее будет полезно прочитать не только экономистам и членам делового сообщества, но и всем, кого интересуют текущая ситуация в мире и перспективы развития мировой экономики в будущем.

Книга представляет собой эпическую панораму новой экономики, родившейся в 90-е годы прошлого века. Автор предлагает развернутый анализ меняющегося баланса сил между развитыми и переходными или развивающимися государствами – прежде всего крупнейшими странами Запада и восьмеркой новых экономических держав «БРИКС плюс три».

Он рассказывает, как изменился баланс сил в производстве и экспорте основных видов продукции и услуг и как выглядит новое соотношение финансовой мощи ведущих государств мира. Оперируя разнообразными статистическими данными и фактами, Целищев подробно исследует «сенсационно-сумасшедший» взлет Китая, показывая его реальные масштабы и пределы.

Благодаря этой книге вы поймете, почему дуополия США и Китая – это важнейшая сторона новой мировой экономики, а их «великое противостояние» – одна из главных черт современного мира. Анализируя их положение в мире и отношения, автор придерживается строгого, непредвзятого, научно обоснованного взгляда на обе страны, экономики, общества.

В книге по-новому поставлен вопрос о конкуренции либерального и государственного капитализма. По мнению автора, если Китай сделает ставку на госпредприятия и зажмет частное предпринимательство, его экономика будет обречена. Он убежден, что пришло время пересмотреть сложившиеся стереотипные представления об успехах стран, в экономике которых ключевую роль играло государство.

Из объяснений автора становится понятно, что восточноазиатские страны оказались успешными не потому, что в их экономике было много государственного участия, а потому, что государство помогало развернуться частнопредпринимательскому сектору. В частности, Китай благодаря этой стратегии осуществил крупнейшее в мировой истории разгосударствление национальной экономики.

Вместе с тем, рисуя картину расширения позиций новых экономических держав, Целищев развенчивает популярный миф о грядущем закате Запада. Автор объясняет, почему строить экономические и политические расчеты на «закатной» предпосылке – большая ошибка. Вместо этого он предлагает обратить внимание на процесс репозиционирования наций в мировой экономике с открытием новых сфер и зон высокой конкурентоспособности.

Особый интерес в этой связи представляет роль Китая как производителя высокотехнологичной и высококачественной продукции, распространение китайских брендов, а также набирающая силу реиндустриализация развитых стран.

Целищев поднимает тему длинного автономного роста восьмерки крупных экономических держав, выделяя четыре ключевых драйвера этого процесса:

1) длинную волну роста личного потребления, связанную с беспрецедентным по масштабам и скорости расширением среднего класса;

2) инфраструктурный бум;

3) ускорение роста в провинции;

4) расширение взаимной торговли.

Однако вся восьмерка новых экономических государств динамично росла только в «золотые» 2000-е годы. В прошлом десятилетии число быстрых бегунов сократилось с восьми до трех, так что на длинной дистанции остались только Китай, Индия и Индонезия. Почему сбились на черепаший рост остальные пять? Читайте посвященные этому специальные параграфы-очерки о Бразилии, Мексике, Турции и ЮАР.

Наряду с экономикой, в книге есть как минимум еще один ключевой герой. Это общество: качество и содержание жизни людей, ценности, социальный прогресс и регресс.

На определенном этапе развития новые экономические державы с авторитарными режимами неизбежно оказываются перед необходимостью демократических перемен. Достаточно взглянуть на нынешнюю Восточную Азию, где почти все бывшие «диктатуры во имя развития» уступили место демократическим режимам.

В близком будущем с большим демократическим вызовом столкнется и Китай. Уже сегодня, перефразируя известное выражение классиков (Маркс и Энгельс, Манифест Коммунистической партии, 1848 – «Призрак бродит по Европе – призрак коммунизма»), можно утверждать, что «призрак бродит по Китаю – призрак демократизации».

Выходя далеко за рамки «„чистой“ экономики», автор призывает обратить внимание на проблемы государственного управления, качества демократии, политики и политиков, которые оказывают прямое и подчас решающее влияние на экономическое развитие.

Автор признает, что западная демократия – это пока высшая форма созданной людьми политической организации, но ее концептуальные установки сильно расходятся с практикой. Целищев отводит анализу и критике изъянов реальной западной демократии особое место, предлагая собственное видение проблемы. Болевая точка реально действующей политической машины стран Запада – это губительное влияние политических пожертвований, из-за которых на первый план выходят групповые интересы и выхолащивается сама суть демократии.

Автор представляет свою периодизацию развития новой мировой экономики – с 1990-х годов до наших дней, когда на смену новой мировой экономике пришла «совсем новая». Ее «становление» сопровождали пандемийный шок и геополитический шок 2022 года.

Пандемийный шок в представлении автора – это глобальный мега-кризис, связанный с неспособностью людей управлять процессами глобализации. Это не только кризис мировой экономики, но и глубочайший социальный кризис, выразившийся в подрыве основ нормальной человеческой жизни.

Более того, возникают риски перерождения человека – героя нашего времени. Великолепный технический прогресс вполне может идти параллельно с социальным регрессом.

Особого внимания читателя заслуживают сюжеты, связанные с глобализацией и развернувшейся в наши дни деглобализацией. Понятие глобализации зачастую воспринималось слишком упрощенно, а ее непрерывное усиление принималось как данность. Автор формулирует иной, глубокий и систематизированный взгляд на оба процесса.

В то время как экономика планеты становилась все более глобализированной, центрами принятия политических решений оставались национальные государства при слабых институтах глобального управления. Одним из результатов этого противоречия стал ковидный кризис. Но глобализация притормозилась еще раньше – в 2010-е годы, а корона-шок и геополитический шок 2022 года положили ей конец, по крайней мере, на настоящий момент.

В целом это непринужденный и доверительный разговор с читателем, для которого автор, помимо всего прочего, приготовил целый арсенал всевозможных статистических данных. Благодаря этому труду вы непременно узнаете много нового и углубите свои представления об экономике нашей планеты.

Александр Агеев,

доктор экономических наук, профессор, генеральный директор Международного научно-исследовательского института проблем управления

Введение. «Мы живем в учебнике истории»

Эта фраза, которую в последние три года активно тиражировали в соцсетях, показалась бы смешной, если бы все не выглядело так грустно. Ковид и геополитический шок 2022 года убили новую мировую экономику и создали другую – «совсем новую экономику», девизом которой можно считать: «Вперед в прошлое!» На наших глазах происходит сдвиг тектонических плит, который радикально преобразует всю экономику планеты. И в этом бушующем мире совершенно естественно желание человека если не спрогнозировать будущее, то хотя бы «нащупать» тенденции. Или, выражаясь совсем простым языком, понять, «к каким чертям все катится».

Что происходит с мировой экономикой?

Пандемия коронавируса показала, насколько беспомощна существующая система глобального управления перед серьезными испытаниями. В январе 2023 года, когда я пишу эти строки, последствия Covid-19 все еще больно бьют по мировой экономике. Постковидное ускорение ее роста ограничилось 2021 годом, когда мировой ВВП вырос относительно очень низкой базы коронавирусного 2020-го. Это произошло на волне отложенного спроса, которая поднялась в 2021 году и быстро набрала высоту благодаря щедрым правительственным дотациям в США и других западных странах, но потом стала сходить на нет.

Наступает время расплаты за ковид. Хотя глубокой рецессии, очевидно, удастся избежать, на обозримую перспективу экономика планеты обречена на черепаший темп роста – еще более медленный, чем во второй половине отнюдь не «золотых» 2010-х. На Западе темп роста упадет до критически малых величин. Замедлится он и в развивающемся мире.

Но пандемия с ее последствиями – это только полбеды. В феврале 2022 года мир потряс шок, который вернул на мировую арену жесткое противостояние России и Запада. События 2022 года привели к распаду относительно единого глобального экономического пространства. Геополитика разрушила огромное количество важных для нормального функционирования мирового хозяйства каналов экономических связей. Глобализация помахала миру рукой, как минимум погрузившись в долгую спячку. И сейчас, чтобы адаптироваться к резко меняющейся экономической среде, нам важно понять, что приходит ей, глобализации, на смену.

Я предлагаю свой вариант ответа на этот вопрос.

О чем эта книга

Мировая экономика, ее прошлое, настоящее и будущее – это собрание сюжетов, каждый со своей драматургией. Это одновременно мировой театр, в котором каждый играет свою роль, и мировое казино, в котором кому-то везет, а кому-то нет. Наконец, мировая экономика – это могучий генератор человеческих эмоций. Ведь от того, что в ней происходит, зависят условия жизни миллиардов людей, их настоящее и будущее. Я предлагаю читателям свой взгляд на происходящее, подкрепленный фактами, цифрами и аргументами.

Эта книга поможет понять:

• как меняется мировой баланс сил;

• от каких игроков больше всего зависит ситуация в мире;

• каковы перспективы развития и позиции в мировой экономике каждого из этих игроков.

Ключевая тема книги – изменение баланса сил в новую эпоху, наступившую после окончания холодной войны и краха социализма, которые завершили противостояние двух мировых политических и экономических систем. При этом если для предыдущей эпохи нашлось точное, емкое название – «эпоха холодной войны», то для новой, пришедшей ей на смену, такового пока не придумали. На страницах этой книги я предлагаю свой вариант.

Период с 1990 по 2010-е годы – это новая эпоха: эпоха глобализации и роста новых держав, или перехода от биполярного мира к мультиполярному. А в 2020-е годы ее сменила совсем новая эпоха, давать определение которой пока рано.

Конкуренция государств за мировые рынки, доступ к природным ресурсам, технологическое превосходство, человеческий ресурс – это важнейший фактор, определяющий ход мирового развития. Каким будет мир, в значительной мере зависит от того, кто в этом соперничестве одержит победу, а кто потерпит неудачу.

Анализируя изменение баланса экономической мощи стран в новую и совсем новую эпохи, мы показываем соотношение сил двух основных групп государств: развитых стран условного Запада с одной стороны и новых экономических держав / развивающихся стран с другой. Больше всего на мировой баланс сил теперь влияют супергиганты каждой из групп – соответственно США и Китай. И если в послевоенный период в мире существовала, по большому счету, только одна экономическая супердержава – США, то в начале ХХI века мир пришел к американо-китайской дуополии: сегодня ВВП Америки и Китая на порядок превышает этот показатель для любой другой страны планеты. Великое противостояние двух супергигантов и его возможные сценарии – один из наших главных сюжетов.

Впервые так подробно о мировой экономике я решился написать в начале 2010-х годов – моя книга «Мировая экономика в 2030 году – эпоха коллективного лидерства развитых и новых экономических держав» вышла в издательстве NTT. Но с тех пор утекло много воды. Многие актуальные 10–15 лет назад тренды остались в прошлом, и появились новые реалии и факторы, которые определяют положение в мировой экономике сегодня и на перспективу. Желание рассказать о них и заставило снова взяться за перо.

Есть ли надежда на светлое будущее?

Прочитав эту книгу, каждый читатель сам найдет для себя ответ на этот вопрос. Автор не будет обнадеживать вас беспочвенными оптимистическими прогнозами и предсказаниями.

Я взял на себя смелость предложить собственный жанр, назвав эту книгу аналитической повестью, потому что решил, что она должна представлять собой неформальный доверительный разговор с читателем на актуальные темы сегодняшнего дня. Насколько мне это удалось – судите сами.

Часть I

COVID-19, геополитика и «совсем новая мировая экономика»

Двойки и нули оказались несчастливыми цифрами для человечества. COVID-19 отправил мировую экономику в нокдаун, нанес ей раны, которые будут болеть долго, сломал привычный уклад жизни людей по всей планете и в одночасье парализовал глобализацию. А дальше, стоило миру немного оправиться от этого удара, как последовал более мощный удар – геополитический шок 2022 года. Он привел к созданию «совсем новой», квази-военной экономики, в которой глобализация задохнулась окончательно. Квази-военной я называю экономику, которая в первую очередь нацелена на то, чтобы одержать верх в косвенном военном противоборстве с другой стороной. Стороны сегодня – это Россия и Запад. «Площадка» косвенного военного противоборства – Украина.

Глава 1

COVID-19, или конец света, каким мы его встретили

Помните, как в 2020 году на балконах в своих запертых домах жители испанских и итальянских городов танцевали под музыку, пели и пили вино? Так люди поддерживали друг друга во время локдауна. Демонстрировали силу духа, транслировали миру: да, мы напуганы, мы прямо сейчас в объятиях смерти, но не сдаемся ей, хотя и понимаем, что прежней жизни уже не будет никогда.

На самом деле танцы на балконах в 2020 году – это картина «конца света»: того света, или того мира, который мы знали и к которому привыкли. Когда вирус немного отпустил, балконные танцоры вышли на улицы своих городов. Началось постепенное возвращение к привычной жизни, но не для всех и не во всем.

1. Социальный мега-кризис

Главная рекомендация, которую в пандемию выдали населению: «Бойся контакта с людьми!» Это уменьшило скорость и количество новых заражений. А когда вирус отступил и призыв перестал быть актуальным, установка держаться «подальше от людей» сохранилась в общественной жизни.

Некоторые рекомендации правительств не соответствовали реальности, в которой живут люди. Например, японское правительство советовало семьям за обеденным столом садиться в ряд, а не лицом к лицу. Но в обычной японской городской квартирке-клетушке на это просто не хватит места.

Наслаждаться жизнью дома можно только тогда, когда он просторен, удобен и удачно расположен. Большинству людей даже в развитых странах, не говоря уже о развивающихся, о таком домашнем комфорте остается только мечтать. Многим из них заниматься спортом гораздо удобнее в фитнес-клубе, а обедать – в кафе. Для миллиардов людей необходимость проводить больше времени с самими собой в четырех стенах создавала психологический стресс. Одиноким стало еще тяжелее переносить одиночество, а во многих семьях ухудшились отношения между супругами.

Дом, в котором удобно и жить, и работать, и учиться, и развлекаться, чаще всего есть лишь у верхушки среднего класса и богачей. Для большинства других людей заточение дома означало резкое снижение качества жизни. Так усилилась социальная дифференциация: пока одним было невыносимо, другие проводили время в комфортных, просторных, хорошо оснащенных домах, пользуясь круглосуточной доставкой из магазинов. Одни могли работать дома, другие мечтали вернуться на работу, потому что у них не было денег, а работать удаленно не позволяли профессия или отсутствие домашнего интернета.

2. Ограничение прав и свобод граждан

В большинстве стран правительство, чтобы бороться с пандемией, попросту загнало своих граждан в дома. По мере отступления ковида оно потихоньку стало выпускать людей по специальным разрешениям.

В результате оказались попранными свободы слова, собраний и даже вероисповедания. Диктаторские режимы ловко воспользовались возможностью заткнуть рты тем, кто пытался с ними бороться.

В Китае власти задерживали независимых журналистов, которые осмеливались направиться в Ухань, чтобы выяснить, что и почему там произошло. И в те же ковидные дни закрыли Эппл Дейли – последнюю продемократическую газету в Гонконге, которая еще к тому же пыталась расследовать злоупотребления власть предержащих.

В Таиланде военный премьер-министр Прают Чан-оча (благо, он уже ушел из политики) строго-настрого наказал журналистам сообщать только о правительственных пресс-конференциях и не интервьюировать медицинский персонал, работающий непосредственно на местах.

В Мьянме же военные держиморды даже использовали ковид как один из предлогов для совершения переворота 2021 года. И законно избранный президент страны Вин Мьин, и члены правительства во главе с Аун Сан Су Чжи были арестованы, в том числе по обвинению в нарушении закона о борьбе с национальными катастрофами, то есть за то, что во время выборов 2020 года они, несмотря на пандемию, разрешали проведение публичных мероприятий.

А в Камбодже под «ковидный шумок» власти стали без суда и следствия бросать в тюрьмы политических оппонентов.

«Ковид – мечта диктатора». Так сказала камбоджийско-американский адвокат и правозащитница Теари Сэнг, которую в июне 2022 года власти вдруг обвинили в государственной измене и заточили в тюрьму. Вместе с шестью десятками других сторонников оппозиции. Действительно, не в бровь, а в глаз.

В странах с демократическими режимами тоже происходили весьма странные вещи. Индийские полицейские за нарушение правил коронавирусного локдауна ставили людей на колени с поднятыми руками, а тем, кто помоложе, приказывали приседать до упаду. Во Франции полицейские на вертолетах летали над горами и высматривали тех, кто гуляет, игнорируя локдаун.

COVID-19 парализовал функционирование гражданского общества и отнял многие гражданские свободы. Неизбежно возникли аналогии с антиутопическим миром знаменитого романа Джорджа Оруэлла «1984», где за гражданами непрестанно следит бдительное око «Большого Брата», принуждающего их вести себя нужным государству образом (сейчас к тому же ему в этом очень помогают новейшие информационные технологии).

3. Жизнь в виртуальном режиме

В то же время интернет стал единственным относительно свободным и доступным пространством для коммуникации, покупок и развлечений.

На место контактных услуг пришли их виртуальные версии. «Живое» общение вытеснили рабочие чаты с коллегами и «встречи» с друзьями по видеосвязи. Бенефициарами тренда стали компании, связанные с виртуальными коммуникациями. Мало кто знал до пандемии о Zoom. Вы, например, знали?

Но виртуальные коммуникации и услуги делают жизнь содержательнее, а экономику эффективнее только тогда, когда они дополняют «живые» версии, а не подменяют их. В случае подмены при сокращении пространства выбора снижаются эффективность экономики и качество жизни.

Для эффективной офисной работы важно, чтобы руководитель мог выбирать между удаленным и «живым» присутствием работника. Всегда есть такие задачи, которые проще, лучше и быстрее решать во время реальных встреч. Например, разработка новых видов продуктов и услуг. Важен баланс – и отсутствие удаленной работы, и чрезмерный перекос в ее сторону ведут к снижению эффективности.

Виртуальный формат экскурсии, концерта или выставки менее ценен, чем реальный. Образование на расстоянии тоже не дает многое из того, чего позволяет добиться реальная встреча преподавателя со студентами в аудитории. «Живой» формат первичен, а виртуальный расширяет пространство выбора. Например, вы съездили во Францию, вернулись домой и, желая продолжить знакомство с Европой, совершили интернет-экскурсию по Италии – после этого, вероятно, вы захотите туда поехать.

Такая комбинация реального и виртуального повышает ценность предоставляемых услуг и качество жизни.

Виртуальные коммуникации, которые дополняют реальные, – один из важнейших двигателей технологического и социального прогресса. Виртуальные коммуникации, которые заменяют и вытесняют реальный формат, продвигая технологический прогресс, фактически замедляют социальный.

На волне COVID-19 распространился стиль жизни, в основе которого лежит представление о том, что виртуальности вполне достаточно, а реальность не так уж и нужна.

Тем, кто мыслит подобным образом, живое общение уже не нужно… Основную часть своего времени они проводят перед смартфоном или планшетом. Живой концерт, спектакль, путешествие в другой город или страну – тоже не обязательны. Для таких людей мир сужается до экрана смартфона или ноутбука.

Информационные технологии предлагают жителям Земли все более разнообразный и продвинутый контент. Но контент их реальной жизни в этом случае беднеет.

В 2021 году мир начал возвращаться к нормальной жизни, однако в 2022-м его движение в этом направлении прервал геополитический шок, создавший новую аномалию. О ней пойдет речь в следующей главе. Здесь только скажем, что преодолеть ее будет труднее, чем последствия пандемии.

Глава 2

Геополитический шок, новая аномалия и санкции как экономическое преступление

В 2022 году, через два года после COVID-19, мы столкнулись с новым кризисом еще большей разрушительной силы. По сути, мир оказался в состоянии квазимировой войны. Она породила «совсем новую» квази-военную мировую экономику. В ответ на обострение украинского кризиса 48 стран Северной Америки, Европы и Азии, прежде всего почти все развитые страны, приняли курс на изоляцию России и ее «исключение» из мировой экономики. Однако в первую очередь это курс Западной Европы и Северной Америки. Развитая Азия присоединилась к санкциям скорее формально, из «солидарности» с союзниками.

Речь идет о беспрецедентных экономических санкциях против державы, производящей около 2 % мирового ВВП. Против державы, которая занимает ведущие позиции в добыче и экспорте нефти, природного газа, угля, стали, ряда важнейших цветных металлов, производстве и экспорте зерна и удобрений, а также является крупнейшей по площади страной мира – через нее проходят важнейшие для мировой экономики транспортные коридоры.

Начиная с 1930-х годов, экономика крупной страны, в относительном выражении сопоставимой по масштабам с нынешней Россией, подобным санкциям не подвергалась ни разу. К тому же в 1930-е годы Италия и Япония не играли такой же существенной роли в обеспечении мира ключевыми видами ресурсов, какую играет Россия сегодня. Поэтому воздействие санкций против России на мировую экономику исторически беспрецедентно.

Сильный удар по мировой экономике нанесло и сокращение производства и экспорта Украины, которая является важным производителем и экспортером продовольствия и ряда сырьевых товаров.

Причем последствий таких масштабных и жестких решений Запад не учел. Складывается впечатление, что не было никакого серьезного обсуждения их экономических последствий и все озвученные меры были приняты, что называется, «на глазок». Странно, что мы фактически так и не услышали мнений ведущих западных экономистов о том, к чему эти санкции могут привести. Вместо этого происходили любопытные казусы: например тогдашний министр обороны Германии публично высказалась о том, что Евросоюз должен отказаться от российской нефти, хотя это не ее епархия, а азбука госуправления гласит, что министерства не должны влезать в сферы ответственности друг друга.

Между тем современная экономика с ее высочайшим уровнем взаимозависимости государств – это единый организм. Страны, пытающиеся вырвать из нее Россию, подобны рукам человека, который самому себе ампутирует большой палец на ноге или повреждает желудочно-кишечный тракт.

Введение разрушительных для мировой экономики санкций – это экономическое преступление против человечества.

Санкции привели к сокращению объемов или, по крайней мере, дестабилизации поставок российских энергоресурсов и продовольствия на мировые рынки, то есть к ломке сложившихся глобальных цепей снабжения. Для глобализированной экономики ХХI века – это линии жизни. В результате резко подскочили мировые цены, заставив людей по всей планете сокращать потребление. Самый тяжелый удар был нанесен по сотням миллионов, если не миллиардам бедных семей в развивающихся странах, которые зачастую были принуждены сокращать потребление дальше, за пределы критического минимума.

Все это было легко предвидеть, но о глобальных последствиях антироссийских санкций, о том, что будут искалечены сотни миллионов жизней по всей планете, их авторы особенно не задумывались. Им было не до того.

По данным исследования 2022 года Программы Развития ООН, резкий рост цен на энергию и продовольствие поставил под угрозу сползания в нищету более 70 миллионов человек – прежде всего в странах Африки, Каспийского бассейна и Балканского полуострова.

А исследование по 116 странам, проведенное в начале 2023 года учеными из Нидерландов, Британии, Китая и США, привело к выводу о том, что скачок цен на энергию, форсированный в результате украинского кризиса, грозит ввергнуть в состояние крайней нищеты 141 миллион человек по всей планете.

Введение разрушительных для мировой экономики санкций – это экономическое преступление против человечества.

В отличие от энергоносителей, сельскохозяйственная продукция и удобрения впрямую под санкции не попали. Однако это совершенно не означает, что санкции не повлияли на ситуацию с их поставками.

• Во-первых, под санкции попали «олигархи» – в том числе и те, кто занимался поставками сельхозтоваров.

• Во-вторых, связанные с поставками затраты скакнули вверх из-за сложностей с платежами, вызванных санкциями против российских банков, и с транспортировкой, вызванных отказом – опять же под влиянием вводимых санкций – многих транспортных компаний работать с российскими товарами. Страховые же компании нередко отказывались обеспечивать страховку или, по крайней мере, резко увеличивали ее стоимость.

• В-третьих, немало компаний прекратило работу с Россией из-за репутационных рисков и опасений попасть под вторичные санкции.

Любопытно, что власти США и ряда других западных стран даже начали писать так называемые «успокоительные письма» (comfort letters), в которых разъяснялось, что импорт российского продовольствия и удобрений под санкции не попадает и их можно покупать, «ничего не боясь»[1]. Толка, однако, от этого было немного.

По данным специального исследования 88 стран-импортеров российских удобрений и продовольствия, в январе-августе 2022 года физические объемы импорта российской пшеницы уменьшились по сравнению с тем же периодом предыдущего года на 11,3 %, безводного аммиака – на 63,1 %, калийных удобрений – на 16,5 %, азотных – на 41,8 %[2].

В 2022 «санкционном» году, по данным доклада Программы Развития ООН, почти 258 миллионов людей в 58 странах испытывали острую нехватку продуктов питания – то есть бедствовали. По сравнению с 2021 годом – 193 миллиона – это драматическое, а точнее, трагическое увеличение их числа.

При этом те, чьи решения приводят к насилию над экономикой планеты и обрекают на лишения миллиарды людей, сами продолжают жить в большом достатке и в материальном плане ничего не теряют.

Еще один геополитический шок произошел в 2023 году – конфликт между палестинской организацией Хамас и Израилем. По степени воздействия на мировую экономику конфликт в секторе Газа несопоставим с украинским кризисом, но он усилил геополитические риски и еще раз продемонстрировал слабость механизмов глобального управления. Будущее экономики планеты стало еще более непредсказуемым.

Аномальная мировая экономика

Чтобы понять, что происходит с мировой экономикой начала 2020-х годов, воздействие СOVID-19 и геополитических шоков надо рассматривать в комплексе.

Сжатие спроса

Пандемия поставила потребителей планеты в нелепые условия. Главное правило, которому их заставили следовать, – «сиди дома, не гуляй, да людей избегай». В 2020 году запуганный и посаженный под «домашний арест» потребитель резко снизил свою покупательскую активность на рынке контактных услуг.

В результате бизнесы, связанные с транспортом, туризмом, контактной розничной торговлей, общественным питанием, развлекательной и спортивной индустрией, на которые приходится большая часть мирового ВВП и занятого населения, испытали «спросовый шок»: покупателя попросту «не стало». Этот шок привел к потере рабочих мест и снижению доходов предприятий и их работников, что, в свою очередь, потянуло дальше вниз совокупный спрос на услуги и товары.

В 2021 году спрос, найм и доходы в контактных отраслях начали постепенно восстанавливаться. Но ковид установил дополнительный ограничитель спроса на услуги на годы вперед. Многие стали реже ходить в универмаги, рестораны, театры, торговые центры и меньше путешествовать. Причины разные: кто-то по-прежнему боялся ковида, кто-то во время локдауна обнаружил, что образ жизни домоседа ему вполне подходит. Важно и то, что больше людей перешли на удаленный формат работы. Они меньше стали пользоваться транспортом (не надо ехать на службу), обедать в кафе и бургерных и реже ходить в магазины.

Но главная причина – это быстро растущие цены.

Начало 2020-х годов – время раскручивания мировой инфляции, которая возникла из-за искусственной накачки западных экономик пустыми деньгами во время пандемии и ограничила мировой спрос. Стремительный рост цен начала 2020-х годов – это прежде всего «ковидная инфляция».

Геополитический шок 2022 года вызвал новый скачок цен в уже «инфляционной» мировой экономике.

Сжатие спроса и вызванное им снижение уровня занятости и доходов работников в контактных отраслях услуг частично компенсировалось увеличением спроса на услуги в интернете и на товары, что увеличило занятость и доходы. Однако полной компенсации не произошло.

В это же время раскручивался другой сюжет. В США и ряде других развитых стран, восстановление потребительской активности после пандемии шло довольно бодрым темпом. В 2021-м и начале 2022-го потребительский спрос заметно вырос.

Дело в том, что за скачком потребительских расходов на Западе стояли громадные по своим масштабам государственные пособия, ставшие одной из главных мер по борьбе с экономическими последствиями пандемии.

В результате уровень сбережений в семьях пошел резко вверх.

Всего в мире в 2020 году выделили 16,9 триллиона долларов на меры финансовой поддержки для борьбы с пандемией. Основная часть этой суммы пришлась на развитые страны – в первую очередь США. Америка потратила на связанную с пандемией финансовую поддержку сумму, равную 20,4 % ВВП. В Британии эта пропорция составила 12,6 %, в Германии – 10,6 %[3].

Один только байденовский План спасения Америки – the American Rescue Plan – «весил» 1,9 триллиона долларов[4]. На начало 2022 года сбережения американских домохозяйств увеличились по сравнению с предковидным уровнем на 2,8 триллиона долларов.

Безусловно, пособия помогли пережить пандемию, но с их размерами явно переборщили.

Стоило ослабнуть антиковидным ограничениям, потребители бросились тратить. Так возник искусственно созданный потребительский бум. Он изменил ситуацию на рынке труда. Во многих отраслях, особенно связанных с производством и доставкой товаров, не хватало рабочих рук. Получив от своих правителей неожиданно щедрые подарки, многие граждане не горели желанием срочно искать работу. Одновременно восстанавливался спрос на трудовой ресурс в отраслях контактных услуг. Все это вело к росту номинальных зарплат, то есть количества денег, которые поступали на личные банковские счета.

Вот только радость от роста номинальной зарплаты и всплеска спроса длилась недолго. Если бы задача поддержания уровня жизни граждан решалась таким незамысловатым способом, управлять экономикой было бы совсем просто. Но в реальной жизни все сложнее.

Выплаты громадных пособий не за работу, а просто так – это крайне «инфляционное» мероприятие. Даровые деньги начинают искать товар, что неизбежно толкает вверх цены. А украинский кризис еще больше подстегнул рост мировых цен на энергию, сырье, продовольствие, материалы и подбросил вверх транспортные тарифы. Он резко усилил инфляцию, но скачок цен в мире состоялся бы и без него.

Цены начали стремительно расти уже в конце 2021 года. А в июне 2022 года в США они (потребительские цены) оказались на 9,2 % выше, чем были годом ранее.

От такой инфляции развитый мир давно отвык. Она вызвала падение реальных доходов населения, то есть рост номинальных доходов отставал от роста цен. Реальный медианный доход американских семей (медианный означает, что у половины семей доход выше, а у половины ниже) снизился на 0,4 % в 2021 году и на 2,3 % в 2022-м[5].

Таблица 1

Источник: Bureau of Economic Analysis

Реальные потребительские расходы в 2021 году, несмотря на падение реальных доходов, росли. Данные таблицы 1 говорят о том, что прирост номинальных потребительских расходов был намного больше, чем рост потребительских цен. Особо не задумываясь о реальных величинах, потребитель тратил подаренные государством деньги.

Начало 2020-х годов – время раскручивания мировой инфляции, которая возникла из-за искусственной накачки западных экономик пустыми деньгами во время пандемии и ограничила мировой спрос. Стремительный рост цен начала 2020-х годов – это прежде всего «ковидная инфляция».

Однако в 2022 году картина оказалась уже совсем иной: рост реального потребления резко замедлился, потому что его стала блокировать инфляция. Разница в темпах роста номинальных потребительских расходов и потребительских цен стала совсем маленькой. А в августе 2023-го прирост номинальных потребительских расходов, по сравнению с предыдущим годом, оказался даже ниже роста потребительских цен. По данным Бюро экономического анализа американского правительства, в первые восемь месяцев 2023 года рост этих расходов на годовом уровне колебался около 2 %.

В США и других западных странах все еще говорят о быстром росте американского потребительского спроса, но темп роста реальных потребительских расходов очень скромный, хотя и выше, чем в других западных странах. Потребители почувствовали снижение реальных доходов – тем более что подаренные в 2020 году государством деньги они уже по большей части потратили.

Чтобы удовлетворять свои запросы, потребители все больше залезают в долги. А еще из-за инфляции значительное количество состоятельных американцев стало ходить за покупками в магазины низких цен типа Walmart и Dollar General, где покупают главным образом еду и товары первой необходимости. Предметы селективного спроса, будь то электроника, мебель или одежда, раскупаются плохо[6]. Не наблюдается высокой активности и на рынках недвижимости и автомобилей – в том числе из-за высоких процентных ставок по кредитам, без которых не сдержать все ту же инфляцию.

Таблица 2

Источник: Eurostat

В Евросоюзе (таблица 2) поквартальное снижение реальных располагаемых доходов населения наблюдалось дважды в 2020 году и стало фактически непрерывным с третьего квартала 2021-го до конца 2022 года. Для сравнения, с 2013 по 2019 год падения не было ни разу. Что касается реальных потребительских расходов на душу населения, они бодро росли во Ⅱ и Ⅲ кварталах 2021 года, но в дальнейшем их рост замедлился, а в конце 2022 – начале 2023 года произошло снижение. Со Ⅱ квартала 2013 года до конца 2019-го поквартальных снижений не было.

В Японии реальные доходы семей, где работает хотя бы один из супругов, в 2022 году снизились на 1 %, а в августе 2023 года были на целых 6,9 % ниже, чем год назад[7].

Средние реальные потребительские расходы на японскую семью из двух и более человек в 2022 году выросли на 1,2 %, но с ноября, по сравнению с тем же месяцем предыдущего года, падали до августа 2023-го. Всего за два года, с августа 2021 по август 2023 года, реальные потребительские расходы на семью были выше, чем в том же месяце предыдущего года, в январе и июне – октябре 2022-го, а также в феврале 2023 года. В остальные 17 месяцев наблюдалось их снижение. В августе 2023 года в номинальном выражении они были на 1,1 % выше, чем в августе 2022, а вот в реальном – на 2,5 % меньше[8].

В Соединенном Королевстве вошел в оборот термин «кризис стоимости жизни» (cost of living crisis), который прижился и в других странах, и в международных организациях. В 2022/2023 финансовом году[9] реальный располагаемый доход на душу населения упал на 1,9 %[10]. По прогнозу исследовательского центра Office for Budget Responsibility, в 2028 году располагаемый доход на душу населения будет ниже предковидного уровня.

Поскольку богатых это не касается, «большая инфляция» усиливает социальное расслоение.

Из-за высокой инфляции, раскрученной антиковидными мерами и усиленной геополитическим шоком, для западного среднего класса наступила полоса вынужденной экономии на многих товарах и услугах, которые до инфляционной волны покупались в нужном количестве и качестве без колебаний.

Поскольку богатых это не касается, «большая инфляция» усиливает социальное расслоение.

Денежная накачка западной экономики, искусственно подогревшая спрос, подстегнула инфляцию не только на Западе, но и в мире в целом – ведь на западные страны приходится большая часть мирового спроса. Это нанесло удар по экономике развивающихся стран. Сами они поддерживать своих граждан при помощи подобных денежных инъекций не могли.

Пройдя пик в 2022 году, уровни инфляции в мире стали снижаться. Но в 2023 году стало ясно, что для их снижения до целевых уровней, установленных центральными банками, потребуется гораздо больше времени, чем ожидали финансовые власти. Это тормозило снижение процентных ставок по кредитам, необходимое для стимулирования поста экономики. А заоблачные цены, взбитые инфляцией 2021–2022 годов, хоть и стали расти медленнее, все равно сковывают потребление и экономический рост. Расплата за «большую инфляцию» – это движение Запада если не в рецессию, то к сверхмедленному росту своей экономики. Неизбежно и замедление роста глобальной экономики в целом.

Новый спрос

В то же время есть и другая сторона медали. В целом придушив мировой спрос, пандемия в то же время где-то расширила его, а где-то создала новые потребности. Речь не только о вакцинах, масках, комплектах для PCR-тестов и других продуктах, предназначенных непосредственно для борьбы с ковидом.

Во-первых, увеличился спрос на услуги в интернете и на товары, необходимые для его использования. Во-вторых, расширился спрос на услуги, связанные с локализацией жизни.

Интернет-услуги, в том числе связанные с продажей товаров, пришли на смену услугам «лицом к лицу». Это происходило и до «короны», но «корона» быстро и многократно усилила тренд.

Прежде всего, выросли интернет-покупки товаров первой необходимости, особенно продовольственных. Это подбросило вверх прибыли ряда компаний, владеющих интернет-платформами, во главе с Alibaba и Amazon, укрепив позиции их основателей среди гигантов мирового бизнеса.

Более привлекательными и разнообразными стали интернет-услуги, и в дальнейшем потребители будут готовы платить за них больше. Например, увеличится число желающих посещать онлайн в режиме реального времени спортивные матчи, концерты, театральные спектакли, музеи. Прогресс информационных технологий позволит создавать все более полное ощущение физического присутствия. Уже сейчас нет отбоя от предложений совершить, не выходя из дома, виртуальные экскурсии в самые разные уголки планеты: прогуляться по Буэнос-Айресу или по историческим кварталам Венеции или побывать в гостях у фермера в Нормандии, чтобы научиться делать самое вкусное крем-брюле.

Кроме того, расширяются рынки дистанционного образования и медицинского обслуживания. Создавая новые рынки, такие инновации толкают вверх потребительский спрос.

Возникают стимулы и для роста сопряженных отраслей в обрабатывающей промышленности и сфере услуг.

Чтобы пользоваться услугами в интернете на должном уровне, люди будут приобретать все больше электронных устройств и аксессуаров. Популярность виртуального общения резко увеличила потребность в чипах – это хорошая новость для тайваньской TSMC, корейского Samsung и других ведущих производителей этой отрасли. А дефицит полупроводников даже превратился в хроническую проблему мирового народного хозяйства.

Уверенно чувствуют себя на рынке и фирмы, доставляющие товары на дом: спрос в этой области устойчиво растет.

Но как бы ни росла e-commerce, веб-услуги почти всегда обеспечивают меньшие объемы продаж, чем их реальные аналоги.

Чтобы прогуляться по Буэнос-Айресу или Венеции, нужно как минимум потратиться на дорогу и жилье. Далее, в зависимости от бюджета, турист может посещать рестораны, кафе и магазины, перемещаться на такси или общественном транспорте, оставлять чаевые, пользоваться каршерингом и платить за гида гораздо больше, чем за интернет-экскурсию.

Виртуальные услуги дешевле, но до реальной версии они не дотягивают ни по диапазону, ни по качеству. И хотя их объемы растут, они не могут создавать такой же большой спрос, как их реальные аналоги.

Кроме того, свою роль играет психологический фактор. Например, в марте 2020 года Шанхайская неделя моды прошла полностью онлайн в режиме лайфстрима – впервые в истории. Виртуальные посетители могли купить представленные товары со своих смартфонов. Количество просмотров составило примерно 11 миллионов, а объем продаж – около трех миллионов долларов. Это впечатляющий результат, но продаж на обычных неделях моды раз в 10 больше. Это значит, что каким бы привлекательным ни был лайфстрим, в реальном формате люди покупают охотнее. К счастью, с 2022 года Шанхай снова стал проводить эти мероприятия вживую.

Наряду с веб-спросом растет спрос, порожденный локализацией. Из-за пандемии центром активности человека стал его дом. Ковид приучил людей делать дома многое из того, чем они привыкли заниматься за его пределами. Дом заменил офис, фитнес-зал, кинотеатр, бар, игровой центр и стал местом для виртуальных встреч с родными и друзьями. Но в этом случае дом надо обустраивать, покупая технику и предметы домашнего обихода. Это увеличило спрос на многие виды товаров.

Так, в Японии стали активно продаваться домашние хлебопечки: проводя больше времени дома, японцы решили, что они помогут скрасить жизнь в четырех стенах.

В западной литературе это явление получило трогательное название «нестинг» от английского слова nesting, или «обустройство гнездышка». Времена пандемии прошли, люди стали снова больше работать в офисах и развлекаться вне дома, но нестинг продолжается.

По пути локализации пошла и сильно пострадавшая от пандемии сфера туризма.

Например, Таиланд первым объявил о субсидиях из бюджета для стимулирования внутреннего туризма. Такая же переориентация произошла в Японии, где в 2020 году правительство ввело систему государственного субсидирования внутренних туристов Go-to-Travel, или «Поезжай в путешествие». На внутреннего потребителя переориентировалась и туристическая индустрия Евросоюза. Стали популярнее поездки «близкие» и короткие, но интересные по содержанию. Таким образом, пандемия создала предпосылки для формирования нового спроса на туристические услуги внутри стран. Турагентства, отели и их компании-партнеры получили шанс обеспечить для внутренних туристов те удовольствия, за которыми они привыкли ездить в мировые туристические центры.

Это касается и ресторанов, и шопинга, и экскурсий, и пляжного отдыха, и водных развлечений.

В то же время не будем забывать, что до ковида важнейшим двигателем роста мировых потребительских расходов были массовые покупки самого широкого круга товаров и услуг в районах мега-шопинга типа лондонской Oxford Street, парижских Grand Magasin, токийских Синдзюку и Одайба или мадридской Puerto del Sol и что совершали эти покупки по большей части иностранные туристы. Соответственно, восстановление масштабов мирового потребления требует, помимо всего прочего, восстановления полноценного международного туризма.

В 2023 году, по данным Международной Туристической Организации, число международных путешественников, прежде всего туристов (примерно 1,3 миллиарда человек), составило 89 % от доковидного уровня, а в январе-сентябре 2024 года этот уровень был почти восстановлен. Их расходы на покупки товаров и услуг приблизились вплотную к предковидному уровню в 2023-м, а в 2024-м в большинстве ведущих стран-реципиентов были выше[11]. В Европе восстановление в туристическом секторе шло прежде всего благодаря внутриевропейскому туризму.

Чтобы только вернуться к уровню 2019-го, понадобилась пятилетка.

После ковида ограничителем международного туризма стало резкое ухудшение мировой геополитической ситуации. Россиянам стало сложнее ездить в турпоездки на Запад, а жителям западных стран – в Россию. Из-за закрытия воздушных пространств межконтинентальные перелеты требуют больше времени и денег. Те, кто едет в зарубежный тур, чаще предпочитают ближние страны.

Еще одно направление локализации – решоринг: возвращение компаниями производств из-за рубежа в свои страны вместе с переориентацией с иностранных на внутренних поставщиков промежуточных продуктов и услуг.

Это явление мы подробнее разберем в одной из следующих глав. Пока лишь отмечу, что пандемия вместе с геополитическим шоком придали ему новый импульс. Япония в ковидном 2020-м выделила 220 миллиардов иен, или около двух миллиардов долларов, бюджетных средств на поддержку фирм, которые «реорганизуют свою технологическую цепочку», возвращая производство из Китая домой и переориентируясь на внутренних поставщиков[12]. Еще 23,5 миллиарда иен получили компании, которые переносят производство из Китая в третьи страны.

Такая локализация тоже создает новый внутренний спрос, хотя она не всегда экономически эффективна.

Перебои предложения

Ковид нанес удар по цепочкам поставок, поскольку люди, обеспечивающие их функционирование, не могли регулярно выходить на работу. В результате возник дефицит материалов и компонентов, стали возникать огромные заторы в портах и на железных дорогах, а управленческий персонал предприятий разных стран в сложившейся неординарной ситуации нередко допускал ошибки, которые еще больше усиливали общую неразбериху.

Мир начал сползать к экономике дефицитов. Искусственный подогрев спроса на товары в развитых странах увеличивал отставание предложения, которое, в свою очередь, ускоряло инфляцию и в то же время порождало товарные дефициты. Они начали все чаще возникать и в Америке, и в других странах-лидерах рыночной экономики.

Если нет желанного товара, например персонального компьютера или автомобиля, его, конечно, можно заказать, но ждать в очереди придется месяцами.

С прохождением пандемии и окончанием локдаунов работа глобальных систем снабжения начала возвращаться в нормальный режим, но в 2022 году этот процесс прервал геополитический шок. Наступило время дестабилизации мировых поставок широкого круга важнейших видов продукции – прежде всего энергоносителей, продовольствия и материалов. За геополитическим шоком последовал снабженческий из-за разрушения связей между Западом и Россией. Проблемы с логистикой и финансированием создали перебои с поставками товаров, критически важных для жизни людей и функционирования мировой экономики. Из-за этого усилилась «большая мировая инфляция». За первые шесть месяцев после начала украинского кризиса мировые цены на природный газ выросли на 120–130 %, а на уголь на 95–97 %[13].

Четыре основных проявления снабженческого шока выглядели следующим образом:

1. Прекратились поставки из России на Запад и с Запада в Россию товаров, попавших под санкции, включая российскую нефть, нефтепродукты, уголь и западную технологическую продукцию.

2. Сократились поставки из России на Запад и с Запада в Россию и той продукции, которая под санкции не попала, но не может поставляться так же, как раньше. Это произошло из-за курса Запада на свертывание отношений с Москвой и из-за связанных с санкциями сложностей с логистикой, прохождением платежей, страхованием и так называемых репутационных рисков для работающих с Россией компаний. Например, поставки по трубопроводу российского природного газа в Европу в 2022 году сократились по сравнению с предыдущим годом более чем вдвое: со 140 миллиардов до 65 миллиардов кубометров (University of Florida 2023).

3. Поставки из России в страны за пределами Запада и из этих стран в Россию тоже стали нередко сталкиваться с трудностями прежде всего из-за рисков вторичных санкций.

4. Нарушение снабжения Запада российскими энергоносителями, сырьем, материалами, удобрениями сковывало производство на западных предприятиях, еще больше раскручивая мировой кризис предложения. Так, американская промышленность, особенно производство автомобилей и электроники, пострадала из-за свертывания поставок из России платины, титана и никеля. До кризиса на них приходилось соответственно 30 %, 13 % и 11 % всего американского импорта. Переориентация западных предприятий на альтернативных поставщиков форсировала рост мировых цен и в ряде случаев дестабилизировала поставки их продукции.

К началу 2023 года перестроенные цепочки поставок заработали более стабильно, а уровень инфляции снизился. Цены на энергоносители, многие виды сырья и продовольствия вернулись к докризисному уровню. Но причина не столько в выстраивании новых цепочек снабжения, сколько, повторюсь, в замедлении темпа мирового экономического роста и охлаждении спроса.

Например, вот как развивалась ситуация с поставками и потреблением природного газа.

В ответ на сокращение импорта из России Европа в 2022 году увеличила закупки природного газа из других стран на 72 миллиарда кубометров. Более 80 % этого объема было обеспечено поставками американского СПГ. В то же время из-за выросших цен европейцы сократили потребление природного газа на 12 %. В семьях сокращение составило 15 %. Прежде всего, потому что европейцы стали меньше отапливать дома. Здесь им еще и повезло: зима 2022-го оказалась теплой. А компании в энергоемких отраслях закрывали заводы. В результате Европейский Союз даже нарастил свои запасы природного газа.

Таким образом, нехватки газа избежали, но для этого, во-первых, потребовались огромные дополнительные затраты, а во-вторых, повышение цен заставило сокращать потребление.

Среднесрочные же перспективы обеспечения Европы природным газом остаются неопределенными. В своем докладе McKinsey предупреждает о том, что «в зависимости от динамики импорта, может потребоваться дальнейшее снижение спроса со стороны домохозяйств и предприятий». При этом переход на экологически чистые возобновляемые источники энергии становится сложнее из-за растущих затрат, вызванных все той же «большой инфляцией» и высокими процентными ставками.

Порожденный геополитическим шоком мировой «снабженческий шок» – это не новое явление. Подобные ситуации возникали и раньше. Примеры из новейшей истории – нефтяные шоки 1973-го и 1978-79 годов, когда страны – ведущие экспортеры нефти – оказывались прямо или косвенно вовлеченными в крупные международные конфликты. Это вызывало перебои или угрозу перебоев с поставками нефти, вызывая скачки мировых цен.

«Снабженческий шок» 2022 года отличается тем, что, во-первых, в породивший его международный конфликт непосредственно вовлечены крупнейшие мировые державы, и, во-вторых, он распространился на широкий круг ключевых товаров: энергоносители, продовольствие, удобрения, металлы, а также (для России как импортера) машинотехническую продукцию.

К концу 2022 – началу 2023 года мировой «снабженческий шок» был преодолен, но уязвимость глобальных цепей снабжения осталась.

McKinsey исследовал предложение 32 сырьевых и продовольственных товаров в мае 2023 года – год и три месяца спустя после начала украинского кризиса. По шести товарам – калий, природный газ, сталь, железная руда, ферросилиций, ванадий – восполнить снижение производства в России (как и на Украине) мировой экономике не удалось.

По пяти товарам – в частности, серебро, асбест и титан – снижение было перекрыто ростом производства в других странах. По 13 производство в России и на Украине выросло, но меньше, чем в мире в целом. К этой группе относятся[14] нефть, уголь, алюминий, кобальт, никель, подсолнечное масло, ячмень, овес.

А по восьми позициям – в частности, пшеница, чугун и палладий – производство в России выросло, а в остальном мире упало.

По целому ряду ключевых товаров происшедшее из-за геополитического шока сокращение предложения по-прежнему дает о себе знать.

Зажим предложения усиливается из-за того, что многие ключевые виды продукции зачастую крайне сложно доставлять тем, кто в ней нуждается. Наиболее яркий пример – срыв зерновой сделки[15].

Мир начал сползать к экономике дефицитов. Искусственный подогрев спроса на товары в развитых странах увеличивал отставание предложения, которое, в свою очередь, ускоряло инфляцию и в то же время порождало товарные дефициты. Они начали все чаще возникать и в Америке, и в других странах-лидерах рыночной экономики.

Вы скажете, что чувствительным остается и инфляционное давление. Так и есть. В 2023 году рост цен на продукты питания в большинстве стран мира находился на уровне порядка 5 % из-за повышения цен на удобрения, стоимости транспортировки и страхования рисков.

Но фундаментальная проблема скачков предложения заключается в том, что после 2022 года конфигурация мировых цепочек снабжения определяется уже не прежними параметрами экономической эффективности, а геополитическими факторами и соображениями безопасности – параметрами квазивоенной мировой экономики.

Происходящая перестройка этих цепочек приводит к тому, что, во-первых, на месте эффективных цепочек появляются неэффективные, но отвечающие геополитическим реалиям. Например, российская нефть продается в Индию или Китай, а оттуда в переработанном или сыром виде поступает в Европу. Или китайская компания покупает российский СПГ, а его излишки продает в ту же Европу. Или западная машинотехническая продукция поступает в Россию через Гонконг, Китай, Турцию или Мальдивы. Или шотландцы, отказавшись от российского угля, переключаются на низкокачественный и дорогой австралийский. Перечень таких примеров огромен.

Во-вторых, резко усилилось стремление государств к самообеспеченности основными видами товаров – как промышленными (наиболее яркий пример – полупроводники), так и сельскохозяйственными. А еще к замене трансграничных цепочек снабжения на внутренние. Курс на производство как можно более широкого круга товаров собственными силами ведет к распылению ресурсов и дублированию, мешая международному разделению труда и не позволяя использовать преимущества специализации.

В-третьих, чтобы насытить внутренний спрос, расширить внутреннее производство или ослабить геополитического соперника, государства все чаще прибегают к административным ограничениям экспорта важных видов продукции в целом или в конкретные страны, дестабилизируя мировое предложение. Приведем только несколько примеров.

Соединенные Штаты фактически запретили экспорт в Китай новейших видов полупроводников и оборудования для их производства. К фактическому запрету на экспорт самого высокотехнологического оборудования присоединились два других его главных производителя – Япония и Нидерланды. Китай в ответ закрыл экспорт редкоземельных металлов галлия и германия, которые очень нужны в производстве интегральных схем, электронного оборудования, мобильных телефонов, солнечных батарей, медицинских приборов.

На середину 2023 года более 7 % мировой продовольственной продукции (в калориях) подпало под внешнеторговые ограничения со стороны правительств, в то время как в 2019 году этот показатель был близок к нулю (McKinsey 2023).

В июле 2023-го Индия усилила ограничения на экспорт риса, запретив вывозить все его виды, кроме басмати.

Индонезия в 2020 году запретила экспорт никелевой руды – притом что на нее приходится половина ее мировой добычи.

Два шока и мировой экономический рост

Вернемся к инфляции. Перебивая рост денежных доходов, она мешает расширению потребительского спроса. Потребители вынуждены сокращать или, по крайней мере, ограничивать покупки многих товаров и услуг из-за высоких цен. Темпы инфляции снижаются, но ценой болезненного замедления роста экономики, которая только начала было восстанавливаться после ковидного локдауна. Цены, взлетевшие вверх в 2022-м, больно ударив по карману потребителя и ограничив его активность, растут дальше, хотя и не так быстро. Замедление роста, очевидно, ухудшит ситуацию на рынке труда и усилит понижательное давление на номинальную зарплату. Реальная зарплата уже снизилась.

Экономика развитых держав вступает во времена застоя 2020-х годов. Это станет расплатой за ковид и санкции.

Неважно, случится техническая рецессия (снижение ВВП в течение двух и более кварталов подряд) в основных развитых странах или нет. Некоторые страны ее уже испытали. Важнее другое: большинству развитых экономик грозит потеря способности расти приличным темпом или превращение «отсутствия роста» в хроническую болезнь. Два шока не единственная тому причина, но они эту угрозу усилили многократно.

Экономика развитых держав вступает во времена застоя 2020-х годов. Это станет расплатой за ковид и санкции.

В развивающихся странах масштабы денежной накачки экономики во время ковида были значительно меньше, а в геополитическую конфронтацию большинство этих стран не вовлечено. Поэтому им восстанавливаться легче. Выбравшись из ямы после пандемии, потребительский спрос в этих странах снова растет. Однако его расширение будет медленнее, чем в 2010-е, из-за усилившегося инфляционного давления и связанных с ковидом изменений в поведении потребителя. Рост производства в большинстве развивающихся государств будут прижимать высокие мировые цены на сырье, продовольствие и материалы, волатильность цепочек снабжения и трудность экспорта в развитые страны, которые замедляют шаг.

Натолкнувшись на воздвигнутые ковидом и геополитическим шоком препятствия, рост всего мирового ВВП в 2020-е годы будет еще медленнее, чем в 2010-е. В ряде развитых стран его темп упадет до десятых долей процента.

Два шока лишили миллиарды жителей планеты возможности обеспечить для себя устойчивый материальный достаток, позволяющий обрести уверенность в завтрашнем дне. В развивающихся странах множество людей потеряли шанс, который появился в предыдущие десятилетия: перейти из малоимущих слоев в средний класс. Более того, развернулся обратный процесс: возвращение из среднего класса в бедноту.

Ковид и геополитический шок принесли снижение жизненных стандартов и развитому миру, хотя масштабная финансовая поддержка со стороны государства смягчила первый ковидный удар.

Сегодня западный средний класс борется с невиданным в последние десятилетия давлением инфляции на семейные бюджеты. Еще сильнее ухудшилось положение малоимущих семей. Экономия на повседневных тратах – на еду, отопление, электричество, транспортные расходы, не позволяющая обеспечивать привычное качество жизни, а то и элементарный жизненный комфорт – для большого количества людей превратилась в постоянного спутника жизни.

Мировая экономика будет находить разумные ответы на беспрецедентные геополитические вызовы, и это поможет ей продолжать немного расти.

Зимой 2023 года главный японский телеканал NHK показал в программе новостей большой репортаж своего корреспондента из Праги. Поводом послужил массовый митинг, участники которого требовали от правительства: хватит поддерживать Украину – поддержите нас!

Но сегодня миром движет не экономическая, а геополитическая логика.

И все-таки в мировой экономике сохраняется один очень важный тренд, который помогает поддерживать ее динамику – репозиционирование наций. Мы подробно рассмотрим его в последующих главах. Многие национальные экономики активно ищут и находят новые для себя ниши мирового рынка, в которых они конкурентоспособны. Репозиционирование включает в себя и переход к производству более технологически продвинутых видов продукции, и изменение набора отраслей, в которых страна является важным игроком на мировом рынке. В первые два десятилетия нового века оно существенно ускорилось. А необходимость реагировать на вызовы 2020-х придала ему новый импульс.

В начале октября 2023 года МВФ опубликовал статью своего экономиста Пьера-Оливьера Гоуринчаса, которая называлась «Стойкая глобальная экономика все еще ковыляет вперед, при растущих различиях» (имеются в виду различия в динамике роста между странами).

Автор пишет: «Глобальная экономика продолжает восстанавливаться… В ретроспективе она оказалась на удивление стойкой. Несмотря на разрушенные рынки энергии и продовольствия и на беспрецедентно жесткую денежную политику, направленную на подавление невиданной в течение десятилетий инфляции, экономика замедлила свой шаг, но не встала. Но при всем при этом рост остается медленным и неровным. Глобальная экономика не бежит вперед, а ковыляет»[16].

Удивительно меткие метафоры. Действительно, мировая экономика будет находить разумные ответы на беспрецедентные геополитические вызовы, и это поможет ей продолжать немного расти.

Но ее ждет сложный, тяжелый период медленного роста, снижения жизненных стандартов, существенного усиления социальной дифференциации, нестабильности, неопределенности перспектив, повышенных военно-политических рисков. И, скорее всего, это будет достаточно длинный этап.

Возможно, он закончится тогда, когда мир выйдет из состояния квазимировой войны. Решающее условие выхода – наличие политической воли и политического лидерства, которое ставит во главу угла интересы мирового развития или, по крайней мере, помещает их достаточно высоко на шкале приоритетов.

Кто-то будет должен, опять же на новом витке спирали и в современной версии, привнести в мир новое политическое мышление.

Часть II

Конец глобализации

После краха социализма 35 лет назад, когда в противостоянии двух экономических систем была поставлена точка, глобализация действительно набрала огромную скорость. Но это не означало, что она «обречена» на непрерывное движение вперед.

Существуют минимум три важных фактора, которые препятствуют ее постоянному расширению:

1. В каждой национальной экономике, особенно в крупных странах, идут процессы не только интернационализации/глобализации, но и интернализации. Интернализация – это повышение роли внутренних поставщиков, рынков и инвестиций относительно внешних. Ее может насаждать государство, в том числе по соображениям политического характера. Но бывает и так, что она отвечает потребностям национального экономического развития.

2. Несмотря на глобализацию экономики, основными центрами принятия политических решений остаются национальные государства. Поскольку они руководствуются собственными интересами, экономическая глобализация оказывается заложницей их политики, особенно если речь идет о крупнейших мировых державах. Государства могут предпринимать шаги, способствующие глобализации, если считают, что они отвечают их национальным интересам:

• снижать импортные тарифы;

• смягчать ограничения и вводить льготы для зарубежных инвесторов;

• заключать соглашения о свободной торговле;

• активно сотрудничать с другими государствами в рамках международных институтов, чтобы договариваться о глобальных правилах игры и совместно искать ответы на глобальные вызовы. Но они также могут совершать и действия глобализации препятствующие (например, делать все вышеперечисленное с точностью до наоборот), если считают, что таким образом их интересы обеспечиваются лучше.

3. Глобализации мешает вакуум глобального управления. С управленческой точки зрения, если объект управления – экономика области или города, субъектом управления выступает областная или городская администрация. Там, где объект – национальная экономика, субъектом оказывается правительство страны. А там, где объект – глобальная экономика, субъектом должно было бы быть… мировое правительство. Но такого института не существует. Поэтому, вопреки управленческой логике, субъектом в этом случае оказываются национальные государства и мировые институты, создаваемые и финансируемые ими же как платформы для осуществления глобального управления. Но, будь то ВТО, МВФ, Мировой Банк, ВОЗ или ООН, директивных решений, в отличие от государств, они принимать не могут.

Более того, поскольку они находятся на содержании национальных государств – прежде всего крупных и сильных в финансовом отношении, – последние нередко используют их для проталкивания на международной арене своих интересов.

При таком раскладе обеспечить эффективное мировое управление, которое ставит во главу угла глобальные, общечеловеческие интересы и потребности, сложно: каждое государство тянет одеяло на себя.

Экономическая глобализация – заложница политики национальных государств.

В чрезвычайных ситуациях вроде пандемии или геополитического шока вакуум глобального управления усиливает угрозу мировой катастрофы. Так в 2020 году, чтобы избежать катастрофы, государства были вынуждены полностью закрывать границы.

Но давайте по порядку. Сначала все-таки определим:

Глава 1

Что такое глобализация?

В самом общем смысле глобализация – это все более свободное и интенсивное трансграничное движение товаров, услуг, капиталов, людей и информации (для удобства предлагаю использовать аббревиатуру ТУКЛИ) в масштабах всей планеты. По крайней мере, между странами, играющими более или менее заметную роль в мировой экономике.

Его результатом является формирование единого мирового экономического пространства. При этом:

1) растет взаимозависимость между экономиками разных стран и усиливаются взаимосвязи между их компаниями, организациями и отдельными людьми – независимо от расстояний, пролегающих между ними;

2) набирает силу мировая унификация, делающая мир относительно однородным, так что в разных концах планеты мы находим похожие друг на друга отели, супермаркеты, рестораны, кинотеатры, которые формируют единую жизненную среду, общие стандарты потребления и образа жизни, а также схожие принципы ведения бизнеса.

В то же время глобализация не вытесняет и не перечеркивает все национальное, а сосуществует и переплетается с ним. В управлении «глобализирующейся» мировой экономикой ведущую роль играют национальные государства, пропускающие процессы глобализации через национальные фильтры.

В связи со стремительным ростом трансграничного движения ТУКЛИ в моду вошла метафора borderless world, или «мир без границ». В глобализированном мире государственные границы действительно гораздо меньше препятствуют такому движению. Но не стоит ожидать, что они исчезнут или окажутся чисто номинальными. Большинство аналитиков не уделяло этому нюансу достаточно внимания, из-за чего могло возникнуть ошибочное представление, будто в современном мире роль национальных государств идет на убыль. Это отнюдь не так.

Еще одна популярная метафора, связанная с глобализацией-унификацией: the world is flat. Это можно перевести одновременно как «мир плоский» и «мир однородный». Именно так называется книга-бестселлер крупного аналитика, экономиста и писателя Томаса Фридмана, пожалуй, самый яркий панегирик всемирной интеграции.

В интервью начала 2000-х годов один из крупнейших дирижеров современности, маэстро Рикардо Мути с сожалением говорил о том, что, где бы мы ни были, глобализация обрекает нас на покупку одинаковых помидоров в одинаковых супермаркетах. Эта метафора по смыслу очень близка к тому, о чем писал Фридман. Вот только аналитик не испытывал в связи с этим грусти, которая ощущалась в словах выдающегося музыканта.

Так или иначе, оттолкнувшись от метафоры Мути, попробуем сформулировать правило сочетания глобально-однородного и национально-специфического в эпоху глобализации.

Как уже было сказано, глобализация привела к тому, что в самых разных концах Земли мы находим очень похожие друг на друга торговые точки, которые предлагают нам одинаковые товары: хоть в Сингапуре, хоть в Париже, хоть в Буэнос-Айресе. При этом, однако, есть важное «но», которое нельзя упускать из виду: это «единообразие» относится далеко не ко всем товарам даже в рамках одной торговой сети.

Ассортимент товаров в супермаркетах Carrefour в Париже и Сингапуре во многом повторяет друг друга, но можно легко заметить существенные различия. В сингапурском Carrefour вам предложат широкий выбор продуктов из стран Юго-Восточной Азии, которых вы не найдете в парижских магазинах сети – от даров моря до фруктов, сухофруктов и прохладительных напитков. В свою очередь, в Париже вы увидите французские и прочие европейские деликатесы, не предназначенные для продажи в Сингапуре.

Процесс, развернувшийся в мире в 1990-е годы, – это не тотальная глобализация-унификация, а драматически усилившееся вплетение глобально унифицированного и стандартизованного в национально-специфическое и разнородное. Это не стирание национальных границ, а вхождение национальных государств и обществ в высокоинтегрированное глобальное экономическое, политическое, культурное и информационное пространство.

Сплетение глобального и национального имеет массу проявлений. Например, национальная специфика – это козырная карта в глобальном бизнесе, будь то индустрия туризма, где успех решающим образом зависит от умения «продать» национальный колорит на мировом рынке, или экспорт разнообразных потребительских товаров, когда лейбл «Сделано в Японии/Германии/Франции» часто сам по себе работает подобно маркеру глобально признанного бренда.

Глобализация сопровождается ростом национального самосознания и стремления к национально-культурной самоидентификации или, если угодно, национально-культурному самоутверждению.

Далеко не в последнюю очередь это происходит как раз потому, что осознание и реализация своего национально-культурного «я» помогает людям отвечать на вызовы, которые эта самая глобализации им бросает.

Подчас такое стремление к самоидентификации принимает экстремальные и уродливые формы.

Процесс, развернувшийся в мире в 1990-е годы, – это не тотальная глобализация-унификация, а драматически усилившееся вплетение глобально унифицированного и стандартизованного в национально-специфическое и разнородное.

Когда в 1990-е годы знаменитый японский аналитик и писатель Кэнъичи Омаэ вместе с единомышленниками развивал концепцию «мира без границ», другой известный японец, экономист Хироюки Итами, предложил в паре с borderless использовать определение-антоним borderful. Это слово выстроено по аналогии с прилагательным wonderful, то есть «чудесный» или «полный чудес». Таким образом, предложенное Итами прилагательное можно перевести как «полный границ». Иными словами, это мир, в котором государственные границы не просто важны – они обретают новый смысл. Определение Итами не стало таким же популярным, как «безграничный» мир, но он попал в самую точку.

Формирование «плоского», однородного, унифицированного мирового пространства действительно происходило в реальном мире, который «полон границ». В этом мире нации стремятся акцентировать и, если надо, отстаивать свою специфику тем больше, чем дальше продвигается унификация.

Глава 2

Глобализация 1990–2010 годов

Уникальность

Либерализация и интенсификация трансграничного движения ТУКЛИ в масштабах большей части планеты еще никогда не набирала таких оборотов, как в начале 1990-х годов.

Возможно, глобализация конца ХХ и начала ХХI века не была принципиально новым историческим явлением. Нечто похожее уже происходило в древности, во времена, например, Римской империи, а затем в эпоху колониальных империй с середины XV – и особенно со второй половины XVII до начала ХХ века.

Великий Рим не просто контролировал значительные территории, а интегрировал их в единое экономическое пространство. Но это было в очень далекие времена на совершенно ином этапе развития человеческой цивилизации. А колониальные державы прежде всего делили мир между собой, что принципиально отличает времена их триумфа от глобализации наших дней. К тому же во все другие исторические эпохи глобализация происходила при совсем ином уровне развития экономики производства, транспорта, связи. Наконец, в отличие от прошлых эпох, глобализация наших дней не связана с экспансией одной или нескольких империй.

В целом глобализация 1990–2010 годов, особенно в первые два из этих трех десятилетий, исторически уникальна по масштабу, скорости и глубине. Ее важнейшая черта – неразрывная связь с универсализацией принципов рыночной экономики: в 1990-е годы она распространилась фактически по всему миру, за исключением разве что Северной Кореи, Кубы и стран, находящихся на такой стадии развития, когда рассуждать о выборе экономической системы еще рано.

Когда после краха плановой экономики бывшие социалистические страны начали переходить к рынку, а развивающиеся государства лишились социалистической альтернативы, стало ясно, что и у тех, и у других есть только одна дорога к экономическому успеху – через создание функционирующей рыночной системы.

Рыночные реформы в экс-социалистических и развивающихся странах оказались едва ли не главной движущей силой глобализации, поскольку их важнейшей составляющей была либерализация внешней торговли, иностранных инвестиций и эмиграционного режима.

Другим мощным стимулятором глобализации выступила сеть интернет, создавшая единое мировое информационное пространство.

По мере того как глобализация набирала обороты, исследователи, аналитики, журналисты большей частью отмечали ее беспрецедентный масштаб и растущее воздействие – позитивное или негативное – на экономику, бизнес, условия работы и жизни людей. Глобализация преподносилась и воспринималась как безусловно доминирующая тенденция нашего времени.

В реалии, однако, все было далеко не так просто.

Динамика

Анализируя динамику глобализации, мы будем исходить из того, что рост интенсивности трансграничного движения товаров и услуг, капиталов, людей, информации означает усиление глобализации, а ее снижение – откат.

Показателем интенсивности движения товаров и услуг будет отношение объема мировой торговли к мировому ВВП, а интенсивности движения капитала – отношение к мировому ВВП объема мировых зарубежных инвестиций. Нам придется ограничиться анализом только прямых инвестиций, поскольку всеми необходимыми данными по портфельным и прочим инвестициям мы не располагаем.

В качестве показателя масштабов трансграничного движения людей используем долю международных мигрантов – то есть людей, сменивших страну проживания, – в населении планеты.

Показателем интенсивности трансграничных потоков информации будет доля пользователей сети интернет.

Масштаб трансграничных информационных потоков в принципе невозможно измерить в каких бы то ни было единицах. Сама категория информации включает в себя огромное множество разнообразных и разнородных компонентов, которые нельзя механически складывать друг с другом.

Кроме того, информация – это далеко не только то, что проходит через мировую паутину. Поток информации, в том числе трансграничный, в значительной степени является частью потока товаров и услуг.

Таблица 3

Источник: World Bank

Но мы все-таки будем использовать показатель числа пользователей сети интернет, поскольку интернет-революция сыграла бесспорно главенствующую роль в формировании единого глобального информационного пространства.

Мировая торговля

Что касается мировой торговли товарами и услугами (таблица 3), за 1980-е годы отношение их совокупного номинального мирового экспорта к номинальному мировому ВВП немного упало, составив 18,9 % в 1990 году. В 1990-е годы, первое десятилетие эпохи глобализации, оно начало расти и в 2000 году достигло 23,5 %. Трансграничное движение товаров и услуг набрало обороты. В следующем десятилетии произошел новый скачок – до 30,8 % в 2008 году. Это пока наивысший показатель. В 2009 году в разгар «великой депрессии» эта доля упала до 26,2 %. После депрессии, вернувшись на отметку в 30 % в 2011–2013 годах, она снова снизилась и до ковида колебалась в диапазоне 27–29 %.

Для справки, расчеты среднегодового прироста реального – то есть рассчитанного в постоянных ценах и постоянных долларах – объема мирового товарного импорта, проведенные Бюро анализа экономической политики Нидерландов, показали, что в 2003–2006 годах он составил 8 %, а в 2012–2016 годах упал до 2 %. Это ниже, чем среднегодовой темп прироста реального мирового ВВП[17].

Во второй половине прошлого десятилетия в среде экономистов вошел в моду термин slow trade, или «вялая, медленная торговля». Вялость отчасти объясняется общим замедлением роста мировой экономики. Другая важная причина: Китай сократил импорт оборудования – там в результате инвестиционного бума предыдущего десятилетия по многим его видам образовались значительные излишки.

Кроме того, Китай стал сам производить значительную часть компонентов и материалов, используемых в электронике, транспортном и общем машиностроении и в других отраслях, которые он ранее импортировал. Доля созданной за рубежом добавленной стоимости – то есть добавленной стоимости произведенных за рубежом компонентов, материалов и других составляющих стоимости экспортируемой продукции – в объеме товарного экспорта страны упала с 26 % в 2005 году до 15 % в 2016-м. Для сравнения, у США и Японии она остается стабильной и составляет немногим больше 10 %.

Со своей стороны, Соединенные Штаты развернули крупномасштабную добычу сланцевой нефти и сланцевого газа, что привело к существенному сокращению их нефтяного и газового импорта. Нефтегазовый экспорт при этом увеличился, но на меньшую величину.

Далее, производство потребительских товаров в крупных развивающихся странах все больше ориентировалось на внутренний спрос – прежде всего со стороны быстро растущего среднего класса, в то время как в развитом мире темпы роста потребления и, соответственно, импорта этих товаров падали.

А еще американские и другие западные компании стали переносить производство из Китая и других стран обратно домой (подробный разговор об этом – в части 9), что зачастую поворачивало их к внутреннему рынку.

И только после того, как заработали все эти экономические факторы, во второй половине 2010-х годов Соединенные Штаты встали на путь внешнеторгового протекционизма, и началась американо-китайская торговая война, которая нанесла по мировой торговле уже политический удар.

Доля мирового экспорта в ВВП обвалилась в ковидном 2020-м, а затем, на волне пост-ковидного восстановления, поднялась до 31 % в 2021-м. Но это, похоже, был единичный всплеск, во многом связанный со скачком цен на энергию, сырье и продовольствие, а также с искусственным подогревом спроса в США и ряде других западных стран. В 2023 году показатель спустился на предковидный уровень. При этом в абсолютном выражении объем мировой торговли товарами и услугами сократился.

Зарубежные инвестиции

Мировой объем прямых зарубежных инвестиций, по данным статистики платежных балансов[18], достигнув в 2007 году пика в 3,2 триллиона долларов, заметно пошел вниз, спустившись до 1,52 триллиона в кризисном 2009-м. В прошлом десятилетии наивысшей точки в 2,23 триллиона долларов он достиг в 2011 году. После этого объем уменьшился и колебался вокруг отметки в два триллиона с резким падением до 915 миллиардов долларов в 2018 году. В следующем году ему удалось восстановиться только до 1,57 триллиона[19].

По сравнению с предыдущей пятилеткой среднегодовое отношение мирового объема чистых прямых инвестиций за рубеж к мировому ВВП существенно выросло во второй половине 1990-х и затем во второй половине 2000-х годов (таблица 4). На годовом уровне это отношение росло особенно быстро с 2003 по 2007 год, достигнув пика в 5,4 %. Однако в 2010-е годы оно неуклонно снижалось. Высшей отметкой за десятилетие стали 3 % в 2011 году. Все последующие годы этот уровень оставался недостижимым.

После обвала до 1,05 триллионов долларов в 2020 году объем мировых прямых инвестиций увеличился до 2,46 триллиона в 2021, составив 2,5 % мирового ВВП. В 2022 году он снизился до 2,1 триллиона и 2 %, а в 2023-м до 1,22 триллиона и 1,1 %.

В конце десятилетия международные инвесторы столкнулись с усилением государственных регламентаций. США, а вслед за ними и ЕС, резко ужесточили контроль над инвестициями китайских компаний. Китайские власти приняли ответные меры.

Администрация Трампа заговорила о необходимости усилить контроль за иностранными инвестициями с позиций обеспечения национальной безопасности. В качестве возможного объекта такого контроля она даже назвала японские инвестиции в автомобильную промышленность. Эта тема тогда не получила развития, но бизнес-круги в Японии и других развитых странах были сильно озадачены.

Сегодня ведущие развитые страны стали жестко регламентировать инвестиции не только из-за рубежа, но и за рубеж – прежде всего в Китай, не говоря уже о России.

Главный вывод: в 2010-е годы интенсивность трансграничных прямых инвестиций, то есть их величина относительно мирового ВВП, стала снижаться – и значит, глобализация притормозила и в этой области.

Трансграничное движение людей

Интенсивность трансграничного движения людей, то есть доля международных мигрантов в населении Земли, росла как в 2000-е, так и в 2010-е годы (таблица 5). Увеличивалась она, однако, не более чем на десятые доли процентного пункта за десятилетие. Удельный вес мигрантов, по данным на 2020 год, составляет всего 3,6 %, что равно 281 миллиону человек. Это значит, что 96,4 % людей планеты свою страну проживания не меняли.

Ситуация, однако, существенно разнится по регионам. По данным на 2020 год, в Австралии и Океании, прежде всего в Австралии и Новой Зеландии, на иммигрантов приходится 22 % населения, в Северной Америке – 15,9 %, а в Европе – 11,6 %.

Таблица 4

Источник: World Bank

Таблица 5

Источник: IOM UN Migration, World Migration Report 2022

В странах Европы в том же году проживало 87 миллионов международных мигрантов, Азии – 86 миллионов, Северной Америке – 59 миллионов. На США приходился 51 миллион. Далее следовали Германия (16 миллионов), Саудовская Аравия (13 миллионов), Россия (11 миллионов) и Британия (9 миллионов). В первую десятку стран-реципиентов входят также ОАЭ, Франция, Канада, Австралия и Италия. В перечисленных странах проживает примерно половина иммигрантов мира.

В свою очередь, по числу эмигрантов лидирует Индия, из которой уехало 18 миллионов человек. Мексика потеряла 11 миллионов, Россия – 10,8 миллионов, Китай – 10 миллионов, Сирия – 8 миллионов[20].

Глобализация резко усилилась в 1990—2000 годы, но откатилась назад в минувшем десятилетии в сферах международной торговли и трансграничных инвестиций при громадном повышении интенсивности трансграничных потоков информации.

Важнейшая составляющая миграции – переезд людей из более бедных стран в более богатые в поисках лучшей жизни, включая растущие потоки беженцев. Подчеркну: это тоже глобализация. Масштабы такой миграции значительно выросли, что превратило ее в одну из сложнейших социально-экономических, социально-психологических и политических проблем развитого мира.

Совершенно иная по своему характеру причина роста миграционных потоков – формирование глобального рынка труда. Для глобальных компаний, как правило, главное – профессиональные качества и востребованность человека, которого они принимают на работу, а не его национальность и гражданство. К примеру, сингапурцы вполне могут работать в китайской дочке американской компании.

В реальной жизни, однако, большинство стран ограничивает приток кадров из-за рубежа, устанавливая весьма жесткие визовые и прочие регламентации – прежде всего для того, чтобы обеспечить занятость собственных граждан.

Таким образом, если говорить о международных мигрантах, интенсивность трансграничного движения людей растет, но на сегодня остается низкой. Еще раз оговорюсь, что сейчас речь не идет о тех, кто ездит за рубеж в туристические, деловые и прочие краткосрочные поездки или обучается в зарубежных вузах.

Трансграничное движение информации

Интенсивность трансграничных потоков информации, если судить по доле интернет-пользователей в населении Земли, в течение всех трех десятилетий росла с огромной скоростью. В 2010-е годы эта доля увеличилась более чем вдвое, превысив 60 % населения планеты. Абсолютное число пользователей при этом выросло в 2,5 раза (таблица 6). В 2022-м интернетом пользовались уже почти 70 % жителей планеты.

Для полноты картины феноменального роста трансграничных информационных потоков воспользуемся данными компании Telegeography, которая занимается исследованиями рынка телекоммуникаций. Так, в 2018–2022 годы объем трансграничных потоков информации по каналам сети интернет, измеряемых в Gbps или гигабайтах в секунду, рос в среднем на 30 % в год. В ковидном 2020-м темп прироста взлетел до 47 %, а в 2021 году вернулся на уровень, близкий к среднему, составив 29 %. Средний объем трансграничных потоков за четыре года увеличился почти втрое – с 93 149 Gbps в 2018-м до 262 788 Gbps в 2022-м[21].

Таблица 6

Источник: Internet Wordstats.com, Internet Growth Statistics 2024

История подсказывает, что в будущем, очевидно, начнется новый виток глобализации. Но строить какие-либо прогнозы на этот счет сейчас невозможно.

Выходит, глобализация резко усилилась в 1990–2000 годы, но откатилась назад в минувшем десятилетии в сферах международной торговли и трансграничных инвестиций при громадном повышении интенсивности трансграничных потоков информации. А затем пришел ее конец. Она была прервана корона-шоком 2020 года и добита геополитическим шоком 2022-го.

История подсказывает, что когда-то в будущем, очевидно, начнется новый виток глобализации. Но строить какие-либо прогнозы на этот счет сейчас невозможно.

Глава 3

Пандемия как провал глобального управления

Корона-шок стал первой мировой трагедией, к которой привел вакуум глобального управления. Откуда бы ни выскочил вирус – из исследовательских лабораторий или с китайских диких рынков, – если следовать управленческой логике, контроль над санитарной безопасностью и профилактикой инфекционных заболеваний, не говоря уже о своевременном оповещении населения Земли об угрозе пандемии, должны находиться в компетенции мировых институтов, уполномоченных принимать директивные решения.

В отсутствии такого контроля чрезвычайная ситуация, которая возникла в Китае, вызвала глобальный шок. Созданная государствами платформа глобального управления, в данном случае ВОЗ, санитарной безопасности населения Земли не обеспечила и даже об угрозе пандемии вовремя не предупредила.

Во имя обеспечения собственной безопасности государствам пришлось срочно закрываться, сводя трансграничное движение людей к нулю и придавливая международную торговлю и трансграничные инвестиции. В результате глобализация, по крайней мере, в том виде, в каком она протекала последние три десятилетия, оказалась прерванной.

С середины 2020 года государства очень осторожно, понемногу открывали границы. Когда подкатывала очередная ковидная волна, они закрывались вновь. Начало нынешнего десятилетия – это череда таких открытий и закрытий.

Рецидивы и появление новых разновидностей вируса, очевидно, неизбежны, как весьма вероятно и пришествие других инфекций. Мощный ковидный рецидив произошел уже в 2022 году – вспомните китайские локдауны.

Под воздействием корона-шока обеспечение противоинфекционной безопасности и бесперебойных поставок критически важных видов продукции закрепляется как важнейший приоритет политики государств, а это требует более жесткого, чем раньше, государственного контроля как за трансграничным движением людей, так и за товарными потоками. Государства стремятся и будут стремиться больше производить внутри себя, чтобы меньше зависеть от импорта товаров и капитала. Особенно усилилось стремление многих стран к ослаблению зависимости от связей с Китаем, хотя в еще большей мере это связано с эскалацией геополитического противостояния.

Корона-шок привнес в политику государств еще одну антиглобализационную составляющую.

Пандемия как «китайский кризис»

Ковид высветил несостоятельность глобализации с Китаем в одной из главных ролей. Корона-шок стал глобальным, потому что в мире драматически выросли трансграничные людские потоки, а наибольший вклад в их рост внесли мириады китайских путешественников, устремившихся прежде всего в развитые страны. Между тем сегодняшний Китай – это и далеко не самые высокие санитарно-гигиенические стандарты, и гибкое отношение значительной части населения к соблюдению существующих в этой области норм и элементарных правил, и крайне своеобразная «народная» кухня.

Выход Китая на позицию одного из главных мировых экономических игроков в условиях ускоряющейся глобализации нес в себе огромный риск. Ведь Китай – это страна, в управлении которой нет места ни транспарентности, ни контролю общества над властью, ни обязательствам власти держать перед обществом отчет о своих действиях.

Китай явился бесспорным мировым лидером по рождению вирусов, будораживших весь мир и в конце концов оказавшихся предвестниками коронного шторма.

В такой ситуации превращение Китая в главную «кузницу кадров» международных путешественников изначально таило в себе немалые риски.

Дело, однако, не только в международных путешественниках.

Выход Китая на позицию одного из главных мировых экономических игроков в условиях ускоряющейся глобализации нес в себе огромный риск. Ведь Китай – это страна, в управлении которой нет места ни транспарентности, ни контролю общества над властью, ни обязательствам власти держать перед обществом отчет о своих действиях.

Власть в Китае в принципе не признает, что она в чем-то может ошибаться. Выход такой страны в лидеры глобальной экономики и ее превращение в один из мировых центров силы обострили проблему глобальной неуправляемости.

Китай своевременно не сообщил о приходе коронавируса, в результате чего мир упустил драгоценное время для принятия мер. Прохлопав пандемию и приостановив работу множества промышленных предприятий, он вызвал глубочайший снабженческий кризис и хозяйственный беспорядок мирового масштаба. Более того, через два года после первого прихода короны, весной 2022-го, Китай повторил серию локдаунов, которые снова заблокировали работу предприятий, ударив по мировой экономике во второй раз.

Пандемию и все, что с ней связано, вполне можно назвать «китайским кризисом».

Глава 4

Политическая западня

Политическое условие глобализации

Важнейшее условие глобализации состоит в том, что государства, прежде всего крупнейшие экономические державы, проводят благоприятствующую ей политику. При этом все государства, а крупнейшие державы в первую очередь должны иметь друг с другом хорошие или, по крайней мере, нормальные, политические отношения.

Если политика какой-либо из крупнейших экономических держав становится не подспорьем для глобализации, а препятствием на ее пути, в том числе в случае ухудшения отношений между государствами А и Б с введением взаимных санкций, процесс глобализации стопорится: все более свободное и интенсивное трансграничное движение ТУКЛИ в масштабах всей планеты становится невозможным.

С начала 1990-х до середины 2010-х годов политические предпосылки глобализации выглядели так:

• политика государств планеты по большей части работала на глобализацию – прежде всего меры по дерегулированию экономики, повышению уровня ее открытости, поощрению внешней торговли и зарубежных инвестиций;

• уровень политических отношений между всеми ведущими экономическими державами был достаточно высоким для продвижения глобализации вперед;

• мощные импульсы глобализации придавали конец холодной войны и поворот Китая от коммунизма с маоистским лицом к реформам нового лидера Дэн Сяопина.

Но со второй половины 2010-х ситуация начала меняться: государства все чаще стали предпринимать шаги, препятствующие глобализации – причем инициативу взяли на себя Соединенные Штаты. Политические отношения между государствами-основными экономическими игроками – прежде всего между Китаем и Россией с одной стороны и США и Западом с другой – стали ухудшаться на глазах, и геополитическое противостояние достигло остроты, при которой продолжение экономической глобализации оказалось невозможным.

Американский зигзаг

Деглобализацию подтолкнул крутой поворот во внешней политике США. Он стал реакцией Вашингтона на конец своего мирового господства и изменение глобального баланса сил. Если бы Трамп пожелал оставить в истории свою доктрину, ее можно было бы назвать «доктриной активного изоляционизма». При первой администрации Трампа именно Соединенные Штаты оказались главным могильщиком глобализации, а самым большим шагом, который они сделали в этом направлении, стала торгово-экономическая война с Китаем.

Попробуем в сжатом виде сформулировать составляющие американского внешнеполитического зигзага во времена первого правления Трампа и показать, что с ними произошло во времена Байдена.

1. Отказ от поддержки идеи свободной торговли и от участия в новых многосторонних соглашениях об экономическом партнерстве. При Байдене особых изменений в этом смысле не произошло. В мае 2022 года вместе с Японией, Индией и Австралией Америка инициировала создание Индо-Тихоокеанской Экономической Структуры Indo-Pacific Economic Framework. В нее вошли 13 государств, в основном восточноазиатских. К разочарованию азиатских партнеров это объединение не стало зоной свободной торговли. Ее образование преследовало прежде всего геополитические, а не экономические цели, главная из которых – создать геополитический противовес Китаю.

При Байдене трамповский «активный изоляционизм» ушел, но его несущие конструкции остались.

2. Подчеркнутый скептицизм в отношении роли и возможностей международных экономических и политических институтов и свертывание сотрудничества с ними. При Байдене отношения Америки с международными институтами стали заметно лучше, фактически вернувшись на тот уровень, который был до Трампа.

3. Агрессивное использование повышенных импортных тарифов и других экономических санкций (например, ограничение инвестиций и возможностей вести бизнес в США) или угроз введения санкций в отношениях с государствами, действия которых, с точки зрения Вашингтона, нарушают правила справедливой конкуренции или ставят под угрозу экономические и политические интересы Америки. При Байдене главным шагом в этом направлении стали беспрецедентные санкции против России. Тем, кто мешает их действию, также угрожают санкциями. Введенные Трампом санкции против Китая в большинстве своем остались в силе или изменились по форме, но не по существу.

При Байдене трамповский «активный изоляционизм» ушел, но его несущие конструкции остались.

4. Минимизация собственных международных обязательств и участия в решении международных вопросов, которые, по мнению Вашингтона, напрямую не затрагивают его собственных интересов. При Байдене эта тенденция сохранялась и даже иногда приобретала крайние формы. Примером может служить бегство Америки из Афганистана. Позиция Вашингтона по Украине, по сути, тоже укладывалась в эти концептуальные рамки.

Можно сказать, что при Байдене активный изоляционизм в трамповской версии ушел, но его несущие конструкции остались. И с возвращением Трампа Америка уж точно не вернется на роль лидера экономической глобализации, какую она, при всех оговорках, играла в дотрамповские времена.

Геополитический шок и дробление мирового экономического пространства

Геополитический шок форсировал деглобализацию, разрушив экономические связи между развитыми странами и Россией. Блокировка экономических отношений Запада и Китая началась еще раньше, хотя и не в такой экстремальной форме.

В результате произошло дробление шедшего по пути все более глубокой интеграции единого мирового экономического пространства. На его месте возник треугольник, вершины которого – это:

• Запад (условный Запад, то есть все развитые страны, включая Азиатско-Тихоокеанские; в него также влились бывшие европейские социалистические страны и бывшие прибалтийские республики СССР);

• Китай/Россия;

• развивающиеся страны кроме Китая.

Экономические отношения между первой и второй вершинами, то есть отношения Запад – Китай и Запад – Россия, стали свертываться из-за нарастающей геополитической конфронтации уже во второй половине 2010-х, а геополитический шок 2022-го привел экономические отношения Запад – Россия в состояние, близкое к коллапсу. Так или иначе, по геополитическим причинам трансграничное движение ТУКЛИ между Западом и Китаем и еще больше между Западом и Россией блокируется или жестко ограничивается. Уже одно это означает, что продолжение глобализации стало невозможным.

Экономические отношения между второй и третьей вершинами – если говорить об отношениях между развивающимися странами и Россией – испытывают косвенное отрицательное воздействие антироссийских санкций Запада, но, с другой стороны, получают новый импульс, поскольку, оказавшись под западными санкциями, Россия переориентирует на развивающийся мир свои внешнеторговые потоки.

Наконец, торгово-экономические связи между первой и третьей вершинами – между Западом и развивающимися странами – столь принципиальных изменений не претерпели, но испытывают негативное воздействие поворота Америки к протекционизму и изоляционизму, а также курса большинства стран на повышение уровня самообеспеченности важными видами товаров в целях экономической безопасности.

Кстати, это относится и к отношениям США со своими западными партнерами.

Это и есть дробление, или фрагментация, мирового экономического пространства, которое пришло на смену глобализации: внутри каждой из рассмотренных пар «игроков» экономические отношения строятся по своим особым правилам.

Это и есть дробление, или фрагментация, мирового экономического пространства, которое пришло на смену глобализации: внутри каждой из рассмотренных пар «игроков» экономические отношения строятся по своим особым правилам.

На Западе, да и среди экспертов международных экономических организаций стало модным говорить о возрождении геополитических лагерей и о том, что экономическая интеграция получает развитие прежде всего между странами, принадлежащими к одному и тому же лагерю. Такая постановка вопроса не вполне правомерна. Сейчас, в отличие от времен холодной войны, существует только один ярко выраженный лагерь – западный, главная цель которого – геополитическое противоборство с Россией и Китаем. Развивающиеся страны Азии, Африки и Латинской Америки, наоборот, в подавляющем большинстве стремятся не допустить нового «лагерного порядка» и не встают на чью-либо сторону в усилившейся геополитической конфронтации. Если вернуться к вышеописанному треугольнику, для третьей вершины – развивающихся стран – сейчас критически важно сохранять и развивать экономические отношения с обеими другими вершинами – и с Западом, и с Китаем/Россией. И именно в этом заключается важнейшая причина того, что они не поддерживают ни антироссийские санкции, ни осуждающие Россию проекты резолюций ООН. Искать какие-то «гипотетические геополитические лагеря», как это делают некоторые аналитики, используя при этом в качестве критерия то, как та или иная страна голосовала в ООН по проектам резолюций по Украине, смешно[22].

Если говорить о том, в каком направлении эволюционирует экономическая интеграция в сегодняшнем мире, главное – это не «лагеря», а углубление связей в рамках двусторонних и многосторонних экономических союзов – в том числе новых.

В частности, подписываются и вступают в силу соглашения о создании новых мега-зон свободной торговли. Легче всего они заключаются между странами, которые имеют друг с другом хорошие или, по крайней мере, ровные политические отношения. Но бывает и иначе. Например, в декабре ковидного 2020-го было подписано вступившее в силу в 2022 году соглашение о комплексном региональном партнерстве в Азиатско-Тихоокеанском регионе (RCEP) с участием Китая, Японии, Южной Кореи, Австралии, Новой Зеландии и всех 10 стран АСЕАН.

Индия, участвовавшая в переговорах, это соглашение не подписала, испугавшись конкуренции с китайскими товарами. Зато она подписала соглашение об экономическом партнерстве с ЕС. Кроме того, Нью-Дели заключил соглашение об экономическом партнерстве с ОАЭ и соглашение о свободной торговле с Австралией.

Наконец, в декабре 2018 года вступило в силу Комплексное и Прогрессивное соглашение о Транс-Тихоокеанском партнерстве, которое подписали Австралия, Бруней, Канада, Чили, Япония, Малайзия, Мексика, Новая Зеландия, Перу, Сингапур и Вьетнам. Соединенные Штаты, инициировавшие его подготовку в годы правления Обамы, при Трампе сделали разворот на сто восемьдесят градусов и вышли из переговоров. Зато в 2021 году заявки на вступление подали Китай, Тайвань, Эквадор и Соединенное Королевство. Договор о вступлении Британии был подписан в июле 2023-го.

Даже в наступившую эпоху аномалий, когда геополитика все больше довлеет над экономикой, экономическое рацио пробивает себе дорогу. Оно требует дальнейшего углубления международного разделения труда, формирования крупных единых рынков и либерализации торговли и трансграничных инвестиций. К тому же, по большому счету, и для национальной экономической безопасности движение к автаркии представляет собой угрозу не меньшую, чем плохо управляемая глобализация.

Именно поэтому одновременно с деглобализацией растет интенсивность трансграничного движения ТУКЛИ и усиливается экономическая взаимозависимость внутри существующих объединений государств и создаются новые экономические союзы.

Мировое экономическое пространство представляет собой все более густую сеть внутри- и межрегиональных зон свободной торговли и экономического партнерства. И в наши «окаянные дни» радует хотя бы то, что Россия и в целом Евразийский Экономический Союз (в его состав входят Россия, Армения, Беларусь, Казахстан и Кыргызстан) начали двигаться вперед в этом направлении. В ближайшие годы возможно формирование сети соглашений о свободной торговле и экономическом партнерстве между ЕАЭС и ведущими развивающимися экономиками мира.

Часть III

Запад и «неЗапад»: баланс сил

Формально СССР и США объявили об окончании холодной войны на исходе 1980-х годов, хотя фактически она закончилась уже в середине десятилетия. Между вчерашними непримиримыми соперниками стали складываться отношения политического партнерства.

В эпоху холодной войны, или противостояния двух экономических и политических систем, мир был биполярным, хотя в мировой экономике доминировал один полюс: развитый Запад во главе с США, на который приходилась львиная доля мирового ВВП. Крах социалистической системы и исчезновение СССР – одной из двух сверхдержав – сделали его однополярным и в мировой политике.

А в 1990-е годы с крахом систем планового социалистического хозяйства начала формироваться и новая мировая экономика, где торжествовали идеи рынка и развертывалась глобализация.

Наступила новая историческая эпоха. Важнейшая черта новой мировой экономики – конец единоличного доминирования Запада и усиление позиций новых экономических держав. Запад (прежде всего США, Западная Европа и Япония) перестал быть единственным мировым центром экономической силы. Это повлекло за собой и мультиполяризацию на мировой политической арене.

В начале же 2020-х годов на смену новой исторической эпохе пришла эпоха «совсем новая». Будто по Гегелю с его знаменитым законом отрицания отрицания, она отрицает прошлую эпоху, воспроизводя на новом витке исторической спирали черты эпохи холодной войны, причем, в усиленном варианте. Уже более двух лет Россия и Запад балансируют на грани прямого военного конфликта.

«Рынка» в мировой экономике стало намного меньше.

Принципам и правилам рыночной экономики миру теперь следовать все труднее и труднее – сначала из-за пандемии ковида, а затем из-за геополитического шока с последующей чередой экономических санкций.

Глобализация терпит крах.

Но при всем при том и в эту эпоху продолжается усиление мировых позиций новых экономических держав.

И теперь мы поговорим о балансе сил подробнее.

Мультиполяризация мировой экономики продолжается. Меняется состав ключевых игроков: несколько держав, пополнивших когорту мировых лидеров в начале века, резко замедлили шаг, уступив дорогу новым крупным государствам с быстрорастущей экономикой.

Для искушенного наблюдателя изменение сложившегося баланса сил на мировой экономической арене, появление новых крупных игроков, их конкуренция с утвердившимися лидерами за место под солнцем – это захватывающее представление в жанре остросюжетной драмы, не уступающее по накалу эмоций кино и театру.

Глава 1

Угол зрения

Как выглядит и как меняется соотношение масштабов экономики двух основных групп стран: развитых государств, или условного Запада, с одной стороны и новых экономических держав (НЭД) и развивающихся стран – или условного «неЗапада» — с другой?

Сразу оговоримся, что термин «новые экономические державы» соответствует английскому emerging market countries. К ним относятся наиболее экономически продвинутые развивающиеся страны и экс-социалистические государства, пока не ставшие развитыми (например, Польша, Венгрия, Румыния). Мы сосредоточим свое внимание на группе крупных новых экономических держав (КНЭД). О классификации государств мы подробно расскажем ниже.

В качестве критерия масштаба национальной экономики мы используем ВВП. Мы исходим из того, что повышение доли страны или группы стран в мировом ВВП говорит о расширении их экономических позиций, а падение – о сужении. Если доля страны в мировом ВВП растет – баланс сил сдвигается в ее пользу, если падает – то в пользу других игроков.

Кроме того, вес страны в мировой экономике зависит от ее позиций в ключевых отраслях и в технологической сфере и от силы национальных брендов. Но ВВП как величина вновь созданной в национальной экономике стоимости, или, точнее, вновь созданной ценности, в конечном итоге вбирает в себя и эти критерии.

В первую очередь нас интересуют доли стран в номинальном (рассчитанном в долларах в текущих ценах и по текущим курсам) и реальном (рассчитанном в постоянных долларах и постоянных ценах) мировом ВВП. Доли в номинальном ВВП – более важный показатель, поскольку он позволяет сравнить масштабы национальных экономик при сложившихся ценах и в валютных курсах каждого конкретного года, а потому отражает соотношение сил на мировой экономической арене, которое сложилось в действительности. Иными словами, именно соотношение номинальных ВВП отражает реальное соотношение сил в мировой экономике в каждый данный момент времени.

Пересчет ВВП разных стран в доллары по текущему курсу дает возможность увидеть, сколько «стоит» каждая национальная экономика в наиболее ходовой валюте мира.

Странам, чьи национальные валюты по отношению к доллару «тяжелеют», и странам, в которых быстрее растут цены, увеличивать свой номинальный ВВП в долларах «легче», чем странам с падающим курсом национальной валюты или более медленным ростом цен.

Поэтому в качестве справочного материала я привожу и доли стран в реальном мировом ВВП в постоянных долларах (долларах 2010 года) и постоянных ценах, которые не подвержены влиянию курсовых и ценовых колебаний.

Для сравнения масштабов экономики государств широко применяется еще и показатель ВВП, пересчитанный в доллары по паритетам покупательной способности, который призван устранить влияние различий между странами в самих уровнях цен. Но его в этой книге я буду использовать реже. Во-первых, это связано с тем, что исчисление паритетов, начиная с выбора групп репрезентативных товаров, а также городов или регионов разных стран, по которым проводится сравнение, представляет собой рискованное мероприятие: слишком сложно сказать однозначно, насколько точны и действительно репрезентативны результаты.

Во-вторых, то, что один и тот же товар будет стоить больше долларов, когда он производится, например, в Америке, чем когда он производится, например, в Китае, само по себе влияет на соотношение экономической и финансовой мощи государств. Скажем, если письменный стол произведен в США и продан за 300 долларов – хоть в США, хоть за рубежом, – а точно такой же стол, сделанный в Китае, продан за 150 долларов, то это способствует усилению экономических позиций Америки относительно Китая: американский производитель получает больше долларов, которые он может пустить на инвестиции и потребление.

Глава 2

Взлет новых экономических держав: скорость и масштабы

Сегодня страны мира делятся на две большие группы. Первая – это развитые государства. Вторая – новые экономические державы (НЭД) и развивающиеся страны. К ним относятся бывшие социалистические страны, еще не достигшие (по критерию ВВП на душу населения) уровня развитых держав, и наиболее успешные развивающиеся экономики мира. Общепринятого критерия, по которому развивающаяся страна причисляется к НЭД, не существует.

Общепринятый в мире англоязычный термин для обозначения этой группы стран – emerging market countries, emerging market economies или emerging nations. Дословно emerging означает «появляющийся, возникающий». В целом на русский язык это можно перевести как «страны с нарождающимися рынками». Такое определение вполне передает смысл англоязычного термина, но сегодня вряд ли может считаться достаточно точным.

Судите сами. Китай начал переходить к рынку в 1980-е годы, Россия и другие экс-социалистические страны Европы – в 1990-е. Тогда же ускорила рыночные реформы Индия. В развивающихся странах, сделавших капиталистический выбор в 1950–60–70-е годы, рынки стали «нарождаться» и того раньше. И что ж, они все еще «нарождаются» и не смогут «народиться» до тех пор, пока эти страны не дотянутся до развитых по уровню ВВП на душу населения?

Термин «страны с нарождающимися рынками» подходит скорее для экс-социалистических стран и развивающихся государств на начальном этапе рыночных реформ. Сегодня в большинстве из них рынки уже «народились» – их экономические системы вполне рыночные. Исключение составляют страны, находящиеся на таком уровне развития, при котором рассуждать о выборе экономической системы пока преждевременно.

Учитывая вышесказанное, термин «страны с нарождающимися рынками» мы на вооружение брать не будем, а назовем эту группу новыми экономическими державами (НЭД), что по-английски звучало бы как new economic powers. Такое определение наиболее полно передает смысл, который, скорее всего, хотели вложить в понятие emerging market economies его авторы.

Во второй половине 1990-х начала формироваться, а во второй половине 2000-х сложилась новая мировая экономика, в которой НЭД / развивающийся мир занимает значимое место и продолжает расширять свои позиции. Единоличному господству Запада в мировой экономике пришел конец.

Термин, который предлагаю я, применим как к экс-социалистическим государствам, построившим рыночную экономику и добившимся определенных достижений в ее развитии, так и к наиболее экономически успешным развивающимся странам, следующим принципам рыночной экономики и укрепляющим ее институциональную базу. К слову, успешно развивающихся стран, которые не отвечают этому условию, просто не существует.

Понятие «держава» ассоциируется с чем-то большим и сильным. Здесь, однако, я прошу читателя об этой ассоциации забыть. Новые экономические державы могут быть как крупными, так и малыми, а уровень их экономического развития, или благосостояния граждан, который отражает показатель ВВП на душу населения, сегодня, естественно, ниже, чем в развитых странах.

Данные таблицы 7 говорят нам о том, что в годы холодной войны львиная доля мирового ВВП приходилась на развитые государства или условный Запад: в 1980 году она составляла больше трех четвертей. В 1980-е и первой половине 1990-х годов она продолжала расти, достигнув в 1995 году уже 81 %. Запад доминировал в мировой экономике, неуклонно расширяя свои позиции, а роль остальных государств (до конца 1980-х годов включительно это социалистические и развивающиеся страны, а с 1990-х НЭД и развивающиеся страны) становилась все менее заметной.

Но во второй половине 1990-х годов тренд изменился: доля НЭД и развивающихся стран пустилась в рост, который в 1990-е годы был едва заметным, а в первой половине 2000-х существенно ускорился.

Таблица 7

Источник : IMF, World Economic Outlook Database, October 2024

Таблица 8

Рассчитано по: IMF World Economic Outlook Database, October 2023

Однако подлинный и даже драматический поворот в соотношении сил между двумя группами государств произошел во второй половине 2000-х, когда развитые страны потеряли, а НЭД / развивающиеся страны приобрели более 10 процентных пунктов доли в глобальном ВВП. Всего за пять лет удельный вес последних поднялся с менее одной четверти до более одной трети.

Во второй половине 1990-х начала формироваться, а во второй половине 2000-х сложилась новая мировая экономика, в которой НЭД / развивающийся мир занимает значимое место и продолжает расширять свои позиции. Единоличному господству Запада в мировой экономике пришел конец.

В первой половине 2010-х годов рост доли НЭД / развивающихся стран продолжался, но его темп по сравнению с предыдущей пятилеткой упал вдвое. Если в начале десятилетия мировой ВВП распределялся между двумя группами государств в примерной пропорции 65:35, то к середине десятилетия она поменялась на 60:40. А во второй его половине из-за снижения темпа роста в НЭД / развивающихся странах их доля приросла всего на менее чем половину процентного пункта. Речь идет, повторю, о номинальном ВВП в текущих долларах.

Данные таблицы 8 показывают нам, как распределяется мировой ВВП в реальном выражении в постоянных долларах. Как видите, в отличие от доли в номинальном ВВП, доля в нем НЭД / развивающихся стран начала расти еще в первой половине 1990-х годов. Темп ее роста резко ускорился в первой половине 2000-х годов и оставался высоким в первой половине 2010-х, но начал снижаться во второй.

В октябре 2024 года МВФ прогнозировал дальнейшее снижение доли развитых стран в номинальном мировом ВВП до 56 % в 2029 году. При сохранении (не говоря уже об увеличении) нынешних разрывов в темпах роста развитых стран с одной стороны и НЭД / развивающихся с другой, в 2030-е годы доля НЭД / развивающегося мира превысит половину.

В НЭД / развивающихся странах, находящихся на более низкой стадии экономического развития, темпы роста останутся в среднем выше, чем в развитом мире. Более того, сейчас развитые экономики по большей части вообще утрачивают способность расти сколько-нибудь приличным темпом – если не навсегда, то, по крайней мере, очень надолго. В недалеком будущем для ряда развитых стран нулевой и даже отрицательный рост может стать нормой.

Итак, в первом десятилетии ХХI века сложилась новая мировая экономика, в которой на НЭД / развивающиеся страны приходится значительная и растущая доля мирового ВВП. От них во многом зависят международная экономическая конъюнктура, ситуация на мировых финансовых рынках, возможности и пути решения глобальных проблем. Для компаний-экспортеров, в том числе из развитых государств, НЭД становятся все более важными рынками товаров и услуг, а для транснациональных корпораций – центрами международного бизнеса.

Наконец, НЭД / развивающиеся государства играют все более заметную роль в определении правил международных торгово-экономических отношений, в том числе в рамках многосторонних межгосударственных соглашений о свободной торговле и экономическом партнерстве.

Глава 3

Китайско-азиатский спурт

Выше речь шла о росте удельного веса в мировой экономике НЭД / развивающихся стран в целом. Однако динамика их доли в мировом ВВП сильно разнится в зависимости от региона (таблица 9). Прежде всего, бросается в глаза разница между быстро и стабильно наращивающей свою долю Азией (исключая Среднюю Азию, согласно классификации Международного Валютного Фонда) и остальными регионами.

Таблица 9

Источник : IMF World Economic Outlook Database, October 2023

Начиная с 1990 года доля азиатских НЭД / развивающихся стран росла существенно и непрерывно, так что к началу 2020-х годов она достигла почти одной четверти всего мирового ВВП. У других региональных групп такого же устойчивого и заметного расширения позиций в мировой экономике не просматривается.

Во второй половине 1990-х годов едва заметно выросла доля стран Латинской Америки и Карибского бассейна (далее для краткости «Латинская Америка») и более существенно – Ближнего Востока и Северной Африки. В это же время доля стран Африки зоны Сахары и к югу от нее (далее для краткости «Африка») снизилась, хотя и незначительно. В первой половине 2000-х годов Африка немного увеличила свою долю. Еще более значительного роста добилась Европа. А вот доля Латинской Америки, наоборот, снизилась.

Вторая же половина 2000-х годов стала «золотым временем» для НЭД / развивающихся стран, когда свой удельный вес увеличили все их региональные группы.

В первой половине 2010-х ситуация изменилась. Немного увеличила свою долю Африка. Доли Европы и Латинской Америки в этот период, напротив, снизились. А вот во второй половине прошлого десятилетия, кроме Азии, увеличить свою долю не смог уже ни один регион.

В целом за 2010-е годы совокупный удельный вес неазиатских НЭД / развивающихся стран в мировом ВВП, возраставший в течение трех предыдущих пятилеток, уменьшился, причем весьма существенно: с 20,0 % в 2010 году до 16,2 % в 2020-м. Иными словами, в 2010-е годы расширение позиций НЭД и развивающихся стран в мировой экономике продолжилось только благодаря Азии, которая, в свою очередь, обязана этим главным образом Китаю.

Сегодня на Поднебесную приходится больше 70 % ВВП азиатских НЭД / развивающихся государств, а на всех остальных, включая Индию и динамичные экономики Юго-Восточной Азии, – меньше 30 %. Данные, приведенные в таблице, говорят о том, что без Китая рост доли развивающейся Азии в мировом ВВП выглядит весьма скромно.

Но это далеко не конец «китайского сюжета». В 2020 году доля Китая выросла уже до 43 % ВВП всех НЭД / развивающихся государств мира. Для сравнения, в 1995 году этот показатель составлял всего 13 %. Получается, что расширение мировых экономических позиций НЭД / развивающихся стран – это прежде всего результат расширения позиций Поднебесной.

Без Китая удельный вес НЭД / развивающихся стран заметно рос только во второй половине 2000-х годов. До этого его увеличение было сравнительно небольшим, а после этого он даже уменьшился – с 25,6 % в 2010 году до 22,5 % в 2020-м (таблица 9).

Таким образом, мировые тренды 1995—2010-го и 2010 годов отличаются друг от друга. В 1995–2010 годах рос удельный вес НЭД / развивающихся стран и снижалась доля развитого мира. В 2010-е существенно вырос удельный вес Китая и снизились как доля развитых стран, так и совокупный удельный вес всех НЭД / развивающихся стран без Китая. Небольшое увеличение доли остальных – без Китая – НЭД и развивающихся стран Азии не перекрыло снижения доли Латинской Америки и Европы.

Глава 4

«Большая семерка» G7 и крупные новые экономические державы (КНЭД)

Американо-китайская дуополия

Баланс сил развитых государств и НЭД / развивающихся стран в мировой экономике решающим образом зависит от баланса сил принадлежащих к каждой из двух групп крупных государств. Крупные развитые страны – это прежде всего «большая семерка»: США, Япония, Германия, Франция, Британия, Италия, Канада. Группа крупных новых экономических держав (КНЭД) – это восемь государств: Китай, Индия, Бразилия, Россия, Мексика, Турция, Индонезия и ЮАР.

«Восьмерка» КНЭД

В 2000-е годы с подачи экономиста американского банка Goldman Sachs Джима О’Нила появилось понятие БРИКС (BRICS). С самого начала оно символизировало важнейший мировой тренд: повышение роли новых крупных держав в мировой экономике и политике. Изначально к этой группе относили четыре страны: Бразилию (B), Россию (R), Индию (I) и Китай (C). Позже означавшее множественное число английское окончание ‘s превратилось в Южно-Африканскую Республику (S), не сопоставимую с четырьмя странами ни по численности населения, ни по масштабам экономики, ни по мировому влиянию.

Если речь идет о новых крупных державах, то добавление одной только ЮАР вызывало вопросы. Однако оно имело определенный смысл, поскольку за ним стояла здравая мысль о том, что группа новых крупных держав не ограничивается четырьмя колоссами. Обновленная пятерка БРИКС начала позиционировать себя и как межгосударственное объединение. Она стала проводить регулярные встречи на высшем уровне и создала совместные институты, включая банк.

Критерии новой крупной державы, однако, не были четко сформулированы. Но было очевидно одно: новые крупные державы – это не только пятерка БРИКС.

2024 год – это начало нового этапа в истории БРИКС: присоединение к группе сразу четырех стран: Египта, Ирана, ОАЭ и Эфиопии, притом что на лето 2024 года заявки на вступление в БРИКС подали более 30 стран[23].

В начале января 2025 года членом БРИКС стала Индонезия, которая наряду с Китаем и Индией составляет тройку динамично растущих новых крупных экономических держав (подробный разговор об этом – в восьмой части).

В целом геополитическое измерение БРИКС становится бесспорно главным. БРИКС превращается в объединение, представляющее коллективный интерес всего «не Запада»: НЭД и развивающихся стран.

При этом активизируется взаимодействие входящих в эту группу стран и на экономическом фронте. Можно даже сказать, что создание расширенного БРИКС институционально оформит разделение мира на Запад и «неЗапад», подчеркнув как различия их интересов и позиций по многим вопросам мирового развития, так и неприятие БРИКСами западного доминирования.

БРИКС сегодня и завтра – это уже не только крупные державы.

Что же касается крупных новых экономических держав (КНЭД), то к ним, помимо пятерки БРИКС и присоединившейся к БРИКС Индонезии, я отношу еще две страны, без учета которых сегодня невозможно говорить о балансе сил крупных государств в мировой экономике – Мексику и Турцию (кстати, не исключено, что последняя тоже присоединится к БРИКС в обозримом будущем). При этом я использую два очевидных критерия.

Первый – это численность населения. За его нижнюю границу я принимаю 60 миллионов. Это примерно соответствует численности населения Франции, Британии и Италии.

В 2023 году население Индии составило 1 миллиард 429 миллионов человек, Китая – 1 миллиард 411 миллионов, Индонезии – 278 миллионов, Бразилии – 216 миллионов, России – 144 миллиона, Мексики – 129 миллионов, Турции – 85 миллионов, ЮАР – 60 миллионов.

Второй критерий – масштаб экономики. Крупная экономическая держава должна иметь достаточно «большую» экономику. Например, входить в первую мировую «двадцатку» по объему ВВП. В мире есть крупные по населению страны, которые не являются крупными по масштабу экономики. Их нельзя отнести к КНЭД. Но необходимо учитывать, что в будущем они вольются в эту группу, если будут динамично расти и наберут экономический вес. Сегодня такие государства можно считать кандидатами в КНЭД. К ним относятся, например, Вьетнам, Филиппины, Бангладеш.

ЮАР по масштабам экономики остается далеко за пределами первой мировой двадцатки, но мы оставляем ее в группе КНЭД в порядке исключения – как ведущую экономическую державу Африки.

КНЭД и «большая семерка»: баланс сил в номинальном ВВП

Основные данные для нашего анализа приведены в таблице 10. В дополнение к ней я предлагаю читателям длинную, но полезную таблицу, которую можно найти в приложении (таблица 1). Она показывает, как менялась первая мировая двадцатка крупнейших экономических держав (на нее приходится 77–80 % мирового ВВП) с 1995 по 2022 год. Кроме того, для полноты картины по каждой из восьми КНЭД в таблице содержатся данные и на те годы, когда они в первую двадцатку не входили. Эта таблица нужна для того, чтобы уяснить, как менялись места каждой из стран «большой семерки» и «восьмерки КНЭД», то есть как выглядела динамика ВВП-рейтинга этих государств.

При этом, помимо G7, в первую мировую двадцатку входит ряд других развитых стран – например Австралия, Испания, Нидерланды, Южная Корея, ВВП которых может быть больше, чем ВВП некоторых стран восьмерки.

Что касается новых экономических держав, помимо восьмерки, важны данные по Польше: немного не дотягивая до КНЭД по населению, она все время находится на ближайших подступах к двадцатке по размеру ВВП, а в 2010 году даже вошла в нее. Сегодня по масштабу экономики Польша заметно опережает ЮАР и вполне сопоставима с некоторыми другими государствами восьмерки. Кроме того, это крупнейшая НЭД Центральной Европы.

Геополитическое измерение БРИКС становится бесспорно главным. БРИКС превращается в объединение, представляющее коллективный интерес всего «не Запада»: НЭД и развивающихся стран.

Данные по G7 и восьмерке КНЭД, которые приводятся в таблице 10 и таблице 1 приложения, могут расходиться, поскольку в первом случае мы оперируем данными МВФ, а во втором – Мирового Банка. Но эти микроскопические расхождения на результаты анализа не влияют.

Таблица 10

Источник: IMF World Economic Outlook Database, October 2023

С 1995 по 2022 год доля восьмерки КНЭД в мировом номинальном ВВП увеличилась с 10,5 % до 29,6 %, а доля G7 упала с 65,7 % до 43,7 % – с двух третей до менее чем половины.

При этом самый быстрый рост доли КНЭД, как и наиболее заметное падение доли G7, пришлись на вторую половину 2000-х годов. В 2010-е годы баланс сил продолжал меняться в пользу КНЭД, но более медленными темпами. В начале 2020-х годов темп снова ускорился: за два года КНЭД «добавили» два процентных пункта, а G7 потеряла 1,6.

У развитых стран, как видно из таблицы 10, тенденция к снижению удельного веса в мировом ВВП явно преобладает: их доли в 2022 году ниже, чем в 1995-м, за исключением лидера – Соединенных Штатов – и Канады, чьи доли немного увеличились. Доля Японии за это время сократилась больше всех: в 2022 году она была в четыре с лишним раза ниже, чем в 1995-м, причем сокращение происходило на всех представленных в таблице отрезках времени.

Доля государств континентальной Европы выросла в первой половине 2000-х, но снижалась во все другие периоды вплоть до первой половины 2010-х годов включительно. Происходило это, правда, более плавно, чем у Страны Восходящего Солнца. Во второй половине 2010-х доля континентальной Европы фактически стабилизировалась, а в первые два года нынешнего десятилетия снова упала.

В свою очередь, доля Соединенного Королевства увеличилась во второй половине 1990-х и первой половине 2000-х годов, но заметно снизилась в следующей пятилетке. В первой половине 2010-х она едва заметно выросла, а во второй немного уменьшилась.

Что касается Соединенных Штатов, их доля во многом благодаря укреплению доллара существенно возросла во второй половине 1990-х, а затем снижалась как в первой, так и во второй половине 2000-х, но в 2010–2022 годы она снова повышалась. При этом резко усиливается экономическая мощь США относительно всех других стран «большой семерки». Цифры говорят не просто об увеличении доли Америки в экономике G7, а, по сути, об усилении ее экономического доминирования внутри всего развитого мира. Это накладывает отпечаток и на политические отношения между Вашингтоном и его западными партнерами.

Доля США в совокупном ВВП стран G7 превысила половину, поднявшись с 37 % в 1995 году до 58 % в 2022-м, а их доля в ВВП всего развитого мира подскочила вверх с 30 % до 44 % соответственно.

В 1995 году американская экономика была больше японской в 1,4 раза, германской – втрое, французской – в 4,8 раза. В 2010-м это отношение составляло соответственно 2,6 раза, 4,5 раза и 5,7 раза, а в 2022 году – в 6 раз, 6,2 раза и 9,1 раза.

Говоря о КНЭД, я проанализирую динамику сразу двух параметров: доли в мировом ВВП и ВВП-рейтинга, то есть места в мировой классификации стран по величине валового внутреннего продукта. Эти данные также содержатся в таблице 1, которую можно найти в приложении.

Как мы помним, главное изменение баланса сил в новой мировой экономике – головокружительный взлет Китая. С 1995 по 2022 год его доля в ВВП планеты подскочила почти в восемь раз – с 2,3 % до 18,1 %. Она существенно росла на всех приведенных в таблице отрезках времени, но особенно быстро – во второй половине 2000-х, так что по объему ВВП Поднебесная поднялась с восьмого места в 1995 году на второе в 2010-м.

Впечатляет скорость, с которой Китай увеличивал отрыв от обойденных им развитых держав. В 2010 году, когда он впервые опередил Японию, разрыв между двумя странами был минимальным. В конце же прошлого десятилетия китайская экономика была больше японской уже почти втрое, а в 2022 году – более чем вчетверо (таблица 10 и таблица 1 приложения).

Сегодня Китай и Япония – это игроки разных весовых категорий. Разрыв между ними продолжает увеличиваться: темп роста Китая выше японского, а объем китайской экономики больше экономик Японии, Германии, Франции, Соединенного Королевства и Италии вместе взятых.

Сегодня Китай и Япония – это игроки разных весовых категорий. Разрыв между ними продолжает увеличиваться: темп роста Китая выше японского, а объем китайской экономики больше экономик Японии, Германии, Франции, Соединенного Королевства и Италии вместе взятых.

ВВП Китая в 2022 году составил 71,3 % от американского, притом что в 1995 году он был меньше в десять с лишним раз.

К концу 2010-х – началу 2020-х годов экономика земного шара пришла к дуополии. Иными словами, это экономика, в которой есть два супергиганта – США и Китай, ВВП каждого из которых превышает ВВП любой другой страны в разы.

По большому счету, во всей послевоенной истории, начиная со второй половины 1940-х годов вплоть до конца 2000-х, в мире был только один экономический супергигант – Соединенные Штаты Америки. Советский Союз выступал в роли конкурирующего супергиганта в военно-экономической области, не будучи супергигантом в экономике в целом, что в конечном итоге обернулось его экономическим коллапсом.

К концу 2010-х к Америке впервые прибавился новый супергигант – Китай.

Вторым по масштабу и значению событием, изменившим баланс сил в мировой экономике, стал взлет Индии, которая увеличила долю в мировом ВВП почти втрое: с 1,2 % в 1995 году до 3,4 % в 2022-м, поднявшись на 10 ступенек вверх – с 15-го места на пятое.

Ставить Китай и Индию на одну доску, называя их новыми экономическими супердержавами через запятую, нельзя: сегодня они по-прежнему находятся в разных весовых категориях.

Страна, в которой «не счесть алмазов в каменных пещерах», оставила позади все развитые государства, кроме США, Японии и Германии. Между тем еще в 1995 году индийская экономика была примерно в семь раз меньше германской и в четыре с лишним раза меньше французской. Как и у Китая, доля Индии в мировом ВВП росла на всех представленных временных отрезках.

Вместе с тем индийский ВВП составляет менее одной пятой от китайского, причем разрыв в пользу Китая до последнего времени увеличивался.

Ставить Китай и Индию на одну доску, называя их новыми экономическими супердержавами через запятую, нельзя: сегодня они по-прежнему находятся в разных весовых категориях.

Помимо Индии и Китая, с начала 2000-х свой удельный вес в мировом ВВП постепенно, но заметно увеличивала еще одна КНЭД: страна 17 тысяч островов – Индонезия. (Во второй половине 1990-х ее доля не росла, поскольку азиатский финансово-экономический кризис 1997–1998 годов ударил по индонезийской экономике сильнее, чем по какой-либо другой, вызвав, в частности, обвал индонезийской рупии.)

По сравнению с Китаем и Индией, экономика Индонезии росла медленнее и на меньшие величины. С 1995 по 2022 год ее доля в мировом ВВП выросла в полтора с лишним раза – с 0,8 % до 1,3 %. В мировой табели о рангах она поднялась с 22-го места на 16-е. Ее ВВП пока значительно меньше, чем у любой страны «большой семерки», но на сегодня ей удалось обойти Швейцарию, Швецию, Бельгию и своего бывшего колониального хозяина – Нидерланды.

Среди всех КНЭД только эти три страны – Китай, Индия, Индонезия – неуклонно повышают как свой удельный вес в мировой экономике, так и ВВП-рейтинг. Их можно назвать восходящими экономическими державами.

«Крупная новая экономическая держава» и «восходящая экономическая держава» – разные понятия: крупная новая экономическая держава вполне может быть и восходящей, и нисходящей, и «дрейфующей» (подробнее см. в части VIII).

У остальных КНЭД динамика доли в мировом ВВП существенно отличается от азиатской тройки. Доля большинства из них заметно выросла в 2000-е годы, особенно во второй половине десятилетия, но пошла вниз в 2010-е. Соответственно, их ВВП-рейтинги повысились в 2000-е годы и упали в 2010-е. В первом десятилетии нового века эти страны сделали заявку на то, чтобы стать восходящими экономическими державами, но не выдержали темпа гонки и стали сдавать позиции.

Россия увеличила свою долю в мировом ВВП с 1,1 % в 1995 году до 1,7 % в 2020-м, а затем до 2,8 % в 2022-м из-за происшедшего скачка курса рубля (таблица 10). Ее рост, если не считать «особого» 2022 года, пришелся на 2000-е годы, когда она достигла 2,5 %. В 2010-е годы доля снизилась, в том числе потому, что долларовый ВВП потянуло вниз резкое падение курса рубля в середине десятилетия.

В мировой классификации Россия поднялась с 13-го места в 1995 году на 11-е в 2020-м, обойдя Бразилию, Испанию, Нидерланды, но пропустив вперед Индию. В 2022 году, на волне удорожания рубля, она оказалась на восьмом месте.

Ее ВВП превысил канадский и итальянский, в то время как в 2000-м, когда российская экономика выходила на тропу быстрого роста, канадский был в 2,8 раза, а итальянский в 4,2 раза больше.

По сравнению с американским, российский ВВП в 2022 году был меньше в 11,5 раза (а в 2000 году – в 37,6 раз), с китайским – в 8,2 раза (в 2000 году – в 4,4 раза), с германским в 1,9 (в 7,1 раза), с британским – в 1,4 (в 6,1 раза). Среди стран нашей восьмерки в 2022 году РФ была третьей после Китая и Индии.

Доля Бразилии оставалась стабильной в первой половине 2000-х годов и затем резко увеличилась во второй, но снижалась во все остальные пятилетки как до этого периода, так и после него – особенно в 2010-е годы. В начале 2020-х она снова немного приросла. В мировой табели о рангах страна Пеле и Рональдо спустилась с седьмого места в 1995 году на 11-е в 2022-м, пропустив далеко вперед Китай и Индию и не так далеко Канаду и Россию.

Среди всех КНЭД только эти три страны – Китай, Индия, Индонезия – неуклонно повышают как свой удельный вес в мировой экономике, так и ВВП-рейтинг. Их можно назвать восходящими экономическими державами.

От стран G7, за исключением Канады и Италии, которых им уже случалось опережать, бразильцы заметно отстают.

Доля Турции была стабильной во второй половине 1990-х и выросла в 2000-е, особенно в их первой половине. В начале 2010-х она осталась неизменной, но во второй упала, вернувшись на уровень 1995 года.

До конца 2000-х страна шаг за шагом повышала свой мировой ВВП-рейтинг, войдя в первую двадцатку в 2005 году и поднявшись на 17-е место в 2010-м. В 2022-м она спустилась на 19-ю позицию, пропустив вперед Индонезию и Саудовскую Аравию. До стран «большой семерки» Турции пока далеко, но за рассматриваемый нами период она обошла по объему ВВП Бельгию и Швецию.

Скачок доли Мексики в мировом ВВП пришелся не на 2000-е годы, а на вторую половину 1990-х. Затем она начала понемногу снижаться. В 2000 году мексиканцы вошли в первую мировую десятку, в то время как в 1995-м они были лишь 17-ми. Спустившись в 2005 году на 13-е место, а в 2022-м – на 14-е, они пропустили вперед Австралию, Россию и Южную Корею. Еще больше их обогнала Индия.

За период с 1995 по 2022 год по своему масштабу мексиканская экономика обошла голландскую, швейцарскую и едва заметно испанскую, но по-прежнему существенно уступает любой стране «большой семерки».

И наконец, доля ЮАР при минимальных колебаниях снизилась с 0,6 % в 1995 году до 0,4 % в 2022-м. В мировом табеле о рангах ведущая африканская держава спустилась с 27-го на 38-е место.

Таким образом, во второй половине 1990-х годов свой удельный вес в мировом ВВП увеличили Китай, Индия и Мексика. Доля Турции осталась неизменной. Доли Бразилии, России, Индонезии и ЮАР снизились. ВВП-рейтинги первых четырех стран повысились, а четырех последних упали.

В первой половине 2000-х годов картина изменилась: увеличили свои доли и перешли на более высокие позиции уже шесть КНЭД. Это Китай, Индия, Индонезия, Россия, Турция и ЮАР. Бразилия почти удержала долю, но спустилась в рейтинге на одну ступеньку. Доля и рейтинг Мексики снизились.

Во второй половине 2000-х годов процесс усиления позиций КНЭД в мировой экономике достиг своей высшей точки. Все КНЭД, кроме Мексики и ЮАР, существенно повысили и долю в мировом ВВП и, ВВП-рейтинг. Китай обошел Японию, став экономической державой номер два. Индия прорвалась в первую десятку, а Турция и Индонезия – в двадцатку. Бразилия обошла Италию и почти догнала Соединенное Королевство. Но, как говорится, музыка играла недолго.

В 2010-е годы ситуация резко изменилась. Выросла доля и повысились ВВП-рейтинги только Китая, Индии и в значительно меньшей степени Индонезии. Доли остальных пяти стран восьмерки по большей части снизились, особенно доля Бразилии, и только Россия удержала свой рейтинг.

Иными словами, если в 2000-е годы свои позиции в мировой экономике расширили все КНЭД, то в 2010-е это удалось только трем азиатским государствам. Остальные КНЭД в 2010-е годы не смогли не только расширить свои позиции, но и удержать место в мировой экономике, которое они заняли в «золотые» 2000-е.

КНЭД и «большая семерка»: баланс сил по уровню реального ВВП

Пришло время сравнить выводы об изменениях в соотношении масштабов экономики КНЭД и стран «большой семерки» в номинальном выражении c данными об их доле в реальном мировом ВВП (таблица 11). Реальный ВВП – это ВВП в постоянных ценах и постоянных долларах, в нашем случае – в долларах 2010 года. Показатель реального ВВП позволяет нивелировать влияние, которое оказывают на соотношения ВВП разных стран колебания валютных курсов и цен.

Таблица 11

Рассчитано по: IMF World Economic Outlook Database, October 2020, 2023

Как и следовало ожидать, по сравнению с номинальным ВВП, результаты оказываются по большей части немного более выигрышными для КНЭД. Это связано с тем, что курсы к доллару фактически всех валют КНЭД, кроме юаня, со временем падают (а в 2022–2023 годы стал падать и юань). Это падение тянет вниз доли в номинальном мировом ВВП, но не влияет на доли в ВВП реальном.

Что касается деталей, у Китая и Индии доли в реальном мировом ВВП, как и в номинальном, устойчиво и заметно растут в течение всего периода с 1995 по 2022 год. У Индонезии доля также движется вверх, причем в отличие от доли в номинальном ВВП, включая период с 1995 по 2000 год.

Доля Мексики, как и в случае с номинальным ВВП, поднялась во второй половине 1990-х и снижалась в последующие пятилетки. Доля ЮАР немного снизилась во второй половине 1990-х и затем стабилизировалась. Больших отличий от динамики доли в номинальном ВВП нет.

Колебания доли Турции также минимальны. За весь период она прибавила 0,5 процентных пункта. Причем в отличие от доли в номинальном ВВП, она чуть-чуть выросла и в 2010-е годы.

Доля Бразилии, наоборот, едва заметно падала все время, кроме второй половины 2000-х. В ее случае траектория оказывается почти такой же, как и доли в номинальном ВВП.

Доля России выросла за вторую половину 2000-х, причем заметно: с 1,6 % до 2,5 %. Во все остальные пятилетки вплоть до 2020 года она снижалась. Это также повторяет траекторию доли в номинальном ВВП, но в отличие от нее доля в реальном ВВП за период с 1995 по 2020 год не выросла, а уменьшилась на 0,1 процентных пункта: 2,2 % и 2,1 % соответственно. На столько же она уменьшилась с 2020 по 2022 год – в отличие от скакнувшей вверх доли в номинальном ВВП: на долю в реальном ВВП рост курса рубля не влияет.

Доли почти всех стран G7 в реальном мировом ВВП снижались в течение всего периода с 1995 по 2022 год, и, как и в случае с номинальным ВВП, по темпу снижения «лидировала» Япония. Только США и Британия немного увеличили свои доли во второй половине 1990-х.

За весь период, однако, в отличие от номинального ВВП, доля США, как и Канады, уменьшилась. Это, пожалуй, самое главное отличие изменений в соотношениях реального и номинального ВВП.

В первые два года нынешнего десятилетия доли Франции, Италии и Канады не изменились, доля Британии поднялась на десятую процентного пункта, а доли США, Японии и Канады продолжили падение.

Повторю, что соотношения номинального ВВП – это главный индикатор баланса экономической мощи государств, а соотношения реального ВВП – всего лишь справочный материал и информация к размышлению.

Для реального ВВП сохраняют силу два наших ключевых тезиса. Во-первых, заметно увеличилась экономическая мощь США относительно других стран «большой семерки», хотя и в несколько меньшей степени, чем при сравнении по номинальному ВВП. Во-вторых, сложилась американо-китайская дуополия: США и Китай ушли от всех остальных стран далеко вперед и по этому показателю.

В заключение добавлю, что по объему ВВП, пересчитанного в доллары по паритету покупательной способности национальной валюты, по данным Мирового Банка на 2022 год, на первом месте стоял Китай (30 327 миллиардов долларов), на втором – США (25 463 миллиардов), на третьем – Индия (5702 миллиардов), на четвертом – Япония (5,7 миллиарда), а Россия замыкала первую пятерку (5326 миллиардов), обойдя Германию (5310 миллиардов). Далее места в первой десятке распределились так: Индонезия, Бразилия, Франция, Британия[24].

Глава 5

Вес НЭД / развивающихся стран в мировой экономике продолжит расти

В начавшуюся в 2020 году «совсем новую эпоху» тенденция к повышению доли НЭД / развивающихся стран в мировом ВВП сохраняется.

Таблица 12

Источник: IMF World Economic Outlook Database, October 2024

В таблице 12 содержатся свежие данные о темпах роста в 2020–2023 годах. Как видите, в ковидном 2020-м группа КНЭД и кандидатов в КНЭД удержала положительный рост, при том что рост экономики развитых держав оказался в большом минусе. Например, британский ВВП упал на 10,3 %. Это оказалось самым глубоким падением с 1709 года!

В группе КНЭД свой ВВП смогли увеличить Китай и Турция, среди кандидатов в КНЭД – Вьетнам, Бангладеш, Филиппины и Египет. Среди остальных крупных по населению развивающихся государств обратила на себя внимание Танзания – возможно, новый лидер роста среди крупных стран Африки. Во всех перечисленных государствах рост, несмотря на ковид, тянуло вверх расширение внутреннего спроса. Увеличился и ВВП Ирана.

Принципиально важный вопрос заключается в том, какие новые экономические державы сумеют удержать динамичный рост в средне- и долгосрочной перспективе. Скажем, Ирану сегодня это не позволяют сделать внутри- и внешнеполитические стрессы, а экономический рост Турции подвержен резким колебаниям и из-за политических катаклизмов, и из-за экзотической экономической политики, зачастую игнорирующей общепринятые правила поддержания макроэкономической стабильности. К осени 2022-го инфляция в стране достигла фантастических высот, превысив 80 % в годовом исчислении. Сильно ударило по турецкой экономике и жесточайшее землетрясение февраля 2023 года.

В настоящее время внутри группы НЭД и развивающегося мира все более резким становится контраст между странами, которые, несмотря на новые препятствия, выходят на высокие темпы роста, и странами, чьи экономики если и растут, то черепашьим шагом.

В развитом же мире темпы роста в 2020-е годы обещают упасть до беспрецедентно малых величин. В октябре 2024 года в своей базе данных для регулярного публикуемого обзора мировой экономики World Economic Outlook Database МВФ как всегда привел прогнозы экономического роста на пять лет вперед.

Прогнозируемый средний темп в 2024–2029 годы составил всего-навсего 1,8 % для Канады (в 2015–2019 годах было 2 %), 1,4 % для Соединенного Королевства (было 2,2 %) и 1,3 % – для Франции (было 1,6 %). Для Германии, Италии и Японии прогнозировался рост «ниже единицы» – 0,8 %, 0,7 % и 0,7 % соответственно (в 2015–2019 годах было 1,7 %, 1 % и 0,9 %).

И только Соединенные Штаты, как ожидалось, преодолеют 2 %-й барьер – 2,2 % (против 2,4 % в 2015–2019 годы). Но и это, как говорится, еще не факт (хотя, конечно, нельзя не отметить, что американская экономика – самая динамичная в G7).

Помимо скачка мировой инфляции, дополнительный удар по экономике развитых стран наносит вызванное санкциями разрушение связей с Россией. На это есть несколько причин – в частности:

• дезорганизация цепочек поставок, прежде всего энергетических и сырьевых ресурсов;

• потеря важного экспортного рынка;

• потери бизнеса в России;

• неплатежи по долгам со стороны России из-за разрушения финансовых связей.

Удар будет тем сильнее, чем больше экономика страны зависит от связей с Россией. Наибольшие потери понесут государства Европы во главе с Германией. За ними следуют Япония и Южная Корея. А вот удар по экономике США и Канады будет значительно слабее. Более того, они смогут усилить свои позиции как экспортеры энергоносителей.

HЭД и развивающиеся экономики в этом смысле находятся в лучшем положении, чем Запад, поскольку сами они антироссийских санкций не вводили, хотя западные санкции против РФ оказывают косвенное воздействие и на них.

Для более или менее динамичных НЭД превзойти упавший до минимума темп роста в развитых державах и, соответственно, поднять свой удельный вес в мировой экономике не составит труда. В то же время в большинстве из них по сравнению с предыдущим десятилетием темп роста замедлится в значительной, а для многих в решающей степени из-за последствий пандемии и геополитического шока.

Успешные и «крепкие» экономики составят меньшинство. Китай, Индия и Индонезия останутся главными тягачами мирового роста. Однако рост Китая больше не превысит 5–6 % в самом лучшем случае. Это связано не только с ковидом и геополитическим шоком, который затрагивает весь мир, но и с сокращением трудоспособного населения, утерей ценовой конкурентоспособности, помехами, вызванными чрезмерным вмешательством государства и партии в экономику и другими факторами. О двузначных темпах прироста, которые все еще живут в нашей памяти, придется забыть.

Наряду с тремя колоссами – Китаем, Индией и Индонезией, в 2020-е годы будут расти и набирать экономический вес Вьетнам, Филиппины и, возможно, Бангладеш и Египет. В более отдаленной перспективе к ним может присоединиться Танзания, которая пока находится на качественно более низком уровне развития, чем другие перечисленные страны.

Большинство развивающихся стран за пределами Азии, побитые коронавирусом, а потом поверженные инфляционной волной и перебоями с поставками сырья и продовольствия, которые вызвал украинский кризис, вновь становятся «слабыми звеньями» мировой экономики. Во многих странах обостряется проблема внешнего долга.

Что же касается КНЭД, то у пяти стран восьмерки, перешедших в разряд тихоходов в 2010-е годы, за исключением, может быть, Турции, надежд на сколько-нибудь значительное ускорение роста в обозримом будущем нет.

Из-за геополитического шока под наиболее сильным давлением оказываются мировые экономические позиции России. На ее положении сказываются потери западных рынков, импортной продукции и инвестиций, к которым добавляется прямая потеря реквизированных западными странами финансовых и материальных активов, а также ущерб, вызванный дезорганизацией финансовых связей с внешним миром.

Однако, как показало развитие событий в 2022–2023 годах, есть и мощные силы, действующие в противоположном направлении – прежде всего ускорившееся расширение экономических связей с «неЗападом», включая прогресс на пути создания Зон свободной торговли – в этой области Россия стала едва ли не самым активным игроком в мире[25] – и рост внутреннего производства как результат импортозамещения.

Геополитический шок способствует относительному усилению мировых позиций Китая, Индии и Турции. Оно обусловлено рядом факторов прежде всего политических. В отличие от западных экономик, они не испытывают ударов, связанных с ломкой экономических отношений с Россией. А крупномасштабный импорт по дисконтным ценам российских энергетических и сырьевых ресурсов повышает их международную конкурентоспособность и в какой-то мере перекрывает негативное воздействие мировой инфляции. Новые возможности для них открывает и уход с российского рынка западных экспортеров промышленной продукции и услуг.

В целом, однако, положение в экономике Китая осложняется рядом факторов.

В 2020 году Поднебесная отреагировала на коронавирусный вызов быстрее и эффективнее, чем подавляющее большинство других стран. Повышению ее роли в мировой экономике способствовал и рост спроса на многие виды китайской промышленной продукции, необходимые для того, чтобы приспосабливаться к пандемии, прежде всего электронных устройств, облегчающих жизнь и общение в виртуальном мире. В 2020 году Китай единственный из основных экономических держав сумел увеличить объем товарного экспорта.

В то же время провозглашенная Си Цзиньпинем политика обеспечения нулевого уровня ковида, новые локдауны весны 2022 года в Шанхае и других городах, а также резкое усиление антивирусных ограничений в Пекине отбросили китайскую экономику назад. Неожиданно жесткие локдауны имели, прежде всего, политическую цель: укрепить власть вождя накануне съезда КПК, призванного избрать его на третий срок.

К концу 2022 года с неожиданной быстротой большинство ограничений было снято. Не в последнюю очередь это произошло из-за массовых протестов. Партийное руководство было вынуждено фактически отказаться от доктрины «нулевого ковида». В результате огромную страну охватила паника: люди боялись, что число зараженных пойдет резко вверх. Это не позволило быстро восстановить нормальный ритм работы и жизни. Сегодня психологическая травма, нанесенная ковидом, все еще остается фактором неуверенности как инвесторов, так и потребителей и мешает экономическому росту. Но не настолько, чтобы Китай перестал увеличивать свой удельный вес в мировой экономике.

В сравнении с большинством других, в том числе развитых стран, в Поднебесной существенно ниже уровень инфляции: в декабре 2022-го в годовом исчислении он составил лишь 1,8 %, а в июле 2023-го уже был близок к нулю – 0,3 %. Инфляционной накачки экономики «пустыми» деньгами, как это делала в США администрация Джо Байдена, китайские власти не проводили, процентные ставки почти до нуля не опускали, спекулятивный рост цен на недвижимость ограничивали.

Очевидно, как крупнейшая в мире держава-производитель Китай пострадал меньше других и от нарушений в работе цепей поставок, поскольку в них основное место занимают отечественные компании, которые поддаются контролю легче, чем зарубежные партнеры.

В свою очередь, в Индии экономика сильно провисла в 2020 году (таблица 12), испытав на себе едва ли не самый сильный коронавирусный удар среди всех ведущих экономических держав. Администрация Нарендры Моди пошла на крайние меры, решившись на самый крупный по масштабу локдаун в истории человечества. Такая шоковая терапия принесла плоды, и в 2021 году индусы вышли на темп роста самый высокий среди всех крупных держав – более 9 % – и сохранили свое первенство по этому показателю в последующие годы.

Предпосылки для новой волны роста в Индии сегодня налицо: высокий уровень сбережений, растущее молодое население (отныне Индия – страна с самым большим населением в мире), индустриализация, конкурентоспособные сельское хозяйство и сфера услуг, все более эффективное и настроенное на поддержку предпринимателей государство, массированные капиталовложения в инфраструктуру и, наконец, сбалансированная внешняя политика, позволяющая в значительной степени гасить негативное воздействие геополитического шока.

Благоприятными выглядят и перспективы Индонезии. Темп ее роста в 2021 году оказался не таким впечатляющим, составив всего 3,7 %. Но, по сравнению с большинством других стран, у индонезийской экономики база 2020 года была более высокой: падение ВВП составило всего 2,1 %. Уже в 2022-м индонезийская экономика вышла на привычный для себя темп роста в пять с лишним процентов. Продолжение динамичного роста вполне возможно – тем более что страна является как одним из крупнейших производителей и экспортеров природных ресурсов, так и все более значимым игроком на мировых рынках промышленной продукции.

В качестве локомотивов мирового роста к трем перечисленным КНЭД, очевидно, присоединятся некоторые другие азиатские страны, способные стать экономическими тяжеловесами. Прежде всего это Вьетнам и Филиппины.

Определенные надежды подает и Бангладеш, хотя коллапс власти, вызванный крушением режима премьер-министра шейха Хасины Вазед в августе 2024-го говорит о слабости политических институтов, а это очень серьезное препятствие для нормального развития экономики. Опасения вызывает и финансовое положение страны: сейчас, в середине 2020-х, Бангладеш не может обойтись без «аварийной» поддержки МВФ, поскольку ее валютные резервы тают.

Однако продолжим.

Население Вьетнама в близком будущем превысит 100 миллионов человек, Филиппин – 120 миллионов, а Бангладеш – 200 миллионов. Зачислить их в группу КНЭД мы пока не можем, поскольку масштабы их экономик недостаточно велики. Но благодаря устойчивому динамичному росту по объему ВВП они поднимаются на все более и более высокие места и на данный момент уже вошли в число 40 крупнейших экономик мира.

Все три страны – активные экспортеры, прежде всего продукции обрабатывающей промышленности. Вся тройка смогла на данный момент избежать губительных для экономики внешнеполитических стрессов. Вьетнам и Филиппины в целом обеспечили и внутриполитическую стабильность.

Кроме того, Вьетнам уже стал, а Филиппины и Бангладеш становятся привлекательными объектами для прямых зарубежных инвестиций. Так, японский консорциум во главе с торговым домом Sumitomо Corporation при поддержке Японского Управления экономического сотрудничества (JICA) построил и ввел в эксплуатацию первый в Бангладеш индустриальный парк – специальную экономическую зону с первоклассной инфраструктурой в 20 километрах к востоку от Дакки. Начато строительство второй очереди. Здесь создается один из крупнейших в Южной Азии центров производства промышленной продукции.

Прямые инвестиции в экономику Филиппин в 2021 году выросли по сравнению с предыдущим годом на 218 %. Это один из лучших показателей во всем мире.

Все это создает возможности для увеличения доходов населения и роста личного потребления.

Группу государств-быстрых бегунов может пополнить Египет. До начала 2010-х годов внутриполитические катаклизмы не позволяли стране с более чем стомиллионным населением «сосредоточиться» на экономике, раскрыв имеющийся потенциал роста. Однако, сбросив в 2013 году экстремистский режим братьев-мусульман[26], военные правители во главе с президентом Абдулом-Фаттахом Ас-Сиси навели элементарный порядок, позволив египетской экономике встать на рельсы.

Если в 2011–2012 годах темп экономического роста страны составлял около 2 %, то в 2013–2014 годах он достиг примерно 3 %, в 2015–2017 – 4 %, а в предковидные 2018–2019 – более 5 %. В 2020-м, несмотря на коронавирусный вызов и тяжелейший удар по первостепенно важной для национальной экономики туристической индустрии, Египет оказался в числе крупных стран, сумевших выйти на положительный рост. Более того, среди этой группы государств, если не считать Танзанию, он имел самый высокий темп роста в 3,6 %.

Меры государства по стимулированию экспорта, расширение капиталовложений в инфраструктуру, поощрение зарубежных инвестиций, увеличение добычи природного газа и, наконец, заметная активизация личного потребления создают благоприятные предпосылки для динамичного роста.

В то же время опасения внушает макроэкономическая ситуация: внешний долг растет, египетский фунт обесценивается, инфляция в 2023 году составила 38 %.

Среди остальных НЭД и развивающихся стран чистые экспортеры энергоносителей, сырья и продовольствия будут чувствовать себя увереннее, чем их чистые импортеры. Так, неплохим темпом растет экономика стран Залива (ОАЭ, Саудовская Аравия, Катар и т. д.).

Таким образом, общая картина изменения баланса сил в мировой экономике в наши смутные времена выглядит следующим образом:

1) удельный вес «неЗапада», то есть НЭД / развивающихся стран, в мировой экономике продолжит расти;

2) в относительном выражении будут усиливаться позиции небольшой группы динамичных и сравнительно «стойких» в отношении шоков последних лет НЭД / развивающихся государств, прежде всего азиатских;

3) остальным придется бороться за то, чтобы держаться на плаву;

4) продолжится усиление мировых экономических позиций группы крупных новых экономических держав во главе с Китаем и Индией, но его темп снизится – прежде всего из-за замедления роста в Китае;

5) состав группы восходящих КНЭД продолжит меняться.

Глава 6

Россия в мировой экономике: послешоковый вираж

В прошлом подобное наблюдалось разве что сразу после большевистской революции, когда Запад начал выжимать ленинскую Россию из системы международных экономических связей, чтобы сокрушить новую власть. Сделать это Западу не удалось. Довольно быстро начали восстанавливаться и бодро расти взаимная торговля и западные инвестиции.

Ленин в связи с этим сформулировал очень простую и, как оказалось, верную мысль о том, что как бы Западу ни претил большевистский режим, он, Запад, будет вынужден его признать и поддерживать с ним экономическое сотрудничество, поскольку к этому его принудит хозяйственная необходимость.

Кстати, Владимир Ильич весьма жестко полемизировал с так называемыми левыми коммунистами, считавшими, что молодое государство рабочих и крестьян поддерживать отношения с капиталистами не должно. Он остроумно заметил, что в таком случае это молодое государство вообще не может существовать, не улетев на Луну.

В ответ на происходящее на Украине развитые страны снова приняли курс на выдавливание России из мировой экономики. Но, как и век назад, разорвать экономические связи между Западом и Россией не позволяет «хозяйственная необходимость».

Скажем, далеко не все российские банки отключены от системы SWIFT. Нет санкций и в отношении экспорта российского продовольствия.

Более того, торговля даже теми товарами, которые попали под санкции, от сырья и энергоносителей до машинотехнической продукции, полностью не прекратилась, хотя и ведется окольными путями: через Китай, Гонконг, Индию, Турцию, ОАЭ и другие страны вплоть до Мальдив. Китай в связи с этим осваивает новую для себя роль международного торгового хаба, связывающего российские и западные предприятия.

Словом, даже в наступившие жуткие дни многие каналы экономических связей Россия – Запад продолжают функционировать. Но в контексте нашего анализа важнее другое.

Послеоктябрьскую Россию не удалось выдавить даже при том, что Запад почти безраздельно господствовал в мировой экономике. Сегодня ситуация уже иная: мирового экономического господства Запада больше нет, и на глазах усиливаются позиции НЭД / развивающихся государств во главе с Китаем и Индией.

Это значит, что курс на выдавливание обречен, покуда эти новые крупные игроки к нему не присоединятся. А стремления свернуть экономические отношения с Россией не проявили не только они, но и вообще ни одна из НЭД / развивающихся стран за пределами Европы.

В этом смысле «совсем новая мировая экономика» – это и водораздел между развитыми и развивающимися странами или Западом и «неЗападом» по вопросу об антироссийских санкциях. Все большее число НЭД / развивающихся государств – в частности, одна из быстро растущих КНЭД – Индонезия – призывают страны мира уделять больше внимания именно экономике, не допуская, чтобы политические разногласия ставили ее настоящее и будущее под угрозу. С этих же позиций выступают Китай и Индия.

Низкая эффективность санкций – прямой результат мультиполяризации мировой экономики и, прежде всего, усиления позиций КНЭД. Сегодня можно смело сказать, что расширение экономических связей даже только с Китаем, Индией и Турцией позволяет России не допускать отсечения как от экспортных рынков, так и от международных финансовых расчетов. Более того, в сфере международных расчетов оно придает еще один импульс дедолларизации.

Но список перспективных экономических партнеров в НЭД / развивающемся мире, естественно, этими тремя странами не ограничивается. Наряду, естественно, со странами-членами Евразийского экономического сообщества и рядом других бывших советских республик, он включает:

• Юго-Восточную Азию, а внутри нее – прежде всего Вьетнам, Индонезию, Таиланд и Филиппины;

• Ближний Восток и Северную Африку, особенно нефтяные страны, где растущие доходы от экспорта увеличивают емкость внутренних рынков, а выросшая финансовая мощь расширяет возможности выступать в роли крупных мировых инвесторов;

• Латинскую Америку, прежде всего Мексику и Бразилию, но также, возможно, Колумбию, Чили и Перу;

• Многие страны Африки, в том числе, видимо, ее крупнейшие экономики ЮАР и Нигерия.

Послеоктябрьскую Россию не удалось выдавить даже при том, что Запад почти безраздельно господствовал в мировой экономике. Сегодня ситуация уже иная: мирового экономического господства Запада больше нет, и на глазах усиливаются позиции НЭД / развивающихся государств во главе с Китаем и Индией.

В то же время, хотя отсечение России от мировой экономики абсолютно нереально, санкции и ломка экономических отношений с Западом наносят по российской экономике сильный удар в трех областях:

1) экспортные рынки;

2) импорт критически важных видов продукции и услуг, особенно высокотехнологичных;

3) финансовые связи и зарубежные инвестиции.

Принципиально важный вопрос: сможет ли развитие отношений с НЭД компенсировать потери России в каждой из этих областей?

Отвечая на него, можно сказать, что наименее «проблемная» из трех областей – это потеря западных экспортных рынков: главное место в российском экспорте занимают энергосырьевые ресурсы, импорт которых охотно увеличивают НЭД во главе с Китаем и Индией, причем не только для себя, но и для перепродажи на Запад. При наличии стратегии и политической воли вполне возможно и увеличение экспорта в НЭД продукции обрабатывающей промышленности и услуг – тем более что продавать там легче, нежели на Западе.

С потерей импорта дела обстоят куда сложнее. Это связано с тем, что развитые страны удерживают ключевые позиции в мировом экспорте высокотехнологичных машин, оборудования, компонентов и материалов, потребительских товаров с высокой долей добавленной стоимости, а также продвинутых услуг. Импорт таких продуктов и услуг необходим для модернизации экономики любой НЭД, поскольку он обеспечивает должный технологический уровень отечественного производства и рост качества потребления.

Кстати говоря, импорт имел огромное значение и для модернизации экономики бывшего СССР.

Это «жесткое» правило, от которого нельзя отмахнуться. Импорт таких продуктов и услуг необходим и для модернизации экономики развитых стран, поскольку между ними сложилось глубокое межотраслевое и внутриотраслевое разделение труда: они активно импортируют друг у друга.

Отсечение такого импорта таит огромные, исторически беспрецедентные риски. Расширение импорта из НЭД и параллельный импорт смягчают удар, но не могут компенсировать потерю.

Не может этого сделать и импортозамещение. Круг продуктов, которые можно эффективно производить у себя дома, всегда ограничен для любой страны.

России необходимо импортозамещение не «автаркическое», а направленное на усиление ее позиций в международном разделении труда, на развитие национальных отраслей и производств конкурентоспособных на мировых рынках – притом что продукция отраслей, в которых конкурентное преимущество имеют другие страны, импортируется.

Именно в таком импортозамещении преуспели Китай, страны Юго-Восточной Азии, Индия, Мексика, ряд стран Центральной Европы.

Скатиться в вынужденную автаркию – наихудший с точки зрения национальных интересов вариант, поскольку это прямой путь к хронической отсталости экономики.

Потери импорта из развитых государств допускать нельзя и необходимо делать все возможное, чтобы его восстановить.

Потеря инвестиций из развитых стран, особенно прямых инвестиций их компаний для создания или расширении дочерних или совместных предприятий – это еще одна тяжелейшая проблема.

Бесспорно, у НЭД стало больше денег, которые они готовы инвестировать за рубеж. Однако прямые инвестиции – это не только капитал, но и технологии, и люди. В этом отношении заменить компании-инвесторы из развитых стран компании из НЭД пока не способны – основными мировыми инвесторами остаются американские, японские, европейские, южнокорейские фирмы.

Привлечением прямых зарубежных инвестиций активно занимаются все экономически успешные страны. Это касается и развитых, и НЭД / развивающихся государств. Все они конкурируют друг с другом за то, чтобы привлечь больше инвесторов. Не случайно крупнейшими реципиентами прямых инвестиций являются две главные экономические державы – США и Китай.

Сегодняшние антироссийские санкции – это насилие над мировой экономикой. Поэтому они не могут не вызывать растущего недовольства по всей планете. В самих развитых странах значительная часть деловых кругов хотела бы скорейшей нормализации экономических отношений с Россией – так же, как, например, значительная часть американского делового сообщества отнюдь не в восторге от санкций Вашингтона против Китая.

России необходимо импортозамещение не «автаркическое», а направленное на усиление ее позиций в международном разделении труда, на развитие конкурентоспособных на мировых рынках производств.

Призывы уделять больше внимания экономике и не делать ее заложницей геополитики слышатся и «читаются» в материалах ведущих международных организаций – например МВФ. Такой же позиции придерживаются фактически все правительства в НЭД / развивающемся мире. А правительства стран развитой Азии, поддерживая санкции, скорее отбывают номер.

В этой связи уместно задаться вопросом: что можно сделать, чтобы идея приоритета экономики возобладала, вырвав ее из плена разрушительной геополитики? Это не риторический, а практический вопрос. От того, удастся это или нет, зависит благополучие миллиардов людей планеты.

Глава 7

Как изменился баланс сил в мировой экономике в новую эпоху

Как изменился баланс сил на глобальной экономической арене за 1990-е, 2000-е и 2010-е годы – в эпоху, пришедшую после краха социализма и конца противостояния двух систем?

Мега-тренд эпохи – повышение удельного веса в мировой экономике НЭД / развивающихся стран при снижении удельного веса развитых государств. В группе крупных держав вырос удельный вес восьмерки КНЭД и снизился удельный вес G7.

НЭД и развивающиеся государства во главе с большой восьмеркой превратились из малозаметных в значимых глобальных игроков. Мировая экономика, в которой господствовали развитые страны во главе с G7, канула в Лету.

Вместе с тем темп расширения позиций НЭД / развивающихся стран как в целом, так и когорты КНЭД – достигнув максимума в 2000-е годы, резко замедлился в 2010-е.

Чтобы лучше понять суть происходящего, нужно, однако, внимательно посмотреть на внутреннее наполнение мега-тренда. Происходит «азиатизация» и «китаизация» мировой экономики. Рост удельного веса как НЭД / развивающихся стран в целом, так и КНЭД, это прежде всего рост удельного веса НЭД / развивающейся Азии, а рост удельного веса Азии – это прежде всего рост удельного веса Китая.

В 2010-е годы этот азиатско-китайский крен усилился. Со второй половины предыдущего десятилетия повышение удельного веса как в целом НЭД / развивающихся стран, так и их большой восьмерки – это исключительно «азиатизация» и «китаизация».

В исторической перспективе 2000-е годы чрезвычайно интересны и важны. В былые времена восходящие крупные державы, существенно меняющие баланс сил в мировой экономике, можно было пересчитать по пальцам. В XVIII–XIX веках лидером мировой экономики была Британия со своей империей, а в роли новых крупных игроков, ломавших сложившийся баланс сил в XX веке, выступили США, Германия, Япония и осуществивший ускоренную индустриализацию Советский Союз.

В 2000-е годы «нарушителей статус-кво» стало больше. Появилась целая когорта новых крупных держав из разных регионов мира, способных существенно изменить сложившийся расклад сил. Однако в 2010-е годы тенденция к расширению их позиций в мировой экономике предстала в усеченном варианте: расширялись позиции только азиатских КНЭД при сужении позиций как G7, так и КНЭД, расположенных в других регионах мира, включая Россию.

А на самом верху в 2010-е годы мировая экономика совершила поворот от безусловного единоличного лидерства США к дуополии США и Китая, которые по масштабу экономики опережают все другие страны на порядок. Американский ВВП превысил половину совокупного ВВП государств G7, а китайский – 60 % всего ВВП восьмерки КНЭД.

Глава 8

«Новая мировая экономика»: три этапа роста

С начала 1990-х до конца 2010-х годов «новая мировая экономика» прошла три этапа роста. Поговорим о каждом из них подробно.

Этап первый: адаптация, 1990–1998

Первый этап начался в 1990-х и продолжался вплоть до 1998 года, когда в ряде НЭД достиг апогея финансово-валютный кризис, вызванный обвалом курсов валют и акций. Он стал первым «большим» кризисом новой эпохи.

Это было время адаптации государств к новым условиям мирового экономического развития. Оно было отмечено крупными институциональными преобразованиями:

• запуск рыночных реформ в экс-социалистических странах;

• ускорение реформ в Китае, Индии и многих других развивающихся государствах;

• рождение Европейского Союза и вступление в силу Североамериканского Соглашения о свободной торговле (NAFTA);

• начало развертывания огромного по своему масштабу интеграционного процесса в Восточной Азии;

• образование Группы 20 – G20 – как основного форума для обсуждения мировых экономических проблем при участии как ведущих развитых стран, так и НЭД.

Кроме того, это был этап практического обучения наций, прежде всего НЭД, методам борьбы с острыми финансово-валютными кризисами, которые в глобализированной рыночной экономике может вызывать усиление оттока капитала за рубеж. Курс обучения, пройденный в 1997–1998 годах Таиландом, Индонезией, Малайзией, Филиппинами, Россией, Бразилией, а также развитой Южной Кореей, оказался тяжелым, но полезным: с тех пор ни одна из упомянутых стран повторения таких кризисов не допускала.

Таблица 13

Рассчитано по: IMF World Economic Outlook Database, October 2023, 2024

Таблица 13 содержит данные о росте мирового ВВП в том памятном десятилетии (постоянные цены, пересчет в доллары по рыночному курсу). Как видите, никакого ускорения нет. По сравнению с 1980-ми годами экономика планеты даже потеряла 0,3 процентных пункта среднегодового прироста.

При этом, однако, просматривается одно важное изменение: в 1980-е годы развитые экономики и остальной мир росли одинаковыми темпами, а в 1991–1998 годах, напротив, в развитом мире рост замедлился, тогда как в НЭД / развивающихся странах он продолжился с ускорением.

Этап второй: ускорение, 1999–2007

Второй этап начался в 1999 году, когда вышеупомянутая когорта НЭД вышла из кризиса, и продолжался вплоть до «великой депрессии» 2008–2009 годов. В его рамках следует особо выделить «золотую пятилетку» 2003–2007 годов.

Это этап драматического повышения темпов роста мировой экономики, вызванного ускорением роста в НЭД / развивающихся странах во главе с Китаем. Оно стало возможным благодаря адаптации и мерам по открытию экономики, осуществленным на предыдущем этапе.

Темп мирового экономического роста подскочил до 4,4 % за весь период и до более 5 % в «золотую пятилетку». НЭД / развивающиеся страны разогнались почти до 8 % в год. Напомню, что при среднегодовом росте в 7 % ВВП страны удваивается за 10 лет. Развитый мир также ускорился, но ненамного.

В этот период быстро росла большая группа крупных новых экономических держав, способных благодаря своим «габаритам» тянуть рост всей мировой экономики, в том числе экономики развитых государств, для которых они создавали все более емкие и привлекательные рынки.

Наряду с Китаем и Индией в это время разогнались Турция, Россия, Индонезия, ЮАР, Бразилия. КНЭД постепенно наращивали экспорт капитала в развитые страны, включая прямые инвестиции, особенно в США и Европу. Это помогало Западу поддерживать деловую активность и создавать рабочие места.

В то же время, наращивая инвестиции в НЭД, расширяя местное производство, в том числе в высокотехнологичных отраслях, направляя высококвалифицированных специалистов, компании из развитых государств не только содействовали экономическому росту этих стран, но и поднимали их экономики на более высокие ступени технического прогресса. А американский и другие западные рынки поглощали все больше сделанных в НЭД товаров.

Синергия экономик НЭД / развивающихся стран с одной стороны и развитых государств с другой ускорила экономический рост по всей планете.

За этим этапом последовала «великая депрессия» 2008–2009 годов, вызванная банкротствами ряда ведущих финансовых институтов Америки и Европы. В отдельный этап мы ее не выделяем, потому что она была короткой. Отметим только, что, несмотря на тяжелейшую депрессию в западных странах, группа КНЭД во главе с Китаем и Индией продолжила быстрый рост. В то время как в развитом мире экономический рост оказался отрицательным, остальной мир, «неЗапад», рос достойным темпом.

Этап третий: «разброд и шатания», потеря темпа, 2010—2019

В 2010-е годы наступил третий этап, для которого как нельзя лучше подходит определение, которое в давно минувшие дни использовал Владимир Ленин для характеристики одного из этапов социал-демократического движения – «разброд и шатания».

Разброд выражался в том, что:

• увеличились межстрановые разрывы в темпах экономического роста, включая рецессии в ряде развитых государств и НЭД;

• усилилась геополитическая напряженность, вызванная соперничеством крупных держав;

• проявилась слабость институтов международного экономического сотрудничества и управления, от ВТО до региональных интеграционных объединений, яркими примерами которой стали неуклюжий и хаотичный выход Британии из Евросоюза и отказ Америки от участия в Транстихоокеанском партнерстве;

• все больше давала о себе знать неспособность государств выработать согласованные подходы к решению глобальных проблем, в полной мере проявившаяся с приходом коронавируса.

Шатания, в свою очередь, означали, что наряду с шагами, которые повышали уровень открытости национальных экономик и усиливали глобализацию, государства все чаще стали предпринимать шаги, которые, наоборот, снижали уровень открытости, создавая на пути глобализации новые препятствия.

Я выделяю девять основных сюжетов данного периода.

1. Рост мировой экономики существенно замедлился после короткого ускорения в последепрессионные 2010–2011 годы, так что в 2012–2019 годы, по сравнению с «золотой пятилеткой», мировая экономика потеряла 1,7 процентных пункта среднегодового прироста.

2. Тягловая сила НЭД / развивающихся экономик как локомотивов мирового роста заметно ослабла. По сравнению с «золотой пятилеткой» в 2012–2019 годы они потеряли 3 процентных пункта среднегодового прироста, и его темп оказался почти таким же, каким он был во время «великой депрессии».

3. Крупные НЭД разделились на две группы. Первая – это сохраняющая динамику роста азиатская тройка: Китай, Индия и Индонезия. Вторая – перешедшая в разряд тихоходов пятерка: Бразилия, Россия, ЮАР, Мексика и, в самом конце десятилетия, Турция. Комплекс системно-экономических и политических проблем не позволил этим странам удержать высокие или даже средние темпы роста. В то же время среди крупных по населению государств за пределами восьмерки стали заметнее новые быстрые бегуны: Вьетнам, Филиппины и Бангладеш, хотя масштабы их экономик пока слишком малы, чтобы заметно влиять на мировой рост.

4. Резко замедлился экономический рост в развитом мире. В 2012–2019 годы его среднегодовой темп опустился ниже 2 %. Экономика большинства европейских государств, прежде всего еврозоны, оказалась в таком же положении, в каком пребывала экономика Японии с начала 1990-х годов: рост не больше, а то и меньше одного процента «с копейками» при серьезных признаках дефляции (хотя в реальной жизни многие цены, особенно на товары первой необходимости, росли и кусались). Японская же экономика после ускорения в 2000-е годы вернулась к черепашьим темпам 1990-х. Только официальные круги и близкие к ним экономисты не замечали этой слабости – хронически «депрессивных» темпов – и продолжали вплоть до пришествия коронавируса твердить о том, что время правления Синдзо Абэ ознаменовано самым длительным в послевоенной истории страны периодом благоприятной экономической конъюнктуры. Это была хорошая мина при плохой игре.

5. Развитый мир разделился на тех, кто шагает быстрее, и тех, кто плетется в хвосте. Ко вторым относились по большей части континентальная Европа и Япония, к первым – англо-саксонские страны во главе с США и Британией (включая Канаду, Австралию, Новую Зеландию, Ирландию) и «азиатские тигры»: Южная Корея, Тайвань, Гонконг и Сингапур.

6. Существенно обострилось, по сравнению с предыдущим десятилетием, геополитическое противоборство крупных государств: прежде всего США/Запада с Китаем и Россией. Это больно ударило по мировой торговле, ограничило поток и зарубежных инвестиций, повредило глобальные технологические цепочки. В результате наряду с тенденцией к расширению и углублению трансграничных экономических связей стала набирать силу тенденция к раздроблению мирового экономического пространства, обусловленная политическими факторами.

7. Проступили на поверхность принципиальные различия между двумя типами рыночных систем: с одной стороны, традиционным или либеральным капитализмом западного образца с частным предпринимательством в главной роли, с другой – прижившимся в ряде ведущих НЭД госкапитализмом, то есть рыночной системой, в которой государство осуществляет крупномасштабное вмешательство в экономику, а главные роли исполняют госпредприятия. Различия в экономических моделях, как правило, тесно связаны с фундаментальными различиями в политических системах и характере власти.

8. Раздробление мирового экономического пространства ослабило синергию развитых и НЭД / развивающихся экономик, которая до последнего времени была одним из важнейших двигателей мирового роста.

9. Несмотря на дезинтеграционные процессы, продолжали создаваться новые зоны свободной торговли, включая зоны мега-масштаба. Сегодня это в большинстве своем соглашения об экономическом партнерстве, обеспечивающие свободное движение товаров, услуг и капиталов. Они работают на расширение мировых торговых связей и трансграничных инвестиций, а значит, поддерживают мировой экономический рост. К крупным соглашениям, заключенным в 2000-е годы (прежде всего соглашения АСЕАН с Китаем, Японией, Южной Кореей и Индией), добавились соглашение об Экономическом Сообществе АСЕАН (АЕС), Всеобъемлющее и Прогрессивное соглашение о Транстихоокеанском партнерстве (CР TPP) и соглашение об экономическом партнерстве между Европейским Союзом и Японией.

Таким образом, уже к концу 2010-х годов, то есть еще до корона-шока и геополитического шока 2022 года, мировая экономика столкнулась с очень серьезными трудностями, превращаясь, если говорить о темпах роста, в гигантскую черепаху. Для большинства людей это означает: лучшей жизни не жди, тут как бы хуже не стало.

Часть IV

Расклад сил в отраслях

Наш следующий шаг – анализ соотношения сил государств в ключевых отраслях. По отраслям, производящим товары, мы будем сопоставлять объемы производства и экспорта. По отраслям услуг сравнение объемов производства невозможно из-за нехватки статистических данных и различий в национальных отраслевых классификациях, что вынуждает нас ограничиться объемами экспорта.

Но перед тем как перейти к раскладу сил в основных товаропроизводящих секторах, мы посмотрим на позиции стран в мировом экспорте товаров в целом. Это позволит ответить на вопрос: кто и в какой степени контролирует мировые товарные рынки?

Глава 1

Мировой товарный экспорт: Китай опережает Америку и Японию вместе взятых

До последнего времени примерно 70 % мирового товарного экспорта приходилось на продукцию обрабатывающей промышленности. Доля экспорта топлива и продукции горнодобывающей промышленности составляла около 15 %, сельскохозяйственных товаров – около 10 % и прочих видов продукции – 5 %[27]. В переломном 2022 году из-за резкого скачка цен на энергию и сырье доли изменились, составив соответственно 63 %, 17 %, 10 % и 6 %.

Мы покажем, как изменились позиции стран в мировом товарном экспорте за 20 лет: с 2001 по 2021 год. Для сведения читателя мы приводим и данные 2022 года, последние на момент написания этой главы.

Итак, с 2001 по 2021 год доля в мировом экспорте НЭД / развивающихся стран, входящих в первую тридцатку мировых экспортеров и представленных в нашей таблице 14 (на первую тридцатку приходится более 80 % от всего мирового экспорта), увеличилась с 16,4 % до 33,2 % (без Китая – с 12,1 % до 18,1 %). В это же время доля входящих в тридцатку развитых стран снизилась с 68,3 % до 50,2 %.

Как видно из таблицы, Китай, находившийся в 2001 году лишь на шестом месте, вышел на первое с большим отрывом. С 2001 по 2021 год его доля в мировом товарном экспорте увеличилась более чем втрое при снижении доли всех без исключения стран «большой семерки» и больше всего – США и Японии. Сегодня Китай экспортирует больше, чем две эти державы вместе взятые, и фактически столько же, сколько вместе взятые США и Германия.

Все входящие в первую мировую тридцатку экспортеров развитые страны перешли на более низкие места, кроме существенно усилившей свои позиции Южной Кореи и Чехии. Последняя в 2021 году осталась там же, где была в 2001-м, то есть на 29-й строке мирового рейтинга.

Таблица 14

*Страна не входила в первую тридцатку.

**ЮАР не входит в первую тридцатку мировых экспортеров, но мы приводим данные о ее экспорте, поскольку она является одной из КНЭД.

Источник: WTO

Среди развитых стран свою долю в мировом экспорте сумели увеличить только Южная Корея, Австралия и Швейцария. При этом южнокорейский экспорт превысил итальянский, французский и британский.

Из НЭД, помимо Китая, одновременно по рейтингу и доле прыгнули вверх Индия, Польша и ОАЭ. Ближневосточная держава сделала это в значительной мере благодаря реэкспорту. Индия за это время обошла по объему экспорта Испанию, но до стран «большой семерки» ей все еще далеко. Турция удвоила долю, но ее рейтинг остался прежним: она занимала 30-е место.

Самый стремительный рывок вверх совершил Вьетнам. Страна увеличила экспорт в 22 раза, а удельный вес в мировом экспорте – почти в восемь раз. В 2020 году вьетнамцы даже вошли в первую двадцатку мировых экспортеров, выйдя на ведущие позиции в экспорте широкого круга товаров от риса и морепродуктов до электроники. Это стало, можно сказать, одной из сенсаций новой мировой экономики. В 2021 году новый кандидат в «тигры» был уже шестым крупнейшим экспортером среди НЭД.

Россия в 2021-м занимала 13-ю строку, поднявшись на три ступени выше, чем было в 2001 году. Ее доля в мировом экспорте выросла с 1,6 % до 2,2 %. При этом она обошла Британию и вплотную приблизилась к Канаде, оставшись третьим по величине экспортером в рейтинге НЭД.

Второй была и остается Мексика. В 2021 году ее отрыв от РФ сократился до минимума, но она по-прежнему занимала 12-ю позицию, как и в 2001 году, при микроскопическом снижении удельного веса. По объему экспорта она обогнала Соединенное Королевство, но пропустила вперед Южную Корею. Для сравнения, в 2001 году мексиканцы отставали от Британии в 1,7 раза.

Бразилия за те же 20 лет увеличила свой удельный вес, но в рейтинге опустилась на одну ступень. Позиция Индонезии тоже стала ниже, несмотря на микроскопическое повышение доли.

ЮАР, которая в первую тридцатку мировых экспортеров не входит, увеличила свою долю на десятую процента. А за пределами восьмерки КНЭД на более низкие места переместились два заметных экспортера из Юго-Восточной Азии: Малайзия и Таиланд.

В целом отчетливо просматривается устойчивая тенденция к переделу мирового товарного рынка в пользу НЭД / развивающихся стран – прежде всего Китая, хотя и не только его.

У всей восьмерки КНЭД в 2021 году доли в мировом товарном экспорте были выше, чем в 2001. При этом в когорту ведущих мировых экспортеров стремительно ворвался Вьетнам.

По объемам экспорта все КНЭД, кроме Китая, пока существенно отстают от большинства стран G7, за исключением аутсайдеров «семерки» по этому показателю – Канады и Британии (Канада экспортирует меньше других стран G7 прежде всего из-за меньшего масштаба своей экономики, а для Британии главное – экспорт не товаров, а услуг, как мы увидим ниже).

В целом отчетливо просматривается устойчивая тенденция к переделу мирового товарного рынка в пользу НЭД / развивающихся стран – прежде всего Китая.

Но главная тенденция в мировой товарной торговле – это стремительное восхождение новой торговой супердержавы – Китая – при снижении удельного веса крупных развитых стран. Китай стал королем многих мировых рынков.

Вместе с тем примерно треть китайского экспорта сегодня приходится на компании с участием иностранного капитала. О других его особенностях, в частности, о значительном удельном весе электронной и прочей продукции, собранной по преимуществу из импортных компонентов или изготовленной по поручению зарубежных компаний, мы подробнее поговорим позже.

Глава 2

Сельское хозяйство: НЭД больше производят, Запад больше экспортирует

Для начала представим тройки лидеров по объемам производства некоторых основных видов сельскохозяйственной продукции в тоннах на 2019 год.

Крупнейшие в мире производители пшеницы – Китай, Индия и Россия. Китай и Индия лидируют и по объемам производства риса, но здесь за ними следует не Россия, а Индонезия.

На США, Китай и Бразилию приходилось около 60 % мирового производства маиса. Одна Бразилия произвела почти 40 % сахарного тростника, а следующая за ней Индия – около 20 %. Третий крупнейший производитель – Таиланд.

На Украину и Россию пришлось больше половины мирового производства подсолнечного масла. За ними с большим отрывом следовала Аргентина.

США оказались впереди всех в производстве говядины и куриного мяса. В производстве говядины за ними шли Бразилия и Китай. А в производстве куриного мяса – наоборот Китай и Бразилия.

Китай – бесспорный лидер по объему производства свинины: на него приходилось почти 40 %. США и Германия шли следом, но с большим отставанием[28].

Индия обошла всех в производстве молока: ее доля составила 21 %. На втором месте расположились США с 11 %. Другие ведущие производители молока – Пакистан с 6 %, Китай и Бразилия – по 4 %.

Из этого можно сделать вывод, что группу лидеров по объемам производства ключевых сельскохозяйственных продуктов, как правило, составляют несколько НЭД плюс Америка.

Сравним теперь общие величины добавленной стоимости, созданной в первичном секторе экономики. Он включает в себя сельское хозяйство, на которое приходится основная часть, лесное хозяйство и рыболовный промысел. Данные, которые приводятся в таблице 15, регулярно публикует Продовольственная и сельскохозяйственная организация Объединенных Наций (FAO).

Как видите, помимо США, все места в первой десятке производителей занимают НЭД и развивающиеся страны.

Само по себе это не является их экономическим достижением или показателем экономической мощи: по большей части работает правило «чем больше население, то есть количество потребителей, тем больше объем производства». В то же время это не прямая пропорция. Например, по объему производства Китай в разы опережает всех, включая Индию, притом что разница в численности населения двух стран близка к нулю.

А Канада при сравнительно малом населении – менее 40 миллионов человек – оказалась 18-й, опередив куда более крупные страны.

Всего в 2022 году на Китай приходилась треть, на Индию почти 13,4 %, а на 13 приведенных в таблице крупнейших производителей из числа новых экономических держав – две трети мирового объема производства в сельском хозяйстве и других первичных секторах, в то время как доля США составила не более 5,1 %.

Таблица 15

Источник: FAO

Однако, как видно из таблицы 16, первенство НЭД по объемам производства не транспонируется в лидерство на мировых рынках. Ведущими экспортерами сельскохозяйственной продукции остаются США и страны ЕС, прежде всего Нидерланды, Германия, Франция и Испания, а также Канада. При этом за первые два десятилетия нынешнего века доли Америки, Нидерландов, Франции и Бельгии снизились, а доли Испании и Италии почти не изменились. Доля Германии снизилась в 2010–2021 годы, а Канада, снизившая долю в 2000-е годы, стабилизировала ее в 2010-е.

В целом совокупная доля названных развитых стран-лидеров в мировом аграрном экспорте упала с 52,3 % в 2001 году до 38,1 % в 2021-м.

Среди НЭД самым крупным игроком является Бразилия. В 2010 году она вошла в первую четверку мировых экспортеров, обойдя Францию. В 2020 году бразильцы вошли в первую тройку вместе с США и Нидерландами, оставив позади Германию, а в 2022-м были уже вторыми вслед за Америкой. Крупнейшая латиноамериканская страна быстро усилила свои позиции как многопрофильный экспортер, которого мы находим в числе лидеров на рынках едва ли не всех основных видов аграрной продукции.

Таблица 16

Источник: WTO

Этим же путем пошла Индонезия, хотя и не с таким размахом. Продолжали наращивать свою долю аграрии Индии, которые до последнего времени в число ведущих экспортеров не входили. Сегодня индийские производители активно наступают «по широкому фронту»: рис, пшеница, просо, маис, соевые бобы, хлопок, свежие фрукты от манго, гуавы и бананов до яблок и винограда, а также мясо, включая буйволиное. По объему аграрного экспорта Индия уже обогнала Аргентину и Таиланд и вплотную приблизилась к Бельгии и Италии.

Растет и аграрный экспорт Мексики.

Россия с 2001 по 2021 год свою долю почти утроила. Ее позиции по-прежнему наиболее сильны на мировом рынке пшеницы. Выросла и доля Украины, но масштаб ее экспорта меньше, чем у стран из группы лидеров.

Доли двух других НЭД-тяжеловесов мирового рынка, Таиланда и Аргентины, остаются стабильными.

Обратите внимание, что двух стран из восьмерки, Турции и ЮАР, среди ведущих экспортеров сельскохозяйственной продукции нет, несмотря на сильные позиции на отдельных товарных рынках: Турции – фруктов и орехов, ЮАР – фруктов, кукурузы и шерсти.

Наконец, Китай как сельскохозяйственный экспортер на мировое первенство не претендует, но постепенно наращивает свою долю, сокращая отставание от лидеров. В 2021 и 2022 годах он был на пятом месте, обогнав Канаду и Францию. Больше всего китайские экспортеры заметны на мировых рынках морепродуктов, овощей, фруктов, продуктов животноводства.

При этом Поднебесная является не только все более значимым экспортером сельскохозяйственной продукции, но и ее крупнейшим в мире чистым импортером: в 2021 году китайский экспорт и импорт составили 89 миллиардов долларов и 273 миллиарда долларов соответственно. У всех остальных крупнейших экспортеров импорт меньше экспорта, за исключением разве что США, которые имеют небольшое отрицательное сальдо.

Глава 3

Добывающая промышленность: Россия остается в группе лидеров, а США совершают прыжок вверх

В таблице 17 приведены данные о стоимостных объемах производства в добывающей промышленности по состоянию на 2021 год. Китай лидирует с запасом, а за ним следуют Соединенные Штаты и Россия. В первой пятерке также Саудовская Аравия и Австралия.

Все КНЭД, кроме Турции, входят в число 15 крупнейших стран-производителей, а пять – в первую десятку.

Таблица 17

Источник: World Mining Data

Далее следуют данные о крупнейших производителях нефти и нефтепродуктов. На страны первой десятки, представленные в таблице 18, приходится более 70 % мирового производства. Соединенные Штаты на волне сланцевой революции вырвались на первое место в 2017 году и сейчас производят ненамного меньше, чем Саудовская Аравия и Россия вместе взятые.

Усиливаются со временем и позиции Канады, где 96 % нефти получают из нефтяных песков. Это дорого, но канадские нефтедобытчики располагают технологиями, которые должны позволить снизить затраты[29]. Замыкает пятерку крупнейших производителей нефти и нефтепродуктов Ирак. За ним следуют Китай, три страны Ближнего Востока и Бразилия.

По объему нефтедобычи, то есть без учета производства нефтепродуктов, США обошли Россию в 2019 году, но разница невелика: в 2022 году доли двух государств от мировой добычи составляли 14,6 % и 13,1 % соответственно. Саудовская Аравия была третьей: она добывала 12,1 %. За ней следовали Канада с 6 % и Ирак с 5,5 %[30].

Таблица 18

Источник: EIA (US Energy Information Administration)

На первое место по объему добычи природного газа, обогнав Россию, США вышли в 2011 году. Затем они год за годом наращивали свой отрыв. В 2022 году объемы составили 618,4 миллиарда и 978,6 миллиарда кубометров, или 15,3 % и 24,2 % от всей мировой добычи соответственно. Далее со значительным отрывом следовали Иран с 6,4 % и Катар с 4,4 %.

Далее рассмотрим позиции главных стран-экспортеров продуктов добывающей индустрии – топливно-энергетических ресурсов плюс продукции горнодобывающей промышленности, или fuel and mining products.

Согласно Стандартной международной торговой классификации SITC, на основе которой строятся данные ВТО, топливо[31] включает в себя сырую нефть и нефтепродукты, а горнодобывающая промышленность – металлические руды и цветные металлы.

Как видно из таблицы 19, по общему объему экспорта топлива и минералов США вышли на первое место, обойдя Россию и всех остальных мировых игроков. Главная причина успеха США – в сланцевой революции, в результате которой резко выросла добыча нефти и газа и увеличился экспортный потенциал. После того, как в 2015 году американский конгресс отменил запрет на экспорт сырой нефти, страна стала быстро наращивать его объемы.

В свою очередь, Россия по совокупному объему экспорта топлива и продукции горнодобывающей промышленности, по данным ВТО на 2021 и 2022 год, оказалась на третьем месте после США и Объединенных Арабских Эмиратов, которые также резко увеличили свою долю в мировом экспорте.

При этом российская доля выросла в 2000-е годы, но снизилась в 2010-е.

Сегодня Россия является ведущим экспортером как топливно-энергетических ресурсов, так и продукции горнодобывающей промышленности, в то время как большинство других представленных в таблице стран активно играют только на одном из этих «полей», за исключением Австралии (правда, в топливно-энергетической части – только на рынке угля), Канады, Бразилии и в меньшей степени США.

Таблица 19

Источник: WTO

Что касается динамики экспорта топлива и минералов, главное – это резкий скачок в 2010-е годы (особенно во второй половине) доли Соединенных Штатов. Помимо США, среди развитых стран заметно увеличила свою долю Австралия. Ранее, в 2000-е, снизились доли Канады и Норвегии, но в 2010–2022 годы они немного выросли.

Удельный же вес «нефтяного королевства» Саудовской Аравии снизился в 2010–2021 годы, но заметно вырос в 2022-м.

Таблица 20

Источник: Worldstopexports.com

В группе КНЭД повысилась доля Китая, главным образом благодаря росту экспорта нефтепродуктов и металлов. Бразилия увеличила свою долю с 0,8 % в 2000 году до 2,6 % в 2021-м, став девятым мировым экспортером, но в 2022 году осталась за пределами десятки.

Обратите внимание, что в нефтяном экспорте США преобладают нефтепродукты, а не сырая нефть: 253,9 миллиона тонн и 161, 3 миллиона тонн соответственно в 2022 году. Это продукция не добывающей, а обрабатывающей промышленности. Экспорт же сырой нефти Саудовской Аравии – 367,8 миллиона тонн и России – 262,7 миллиона тонн остается значительно больше американского. Больше США сырой нефти экспортировали не только эти две страны, но и Канада (198,9 миллиона), Ирак (191,1 миллиона) и ОАЭ (178,4 миллиона).

По стоимости ее экспорта в 2022 году далеко вперед ушла Саудовская Аравия, а Россия оказалась третьей, чуть-чуть отстав от Канады.

Среди КНЭД в число 15 ведущих экспортеров входили также Бразилия и Мексика.

В 2021 году Россия удерживала твердое первое место и по общему объему экспорта природного газа – 240,9 миллиарда кубометров, или 23,6 % мирового экспорта, включая поставки по газопроводам – 201,3 миллиарда кубометров и сжиженный природный газ – 39,5 миллиарда (расхождение в 0,1 миллиарда при сложении связано с округлением). У США экспорт составил 178,8 миллиарда кубометров, или 17,5 % (на поставки по газопроводам пришлось 84,3 миллиарда, а на сжиженный природный газ – 94,5 миллиарда кубометров). Катар экспортировал 127,9 миллиарда кубометров (21,1 миллиарда и 106,8 миллиарда соответственно), Норвегия – 113,1 миллиарда (112,9 миллиарда и 0,2 миллиарда), Австралия – 108,1 миллиарда (только СПГ), Канада – 75,9 миллиарда (только газопроводы)[32].

C 2022 года ситуация изменилась – сказались санкции и диверсии на газопроводах. В 2023 году российский экспорт по газопроводам сократился до 95,4 миллиарда кубометров. Если к этому добавить 42,7 миллиарда кубометров СПГ, то получится 138,1 против 203,5 миллиардов, экспортированных США: 89,1 миллиарда кубометров по газопроводам и 114,4 миллиарда кубометров СПГ. Катар экспортировал 127,2 миллиарда кубометров – из них 108,4 миллиарда в виде СПГ. Четвертое место удержала Норвегия (116,2 миллиарда и 5,5 миллиарда соответственно). Пятой была Австралия – 107,4 миллиарда кубометров СПГ, шестой Канада – 79 миллиардов по трубопроводам[33].

Крупнейшие мировые экспортеры каменного угля – Австралия (83,3 миллиарда долларов в 2022 году и 35 % мирового экспорта), Индонезия (46,7 миллиарда долларов и 19,6 %), Россия (42,8 миллиарда и 18 %), США (17,3 миллиарда и 7,3 %) и ЮАР (13 миллиардов и 5,5 %)[34].

В число основных экспортеров металлических руд входят все наши КНЭД, кроме Турции, а из стран G7 – прежде всего Канада и США. Кроме них, ведущие позиции в этом списке чаще всего занимают Австралия и Перу. На рынках отдельных видов руд лидерами выступают Чили, Гвинея и ряд других африканских и латиноамериканских государств, а также Филиппины.

В экспорте железной руды доминируют Австралия (53,6 % мирового экспорта в 2022 году) и Бразилия (18,4 %). За ними следуют Канада (4,3 %), ЮАР (4,3 %), Швеция (2,4 %), Китай (1,9 %), Украина (1,9 %), Бахрейн (1,4 %) и Россия (1,1 %)[35].

Ведущие экспортеры руд[36] драгоценных металлов, за исключением серебра, – это ЮАР (2 миллиарда долларов, или 14,8 % мирового экспорта в 2022 году), Австралия (1,6 миллиарда, или 11,7 %), Мексика (1,3 миллиарда, или 9,4 %), Перу (916 миллионов, или 6,9 %) и Россия (771 миллион, или 5,8 %)[37].

В экспорте медных руд лидируют Чили (22,8 миллиарда долларов, или 25,3 % мирового экспорта в 2022 году), Перу (13,5 миллиарда, или 9,9 %), Индонезия (8,9 миллиарда), Австралия (4,9 миллиарда) и Канада (3,5 миллиарда)[38].

Главные экспортеры никелевых руд – Филиппины (1,3 миллиарда долларов, или 27,4 % мирового экспорта), принадлежащая Франции Новая Каледония (825 миллионов, или 17,6 %), Россия (411 миллионов, или 8,8 %), Австралия (394 миллиона) и Финляндия (351 миллион)[39].

При этом Индонезия, которая была безусловным лидером, в 2020 году запретила экспорт никелевых руд, чтобы производить больше никеля внутри страны. В ответ на это ЕС подал иск в ВТО, который был удовлетворен. Индонезия подала апелляцию. На середину 2024 года, окончательного решения не принято, но Джакарта заявляет, что от запрета не откажется.

В экспорте свинцовых руд впереди Мексика (2 миллиарда долларов, или 29,8 % мирового экспорта), Перу (991 миллион, или 14,5 %, США (747 миллионов), Россия (502 миллиона) и Австралия (478 миллионов)[40].

Первую пятерку экспортеров цинковых руд составили Австралия (2,2 миллиарда долларов, или 15,6 % мирового экспорта), Боливия (1,7 миллиарда, или 11,9 %), США (1,7 миллиарда), Перу (1,5 миллиарда) и Мексика (781 миллион)[41].

На мировом рынке алюминиевых руд впереди всех Гвинея (4,7 миллиарда долларов) – на нее пришлось почти две трети мирового экспорта. Следом идут Австралия, Индонезия, Китай и Гайана[42].

В экспорте титановых руд лидируют ЮАР, Мозамбик, Кения, Норвегия и Австралия, а оловянных – Австралия, Нигерия, Руанда, Республика Конго и Бразилия[43].

Глава 4

Обрабатывающая промышленность: масштаб китайского лидерства

О том, как менялось соотношение сил в мировом промышленном производстве, можно узнать из таблицы 21.

Таблица 21

Источник: World Bank

* 2019 год

** 2020 год

Главное событие – это китайский рывок. Если по масштабу всей экономики Китай вышел на второе место в мире, то как промышленная держава он поднялся на первое, причем с огромным отрывом.

В 2021 году на Поднебесную приходилось уже более 30 % мирового промышленного производства. Для сравнения, в 2004 году этот показатель составлял менее 9 %. Таким образом, Китай производил больше США и Японии вместе взятых и почти вдвое больше, чем все вместе пять крупнейших развитых государств Европы.

Однако не будем забывать, что возвышение Китая как промышленной супердержавы произошло при активнейшем участии предприятий, созданных компаниями из развитых стран.

В целом доля развитых государств в мировом промышленном производстве сократилась с 76,7 % в 2004 году до 52,2 % в 2021-м, а доля НЭД / разивающихся государств поднялась соответственно с 33,3 % до 47,8 %. Несомненно, в близком будущем «неЗапад» станет производить больше половины.

При этом без Китая НЭД / развивающиеся страны повысили свой удельный вес с 14,7 % до 17,5 %. Иными словами, в 2021 году на Китай приходилось уже почти 60 % от всей продукции обрабатывающей промышленности, произведенной в НЭД / развивающемся мире.

Как видно из таблицы 21, помимо Китая, за два десятилетия нового века долю в мировом промышленном производстве существенно увеличили Индия и Индонезия, немного Россия и еще меньше – Турция. Доли Бразилии, Мексики и ЮАР, напротив, снизились.

Индия вошла в первую шестерку промышленных держав, обойдя все крупнейшие европейские страны, за исключением Германии, а Индонезия существенно сократила отставание от этих стран и оставила далеко позади Канаду. В 2021 году она была также впереди Бразилии и шла вровень с Мексикой.

Россия в 2021 году замкнула первую десятку. По объему производства она оставила далеко позади Канаду и приблизилась к Британии. Остальным КНЭД до стран «большой семерки», за исключением Канады, пока далеко.

За пределами «восьмерки» немного выросла доля еще двух НЭД, входящих в первую мировую двадцатку промышленных держав: Таиланда и Польши.

Доли всех стран G7 за рассматриваемый период сократились: Япония, Италия, Франция, Британия и Канада за 2004–2021 годы потеряли примерно половину своей доли, Америка и Германия значительно меньше.

За пределами «семерки» немного увеличилась доля Южной Кореи: по объему промышленного производства она вышла на четвертое место среди развитых стран и заняла пятую строчку мирового рейтинга.

Несмотря на то что за первые 20 лет нового века баланс сил на мировых рынках промышленной продукции резко изменился в пользу Китая, развитые страны все еще сохраняют существенное превосходство по сравнению со всеми остальными НЭД.

В экспорте продукции обрабатывающей промышленности рывок Китая оказался еще более стремительным, а удельный вес еще более высоким, чем в товарном экспорте в целом. При этом первым среди развитых стран и вторым в мире промышленным экспортером в прошлом десятилетии и начале нынешнего стала не Америка, а Германия, причем с довольно значительным отрывом.

В свою очередь, Мексика, будучи вторым промышленным экспортером среди НЭД и 11-м в мире, немного снизила свою долю в 2000-е годы, но снова увеличила ее в период с 2010 по 2021 год, пусть и на десятые доли процента. Обогнав Соединенное Королевство, она приблизилась к Бельгии и Франции.

Остальным новым экономическим державам до таких высот пока далеко. Если не считать Китай, суммарный промышленный экспорт стран G7 значительно больше, чем КНЭД: 30,8 % и 7,8 % мирового экспорта соответственно в 2021 году; для сравнения, в 2001 году их показатели составляли 51,8 % и 6,5 %.

Несмотря на то, что за первые 20 лет нового века баланс сил на мировых рынках промышленной продукции резко изменился в пользу Китая, развитые страны все еще сохраняют существенное превосходство по сравнению со всеми остальными НЭД. Укрепление позиций последних на мировых рынках налицо, но до представителей «большой семерки» и ряда других ведущих западных держав всем НЭД, кроме Мексики и новой экономической «звезды» Вьетнама, еще далеко.

Главные достижения НЭД / развивающихся стран выглядят следующим образом. С 2000 по 2021 год Индия увеличила свою долю в мировом промышленном экспорте в два с половиной раза, а Турция – в два. За пределами «восьмерки» втрое выросла доля Польши.

В свою очередь, Вьетнам стал 14-м промышленным экспортером в мире и третьим среди НЭД / развивающихся стран. С начала века его промышленный экспорт увеличился в 35 раз и фактически сравнялся с британским, а доля в мировом экспорте выросла в 10 раз. Естественно, как и в подавляющем большинстве НЭД / развивающихся стран, добившихся успехов на поприще промышленного экспорта, огромную роль в экспорте страны играют фирмы с участием иностранного капитала, прежде всего дочки южнокорейских и японских корпораций.

Наконец, крупными промышленными экспортерами остаются Малайзия и Таиланд. Напротив, Россия, Бразилия, Индонезия и ЮАР не смогли заметно расширить свои позиции на мировых рынках промышленных товаров и остаются на них малозаметными игроками: их доли не дотягивают до 1 %, а промышленный экспорт каждой из этих стран в разы меньше вьетнамского.

Таблица 22

Источник: WTO

А сейчас пришло время разобраться с соотношением сил на отраслевом уровне. Как мы помним, главное изменение баланса сил – это выход Китая на позицию бесспорного мирового лидера по масштабам промышленного производства и экспорта. Поэтому теперь нам предстоит выяснить:

• В каких конкретно отраслях он впереди планеты всей по объемам и производства, и экспорта?

• Кто является его основными преследователями и как далеко он от них оторвался?

• В каких отраслях он лидирует в производстве, но не в экспорте, поскольку производство ориентировано главным образом на огромный внутренний рынок?

• В каких отраслях он (пока?) не является лидером ни в производстве, ни в экспорте?

Отвечая на эти вопросы, оценим отраслевые позиции и других ведущих стран-производителей и экспортеров, прежде всего КНЭД и «большой семерки».

Первая группа отраслей: Китай впереди и в производстве, и в экспорте

К этой группе относятся:

• вся легкая промышленность (здесь мы подробно рассмотрим текстильные отрасли);

• электроника и электротехника;

• некоторые отрасли-производители материалов, прежде всего стали и редкоземельных металлов;

• общее машиностроение.

Текстильная промышленность

Мы приводим отдельно данные по текстилю (то есть производству тканей, нетканых материалов, пряжи и нитей) и по одежде.

Данные таблицы 23 говорят нам о том, что к 2020 году позиции Китая в производстве текстильной продукции усилились настолько, что по его объему он опережал все вместе взятые остальные страны, составившие первую дюжину, более чем вдвое (здесь и далее стоимостные объемы производства – это объемы добавленной стоимости). В 2000 году он занимал третье место после США и Японии, отставая от Америки более чем в два раза.

Таблица 23

Источник: UNIDO

Отчетливо просматривается также усиление позиций Индии, Турции и Индонезии, вошедших в первую шестерку, и взлет новых текстильных держав – Бангладеш, Пакистана и Вьетнама.

Среди развитых стран в первой дюжине остались только США, Япония, Германия и Италия, и все они переместились на более низкие места.

Таблица 24

Источник: UNIDO

По объемам производства одежды Китай с конца 2000-х годов также вне конкуренции (таблица 24). Он производит больше, чем все следующие за ним 12 крупнейших стран-производителей вместе взятые. В 2010 году число произведенных в стране предметов одежды превысило фантастический рубеж в 25 миллиардов единиц[44].

В то же время усиливаются позиции ряда других НЭД / развивающихся стран, и в некоторых из них темп роста производства в 2010-е годы был выше китайского. Данные на 2020 год говорят о том, что Бангладеш превратилась во второй крупнейший мировой производственный центр, по своему масштабу не соизмеримый с Китаем, но намного превосходящий всех остальных. Поднявшись на более высокие места и обойдя все развитые страны, кроме Италии, укрепили свои позиции Индонезия, Турция, Вьетнам и Индия. В число 15 ведущих производителей вошли Шри Ланка и Пакистан. Развитые страны-производители переместились на более низкие места. В первой пятерке остались только итальянцы. Тем не менее и страны ЕС, и США остаются важными производителями текстильной продукции.

В мировом экспорте текстиля в 2019 году на Китай приходилось 39,2 %, а в 2021-м – уже 41,4 %. Этот показатель более чем вдвое выше, чем у всего ЕС, на который приходится 21,7 % и 20,9 % соответственно, включая торговлю внутри Евросоюза.

Сопоставимых по масштабу других стран-экспортеров нет. Из остальных КНЭД наиболее сильные позиции занимают Индия и Турция, обогнавшие Соединенные Штаты. Также заметны Пакистан и стремительно набирающий обороты Вьетнам. Напротив, доли развитых стран снизились.

Таблица 25

Источник: WTO

В экспорте одежды Китай остается далеко впереди, но здесь его доля в прошлом десятилетии стала ниже, в то время как целый ряд других НЭД / развивающихся стран укрепил свои позиции. Прежде всего, это вошедшие в круг мировых лидеров Бангладеш и Вьетнам. Они оставили позади Турцию, Индию, Индонезию и Малайзию. Кроме того, новым крупным экспортером становится Камбоджа.

Таблица 26

Источник: WTO

Значительная часть экспортируемых НЭД / развивающимися странами предметов одежды производится либо по контрактам с ведущими компаниями из западных стран, либо на принадлежащих этим компаниям фабриках и продается под их брендами. При этом дизайн продуктов разрабатывается в развитых странах, откуда зачастую поставляются и необходимые для производства материалы.

Несмотря на существенное увеличение позиций НЭД / развивающихся стран, свою долю в мировом экспорте одежды увеличил и Европейский Союз. Так, с 2000 по 2021 год выросли доли Испании, Германии и Польши. Колебания доли Франции остаются минимальными, а доля Италии, снизившись в 2000–2010 годах, стабилизировалась в прошлом десятилетии.

Это неразрывно связано с быстрым ростом числа и повышением доходов семей среднего класса в НЭД, прежде всего в Китае. Такие семьи предъявляют все более высокие требования к качеству и стилю одежды. Поскольку Европа остается бесспорным лидером в области моды и дизайна, они все чаще отдают предпочтение одежде, сделанной европейскими компаниями в странах ЕС, а не за его пределами.

Такие семьи с выросшими доходами уже не смущает относительная дороговизна товаров. Впрочем, разрывы в себестоимости между развитыми странами с одной стороны и Китаем и рядом других НЭД с другой заметно сокращаются. Об этом мы поговорим ниже.

Роль Европы как центра мирового производства и экспорта стильной одежды, продаваемой по средним ценам и выше, будет расти, несмотря на конкуренцию производителей из НЭД.

Электроника и электромашиностроение

По масштабам производства электронной продукции Китай вышел на первое место в 2010-е годы, оставив другие страны далеко позади. В 2021 году объем производства в этой отрасли[45] достиг 872 миллиардов долларов против 256 миллиардов в США, 109 миллиардов в Японии, 151 миллиарда в Южной Корее, 121 миллиарда на Тайване. Шестую строку занял Сингапур, седьмую – стремительно наращивающий производство Вьетнам (76 миллиардов), а крупнейший европейский производитель Германия разделила восьмое место с Мексикой (по 62 миллиарда). Вся Западная Европа произвела электроники на 194 миллиарда долларов[46].

В китайском производстве и экспорте электроники существенную роль играли и играют компании с участием иностранного капитала. Локальный контент экспортируемых товаров быстро растет, но в экспорте Поднебесной значительное место по-прежнему занимает продукция, собранная из компонентов, поступающих преимущественно из-за рубежа.

Особенно высока зависимость от импорта ключевых высокотехнологичных компонентов, прежде всего интегральных схем.

Велики также масштабы производства и экспорта продукции, изготавливаемой на китайских заводах по контрактам с компаниями из развитых стран, которые эту продукцию разработали и запатентовали. Это относится, например, к смартфонам Apple, которые выпускает на китайских заводах тайваньский контрактный производитель-гигант Foxconn. Таким образом, лидерство Китая в производстве и экспорте электроники и электротехники не только его заслуга.

Зафиксировав эти нюансы, рассмотрим расклад сил в производстве отдельных видов электронной продукции. Так, Китай практически стал монополистом в производстве персональных компьютеров: согласно последним на момент написания книги систематизированным данным, из 275 миллионов ПК, произведенных в мире в 2015 году, на китайские заводы пришлось 270 миллионов[47].

В производстве большинства других видов электронной продукции Поднебесная хоть и лидирует с большим отрывом, но не может считаться монополистом: ряд других стран, как развитых, так и НЭД, остаются важными производственными центрами, пусть и на порядок меньшего калибра.

Так, в 2015 году из 227,2 миллиона произведенных в мире телевизоров с жидкокристаллическими и электролюминесцентными экранами на Китай пришлось 105,1 миллиона единиц. Другим крупным центром производства стала Европа (западная, центральная и восточная, а также Турция), на которую пришлось 43,6 миллиона единиц. Северная Америка произвела 26,7 миллиона, Южная Америка – 19,1 миллиона, Южная Корея – 3,4 миллиона. Наконец, еще три крупных производителя расположились в Юго-Восточной Азии (ЮВА): Малайзия, Таиланд и Индонезия.

Что касается планшетов, в мире есть только два крупных производителя – Китай (из 135 миллионов он собрал 107 миллионов) и Вьетнам (25 миллионов). А из 1 миллиарда 775 миллионов произведенных в мире мобильных телефонов китайские заводы выпустили 1 миллиард 396 миллионов. В мировом производстве смартфонов на них пришлось 80 %.

Вместе с тем во второй половине 2010-х производство смартфонов в Китае стало сокращаться как в относительном, так и в абсолютном выражении. Главным образом это произошло потому, что ведущие мировые производители, прежде всего Samsung, начали переносить свое производство в другие азиатские страны. Это, в свою очередь, стало следствием:

• роста затрат, вызванного значительным повышением зарплат китайских работников и ряда других производственных издержек;

• американо-китайской торговой войны;

• стремительного расширения альтернативных азиатских рынков при снижении объемов продаж в самом Китае.

Так, к концу 2019 года Samsung прекратил производство в Китае полностью, создав мощные производственные площадки во Вьетнаме и Индии. Вьетнам стал главной производственной базой: именно здесь работают шесть принадлежащих компании заводов, включая два ее крупнейших предприятия в мире[48].

Apple, который собственных производственных мощностей не имеет, тоже намеревается расширить производство на индийских и вьетнамских заводах контрактных производителей. Наконец, сами китайские компании, в том числе ОРРО, Vivo и Xiaomi, в последнее десятилетие стремительно наращивали производство в Индии.

В итоге в 2019 году доля Китая в мировом производстве смартфонов впервые упала ниже 70 %, не добрав до них два процентных пункта[49]. В 2020 году в Поднебесной произвели 650 миллионов смартфонов, в Индии – 300 миллионов, во Вьетнаме – 152 миллиона, в Гонконге – 110, в Таиланде – 71, в Южной Корее – 51 миллион[50].

Таким образом, сегодня производство смартфонов все больше концентрируется в НЭД / развивающейся Азии. И Китай, несмотря на снижение доли, остается номером один в мире.

Европейские страны свое производство фактически свернули. В Америке же производится только одна модель: Librem 5 USA от компании Purism, о существовании которой, похоже, не знает даже большинство американцев.

Исключением из правила «Китай шагает впереди» осталось производство навигационных систем для автомобилей. В этом сегменте лидирует Япония, которая в 2015 году из 12,6 миллионов произведенных в мире устройств выпустила 4,4 миллиона. Китай произвел 2,2 миллиона единиц, Малайзия – 1,3 миллиона, Таиланд – 1 миллион, Европа – 2,6 миллиона[51]. Это не единственное исключение, но с каждой пятилеткой их становится все меньше.

Таблица 27

Источник: Electrical machinery and electronics (HS: 85) Product Trade, Exporters and Importers | The Observatory of Economic Complexity

Поднебесная доминирует и как экспортер электронной и электромашиностроительной продукции, в то время как доли США и Японии существенно снизились (Таблица 27).

В 2022 году на Китай пришлась почти треть ее мирового экспорта. Вторым экспортером стал Тайвань, третьим – Южная Корея В первую пятерку вошли также США и Германия. Резко вверх – на шестое место – скакнул Вьетнам, обойдя Малайзию, Японию и Сингапур.

В 2000 году впереди были США и Япония, а доля Китая составляла лишь 7 %, и он делил третье место с Германией. Южная Корея была пятой (5,1 %), Тайвань – шестым (4,7 %). Присутствие Вьетнама было незаметным[52].

Сталь и редкоземельные металлы

В сталелитейной отрасли Китай совершил еще один головокружительный скачок на вершину: еще в 2000 году он произвел 128,5 миллиона тонн стали-сырца против японских 110,3 миллиона, американских 89,7 миллиона и российских 59,1 миллиона, а в 2022 году – 1,018 миллиарда тонн против соответственно 89,2 миллиона, 80,5 миллиона и 71,5 миллиона[53]. Второй по масштабу сталелитейной державой в 2022 году стала Индия – 125,1 миллиона тонн.

Значительно увеличили объемы производства также Турция, Иран, Таиланд, Индонезия и Вьетнам.

В развитых странах, кроме Южной Кореи, объемы производства по сравнению с 2000 годом сократились.

Таблица 28

Источники: World Steel Association, Сэкай Кокусэй Дзуэ

Как видно из таблицы 29, по объему экспорта стали Китай также вышел в лидеры, несмотря на огромный спрос внутри страны. Японию и Германию он опережает более чем вдвое, но по экспорту его отрыв от преследователей меньше, чем по объему производства.

Кроме Китая, свои доли в мировом экспорте существенно увеличили еще три КНЭД, вошедшие в круг ведущих экспортеров: Индия, Индонезия и Турция. Они оставили позади Францию, Нидерланды и США.

Немного выросла также доля России, которая стала пятым крупнейшим экспортером. Доля Бразилии фактически не изменилась. Доли стран ЕС, США и Японии снизились. Из развитых стран свой удельный вес увеличила только Южная Корея, которой едва не удалось догнать Японию.

Таблица 29

Источник: WTO

В производстве и экспорте редкоземельных металлов Китай – почти монополист. Мировой спрос на редкоземы быстро рос ввиду их широкого применения в высокотехнологичных отраслях: производстве электромобилей и реактивных двигателей, спутников и нефтеочистного оборудования, смартфонов и цифровых видеодисков, магнитов и флюоресцентных осветительных приборов, бытовой электроники, военной техники и других.

В 2022 году объем добычи руд редкоземельных металлов в Китае составил 210 тысяч тонн против 43 тысяч тонн в США, 18 тысяч тонн в Австралии и 12 тысяч тонн в Мьянме. За ними следовали Таиланд с 7,1 тысячи тонн, Вьетнам с 4,3 тысячи тонн, Индия с 2,9 тысячи и Россия с 2,6 тысячи тонн[54].

Сейчас, в начале 2020-х, на Поднебесную приходится 85 % мировых производственных мощностей по переработке руд редких металлов и более 90 % мирового производства редкоземельных элементов[55].

В 2018 году объем экспорта Китая составил почти 50 тысяч тонн. В американском импорте редкоземов на китайских поставщиков в 2021 году пришлось 74 % – чуть меньше, чем в 2014–2017 годах (80 %)[56]. Особенно значительны объемы импорта лантана и церия. Лантан как компонент сплавов никеля, магния, кобальта используется, в частности, в производстве аккумуляторов для гибридных автомобилей. Церий – важный компонент высокопрочных и термостойких материалов. Например, его сплавы с магнием и алюминием используют в авиастроении.

Вашингтон рассматривал возможность обложить импорт китайских редкоземов дополнительными санкционными пошлинами, но отказался от этой идеи, осознав, что американской экономике это принесло бы больше вреда, чем китайской. Китай, напротив, стал использовать ограничения на экспорт редкозема как орудие в торговой войне.

Стремительный рывок Китая как производителя и экспортера редкоземельных металлов пришелся на 1990-е годы, когда затраты на рабочую силу и охрану окружающей среды были гораздо ниже сегодняшних. Не выдержав конкуренции, остальные страны-производители свою добычу резко сократили или вовсе свернули. Со временем китайские запасы руд этих металлов сильно истощились, в том числе из-за роста объемов нелегальной добычи. Так, по данным 2021 года, на Поднебесную пришлось 37 % общемировых запасов – 44 из 120 миллионов тонн, в то время как на пике этот показатель составлял 70 %[57].

В ответ китайское правительство повело атаку на нелегалов и одновременно стало ужесточать квоты на добычу и производство для всех работающих в отрасли предприятий. В перспективе это может дать шанс другим странам-производителям и экспортерам редкоземов. В настоящее время, однако, Китай остается на вершине. При этом, чтобы обеспечить сырьем свои заводы, он наращивает импорт руд, прежде всего из Мьянмы и США. В результате Поднебесная стала крупнейшим в мире импортером руд редкоземельных металлов[58]: 37,4 % мирового импорта в 2020 году. В 2022 году ее доля подскочила до 44,3 %[59].

Общее машиностроение

В мировом производстве продукции общего машиностроения[60] Китай вышел на первое место в 2000-е годы, опередив США, Германию и Японию. В 2010-е годы он увеличил отрыв (таблица 30). Другие КНЭД по-прежнему отстают от ведущих развитых стран весьма существенно, хотя и сокращают разрыв.

Таблица 30

Источник: UNIDO

В этой отрасли Китай вышел на первое место и как экспортер, обогнав в 2006 году США, а в 2009-м прежнего лидера – Германию. В 2010-е годы разрыв между ними вырос на порядок. Всего с 2004 по 2019 год китайцы увеличили свою долю в мировом экспорте вдвое: с 9,4 % до 18,9 %.

Сегодня по объему экспорта Поднебесная лишь немного уступает вместе взятым Германии и США: доля германских экспортеров за этот период снизилась с 13,4 % до 11,8 %, а американских – с 10,9 % до 9,3 %.

Китайские машины и оборудование в подавляющем большинстве располагаются в низко- и среднетехнологичных сегментах мирового рынка. В высокотехнологичном сегменте господствуют развитые страны. Однако новый экономический супергигант всеми силами и средствами стремится занять место лидера и здесь. Именно эта гонка является одним из главных сюжетов конкуренции Китай – Запад на годы вперед.

Таблица 31

Источник: International Trade Center (HS code 84: Nuclear reactors, boilers, machinery and mechanical appliances, parts thereof)

Один из ярких примеров успеха китайского общего машиностроения – производство и экспорт железнодорожного оборудования. Китай стал его ведущим экспортером и продолжает увеличивать отрыв от конкурентов. Его доля в мировом экспорте выросла с 27,2 % в 2013 году до 29,6 % в 2017-м[61].

Сегодня китайские компании обеспечивают весь комплекс товаров, технологий и услуг, необходимых для строительства и эксплуатации высокоскоростных железнодорожных магистралей. Первый комплексный проект в этой сфере был запущен в Индонезии – скоростная железная дорога между Джакартой и Бандунгом. При этом китайцы выиграли тендер у японских конкурентов. По условиям контракта китайская сторона взяла на себя проектирование, строительство, производство оборудования, передачу технологий и подготовку индонезийского персонала. Магистраль была введена в эксплуатацию в октябре 2023 года.

В последние годы китайские консорциумы стали активно строить железные дороги не только в Азии, но и в Африке и Европе. В Японии такие подвиги вызвали взрыв негодования: специалисты напоминают, что Китай наладил производство скоростных поездов благодаря технологическим лицензиям, выданным японскими, германскими, французскими и канадскими фирмами, с условием, что они будут использоваться только внутри страны.

Повышение роли Китая как мирового экспортера станков связано прежде всего с тем, что он «оседлал» рынки НЭД.

Но у китайцев взгляд совершенно иной: с начала прошлого десятилетия они вполне успешно пытаются патентовать свои технологии в США, Европе, Бразилии, России и даже в Японии[62].

Из числа КНЭД, наряду с Китаем, хотя и в другой весовой категории, позиции на мировом рынке машин и оборудования усилила Мексика. По объему экспорта она обошла целый ряд как развитых государств, включая Соединенное Королевство и Францию, так и НЭД: Таиланд, Польшу и Турцию. Огромный шаг вперед сделала Индия, превратившись из маржинального экспортера в одного из значимых мировых игроков – в отличие от России, Бразилии, ЮАР и Индонезии, которые заметными экспортерами продукции машиностроения не стали.

Отдельная история – экспорт вооружений. Здесь, по данным Стокгольмского института исследований проблем мира SIPRI, в 2018–2022 годах доля США составила 40 %, России 16 %, Франции 11 %, Китая 5,2 %, Германии 4,2 %, Италии 3,8 %, Британии 3,2 %, Южной Кореи 2,4 %, Израиля 2,3 %. По сравнению с периодом с 2013 по 2017 год доли США, Франции, Италии, Южной Кореи возросли, а доли России, Китая и других вышеназванных стран снизились[63].

Вторая группа отраслей: Китай впереди в производстве, но не в экспорте Станкостроение

В стоимостном выражении на Китай в 2022 году пришлась почти треть всего мирового производства (таблица 32). Это больше, чем производство следующих за ним Японии, Германии и Италии вместе взятых. В первую пятерку стран-производителей вошли также Италия и США, а замкнули первую десятку наращивающие свои объемы производства Индия и Бразилия.

Китай быстро увеличивает производство станков с числовым программным управлением (ЧПУ): в 2022 году их доля в общем объеме производства превысила 75 %, вплотную приблизившись к уровню развитых стран. В Японии она составляет более 90 %, в США – 80 %, в Германии – 75 %. Около половины китайского производства станков с ЧПУ приходится на токарные станки и обрабатывающие центры.

В то же время китайские производители станков с ЧПУ, которые в подавляющем большинстве представлены небольшими фирмами, выпускают в основном простые станки, которые относятся к разряду средне- и низкотехнологичной продукции. По оценкам экспертов, они обеспечивают потребности национальной экономики в таких станках (по количеству станков) на 85 %. При этом их производство в значительной мере зависит от импорта ключевых компонентов, прежде всего самих систем ЧПУ: 80 % устанавливаемых на китайских станках систем ЧПУ импортируется.

Потребности экономики в высокотехнологичных, высокоскоростных и высокоточных станках национальные производители удовлетворяют не более чем на 20 %[64]. Выпуском такого оборудования занимается узкая группа компаний – прежде всего Dalian Machine Tools Group, Shenyang Machine Tools Co Ltd, Qinchuan Tool&Tool Corp. У них станки с ЧПУ составляют почти 100 % всей выпускаемой продукции. Dalian Machine Tools в начале 2010-х годов вошла в число ведущих мировых производителей и экспортировала станки с ЧПУ в более сотни стран.

Однако в конце 2010-х годов дела лидеров китайского станкостроения пошли на спад.

В 2017 году Dalian Machine Tools была вынуждена пройти через процедуру банкротства. Затем, потерпев крупные убытки из-за сокращения спроса и жесткой конкуренции с германскими и японскими производителями, объявила о банкротстве и реорганизации Shenyang Machine Tools. В результате обе компании пришлось интегрировать в государственный конгломерат China General Technology Group[65].

Таблица 32

Источник: Statista.com

Таблица 33

Источник: Statista.com

Как видно из таблиц выше, ведущие позиции среди экспортеров станков сегодня удерживают Германия и Япония. Китай вышел на третье место, обойдя одну из ведущих станкостроительных держав – Италию. В 2021 году его экспорт втрое превысил американский.

Повышение роли Китая как мирового экспортера станков связано прежде всего с тем, что он «оседлал» рынки НЭД.

В 2019 году более 10 % китайского экспорта пришлись на Вьетнам, куда Поднебесная продала продукции на 476 миллионов долларов: в полтора раза больше, чем было годом ранее. Вторым по масштабу рынком сбыта китайских станков стала Индия: 395 миллионов долларов, или 8,9 % всего экспорта. Далее следовали США (297 миллионов долларов и 6,7 %), но в результате американо-китайской торговой войны объемы американского импорта китайских станков заметно сократились.

Другие крупные рынки для китайских станкостроителей – Россия (195 миллионов долларов и 4,4 %), Япония (189 миллионов и 4,3 %) и Таиланд (188 миллионов и 4,3 %). Наконец, по 3,3 % пришлось на Индонезию и Малайзию[66].

Доля Китая в мировом экспорте станков с ЧПУ, по моим расчетам, сделанным на основе базы данных International Trade Center, увеличилась с 4,7 % в 2013 году до 5,4 % в 2017-м. Германия и Япония продолжали доминировать, хотя их доли снизились соответственно с 26,6 % до 25,7 % и с 24 % до 18,9 %.

При этом Китай обошел Соединенные Штаты, доля которых за те же годы упала с 5,2 % до 3,5 %. Правда, станкостроение никогда не входило в число ведущих экспортных отраслей американской экономики.

В мировом экспорте обрабатывающих центров доля Поднебесной не превышала 1,5 %.

В то же время по объему импорта станков Китай вышел на первое место: 6,3 миллиарда евро в 2020 году. Американский импорт составил 4 миллиарда евро.

К крупнейшим чистым импортерам, кроме Китая, относятся еще несколько КНЭД: Мексика, Турция, Россия и Индия.

Усиление позиций Китая и других новых экономических держав в мировом промышленном производстве и экспорте во многом связано с крупномасштабными поставками высокотехнологичных станков с ЧПУ из развитых государств.

Роботы

Среди стран-экспортеров промышленных роботов в 2022 году Китай вышел на третье место, а его доля в мировом экспорте выросла до 5,9 % – с 5,1 % годом ранее. Объем экспорта достиг 407,7 миллиона долларов.

Бесспорный лидер на мировом рынке роботов – Япония (35,6 % и 2,5 миллиарда долларов), за которой со значительным отрывом следуют Германия (10,8 % и 725,7 миллиона) и Китай. Вслед за Китаем располагаются: США (5,4 %), маленькая Дания (4,6 %), Италия (4,6 %), Франция (4,5 %) и Южная Корея (2,7 %)[67].

Что касается производства, в 2022 году Китай, согласно правительственным данным, произвел 443 тысячи роботов[68]. В Японии количество произведенных роботов, включая манипуляторы, составило 280,5 тысяч[69].

Как и станки, роботы китайского производства сегодня относятся в основном к средне- и низкотехнологичным. В производстве и экспорте высокотехнологичных роботов доминирует Япония, на которую в 2020 году пришлось 47 % всего мирового объема их продаж[70]. За ней следуют Южная Корея и другие развитые страны.

Китай же на порядок опережает всех по количеству роботов, устанавливаемых компаниями-производителями разных видов промышленной продукции. В 2021 году оно составило 268 тысяч против 248 тысяч во всем остальном мире. Для сравнения, в Японии и США в том же году было установлено всего 47 тысяч и 25 тысяч роботов соответственно[71]. Неслучайно именно на Поднебесную приходится более трети экспорта роботов из Страны Восходящего Солнца[72].

В то же время по интенсивности использования промышленных роботов, которую обычно рассчитывают как количество роботов на 10 тысяч работающих в промышленности людей, место мировых лидеров занимают Сингапур и Южная Корея.

Автомобилестроение

С 2009 года Китай занимает место крупнейшего в мире производителя автомобилей. В 2020 году он выпустил их почти втрое больше, чем США, а по числу легковых автомобилей и вовсе опередил Штаты в 10 раз.

В таблице 34 представлены данные по всем странам, которые в 2022 году произвели более миллиона автомобилей, а также по Британии, Италии и России. Из этих данных видно, что Китай произвел больше автомобилей, чем США, Япония, Германия, Испания и Франция вместе взятые.

Таблица 34

Источник: International Organization of Motor Vehicle Manufacturers

* Легковые автомобили, грузовые автомобили, автобусы и легкие коммерческие автомобили

Среди остальных КНЭД выделяются поднявшаяся на четвертую строчку в мировом рейтинге Индия и производитель номер семь Мексика, которая обошла Испанию и оставила позади своего латиноамериканского конкурента Бразилию. Увеличила производство автомобилей и Турция, обогнавшая Канаду, Соединенное Королевство и Италию.

Россия в 2020 году вошла в первую десятку, обойдя Таиланд, Канаду и Францию, но в 2022-м оказалась за ее пределами.

В развитых странах, кроме США и Чехии, объем производства в 2022 году был меньше, чем в 2010-м. По числу всех произведенных автомобилей США обошли Японию. Однако по объему производства легковых автомобилей Страна Восходящего Солнца занимает твердое второе место после Поднебесной.

Таблица 35

Источник: International Trade Center

Таблица 36

Источник: Сэкай Кокусэй Дзуэ

* Легковые автомобили, грузовые автомобили и автобусы. В скобках – легковые автомобили.

** 2017 год.

*** 2021 год.

**** Данные по Франции за 2010 и 2018 годы включают экспорт зарубежных филиалов французских фирм. Они не сопоставимы с данными 2022 года, которые включают только автомобили, произведенные на французских предприятиях.

Что касается экспорта автомобилей (легковые автомобили, грузовики и автобусы), по его стоимостному объему в 2022 году впереди были Германия, Япония, Мексика и США, а Китай поднялся на пятое место (таблица 35). По стоимостному объему экспорта легковых автомобилей он был шестым, пропустив вперед еще и Южную Корею. По количеству экспортированных автомобилей впереди Япония и Германия (таблица 36), но Китай в том же году был уже третьим, обойдя США, Южную Корею, Мексику и Францию[73].

Наряду с Поднебесной, среди КНЭД позицию одного из главных мировых экспортеров автомобилей удерживает Мексика, в которой американские, японские и прочие зарубежные фирмы развернули крупномасштабное производство, ориентированное главным образом на рынок США.

В экспорте грузовиков она лидирует с отрывом: 32 миллиарда 814 миллионов долларов, или 21,2 % мирового экспорта в 2022 году против соответственно 18 миллиардов 676 миллионов и 12,1 % у идущих следом Соединенных Штатов. Китай (9 миллиардов 884 миллиона, или 6,4 %) поднялся на четвертое место вслед за Японией (9 миллиардов 986 миллионов).

А по объему экспорта автобусов Китай занял первую строку – 2580 миллионов долларов в 2022 году. По этому показателю он заметно опередил Японию: 1 миллиард 841 миллион. На третье место поднялась одна из КНЭД – Турция: 1 миллиард 485 миллионов[74].

Китайские компании продвинулись далеко вперед в производстве гибридных автомобилей и электромобилей. В 2022 году в Китае их было продано 5,9 миллиона – почти 60 % мировых продаж (10,2 миллиона) – против 990 тысяч в США, 830 тысяч в Германии, 370 тысяч в Британии, 340 тысяч во Франции и 102 тысяч в Японии[75]. На них пришлось примерно 29 % общего числа легковых автомобилей, проданных внутри страны. Эта доля чуть меньше, чем в Германии (31 %), но выше, чем в других ведущих развитых странах. Так, в Британии она составила 23 %, во Франции – 22 %, а в Италии, США и Японии и того меньше.

Можно сказать, что Китай стал мировым лидером в области электрификации автопарка.

Вышел он на первое место и как экспортер электромобилей. Количество электромобилей, проданных в 2022 году на мировых рынках китайскими компаниями во главе со звездами отрасли BYD и Tesla China, составило 945 тысяч против 522 тысяч, проданных германскими экспортерами, 229 тысяч южнокорейскими, 108 тысяч американскими и 76 тысяч японскими[76].

При этом китайские электромобили дешевле, чем те, которые производятся в развитых странах. Поэтому по стоимостному объему их экспорта Китай (20 миллиардов долларов) оказался вторым после Германии (26 миллиардов), но далеко впереди Южной Кореи (8 миллиардов), США (6 миллиардов) и Японии (2 миллиарда).

В 2023 году Китай впервые вышел на первое место в мире по общему числу экспортированных автомобилей, обойдя Японию – 4 миллиона 910 тысяч и 4 миллиона 420 тысяч соответственно. Произошло это во многом благодаря увеличению продаж на «освободившемся» в результате санкций российском рынке, а также росту продаж китайских электромобилей в Европе[77].

Цветная металлургия

В производстве большинства цветных металлов Поднебесная лидирует с большим и, как правило, нарастающим отрывом.

Для примера, меди в 2019 году Китай произвел 9,8 миллиона тонн, а объемы производства других стран из первой пятерки составили 2,7 миллиона тонн в Чили, 1,5 миллиона тонн в Японии, 1,1 миллиона тонн в Демократической Республике Конго и 1 миллион в России. Первичного алюминия в Китае в 2020 году было произведено 37,1 миллиона тонн против 3,7 миллионов тонн в России, 3,6 миллионов в Индии, 3,1 миллиона в Канаде и 2,5 миллионов в ОАЭ[78].

В 2020 году стоимостной объем китайского производства (добавленная стоимость) всех металлов (черных, цветных и драгоценных) достиг 513,4 миллиарда долларов. Сопоставимых по масштабу других стран-производителей в мире нет. В занимающих второе место США объем составил 76,5 миллиарда. Далее следовали Япония (43,1 миллиарда) и Россия (40,2 миллиарда). В 2000 году Китай отставал от США втрое, а от Японии более чем вдвое – соответственно, 21,9 миллиарда, 63,8 миллиарда и 46,9 миллиарда[79].

В экспорте цветных металлов, напротив, ведущие позиции занимают, как правило, развитые страны, реже – некоторые НЭД. В число последних входят государства из нашей «восьмерки», но не входит Китай. Среди КНЭД в этой отрасли наиболее сильны позиции России.

Ведущие экспортеры цветных металлов не обязательно имеют богатые месторождения металлических руд. Прежде всего, это страны, у которых есть значительные производственные мощности или крупномасштабное складское и портовое хозяйство и передовая логистика.

По данным на 2021 год, крупнейший экспортер алюминия – Канада с 10,9 % стоимостного объема мирового экспорта. За ней следуют Россия и Индия, на которые приходится по 9,4 %, ОАЭ с 9 % и Малайзия с 7,2 %. Ни Китая, ни США в числе 15 ведущих экспортеров нет[80].

По экспорту никеля и никелевых изделий в 2023 году на первом месте была Индонезия с 7630 миллиардами долларов (16,4 % мирового экспорта). За ней со значительным отрывом следовали Канада (4680 миллиардов), США (4110 миллиардов), Австралия (3358 миллиардов) и Россия (3150 миллиардов)[81].

Главные экспортеры свинца, включая изделия, – Австралия и Южная Корея (по 10,8 %). За ними следуют Соединенное Королевство (7,9 %), Канада (6 %), Германия (5,5 %), Индия (5,4 %), Бельгия (3,4 %) и Мексика (2,9 %). Россия (2,8 %) занимает в этом ряду десятое место вслед за расположившейся на ступеньку выше Болгарией[82].

Что касается палладия, Россия выступает его крупнейшим мировым экспортером: в 2021 году на нее пришлось 19,2 %. Дышат РФ в затылок три государства: ЮАР с 17,4 %, США с 17,2 % и Соединенное Королевство с 14,8 %[83].

Третья группа отраслей: Китай не лидирует ни в производстве, ни в экспорте

Промышленных отраслей, в которых Китай не стоит на первом месте ни по масштабу производства, ни по объему экспорта, становится все меньше. Среди них сегодня – аэрокосмическая и химическая промышленность, а также производство и экспорт целлюлозы.

Аэрокосмическая промышленность

На мировом рынке в этой отрасли доминируют США и Франция. В период с 2013 по 2022 год доля Америки в мировом экспорте возросла с 36,4 % до 41,2 %. За это же время доля Франции уменьшилась с 17,9 % до 13,2 %. За ними следуют Германия, Британия и Канада.

Присутствие китайских экспортеров пока скромное, но оно растет быстрым темпом. Их доля за тот же период увеличилась с 0,6 % до 2,2 %. В 2020 году Поднебесная находилась на седьмом месте при объеме экспорта в 5,62 миллиарда долларов, в то время как в 2020-м она была 12-й при объеме в 2,5 миллиарда. Вторым экспортером среди КНЭД была замкнувшая первую десятку Бразилия с 3 миллиардами. В число 15 крупнейших экспортеров вошли также Таиланд и Турция. Для сравнения, объем американского экспорта составил 102,8 миллиарда, французского – 32,8 миллиарда[84].

По объему производства аэрокосмической продукции Китай вышел на третье место: его доля составила 7,3 % мирового производства в 2017 году. Он вплотную приблизился к Франции (8,2 %), оставив позади Британию (5,8 %) и Германию (5,6 %).

Вместе с тем Поднебесная остается далеко позади обеспечивающих почти половину мирового производства США, доля которых составляет 49 %. В число ведущих производителей входит и Россия, которая расположилась на шестом месте в мировом рейтинге (3,2 %).

Далее следуют Канада (2,9 %), Япония (2,5 %), Испания (1,7 %) и Индия (1,3 %). Последняя замкнула первую десятку, став новой крупной авиастроительной державой[85].

Химия

В 2020 году объем производства китайской химической промышленности составил 388,3 миллиарда долларов. В США этот показатель оказался чуть больше – 399,7 миллиарда долларов. То есть Америку Китай фактически догнал и, поскольку его производство растет быстрее, в ближайшее время перегонит. В 2000 году он отставал от нее почти в 10 раз – 28,3 миллиарда и 233,6 миллиарда долларов соответственно. Стоимостные объемы производства 2020 года у двух других крупных игроков в этой отрасли – Японии и Германии – были значительно меньше: соответственно 96,8 миллиарда и 83,1 миллиарда долларов.

Среди КНЭД в этой отрасли заметна Индия – 36,2 миллиарда долларов. Это уже совсем близко к показателю пятой химической державы Франции – 40,6 миллиарда. За индусами следуют бразильцы – 27,9 миллиарда. Россия произвела химикатов на 19,9 миллиарда долларов – фактически столько же, сколько Саудовская Аравия – 20,1 миллиарда[86].

В производстве ряда ключевых видов химической продукции Китай вышел в бесспорные лидеры.

Его объем производства обычных пластмасс – полиэтилен, полипропилен, полистирол и полихлорвинил – в 2017 году составил 58 миллионов тонн. В этой отрасли он значительно опередил Соединенные Штаты (33 миллиона тонн), а они в свою очередь – Южную Корею (12 миллионов тонн) и Индию (9,3 миллиона тонн), которая обошла сократившую производство Японию (7,6 миллиона тонн). Уменьшили выпуск пластмасс и страны Европы.

В производстве ряда ключевых видов химической продукции Китай вышел в бесспорные лидеры.

Среди НЭД крупными производителями выступают Таиланд (6,3 миллиона тонн) и Бразилия (5,4 миллиона тонн). А в странах СНГ, на которые пришлось 5,5 миллионов тонн, производство выросло, но их совокупная доля на мировом рынке составила всего 2,5 %[87].

В производстве химических волокон на Китай в 2016 году пришлось 68,9 %. Доля второго производителя Индии составила всего 8,6 %. А на идущую вслед за ней Индонезию пришлось 3 %.

По совокупному объему производства продуктов базовой нефтехимии – этилена, пропилена, бензола, толуола, ксилолов – Китай, совершив в 2010-е «большой скачок» (настоящий, а не выдуманный, как при Мао Цзэдуне), обошел прежнего бесспорного лидера – Америку. С 2010 по 2017 год он увеличил производство с 30,5 миллиона до 76,8 миллиона тонн, в то время как США сократили его с 59,6 миллиона до 55,3 миллиона. Все другие ведущие производители – Южная Корея, Япония, Тайвань и идущие следом за ними Саудовская Аравия, Таиланд, Индия и Бразилия – производят намного меньше[88].

Несмотря на стремительный рост объемов производства в Китае, в мировом экспорте химикатов первые строчки рейтинга в настоящее время занимают Германия и США. Но, увеличив с начала века свою долю в шесть раз, Поднебесная вплотную подошла к лидерам и очень скоро может вырваться в чемпионы.

Таблица 37

Источник: WTO

Также существенно выросла доля Индии. Объемы же экспорта стран «большой семерки» снизились. Тем не менее они по-прежнему экспортируют больше, чем любая КНЭД, не считая Китая.

Целлюлозно-бумажная промышленность

По объему выпуска целлюлозы для производства бумаги Соединенные Штаты лидируют, оставив далеко позади все другие страны, включая Китай. В 2021 году они произвели 48,6 миллиона тонн. Второе место заняла Бразилия (22,6 миллиона), а Китай был третьим (18,5 миллиона). Далее следовали Канада, Швеция, Финляндия, Индонезия и Россия[89].

Таблица 38

Источник: Statista.com

В то же время по объему экспорта целлюлозы Бразилия лидирует с весьма существенным отрывом. Соединенные Штаты расположились на третьем месте вслед за Канадой. Другие ведушие экспортеры – Индонезия, Финляндия, Швеция, Чили. Россия в 2022 году была на девятом месте. Китая среди основных экспортеров нет[90].

При этом в производстве и экспорте бумаги Китай догнал и перегнал Америку уже к концу позапрошлого десятилетия, а в 2010-х и вовсе оставил ее далеко позади. В 2021 году объем производства Китая составил 121,1 миллиона тонн против 67,5 миллиона тонн в США, 23,8 миллиона в Японии, 23,1 миллиона в Германии и 17,3 миллиона тонн в Индии[91].

Остальные ведущие производители – Индонезия, Южная Корея и Бразилия – производят значительно меньше. В то же время в 2010-е годы индонезийцы и бразильцы обошли тройку развитых стран-производителей: Канаду, Финляндию и Швецию[92].

По объему экспорта бумаги Китай к началу 2010-х обошел Соединенные Штаты и, наряду с Германией, стал одним из двух крупнейших мировых экспортеров.

Поэтому, строго говоря, бумагоделательная отрасль должна быть отнесена к первой или, по крайней мере, ко второй группе. Но допустим небольшую вольность, рассмотрев ее в комплексе с производством и экспортом целлюлозы.

Как мы видим из таблицы 39, в 2020 году Китай был экспортером номер один, в 2021-м Германия экспортировала немного больше, а в 2022 году Китай снова оказался первым.

Таблица 39

Источник: Worldtopexports.com

Вслед за Поднебесной места в первой десятке бумажных экспортеров заняли развитые государства, но на девятую строчку в 2022 году вышла европейская НЭД – Польша. Из «восьмерки», помимо Китая, крупным экспортером стала Индонезия, занявшая 14-е место при доле в 2,3 % (таблица 39).

Фармацевтическая промышленность: особый случай

Фармацевтическая промышленность не вписывается ни в одну из трех групп, о которых шла речь выше. В этой отрасли сложилась особая ситуация. По масштабам производства с заметным отрывом лидируют Соединенные Штаты: 516,7 миллиарда долларов. Китай в 2010-е годы поднялся с третьего места на второе, обойдя Японию. В 2022 году стоимостные объемы составили соответственно 171,3 миллиарда и 80,9 миллиарда долларов. Германия, обойдя Страну Восходящего Солнца, вышла на третье место – 103, 4 миллиарда. Стоимостные объемы производства в других странах значительно меньше. Первую пятерку замкнула Ирландия (62,7 миллиарда), а далее следовали Швейцария, Франция, Италия, Индия и Бельгия. Среди остальных КНЭД наиболее заметный производитель – Бразилия, оказавшаяся на 13-м месте вслед за Британией и Испанией[93].

Что касается экспорта, здесь доминируют: Германия (15,2 % мирового экспорта в 2021 году), Швейцария (11,8 %), Бельгия (7,8 %), США (7,1 %), Франция (6,4 %), Италия (6,1 %)[94].

Единственным крупным экспортером среди КНЭД оказалась Индия (4,1 %), расположившаяся на 10-м месте. Она же лидирует на рынке дженериков, обеспечивая около 20 % их мирового экспорта и занимая доминирующие позиции на рынках развивающихся стран.

Это были данные о производстве и экспорте конечной продукции. В производстве и экспорте основных компонентов лекарств – активных фармацевтических ингредиентов (API) – ситуация иная. Здесь Китай бесспорный лидер. На него приходится 40 % мирового производства. Вторым по масштабу производителем выступает Индия, но и индийские фармацевтические компании в среднем 70 % ингредиентов импортируют из Поднебесной, а для производства некоторых лекарств, включая парацетамол, и все 100 %[95].

В целом, если до середины 1990-х годов 90 % экспорта ингредиентов для лекарств приходились на развитые страны, в 2021 году доля китайских экспортеров составила 42,4 %. На втором месте с большим отрывом идет Италия с 10 %. Индия занимает третье место с 8,8 %. Позади остались Швейцария с 8,4 % и США с 5,3 %[96].

Власти США открыто заявляли о том, что доминирование Китая на мировом рынке ингредиентов и высокая зависимость от импорта представляют угрозу для их национальной безопасности. Выражает обеспокоенность и Европа.

Изменения баланса сил: промежуточные итоги

В новую эпоху, начавшуюся в 1990-е годы, Китай в очень короткие сроки расширил отраслевые рамки своего промышленного лидерства. Сначала оно ограничивалось легкой промышленностью, но к ней вскоре добавились электроника и сталь, а в прошедшее десятилетие новый экономический гигант вошел уже как ведущая машиностроительная держава, обеспечивающая оборудованием предприятия самых разных отраслей по всему миру, особенно в НЭД / развивающихся странах.

При этом особого внимания заслуживают следующие обстоятельства. Во-первых, видов продукции, по объему производства и экспорта которых Поднебесная не занимает первое место, становится все меньше.

Во-вторых, список отраслей, в которых Китай является первым производителем, длиннее списка отраслей, в которых он лидирует и по объему экспорта.

В-третьих, по объемам производства и экспорта многих самых разных видов продукции Китай опережает другие государства с огромным отрывом.

Масштабы производства и экспорта остальных НЭД в подавляющем большинстве промышленных отраслей не сопоставимы с китайскими. Их главные достижения в новую эпоху выглядят следующим образом:

Индия, Бангладеш, Турция, Вьетнам и Камбоджа заявили о себе как о ведущих производителях и экспортерах текстиля и одежды, Вьетнам – электронной продукции, Турция и Индонезия – стали, Мексика – продукции общего машиностроения и автомобилей. Таиланд и Турция стали крупными производителями и экспортерами автомобилей, а Бразилия – одним из главных производителей и главным экспортером целлюлозы.

Фактически по всему спектру отраслей расширяет свои позиции в мировом промышленном производстве и экспорте Индия, повторяя путь Китая в миниатюре. За исключением дженериков, она пока не стала первым экспортером какого-либо вида промышленной продукции, но на многих рынках заметно приблизилась к лидерам.

Что касается России, в обрабатывающей промышленности она является заметным игроком в материалопроизводящих отраслях. В остальных сферах ей этого добиться пока не удалось.

Китай – Запад: от вертикального разделения труда к горизонтальному?

Эпохальный сдвиг в соотношении сил в мировом промышленном производстве и экспорте и одна из важнейших черт новой мировой экономики – это стремительный рост удельного веса Китая фактически по всему спектру отраслей при снижении удельного веса развитых стран.

По большей части, Поднебесная стала бесспорным лидером в низко- и среднетехнологичных сегментах мирового рынка или нишах достаточно «простых» товаров с малой или средней долей добавленной стоимости. Развитые же страны удерживают превосходство в высокотехнологичных сегментах и в нишах высококлассных товаров с высокой долей добавленной стоимости.

Вырвавшись в лидеры по объемам производства и экспорта продукции общего машиностроения, Китай занимает весьма скромные позиции как производитель и экспортер высокотехнологичного оборудования – например станков с ЧПУ и продвинутых роботов. Здесь он является крупнейшим в мире чистым импортером. Остается высокой его зависимость от импорта высокотехнологичных компонентов, в частности, интегральных схем.

Иными словами, в разделении труда между новым экономическим гигантом и развитыми странами во главе с США все еще в значительной мере присутствует вертикальная модель: развитые страны продают Китаю оборудование, компоненты и концепции продуктов, необходимые для отраслей, в которых он лидирует по объемам производства и экспорта. Сделанная в Китае продукция этих отраслей в огромных масштабах экспортируется в те же самые развитые страны. Производить же подобные оборудование и компоненты самостоятельно Поднебесная сейчас не может: уровень ее технологического развития пока ниже, чем в развитых странах.

Стимулируя экспорт в Китай, вертикальное разделение труда помогает развитым странам расширять собственное промышленное производство, создавать рабочие места и поддерживать экономический рост. На Западе, особенно в официальных и деловых кругах США, эту сторону дела часто упускают из вида.

Ключевой вопрос ближайшего будущего заключается в том, сохранится ли значительная вертикальная составляющая на обозримую перспективу или разделение труда между Китаем и Западом станет в основном горизонтальным, и Китай окажется ведущим экспортером высокотехнологичных оборудования и компонентов, конкурируя с развитыми странами как равный, а то и выдвигаясь на позицию лидера, захватывая мировые рынки и повышая уровень самообеспечения.

Например, Япония не вышла бы в 2002 году из затяжной «депрессии эпохи Хэйсэй»[97], охватившей все 1990-е и начало 2000-х, когда она находилась в состоянии фактического застоя, если бы не динамичный рост экспорта в Китай электронных и прочих компонентов, оборудования и материалов. А в конце ноября 2020-го в новостях NHK нам поведали о том, что объем японского экспорта понемногу начинает восстанавливаться, что это очень важно для нормализации экономического положения страны, продолжающей тяжелую борьбу с ковидом, и что одной из главных движущих сил восстановления стал рост экспорта в Китай оборудования для производства полупроводников.

Вертикальный элемент в разделении труда создает производственно-технологическую зависимость Китая от развитых стран, которая дает последним серьезные экономические и политические козыри.

Горизонтальное разделение труда означает, что страны производят различные виды одной и той же продукции одинакового технологического уровня. Скажем, Китай производит одни виды высокотехнологичных станков с ЧПУ или одни виды высокотехнологичных электронных компонентов, а Германия или Япония другие. Такого разделения труда между Китаем и Западом пока немного, но со временем его становится все больше.

Ключевой вопрос ближайшего будущего заключается в том, сохранится ли значительная вертикальная составляющая на обозримую перспективу или разделение труда между Китаем и Западом станет в основном горизонтальным, и Китай окажется ведущим экспортером высокотехнологичных оборудования и компонентов, конкурируя с развитыми странами как равный, а то и выдвигаясь на позицию лидера, захватывая мировые рынки и повышая уровень самообеспечения.

В этом последнем случае, в дополнение к уже достигнутому безусловному превосходству над любой другой страной по масштабам промышленного производства и экспорта, Китай в полный голос заявит о себе и как одна из главных технологических держав. Это станет шагом к единоличному мировому доминированию в промышленной сфере.

Китайская сторона делает все, чтобы именно так и случилось, а США и Запад – чтобы этого не допустить. В государственной программе «Сделано в Китае-2025» (Made-in-China-2025), которой посвящен следующий параграф, эта цель сформулирована прямым текстом.

«Сделано в Китае-2025»

Одна из главных коллизий мировой экономики сегодня состоит в том, сможет ли Китай, преодолев технологическое отставание от развитых стран, выйти на лидирующие позиции на мировых рынках высокотехнологичной продукции: оборудования, компонентов, материалов, транспортных средств, где пока его присутствие малозаметно. Решить эти задачи была призвана программа «Сделано в Китае-2025» – для краткости я буду использовать аббревиатуру СК-2025.

Принятие этой Программы было продиктовано следующими «вынужденными обстоятельствами»:

1) при всех феноменальных достижениях последних десятилетий Китай как промышленная держава столкнулся с очень нелегкой проблемой: ростом себестоимости продукции и снижением, если не потерей, ценовой, или стоимостной конкурентоспособности;

2) стало быстро расти производство во многих развивающихся странах, в которых себестоимость значительно ниже, притом что стоимостные преимущества Китая перед развитыми государствами все больше сходят на нет;

3) в 2010-е годы усилилась тенденция к возвращению промышленного производства в развитые страны, особенно в США, причем далеко не только в высокотехнологичных, но и в самых «обычных» отраслях – например производстве мебели, игрушек или такого традиционного продукта тяжелой промышленности, как экскаваторы. Подробнее – в последней главе.

Сами китайские потребители, прежде всего растущий средний класс, не говоря уже о семьях с высокими доходами, проявляют все больший интерес к товарам, сделанным в Европе, Японии, США, отдавая им предпочтение даже перед товарами, которые те же европейские, японские и американские фирмы произвели на своих предприятиях в Китае. Многие товары с лейблом «сделано в Китае» китайский потребитель попросту «не любит».

В этих условиях у китайских производителей нет альтернативы кроме как противостоять конкурентам и из развитых, и из НЭД / развивающихся стран, используя в качестве козырей не цены, а технологический уровень, качество продукции и бренды. Для этого нужно во что бы то ни стало прорываться в круг мировых технологических лидеров.

Текст программы СК-2025 был разработан под эгидой Министерства промышленности и информационных технологий (МПИТ) и анонсирован Государственным Советом КНР в мае 2015 года.

Цели, которые она декларирует, – это:

• выход страны на лидирующие позиции в мире в производстве широкого круга высокотехнологичных продуктов;

• поворот к экономическому росту, ведомому инновациями;

• усиление экологической ориентации развития экономики;

• переориентация обрабатывающей промышленности с выпуска массовой продукции на производство товаров с высокой долей добавленной стоимости.

На концепцию программы значительное влияние оказали германская доктрина «Индустрия 4.0» и американская концепция «Индустриального интернета»[98].

Краеугольный камень СК-2025 – синтез производственных и информационных технологий, а главная арена для технологических инноваций – производство оборудования. В частности, была поставлена задача повысить локальный контент для ключевых компонентов и материалов, то есть долю компонентов и материалов, произведенных внутри страны, в общей стоимости тех же компонентов и материалов, используемых национальными производителями до 40 % в 2020 году и до 70 % в 2025-м. Иными словами, речь шла о крупномасштабном импортозамещении.

В сентябре 2017 года МПИТ обнародовало план бюджетного финансирования 100 основных проектов программы СК-2025 в 25 отраслях, разделенных на 10 секторов:

• новые информационные технологии;

• автоматизированные станки, робототехника;

• авиапромышленность и аэронавтика;

• оборудование для океанического инжиниринга и высокотехнологичные суда;

• современное железнодорожное оборудование;

• автомобили и оборудование, работающие на новых источниках энергии, прежде всего автомобили-гибриды и электромобили;

• энергетическое оборудование;

• сельскохозяйственное оборудование;

• новые материалы;

• биофармацевтика и другая современная продукция в области медицины.

Согласно китайским официальным источникам, этот список в будущем должны были пополнить бытовая электроника и нефтеперерабатывающее и строительное оборудование[99]. Чуть позже вы поймете, почему я говорю о программе в прошедшем времени.

Обновленная версия программы, опубликованная в январе 2018 года, гласила, что цель Китая – стать к 2025 году мировым лидером в производстве телекоммуникационного, железнодорожного и электроэнергетического оборудования. Впрочем, по объемам производства в этих отраслях он уже на тот момент лидировал, так что речь шла о лидерстве не только по объему, но и по уровню технологий.

Далее, согласно программе, к этому же сроку Китай должен был выйти на вторую или третью позицию в мире в таких сферах, как робототехника, автоматизация производства и транспортные средства, работающие на новых источниках энергии. В то же время в документе говорилось, что в 2025 году страна все еще будет отставать от мировых лидеров в таких областях, как полупроводники, операционные системы и программное обеспечение[100].

Для каждого проекта напрямую из госбюджета выделялось от 30 до 50 миллионов юаней (или от 4,6 до 7,6 миллиона долларов), а на проекты, связанные с развитием ключевых технологий – по 100 миллионов.

Для реализации программы китайское правительство создало Фонд передового производства с капиталом в 20 миллиардов юаней и Национальный Фонд интегральных схем, для которого выделили 139 миллиардов. Кроме того, Китайский Банк развития обеспечивал кредиты.

Под эгидой МПИТ были образованы Промышленные Инновационные центры, отвечающие за различные конкретные направления. К январю 2018 года появилось пять общенациональных центров, количество которых к 2025-му планировалось увеличить до сорока. В дополнение к общенациональным также начали создаваться провинциальные центры.

По данным МПИТ, в 2017 году в рамках Программы получил государственную поддержку 331 проект. Особо важное значение Министерство придавало достижениям в производстве технологически передовой продукции транспортного машиностроения. В качестве конкретных примеров приводились созданные в Китае новый большой пассажирский самолет С919 и крупнейший в мире самолет-амфибия AG6660. Китайцы также выпустили скоростной поезд CR400, который стал самым быстрым в мире поездом на колесах, используемым в коммерческих целях: его скорость достигает 350 километров в час.

Одним из прорывных достижений Китая в общем машиностроении стала нефтебуровая платформа «Голубой Кит», способная наполовину уходить под воду, чтобы вести бурение на сверхбольших глубинах. Она прошла успешные испытания в Южно-Китайском море.

В области «умного производства» Поднебесная, по данным Министерства, разработала более 200 новых видов продукции, а также создала «цифровые цеха» и полностью автоматизированные «умные заводы»[101].

По своим масштабам СК-2025 – крупнейшая в мировой истории государственная программа радикального обновления технологической базы промышленного производства. Это программа «большого скачка» в области технологий, причем настоящего, а не скоморошного[102].

Идея нынешней программы заключается в том, что под руководством коммунистической партии страна должна, во-первых, быстро пройти третью стадию индустриализации, суть которой составляет широкое внедрение достижений информационной революции, роботов, сенсоров, средств автоматизации производства и которая уже пройдена развитыми государствами, и, во-вторых, одновременно и уже вместе с ними проходить четвертую стадию: внедрение «умных» машин, самостоятельно взаимодействующих друг с другом с использованием искусственного интеллекта, интернета вещей и т. д.

К каким последствиям с точки зрения соотношения сил в мировой экономике может привести реализация стратегии, прописанной в СК-2025?

1. Став мировым лидером по объему промышленного производства и экспорта, Китай войдет и в круг технологических лидеров, способных создавать ключевые технологии и производить на их основе высокотехнологичную продукцию. Это станет заявкой на то, чтобы стать мировой экономической державой номер один.

2. Развитые страны утратят преимущества, связанные с нынешним разделением труда, которое дает им широкие возможности экспортировать в Китай высокотехнологичное оборудование, компоненты и материалы (сейчас мы не говорим об ограничениях на экспорт такой продукции, введенных правительствами стран Запада из соображений безопасности). В этом случае конкуренция западных и китайских производителей обретет немыслимые сегодня масштабы и остроту.

Политика первой администрации Трампа в отношении Китая была нацелена на то, чтобы этого не допустить. Администрация Джо Байдена следовала, по сути, тем же курсом, хотя и не создавала вокруг этих вопросов столько шума.

Особый драматизм ситуации придавал тот факт, что СК-2025 была разработана и начала осуществляться под очень плотным партийно-государственным руководством и при решающей роли государственных предприятий. Частному сектору в ней почти не нашлось места, а отсылки к соблюдению рыночных принципов носили по большей части дежурный характер: участвующие в программе госпредприятия получили широкий доступ к приоритетному государственному финансированию, что принципам рыночной экономики явно не соответствует.

По этой причине Дональд Трамп открыто требовал субсидирование государственных компаний прекратить, а программу свернуть. Пекинское руководство отреагировало на это весьма своеобразно: оно прекратило говорить об СК-2025 публично, причем не только с Америкой, но и внутри страны. С середины 2018 года в Китае о программе не упоминают, хотя официально от нее не отказывались.

Это новая версия противостояния американского «классического» капитализма с частным предпринимателем как центральной фигурой и китайского «государственного» капитализма, в котором главными игроками в ведущих отраслях выступают государство и принадлежащие ему предприятия, а частные предприниматели находятся под его пристальным оком

Сегодня можно сказать, что СК-2025 больше не является концептуальной основой государственной стратегии развития высокотехнологичных отраслей и не определяет, как конкретно должна быть организована ее реализация. Однако сама стратегия живет, а ее цели и способы их достижения в основном остаются прежними.

Столкновение интересов двух крупнейших экономических держав, США и Китая, носит принципиальный характер. Это новая версия противостояния американского «классического» капитализма с частным предпринимателем как центральной фигурой и китайского «государственного» капитализма, в котором главными игроками в ведущих отраслях выступают государство и принадлежащие ему предприятия, а частные предприниматели находятся под его пристальным оком.

Как заметил американский предприниматель китайского происхождения, с которым я имел удовольствие пообщаться в 2019 году на конференции в Лас-Вегасе: в Китае предприятие может быть государственным, может быть частным, но «папа» у всех один.

Между тем и без американского давления перед Китаем стоит дилемма мега-масштаба: сохранять нынешнюю экономическую модель, которая хоть и основана на плюрализме форм собственности, но отводит главенствующую роль государству и госсектору, а частное предпринимательство держит под жестким контролем, либо отказаться от этой модели и эволюционировать в сторону сокращения государственного вмешательства, уменьшения госсектора и увеличения роли и свободы частного предпринимательства. С этой экономической дилеммой неразрывно связана политическая дилемма не меньшего значения.

Что же касается стратегии стимулирования высокотехнологичных отраслей, китайское руководство сузило ее фронт, фактически заменив СК-2025 Планом развития «умного производства». Он был обнародован в конце 2021 года и стал частью 14-го пятилетнего плана Китая на 2021–2025 годы.

«Умное» производство определяется как производство, использующее передовые информационные технологии, управляемое с помощью цифровых операций и интегрированное в информационные сети.

Китай поставил цель до 2025 года «оцифровать» и интегрировать в цифровые сети 70 % крупных компаний, а до 2035 года – все 100 %. Кроме того, за пять лет должен появиться миллион предприятий-«маленьких гигантов». Это передовые малые и средние фирмы, занимающие ведущие позиции в мире в определенных технологических и рыночных нишах.

Кроме того, китайское правительство планирует:

• построить 500 образцовых «умных фабрик»;

• достичь 70 %-го уровня самообеспечения необходимым для их работы оборудованием и 50 %-го – софтом;

• создать 120 поддерживающих «умное производство» интернет-платформ;

• разработать и внедрить более 200 связанных с «умным производством» национальных и международных стандартов.

Одновременно Китай разработал план развития национального роботостроения. Количество роботов в расчете на 10 000 занятых в обрабатывающей промышленности к 2025 году планируется удвоить (в 2020 году их было 246). Уже в 2022 году показатель увеличился до 322. Китай обошел Соединенные Штаты – 274[103].

Одна из главных задач в этой сфере – развитие национального производства ключевых компонентов.

С 2015 по 2019 год госсубсидии на развитие национального роботостроения выросли в четыре раза – с 4,6 до 15,4 миллиарда юаней (или с 674 миллионов до 2,24 миллиарда долларов)[104].

Размышление о промышленном лидерстве

Помимо лидерства по объемам производства и промышленного экспорта, есть лидерство в области ключевых технологий, воплощенных в оборудовании, компонентах и материалах, необходимых для производства различных видов продукции.

Промышленным лидером является не только тот, кто больше всех производит и экспортирует, но и тот, кто владеет ключевыми технологиями сегодняшнего дня и создает технологии будущего. И, соответственно, тот, кто занимает ведущие позиции в трансграничных технологических цепочках, выполняя критически важные для всей цепочки операции, которые требуют высокого уровня технологий и профессиональной подготовки.

К началу нового десятилетия Китай захватил и укрепляет лидерство в первых двух областях – по объемам производства и экспорта, а США и в меньшей мере другие развитые страны удерживают лидерство в третьей – технологической.

Один из хрестоматийных примеров – интегральные схемы. Китай тратит на их импорт больше, чем на закупку нефти. От импорта полупроводников, особенно из Южной Кореи, Тайваня и США, зависят фактически все отрасли, которые охватывала программа СК-2025.

На 2024 год, ведущий китайский производитель чипов Semiconductor Manufacturing International Corp. (SMIC) производит 14-нанометровые чипы (нанометр – это одна миллиардная метра), в то время как чипы нового поколения – это 10 нанометров и меньше. Samsung и тайваньская TSMC производят 5-нанометровые чипы и приступают к производству 3-нанометровых. Более того, TSMC в партнерстве с Национальным Университетом Тайваня и Массачусетским Институтом Технологий замахнулась на один нанометр[105] и приближаются к тому, чтобы производить 2-нанометровые.

Китай пока не вышел на лидирующие позиции как технологическая держава. Его промышленность, как говорят в китайских правящих кругах, является «большой», но не «сильной». С другой стороны, Америка, «проглотившая» китайское лидерство по объемам производства и экспорта, очевидно, категорически не готова принять его претензий на лидерство в технологической сфере. По крайней мере, пока.

Поэтому главный фронт американо-китайской экономической войны постепенно смещается в технологическую сферу. Основное для США средство ведения этой войны – ужесточение контроля за движением технологий.

Глава 5

Мировой экспорт услуг: Запад доминирует, Китай и Индия наступают

До пандемии ковида мировая торговля коммерческими услугами составляла примерно треть от торговли товарами: 6,07 триллиона долларов и 18,9 триллиона долларов в 2019 году соответственно[106]. В ковидном 2020-м это отношение уменьшилось до 28 %: объемы составили соответственно 4,9 триллиона и 17,6 триллиона долларов.

Торговля услугами сократилась больше, чем торговля товарами, из-за коллапса в секторах транспортных услуг и услуг для международных путешественников. В 2022-м отношение составило 27 %, а объемы выросли до 6,5 триллиона и 24,3 триллиона долларов соответственно[107]. До ковида именно на транспорт и путешествия приходилась почти половина всего мирового экспорта услуг. В 2022 году их доля чуть-чуть не дотянула до 40 %.

Экспорт транспортных услуг – это перевозка пассажиров-жителей других стран и грузов иностранных клиентов. Объем экспорта услуг для международных путешественников включает в себя все продажи посетившим страну нерезидентам, прежде всего иностранным туристам. Сюда входят как услуги (гостиницы, общественное питание, экскурсионное обслуживание, рекреационная сфера), так и товары.

Другие основные статьи экспорта в этой сфере – финансовые, информационные, консультативные, культурные, медицинские, коммуникационные услуги, услуги по производству различных видов продукции, строительству, ремонту, исследованиям и разработкам.

В мировом экспорте услуг расстановка сил иная, нежели в экспорте товаров. Ведущая роль по-прежнему принадлежит развитым странам. Доли основных НЭД / развивающихся стран, прежде всего Китая, растут, но, за исключением Индии, они остаются ниже, чем в экспорте товаров.

В 2022 году 80 % совокупного экспорта услуг 40 крупнейших стран-экспортеров пришлись на развитый мир и только 20 % на НЭД / развивающиеся страны[108].

Бесспорный лидер (таблица 40) в экспорте услуг – США. В 2022 году их доля составила 12,8 % от общего объема мирового экспорта. Со значительным отрывом за ними следует Британия с 7 %. Китай, доля которого составила 6 %, как и в 2021 году, вышел на третье место, оставив позади Германию и Францию и приблизившись вплотную к британцам.

Поскольку китайский экспорт растет значительно быстрее британского, выход Поднебесной на вторую позицию – дело ближайшего времени. При этом, однако, расширение позиций Китая как экспортера услуг несопоставимо по своему масштабу с его восхождением как крупнейшей промышленной державы.

Быстро растет и экспорт услуг Индии, которая с долей в 4,4 % вышла на седьмое место. Она обогнала Нидерланды (3,8 %) и вплотную приблизилась к Франции. В первой десятке на 2022 год, помимо названных стран, фигурируют Ирландия, Сингапур и Испания.

Вторую десятку экспортеров услуг (удельный вес в мировом экспорте для этой группы составляет от 2,3 % до 1,4 %) представляют Япония, ОАЭ, Швейцария, Бельгия, Люксембург, Южная Корея, Дания, Италия, Канада и Польша.

Остальные КНЭД из «восьмерки» в первой двадцатке экспортеров услуг не представлены. Турция находится только на 23-м месте (1,3 % мирового экспорта услуг), Россия – на 30-м (0,7 %), Бразилия – на 35-м (0,5 %), Мексика (тоже 0,5 %) – на 36-м.

За период с 2001 по 2022 год доля мирового лидера сферы услуг, США, заметно снизилась, но отрыв от других стран остается огромным.

Доли большинства других развитых государств также уменьшились. При этом доля второго экспортера – Соединенного Королевства, как и Франции, уменьшилась всего на 0,4 процентных пункта. Германия и Нидерланды увеличили свой удельный вес на десятые доли процентного пункта, а Ирландия и Сингапур существенно: соответственно в 3,6 и в 2,3 раза. Доли Китая и Индии выросли почти втрое.

Таблица 40

Источник: WTO

Сальдо торгового баланса по услугам для целого ряда ведущих стран – это зеркальное отражение сальдо торговли товарами. Оно имеет противоположный знак и уменьшает общий дисбаланс в мировой торговле, порождаемый прежде всего громадным американским дефицитом и китайским профицитом во внешней торговле товарами. Об этом часто забывают и аналитики, и политики: когда заходит речь о внешнеторговых балансах, они говорят прежде всего о товарной торговле.

В 2022 году американский профицит достиг 229 миллиардов долларов. Однако эта сумма не покрывает дефицита США в товарной торговле, который в том же году составил 1,3 триллиона долларов.

Среди стран G7 c положительным сальдо стабильно сводят торговлю услугами Соединенное Королевство и Франция. Дефициты имеют Германия, Япония, Италия и Канада.

Японская торговля услугами пришла к фактическому равновесию в 2019 году. Импорт составил 202 миллиарда, экспорт – 201 миллиард долларов. Главная причина – резкий рост притока иностранных туристов. Но с приходом коронавируса бум прервался, что вернуло торговлю услугами к дефициту, который в 2022 году составил 43 миллиарда долларов. С 2023 года после того, как Япония отменила антиковидные ограничения на въезд, туристический бум возвращается. Стремительный рост числа иностранных туристов виден даже невооруженным глазом.

Почти таким же – 39 миллиардов долларов – был дефицит у Китая. Это резкое снижение по сравнению с 215 миллиардами долларов в 2019 году и 100 миллиардами в 2020-м. Главная причина – прекращение массовых выездов китайских туристов за рубеж из-за ковида.

Отрицательное сальдо в торговле услугами имеет и большинство других НЭД / развивающихся стран. Наиболее существенное исключение – Индия. Ее баланс устойчиво положительный, в отличие от хронического дефицита в торговле товарами.

Львиная доля мировой торговли услугами по-прежнему приходится на торговлю развитых стран друг с другом. В 2021 году в совокупном импорте услуг 40 крупнейших стран-импортеров – в основном это развитые государства – на импорт из развитых стран пришлось 78,5 %.

Вместе с тем роль Китая и ряда других НЭД как рынков для американских, европейских и прочих экспортеров услуг постепенно становится более заметной не только в абсолютном, но и в относительном выражении. В американском экспорте доля Китая в 2019 году составила 6,9 % против примерно 4 % в конце 2010-х (хотя со времен президентства Трампа темп роста экспорта в Китай замедлился). Доля Индии в этот же период выросла с 2 % до почти 3 %.

У стран ЕС совокупный экспорт услуг в Китай все 2010-е рос в среднем на 11 % в год. Это более чем вдвое быстрее экспорта услуг в целом. Кроме того, в среднем на 9 % в год рос экспорт услуг в Мексику.

Сегодня рынки НЭД открывают перед западными компаниями большие возможности, поскольку спрос на услуги в них растет более высоким темпом, чем в развитом мире, а конкурентоспособность местных фирм пока, как правило, ниже.

Транспортные услуги

До ковида бесспорным лидером на мировом рынке транспортных услуг были США. В 2019 году с некоторым отрывом за ними следовали Германия и Сингапур. Следующую по величине экспорта группу составляли Франция, Нидерланды и Китай. За ними располагались Британия, Гонконг, ОАЭ, Южная Корея, Япония, Турция, Бельгия, Россия и Индия.

Доля Китая в мировом экспорте транспортных услуг, увеличившись с 2,7 % в 2005 году до 4,1 % в 2010-м, особенно не менялась: показатель 2019 года – 4,5 % против 8,9 % у США. Иными словами, в 2019 году китайский экспорт составлял лишь половину от американского.

У ряда других НЭД экспорт рос более высокими темпами. Индия увеличила свою долю соответственно с 1 % до 1,6 % и до 2,1 %. В 2010–2019 годах среднегодовой прирост ее экспорта составил 5 % против 3 % у Китая.

У России за те же годы он достиг 4 %, а доля в мировом экспорте выросла с 1,6 % в 2005 году до 1,8 % в 2010-м и до 2,1 % в 2019-м.

Много быстрее – в среднем на 12 % в год – рос экспорт транспортных услуг Турции. Ее удельный вес вырос соответственно с 0,9 % до 1,1 % и 2,5 %.

Еще более крупным новым игроком на мировом рынке стали ОАЭ. В 2019 году их доля составила 2,8 % от мирового экспорта.

Однако в ковидном 2020-м, когда международный пассажирский транспорт попал в число наиболее тяжело «заболевших» отраслей, в соотношении сил на мировом рынке произошли резкие изменения. Главным из них стал скачкообразный рост доли Китая при снижении доли США.

В 2020 году объемы экспорта резко снизились почти у всех ведущих стран-экспортеров: у США – на 38,3 %, у Германии – на 22,1 %, у Британии – на 28 %, у Турции – на 30,4 %, у Франции – на 8,7 %. Относительно неплохо держалась Индия, снизив экспорт всего на 1,6 %. Но настоящих исключений было только два: Сингапур, где экспорт остался на уровне предыдущего года, и Китай, где он подскочил на 25,3 %.

Этот подъем был связан с ростом перевозок китайскими компаниями зарубежных грузов по воздуху и морю. Значительное место при этом занимали перевозки товаров производственного назначения для китайской промышленности.

По объему экспорта транспортных услуг в том же году на первое место в мире вышел Сингапур: 63,08 миллиарда долларов. Китай с 57,62 миллиарда впервые обошел, пусть и совсем чуть-чуть, США (57,138 миллиарда) и Германию (54,33 миллиарда), не говоря уже о Франции и Нидерландах, и занял второе место в мировом рейтинге.

В 2021 году на волне постпандемийного роста транспортных перевозок, прежде всего грузовых, китайские перевозчики увеличили экспорт в 2,3 раза, доведя его до 127,28 миллиарда долларов. В такой степени экспорт не сумел нарастить больше никто, хотя у Германии, Франции и Южной Кореи прирост тоже оказался внушительным. Экспорт США вырос всего на 15 % – до 65,78 миллиарда долларов, а у Сингапура – на 8 % или до 68,13 миллиарда.

В итоге с долей в 11 % Китай, обогнав всех конкурентов, впервые стал крупнейшим экспортером транспортных услуг. Это большой прорыв: ведь до сих пор существовал только один вид услуг, в экспорте которых лидировала НЭД – компьютерные услуги, где верхнюю строчку занимает Индия. На второе место среди экспортеров транспортных услуг вышла Германия (6,8 %), а на третье – Франция (6,1 %). Сингапур занял четвертое место (5,9 %), а Штаты замкнули первую пятерку (5,7 %). За ними следовали Нидерланды (4,8 %), Южная Корея (4,1 %) и Гонконг (2,8 %). Индия усилила позицию, выйдя на девятое место (2,5 %). Япония (2,2 %) замкнула первую десятку, а Турция (тоже 2,2 %), ОАЭ и Британия (по 2,1 %) возглавили вторую. Доля России составила 1,6 %.

В мировом импорте транспортных услуг доли Китая и Индии пошли вверх уже в 2000-е и особенно в 2010-е годы. В прошлом десятилетии для авиационных и других транспортных компаний развитых стран активная работа с китайскими и индийскими клиентами стала важнейшим условием успешного бизнеса.

В 2019 году китайский импорт вплотную приблизился к американскому: показатели составили 104,7 миллиарда и 107,5 миллиарда долларов соответственно. А в 2020-м Китай импортировал уже на 30 % больше, чем Америка (94,7 миллиарда и 72,8 миллиарда долларов). Более того, китайский импорт транспортных услуг оказался всего на 30 % меньше, чем импорт всего ЕС (134 миллиардов долларов – импорт из стран, не входящих в ЕС). Это почти 10 % от всего мирового импорта. Таким образом, Китай стал импортером номер один. Это, однако, не было результатом сенсационного рывка: просто в 2020 году у Поднебесной, которая на тот момент лучше большинства государств справилась с ковидом, импорт упал меньше, чем у других держав.

В 2021 году ситуация выглядела иначе: китайский импорт вырос в полтора раза. При этом он по-прежнему заметно превышал импорт США: 148 миллиардов и 105 миллиардов долларов соответственно.

Индия заняла среди импортеров четвертую строку после Китая, США и Германии. На нее в 2021 году пришлось 5 % мирового импорта (объем импорта составил 83 миллиарда долларов против 54 миллиардов в 2020 году и 68 миллиардов долларов в 2019-м). Таким образом, индусы опередили Японию (32 миллиарда долларов) уже в 2,5 раза, а также оставили позади еще одного крупного импортера – Таиланд (38 миллиардов).

Объем российского импорта был значительно меньше: 16 миллиардов.

В торговле транспортными услугами Китай и Индия имеют дефициты, как и ряд развитых стран во главе с США, Германией и Японией. С положительным сальдо торгуют Франция, Нидерланды и некоторые другие страны Евросоюза, а также Южная Корея, Гонконг, Турция, ОАЭ, Россия.

Услуги для путешественников

В секторе услуг для путешественников в прошедшем десятилетии стремительно рос экспорт Японии – в среднем на 15 % в год в период с 2010-го по 2019-й. Страна Восходящего Солнца сделала ставку на туризм как новый локомотив экономического роста. А Таиланд, доля которого в 2019 году составила 13 %, превратился в новую туристическую Мекку благодаря своим морским курортам и архитектурно-историческим памятникам, шопинг-молам, бутикам и многопрофильной индустрии развлечений.

По объему экспорта Таиланд вышел на четвертое место (4,2 % мирового экспорта в 2019 году) после США (13,5 %), Испании (5,4 %) и Франции (4,3 %). Япония (3,1 %) заняла седьмое место вслед за Соединенным Королевством (3,5 %) и Италией (округленно те же 3,1 %). Далее следовали Австралия (2,9 %), Германия (2,8 %) и Макао (тоже 2,8 % – о казино, казино!).

Быстрым – в среднем 9 % в год – оказался рост экспорта Индии. Все активнее используя свои огромные туристические ресурсы, она вышла на 13-е место с долей в 2,1 %, расположившись сразу за ОАЭ (2,6 %) и Китаем (2,4 %). Фактически столько же, сколько Индия, экспортировала Турция (2,1 %). Российская доля составила всего 0,7 %.

2020-й – это год туристического коллапса. Весь мировой экспорт услуг для путешественников достиг лишь 37,5 % от уровней 2019 года. У всех ведущих игроков этой сферы экспорт снизился на 50 % и более, за исключением разве что Австралии (сокращение составило 44 %) и ОАЭ (36 %).

Доли в мировом экспорте США (13,3 %) и Британии (3,4 %) существенных изменений не претерпели. Доли Франции (5,9 %), Германии (4 %) и Италии (3,6 %) даже немного выросли, поскольку их экспорт упал меньше, чем в среднем по планете. Австралийская доля увеличилась до 4,6 %. Почти столько же экспортировали Эмираты (4,5 %). Испания уменьшила свою долю до 3,2 %: опустели Costa Brava и Costa del Sol. Также заметно снизились доли Таиланда и Японии: до 2,6 % и 1,9 % соответственно.

Китай и Индия свои доли увеличили соответственно до 3,1 % и 2,4 %. Это произошло благодаря несколько меньшей глубине падения объемов, чем у других государств.

В 2021 году международный туризм начал понемногу восстанавливаться. Мировой экспорт вырос на 11 % и составил 614,7 миллиарда долларов. Это 41,7 % от того, что было за два года до этого – 1,5 триллиона долларов в 2019 году.

В авангарде нелегкого и медленного постпандемийного восстановления шли не США. Хотя они и сохранили первую позицию, их доля упала до 11,4 %, а абсолютный объем экспорта услуг для путешественников оказался меньше, чем в 2020-м.

Это также не Китай и не Индия: их доли упали до 1,9 % и 1,4 % соответственно, а экспорт в абсолютном выражении сократился. Упала и доля Германии: она спустилась на седьмое место с 3,6 %. Австралия, замкнувшая первую десятку, сократила свою долю до 2,9 %.

Роль локомотива восстановления сыграла Европа: прежде всего вышедшая на второе место Франция – ее доля выросла до 6,6 % – и Испания, которая поднялась на третье место, увеличив свою долю до 5,6 %. В авангарде оказались и Эмираты, которые Испанию фактически догнали (тоже 5,6 %). На пятое место шагнула Италия (4,2 %). Увеличили объемы и долю в мировом экспорте также Британия, ставшая шестой (5,6 %), Турция, вышедшая на восьмое место (3,4 %), и Мексика со своими уникальными морскими курортами и древними памятниками, нежданно-негаданно оказавшаяся девятой (3,2 %). Доля России в том же году составила всего лишь 0,6 %.

До ковида среди импортеров услуг для путешественников новым и безусловным лидером стал Китай: на него приходилось 18 % мирового импорта в 2019 году. Это вдвое больше, чем доля США (9,7 %). Причина – стремительный рост числа китайских туристов, представляющих все более состоятельный китайский средний класс, не говоря уже о «богатеях», разъезжавших по всему миру, особенно по Азии и Европе, где они активно скупали все и вся.

Это одна из видных невооруженным глазом реалий новой мировой экономики 2010-х годов. Орды энергичных китайских туристов «тянули» экономику Европы и Америки, не говоря уже о Японии и других близлежащих азиатских странах. В пандемийном 2020 году массовых китайских заездов не стало, но доля Поднебесной в мировом импорте услуг для путешественников выросла до 23,7 %, приблизившись к доле всего ЕС (27,8 %). Американская же доля, напротив, упала до 6,5 %.

Несколько увеличила свою долю в мировом импорте Индия, хотя и в несравненно меньших масштабах: 2,3 % в 2020 году. Еще одним крупным НЭД-импортером стали ОАЭ с 2,7 %.

Доля российских путешественников в мировом импорте этого вида услуг снизилась с 3,2 % в 2010 году до 2,6 % в 2019-м, а затем до 1,6 % в 2020-м.

В 2021 году китайская доля уменьшилась до 18,2 %, а американская поднялась до 9,3 %. Но даже несмотря на все ковидные трудности для международных путешественников, Китай занял место главного импортера этого вида услуг. Доля ОАЭ выросла до 3,6 %. Доля Индии осталась неизменной – 2,3 %. Российская доля составила 1,9 %.

Что касается внешнеторгового баланса, основные чистые экспортеры туристических услуг – это США, Франция, Испания, ОАЭ, Британия, Турция. Главный чистый импортер – безусловно, Китай: его дефицит в 2021 году составил почти 100 миллиардов долларов.

Финансовые услуги

В экспорте и импорте финансовых услуг НЭД пока занимают очень скромное место. В первой мировой десятке ни одной новой экономической державы нет, да и в целом крупных экспортеров этого вида услуг совсем немного.

В 2021 году на США пришлось 27,2 % от всего мирового экспорта (здесь и далее в расчет не включены страховые и пенсионные услуги), на Соединенное Королевство – 13,4 %, на Сингапур – 5,9 %, на Германию – 5,5 %, на Швейцарию – 3,8 %, на Гонконг – 3,7 %, на Францию – 2,9 %, на Нидерланды и Японию – по 2,2 %. На этом список основных экспортеров заканчивается.

Индия и Китай здесь маржинальные игроки – их доли составляют по 0,8 % мирового экспорта. А доля России и вовсе не превышает 0,2 %.

Главные импортеры финансовых услуг – это тоже развитые страны.

Коммуникационные услуги

В экспорте услуг связи ведущие места занимают развитые страны Европы и Северной Америки. НЭД представлены государствами Ближнего Востока и замыкающими первую десятку Индией и Китаем.

При лидерстве Соединенного Королевства (19,2 % от мирового экспорта в 2021 году), Соединенных Штатов (7,7 %), Франции (5,3 %), Германии (5 %) и Италии (4,3 %) обращает на себя внимание шестое место Кувейта – крупнейшего телекоммуникационного центра Ближнего Востока (4,2 %).

Кроме них, в первую десятку входят Бельгия (3,8 %), Нидерланды (3,5 %), Индия (3,1 %) и Китай (2,4 %)[109]; Гонконг, Испания, Сингапур, ОАЭ и Бахрейн занимают места с 11-го по 15-е. Доля России – всего 0,7 %.

Крупнейшие экспортеры в этой сфере – одновременно и крупнейшие импортеры. Исключение составляет Кувейт, чей импорт близок к нулю. У Британии, США и Кувейта – самое большое положительное сальдо. У Франции, Германии, Гонконга и ОАЭ – значительные дефициты. Положительное сальдо имеют также Китай и Индия.

Компьютерные услуги

Хотя в экспорте подавляющего большинства услуг ведущие места занимают развитые страны, есть важный сектор, в котором безусловным лидером мирового рынка стала новая экономическая держава. Это компьютерные услуги, главным экспортером которых сегодня выступает Индия. Они включают в себя услуги, связанные с установкой компьютеров, консультативные услуги, услуги по программному обеспечению и обработке информации, а также услуги, связанные с предоставлением баз данных.

В 2021 году индийская доля в совокупном экспорте 10 ведущих экспортеров составила 11 %. За Индией со значительным отрывом следовал Китай с 7,2 %. Доля США составила всего 6 %, Германии – 4,5 %, Нидерландов – 3,4 %, Израиля – 3,3 %, Британии – 3,2 %, Сингапура – 2,3 %. На восьмом месте расположилась Бельгия, на девятом – Канада, на 10-м – Польша. Вторую десятку возглавила Япония, за которой следовали Россия с 0,9 % и Филиппины.

Ежегодные темпы роста экспорта компьютерных услуг у Индии, однако, ниже, чем у конкурентов. В 2010–2020 годы они составляли в среднем 5 % против 10 % у ЕС[110], 15 % – у США, 19 % – у Израиля, 21 % – у Китая. Как видим, китайские экспортеры компьютерных услуг дышат лидеру в затылок.

Индия стала и крупнейшим чистым экспортером компьютерных услуг. Существенное положительное сальдо имеют также США, Британия, Нидерланды, Израиль, Бельгия, Польша, Россия и Филиппины. Крупные чистые импортеры – Япония и Бразилия.

Исследования и разработки, консалтинг

Пристального внимания заслуживают данные об экспорте услуг по исследованиям и разработкам и профессиональных и консалтинговых услуг. Это наукоемкие и «знаниеемкие» услуги – для краткости мы будем называть их «умными». По своей роли в экономике они схожи с высокотехнологичными отраслями промышленности.

В экспорте услуг по исследованиям и разработкам США лидируют с большим отрывом. Их объемы достигли 47,2 миллиарда долларов в 2021 году. Это 21,7 % от мирового экспорта.

В том же году экспорт Германии составил 24,6 миллиарда (11,3 %), Британии – 17,7 миллиарда (8,1 %), Франции – 13,5 миллиарда (6,2 %), Израиля – 12,7 миллиарда (5,8 %). Это ведущая шестерка мировых поставщиков «умных» услуг.

Места с седьмого по десятое заняли Япония (7,7 миллиарда), Швейцария (7 миллиардов), Канада (7 миллиардов) и Нидерланды (6,4 миллиарда). Вторую десятку возглавила Индия (5,9 миллиарда, или 2,7 % мирового экспорта). Это единственный крупный экспортер среди НЭД.

Достижения других НЭД пока гораздо скромнее. В число относительно заметных экспортеров входят Бразилия (683 миллиона долларов) и Россия (508 миллионов). Среди развитых стран сопоставимые объемы экспорта у Австралии (883 миллиона) и Норвегии (584 миллиона). Китая на этом рынке пока не видно.

Иная ситуация сложилась на мировом рынке профессиональных услуг и консалтинга. Они включают юридические услуги, услуги по ведению корпоративных счетов (аккаунтинг), консультативные услуги в области менеджмента, услуги по рекламе, исследованиям рынка, проведению опросов. В 2021 году американский объем экспорта этих услуг достиг 132,4 миллиарда долларов, так что доля США в мировом экспорте составила 18,9 %. Второй экспортер – Соединенное Королевство с 78,7 миллиарда и 11,3 %.

На третьем же месте, при очень небольшом отставании от британцев, расположилась Индия. Ее показатели составили 71,5 миллиарда и 10,2 %. Индусы оставили далеко позади Сингапур (55,9 миллиарда), Бельгию (32,8 миллиарда) и Германию (31,1 миллиарда). Японию (10,2 миллиарда) они опережают в семь раз.

Из остальных НЭД более-менее заметные экспортеры – Россия (6,7 миллиардов долларов) и Бразилия (4,9 миллиарда). Российский экспорт в 2021 году был немного меньше швейцарского (8,4 миллиарда) и итальянского (7,4 миллиарда), но больше японского. Китай среди ведущих экспортеров не фигурировал.

На мировых рынках услуг ведущими игроками в большинстве своем остаются развитые экономики – США, крупнейшие страны ЕС, Сингапур, Гонконг и в отдельных секторах – Израиль. Кроме них, сегодня в этой группе прочно обосновались и две КНЭД: Китай и Индия.

Если Китай – крупнейшая промышленная держава первых десятилетий XXI века, то Соединенные Штаты – крупнейшая сервисная держава.

При этом, однако, Китай, Индия и, в меньшей степени, некоторые другие НЭД все настойчивее стучатся в двери, постепенно выходя на ведущие позиции на мировых рынках различных видов услуг.

Уже сейчас по объему экспорта услуг Китай занимает третье место и вот-вот поднимется на второе. А на рынке транспортных услуг он теперь и вовсе лидер.

Индия сегодня – чемпион на рынке компьютерных услуг. А в экспорте консалтинговых и профессиональных услуг она занимает третью строчку.

Позиции остальных КНЭД на мировом рынке услуг пока значительно слабее. Россия находится в числе заметных экспортеров ряда услуг, в том числе «умных». Но от лидеров она отстает весьма значительно: во всем мировом экспорте услуг ее доля составляет лишь около 1 %. А могло бы быть значительно больше.

Очевидно, экспорт услуг заслуживает более пристального внимания со стороны государства и бизнеса как важное направление диверсификации экономики и облагораживания структуры российского экспорта. Шансов на успех здесь может оказаться больше, чем в экспорте промышленных товаров.

Часть V

Баланс финансовой мощи и богатства

Страны, которые расширяют свои позиции в мировом производстве товаров и услуг, становятся сильнее и как финансовые державы. Вместе с тем баланс сил в финансовой сфере меняется в пользу НЭД значительно медленнее и в меньших масштабах, чем в производстве и торговле.

Для сопоставления финансовой мощи разных стран мы будем использовать два основных показателя:

1. Совокупные чистые финансовые активы, или разницу между валовыми финансовыми активами и пассивами населения.

2. Валовые зарубежные финансовые активы страны.

Первый из них показывает объем финансовых средств, накопленных всеми жителями государства. Это совокупный размер «финансового богатства» (богатства без учета материальных активов). Чем больше размер таких накоплений, тем выше роль страны как финансовой державы, то есть мирового кредитора и инвестора.

Заметим, что показатель достигнутого страной уровня «финансового богатства» – это не совокупные чистые финансовые активы, а чистые финансовые активы на душу населения. Это важный показатель, динамика которого отражает, по сути, главный результат экономического развития страны на каждый момент времени. Достижения развитых стран и КНЭД на этом поприще мы тоже обязательно сравним, чтобы показать, как выглядит соотношение уровней финансового достатка их «среднего жителя».

Однако, когда мы сравниваем финансовую мощь разных стран главное для нас – это совокупные финансовые активы. При этом следует учитывать два нюанса:

1) Крупные НЭД, несмотря на то что большинство их населения составляют малоимущие граждане, могут выходить по этому показателю на все более высокие места по мере того, как растет абсолютное число их состоятельных граждан – представителей среднего и «богатого» классов. Наиболее яркие примеры – Китай, в меньшей степени – Индия и Бразилия и в еще меньшей – Россия.

2) небольшие богатые страны, несмотря на значительные финансовые активы на душу населения, по масштабам совокупных активов высоких позиций не занимают исключительно потому, что размер их населения для этого слишком мал. Например, Швейцария, безусловно, богаче Китая, но второй имеет больший финансовый вес в мире даже с учетом значимости ведущих швейцарских банков.

Второй ключевой показатель – валовые зарубежные активы. Он позволяет сопоставить позиции стран как мировых кредиторов и инвесторов. Показатель валовых, а не чистых активов выбран неслучайно.

Если показатель чистых активов показывает разницу между валовыми активами и пассивами, валовый позволяет увидеть общую сумму инвестированных в мировую экономику во всех формах – прямые и портфельные инвестиции, кредиты и другие – американских, японских, китайских, германских, индийских, российских и прочих денег. Сопоставив эти суммы, можно получить представление о том, насколько значима как мировой инвестор или кредитор каждая из держав.

Чистые зарубежные активы мы тоже сравним, чтобы определить крупнейших чистых кредиторов (забегая вперед: лидером окажется Япония) и должников (это Америка). Положение мирового должника, то есть страны, зарубежные пассивы которой превышают зарубежные активы, вовсе не обязательно является признаком слабости. С другой стороны, позицию страны как крупного чистого кредитора не всегда можно трактовать как свидетельство ее силы. Впрочем, в обоих случаях есть свои нюансы, о которых мы поговорим немного позже.

Так или иначе, чистые зарубежные финансовые активы – важный фактор, от которого во многом зависит место страны в мировой экономике.

Глава 1

Финансовые активы населения

В этой главе мы сравним развитые страны и НЭД, прежде всего «семерку» и «восьмерку», по уровню богатства, или величине чистых финансовых активов на душу населения. Затем мы сравним их доли в общем числе состоятельных людей планеты, составляющих глобальный средний и «богатый» классы. После этого перейдем к решению главной задачи: сравнению совокупных чистых финансовых активов домашних хозяйств.

Страны богатые и не очень

Чистые финансовые активы домашних хозяйств на душу населения в развитых странах остаются во много раз больше, чем в НЭД. Однако ряд НЭД сокращает разрыв.

Одну из наиболее полных подборок данных об этих активах содержат «Доклады о мировом богатстве»[111] германского финансово-страхового гиганта Allianz. Анализ строится на данных, приведенных, прежде всего, в самом последнем на момент написания этой главы докладе 2021 года, а также за 2013 и 2017–2020 годы[112].

Доклад 2021 года содержит данные по 57 развитым странам и НЭД, на которые в общей сложности приходится 91 % мирового ВВП и почти 68 % населения нашей планеты. Государства Ближнего Востока в выборку не входят. Остальные страны, оставшиеся за ее рамками, это преимущественно развивающиеся государства, где финансовые активы подавляющего большинства населения минимальные, если не почти нулевые. Также в выборку не входит ряд богатых стран и территорий с малым населением, например Макао и Андорра. Все данные по финансовым активам пересчитаны в евро по рыночному курсу на конец года.

По уровню чистых финансовых активов на душу населения, или по уровню богатства страны делятся на три группы.

1. «Страны высокого уровня богатства», или high wealth countries. В качестве критерия богатства для 2020 года используется показатель чистых финансовых активов на душу населения в размере более 49 700 евро. Это величина, принятая за максимальный уровень чистых финансовых активов людей, принадлежащих к мировому среднему классу по критерию финансовых активов. В эту группу входят 19 стран и территорий: США, 11 стран Западной Европы (в порядке уменьшения среднедушевых активов – Швейцария, Дания, Нидерланды, Швеция, Бельгия, Британия, Франция, Австрия, Италия, Германия, Ирландия), Канада, богатые страны и территории Азии (Сингапур, Тайвань и Япония), а также Новая Зеландия, Австралия и Израиль.

2. «Страны среднего уровня богатства», или middle wealth countries. В данную группу входят 18 стран со среднедушевыми чистыми финансовыми активами от 8300 до 49 700 евро – это диапазон чистых финансовых активов людей, которых Allianz причисляет к мировому среднему классу. Сюда входят государства с наименьшими среднедушевыми финансовыми активами в развитом мире (например, Южная Корея, Греция и Португалия) и с наибольшими среди НЭД. Из нашей «восьмерки» в 2020 году в эту группу попал только Китай. Другие представленные в ней НЭД – это Чили, Венгрия, Хорватия, Болгария, Малайзия и Польша. Мексика относилась к этой группе в самом начале прошлого десятилетия, а ЮАР еще совсем недавно – в 2017 году. Но обе спустились в группу номер три. Чехия, Словения и три прибалтийских государства, также принадлежащие к этой группе, в международных классификациях относятся к развитым странам. Наконец, в эту компанию входят такие развитые государства, как Финляндия, Испания и Норвегия. В первой группе им помешало оказаться одно обстоятельство: при высоком уровне валовых финансовых активов на душу населения многие домашние хозяйства здесь имеют и высокий уровень задолженности – значительные финансовые пассивы, которые тянут чистые финансовые активы вниз.

3. «Страны низкого уровня богатства», или low wealth countries. Данную группу составляют 20 «небогатых стран». Финансовые активы на душу населения в них меньше 8300 евро. Это минимальная величина активов людей, причисляемых к мировому среднему классу. Верхнюю строчку в этой группе в 2020 году занимала Словакия, за которой следовали Бразилия и ЮАР. Далее располагалась Румыния, а затем, на четвертом, пятом и шестом местах – Мексика, Россия и Бразилия. Сюда же со значительным отставанием в 2020 году входили Турция, Индия и Индонезия – на девятом, 13-м и 16-м местах соответственно. Также в этой группе фигурировали – в порядке уменьшения среднедушевых активов – Таиланд, Колумбия, Перу, Шри Ланка, Филиппины, Сербия, Аргентина, Камбоджа, Украина, Казахстан и Пакистан.

Насколько велики разрывы между странами этих трех групп? Для начала отметим, что они все еще очень существенные, но понемногу сокращаются. Вернее, это происходило до второй половины 2010-х, после которой разрывы снова начали увеличиваться.

Перемена тренда напрямую связана с тем, что застопорился экономический рост в ряде крупных НЭД. Процесс расширения их позиций в мировой экономике остановился, если вовсе не повернул вспять.

В 2020 году чистые финансовые активы на душу населения по группе «очень богатых» стран составляли в среднем 108 470 евро, по странам «среднего уровня богатства» – 17 724 евро, по «небогатым» – 2972 евро (без Пакистана – 3125 евро).

«Очень богатые» страны опережали «небогатые» в 36,5 раз (без Пакистана – в 34,7 раз). Чтобы понять, насколько изменилась ситуация, посмотрите на эти цифры: в 2017 году опережение было 29-кратным, в 2011 году – 35-кратным, а в 2000 году среднедушевые активы в «очень богатых» странах были больше в 141 раз.

Если сравнивать средние чистые финансовые активы на душу населения по всем развитым странам и всем НЭД, попавшим в выборку, в 2000 году этот показатель у первых был выше, чем у вторых, в 89 раз. К 2016 году НЭД сократили разрыв до 19 раз. В 2019 году он снова вырос до 22 раз, но в 2020-м сократился до 21 раза.

При этом общая численность мирового среднего класса выросла с 373 миллионов человек в 2000 году до 861 миллиона в 2012-м и 1,1 миллиарда человек в 2018-м. А затем уменьшилась примерно до 735 миллионов в 2020-м[113].

Уменьшение объясняется разными причинами, в том числе:

• переход значительного количества семей в США из среднего класса в «верхний», в ковидном 2020-м этот процесс усиливала мощная финансовая поддержка, которую оказывало населению государство;

• особенности принятой методологии: нижняя граница доходов среднего класса каждый год поднимается, поэтому люди, вступившие в ряды «среднеклассников», могут вновь вернуться в класс малоимущих, несмотря на то что величина их активов остается стабильной или даже немного растет.

Авторы доклада отмечают, что эти цифры не следует воспринимать как повод для беспокойства. Долгосрочная тенденция не меняется: с 2000 года мировой средний класс растет более чем втрое быстрее, чем население планеты в целом, а класс «бедняков» или малоимущих – вдвое медленнее.

Однако точку здесь ставить нельзя. Корона-шок 2020-го, геополитический шок 2022-го и связанное с ними критическое замедление роста мировой экономики оказались серьезными препятствиями для дальнейшего расширения среднего класса в НЭД / развивающихся странах на годы вперед.

Достижения в сокращении разрыва с «очень богатыми» государствами заметно разнятся от одной «небогатой» страны к другой. Чтобы прояснить эти различия, мы сузим круг стран до G7 и «восьмерки» КНЭД. Нас интересует, как с 2011 по 2020 год изменился разрыв между чистыми финансовыми активами на душу населения каждой КНЭД и средним уровнем активов всей группы G7.

Таблица 41

Рассчитано по: Allianz Global Wealth Report 2012, 2021

Итак, как видно из таблицы 41, с 2011 по 2020 год более чем вдвое сократил свое отставание от «большой семерки» Китай. В меньшей степени это удалось России и Бразилии. У Индии и Индонезии оно осталось без изменений. Отставание ЮАР и Мексики увеличилось заметно, а Турции – на микроскопическую величину.

Цифры отчетливо говорят о том, что по величине чистых финансовых активов на душу населения, то есть по уровню «финансового богатства» своего среднего жителя, всем крупным новым экономическим державам до ведущих развитых стран еще идти и идти. На преодоление разрыва, если оно вообще состоится, им потребуются века. За возможным исключением разве что Китая.

Мировой средний класс и класс «богатеев»: распределение по странам

По критерию финансовых активов Allianz относит к среднему классу всех жителей рассматриваемых 57 стран, чьи чистые активы составляют от 30 % до 180 % от среднемировых, то есть средних для 57 стран, включенных в выборку. Для 2020 года это предполагало размер активов от 8300 до 49 700 евро. Все, у кого больше, отнесены к классу «богатеев».

С 2000 по 2020 год удельный вес среднего класса во всем населении 57 стран увеличился с 10 % до 13,9 %. Доля «богатеев» выросла с 9,9 % до 11,6 %. Соответственно, доля людей «небогатых» («бедных», или «малоимущих») уменьшилась с 80,1 % до 74,5 %.

В 2000 году совокупная доля Западной Европы, Северной Америки и Японии составляла примерно 70 % от мирового среднего класса, а доля всей Азии без Японии – 12 %. В 2020 году последняя увеличилась до 47 %, в основном благодаря росту численности китайских «среднеклассников», которая достигла почти 300 миллионов человек, или 40 % мирового среднего класса. Это больше совокупной доли трех главных экономических центров развитого мира – Западной Европы (21 %), Северной Америки (11 %) и Японии (2 %), которая составляет 34 %. При этом, однако, в развитых странах «средняя семья среднего класса» богаче, чем в Китае.

В остальной Азии, то есть Азии без Японии и Китая, средний класс рос медленнее, чем население в целом. Отчасти это объясняется медленным ростом финансовых активов индусов и индонезийцев, отчасти – тем, что больше и больше азиатских «среднеклассных» семей стало переходить в класс «богатеев».

За два десятилетия нового века к трем мировым «центрам богатства» – Северной Америке, Европе и Японии – прибавился Китай. Роль остальных КНЭД как «центров богатства» пока незначительна, но Россия и Индия входят в число мировых лидеров по количеству ультрабогатых людей, что лишний раз заставляет задуматься о масштабах социальной дифференциации.

Доля стран Латинской Америки в 2020 году осталась такой же, какой была в 2000-м – 8 %. Доля Восточной Европы, где главное действующее лицо – Россия, увеличилась с 7 % до 8 %. В 2020 году выборка включала на несколько стран больше, чем в 2000-м, но на общую картину это существенно не влияет.

Таким образом, среди НЭД основной вклад в расширение мирового среднего класса внес Китай.

По классу «богатеев» картина аналогичная. В 2000 году североамериканцы, западноевропейцы и японцы составляли 93 % от их общего числа, а в 2020-м – уже только 68 % (Северная Америка – 31 %, Западная Европа – 24 %, Япония – 13 %). Доля богатых китайцев, которая в 2000 году была близка к нулю, в 2020-м поднялась до уровня западноевропейской – 24 % (и в Китае, и в Западной Европе «богачей» примерно по 140 миллионов человек).

Перемена тренда напрямую связана с тем, что экономический рост в ряде крупных НЭД застопорился. Процесс расширения их позиций в мировой экономике остановился, если вовсе не повернул вспять.

Присутствие выходцев из остальных НЭД в рядах мировых «богатеев» пока остается минимальным (даже если сделать поправку на то, что статистические данные исследования Allianz не могут учесть всех), несмотря на впечатляющий рост благосостояния узких элитарных групп. Доля «остальной Азии» без Китая и Японии составила 5 %, Восточной Европы – 1 %, всех других регионов вместе взятых – 2 %.

Всего с 2000 по 2020 год общее число «богачей» в 57 странах, входящих в выборку, выросло с почти 440 миллионов до почти 600 миллионов человек.

Фактически весь прирост был обеспечен НЭД, главным образом – Китаем, на который пришлось примерно 70 % от всех господ, влившихся в ряды богатеев за последние два десятилетия.

В развитом мире значительное число семей перешло из «богатого» класса в средний под ударами «великой депрессии» 2008–2009 годов, а также в результате рецессий в странах зоны евро и почти полного «обнуления» роста в Японии в прошлом десятилетии.

За два десятилетия нового века к трем мировым «центрам богатства» – Северной Америке, Европе и Японии – прибавился Китай. Роль остальных КНЭД как «центров богатства» пока незначительна, но Россия и Индия входят в число мировых лидеров по количеству ультрабогатых людей, что лишний раз заставляет задуматься о масштабах социальной дифференциации.

Таблица ниже сужает рамки анализа до количества миллионеров в разных странах. В ней используются данные швейцарского банка Credit Suisse, которые, в отличие от Allianz, учитывают не только финансовые, но и материальные активы людей. Согласно этим данным, число долларовых миллионеров в Китае увеличилось с 1 миллиона 123 тысяч в 2012 году[114] до 5 миллионов 279 тысяч в 2020-м. По этому показателю Поднебесная вышла на второе место в мире после США, оставив довольно далеко позади и Японию (3 миллиона 662 тысячи миллионеров), и ведущие европейские страны.

Индия с 698 тысячами миллионеров находится на подступах к первой десятке, но от Китая отстает на порядок. Остальным КНЭД до лидеров далеко. Количество учтенных Credit Suisse миллионеров в России составило 268 тысяч человек, в Мексике – 264 тысячи, в Бразилии – 207 тысяч.

Таблица 42

Источник: Credit Suisse Global Wealth databook

Данные Credit Suisse… позволяют сузить рамки анализа еще больше и посмотреть на число сверхбогатых людей с активами более 50 миллионов долларов. Таких по всему миру в 2020 году Credit Suisse насчитал 215 030 человек. Из них у 68 010 активы превышали 100 миллионов долларов, а у 5332 – 500 миллионов.

Расклад этих ультра-миллионеров по странам выглядит несколько иначе, нежели в случае с их общим числом. Например, те, у кого больше 50 миллионов, распределялись следующим образом: Америка шла далеко впереди – 110 850 человек; Китай вышел на твердое второе место с 28 130; за ним следовала не Япония, которая оказалась лишь девятой (4670 человек), а Германия (8630 человек). Следом расположилась Британия (5100). На пятом месте оказалась Индия (4320). Затем шли Франция (3750), Канада (3510) и Италия (3350 человек). Швейцария (3300 человек) замкнула первую десятку, а Россия (3114 человек) возглавила вторую[115].

Из всего вышесказанного можно сделать вывод, что за два десятилетия нового века к трем мировым «центрам богатства» – Западной Европе, Северной Америке и Японии – прибавился Китай. У остальных развитых стран и территорий, в том числе азиатских «тигров», Австралии и Новой Зеландии, население слишком мало для того, чтобы они могли существенно влиять на мировой «баланс богатства».

Доля других КНЭД в мировом «финансовом богатстве» значительно ниже. При этом нельзя не согласиться с аналитиками Allianz, когда они говорят, что: «Если бы другие страны с большим населением, такие как Бразилия, Россия, Индонезия и особенно Индия, использовали свой потенциал аналогичным образом[116], то к 2030 году мировой средний класс легко бы удвоился еще раз»[117].

Для значительного расширения среднего класса этим странам придется приложить массу усилий. Тем не менее по числу ультрабогатых людей и Индия, и Россия уже сегодня находятся в числе мировых лидеров, что лишний раз заставляет задуматься о масштабах социальной поляризации.

Объем финансовых активов населения: а КНЭД уже все заметнее

На группу вышеперечисленных «очень богатых» стран приходится лишь около 20 % населения 57 государств, включенных в выборку 2020 года. Но их доля в совокупных валовых финансовых активах населения этих стран составила 79,3 %.

В 2011 году она была чуть выше – 82,4 %. Тогда в выборку входили 53 страны, но небольшое расширение выборки не оказывает сколько-нибудь существенного влияния на результаты расчетов. Финансовые активы людей планеты по-прежнему сосредоточены в «очень богатых» странах. Остальные государства сокращают разрыв, но черепашьим темпом.

Таблица 43

Источник: Allianz Global Wealth report, 2012, 2020, 2021

* Страны, вошедшие в выборку.

При общем микроскопическом снижении доли «очень богатых» стран в финансовых активах населения планеты нельзя не заметить, что доля Соединенных Штатов выросла с 37,4 % в 2011 году до 43,2 % в 2020-м. Кроме них, увеличили свои доли Австралия и в меньшей степени Швеция.

Среди КНЭД наиболее высокими темпами росли финансовые активы в Китае, Индии, России и ЮАР. В Бразилии, Индонезии, Турции и Мексике рост был значительно медленнее.

По величине валовых финансовых активов домашних хозяйств Китай вышел на твердое второе место после США, обойдя в 2014 году Японию. С 2011 по 2020 год его доля в финансовых активах населения планеты выросла вдвое. Доли Индии, России и ЮАР увеличились на десятые доли процента, хотя в мировой табели о рангах все три страны смогли занять более высокие позиции. Доли Бразилии и Мексики снизились. Положение Индонезии и Турции осталось прежним.

По абсолютным размерам финансовых активов Индия вошла в число стран, где они превышают 2 триллиона евро. Бразилия вступила в этот же «клуб» в 2019 году, но уже в 2020-м покинула его. Как и Индии, расположившейся на 15-м месте и фактически догнавшей страну Дон Кихота, до стран G7 ей далеко.

Валовые финансовые активы россиян оказались значительно меньше: на конец 2020 года они немного превышали 1 триллион евро. Активы мексиканцев до триллиона чуть-чуть не дотянули. ЮАР вместе с Малайзией, Норвегией и Польшей вошли в группу стран с финансовыми активами населения в диапазоне от 500 до 600 миллиардов евро. Индонезия и Турция по величине валовых финансовых активов пока остаются «карликами».

Глава 2

Зарубежные финансовые активы: ведущие страны-кредиторы и страны-инвесторы

Просматривается большая пятерка стран с валовыми зарубежными активами более 10 триллионов долларов. Это крупнейшие глобальные кредиторы и инвесторы. Впереди всех с огромным отрывом располагается США с 35,2 триллиона долларов на конец 2021 года. За ними следуют Британия (16,6 триллиона), Германия (12,8 триллиона), Япония (10,9 триллиона) и Нидерланды (10,9 триллиона).

Несколько меньше зарубежные активы Франции (9,9 триллиона). За ней следует Китай, занимающий седьмое место с 9,3 триллиона долларов (IMF 2022). Это чуть больше четверти американских и чуть больше половины британских.

Сколько бы нам ни говорили о драматически растущей роли «китайских денег» в мировой экономике – а она действительно растет и действительно драматически, – американские, британские, голландские, германские и японские деньги в современном мире значат больше.

Получается, что, сколько бы нам ни говорили о драматически растущей роли «китайских денег» в мировой экономике – а она действительно растет и действительно драматически, – американские, британские, голландские, германские и японские деньги в современном мире значат больше.

Существует, однако, очень важный нюанс: «китайские деньги», сделавшие Поднебесную крупной финансовой державой, – это, прежде всего, «государственные деньги», или зарубежные активы государственного сектора. Их легко заставить «работать» на политику государства, которая направлена на усиление своего геополитического и геоэкономического влияния в мире.

Чтобы стать крупными мировыми кредиторами и инвесторами, остальным КНЭД придется пройти сложный и долгий путь.

Например, принятая Пекином программа «Один пояс – один путь» стала крупнейшим в мире проектом по финансированию развития, пусть в последние годы ее масштаб несколько уменьшился.

На Западе и в странах-реципиентах эксперты много говорили об управленческих изъянах этой программы. В частности, они выражали опасения в связи с тем, что Китай использует ее как средство достижения мирового господства. С этим действительно трудно поспорить: геополитика здесь играет важную роль.

Из-за этого потенциальные страны-реципиенты нередко отказываются от предлагаемых китайских «подарков», опасаясь оказаться в кабальной зависимости от Поднебесной. Но ни США, ни Япония, ни Европа пока не могут предложить ничего сравнимого по масштабам с китайским проектом. И это само по себе является важной чертой новой мировой экономики.

Зарубежные активы развитых стран – это, напротив, в первую очередь активы частного сектора, по размеру которых США, Япония и три крупнейшие западноевропейские страны опережают Китай на порядок.

Остальные семь КНЭД крупными мировыми кредиторами и инвесторами не являются.

По величине валовых зарубежных активов Россия с 1,6 триллиона заметно опережает другие шесть держав. Валовые активы Индии составили 926 миллиардов долларов, а Бразилии, по данным на 2020 год, – 920 миллиардов. Зарубежные активы остальных КНЭД незначительны.

В целом, главными мировыми кредиторами и инвесторами остаются ведущие развитые страны – в том числе для экономик КНЭД, включая китайскую. В то же время темп роста валовых зарубежных финансовых активов у КНЭД выше. Это значит, что свое отставание от стран G7 они понемногу сокращают.

Далее сравним валовые зарубежные финансовые активы каждой из четырех КНЭД, у еоторых они достигли наиболее значительных величин – Китая, России, Бразилии и Индии – с активами стран G7 в 2005-м и 2021 годах.

Цифры говорят сами за себя (таблица 44). Так, Китай догонял развитые страны семимильными шагами и уже почти сравнялся с Францией. Остальные КНЭД, хотя их зарубежные активы не идут ни в какое сравнение с китайскими ни по абсолютным величинам, ни по темпам роста, тоже дружно сокращали разрыв. Правда, до любой страны «семерки» им еще далеко. Величина российских активов приблизилась к половине итальянских, но не более того.

Чтобы стать крупными мировыми кредиторами и инвесторами, остальным КНЭД должны пройти сложный и долгий путь. Тем не менее в новой мировой экономике их прямые, портфельные и прочие зарубежные инвестиции стали играть более заметную роль – в том числе инвестиции в экономику развитых государств.

Таблица 44

Источник: IMF

А теперь поговорим о чистых мировых кредиторах и чистых должниках. К первым относятся страны, у которых валовые зарубежные финансовые активы больше валовых зарубежных пассивов, ко вторым – те, у кого больше пассивы.

Крупных чистых кредиторов в современном мире не так много. По объему чистых зарубежных активов давно и с довольно большим отрывом лидирует Япония. За ней следует Германия, на третье место вышел Гонконг, следом за которым идет сам материковый Китай. Как видно из таблицы ниже, если гонконгские и материковые активы сложить, сумма окажется больше чистых активов Японии.

Таблица 45

Источники: IMF, Central Bank of Taiwan

* Данные на конец 2021 года.

Кроме этих четырех лидеров, чистые зарубежные активы в размере более триллиона долларов в Азии имеют «тигры»: Тайвань и Сингапур, в Европе – главная среди развитых стран нефтяная держава Норвегия, а на американском континенте – Канада.

Чистые активы в диапазоне от 500 миллиардов до 1 триллиона долларов у Нидерландов, Швейцарии, Южной Кореи и Саудовской Аравии, а немного меньше 500 миллиардов – у России. Сегодня это, пожалуй, все крупные чистые кредиторы в мире.

Таблица 46

Источник: IMF на конец 2021 года

Основные международные должники (таблица 46) – это страны G-7, кроме Японии, Германии и Канады, и все КНЭД, кроме Китая, России и ЮАР, которая имеет чистые активы в размере чуть более 100 миллиардов долларов. Самый большой должник – США, по величине чистых пассивов опередившие все остальные государства на порядок.

Положение чистого должника далеко не обязательно является признаком слабости. О ней можно говорить только в том случае, если страна испытывает трудности с выполнением своих финансовых обязательств, или, иными словами, когда ей становится тяжело платить по счетам. Внешние финансовые пассивы – это привлеченные из-за рубежа прямые, портфельные и прочие инвестиции, в том числе кредиты. В большинстве своем они работают во благо национальной экономики: способствуют росту производства и повышению его технологического уровня, созданию рабочих мест и усилению международной конкурентоспособности отраслей.

Способность страны привлекать значительные объемы инвестиций – это свидетельство не слабости, а силы. Нет никакой опасности в том, что объем привлекаемых денег больше, чем собственные инвестиции за рубежом. Главное, чтобы финансовые пассивы были управляемы: чтобы инвесторам исправно выплачивались дивиденды и проценты, и чтобы не возникало желания выводить капиталы из-за высоких рисков.

Положение США как крупнейшего мирового должника на протяжении десятков лет многими воспринимается как ахиллесова пята. Но это заблуждение. Разросшиеся пассивы Америки – это следствие огромных зарубежных инвестиций: прямых, портфельных и прочих, в том числе огромное количество купленных зарубежными инвесторами американских акций, облигаций и других ценных бумаг. За огромными пассивами стоит уникальная способность Америки привлекать капиталы из-за рубежа, которая связана с открытостью ее экономики (ограничения, введенные администрацией Трампа в отношении китайских инвестиций, и все, что произошло после 2022 года, мы сейчас оставляем в стороне). Благоприятная инвестиционная среда, добротная законодательная база, развитость финансового рынка – все это произрастает из американской традиции, или системы ценностей, которая акцентирует значимость свободы частного предпринимательства.

Привлекаемые капиталы усиливают американскую экономику, стимулируя ее рост и обеспечивая могучую финансовую подпитку для технологических инноваций.

Эту уникальную способность Соединенных Штатов привлекать капиталы стоит иметь в виду и тогда, когда мы говорим об огромном дефиците их платежного баланса по текущим операциям, который прежде всего является следствием дефицита внешнеторгового баланса. Внешнеторговый дефицит не представляет собой финансовой проблемы, покуда сохраняется большое положительное сальдо баланса движения капиталов.

Способность страны привлекать значительные объемы инвестиций – это свидетельство не слабости, а силы. Нет никакой опасности в том, что объем привлекаемых денег больше, чем собственные инвестиции за рубежом.

Важно и то, что внешнеторговый дефицит Америки – это следствие еще одной уникальной способности, а именно – «способности импортировать». Она была тесно связана с либеральным импортным режимом – хотя со времен Трампа ограничения импорта стали ужесточаться. Эта особенность США важна и для американских потребителей, получающих доступ к лучшим в мире товарам по разумным ценам, и для домашних производителей, которым легко оптимизировать глобальные технологические цепочки снабжения, чтобы обеспечить себя лучшими в мире оборудованием, материалами, компонентами.

Сегодня уже можно сказать, что Трамп совершил ошибку, когда стал делать из торговых дефицитов проблему номер один, пытаясь решать ее при помощи драконовских тарифов. Правда, внешнеторговый дефицит он во многом использовал только как предлог: в действительности повышение импортных тарифов служило кнутом, который заставлял другие страны идти на уступки по самым разным, далеко не только торговым, вопросам. При второй администрации Трампа «тарифный крен», похоже, станет еще сильнее.

Но вернемся на главную магистраль нашего повествования. Пассивы США легко управляемы, потому что американские ценные бумаги пользуются доверием международных инвесторов: ценные бумаги, то есть долговые обязательства, казначейства США, или Treasury Securities считаются самым надежным финансовым инструментом в мире.

Могут ли при этом зарубежные кредиторы Америки, прежде всего Китай, который наряду с Японией занимает место крупнейшего кредитора США, использовать свое положение, чтобы ставить Вашингтону экономические или политические условия? Может ли Китай угрожать, что в случае чего организует массовый сброс американских облигаций, обрушив их цену? Если да, то именно это – а не огромный внешний долг – настоящая американская ахиллесова пята. Однако вероятность такого поворота событий близка к нулю.

В бытность свою госсекретарем США Хиллари Клинтон, рассуждая об американо-китайских отношениях, обронила фразу о том, как непросто вести жесткий разговор с собственным банкиром. Позже, во время президентства Трампа, этот угол зрения как будто перестал присутствовать в американской политике. Администрация Байдена, судя по всему, тоже серьезного риска здесь не увидела.

На это у американских политиков есть все основания.

Даже если допустить, что Китай начнет массовый сброс ценных бумаг американского казначейства, их выкупят Япония, другие дружественные США страны-кредиторы и частные инвесторы.

Китай – один из двух крупнейших иностранных владельцев американских ценных бумаг, но не настолько крупный, чтобы единолично определять их судьбу.

Всего иностранным владельцам – правительствам и частным инвесторам – по данным на сентябрь 2023 года, принадлежало 7 триллионов 605,6 миллиарда долларов американского госдолга, или чуть больше четверти от его общей суммы. Доля Китая, которая заметно снижается, составила 778,1 миллиарда долларов, то есть 10,2 % от всего находящегося в собственности иностранцев госдолга. У Японии было больше – 1 триллион 87,8 миллиарда. За ними следовали Британия (668,9 миллиарда), Люксембург (373,6 миллиарда), Бельгия (317 миллиардов), Каймановы острова (314,8 миллиарда), Ирландия, Канада, Швейцария, Тайвань, Индия, Франция, Бразилия и другие страны[118]. Это данные по приобретенным иностранными владельцами облигациям американского казначейства, которые хранятся в американских (то есть базирующихся в США) финансовых институтах.

С 2021-го по середину 2023 года Китай продал этих ценных бумаг на кругленькую сумму около 300 миллиардов долларов, что, очевидно, связано с обострением геополитического противостояния. Стремительный рост продаж дал повод говорить о том, что китайцы начинают их массовый сброс. В западных СМИ это стало горячей темой. Однако приведенные выше данные не учитывают как те американские гособлигации, которые Пекин хранит за пределами Америки – прежде всего в Европе, так и те, которые он передал в управление глобальным фондам и брокерам. Кроме того, Китай увеличил покупки облигаций американских госпредприятий. Если все это учесть, окажется, что с 2015 года сумма принадлежащих ему американских государственных долговых обязательств держится примерно на одном уровне в 1,8–1,9 триллиона долларов. Китай не сбрасывает американские облигации (хотя массовые продажи облигаций, хранимых в США, очевидно, являются средством политического и экономического давления на Вашингтон), а перераспределяет их между финансовыми институтами, которые их хранят, и в какой-то мере переориентируется с облигаций казначейства на облигации госпредприятий.

Очевидно, что массовый сброс ценных бумаг американского казначейства, нацеленный на их обвал, был бы отнюдь не в интересах Пекина. Случись такое, паника на мировых финансовых рынках нанесла бы сокрушительный удар и по китайской экономике.

Я бы назвал это «японской болезнью»: инвестиции за рубежом огромны, а из-за рубежа мизерны. Именно в таком случае зарубежные инвестиции домашних компаний ассоциируются со свертыванием и обескровливанием внутреннего производства.

Итак, само по себе превышение зарубежных пассивов над активами признаком слабости не является.

Точно так же положение чистого кредитора само по себе не обязательно является признаком силы.

Пассивы – это остаток по всем привлеченным в страну зарубежным инвестициям. Зарубежные активы страны могут заметно превышать пассивы из-за малых величин внешних инвестиций, которые она смогла привлечь. Такую ситуацию никак нельзя считать благоприятной для национальной экономики.

Наиболее характерным примером в этом отношении является Япония – самый первый чистый мировой кредитор. Прежде всего поражают крайне малые объемы привлекаемых ей прямых зарубежных инвестиций. Скажем, среднегодовой объем за 2016–2020 годы составил менее 13 миллиардов долларов – поистине капля в море для третьей по величине экономики мира[119]. Такое положение дел с привлечением зарубежных инвестиций, в свою очередь, весьма существенно ограничивает возможности экономического роста.

Между малыми объемами инвестиций из-за рубежа, прежде всего прямых, и одними из самых низких в мире темпов экономического роста, из-за которых быстро снижается удельный вес страны в мировой экономике, существует тесная связь. Любопытно, что в Японии этой проблемы почти не замечали ни экономисты, ни аналитики, ни политики. Отдельные спорадические попытки правительства всерьез заняться стимулированием инвестиций из-за рубежа до последнего времени были до смешного легковесны, а все кампании заканчивались, не успев начаться.

Я бы назвал это «японской болезнью»: прямые инвестиции за рубежом огромны, а из-за рубежа мизерны. Именно в таком случае зарубежные инвестиции домашних компаний ассоциируются со свертыванием и обескровливанием внутреннего производства. (Справедливости ради, однако, отметим, что сейчас, в середине 2020-х, японское правительство всерьез взялось за привлечение ведущих мировых компаний в высокотехнологичные отрасли – прежде всего в производство полупроводников, предлагая им огромные субсидии.)

Этой «японской болезни» подвержен и ряд других стран, в частности, Южная Корея. Симптомы есть и в России, с той лишь разницей, что капитал «утекает» преимущественно в виде не прямых, а портфельных и прочих инвестиций.

С другой стороны, этой болезни нет у таких крупных чистых кредиторов, как Китай, Германия, Тайвань, Сингапур и ряда других. В них велики инвестиции как за рубеж, так и из-за рубежа.

Но так или иначе, страны, являющиеся крупными чистыми кредиторами, играют в мировой экономике важную роль: они обеспечивают финансовые ресурсы для инвестирования в экономику тех стран, в том числе крупных должников, которые создали благоприятную бизнес-среду.

Глава 3

Главные финансовые державы: как меняется расклад сил

Баланс «финансового богатства» в мире меняется очень медленно. По большому счету крупные финансовые державы в новой мировой экономике – это те же ведущие развитые страны, прежде всего G7, плюс Китай. США сохраняют бесспорное лидерство. Все КНЭД, кроме Китая, остаются далеко позади.

Вместе с тем со временем позиции России, Индии и Бразилии как новых финансовых держав, пусть и пока второго ряда, стали сильнее. Остальные КНЭД пока значимыми финансовыми державами не являются.

По сравнению с Индией и Бразилией, у России зарубежные финансовые активы больше, а валовые финансовые активы населения меньше – притом, правда, что меньше и само население. Это лишний раз напоминает о том, что российский большой бизнес, государственный и частный, и «новые русские» поднакопили деньжат и инвестировали за рубежом активнее, чем их коллеги из других сопоставимых по финансовой мощи стран. А вот «простой народ» накопил, по международным меркам, совсем немного.

Часть VI

«Великое противостояние» гигантов: США – Китай

Глава 1

Начало

Новейшая история знает целый ряд примеров противостояния держав, утвердившихся на лидирующих позициях в мире, и восходящих крупных держав с быстро растущей экономикой – противостояния в борьбе за рынки, источники сырья, технологическое превосходство, мировое влияние. В его основе, говоря словами классика, лежит закон неравномерности экономического развития капитализма. С этим трудно поспорить.

Первая половина ХХ века – это время противостояния сначала Великобритании/Франции и «восходящей» Германии, которое привело планету к Первой мировой войне. А затем, с 1930–х годов до окончания Второй мировой, – Великобритании, Франции и США, с одной стороны, и вновь «восходящих» Германии и Японии – с другой.

Противостояние нового типа возникло между ведущими капиталистическими государствами и СССР как взошедшей державой с иной социально-экономической и политической системой. Его кульминацией стало противоборство США и Советского Союза как двух сверхдержав в течение сорока послевоенных лет – вплоть до середины 1980-х.

В условиях обострения противоборства двух систем капиталистические страны научились быстро гасить вызванные неравномерностью экономического развития столкновения интересов друг друга. Это относится, например, к столкновению экономических интересов США и Японии в 1960–1980-е годы, отмеченные резким усилением позиций Страны Восходящего Солнца в мировой экономике.

Поскольку для капиталистического мира американское лидерство стало императивом, ведущие капиталистические страны были готовы помочь американской экономике тогда, когда она начинала прогибаться под давлением конкуренции со стороны других, более динамичных игроков – прежде всего Японии и в меньшей степени ФРГ. Помочь США были готовы все, в том числе сами Токио и Бонн. После крушения социалистической системы и распада СССР в конце 1980-х годов – начале 1990-х противостояние сверхдержав сошло на нет. Не стало и противостояния между страной-лидером и новыми восходящими державами. По уровню мирового политического и экономического влияния США как единственная сверхдержава оказались вне конкуренции. Но ненадолго. Начало XXI века принесло новое противостояние двух сверхдержав: «старой» в лице Соединенных Штатов Америки и «молодой» – Китайской Народной Республики.

Глава 2

Преимущества американской экономической модели

В конце XIX века Америка обошла по объему ВВП тот же Китай, а третью строчку тогда занимала Индия. С тех пор и до наших дней США являются крупнейшей экономикой мира, причем большую часть этого исторического периода они сохраняют огромный отрыв от всех остальных стран.

Сегодня американский ВВП больше, чем показатели любых двух других государств вместе взятых. Кроме этого, США – главный локомотив мирового научно-технического прогресса, ведущий импортер, производитель и экспортер услуг, первая в мире финансовая держава.

Сила американской экономики – это прежде всего сила американской (или англо-саксонской) модели капитализма.

Именно эта модель в наибольшей степени соответствует основополагающим принципам рыночной экономики и позволяет в полной мере задействовать рыночные стимулы для экономического роста и повышения производительности труда.

Далее для краткости мы будем использовать термин «американская модель», не забывая о том, что исторически в ее формировании огромную роль сыграла Великобритания, а затем эту модель восприняли многие другие страны, прежде всего англоговорящие.

Основные парадигмы «американской модели»:

• максимальная свобода и обеспечение сколь возможно лучших условий для частного предпринимательства;

• минимум государственного вмешательства в экономическую деятельность;

• «эластичный» рынок труда, когда предпринимателям сравнительно несложно увольнять и нанимать работников, а уровни их зарплат легко варьировать в зависимости от спроса и предложения на рынке труда.

Эта модель органично связана с утвердившимися в американском обществе базовыми ценностями:

• свобода личности;

• индивидуализм;

• ответственность каждого за свою судьбу;

• вера в частную инициативу.

В то же время из этих правил игры делаются обоснованные исключения: тем отраслям, которые считаются критически важными для обеспечения безопасности и технологического лидерства страны, государство оказывает массированную поддержку. Сегодня это касается, например, производства полупроводников.

Развитая континентальная Европа – чем дальше к северу, тем больше – создала модель капитализма, которая обеспечивает значительно большую социальную защищенность граждан и допускает большее участие государства в экономике. Эта модель, в частности, в большей мере охраняет интересы наемного работника. По сравнению с США и Британией в странах континентальной Европы общество склонно к эгалитаризму[120] и больше заботится о социальной справедливости, а также готово принять «больше государства».

В середине третьего десятилетия ХХI века можно смело сказать, что в сравнении с американской европейская модель оказалась значительно менее экономически динамичной. Чтобы убедиться в этом, достаточно еще раз взглянуть на приведенные в третьей главе данные о динамике долей стран в мировом ВВП. Внутри развитого мира соотношение сил меняется прежде всего в пользу США. Но в то же время и другие страны, где утвердилась англо-саксонская модель (повторим – это прежде всего англоговорящие страны), росли быстрее, чем государства, избравшие модель континентально-европейскую.

Объясняется это просто.

Америка, как и весь англо-саксонский мир, смогла проглотить «больше рынка», стерпев сопутствующую этому социальную боль (огромное неравенство, тяжелое положение социальных низов и т. д.), подчас очень острую. Благодаря этому США могут эффективнее и полнее, чем континентальная Европа, задействовать рыночные, то есть самые сильные и «настоящие» стимулы роста экономики – прежде всего конкуренцию.

Это однако не означает, что в США вопросы повышения уровня и совершенствования систем социального обеспечения не стоят на повестке дня. Напротив, они находятся в центре внимания, и со временем уровень социальной защиты населения страны повышается.

В то же время во многих континентальных европейских странах начало нынешнего столетия отметилось все более жесткими ограничениями социальных расходов государств, ослаблением регламентаций в сфере трудовых отношений и снижением роли госпредприятий. Преодолевая институциональные и культурно-ценностные барьеры, континентальная Европа открывает все больший простор для рынка и конкуренции, по сути, приближаясь к американской модели.

Америка, как и весь англо-саксонский мир, смогла проглотить «больше рынка», стерпев сопутствующую этому социальную боль (огромное неравенство, тяжелое положение социальных низов и т. д.), подчас очень острую.

Еще одну модель капитализма создали Япония и вслед за ней ряд других восточноазиатских стран. Главная отличительная черта этой модели – широкое вмешательство государства в экономику. Прежде всего, это отраслевая политика, или industrial policy[121], то есть взращивание государством ключевых отраслей и национальных компаний-«чемпионов» при помощи государственного финансирования, льготного кредитования, налоговых стимулов, мер организационной и информационной поддержки и т. д.

Корпоративная модель в Восточной Азии также во многом отличалась от американской. Для азиатских компаний были характерны долговременный найм, тесное сотрудничество менеджеров и рядовых работников, приоритет интересов сотрудников перед интересами акционеров, ориентация на долговременный рост, а не на максимизацию прибыли и дивидендов.

О восточноазиатской модели в целом и японской в частности написано и сказано очень много как российскими, так и зарубежными исследователями, в том числе автором этих строк.

В контексте сравнения моделей капитализма, говоря о Восточной Азии, исследователи обычно уделяют основное внимание экономической роли государства: именно здесь отличие восточноазиатского капитализма от американского было самым значительным. Но, если говорить о взаимосвязи между экономическими системами восточноазиатских стран и их экономическими успехами, окажется, что Япония, а за ней Южная Корея, Тайвань, Гонконг, Сингапур, Малайзия, Таиланд, Индонезия и значительно позже – Филиппины и Вьетнам добились результатов не потому, что в их экономике большую роль играло государство, а потому, что они сделали исторический выбор в пользу капитализма, рыночной экономики, конкуренции, открытости и активного развития частнопредпринимательского сектора (в Сингапуре и Индонезии государственные предприятия сохраняют ключевую роль в экономике, но об этом мы поговорим немного позже). Иными словами, они выбрали тот же путь, которым давно шла Америка. Это главное. А различия в капиталистических моделях – это вторичное.

Активное участие государства в экономике Японии и других восточноазиатских стран, включая знаменитую отраслевую политику, было направлено прежде всего на поддержку частнопредпринимательского сектора. Чем дальше, тем более значительную роль в экономике Восточной Азии играл частный бизнес, и тем меньше становилось государственное участие (опять же, с оговоркой относительно Сингапура и Индонезии).

Эволюция в этом направлении резко ускорилась после азиатского кризиса 1997–1998 годов. Он высветил структурные слабости восточноазиатской модели с отраслевой политикой как одним из ее столпов. Главной слабостью оказался «кронизм» – широко распространившиеся особые отношения между политиками и высокопоставленными бюрократами с одной стороны и крупными бизнесменами с другой. В результате государственную поддержку получали зачастую не те компании и отрасли, которые имели наибольший потенциал роста, а те, которые сумели установить более тесные связи с влиятельными людьми.

Это как нельзя лучше способствовало росту коррупции и создавало огромные риски, связанные с государственной поддержкой неэффективных предприятий, которые творцы отраслевой политики решали «поставить на довольствие». Кроме того, были высоки риски неверного выбора отраслей: даже при лучших намерениях тех, кто выбирает приоритетные отрасли для господдержки, от ошибок никто не застрахован.

В большинстве успешных восточноазиатских стран после кризиса 1997–1998 годов традиционную отраслевую политику было решено в значительной степени свернуть. Япония это сделала еще раньше. В итоге формат государственного участия в экономике приблизился к американскому, где главное – не стимулирование конкретных отраслей и взращивание национальных компаний-чемпионов, а макроэкономическая политика, развитие инфраструктуры, подготовка кадров, поддержка НИОКР. Как и в Америке, исключение составили отрасли, критически важные для обеспечения национальной безопасности и технического прогресса. Подробнее об этом можно прочитать в моей книге Asia’s Turning Point[122].

Как уже было сказано выше, существенно приблизилась к американской и азиатская корпоративная модель. Прежде доминирующими акционерами корпораций в Японии были опять же корпорации. Иными словами, корпорации владели акциями друг друга, причем не столько ради извлечения прибыли, сколько для укрепления долговременных деловых отношений. В других восточноазиатских странах, за исключением Китая и вставших было на путь социализма стран Индокитайского полуострова, главными акционерами корпораций были основатели компаний и их семьи, ставившие во главу угла опять же не прибыль «прямо сейчас», а долговременный рост своих бизнес-империй.

Ситуация изменилась после азиатского кризиса: в капитале корпораций стала увеличиваться доля «внешних», в том числе зарубежных акционеров – как индивидуальных, так и институциональных инвесторов западного образца, приобретающих акции ради получения как можно большего и быстрого дохода.

В результате в восточноазиатских странах улучшилось корпоративное управление: активизировались общие собрания акционеров, появились независимые члены Советов директоров, стало уделяться значительно больше внимания норме прибыли и уровню дивидендов – прежде гораздо важнее были объемы производства и доля рынка.

Хрестоматийной модели японского или восточноазиатского капитализма, которая существовала на ранних стадиях послевоенного экономического роста и воспринималась как альтернатива американской модели, фактически больше нет. Она претерпела радикальные изменения, которые сблизили ее с капитализмом западного образца.

Если в былые времена, особенно в 1970–1980-е годы, эксперты много говорили о преимуществах японской или восточноазиатской модели перед американской, сегодня очевидно другое: в соревновании с восточноазиатской моделью американский капитализм оказался бесспорным победителем.

В связи с этим ставшие модными на Западе лозунги и сентенции вроде «учиться у Японии» (learn from Japan)[123] безвозвратно ушли в прошлое. Пришло время констатировать факт: с 1990-х годов и по наши дни американская экономика в целом (речь не идет об отдельных секторах, где Япония остается и будет оставаться впереди) намного переигрывает японскую: по темпам роста, масштабу и динамике технологических и продуктовых инноваций, конкурентоспособности компаний, уровню управления ими, умению привлекать и мотивировать способных людей, используя их таланты во благо роста и развития.

Ключевой тезис этой главы можно сформулировать следующим образом: до сих пор во всех соревнованиях и противоборствах как с принципиально иной экономической системой, так и с альтернативными моделями капитализма Америка в конечном итоге неизменно оказывалась победителем. Сегодня она доказала, что созданная ею экономическая система – самая жизнеспособная, динамичная и эффективная в мире. Об изъянах этой модели мы поговорим чуть позже.

Глава 3

Сингапурская модель как альтернатива

По логике вещей, настало время переходить к китайской экономической модели. Но перед этим нельзя не сказать несколько слов о почти сказочном городе-государстве Сингапуре, создавшем свою особую модель рыночной экономики, отличную и от американской, и от восточноазиатской. Эта модель в кратчайшие исторические сроки вывела страну на очень высокий уровень социально-экономического развития. На то есть три основные причины.

1. В сингапурской модели огромную роль играют предприятия с участием иностранного капитала, на которые приходится около 70 % добавленной стоимости, созданной во всех отраслях национальной экономики[124]. Для них создана исключительно благоприятная бизнес-среда, а регламентации, как и в случае домашних компаний, минимальны.

2. Сингапурское правительство придает первостепенное значение развитию национального частнопредпринимательского сектора. В частности, оно создает разнообразные масштабные схемы поддержки начинающих предпринимателей.

3. Важнейшее место в экономике Сингапура занимают так называемые «компании, связанные с правительством», или government-linked companies (GLC). Их называют именно GLC, а не госкомпаниями, поскольку в их может участвовать не только государство, но и частный инвестор.

GLC с самого начала были поставлены в те же условия, что и частные фирмы, без каких-либо привилегий. Этот факт подтверждают скрупулезные специальные исследования[125]. Эти компании в полной мере участвуют в рыночной конкуренции. Их главная цель – максимизация прибыли и дивидендов. При этом главным, а иногда и единственным их акционером выступает государство.

Государство ведет себя как заправский капиталистический собственник, заставляя менеджеров попотеть во благо акционеров. Конкуренция как за продвижение вверх внутри фирмы, так и за то, чтобы быть принятым на работу в GLC, жесточайшая. Она значительно острее, чем в частных сингапурских компаниях, по большей части семейных.

Со стороны GLC не допускается иждивенчества: они не могут рассчитывать на дотации из госбюджета, как и на то, что государство будет их «вытаскивать», если они окажутся убыточными и не смогут платить по счетам.

Такие чисто «рыночные» GLC, в среднем заметно более эффективные и динамичные, нежели частные компании, находятся в числе лидеров национальной экономики.

Знаменитый американский экономист Милтон Фридман сформулировал тезис, который долгие годы воспринимался как аксиома: если одну и ту же работу могут выполнять государственное и частное предприятие, то последнее выполнит ее лучше, потому что оно расходует при этом свои средства, а государственное предприятие – средства налогоплательщиков. Сингапур опроверг этот тезис, доказав, что государственные предприятия могут быть устойчиво прибыльными, не посягать на бюджетное финансирование и, более того, быть эффективнее и конкурентоспособнее частных компаний.

В GLC служебное продвижение работников зависит исключительно от их квалификации, способностей и производственных достижений, чего сложнее добиться в семейных частных фирмах, где члены семьи основателя находятся в привилегированном положении. Более того, госкомпаниям нередко легче привлекать частных инвесторов, которым присутствие сингапурского государства в качестве главного собственника добавляет уверенности. Еще раз подчеркнем, что сингапурское государство выступает в качестве требовательного капиталистического собственника, для которого главное – это прибыльность компании, уровень дивидендов и курс акций.

Одним из ключевых собственников GLC выступает государственный холдинг «Темасек», весь капитал которого принадлежит Министерству финансов. Он активно инвестирует и за рубежом – как в Азии, так и за ее пределами.

Бизнес-концепция «Темасека» проста: и в Сингапуре, и за рубежом он приобретает акции компаний, обеспечивающих высокий уровень дивидендов. Если он падает, холдинг от акций такой компании решительно избавляется. Мы наблюдали это в 2016 году, когда «Темасек» продал акции одной из ведущих сингапурских компаний морского транспорта Neptune Orient Lines французскому морскому перевозчику CMA CGM. В результате «Нептун» покинул список GLC. Кредо «Темасек» как акционера можно сформулировать так: мы – государственный холдинг, но мы следуем принципу максимизации прибыли до конца и «без дураков» и тех, кто несет нам убыток, не вытаскиваем.

Пример Сингапура оказал большое влияние на его соседей – Малайзию и Индонезию, которые пытаются создать собственные аналоги «Темасека» и GLC.

Глава 4

Китайская модель в развитии

А теперь о Китае.

Главный фактор, определяющий направление эволюции китайской экономической модели, – это стремление правящей верхушки удержать власть в своих руках на годы вперед. Иными словами, структура власти в Китае и проистекающий из нее «социальный заказ» первичны, а экономическая система – вторична.

Сингапурская модель в 1990-е и начале 2000-х годов вызывала в Китае большой интерес. В Сингапур для ознакомления с его опытом наведывались высокопоставленные китайские делегации. Но со временем интерес пошел на убыль.

Вероятно, это связано с фундаментальными различиями в экономических и политических системах двух стран. В компактном государстве-городе Сингапуре правительство изначально вело себя как чисто капиталистический собственник. Оно требовало от принадлежащих ему компаний прежде всего максимизации прибыли и доходов акционеров. Госкомпаниям не оказывалось никакой приоритетной поддержки – они участвовали в конкурентной борьбе на «общих основаниях», как частные фирмы. А главное – перед ними никогда не стояли не связанные с коммерческой деятельностью политические задачи.

Политический режим Сингапура можно охарактеризовать как просвещенную квази-диктатуру. Его экономический фундамент или, по крайней мере, важнейшая его составная часть – эффективно, «по-капиталистически» управляемые GLC. В КНР дела обстоят совсем иначе.

В конце 1970-х годов в наследство от эпохи Мао Цзэдуна новому руководству Коммунистической партии Китая (КПК) достались догматическая маоистская идеология, традиционная плановая экономика и множество убыточных госпредприятий. Все это благополучно завело экономику государства в тупик.

Придя к управлению страной, Дэн Сяопин и его команда сняли с экономики идеологические оковы, положив в основу своей стратегии принцип экономической эффективности. При этом на словах они сохраняли верность «идеалам социализма» – открытый отказ ставил бы под угрозу сохранение власти КПК. Отсюда гениальные, без всякой иронии, сентенции нового лидера:

• все, что хорошо для человека, есть социализм;

• неважно, какого цвета кошка, черного или белого: если она ловит мышей, это хорошая кошка;

• не будет ничего плохого, если одни китайцы разбогатеют раньше других.

При Дэн Сяопине идеологические вопросы фактически были сняты с повестки дня, так что КПК стала партией без внятной идеологии или, иными словами, партией прагматичной власти.

В сегодняшнем Китае, напротив, руководство говорит об идеологии довольно много и охотно, подчеркивая направляющую роль марксизма и необходимость его адаптации к китайским условиям и требованиям времени. В докладе[126] ХХ съезду КПК в октябре 2022 года Си Цзинпинь говорил следующее: «В прошедшем десятилетии мы оставались верными марксизму-ленинизму, идеям Мао Цзэдуна, теории Дэн Сяопина, „теории трех представительств“ и научному подходу к развитию. Мы полностью претворили в жизнь идею социализма с китайскими особенностями для Новой Эры, как и генеральную линию партии».

Фактическая деидеологизация общества при Дэн Сяопине позволила начать рыночные реформы, широко распахнув двери домашним частным предприятиям. (Здесь и далее, если нет дополнительной оговорки, к государственным мы будем относить все предприятия, которыми государство владеет полностью или которые оно контролирует как наиболее влиятельный акционер.)[127]

Радикальный структурный сдвиг с выходом на авансцену частного предпринимателя стал важнейшим двигателем стремительного экономического роста, превратившего Поднебесную во вторую экономику мира.

При этом частнопредпринимательский сектор оказался значительно динамичнее государственного: доля госпредприятий в экономике – в производстве и общем числе занятых – пошла круто вниз.

По данным, которые приводит известный китайский автор Сучжянь Гуо (Sujian Guo), доля государственных предприятий в ВВП уменьшилась с 56 % в 1979 году до 29 % в 2000-м. Доля фактически контролируемых государством коллективных предприятий, юридический собственник которых – коллектив работников, снизилась с 42 % до 39 % соответственно. Доля всех остальных предприятий, напротив, подскочила с 2 % до 32 %[128].

По данным исследования одного из крупнейших экономистов-китаеведов Николаса Ларди, доля госпредприятий в валовом объеме промышленного производства (обрабатывающая и добывающая промышленность плюс коммунальное хозяйство) снизилась почти с 80 % в 1980 году до 25 % в 2011-м. В обрабатывающей промышленности в 2011 году их доля составляла уже не более одной пятой. Доля «частников» (в узком смысле) в обороте оптовой и розничной торговли увеличилась с 0,1 % в 1978 году до примерно половины в 2011-м.

Что касается уровня городской занятости, по расчетам Ларди, на частных (в узком смысле) предприятиях с 1978 по 2011 год количество занятых выросло со 150 тысяч (0,2 % от общего числа занятых в городах) до 253 миллионов человек (это две трети от общего числа занятых). За этот период они обеспечили 95 % общего прироста занятости. Число занятых на государственных предприятиях, наоборот, уменьшилось с 59,8 миллиона до 45,1 миллиона человек[129].

Только вдумайтесь в эти цифры. Они показывают, что за 30 лет Китай прошел через крупнейшее в мировой истории деогосударствление экономики.

Именно этот радикальный структурный сдвиг с выходом на авансцену частного предпринимателя стал важнейшим двигателем стремительного экономического роста, превратившего Поднебесную во вторую экономику мира.

Существенно уменьшилось при этом и абсолютное число государственных предприятий. Многие из них, прежде всего мелкие и средние, раскупили главным образом частные предприниматели.

Предприятия, которые государство оставляло в собственности, с 1980-х годов, с самого начала реформ Дэн Сяопина, стали постепенно переходить на рыночные рельсы. Их руководству предоставлялось все больше прав и даже вменялось в обязанность самостоятельно определять номенклатуру и объемы производимой продукции, находить поставщиков и покупателей и устанавливать цены. Так мало-помалу росла ответственность менеджеров за результаты работы предприятия, рамки которой устанавливались их контрактами с государством. Прямое финансирование из бюджета все больше вытеснялось банковскими кредитами.

В 1990-е годы Китай запустил процесс масштабной корпоратизации государственных предприятий или, иными словами, их преобразование в акционерные компании. Они стали регистрироваться на биржах не только в Шанхае и Шэньчжэне, но и в Гонконге, а затем – за рубежом. У них появились миноритарные частные акционеры.

Поощряя развитие частного сектора и формируя государственные предприятия рыночного типа, команда Дэн Сяопина сознательно стремилась увести вопросы собственности на второй план: мол, хорошо все то, что эффективно работает. Напомним, госпредприятиями рыночного типа мы называем те, которые не находятся на бюджетном финансировании, рассматривают максимизацию прибыли и доходов акционеров как основную цель, самостоятельно устанавливают цены и выбирают деловых партнеров, в полной мере участвуя в конкурентной борьбе.

Доктрина «социалистической рыночной экономики с китайскими характеристиками», которая составила концептуальную основу экономической политики Китая с 1992 года, предусматривала сосуществование различных форм собственности при ведущей роли госсектора и контроле госпредприятий над командными высотами национальной экономики. Поначалу она открыла широкий простор для развития и ускоренного роста частного предпринимательства. Чтобы сосуществовали и работали во благо нации разные формы собственности, нужно было активно развивать те из них, которые до сих пор зажимались.

Однако после смерти Дэн Сяопина в 1997 году ситуация изменилась. Поскольку частнопредпринимательский сектор быстро и существенно расширил свои позиции, коммунистическое руководство, которому работать с государственными предприятиями было по определению «спокойнее», стало уделять внимание прежде всего тому, как позиционировать госпредприятия в новых экономических условиях.

Во времена премьерства Чжу Жунцзи, главного архитектора рыночных реформ 1998–2003 годов, в развитие идеи командных высот была принята концепция «забираем большое – отдаем малое». Ее суть заключается в том, что государство сосредоточивает под своим контролем сравнительно небольшое число (под центральным правительством – порядка сотни) ведущих предприятий в ключевых отраслях, а все остальные госпредприятия могут различными способами передаваться в частный сектор.

Картина этих лет выглядит так. Рыночные реформы продолжаются и даже углубляются, но частного сектора в экономике уже «много», растет он быстро и по своей эффективности и конкурентоспособности оставляет госпредприятия позади. В этих условиях во имя сохранения собственной власти коммунистическому руководству необходимо сохранить госпредприятия как ключевых игроков.

Если при Дэн Сяопине китайские власти занимались в первую очередь плюрализацией форм собственности, то после него – закреплением за госпредприятиями главенствующих позиций в уже плюрализированной экономике. Идея о том, что цвет кошки не имеет значения, больше не работает: «государственные кошки» оказались в привилегированном положении.

При Чжу это бросалось в глаза не так сильно, поскольку он и его окружение исходили из того, что госпредприятия должны работать в конкурентной среде. После его ухода о важности конкуренции говорить почти перестали. Ключевым для властей стал тезис о необходимости создания сильных госкомпаний.

В 2006 году, в начале периода правления председателя Ху Цзиньтао и председателя Госсовета Вэнь Цзябао, которое продлилось с 2003 по 2013 годы, все отрасли экономики Китая были разделены на три группы:

• ключевые;

• опорные;

• «нормальные», или обычные.

К ключевым отраслям, критически важным для обеспечения национальной безопасности и жизнеспособности экономики, отнесли военную промышленность, электроэнергетику, нефтегазовую, угледобывающую, судо- и авиастроительную отрасли, железнодорожный транспорт. Этим отраслям было предписано находиться под «абсолютным контролем» государственных компаний. На практике это означало, что вход сюда частных фирм допускается только в порядке исключения.

Идея о том, что цвет кошки не имеет значения, больше не работает: «государственные кошки» оказались в привилегированном положении.

Опорные отрасли – это сектора, «стратегически связанные с национальным экономическим развитием». Здесь государственные компании должны были сохранять «высокую степень контроля». В эту группу включались автомобильная и химическая промышленность, строительство, электроника, производство оборудования, черная и цветная металлургия и все «технологичные» секторы[130].

Наконец, к «нормальным», или обычным, отраслям относились сельское хозяйство, фармацевтическая промышленность, туризм, инвестиции, профессиональные услуги, «общая торговля» и «общая обрабатывающая промышленность» – именно в таком порядке и в таких формулировках. («Общая торговля» и «общая обрабатывающая промышленность» – это секторы торговли и промышленности, которые не попали в ключевые и опорные отрасли.) В них госпредприятия должны иметь только «необходимое влияние».

По данным на второй квартал 2018 года, доля госкомпаний в совокупных доходах предприятий ключевых отраслей составила 85,54 %, опорных – 44,23 %, остальных – 14,24 %[131].

Провозглашение почти монополии государственных предприятий в ключевых отраслях и их центральной роли в опорных зажимает конкуренцию, поскольку для частных предприятий вход в эти отрасли оказывается либо полностью закрытым, либо существенно ограниченным. Пункт о «необходимом влиянии» госкомпаний даже в «нормальных» отраслях говорит о том, что творцы экономической стратегии Китая стремятся сохранить присутствие дорогих их сердцам госпредприятий по всей экономике.

Для сравнения, сингапурское правительство никогда за своими GLC никаких отраслей не закрепляло и их конкуренцию с частными компаниями не ограничивало. Напротив, оно делает все для того, чтобы частнопредпринимательский сектор мог играть более значительную роль во всех секторах национальной экономики.

Вышеупомянутая китайская доктрина «забираем большое – отдаем малое» охватывала далеко не все аспекты политики государства в отношении предприятий разных форм собственности. Начнем с того, что круг китайских госпредприятий как центрального, так и местного подчинения далеко не ограничивается сотней флагманов. Их сейчас более сотни тысяч, а если добавить компании смешанной формы собственности, то около 200 тысяч.

Далее, для государственного сектора были созданы лучшие условия, чем для частного – притом что показатели рентабельности у госкомпаний в целом значительно ниже. Расчеты на основе китайских статистических данных показывают, что отношение совокупной прибыли к активам составило в 2017 году по частным фирмам 8,5 %, а по государственным – 3,9 %. По данным на июнь 2018 года, которые привела Rhodium Group, этот показатель был равен соответственно 9,9 % и 3,9 %. На госпредприятия приходилось 28 % активов промышленных компаний и только 18 % их совокупной прибыли[132].

Одна из главных привилегий для китайских госкомпаний – лучшие условия кредитования. В Китае доминирующие позиции в качестве кредиторов занимает «большая четверка» госбанков. Они обеспечивают для государственных компаний более легкий доступ к кредитам, более низкий процент, менее сложные процедуры. С точки зрения банкиров, это естественно, поскольку долги госкомпаний гарантированы государством. Испытывая кредитный голод, частные фирмы стали привлекать все больше заемных средств по неформальным, теневым каналам, в том числе брать взаймы у коллег под повышенный процент. В этом теневом кредитовании участвовали как банки, так и другие кредиторы.

Помимо де-факто льготного кредитования, используется много других форм субсидирования госкомпаний, как прямого, так и скрытого. Например, дотации на исследования и разработки и на приобретение технологий или льготные тарифы на энергию, сырье, материалы и запчасти.

По расчетам авторов вышедшего в 2013 году специального исследования «Субсидии для китайской индустрии: государственный капитализм, бизнес-стратегия и торговая политика», которое провели Уша Хейли и Джордж Хейли[133], в 2000–2010 годах общий объем субсидирования госпредприятий составил более 30 % от всего стоимостного объема промышленного производства Китая[134].

Ситуация как в старосоветском анекдоте про Муму. Его содержание выглядит так. Возле памятника Пушкину стоит почетный караул из двух пионеров. К ним подходит мальчик – главное действующее лицо анекдота и спрашивает: «Кому памятник?» Пионеры отвечают: «Пушкину». Мальчик уточняет: «Это который „Муму“ написал?» Пионеры над ним смеются: «Ты что, дурак? „Муму“ Тургенев написал, а это Пушкин». Мальчик задумался. И через некоторое время говорит: «Что-то я вас не пойму. „Муму“ Тургенев написал, а памятник Пушкину поставили?»

Так и тут: эффективность выше у частных компаний, а субсидии государственным дают.

Из-за этой «муму-нелогичности» множество госкомпаний, оставаясь нерентабельными, тяжелым грузом висят на шее у государства, а значит, и у всего китайского общества. По официальным данным, число государственных зомби-компаний, которые являются де-факто банкротами и продолжают работать только за счет бюджетных средств и льготных кредитов, составляет порядка 10 тысяч. В кругах китайских аналитиков и вовсе говорят о 20 тысячах. Из них более двух тысяч находятся на содержании центрального правительства[135].

В годы премьерства Чжу Жунцзи правительство занималось решительной «расчисткой» госсектора. Несмотря на сильное сопротивление на местах, оно обанкротило более пяти тысяч нерентабельных госпредприятий. В результате работу потеряли почти 10 миллионов человек.

Преемники Чжу до последнего времени подобной решимости не проявляли. Однако в 2018–2019 годах от правительства стали поступать сигналы о том, что «расчистка» вновь ускоряется. В начале 2019-го глава Комитета по контролю и управлению государственным имуществом Китая (SASAC) говорил о том, что ликвидировано уже 1900 госпредприятий[136]. «Расчистку», которая предполагала не только ликвидацию, но и там, где это возможно, слияния и реструктуризацию, планировалось завершить в 2020 году. Но этому, судя по всему, сильно помешал коронавирус.

В китайском Плане реформ госпредприятий, представленном Си Цзинпинем на Пленуме ЦК КПК в 2013 году, стояли следующие первоочередные задачи:

• внедрение смешанных форм собственности;

• найм профессиональных менеджеров;

• учреждение Советов директоров с правом принятия решений;

• сокращение роли правительства в управлении компаниями до необходимого минимума;

• увеличение притока капитала в стратегические отрасли.

Это и есть нынешняя стадия модернизации госпредприятий по-китайски – с акцентом на эффективность, профессионализм, современное корпоративное управление. (В то же время сохраняется партийный контроль: парторганизации и парткомы существуют на каждом предприятии.) Си Цзинпинь не предложил ничего нового: эта работа была начата его предшественниками, а он лишь подтвердил ее основные положения, заодно дав понять всем сомневающимся, что госпредприятия «и впредь» будут играть в китайской экономике важную роль.

На XIX съезде КПК в октябре 2017 года председатель Си выдал новую, понятную народу формулировку концепции дальнейших реформ: «Мы будем углублять реформы государственного капитала и госпредприятий, совершенствовать структуру государственного сектора и работать над тем, чтобы государственный капитал и госпредприятия становились сильнее, работали лучше и вырастали больше» (Си Цзинпинь, 2022).

В 2015 году правительство Китая разделило все госпредприятия на две категории: коммерческие и «публичные». Коммерческие должны опираться на рыночные принципы и в первую очередь приносить прибыль, а публичные – выполнять государственные задачи по достижению общенациональных экономических, социальных и политических целей. Механизмы управления для этих категорий отличаются друг от друга.

При этом сохраняются привилегированные условия для госпредприятий относительно частных компаний. Эту проблему озвученный Си Цзинпинем план реформ не решает. Между тем именно с ней связан главный структурный перекос, который тянет вниз эффективность и конкурентоспособность китайской экономики и темпы ее роста, ослабляя позиции страны в мировой экономике. Для сравнения, Сингапур привилегий своим GLC не предоставлял.

Несмотря на эту дискриминацию, частные китайские компании выступают главным локомотивом роста национальной экономики. Однако с наступлением эпохи Си Цзиньпиня ситуация для них по ряду позиций меняется в худшую сторону. В самом Китае заговорили о том, что «госсектор идет вперед, частный сектор отступает». Но не будем спешить с выводом – одна ходовая фраза не описывает ситуацию во всей ее полноте и может исказить основной тренд.

Таблица 47

Источник: China Statistical Yearbook

Статистические данные за 2013–2019 годы говорят, что после прихода к власти Си Цзиньпиня стал снижаться удельный вес частного сектора в предпринимательском доходе всех промышленных предприятий, хотя до этого он уверенно рос. Вместе с тем при Си Цзиньпине продолжала расти доля частнопредпринимательского сектора в общем числе занятых, а его доля в общем числе предприятий держалась на уровне чуть ниже 92 %.

Как же получилось, что за эти годы снизилась доля частных предприятий в общем доходе при увеличении их доли в числе занятых? Можно предположить, что это произошло не в последнюю очередь потому, что для государственных предприятий были созданы или усилены привилегии, которые ослабили здоровое давление рынка в целом и конкуренции в частности. Если бы руководство страны этого не сделало, их доля в предпринимательском доходе, вероятно, продолжала бы уменьшаться.

В связи с этим обращают на себя внимание два существенных изменения в китайской экономике, которые произошли при нынешнем лидере.

1. Объем банковских кредитов государственным предприятиям стал превышать объем кредитов частному сектору, достигнув в 2016 году 78 % от суммы займов, предоставленных всем компаниям страны[137]. В конце десятилетия эта доля составляла примерно две трети, при том что на госпредприятия приходилось лишь 30 % ВВП, 40 % прибыли всех предприятий и 20 % от общего числа занятых. До Си Цзиньпиня, наоборот, объем кредитов частному сектору был больше: ввиду его большего удельного веса в экономике и более быстрого роста. Доля «частников» в общей сумме кредитов выросла примерно с 40 % в середине 1990-х до 70 % в 2012 году[138]. Другое дело, что этих кредитов все равно не хватало, чтобы удовлетворить потребности предприятий в заемных средствах. Кроме того, доступ частных фирм к кредитным деньгам при Си Цзиньпине усложнило еще одно обстоятельство: с полным на то основанием опасаясь критического роста задолженностей и дефолтов, государство стало жестко ограничивать теневые кредиты.

2. Именно госпредприятиям была отведена ведущая роль в знаковых программах Си Цзиньпиня «Сделано в Китае-2025» и «Один пояс – один путь». На их реализацию были выделены громадные государственные средства.

Куда «дует ветер», вроде бы ясно.

Поговаривали и о том, что председатель Си Цзиньпинь в принципе недолюбливает частных предпринимателей, хотя и начал он свое пребывание на посту главы партии и государства с обещаний «развязать» частный сектор и повысить роль рыночных отношений. Тогда казалось, он претендует на роль второго Дэн Сяопина. Но теперь китайским экономистам либерального крыла приходится выступать с призывами не забывать, что страна сделала выбор в пользу рыночной, а не командной экономики.

В ноябре 2018 года руководители страны, включая председателя Си, совершили поворот на 180 градусов, сделав ряд громких заявлений о важной роли частных фирм и готовности государства им помогать. Вслед за этим правительство приняло ряд мер по улучшению условий их финансирования, в частности облегчив налоговое бремя. Китайский Народный Банк открыл среднесрочную кредитную линию специально для поддержки кредитования малых фирм. Банки, обеспечивающие микро-кредиты малым фирмам, получили налоговые льготы. Один из госбанков «большой четверки», Торгово-Промышленный Банк Китая (ICBC), обнародовал так называемый белый список предприятий – надежных дебиторов, для которых услуги по кредитованию должны предоставляться в ускоренном режиме. Правда, попала в него только очень небольшая часть клиентов[139].

Налоговая нагрузка на предприятия, включая социальные платежи, в 2018 году была облегчена на 1,3 триллиона юаней, или около 194 миллиардов долларов[140]. Более трех десятков частных фирм, оказавшихся на грани банкротства, прежде всего в результате чрезмерно бойкого расширения своего бизнеса, были поглощены государственными компаниями, как правило, регионального уровня. Как утверждали китайские официальные лица, целью была не только санация, но и последующая реприватизация.

В связи с этим критики на Западе и в Гонконге заговорили о прогрессирующей национализации. Но вряд ли это так: тем самым государство скорее проявило заботу о частном бизнесе, предотвратив опаснейшую для национальной экономики проблему возможных дефолтов, волна которых могла не только смести предприятия-банкроты, но и подорвать доверие инвесторов и кредиторов к частнопредпринимательскому сектору всей страны.

В 2022 году Китай выпустил новый большой пакет мер по поддержке малых и средних предприятий (МСП) в условиях усиления инфляции и ухудшения ситуации в мировой экономике. В числе прочего он включал в себя списание задолженности по налоговым кредитам и временное снижение тарифов на электричество и платы за пользование широкополосным интернетом. Местным органам власти предписывалось создавать фонды в поддержку малого бизнеса, а банкам – возобновлять кредиты и прощать просроченные выплаты процентов.

Одновременно с этим Министерство промышленности и информационных технологий сформулировало задачи на 14-ю пятилетку:

• создать миллион новых инновационных МСП;

• создать 100 тысяч специализированных МСП, которые займут место мировых лидеров в своих областях;

•создать 10 тысяч «маленьких гигантов», освоивших ключевые передовые технологии[141].

Не будем забывать, что фактически по любому из главных экономических показателей, будь то ВВП, промышленное производство, экспорт или инвестиции, число занятых, не говоря уже о количестве предприятий, частнопредпринимательский сектор Китая сегодня заметно больше государственного. Именно он, а не госсектор выступает главным тягачом роста национальной экономики и гарантом ее эффективности. Поставить его в положение пасынка руководство не может, не подрубив сук, на котором сидит.

В конце 2010-х об этом справедливо высказался тогдашний вице-премьер Лю Хэ, один из главных творцов экономической политики Пекина. По его словам, уклонение банкиров от кредитования частных компаний было бы «политически неправильным», поскольку эти предприятия являются критически важным элементом китайской экономики, обеспечивая 50 % налоговых поступлений, 60 % ВВП и 80 % занятости в городах[142].

Очевидно, модные формулы типа «госсектор идет вперед, а частный сектор отступает» передают дух эпохи Си Цзиньпиня, но не раскрывают логику эволюции китайской экономической системы, с которой мы разберемся ниже.

Глава 5

Китайская дилемма

Дэн Сяопин со своими единомышленниками очень хорошо понимал взаимосвязь между стабильностью власти и эффективностью экономики. На этом понимании строились инициированные им реформы. В сущности, все очень просто. Чтобы удерживать власть, КПК необходима достаточно эффективная экономика – прежде всего «критическая масса» самоокупаемых динамичных предприятий. В противном случае, если основная масса предприятий нерентабельна и висит на шее у государства, рано или поздно наступает экономический коллапс, а вместе с ним – коллапс существующей властной структуры.

Чтобы создать такую критическую массу эффективных предприятий, необходимо ускоренным темпом развивать частный сектор: на одном только переводе госпредприятий на рыночные рельсы далеко не уедешь. Во избежание ненужных идеологических дискуссий, называть этот частный сектор можно как угодно – например как это было на начальной стадии реформ, «городскими и сельскими предприятиями».

В этом суть стратегии Дэн Сяопина. Открытие дверей для частного сектора в конце 1970-х – начале 1980-х годов было необходимо для повышения эффективности экономики, без которого было бы невозможно обеспечить стабильность власти коммунистического режима.

Но проходит время – и наряду с эффективностью экономики появляется еще один ключевой фактор, который влияет на уровень стабильности власти. Это демократизация, или, по крайней мере, растущие импульсы к ней, которые мы называем «призраком демократизации».

«Призрак бродит по Европе – призрак коммунизма» – известная цитата из Коммунистического манифеста.

Сегодня по Китаю бродит «призрак демократизации».

Он бродил и при Дэн Сяопине, который потопил его в крови во время демонстраций на площади Тяньанмэнь в 1989 году. За это он, по логике вещей, должен держать суровый ответ перед историей. Но в Китае коммунистические лидеры ответственности перед историей не несут – за исключением тех, кто был низложен при жизни.

Теперь изгнанный призрак вернулся и ходит по стране в разных ипостасях. Пока, кроме разве что Гонконга, речь не идет о внятно сформулированных требованиях демократизации и организованных выступлениях на их основе. Видны лишь разнообразные признаки неприятия гражданами нынешнего политического режима, растущего стремления к политической и личной свободе, особенно среди образованного городского населения.

Несмотря на то что власти шаг за шагом ужесточают ограничения для пользователей глобальной Сети, интернет в Китае полнится вольными высказываниями, растет число интернет-запросов с политически деликатными ключевыми словами. Все большим становится интерес образованных и достаточно состоятельных людей к приобретению недвижимости и поиску работы за рубежом. Эта тенденция заметно усилилась после снятия в 2018 году конституционного ограничения на срок пребывания одного человека на посту президента, фактически равносильного провозглашению Си Цзиньпиня пожизненным правителем.

Китайские студенты, проходящие обучение в университетах развитых государств, зачастую не хотят возвращаться на родину. Крестьяне все громче выступают против произвола местных властей, отнимающих у них земли ради осуществления сомнительных, но денежных строительных проектов. Все чаще становятся выступления граждан с протестами против разрушения природной среды. Одним из серьезных предупреждений для Пекина стали начавшиеся в 2019 году и набравшие силу в 2020-м беспрецедентные по масштабам и остроте протестные демонстрации в Гонконге. И наконец, во время протестов против бесконечных антиковидных ограничений в конце 2022-го в Китае зазвучали требования отставки верховного правителя.

Помню, как несколько лет назад с российского телеэкрана сравнительно молодой китайский ученый рассуждал о силе китайского общества. По его словам, источник силы Китая – нерушимое единство общества, достигнутое под руководством выдающегося национального лидера. В противоположность этому американское общество обнаруживает признаки слабости, потому что оно расколото и не имеет ни такого лидера, ни национального ориентира.

Скажем прямо, подобные сентенции в части, касающейся Китая, вызывают по меньшей мере недоумение.

В Китае сегодня нет единства общества, как и нет выдающихся политических лидеров. Люди в массе своей не поддерживают режим и только терпят его постольку, поскольку продолжается экономический рост и повышается уровень их жизни.

В то время как Америка, при всех внутренних передрягах, создала свою «американскую мечту» и «американский образ жизни», привлекательные для миллионов людей по всей планете, сегодняшний Китай особыми достижениями на этих фронтах похвастать определенно не может.

Запас терпения китайских граждан решающим образом зависит от того, какой темп роста удается удержать национальной экономике. Но даже при достаточно высоких показателях этот запас будет таять по мере того, как режим будет демонстрировать свою архаичность и неспособность удовлетворять неэкономические потребности людей – прежде всего обеспечивать свободу и защиту прав личности.

Сегодня у китайцев все большее чувство протеста вызывают вопиющие злоупотребления властью и бьющий в глаза социальный разрыв между партийно-государственной элитой и рядовыми гражданами. И протестные настроения тем сильнее, чем больше людей находит работу в частнопредпринимательском секторе, то есть не зависит от государства экономически.

Усиление позиций частного сектора в экономике способствует тому, что общество все настойчивее требует демократизации власти и перехода от диктатуры к демократии.

Однако китайский коммунистический режим демократизироваться никак не хочет. В результате он оказался в положении «налево пойдешь – голову свернешь, направо пойдешь – ногу сломаешь». Будешь зажимать частный сектор – будут усиливаться угрозы власти, связанные с неэффективностью экономики; позволишь частному сектору развиваться так же бодро, как до последнего времени – усилятся риски, связанные с «призраком демократизации». Об этой стороне дела нельзя забывать тому, кто взялся за анализ эволюции китайской экономической модели.

В большинстве новых экономических держав Восточной Азии, добившихся успеха при активной роли государства, по мере усиления позиций частного сектора в экономике общество все настойчивее требовало демократизации власти и перехода от диктатуры к демократии. Это естественно, ведь частное предпринимательство – это прежде всего экономическая и управленческая свобода. Получив ее, осознав и почувствовав нутром свою способность самостоятельно, без чьей-либо указки строить жизнь сообразно собственным потребностям, взглядам, характеру, люди начинают испытывать растущую потребность и в политической свободе, которая невозможна без демократизации власти.

Там, где сформировался действительно сильный частнопредпринимательский сектор, авторитарный режим, даже если это диктатура восточноазиатского образца, которая заботится о национальном экономическом развитии, не может не восприниматься обществом как анахронизм. В конце концов диктаторы уходят со сцены, открывая дорогу политической демократизации.

Сегодня по Китаю бродит «призрак демократизации».

В Китае сегодня нет единства общества, как и нет выдающихся политических лидеров. Люди в массе своей только терпят режим постольку, поскольку продолжается экономический рост и повышается уровень их жизни.

Южная Корея и Тайвань совершили переход от диктатуры к демократии в начале 1990-х годов – фактически одновременно с присоединением к когорте развитых экономик. Причем речь идет о переходе к подлинной демократии – с реальной конкуренцией разных политических сил, сменяемостью власти и функционирующими институтами гражданского общества.

Позже к такой реальной демократии стали приходить и развивающиеся страны Юго-Восточной Азии: в 2004 году – Индонезия, в 2018 году – Малайзия. Таиланд пытался это сделать много раз, начиная с 1980-х, но раз за разом снова скатывался к военной диктатуре. Сейчас демократическая форма правления восстановлена. Очевидно, если бы не военные диктатуры, таиландская экономика не скатилась бы к черепашьему темпу роста.

Таким образом, сама жизнь показывает, что рост частнопредпринимательского сектора и демократизация политической системы сочетаются друг с другом самым естественным образом. По крайней мере, первое создает сильнейшие импульсы для второго.

Отсюда китайская «большая дилемма». Коммунистический режим добровольно демократизироваться никак не хочет: демократизация противоречит его высшей цели – остаться у власти на десятилетия, если не на века. В этом заключается его отличие от бывших восточноазиатских «диктатур во имя развития» – от Южной Кореи до Индонезии. Там власти столь амбициозных задач перед собой не ставили и, когда политическая демократизация вставала на повестку дня, оказывались более сговорчивыми и податливыми. Южнокорейских экс-военных диктаторов, правда, посадили в каталажку, пока их не помиловал президент новой демократической Кореи.

Очевидно, частнопредпринимательский сектор Китая вышел на такой уровень развития, где его дальнейшее усиление может спровоцировать опасный для архаичной власти рост демократических настроений в обществе, как это было в других восточноазиатских странах.

В китайском истэблишменте сегодня есть «консервативное» крыло, которое в первую очередь озабочено снижением политических рисков. К нему принадлежит и Си Цзиньпинь. Есть и условные либералы, которые во главу угла ставят экономическую эффективность. До недавнего времени лидерами этого «рыночного» крыла были премьер-министр Ли Кэцян (в 2023 году его не стало), председатель Всекитайского комитета Народного политического консультативного совета Ван Ян, вице-премьер Лю Хэ и другие.

На ХХ съезде, в октябре 2022 года, Си отправил этих реформаторов в отставку, заменив их на людей из своего окружения. Политический маятник качнулся в сторону консерваторов. Но можно предположить, что в будущем жизнь заставит вернуть «либералов» на авансцену политической и экономической жизни.

Имея перед собой сформулированную выше фактически неразрешимую дилемму, прагматичное китайское руководство может только одно: лавировать. Госсектору как экономической опоре власти оно оказывает приоритетную поддержку. Для частного сектора условия оказываются жестче, но при этом руководство осознает, что он должен продолжать расти и эффективно функционировать, опять же во имя стабильности политической власти. Отсюда подход в духе stop-go или «стой – иди»: то поджимаем частных предпринимателей, открывая зеленую улицу госкомпаниям, то, наоборот, даем больше кислорода частному сектору.

Все большую роль китайские власти отводят взаимодействию и переплетению государственного и частного секторов, призывая их работать как партнеры под бдительным государственным оком. В этих целях правительство провело так называемую «реформу смешанной собственности». Частный сектор все настойчивее побуждают, если не сказать заставляют, инвестировать в контролируемые государством предприятия.

В августе 2018 года SASAC запустил пилотную программу привлечения частного капитала и развития смешанной формы собственности. Она касалась 404 госпредприятий центрального и местного подчинения в машиностроении, химии, металлургии, строительстве, электроэнергетике, нефтяной и газовой промышленности, телекоммуникациях и других отраслях. Цель программы – повысить конкурентоспособность и эффективность предприятий, а также избавить госкомпании от вечной головной боли – избыточных мощностей. Госкомпании, участвовавшие в программе, должны были активно привлекать инвесторов, в том числе осуществляя реструктуризацию и листинг.

Китайское правительство стремилось к тому, чтобы ведущую роль в реализации реформ играли лидеры китайского частного бизнеса. Первым шагом стали инвестиции Tencent, Baidu, Alibaba и других ведущих частных компаний в государственную телекоммуникационную корпорацию Unicom[143].

За сорок лет быстрого роста Китай обрел огромную финансово-экономическую мощь и богатый опыт управления рыночной экономикой с большим числом госпредприятий. Благодаря этому лавирование между приоритетной поддержкой госпредприятий с одной стороны и всплесками активности в области поддержки частного сектора с другой – при отсутствии реального движения в сторону демократизации политической системы – может продолжаться десятилетиями.

Апокалиптический сценарий коллапса нынешней общественно-политической системы Китая в результате критического замедления роста экономики и кризиса власти представляется маловероятным. Если только Америка не начнет «большую игру» на низвержение китайской политической системы как таковой. Но такая игра дорого обойдется и американской экономике. При нынешнем соотношении сил двух гигантов, это фактически исключено.

Общая закономерность для большинства экономически успешных держав Восточной Азии очевидна: усиление позиций частного сектора в экономике способствует тому, что общество все настойчивее требует демократизации власти и перехода от диктатуры к демократии.

Тем не менее за экономическую политику, в основе которой лежит приоритетная поддержка госсектора во имя сохранения нынешней системы власти, Поднебесная уже платит высокую цену. Она, эта политика, отрицательно сказывается на экономическом росте, уровне жизни граждан и конкурентоспособности национальной экономики на мировой арене, не позволяя им выйти на тот уровень, которого можно было бы достичь, если бы власти Китая пересмотрели свои политические и экономические приоритеты.

Роль и вес Китая в мировой экономике росли бы быстрее, если бы его руководство отказалось от приоритетной поддержки госсектора, сделав ставку на частный сектор и «рыночные» госпредприятия, и постепенно продвигало демократизацию политической системы. Но, судя по всему, чтобы повести страну по этому пути, Китаю нужны новые лидеры калибра не меньшего, чем Дэн Сяопин.

Западные аналитики проигрывают еще и такой сценарий: приоритетная поддержка госпредприятий с правительственным субсидированием ведет к ослаблению китайской экономики, что вынуждает руководство КНР занимать все более и более «прорыночную» позицию и без американского давления.

Шеф-редактор издания The Banker Брайан Каплен[144] написал по этому поводу в своем блоге так: «Мы прожили на Западе несколько десятилетий, в течение которых плановые экономики потерпели крах (в бывшем Советском Союзе), а эксперименты с национализацией и крупномасштабным вмешательством государства в рыночную экономику (в западноевропейских странах, включая Францию и Британию) провалились. Почему же тогда перспектива крупных государственных субсидий в ключевых отраслях, роль государственных предприятий в экономике и усиливающиеся связи между Компартией и бизнесом в Китае вызывают такую озабоченность на Западе? Ведь эта стратегия, вне всякого сомнения, обречена на провал, тем более по мере того, как экономика становится более продвинутой и уже так легко не поддается государственному контролю, не так ли? Если мы полностью не принимаем на веру концепцию, согласно которой Китай не такой, как все, мы должны прийти к выводу, что именно законы экономики, а не американское давление в конце концов заставят страну сменить курс».

Нынешняя китайская власть не сменит курс в сторону дальнейшего усиления роли рынка в экономике и демократизации в политической жизни, потому что такая смена означала бы конец самой этой власти. Чтобы сохранить свое господство, она будет время от времени подыгрывать рынку и частному сектору – именно для того, чтобы держать экономику в хорошей или хотя бы приличной форме. Но вслед за этим она опять будет отыгрывать назад. Раз за разом. Пока может.

Глава 6

О госкапитализме без преувеличения

Госкапитализм – это экономическая система, в которой по широкому кругу отраслей основную или значительную роль играют государственные предприятия. При этом ценообразование в основном свободное, производители товаров и услуг конкурируют друг с другом, а предприятия, в том числе государственные, по большей части сами, без указки сверху, определяют, кому продавать, у кого покупать, что и в каком объеме производить.

Удивительно, что китайский экономический успех подчас пытаются использовать как аргумент в пользу государственного капитализма, который в наши дни якобы сильнее и динамичнее либерального капитализма западного образца. Это в корне неверно.

Китай добился экономического успеха не потому, что создал государственный капитализм, а потому, что создал капитализм, открыв двери для рынка и конкуренции и впустив в свою экономику частный сектор, включая предприятия с иностранным капиталом. Именно частный сектор стал наиболее эффективной и динамичной частью его экономической системы.

Без усиления и ускоренного роста частного сектора, без повышения его удельного веса в экономике при снижении удельного веса государственного сектора, этого успеха никогда бы не случилось. Можно сказать резче: Китай добился успеха не благодаря многочисленным госпредприятиям, а потому, что, напротив, сумел ограничить их роль.

Насколько госкапитализм может быть «полезен» новым экономическим державам?

В развитых странах опыт создания крупных госпредприятий в ключевых отраслях оказался в целом неудачным. Начиная с 1990-х годов, те из них, в которых он получил распространение, идут по пути разгосударствления экономики.

Как выглядят сейчас госкапиталистические страны? Начнем с того, что общепринятых критериев для определения принадлежности экономики к госкапиталистической не существует. Повторим: к госкапиталистическим можно отнести экономики, в которых по широкому кругу отраслей основное или значительное место занимают госпредприятия. Количественные критерии при этом могут быть различными, главное – чтобы они были разумными.

Один из таких критериев предложил Джошуа Куртанзич (Joshua Kurtantzich) в своем исследовании современного госкапитализма «Государственный капитализм: как возврат государственности преобразует мир»[145]. К странам госкапитализма он относит те, в которых государство участвует в капитале более одной трети компаний, входящих в число 500 крупнейших по величине доходов, или же оказывает на эти компании значительное влияние.

Я добавил бы к этому одно условие: чтобы зачислить страну в разряд «госкапиталистов», принадлежащие или подконтрольные государству компании должны присутствовать в широком круге отраслей промышленности и, возможно, сферы услуг. Страны, где они сосредоточены в инфраструктуре, коммунальных услугах, транспорте и связи, кредитно-финансовой сфере, вряд ли можно отнести к госкапиталистическим, даже если количественный критерий Куртанзича соблюден. Ведущая или значительная роль государства в вышеперечисленных отраслях, критически важных для всей экономики и жизни общества, не нарушает логики «либерального» капитализма.

Кто же попадает в список «госкапиталистов», согласно критериям Куртанзича? Из 60 крупнейших экономик мира в него входят 19 стран:

1) из числа развитых государств – Сингапур и Норвегия;

2) из «восьмерки» крупных новых экономических держав – все страны «пятерки» БРИКС, кроме Южной Африки, плюс Индонезия;

3) из других восточноазиатских стран – Малайзия, Таиланд и Вьетнам;

4) на Ближнем Востоке – три богатые монархии: Саудовская Аравия, Катар и Кувейт;

5) в Северной Африке – Египет и Алжир;

6) в Западной Азии – Иран;

7) в Средней Азии – Казахстан;

8) в Южной Америке – Аргентина и Венесуэла.

За исключением Казахстана, все государства этого списка за пределами БРИКС и Восточной Азии – либо страны, которые загнали свою экономику в весьма тяжелую ситуацию, либо богатые и небольшие по населению монархии, где правители и их окружение могут с полным основанием сказать: государство – это мы, а значит, государственный бизнес – это «наш» бизнес.

Что касается стран БРИКС, рост бразильской экономики в 2010 годы захлебнулся, так что страна прошла через рецессию и прочно обосновалась в лагере хронических тихоходов. Не в последнюю очередь из-за структурных слабостей, порожденных госкапитализмом.

Как и в случае с Китаем, успехи Индии связывать с госкапитализмом никак не получается. В стране много госпредприятий в различных отраслях промышленности, но это историческое наследие времен Джавахарлала Неру и Индиры Ганди. Медленно, но верно их число сокращается, а действующие госпредприятия переводятся в рыночный режим в рамках четко сформулированного политического курса. С частными компаниями они в большинстве своем конкурируют в куда большей степени, чем это происходит в Китае.

Всего в Индии на госпредприятия в ведении центрального правительства приходится примерно 18 % ВВП. В технологически передовых отраслях, которые выступают главными локомотивами роста и модернизации индийской экономики – прежде всего, это информатика, фармацевтика, общее машиностроение и «знаниеемкие» услуги – ведущая роль принадлежит частному бизнесу. Индийский экономический рывок, начавшийся в 1990-е годы и набравший силу в начале нынешнего века, был неразрывно связан с разгосударствлением экономики и созданием благоприятной бизнес-среды для частных предпринимателей.

Далее, с активной ролью государства ассоциируется успех новых экономических держав Восточной Азии. Но насколько они в действительности «использовали» госкапитализм?

Четыре «азиатских тигра» – Южная Корея, Тайвань, Гонконг и Сингапур – к концу 1980-х и началу 1990-х годов вошли в число развитых экономик. При этом в Южной Корее, как ранее в Японии, государство активно управляло процессом развития, используя методы отраслевой политики. Но на уровне предприятий ключевую роль с самого начала экономического рывка играл частный бизнес. Немногочисленные государственные компании создавались главным образом в кредитно-финансовой сфере и отраслях инфраструктуры, чтобы поддерживать рост частного бизнеса.

Можно сказать резче: Китай добился успеха не благодаря многочисленным госпредприятиям, а потому, что, напротив, сумел ограничить их роль.

Гонконг всю дорогу придерживался либеральной экономической модели и обходился вообще без отраслевой политики – не в последнюю очередь потому, что с 1842 по 1997 год он находился под британским правлением и его экономическая система имеет заметный английский отпечаток. Тайвань создал ряд крупных компаний с государственным участием в ключевых отраслях, в том числе в партнерстве с зарубежными фирмами. По большей части это с самого начала были предприятия рыночного типа. На бюджетных дотациях они не сидели, под прямым контролем министерств не находились, в конкурентной борьбе участвовали наравне со всеми. Доля госпредприятий в ВВП никогда не была значительной: тайваньскую экономику вел вперед прежде всего частный бизнес, в том числе динамичные мелкие фирмы в технологичных отраслях.

Интересно, что не использовавшие госкапитализм Южная Корея и Гонконг и использовавший его в незначительной степени Тайвань по уровню ВВП на душу населения вышли на уровень развитых экономик к началу 1990-х годов. Если вести отсчет от начала быстрого роста, им потребовалось на это порядка 30 лет. А Китай со своим госкапитализмом вышел на тропу быстрого роста уже 40 лет назад, но до уровня развитой страны ему еще идти и идти.

Правда, справедливости ради следует заметить, что крупным развивающимся странам увеличивать ВВП на душу населения значительно труднее, чем государствам с меньшим количеством населения. Иными словами, вывести из бедности несколько десятков миллионов южнокорейцев легче, чем миллиард китайцев.

Тем не менее это сравнение подтверждает, что тезис о предпочтительности госкапитализма для НЭД как минимум не бесспорен.

О Сингапуре, одной из наиболее успешных экономик мира, мы уже говорили выше. Его экономическую систему можно назвать госкапитализмом, поскольку среди отечественных предприятий государственные компании (GLC) играют ведущую роль. По сравнению с домашними частными предприятиями сектор GLC экономически сильнее и масштабнее. При этом однако нельзя упускать из виду некоторые особенности сингапурской модели:

• удельный вес в экономике предприятий с иностранным капиталом значительно выше, чем GLC;

• государство стимулирует развитие частнопредпринимательского сектора и не стремится во что бы то ни стало удержать GLC «на командной высоте»;

• сингапурские GLC были с самого начала «рыночными» и не имели привилегий в сравнении с частными фирмами.

Теперь о госкапитализме в развивающихся странах Юго-Восточной Азии. Таиланд попадает в эту группу по критерию Куртанзича, но, по существу, это вряд ли правильно: подавляющее большинство госкомпаний страны приходится на отрасли инфраструктуры, коммунальных услуг, транспорта, связи и кредитно-финансовой сферы. В остальных отраслях едва ли не единственным государственным предприятием, входящим в когорту лидеров национальной экономики, выступает нефтяной и нефтехимический гигант PTT.

«Настоящий» госкапитализм, в котором госпредприятия доминируют по широкому кругу отраслей промышленности и услуг, с блеском провалился в Таиланде еще в 1950-е годы. А с приходом к власти в 1957 году режима фельдмаршала Сарита Танарата, всерьез взявшегося за рыночные реформы, он и вовсе приказал долго жить: начавшийся в 1960-е годы быстрый рост тайской экономики обеспечивался в первую очередь частным сектором, включая предприятия с иностранным капиталом.

На Филиппинах ряд ключевых государственных предприятий, созданных в 1965–1968 годах во время правления президента Фердинанда Маркоса – прежде всего Национальная Корпорация по торговле сахаром (NASUTRA) и Объединенные заводы по производству кокосового масла (UNICOM) – были расформированы после крушения диктатуры и смены режима в результате «народной революции» 1986 года. Быстрый рост в экономике страны начался позже, чем у соседей: в 1990-е и 2000-е годы. Главным его локомотивом, вне всякого сомнения, выступает частный бизнес.

Из успешных восточноазиатских развивающихся экономик широко «использовали» госкапитализм только Малайзия и в еще большей степени Индонезия. В Индонезии пришедший к власти в 1967 году военный режим президента Сухарто пытался совместить трудносовместимое. С одной стороны, он повернул страну от огосударствленной и зарегулированной экономики с явными признаками социалистической ориентации к строительству экономики рыночной и открытой. С другой, он стремился сформировать полный набор отраслей национальной промышленности с государственными компаниями в главной роли, широко используя бюджетное финансирование и ограничивая импорт.

Об эффективности и рентабельности госпредприятий правительство Сухарто особо не задумывалось и активно поддерживало их «нефтяными деньгами». Таким образом при активном участии госкомпаний стране удалось сформировать почти полный набор отраслей – от производства стали и алюминия до судо-, самолето- и станкостроения. Но связанный с этим индустриальный рост 1970-х годов довольно быстро захлебнулся, поскольку эффективность госсектора оказалась невысокой, международная конкурентоспособность – почти нулевой, а емкость внутреннего рынка – значительно меньшей, чем ожидалось.

В первой половине 1980-х, с уменьшением доходов от экспорта нефти из-за снижения мирового спроса, поддерживать массу государственных предприятий-«монстров» стало значительно труднее. Тогда правительство решилось на поворот к типично «восточноазиатской» модели роста, главная движущая сила которого – экспорт промышленных товаров, производимых преимущественно частными предприятиями, в том числе с участием иностранного капитала. Если бы оно этого не сделало, динамичному экономическому росту, очевидно, пришел бы конец.

К концу 1980-х годов экспортные доходы Индонезии существенно выросли. Проповедники активной роли государства снова заговорили в полный голос. В 1989 году в стране было создано Управление стратегических отраслей, в ведении которого оказались аэрокосмическая промышленность, морской и наземный транспорт, электроника и телекоммуникации, энергетика, военная промышленность, сельское хозяйство, строительство и другие отрасли. Ведущая роль в них закреплялась за госпредприятиями.

Азиатский кризис 1997–1998 годов ударил по Индонезии сильнее, чем по какой-либо другой стране. Далеко не в последнюю очередь это произошло из-за меньшей, чем у соседей, эффективности и жизнестойкости экономики, где было слишком много малоэффективных госпредприятий. После падения режима Сухарто в 1998 году политику в отношении госпредприятий пришлось серьезно пересмотреть. Новые власти провозгласили курс на сокращение числа государственных компаний. Для этого использовались ликвидация, слияние и приватизация. Наряду с этим государство занялось повышением эффективности госпредприятий, в частности ставя перед ними конкретные цели по росту прибыли.

При этом второму направлению придавалось большее значение, чем первому: сколько-нибудь значительного сокращения числа госпредприятий так и не состоялось.

Наиболее активно реформа госпредприятий проводилась с 2004 по 2014 год – во время правления президента Сусило Юдойоно. При нем состоялась и демократизация политической системы страны.

Администрация Юдойоно уделяла большое внимание росту частнопредпринимательского сектора, включая предприятия с иностранным капиталом. Она осуществила крупномасштабное дерегулирование, упростила административные процедуры, ввела значительные налоговые льготы для фирм, инвестирующих в ключевые отрасли экономики, и, наконец, усилила борьбу с коррупцией.

Вставшая у руля в 2014 году администрация Джоко Видодо расставила акценты иначе. Правительство объявило о том, что государственным компаниям принадлежит ключевая роль в процессе национального развития. Власти начали создавать крупные финансовые холдинги по образцу и подобию сингапурского «Темасека». Вступивший в должность в 2024 году новый президент Прабово Субианто обещал продолжить экономическую политику своего предшественника.

До сих пор остается много вопросов относительно того, насколько индонезийские госпредприятия эффективны, как они управляются и в какой мере подвержены давлению здоровой конкуренции. Можно сказать, что в Индонезии продолжается борьба за создание экономически эффективного, «рыночного» по своей сути, госсектора.

Экономика Малайзии остается одной из наиболее огосударствленных в Азии и мире в целом. Как и в Сингапуре, для обозначения контролируемых государством компаний здесь используют термин GLC. Правда, по уровню эффективности до сингапурских собратьев им довольно далеко. А термин GLIC или government-linked investment companies используется для обозначения контролируемых государством семи инвестиционных компаний во главе с Корпорацией министерства финансов и Khazanah. В середине 2017 года, согласно расчетам профессора Теренса Гомеза[146], им принадлежало 42 % всех акций компаний, зарегистрированных на малайзийской бирже.

По этим данным, восемь из 10 самых «дорогих» малайзийских компаний относятся к GLC. Их присутствие наиболее заметно в коммунальных услугах, сферах транспорта и складского хозяйства. В то же время они активны и в большинстве других секторов национальной экономики, включая агробизнес, банковскую сферу, связь и даже розничную торговлю.

Вероятно, самые известные малазийские GLC – одна из ведущих в мире нефтяных компаний Petronas и символ отечественного автопрома Proton. При этом последний, хоть и сыграл центральную роль в развитии национального транспортного машиностроения, не может похвастаться значительными экономическими успехами и держался в основном благодаря мощной финансовой подпитке со стороны государства, пока в 2012 году его контрольный пакет акций не купил частный малайзийский конгломерат DRB-HICOM. В 2017 году совладельцем Протона стала китайская Geely. Таким образом, Протон уже не государственный.

В 1970-е и 1980-е годы малазийское правительство во главе с Махатхиром Мохаммадом, одним из самых выдающихся азиатских лидеров XX и начала XXI века, приватизировало многие GLC. Власти продавали акции компаний на приоритетных началах коренным малайцам – бумипутра. Так Махатхир стремился создать широкую страту бумипутра-бизнесменов. В этом он видел одну из главных целей своей жизни. Но результаты оказались не слишком впечатляющими: коренные малайцы зачастую покупали акции только затем, чтобы снова продать их GLC.

Во время азиатского кризиса 1997–1998 годов многие GLC оказались на грани краха. На помощь пришли GLIC, профинансировав их и тем самым еще больше увеличив масштаб своей акционерной собственности. GLC сохранили привилегированное положение по условиям финансирования и доступа к государственным заказам. Мощная поддержка GLC, в том числе откровенно неэффективных, по сути, сковала частный сектор и замедлила темп экономического роста.

Исследовавшие ситуацию в стране эксперты Азиатского Банка развития Джайант Менон и Сиам Хи Нгэ (Jayant Menon и Thiam Hee Ng) обосновали важный вывод: «Если в отрасли доминируют GLC, это оказывает значительный негативный эффект на инвестиции частных фирм»[147].

В 2004 году Малайзия запустила программу трансформации GLC, чтобы повысить эффективность их управления и перевести в режим полноценной конкуренции. С начала 2010-х годов государство все активнее распродавало свои акции и поощряло листинг компаний. В частности, Khazanah продал свою долю в Proton (42,7 %) конгломерату DRB-HICOM, а международные IPO крупнейшего в Азии оператора больниц IHH Healthcare Bhd и производителя пальмового масла Felda позволили привлечь 6 миллиардов долларов, уменьшив госпакеты до менее 50 %[148].

В 2013 году правительство выступило с так называемой Инициативой стратегических реформ, главной целью которой было сокращение присутствия государства в экономике. В частности, оно решило избавиться от акций в тех GLC, которые напрямую конкурируют с частными компаниями. Однако доля GLC в совокупной капитализации зарегистрированных на бирже компаний продолжала расти, поскольку, вопреки продекларированной цели, создавалось больше и больше новых GLC в самых разных отраслях.

В 2018 году, уже будучи лидером оппозиции, Махатхир заявил, что GLC «стали настолько огромными и богатыми, что их впору считать монстрами»[149], то есть большими, неповоротливыми, неэффективными организациями, которые, пожирая массу государственных денег, занимают господствующие позиции в национальной экономике и мешают частному бизнесу.

После того как в мае того же года Махатхир вновь стал премьер-министром, правительство инициировало ревизию GLIC и GLC, чтобы проверить госпредприятия на предмет вмешательства в их дела политиков и других внешних сил, необоснованные привилегии по сравнению с частными фирмами и низкий уровень транспарентности. Однако полноценной ревизии, похоже, не состоялось: Махатхир был вынужден уйти в отставку с поста премьера в конце февраля 2020 года.

В отличие от сингапурских, малайзийские GLC, за исключением небольшой группы компаний во главе с Petronas, сильными лидерами национальной экономики не стали. Ее рост тянули, прежде всего, частные фирмы, в решающей мере зарубежные, а также домашние – особенно те, которыми владеют предприниматели китайского и индийского происхождения.

Так или иначе, важно то, что к началу нового века малазийское правительство осознало, что участие государства в национальной экономике слишком велико. Оно стало бороться за сокращение его присутствия, достигнув на этой непростой стезе определенных успехов.

Наш ключевой тезис формулируется просто. Мы не можем сказать, что в новых экономических державах государственный капитализм работал лучше «частнопредпринимательского». И вот почему.

Во-первых, большая часть наиболее успешных новых экономических держав «пользовалась» им в очень незначительной степени.

Во-вторых, в тех странах, где он принимался на вооружение, за исключением богатых ближневосточных монархий, успех достигался там, где государство создавало благоприятные условия для развития частнопредпринимательского сектора, который тянул экономический рост значительно больше, чем госпредприятия. Там, где такой стратегии не было и нет, госкапитализм буксовал, заставляя экономику двигаться уверенным шагом к стагнации и консервации собственной отсталости. Благоденствуют в таких странах разве что правящая элита и руководство вскармливаемых предприятий.

Можно сказать, что ключевое условие успеха госкапитализма таково: если вы вводите и «используете» госкапитализм для развития национальной экономики, одновременно «отрицайте» его, стимулируя частное предпринимательство и конкуренцию. Иначе проиграете.

Госкапитализм, как правило, рождается в «догоняющей» экономике, где частнопредпринимательский сектор еще слишком слаб, чтобы выступать основным генератором национального развития, а правящие круги считают правильным компенсировать эту слабость, создав крупный госсектор. Особенно благодатную почву госсектор находит в бывших социалистических странах и развивающихся государствах, которые в прошлом в той или иной мере пытались идти по социалистическому пути: хотя бы потому, что и те, и другие «унаследовали» огромную массу госпредприятий.

В прошлом в госкапитализме пытались искать выход и некоторые развитые, прежде всего европейские, страны которые сталкивались с ухудшением экономической ситуации и/или проигрывали в конкурентной борьбе с более динамичными экономиками. Но особого успеха они не достигли.

Крен в сторону госкапитализма могут стимулировать два фактора:

• интересы политических элит;

• культурно-идеологические особенности.

Так, госкапитализм может быть средством укрепления собственной власти для правящей элиты авторитарных стран и способствовать обогащению элит в странах как авторитарных, так и демократических. Кроме того, госкапитализм легче утверждается в том случае, если в обществе широко распространилось негативное отношение к частному предпринимательству, как, например, во Франции.

В целом, при обязательном соблюдении вышеупомянутого условия, госкапиталистическая страна на определенном отрезке времени может достигать прогресса в развитии экономики. В то же время с госкапитализмом связан риск хронической неэффективности, обусловленной тем, что государство гарантирует госпредприятиям приоритетную поддержку, ограждая их от здорового давления рынка и конкуренции. Чем дольше страна идет по пути госкапитализма, тем ниже вероятность, что она станет экономически успешной.

Госкапитализм – это более низкая стадия развития и форма организации экономики, нежели капитализм «либеральный» Его утверждение происходит из-за неспособности или неготовности страны освоить естественную и высшую форму организации капиталистической экономики с частным сектором в главной роли. В такой экономике государство концентрирует свои усилия на создании благоприятной бизнес-среды, принятии «хороших» для бизнеса законов и обеспечении их строгого выполнения, развитии инфраструктуры, подготовке кадров, стимулировании исследований и технологических разработок, решении социальных задач.

Сравнивать госкапитализм и «либеральный» капитализм как возможные альтернативные модели для экономически развитых стран было бы большим заблуждением. Сингапур и Норвегия в этом смысле редкие исключения, которые только подтверждают правило.

В экономической конкуренции стран госкапитализма и стран «либерального» капитализма последние имеют фору, так как могут в более полной мере задействовать рыночные стимулы для обеспечения эффективности экономики. Эти стимулы «генетически» заложены в капитализм как экономическую систему и являются залогом ее жизнеспособности. Они работают потому, что в частнопредпринимательском секторе рынка «больше», чем в государственном.

В свою очередь, государственный капитализм, чтобы быть экономически состоятельным, должен вбирать в себя как можно больше частного предпринимательства и конкуренции. Основную массу госпредприятий он должен поставить в такие же рыночные условия, в каких работают частные компании. Компактному государству-городу Сингапуру это удалось. Для других стран, особенно крупных и уже имеющих множество госпредприятий, работающих в режиме не совсем рыночном или совсем не рыночном, эта задача оказывается едва ли выполнимой.

Можно сказать, что ключевое условие успеха госкапитализма таково: если вы вводите и «используете» госкапитализм для развития национальной экономики, одновременно «отрицайте» его, стимулируя частное предпринимательство и конкуренцию. Иначе проиграете.

Мешают им инерция и сопротивление государственной бюрократии, руководства и рядовых работников госкомпаний, и главное – противодействие влиятельных политических кругов из числа «государственников». Делая ставку на госпредприятия как на лидеров национальной экономики, способных прокладывать дорогу на мировые рынки, правящие круги обычно стремятся поддержать и «подфинансировать» их на приоритетных началах.

Большинство госпредприятий в странах госкапитализма, как правило, имеют самостоятельный финансовый баланс и не находятся на прямом бюджетном финансировании. В то же время государство, с одной стороны, их различными способами субсидирует, в приоритетном порядке обеспечивает заказами, ограждает от конкуренции, а с другой – нередко вмешивается в их управление и ставит перед ними не столько коммерческие, сколько политические задачи: от обеспечения занятости и поддержки объектов социальной инфраструктуры до развертывания, едва ли не любой ценой, производства того или иного вида продукции.

Когда таких предприятий много, за их «нерыночность» и приоритетную поддержку приходится расплачиваться перекосами в распределении ресурсов, жертвуя эффективностью экономики и уровнем жизни людей.

Шансов на победу в противоборстве с «либеральным» капитализмом у государственного капитализма нет – по крайней мере, если под победой понимать способность обеспечить более высокий уровень экономической эффективности и уровень жизни.

В этом смысле предрешен и исход экономического противоборства между США и Китаем. Китай его проиграет, если не трансформирует свою модель, отказавшись от госкапитализма или, по крайней мере, поставив государственные предприятия в равные условия с частными.

В то же время есть важные частности.

В конкуренции с «либеральным» капитализмом госкапитализм изначально находится в проигрышной позиции. Но он имеет два важных козыря:

1)  госкапитализму легче концентрировать под руководством государства финансовые, материальные, человеческие ресурсы в отдельных;

2) госкапитализм способен обеспечивать мощную финансовую и прочую поддержку работающим в этих секторах избранным предприятиям-чемпионам, пусть и жертвуя сбалансированностью экономики и уровнем жизни большинства населения.

Эти козыри дают госкапитализму – сегодня, прежде всего китайскому госкапитализму – возможность выводить предприятия-чемпионы на ведущие позиции в мире, несмотря на менее развитую и конкурентоспособную, по сравнению с США и другими странами «либерального капитализма», экономику в целом.

Глава 7

Противоборство США – Китай: вопросы и ответы

Америка стала крупнейшей в мире экономической державой в самом конце XIX века. Однако как экономическая, политическая, военная сверхдержава она утвердилась в первые годы после Второй мировой войны. С тех пор вызов ей как сильнейшей в мире державе бросали две страны: в военной и геополитической сферах до середины 1980-х годов – Советский Союз, в экономической сфере в 1960–1980-е годы – Япония. Сегодня США сталкиваются с третьим вызовом – китайским.

Чем он отличается от двух предыдущих?

Во-первых, китайский вызов одновременно и экономический, и геополитический, и военный. Во-вторых, сегодняшний Китай принципиально отличается от обеих стран, бросавших вызов США в прошлом. В отличие от Японии, он не является капиталистической страной с таким же экономическим устройством, как у Америки, но в то же время его экономическая система отличается от американской не настолько, насколько отличалась советская.

Иными словами, экономическая система современного Китая очень своеобразна. С одной стороны, она «такая же», как у Америки и Запада: рыночная, бесспорно капиталистическая, широко открытая для внешнего мира, включающая в себя большой и сильный частный сектор. С другой – центральное место в ней отводится госпредприятиям, частный и государственный секторы тесно переплетены и взаимодействуют друг с другом, а компартия, под руководством которой работает вся рыночная экономика, имеет монополию на власть. Китайская система – это капитализм с государством и компартией в главной роли.

Еще одно отличие нынешнего противостояния от прошлых заключается в том, что изменения баланса сил в мировой экономике сегодня значительно более существенные. Подчеркну, что это касается только экономического аспекта: в военной и политической областях Советский Союз в свое время достигал значительно большего.

С тех пор, как в конце XIX века Америка стала крупнейшей державой мира, ни одна страна не изменяла экономический баланс сил в свою пользу в такой степени, как современный Китай. Он ушел далеко вперед от США по масштабам промышленного производства, став бесспорным лидером по объемам выпуска большинства видов продукции. И что еще важнее, Поднебесная оставила Америку, как и Германию, далеко позади по масштабам промышленного экспорта. В былые годы по объему экспорта Германия иногда обходила Соединенные Штаты, но далеко не каждый год и при несопоставимо меньшем отрыве.

В некоторых аспектах Китай бросил вызов Соединенным Штатам и как главной финансовой державе – в большей мере, чем Япония во второй половине 1980-х. Других подобных вызовов в современной истории не было. Особенно это касается превращения Китая в крупнейший источник финансирования проектов развития, прежде всего развития инфраструктуры. Программа «Один пояс – один путь» стала наиболее масштабной схемой финансирования таких проектов в Азии, Африке, Латинской Америке и отчасти в ряде «переходных» и развитых государств Европы.

Драматизм ситуации, возникшей в результате китайского экономического рывка, усиливает то обстоятельство, что новая сверхдержава имеет совершенно иную, нежели Америка и подавляющее большинство развитых стран, политическую систему. В ней нет места ни демократии, ни гражданским свободам, ни уважению прав человека, ни плюрализму, ни гражданскому обществу. В то же время нет больше и ортодоксальной коммунистической идеологии: ее сменили прагматичные сентенции о настоящем и будущем страны.

В Китае сегодня всем заправляет «большой брат», уверенный в своей вседозволенности. Его главная цель – сохранять монопольную власть как можно полнее и дольше. Народ потихоньку ворчит, но терпит, пока экономика растет и уровень жизни повышается. Причем «большому брату» стоит отдать должное: как в макро-, так и в микроэкономике он разбирается, в отличие от коммунистических режимов прошлого.

Когда китайский «большой брат» определяет свой внешнеполитический курс, внутри страны ему никто не может возразить: политической оппозиции, гражданского общества и сколько-нибудь оформленного общественного мнения в стране попросту не существует.

Такой сложный и необычный соперник бросает вызов Америке. «Большая игра» на его ослабление сопряжена с огромными рисками: ведь речь идет об одном из главных для Запада экономических партнеров и мощном локомотиве роста высокоинтегрированной мировой экономики.

Степень экономической взаимозависимости Запада и Китая стала настолько высокой, а роль Китая в мировой экономике настолько значительной, что США и Западу для собственного экономического блага просто необходима сильная и динамичная китайская экономика.

В таких условиях выбор адекватной стратегии в отношении Китая представляет собой сложную головоломку. Для ее решения нужно одновременно учесть геополитические факторы, фундаментальные различия в политической организации общества, экономическое соперничество и теснейшую экономическую взаимозависимость.

Подход первой администрации Трампа к этой проблеме был явно упрощенным. Фактор взаимозависимости она по меньшей мере недооценивала, а то и вовсе игнорировала, успев навредить этим и американскому бизнесу, и американскому потребителю, и мировой экономике в целом.

Администрация Байдена, заявляя о возможности сотрудничать с Пекином там, где это возможно, вроде как пыталась искать иные подходы, которые учитывали бы как геополитику и национальную безопасность, так и экономические реалии. Тем не менее особых достижений в области сотрудничества мы не видели, а большинство трамповских экономических санкций остались в силе. Более того, к ним добавились новые ограничения двусторонних связей.

По сути, в основу нынешней американской политики заложена идея тотального сдерживания Китая. Сегодня уровень американо-китайского противостояния (и уровень риска прямого военного столкновения) выше, чем был уровень противостояния США и СССР в любой момент после Карибского кризиса 1961 года.

Очевидно, что с определенным временным лагом первая промышленная и торговая держава будет претендовать на то, чтобы стать одновременно игроком номер один на мировой политической арене и первой в мире военной державой. За эту позицию она будет бороться, опираясь на свою растущую финансово-экономическую мощь, «притягивая» к себе все больше стран на всех континентах и вынуждая их принимать свои правила игры. Так, Китай уже пробует ставить под свой контроль международные организации.

Вместе с тем экономические предпосылки превращения в первую державу в политической и военной областях – это не только вопрос первенства по масштабам экономики. Такая держава должна быть лидером еще и в критически важных высокотехнологичных секторах, в частности, в оборонной промышленности и сопряженных с ней отраслях.

Что касается политических предпосылок, чтобы быть лидером на мировой политической арене, надо иметь достаточно много союзных и дружественных стран или, по крайней мере, стран, которые оказывают поддержу вашему внешнеполитическому курсу. Китай продвинулся вперед и в этом отношении, но «догнать и перегнать» Америку ему значительно труднее, чем по масштабам производства и торговли.

Процесс формирования поясов прокитайски настроенных государств на разных континентах будет набирать силу. Но в отличие от тех времен, когда мир был разделен на два лагеря, эти государства в своем большинстве не станут причислять США и Запад к «супротивникам», а будут стремиться поддерживать хорошие отношения «и с нашими, и с вашими».

Пекин создает такие пояса через ОПОП-дипломатию[150], многочисленные международные форумы и разбросанные по всему миру Институты Конфуция[151].

Дело пока не дошло до того, чтобы НЭД / развивающимся странам было необходимо выбирать, чью сторону занять – американскую или китайскую. Но признаки движения международных отношений в этом направлении есть, и их становится все больше. По крайней мере, оба супергиганта все больше пытаются подтолкнуть другие страны сделать этот непростой выбор, чего подавляющее большинство НЭД / развивающихся государств не приемлет.

Вспоминается интервью сингапурского эксперта одному из японских телеканалов за несколько лет до геополитических катаклизмов начала 2020-х годов. Он говорил о том, что необходимость делать подобный выбор – наихудший сценарий и для Сингапура, и для всей Ассоциации государств Юго-Восточной Азии (АСЕАН). С этим нельзя не согласиться, причем относится это отнюдь не только к данному региону.

Что означает лидерство определенной страны или группы стран в мировой экономике и каковы его критерии?

Что касается критериев, важны как количественные, так и качественные показатели. Во-первых, лидеры должны занимать высокие места по масштабу ВВП, промышленного производства, экспорта и т. д.

Во-вторых, они впереди по уровню технологий, эффективности экономики, интенсивности и результативности инноваций.

Важно, какую позицию занимает страна в ключевых секторах: таких, как производство критически важных компонентов и материалов или авангардные информационные технологии (искусственный интеллект, интернет вещей, биг-дата и т. д.). С приходом коронавируса, очевидно, выросло экономическое значение фармацевтики и производства медицинского оборудования.

Американское лидерство изначально базировалось на преимуществе перед другими странами как в создании ключевых технологий, так и в темпах и масштабах их воплощения. С тех пор как Америка стала мировым экономическим лидером, именно там рождались концепции фактически всех прорывных видов продуктов и услуг: от факсимиле до интернета, от промышленных роботов до трехмерного принтера и автоматически управляемого автомобиля.

Американские современные технологии, воплощенные в оборудовании, компонентах, материалах, информационной инфраструктуре, абсолютно необходимы для производства и в Китае, и по всему миру.

Самый простой и очевидный пример: Китай далеко опередил другие страны по масштабам производства и экспорта смартфонов, но, прежде всего, благодаря производству и экспорту iPod от Apple. В производство и экспорт Китая огромный вклад вносят дочки американских и других западных и азиатских компаний. По крайней мере треть его товарного экспорта приходится на компании с участием иностранного капитала.

Технологическая зависимость Китая от Америки по большей части односторонняя: у США сравнимой по масштабу зависимости от китайских технологий на сегодняшний день нет. При этом, однако, Америка довольно сильно зависит от китайского импорта в рамках сложившихся технологических цепочек. Когда в Вашингтоне решали, на какую технологическую продукцию из Китая вводить санкционные тарифы, выяснилось, что китайские поставщики многих важных для американской экономики видов продукции незаменимы.

Процесс формирования поясов прокитайски настроенных государств на разных континентах будет набирать силу. Но в отличие от тех времен, когда мир был разделен на два лагеря, эти государства в своем большинстве не станут причислять США и Запад к «супротивникам», а будут стремиться поддерживать хорошие отношения «и с нашими, и с вашими».

Однако, как уже было сказано, общий технологический уровень американской экономики остается значительно выше, чем китайской.

Китай стал первой державой мира по масштабам промышленного производства и товарного экспорта, но Америка при этом остается мировым технологическим лидером и контролирует технологии, без использования которых ведущие отрасли экономики Китая обойтись пока не могут.

Разделение труда между Китаем и Америкой и в целом развитыми странами пока еще носит преимущественно вертикальный характер. Иными словами, последние обеспечивают Китай оборудованием, компонентами, материалами и технологиями, необходимыми для производства и экспорта широкого круга товаров.

При таком разделении труда единоличного лидерства Китая в мировой экономике нет и быть не может, несмотря на его первенство по масштабам промышленного производства и экспорта. Сегодня промышленное лидерство Поднебесной – это продукт китайско-американского и в целом китайско-западного разделения труда, или взаимодействия экономик Китая и Запада.

Даже при снижении доли в мировом ВВП развитый мир сохраняет ведущую роль в экономике планеты – прежде всего потому, что удерживают ключевые позиции в ее высокотехнологичных секторах, в производстве высококачественной брендовой продукции и в сфере услуг. Однако единоличного экономического лидерства Америки или в целом Запада тоже больше нет.

Способен ли Китай изменить ситуацию с вертикальным разделением труда и заявить о себе как о мировом технологическом лидере?

Технологический прогресс в Китае естественным образом преобразует такое разделение труда. Китайцы быстро усилили свои позиции в производстве и экспорте оборудования, компонентов, материалов. В результате в 2010-е годы вертикальное разделение труда, при котором действует принцип: «вы, Америка и другие развитые страны, поставляете нам, Китаю, оборудование, компоненты, материалы, а мы вам – конечную продукцию» начало постепенно вытесняться горизонтальным. Его принцип можно описать так: «Мы вам поставляем одни виды оборудования, компонентов, материалов и конечной продукции, а вы нам – другие».

Именно так, в большинстве случаев, выглядит разделение труда между развитыми странами. С другой стороны, по оборудованию, компонентам и многим материалам Китай занял позицию крупнейшего чистого импортера. Это значит, что в разделении труда все еще сохраняется значительный вертикальный элемент.

Китайское руководство поставило перед страной задачу выйти в мировые лидеры, в том числе во множестве технологических отраслей. При этом ставка делается на крупномасштабное импортозамещение, но не такое, которое должно привести страну к закрытости экономики и автаркии. Это импортозамещение с ориентацией на экспорт, то есть вывод отечественных продуктов на мировые рынки.

В то же время успех в реализации амбициозных замыслов отнюдь не гарантирован. Китай начинает рывок в хайтек под плотным государственным руководством и при решающей роли госпредприятий. Отсюда риски.

Хватит ли у страны финансовых и материальных средств сразу на все отрасли? Будут ли эти средства использованы эффективно? Наконец, правильно ли оставлять частнопредпринимательский сектор на вторых ролях?

Правда ли, что ставка Китая на госсектор превращается в крупную международную проблему?

Безусловно, да. Китай интегрировал свои ведущие государственные предприятия в рыночную экономику – не только домашнюю, но и глобальную. Многие из них экспортируют свою продукцию и осуществляют прямые зарубежные инвестиции.

Это породило огромную проблему глобального характера, связанную с неравными условиями конкуренции: при всей своей «рыночности» госпредприятия Китая работают не на равных условиях с частными компаниями. Предоставляемые им привилегированные условия финансирования, – в частности, различные формы субсидий, о которых мы говорили выше, дают фору в конкурентной борьбе с негосударственными предприятиями. Причем это происходит не только в самом Китае, но и по всему миру – чем дальше, тем больше. Неравенство на этом не заканчивается: государственные предприятия, в отличие от частных, закрыты для поглощений другими частными компаниями и финансовыми институтами.

Чем сильнее становятся международные позиции китайских госпредприятий, тем больше увеличивается присутствие «партии и государства» в глобальной экономике и тем сильнее становится их глобальное политическое влияние. В этом кроется одна из главных коллизий новой мировой экономики.

Сегодня Америка и Запад требуют от Китая прекратить субсидирование госкомпаний. Но очевидно, что для китайского режима это требование неприемлемо: ведь оно затрагивает экономический фундамент, на котором базируется вся нынешняя система власти.

Можно сказать, что большая американо-китайская схватка разворачивается вокруг роли государства в китайской экономике.

Часть VII

Восхождение новых крупных держав и «незакат» Запада

Расширение позиций новых крупных экономических держав и рост их мощи относительно развитых государств, или условного Запада – важнейшая черта мировой экономики начала ХХI века. За усилением экономических позиций последовало повышение их роли на мировой политической арене.

На Западе и за его пределами получил популярность тезис о восхождении Китая, Индии и других новых мировых лидеров одновременно с движением по нисходящей, или упадком Америки и остальных ведущих развитых государств. На международных симпозиумах и конференциях многие видные западные эксперты стали говорить об этом как о чем-то само собой разумеющемся.

За примерами публикаций на эту тему далеко ходить не надо. Статья известного американского автора Кеннета Рапозы, опубликованная в 2017 году в журнале «Forbes», так и была озаглавлена: «Будущее: восхождение Китая, упадок Америки»[152]. А известный инвестор и колумнист Financial Times Ручир Шарма назвал свою книгу «Возвышение и падение государств: движущие силы перемен в посткризисном мире»[153].

Но прежде чем продолжить этот разговор, сделаем короткую остановку, чтобы уточнить значение ключевых терминов.

Глава 1

О терминах

Поскольку большая часть статей и книг о мировом балансе сил между крупными странами и группами стран выходит на английском языке, устоявшиеся ключевые термины здесь тоже английские. Зачастую их непросто перевести на русский язык, не потеряв важных смысловых нюансов.

Когда речь идет об усилении мировых позиций страны или группы стран, чаще всего используется термин rise, который можно перевести как «подъем», «возвышение» или «восхождение».

В качестве антонима rise чаще всего используется термин decline – «снижение», «уменьшение», «движение по нисходящей». Пара терминов rise – decline наиболее популярна среди западных авторов.

Изменения в мировом балансе сил большинство из них трактует как игру с нулевой суммой: «возвышение» (rise) одних стран означает «движение по нисходящей» (decline) других. Иногда вместо decline используется более «сильный» термин fall, который переводится как «падение».

И decline, и тем более fall неизбежно ассоциируются с закатом, ослаблением страны или даже ее упадком. В простейшей схеме, когда речь идет о соотношении сил двух крупных соперников, возвышение страны Б означает ослабление или упадок страны А.

Но это терминологическая западня, которая может привести к искаженной и даже неверной оценке того, что происходит на самом деле.

Если уж, играя с нулевой суммой, оперировать парой терминов rise – decline, то есть «возвышение» одной страны и «движение по нисходящей» другой, важно условиться, что речь идет исключительно об относительных параметрах: увеличении или уменьшении удельного веса той или иной страны в мировой экономике, ее «веса» в мировой политике, «веса» как военной державы и так далее. В этом случае термин decline означает «снижение удельного веса» и не более того.

Далее. Говоря об изменении соотношения сил в мировой экономике и политике, лучше воздерживаться от использования термина «fall», который может означать только закат, или, то же самое, упадок страны. Ведь закат, или упадок обусловлен прежде всего внутренними факторами: утратой экономической динамики, кризисом институтов, обострением социальных и внутриполитических проблем, провалами государственного управления.

Иными словами, снижение удельного веса в мировой экономике и политике страны А при увеличении удельного веса страны Б само по себе не означает, что для страны А наступил закат или что она переживает упадок. Напротив, несмотря на снижение удельного веса, она может сохранять динамизм экономики, сильные институты, высокую эффективность государственного управления и значительное международное влияние, по сути, находясь на подъеме.

Соответственно, возвышение КНЭД никак не означает заката крупных развитых стран, а возвышение Китая – заката США. Разобравшись с терминами, вернемся к публикациям в западной печати об изменениях баланса сил между Западом и «неЗападом».

Глава 2

Что говорят маститые западные авторы?

«Конец доминирования Запада равнозначен движению Запада по нисходящей»

Статья Рапозы, о которой мы говорили выше, – это, по большей части, рассказ о недавно вышедших на Западе монографиях, в которых авторы анализируют изменения мирового баланса сил. Больше всего в ней говорится о книгах комментатора Financial Times Гидеона Рэчмана – «Востокизация: возвышение Азии и упадок Америки от Обамы до Трампа и дальше»[154] и «Будущее с нулевой суммой: сила Америки в век беспокойства»[155].

Говоря об этих книгах, Рапоза замечает: «Они бросают уходящий далеко в историю взгляд на западные державы: от того времени, когда они озолотили вершины своих куполов и заставили соперников подчиниться, до наших дней, когда они все больше начинают походить на полицейских-недотеп. Про Америку этого пока еще, может, и не сказать (хотя после бегства из Афганистана, которое случилось уже после выхода статьи Рапозы, вполне можно сказать именно это), но в сравнении с такими колонизаторами минувших времен, как Франция и Португалия, Китай сегодня более влиятелен в любом отношении, которое только можно представить».

Гидеон Рэчман в своей «Востокизации» указывает на то, что в геополитическом разрезе возвышение Китая заставляет задуматься о том, сколь долго Америка сможет продолжать доминировать на мировой политической арене. По мнению автора, доминирование Запада и США постепенно сходит на нет, и, следовательно, они идут по нисходящей и слабеют.

Подобный образ мысли отражает существенный для понимания нынешней ситуации в мире факт: значительная часть западной политической и интеллектуальной элиты отождествляет конец единоличного доминирования Запада с движением вниз, воспринимая его (конец единоличного доминирования) весьма болезненно. Однако концептуально такое отождествление не выглядит убедительным. Конец единоличного доминирования и движение вниз – это совершенно не одно и то же.

В концептуальных рамках, близких к Рэчману, целый ряд важных положений сформулировал британский политолог и журналист, автор книги «Когда Китай будет править миром: конец западного мира и рождение нового мирового порядка» Мартин Жак[156].

В 2018 году в статье в Economist он писал так: «Долгое время Запад думал, что история на нашей стороне. С окончанием холодной войны и распадом Советского Союза это убеждение стало крепче, чем когда бы то ни было. Будущее виделось западным: что-либо иное было невозможно представить. <…> Восприятие и понимание Западом возвышения Китая отличались высокомерием. Ожидалось, что по мере своей модернизации он будет становиться все более западным. <…> Китайская политическая система не стала западной. В экономике страны государство – по-прежнему очень мощная сила. Китай остается явно не таким, как Запад, но становится при этом все сильнее. Он ни разу не испытывал ни экономического кризиса, который так долго предрекали на Западе, ни великого политического взрыва, который принес бы ему демократию западного образца. Вместо этого экономический и политический кризисы задавили Запад. <…> Запад – как США, так и Европейский Союз – в историческом смысле находятся в состоянии постоянного движения по нисходящей. Великим сюжетом послевоенной эры стало возвышение развивающегося мира, на который приходится примерно 85 % человечества, и движение по нисходящей старого развитого мира, на который приходится примерно 15 % человечества. Развивающийся мир многому научился у Запада, но он не является и не будет западным»[157].

Что ж, знакомый мотив: Китай идет отличным от Запада путем и крепнет, пока Запад движется по нисходящей, а развивающийся мир восходит.

«Будущее будет плюралистическим и гибридным»

В своей публикации Мартин Жак также сформулировал следующие ключевые тезисы: «Возвышение Европы преобразило мир. Возвышение Америки тоже, хотя оно шло строго по линии преемственности с Европой. Китай также преобразует мир, но, вероятно, в значительно большем масштабе, чем Европа и Америка, прежде всего потому, что он сам намного больше. <…> Западная гегемония наложила на мир огромный отпечаток, но ей не было назначено судьбой сохраниться навсегда. Гегемоны никогда не бывают вечными. <…> Запад составляет очень незначительное меньшинство человечества. Будущее не будет единым для всех, в том виде, в каком, по мнению Запада, ему следовало бы быть. Оно будет плюралистическим, гибридным и, вне всякого сомнения, с сильным китайским ароматом».

Особого внимания заслуживает тезис Жака о том, что гегемоны не бывают вечными. Действительно, монополия, господство, доминирование одного игрока однажды неизбежно прерывается преследователями-конкурентами. В мировой экономике и политике это происходит точно так же, как на отдельно взятом товарном рынке или, скажем, в спорте. Как правило, вырвавшись далеко вперед, лидер рано или поздно замедляет свое движение, в то время как преследователи прогрессируют быстрее, потому что находятся на более низкой стадии прогресса и изо всех сил стараются его догнать.

Другое важное утверждение Жака касается гибридного и плюралистического будущего. Безусловно, коль скоро речь идет об экономических и политических моделях, не говоря уже о культуре, ценностях, модусах мировосприятия и социального поведения, будущее мира представляется плюралистическим. Вместе с тем продекларировать, что «мы разные и останемся разными», поставив на этом точку, недостаточно.

История показывает, что только те незападные страны, которые достаточно смело и масштабно заимствуют краеугольный камень западной экономической системы, достигают экономического успеха. Это фундамент, а уже нанем можно строить самые разнообразные национально-специфические институты: такие, как южнокорейские чеболи, исламские банки, системы микрокредитования, «рыночные» госпредприятия и т. д.

По мысли Жака, экономические и политические системы развивающихся стран позаимствуют что-то у Запада и добавят к этому нечто свое. В аналогичных концептуальных рамках я исследовал эволюцию экономических систем и корпоративных моделей стран Восточной Азии – в частности, в книге Asia’s Turning Point[158].

Но необходимо уточнение. Запад создал экономическую и политическую систему, которая обеспечила наибольший социально-экономический прогресс и наивысший уровень социально-экономического развития в мире. Краеугольный камень западной экономической системы, ее несущая конструкция – это свободное предпринимательство, конкуренция, создание благоприятных условий для частного бизнеса.

Поэтому, если мы говорим о гибридном будущем для НЭД / развивающихся стран, заимствование у Запада будет способствовать их социально-экономическому прогрессу, очевидно, только в том случае, если они позаимствуют эту несущую конструкцию.

История показывает, что только те незападные страны, которые делают это достаточно смело и масштабно, достигают экономического успеха. Это фундамент, а уже на нем можно строить самые разнообразные национально-специфические институты: такие, как южнокорейские межфирменные группы чеболи, исламские банки, системы микрокредитования, «рыночные» госпредприятия и т. д и т. п.

Китай, вне всякого сомнения, относится к числу стран, заимствовавших именно эту несущую конструкцию. Если по политическим причинам он задвинет ее на второй план, это неизбежно приведет к существенному замедлению роста и серьезным экономическим трудностям.

Ту же логику можно применить к заимствованиям из западных политических систем. Их краеугольный камень – парламентская демократия со свободной конкуренцией разных политических сил, которая обеспечивает реальную возможность смены власти по результатам выборов.

На этом фундаменте в «плюралистическом гибридном обществе», о котором пишет Мартин Жак, могут выстраиваться самые разные вариации, касающиеся, например, роли и полномочий конкретных органов власти, правил парламентских или президентских выборов и других особенностей государственного устройства.

Принципиально важно то, что рано или поздно перед динамично растущими недемократическими государствами встает необходимость держать экзамен на демократизацию. Те, кто его проваливает, сталкиваются с высокими рисками внутриполитической дестабилизации.

Сегодня для Китая этот риск существует только в эмбриональных формах. Но в будущем – когда именно это произойдет, сейчас предсказать невозможно – ему, очевидно, придется столкнуться с ним «по полной программе».

Таким образом, тезис Мартина Жака о «плюралистическом и гибридном будущем» верен, но необходимо добавить, что для правящих кругов недемократических или не совсем демократических НЭД / развивающихся стран рано или поздно наступает момент истины, когда приходится делать выбор: встать на путь реальной демократизации или консервировать диктатуру, создавая огромные экономические и социально-политические риски.

Те, кто делает выбор в пользу демократизации, неизбежно заимствуют у западных политических систем их краеугольный камень.

«Лучшие времена западных демократий, когда Запад был мировым гегемоном, остались в прошлом»

Еще одно важное высказывание Мартина Жака, о котором стоит поговорить:

«Наибольшая опасность связана не с возвышением Китая, а с тем, как на его возвышение и вытекающую из него утерю собственного первенства будут реагировать Соединенные Штаты. Всплеск антилиберализма в Америке вовсе не случаен. Он совпадает по времени с осознанием того, что Америка движется по нисходящей, и отчаянным стремлением предотвратить это. Необходимо помнить, что западная демократия переживала лучшие дни тогда, когда была в зените западная гегемония. Но может ли западная демократия вынести ослабление глобального западного доминирования? Если Запад сможет сохранить и обновить свои лучшие ценности в мире, где его роль существенно уменьшилась и где теперь преобладает Китай, такой мир будет для него лучше» («лучше» в смысле «более приемлемым»)[159].

Здесь автор выделяет мысль о том, что утрата Западом гегемонии и его движение по нисходящей – это одно и то же (с этим согласиться я никак не могу – как мы уже говорили выше). Особое внимание обращают на себя два тезиса Жака.

Первый – об усиливающемся в Америке антилиберализме. При этом не вполне понятно, что именно имеется ввиду: авторитарный стиль президенства Трампа и низкий уровень транспарентности его администрации либо что-то гораздо более фундаментальное, подтачивающее самые устои демократического общества; например, прослушивание телефонных разговоров граждан службами безопасности, которое взбудоражило Америку в годы правления Барака Обамы, или участившиеся случаи того, что многие воспринимают как полицейский произвол с расистскими мотивами.

Второй тезис – о «лучших временах» западной демократии, оставшихся в прошлом, когда Запад был мировым гегемоном. При этом не уточняется, о каком именно историческом периоде идет речь. Но, очевидно, мысль Жака заключается в том, что с утерей единоличного лидерства Запада его демократическая система меняется, утрачивая свои лучшие стороны – и это дает все больший простор авторитаризму и произволу власти, ограничивает демократические свободы или выхолащивает их суть. Соответственно, принципиальный вопрос состоит в том, смогут ли США и Запад в этих условиях сберечь свои лучшие ценности. Развивая мысль Жака, отметим, что, если не смогут, глобальная значимость созданного Западом краеугольного камня своей политической системы существенно снизится.

Так или иначе, многократное повторение тезиса о слабеющем Западе в концептуальном отношении, на мой взгляд, контрпродуктивно. В отличие от поиска ответа на вопрос о том, каким может и должен быть адекватный ответ Запада на изменение расклада сил с превращением Китая в ведущего глобального игрока.

Читая Жака и других маститых западных авторов, постоянно ощущаешь, что для Запада доминирование остается исходной системой координат. С ней связан определенный образ мышления и действия, который сегодня порождает риски глобальной политической дестабилизации. Проблема в том, что Запад, прежде всего США, утратив позицию единственной доминирующей в мире силы, зачастую продолжает действовать так, будто он все еще ею является, совершая при этом действия, дестабилизирующие обстановку в мире. При том что прежней экономической основы для такого поведения больше нет.

Глава 3

Восхождение новых крупных держав не означает заката Запада

Цитаты показывают, что говорят крупные западные эксперты о «возвышении Китая / развивающихся стран и закате США/Запада». Наша концепция изменения баланса сил в современном мире выглядит иначе.

Во-первых, как мы уже отметили, возвышение Китая и других КНЭД само по себе не означает заката Запада. Даже несмотря на снижение удельного веса развитых стран в мировой экономике. Это не игра с нулевой суммой.

Восхождение крупных новых экономических держав бесспорно означает заметное повышение их удельного веса в мировой экономике, вхождение в круг мировых экономических лидеров и существенное усиление международного влияния. В то же время снижение удельного веса развитых государств не тождественно их закату или движению по нисходящей.

Находясь на более высокой ступени социально-экономического развития, они, естественно, растут медленнее КНЭД. Так и должно быть, если в КНЭД наконец сложилась благоприятная среда для экономического развития. А раз так, естественно и снижение удельного веса прежних лидеров в мировом ВВП, промышленном производстве, экспорте и т. д.

При этом, если развитая страна удерживает «нормальный» темп ежегодного роста – порядка 2–3 %, говорить о ее экономическом и, как следствие, политическом закате нет никаких оснований.

О закате или движении по нисходящей можно говорить только в том случае, если снижение удельного веса в мировой экономике происходит в условиях, когда слабеют и утрачивают способность эффективно отвечать на вызовы времени ее экономические, политические и прочие общественные институты. Что касается экономики, лакмусовой бумажкой служит как раз темп ее роста. Так, если он долго не превышает ноль и несколько десятых процента, ситуация действительно начинает «попахивать» закатом. В этой связи сегодня есть о чем задуматься Японии, Италии, Франции и некоторым другим странам. При этом важно помнить, что такие ситуации складываются в первую очередь в силу внутренних причин, а не из-за восхождения КНЭД. Более того, восходящий Китай, наоборот, в значительной мере тянет рост тихоходных развитых стран вверх, создавая для них рынки и инвестируя в их экономику.

Есть и еще одна важная деталь. Сужение мировых экономических позиций страны, связанное со снижением доли в мировом ВВП, может в какой-то мере компенсироваться сильными позициями в отдельных ключевых секторах, продукция которых критически важна для экономик других государств. Например, для Японии это позиции в производстве промышленных роботов, для Италии – в области моды и дизайна, для Норвегии – в нефтяной промышленности. Такие позиции завоевывают благодаря либо технологическому лидерству, либо международному признанию национальных брендов, либо значительным сырьевым ресурсам. Иными словами, за ними должны стоять устойчивые конкурентные преимущества.

Принадлежность к группе лидеров в таких секторах можно назвать отраслевыми козырями. Чем больше таких козырей имеет страна, тем сильнее ее позиция в мировой экономике. Сегодня у развитых стран отраслевых козырей по-прежнему больше, чем у НЭД.

Соответственно, позиции каждой НЭД в мировой экономике зависят не только от темпа ее экономического роста и динамики доли в мировом ВВП, промышленном производстве, торговле и других областях, но и от способности увеличивать число своих отраслевых козырей.

Наш ключевой тезис состоит в том, что в 1990-е и 2010-е годы произошел переход от монополярной мировой экономики, где доминировали крупные развитые страны с тремя центрами (США, ЕС и Япония) во главе, к новой мировой экономике, где значимыми игроками стали новые крупные экономические державы во главе с Китаем. В результате голос КНЭД с их особыми, во многом отличными от Запада интересами, звучал все громче – даже при том, что интересы самих КНЭД нередко расходились, если не сталкивались.

С нашей точки зрения, сегодня утверждать, что это привело к закату или движению по нисходящей Запада во главе с США, как и строить на этой посылке политические расчеты на будущее – ошибка. Вместе с тем единоличное западное доминирование в мировой экономике и политике осталось в прошлом. Свое лидерство и влияние Западу приходится все больше делить с другими – именно это, а не дихотомию «восход – закат», можно назвать главным вектором произошедших перемен.

Интересы экономических лидеров-ветеранов и новых держав нередко сталкиваются, а между Китаем и Россией с одной стороны и Западом во главе с США с другой развертывается все более острое геополитическое противоборство. Крайним проявлением такого рода столкновения интересов стал геополитический шок 2022 года.

Глава 4

Развитые и восходящие экономики: синергия

Формула «восхождение одних – закат других» не подходит еще и потому, что между развитыми и развивающимися экономиками вплоть до 2020-х годов существовала мощная синергия взаимодействия. Сейчас она сохраняется, но существенно ослабевает в результате вызванных геополитическим шоком деглобализации и дезинтеграции мировой экономики.

США и Запад внесли огромный вклад в «возвышение» новых экономических лидеров, инвестируя, обеспечивая рынки сбыта, обучая местные кадры, передавая в различных формах технологии и ноу-хау управления экономикой. Со своей стороны, динамичные КНЭД потянули вверх рост экономики в развитых странах, обеспечивая для них быстрорастущие емкие рынки, открывая инвестиционные возможности и, со временем, наращивая собственные инвестиции в экономику развитого мира. В этой связи для Запада динамичный рост Китая, Индии, Индонезии и других НЭД / развивающихся стран оказался мощным положительным фактором.

Иными словами, экономически сильный и динамичный Китай, как и Индия, Индонезия, Россия и так далее, лучше для экономики Америки, Японии, Германии, Британии и других развитых стран, чем экономически слабая и растущая черепашьим темпом Поднебесная или любая другая КНЭД. Экономически сильный Китай делает и Америку экономически сильнее, а его ослабление бьет и по американской экономике.

В отличие от экономики, в мировой политике такой синергии нет. Геополитика, в том числе отношения между лидерами-ветеранами и новыми крупными игроками – это игра с нулевой суммой. Это противоречие между экономикой и политикой представляет собой один из главных подводных камней в отношениях между Западом и КНЭД. Дональд Трамп и вслед за ним Джо Байден расставили точки над «и», попросту отдав приоритет геополитике и особо не печалясь об ослаблении экономической синергии. Тем самым они вынудили Пекин отвечать в том же ключе, хотя китайское руководство придает экономической синергии куда большее значение.

В 2022 году весь мир испытал геополитический шок, который положил начало совсем новой эпохе. Геополитика в ней явно превалирует над экономикой и не позволяет удерживать былую экономическую синергию. Мировая экономика заплатит за это высокую цену: по жизням миллиардов людей уже сегодня нанесен сокрушительный удар.

Но тех высокопоставленных политиков, которые так смело отдают приоритет геополитике, это мало волнует: они со своим окружением жить беднее не станут.

Глава 5

Новый век Америки?

Наряду с концепцией восхождения новых крупных держав и заката Запада или возвышения Китая и заката США появилась и прямо противоположная доктрина. Согласно ей, ХХI век – это новый век Америки. Эта концепция обрела популярность на волне весьма динамичного, по меркам развитых стран, экономического роста США в 2000-е и 2010-е годы. В ее основе лежит посыл о сохраняющемся превосходстве Америки над всеми другими странами.

Один из наиболее ярких примеров комплексного изложения данной системы взглядов – опубликованная в 2013 году статья Ричарда Хаасса, председателя независимого Совета по международным отношениям. О ее содержании красноречиво говорит само заглавие: «Как построить еще один американский век»[160]. При этом автор утверждает, что, вероятно, мы уже вступили во второе десятилетие нового американского века.

В статье Хаасса есть немало важных тезисов об эволюции мировой роли США и других крупных государств, а также о стоящих перед ними проблемах. В рассуждениях автора нет ни примитивного ура-патриотизма, ни имперского гегемонизма. Но уже на момент выхода статьи обращала на себя внимание слабость базовой посылки о том, что США были и остаются впереди всех по всем позициям.

Во второй половине 2010-х годов от своей гипотезы о том, что наступил второй американский век, Хаасс фактически отказался. Но поставленные им в той статье вопросы и предлагаемые ответы во многом остаются актуальными и сегодня.

Вчитываясь в Хаасса и полемизируя с ним, можно лучше понять как роль Соединенных Штатов в мире 2000—2010-х годов, так и роль, которую они могут сыграть в совсем новом мире 2020-х.

«Америка – первая среди неравных»: шесть причин Хаасса и контраргументы

В своей статье 2013 года Хаасс утверждал, что Америка – не «первая среди равных», а первая «среди неравных». При этом свои преимущества она будет удерживать в течение определенного времени. Период времени не уточняется. На это, по мнению автора, есть шесть весомых причин. Разберем каждую из них.

1) Американская экономика – крупнейшая в мире. Ее ВВП на душу населения в 6–9 раз больше китайского.

Это действительно так. Только ВВП на душу населения – это мерило богатства страны, а не масштаба ее экономики. Если говорить о ВВП в целом, то сейчас американский ВВП больше китайского и японского вместе взятых или больше суммарного ВВП двух любых других стран. Однако ВВП не единственный критерий масштаба национальной экономики.

Например, по масштабам промышленного производства Китай намного обошел США и продолжает увеличивать отрыв. По объему товарного экспорта и, соответственно, уровню присутствия на мировых товарных рынках он тоже далеко впереди: экспорт китайской промышленной продукции примерно вдвое больше американского.

Словом, если копнуть поглубже и оценивать масштаб экономики по целому комплексу показателей, становится ясно, что превосходство Америки сегодня не безусловно. Китай вырос в игрока близкой к США весовой категории.

2) Китай обойдет США по ВВП, но из-за замедления роста китайской экономики позже, чем многие думают.

Возможно. Более того, может даже вообще не обойдет. Особенно в свете вероятного замедления в средне- и долгосрочной перспективе роста китайской экономики после корона-шока и геополитического шока 2022 года. Но и сама Америка в 2020-е годы, очевидно, существенно замедлит темп.

3) У Америки нет равного ей конкурента.

По словам Хаасса, способность Китая превратить свое быстро растущее богатство в силу и влияние ограничена рядом факторов: ухудшением окружающей среды, громадным и стареющим населением, быстро растущими социальными нуждами, недостаточно динамичной политической системой, которая перестает отвечать запросам общества.

Со своей стороны, Европейский союз по Хаассу, немного превосходя США по населению, уступает им по весу в мире из-за узости взглядов, глубоко укоренившейся антивоенной культуры и неразрешенного противоречия между национализмом и намерением строить единое европейское пространство. Кроме того, в Европе затянулся период медленного роста экономики.

В свою очередь, Япония борется с разросшимся госдолгом, достигшим 200 % ВВП. Жесткие иммиграционные ограничения не позволяют ей не только увеличить население и уменьшить его средний возраст, но и открыть двери для новых идей и талантов.

Ограничителями международной роли Страны Восходящего Солнца также являются положение в политических партиях, напоминающих скорее личные вотчины (не в бровь, а в глаз!), и бремя истории, которое вызывает у соседей опасения ее возрождения как крупного внешнеполитического игрока и военной державы.

Ограничителями для России, согласно Хаассу, выступают политические факторы: коррупция и система, в которой «больше олигархии, чем демократии». Российская экономика ему представляется «одномерной»: правительство оказывает на нее большее влияние, чем рынки. Кроме того, она «чрезмерно зависит от нефти, газа и минералов».

В итоге Хаасс приходит к выводу, что другие державы, о которых говорят как о великих, на самом деле не такие уж великие. Ни одна из них не способна изменить существующий мировой порядок. Более того, у них нет воли для того, чтобы это сделать – ведь каждая из них занята своими собственными экономическими, социальными и политическими проблемами.

Ремарки автора в отношении других стран в большинстве своем верны и актуальны. С некоторыми его высказываниями можно поспорить. Но главное – из сказанного автором никак не следует, что у Америки нет конкурентов.

Например, говоря о Китае, Хаасс замечает, что ухудшение окружающей среды, как и огромное стареющее население, мешает обратить растущее богатство в силу и влияние. Но как конкретно плохая среда может этому помешать?

Напротив, именно от Китая решающим образом зависит способность всего мирового сообщества отвечать на экологические вызовы. И именно Китай сегодня занимает все более сильные позиции в мировом экологическом бизнесе. И это усиливает, а не ослабляет его глобальную роль.

Огромное население – это фактор, который также работает скорее на усиление, а не на ослабление влияния. И как бы ни старело население Поднебесной, молодых китайцев все равно будет намного больше, чем молодых американцев.

Что касается политической системы Китая, которая не поспевает за стремительно развивающейся экономикой и растущими запросами общества, она при всем при этом все-таки оказалась на удивление динамичной и адаптивной. Ей удалось совместить, как казалось, несовместимое: партийно-государственное руководство с рыночной экономикой, конкуренцией, открытостью и ростом предпринимательского класса.

Эта система имеет немало рычагов для усиления своего влияние на международной арене. Вспомним хотя бы программу «Один пояс – один путь» – ничего сравнимого по масштабам США и Запад пока не предложили.

Наконец, генеральный тезис Хаасса об Америке как первой среди неравных еще более уязвим, поскольку про ее слабости в два счета можно написать не менее яркую сагу, чем те, которые Хаасс написал про другие страны.

У Америки есть и хронические слабости в экономике, и проблемы, связанные с политической системой и действующими механизмами принятия решений, и бьющие в глаза «болячки» общества, которые она не в силах устранить. Фактически опровергая свою собственную посылку об Америке как первой среди неравных, Хаасс сам выделяет – и очень точно – ключевые проблемы американской политической системы: групповые интересы «выталкивают» интересы государственные, а противостояние партий мешает нормальному управлению страной.

Если пойти дальше и продолжить разговор об американских слабостях, отнюдь не надуманных, окажется, что в США фактически непрерывно увеличивается разница в доходах и растет социальная поляризация, которую американское общество и государство не в состоянии остановить. Богатые становятся все богаче, чем остальные. Причем в большинстве случаев совсем не потому, что они талантливее, работоспособнее и вносят больший вклад в создание общественных благ.

Далее, в американской экономике непомерно высок удельный вес сферы финансовых услуг, а в ней самой – транзакций со сложно структурированными финансовыми инструментами. Это создает огромные финансовые риски не только для США, но и для всего мира. Именно бурный рост таких транзакций послужил одной из главных причин, вызвавших «великую депрессию» 2008–2009 годов, которая больно ударила по десяткам и сотням миллионов людей в США и за их пределами. Раздобревшие же на таких транзакциях «гении финансовых проделок» остались в шоколаде, не понеся фактически никакой ответственности и к тому же получив государственные средства на спасение финансовых институтов. Одним только Lehman Brothers не повезло.

Слабым местом американской экономики является высокая задолженность и низкий уровень чистых сбережений домашних хозяйств. Эти сбережения резко подскочили в 2020 году, когда Байден накачал экономику деньгами, чтобы смягчить удар пандемии. Но ситуацию это изменило ненадолго.

А теперь сменим ракурс. Следующие одно за другим дикие преступления с массовыми расстрелами в школах, кампусах, на улицах городов раз за разом превращают жизнь американцев в кровавый ад. Государство и общество из-за неспособности противостоять групповым интересам не могут радикально ограничить торговлю оружием, положив конец шабашу вооруженных преступников. Так, пользуясь терминологией Хаасса, «выталкивание национальных интересов групповыми» ставит страну на грань национальной трагедии.

Логика, согласно которой Америка останется на вершине потому, что другие страны имеют слабости, не позволяющие претендовать на это место, не выглядит сколько-нибудь убедительной: послужной список слабостей и болячек самой Америки огромен.

В то же время скажем здесь сразу, что сами по себе внутренние слабости страны фатальным препятствием для ее мирового экономического или политического лидерства не являются.

Что касается воли других государств к изменению миропорядка с Америкой на вершине, с Хаассом нельзя не поспорить: такая воля есть у многих, причем чем дальше, тем больше – сегодня это видит весь мир. Прежде всего это касается Китая и России. Но они далеко не единственные. В НЭД / развивающемся мире стран, у которых такая воля есть, больше, чем тех, у которых ее нет.

4) Действия Америки в мире не вызывают прямого сопротивления.

По словам Хаасса, другие страны могут сомневаться в разумности и законности действий США, но их несогласие с этими действиями выражается, как правило, в покачиваниях головой и отказе от сотрудничества и почти никогда – в прямом сопротивлении. Наиболее сильные страны мира могут не соглашаться с Америкой, но они не видят в ней противника или препятствие для достижения своих базовых целей. Это значит, что Америка наиболее приемлемый для других стран лидер.

Все эти утверждения Хаасса по меньшей мере спорные. Например, фактически во всех странах, в которые Америка влезала со своими вооруженными силами «наводить порядок», прямое сопротивление ей было оказано. В 2010-е годы, особенно во второй половине, сопротивление действиям США усилилось и в формате межгосударственных отношений – прежде всего американо-китайских и американо-российских.

Однако здесь можно сделать скидку на то, что статья Хаасса была написана в 2013 году, то есть до важнейших событий последнего времени: вспыхнувшего в 2014 году украинского кризиса и последовавших антироссийских санкций и введения санкций против Китая администрацией Трампа.

5) Население США уже большое, но не настолько, чтобы превратиться в обузу для правительства. Оно лучше сбалансировано по возрастным группам, чем почти в любой другой стране мира. Это создает более благоприятные условия для выполнения социальных обязательств государства.

Это действительно так. Но у Китая и Индии больше не только общая численность населения, но и количество активных молодых людей. То же касается образованного населения Китая, которое в абсолютном выражении больше, чем в Америке. И это при том, что бремя социальных расходов в Поднебесной значительно легче, поскольку запросы общества в отношении социальной защиты куда более скромные.

6) Америка способна вернуться к более высоким темпам экономического роста.

Средний темп роста американской экономики за весь послевоенный период немного превышает 3 %. Хаасс утверждает, что страна вполне может вернуться к этому уровню и даже превзойти его. Основания для такой постановки вопроса – передовая система высшего образования, доступность капиталов для стартапов, инновационная культура и законодательная система, которая поощряет риски и не наказывает слишком сурово тех, кто потерпел неудачу в бизнесе.

В целом это ценный тезис, который заслуживает пристального внимания. Более быстрый рост в США, чем в других развитых странах, усиление их относительной экономической мощи в развитом мире – одна из важнейших черт современной глобальной экономики.

В конце 2010-х годов по темпам роста США опережали не только другие развитые государства, но и ряд КНЭД: Бразилию, Россию, ЮАР и Мексику. Однако Китая и Индии в этом списке не было – их темпы роста были выше американских.

В 2020-е годы однако темп роста американской экономики, очевидно, снизится. Во всяком случае 3-процентного роста точно не будет.

На этом список причин наступления второго века Америки заканчивается. В конце своей статьи Хаасс, однако, делает неожиданное и важное дополнение о том, что преимущества Америки «не являются ни перманентными, ни достаточными для того, чтобы удерживать ее превосходство».

Что же нужно сделать США, чтобы эффективно реализовать свои преимущества и удержать мировое лидерство? Хаасс перечисляет ряд задач, которые для этого необходимо решить. По большей части это джентльменский набор: привести в порядок пришедшие в негодность государственные школы, улучшить инфраструктуру, модернизировать иммиграционную политику, реформировать здравоохранение, снизить налоги на бизнес (Трамп это уже сделал), заключить новые торговые соглашения, сократить госдолг.

Кроме того, Хаасс замечает, что во внешней политике «надо бороться с практикой „войн по выбору“, когда поставленные на карту интересы не самые жизненные и есть альтернативы применению силы» (Трамп положил конец и этой практике, используя экономические санкции в качестве альтернативы; Байден шел тем же путем). Это означало бы признание того факта, что «мы не можем переделать другие общества в соответствии с нашими представлениями». Безусловно.

Далее следует еще одно важное утверждение: препятствие на пути к американскому веку – «американская политика», то есть внутриполитическая система и практика. Групповые или «особые» интересы превалируют над национальными, а система с партиями в главной роли может быть эффективной, но не тогда, когда она не позволяет управлять страной и принимать трудные, но необходимые решения. По мнению Хаасса, Америка либо преодолеет политический паралич, переосмыслив свою внешнюю политику и восстановив фундамент американского могущества, либо попрощается со своим мировым лидерством.

Именно от Китая решающим образом зависит способность всего мирового сообщества отвечать на экологические вызовы. И именно Китай сегодня занимает все более сильные позиции в мировом экологическом бизнесе. И это усиливает, а не ослабляет его глобальную роль.

При этом альтернатива американскому лидерству в XXI веке – не доминирование Китая или кого-то еще, а «наступление периода хаоса, когда региональные и глобальные проблемы перевешивают коллективную волю мира и способность находить для этих проблем решения». Еще несколько лет спустя Хаасс прямо скажет о том, что эта альтернатива уже реализуется.

Это очень сильный финал. Удивляет лишь одно: то, что категория «коллективная воля мира» появляется в статье только напоследок. При этом она не вяжется с ключевой идеей автора о почти безоговорочном доминировании США. Впрочем, главное то, что Хаасс в конечном итоге все-таки приходит к теме «коллективной воли мира». Тем самым он фактически признает, что американское лидерство имеет смысл только тогда, когда Америка играет ведущую роль как один из членов мирового сообщества наций. В связи с этим напрашивается вопрос: а почему в этом сообществе лидер должен быть только один? Почему не может быть двух или нескольких мировых лидеров?

Да, самоустранение Америки от выполнения функций мирового лидера может усилить риск международного хаоса, затрудняя решения многих глобальных и региональных проблем. Но это совсем не означает, что в мире не может быть других сильных лидеров, способных, в частности, заполнить вакуум глобального управления при повороте Америки к изоляционизму.

Более того, мир нуждается в таких альтернативных лидерах. Ведь за два десятилетия нынешнего века он скатился к беспорядку и хаосу не в последнюю очередь потому, что после окончания холодной войны Америка монополизировала роль мирового лидера, но эта миссия оказалась для нее невыполнимой. Однако при второй администрации Трампа позиция США, похоже, изменится. Отречения больше не будет.

Через несколько лет после публикации статьи сам Хаасс, похоже, был потрясен тем, насколько приход первой администрации Трампа изменил ситуацию в мире и роль, которую в нем играют Соединенные Штаты. Собственную концепцию нового американского века он фактически публично похоронил в 2017 году, когда выпустил книгу «Мир в беспорядке»[161]. В ней он писал о том, что прежде существовали две причины, почему государства утрачивали роль первых держав мира: кризисные процессы внутри страны и появление других сильных держав, растущих быстрее. Трамповская Америка изобрела третью: добровольное отречение, которое привело планету к «мировому беспорядку».

Так чей же он, ХХI век?

В конце 2021 года в американском журнале Foreign Affairs вышло новое эссе Хаасса под названием «Век Америки прежде всего. Ущербный новый внешнеполитический консенсус Вашингтона»[162]. Первая часть заголовка – это уже не попытка дать определение веку, а ироническая метафора и насмешка над трамповским «America first» (Америка прежде всего)[163].

В этом эссе Хаасс убедительно показал, что, несмотря на риторику, байденовская администрация в большей мере продолжала линию Трампа, чем предлагала альтернативные подходы. За этим, по его мнению, стоит новая парадигма, которая легла в основу американской внешней политики «после-после холодной войны»[164].

Прежняя парадигма, отражавшая реалии времен Второй мировой и затем холодной войны, строилась на посылке о том, что национальную безопасность США обеспечивает не только прямое участие в решении международных вопросов, которые касаются Америки непосредственно. С точки зрения обеспечения интересов США важно то, как работает глобальная система международных отношений в целом.

История показала, говорит Хаасс, что этот подход был разумным: США избежали войны с СССР и завершили холодную войну на очень выгодных для себя условиях. Это требовало трудных решений о военных интервенциях и заставило отложить в сторону сиюминутную выгоду во имя принципов и устоев, которые приносят благополучие в долгосрочной перспективе. И именно от этой базовой посылки отказались Трамп, а за ним и Байден.

Хаасс с горечью констатирует, что сегодня американцы хотели бы получать все блага, которые приносит международный порядок, но не хотят усердно работать над его строительством и поддержанием. Именно этот националистический подход предопределяет преемственность политики столь не похожих друг на друга администраций Обамы, Трампа и Байдена.

Став по сути единоличным мировым лидером, Америка, в отличие от послевоенных лет, сделала очень мало для создания системы международных отношений и институтов, необходимых для эффективных ответов на вызовы современности. Она не смогла приспособиться к восхождению Китая. Ее решение расширять НАТО вызвало враждебность со стороны России и в то же время не обеспечило модернизации и усиления этого союза. Африке и Латинской Америке она уделяла внимание только от случая к случаю. Наконец, войны в Ираке и Афганистане обернулись полным провалом. Они олицетворяют собой дорогостоящий перебор (имеется в виду слишком значительное вмешательство при слишком высоких затратах). Наконец, фокусировка внешней политики США на ближневосточном регионе оказалась стратегически бессмысленной.

Хаасс заключает, что США упустили шанс модернизировать систему международных отношений, которая позволила им добиться успеха в холодной войне. Им не удалось приспособить ее к условиям новой эры с ее новыми вызовами и новыми соперниками. После вторжения в Ирак и Афганистан американское общественное мнение стало резко негативным в отношении всего, что в его глазах выглядит как затратная и провальная внешняя политика.

Сдвиг в этом направлении ускорили финансово-экономический кризис 2008 года и пандемия 2020-го. На фоне роста социального неравенства усилилось критическое отношение общества к элитам и недовольство, вызываемое деградацией инфраструктуры и изъянами системы образования. В глазах американцев вмешательство в дела других стран стало для Штатов недопустимо дорогим «удовольствием», отвлекающим от решения куда более насущных проблем. Все это подготовило почву для новой внешнеполитической парадигмы.

Хаасс пишет: «Администрация Трампа с энтузиазмом приняла на вооружение лозунг „Америка прежде всего“, хотя этот лейбл произрастает из изоляционистского течения, в котором есть оттенок сочувствия к нацистской Германии. Байденовская администрация в своем национализме менее откровенна, но ее мантра „внешняя политика для среднего класса“ отражает некоторые схожие предпочтения».

Далее Хаасс говорит о том, что наступил «век Америки прежде всего» (the age of America first). Это означает не то, что XXI век стал веком Америки, а то, что Америка в нынешний век пошла по пути изоляционизма, поставив внутреннюю политику во главу углу и открестившись от ведущей роли в глобальном управлении.

Здесь Хаасс не отвечает на вопрос «Чей век?», а иронизирует над политическим лозунгом изоляциониста Трампа. (Оговоримся здесь, что Трамп середины 2020-х, похоже, во многом отличается от Трампа конца 2010-х, но подробно рассуждать об этом пока преждевременно.) Для наступившей эпохи у него есть другое определение – the world in disarray, или мир в состоянии беспорядка, смятения, развала.

Получается, что новый век Америки, о котором Хаасс так уверенно писал еще 10 лет назад, не состоялся? Ответим в следующей главе.

Все-таки век Америки, но с большими оговорками

Заканчивая заочный диалог с Хаассом, попробуем разобраться в том, чей же все-таки он, ХХI век. Вопрос важный, особенно в контексте повести, где главная тема – соотношение сил государств. Для начала, избегая эмоциональных оценок, сформулируем сухие и, насколько это возможно, точные критерии.

Именно с ними, как правило, возникают сложности. Более того, о них подчас вообще особенно не задумываются, попросту декларируя: наступил век такой-то. Например, в 1980-е повсюду говорили о наступившем Азиатско-Тихоокеанском веке. Но в 1990-е, когда японская экономика села на мель, эти разговоры сошли на нет – до тех пор, пока не обратили на себя внимание новые азиатские колоссы.

Недавно, просматривая англоязычный интернет-журнал японского экономического медиа-гиганта Nikkei Asia, я обратил внимание на то, как это издание представляет себя публике: ни много ни мало The Voice of the Asian Age, или «Голос Азиатского века». Очевидно, веку присвоено именно такое название, потому что у Азии сегодня самый быстрый и стабильный экономический рост, который ведет к усилению ее позиций в мировой экономике и политике.

Но, если быть точным, это относится не ко всей Азии, а к группе ее ведущих стран во главе с Китаем. И вообще – достаточно ли только одного и именно этого критерия? На мой взгляд, критериев должно быть больше. Кроме того, они должны быть скорее статическими, нежели динамическими. Иными словами, страна или группа стран, которой мы «отдаем» нынешний век, должна уже что-то «иметь».

Я предлагаю опираться на четыре базовых критерия, по которым страна или группа стран, чье имя мы присваиваем веку, должна занимать первое или одно из первых мест в мире:

1) экономическая мощь;

2) военная сила;

3) степень внешнеполитического влияния, в том числе способность побуждать или заставлять другие государства и регионы действовать согласно ее целям и интересам;

4) положительный имидж в глазах значительной части жителей планеты, который создают высокий уровень экономического развития, привлекательность экономической и политической моделей, а также «мягкая сила», то есть притягательность и популярность культуры и ценностей.

Чтобы назвать век именем той или иной страны или группы стран, они должны отвечать всем четырем критериям. Скажем, может быть так, что военная мощь обеспечивает политическое влияние в мире, но слабая гражданская экономика и бедность значительной части населения не только ограничивают мировое экономическое влияние, но и создают негативный международный имидж – особенно если к этому прибавляются слабые государственные институты, коррупция и бюрократизм. Такая страна не может претендовать на то, чтобы век называли ее именем. Это же касается экономически мощных и богатых держав, которые не имеют значительного влияния на мировой политической арене.

Кроме того, мировой лидер должен отвечать вышеназванным критериям перманентно или в долгосрочном плане, а не только на коротких отрезках времени. По сумме этих критериев ХХ век определенно был веком Америки. А век XXI? Попробуем разобраться.

Выше мы уже проанализировали рейтинги стран по величине валового внутреннего продукта. Именно ВВП в концентрированном виде отражает экономическую мощь страны. Для военной мощи существуют свои количественные показатели, такие, как численность вооруженных сил, количество единиц ключевых видов боевой техники, военный бюджет. Мы воспользуемся рейтингами, которые публикует независимый портал GlobalFirepower.com на основе анализа огромного массива статистических и информационных источников.

А вот для измерения уровня внешнеполитического влияния и степени привлекательности стран для жизни строгих и объективных количественных показателей не существует. Поэтому опираться будем на результаты двух опросов: сначала тех, кто имеет прямое или косвенное отношение к сфере международной политики, а потом жителей пяти континентов, представляющих разные слои населения.

Итак. Первая пятерка стран, обладающих наибольшей военной силой[165], согласно рейтингам GlobalFirepower.com на январь 2022 года, выглядела так: США (индекс 0,0453), Россия (0,0501), Китай (0,0511), Индия (0,0979), Япония (0,1195).

Рейтинги уровней внешнеполитического влияния на 2021 год публикует одно из ведущих мировых изданий для деловых людей – СEOWORLD Magazine. Они основаны на результатах опроса, в котором приняли участие 280 600 политиков, бизнес-лидеров и экспертов. Опрашиваемые должны были выставить оценки разным странам по 11 параметрам: военная мощь, сильные межгосударственные союзы, уважение к руководству страны, международная торговля и путешествия, экономическая мощь, культура, дипломатическое влияние, глобальная диаспора, медийное влияние, готовность помочь другим странам в беде, уровень «соединенности», или «коннективности», с остальным миром. По каждому параметру они выставляли баллы от 1 (крайне низкий уровень) до 100 (максимальный). Первая пятерка на 2021 год выглядела следующим образом: США (98,53 балла), Китай (98,39), Россия (98,28), Германия (95,71), Франция (95,26).

Наконец, для оценки международного имиджа государств используем перечень «лучших» стран, то есть стран, которые, по мнению жителей планеты, наиболее привлекательны. Его общими силами составили одна из ведущих американских медиа-корпораций US News&World Report, компания по разработке стратегий для брендов Y&R, консультативная фирма BAV Consulting и бизнес-школа Wharton School при Университете Пенсильвании. Оценка проводилась по 76 параметрам, разбитым на 10 групп:

• гибкость (или то, насколько страна адаптивна, динамична, модернизирована, прогрессивна);

• предпринимательство (интенсивность связей с внешним миром, широта круга конкурентоспособных отраслей, где работают сильные предприниматели, способные к инновациям, обеспеченность квалифицированными кадрами, доступ к капиталу, инфраструктура);

• качество жизни (еда, жилье, образование, здравоохранение, обеспеченность людей работой, политическая стабильность, личные свободы, личная безопасность, окружающая среда);

• характерные, или особые черты (movers или в дословном переводе – «двигатели»);

• социальные цели (внимание к правам человека, в том числе равенству полов и рас, праву собственности, социальной справедливости, окружающей среде и множеству других сторон жизни общества, вплоть до прав животных);

• культурное влияние (способность страны задавать мировые тренды в том, что касается моды, музыки, кино, телевидения, развлечений, кухни и в целом образа жизни);

• открытость для бизнеса (то есть то, насколько легко и с какими затратами государство позволяет предпринимателям вести бизнес);

• сила (экономическое и политическое влияние, участие в международных союзах, военная мощь);

• «приключение» (насколько страна дружелюбна и привлекательна для туристов, насколько широк предлагаемый ею выбор развлечений, насколько комфортен ее климат и красивы пейзажи, наконец, ее «сексуальность» – то есть насколько она вызывает положительные эмоции, будоражит душу и воображение);

• наследие (доступ к объектам культуры, богатство истории, гастрономия, культурные и исторические достопримечательности).

В опросе 2023 года приняли участие 17 195 человек в Северной и Южной Америке, Европе, Азии, на Ближнем Востоке и в Африке, которые представляли, во-первых, «информированные элиты», во-вторых, бизнес-лидеров и, в-третьих, рядовых граждан. В результате первое место списка наиболее привлекательных в мире стран заняла Швейцария, а за ней следовали Канада, Швеция, Австралия и США. Следующую пятерку составили Япония, Германия, Новая Зеландия, Соединенное Королевство и Нидерланды. Китай занял 20-е место, Бразилия – 28-е, Индия – 30-е, Турция – 32-е, Мексика – 33-е, Россия – 37-е[166].

Чтобы присвоить нынешнему веку имя страны-лидера, обобщим полученные результаты. Как видите, Китай пока не проходит по четвертому критерию, хотя громко заявляет о себе по первым трем. Россия не проходит на эту роль по первому и четвертому, хотя занимает высокие позиции по второму и третьему. Остальные страны G7 существенно отстают от лидеров по первым трем критериям, хотя имеют высокий рейтинг по четвертому. КНЭД, кроме Китая и России, не проходят по всем четырем.

Глобальное управление сегодня зависит от коллективных усилий различных государств и их групп. Такие группы формируются под конкретные проблемы и, как правило, в противоборстве с другими государствами и их группами.

Так кто же лидер? Единственная страна, которая проходит на эту роль по всем четырем критериям, – Соединенные Штаты. Это значит, что XXI век – это все-таки век Америки. Несмотря на то что по многим позициям у нее есть свои существенные слабости, а по некоторым она терпит провалы – так было и в XX веке. Когда мы говорим: век такой-то страны, это никак не значит, что мы поем ей панегирик.

Хаасс отказался от тезиса о том, что XXI век – американский, поскольку для него главное – роль страны в глобальном управлении, формировании и поддержании мирового порядка. Этот угол зрения, безусловно, важен, но мы сейчас используем гораздо более широкий набор критериев.

При этом сделаем две принципиально важные оговорки, без которых заявлять о лидерстве США в новом веке не вполне корректно. Сейчас это лидерство «не такое», каким оно было в прошлом веке.

Первое. Китай существенно сократил отставание от США по критериям экономической мощи и военной силы, что само по себе является одной из важнейших черт мировой экономики и политики XXI века.

Второе. В США при Трампе во второй половине 2010-х годов произошел радикальный поворот, в результате которого Америка отказалась от роли главного конструктора и гаранта мирового порядка. Это заметно ослабило ее международно-политическое влияние (оно вполне могло бы упасть еще больше, если бы США продолжали пытаться выполнять эту роль и раз за разом терпели неудачу, но история не знает сослагательного наклонения). Администрация Байдена в какой-то мере попыталась восстановить эту роль, но действовала не слишком активно.

Глобальное управление сегодня зависит от коллективных усилий различных государств и их групп. Такие группы формируются под конкретные проблемы и, как правило, в противоборстве с другими государствами и их группами.

Вывод: XXI век – это пока все-таки век Америки. При этом, однако, она теряет и единоличное экономическое лидерство (по крайней мере так было до второй администрации Трампа), и главную роль в глобальном управлении, в то время как в мировой экономике и политике все важнее становится роль других крупных игроков. Прежде всего резко усиливаются позиции новой супердержавы – Китайской Народной Республики.

Изъяны реальной западной демократии

Выступая перед западными аудиториями, я не раз повторял, что Запад сделал очень много, даже слишком много для того, чтобы дискредитировать свою демократическую систему и тем самым поубавить интерес к ней в разных уголках мира. Оставаясь, на концептуальном уровне, лучшей из политических систем, созданных человечеством, реальная западная демократия обнаруживает огромные изъяны, которые девальвируют ее ценность и историческую роль.

Несущие конструкции и основополагающие принципы западной демократии – парламентская система, многопартийность, свободные выборы, разделение ветвей власти, гражданское общество, индивидуальные свободы – великолепны. Но западная политическая система в действии зачастую приносит результаты, абсолютно не соответствующие тем целям, ценностям, идеалам, во имя которых эти несущие конструкции создавались. Слишком часто система в действии не только нарушает принципы демократии, но и выхолащивает ее самую суть.

Каковы же главные изъяны реальной западной демократии? Их три.

Первое. Доступ к «большим деньгам» – фактически главное условие, обеспечивающее возможность прихода к власти той или иной партии или политического лидера.

Второе. Групповые интересы в политике превалируют над национальными (и тем более над общечеловеческими).

Третье. Власть зачастую не подотчетна обществу.

Запад по сути переживает кризис власти.

Власть оказывается неспособной даже адекватно сформулировать общенациональные интересы, не говоря уже о том, чтобы разработать и реализовать обеспечивающие эти интересы стратегию.

Все чаще бьет в глаза некомпетентность, неповоротливость и лживость власти при отсутствии сколько-нибудь эффективных механизмов контроля над ней со стороны общества – в том числе механизмов, заставляющих ее нести реальную ответственность перед обществом за свои действия. Один из ярких примеров – «войны по выбору», о которых писал в статье Ричард Хаасс. Речь идет о военном вмешательстве Америки и ее союзников в целях подавления и смены одиозных режимов в разных уголках планеты или, по крайней мере, их «принуждения к миру» на американских условиях. «Одиозных» – не художественное преувеличение: именно такого определения вполне заслуживают, например, саддамовский Ирак, Ливия времен Каддафи или власть талибов[167] в Афганистане, не говоря уже об Исламском Государстве[168].

Такое вмешательство можно трактовать как форму глобального управления, когда функцию международного полицейского берет на себя отдельное государство ввиду аморфности и слабости ООН и прочих глобальных или наднациональных институтов. С точки зрения логики глобального управления вроде бы все правильно. Но проблема в том, что на практике западные международные полицейские во главе с США выполняют свои функции откровенно плохо. В лучшем случае все сводится к ниспровержению одиозного режима по примитивной схеме «отстранили от власти – ушли». При этом куда более важная и сложная задача – сформировать новые государственные институты – игнорируется, замалчивается, забывается.

За этим не в последнюю очередь стоят внутриполитические причины: внутри страны общество требует скорейшего возвращения солдат домой. Но страны, пережившие свержение режимов, сами создать новые работающие институты государственного управления как правило не могут. Поэтому за уходом «освободителей» следуют хаос, неуправляемость и выход на авансцену правителей еще более одиозных, чем те, которые были свергнуты. Так было в Ливии и Ираке, так родилось чудовищное Исламское Государство[169]. А об Афганистане и вовсе говорить не приходится – оттуда американцы ушли «заранее», попросту отдав страну во власть талибам. Если уж ты берешь на себя роль международного полицейского, ты должен брать на себя ответственность за обеспечение порядка и управляемости в тех странах, где ты работаешь. Прежде всего ты должен способствовать тому, чтобы ответственные политические силы внутри этих стран могли работать над созданием адекватных институтов госуправления. Однако в военных кампаниях «по выбору» такой вопрос не был даже поставлен.

Подобная политическая безответственность неизбежно ведет к тому, что миссия международного полицейского раз за разом терпит фиаско.

И более того, выполняя эту миссию, правительства некоторых западных стран, ничтоже сумняшеся, шли на публичную ложь. Когда же их хватали за руку, они без труда уходили от какой-либо ответственности, и никакие демократические институты, никакое гражданское общество привлечь их к ответу не могли.

Например, второе американо-британское вторжение в Ирак во время президентства Джорджа Буша-младшего и премьерства Тони Блэра объяснялось тем, что у режима Саддама Хусейна есть оружие массового поражения. С большой помпой госсекретарь США Колин Пауэлл представил этому якобы неопровержимые доказательства. Под эту дудку западные союзники послали войска, сбросили режим Саддама, а самого его с некоторым временным лагом повязали. При этом, уже сбросив его режим, они были вынуждены публично признать, что никакого оружия массового поражения у Саддама не было. Иначе говоря, все представленные доказательства оказались «фейком».

А раз так, получается, что Америка вместе с Британией и другими странами начала войну против суверенного государства, сославшись на несуществующие причины. И что же? Когда это обстоятельство вскрылось, ни один человек не понес ответственности. Буш продолжил править как ни в чем не бывало. Пауэлл стал заслуженным ветераном дипломатии и выпустил мемуары. А Тони Блэр и вовсе заявил, что решение о вторжении было правильным, несмотря ни на что.

Такое издевательство над здравым смыслом в нормальном демократическом обществе должно было быть воспринято как переход всех красных линий с соответствующими последствиями. Но ни в США, ни в Британии, ни в других западных странах гражданское общество не нашло в себе силы заставить власти отвечать за свои действия.

Будучи в Лондоне и других городах Соединенного Королевства, я не раз говорил об этом с «рядовыми гражданами». Правительство не поддержал никто из моих собеседников. Говоря о чувствах, которые вызвали такие действия властей, почти все использовали слово frustration, которое означает смесь растерянности, разочарования и недоумения. Но что из этого? Как говорится, «а Васька слушает да ест».

Помню, как давным-давно, еще в 1970-е годы, я услышал по радио «Би-Би-Си» фрагмент интервью Александра Солженицына. В нем он назвал советскую власть режимом, основанным на лжи. И вот, спустя годы, оказалось, что характеристика, предложенная Александром Исаевичем, полностью применима и к западным режимам, которые так блистательно провели иракскую кампанию.

Если взглянуть на проблему «войн по выбору» под иным углом, вторжение в Ирак создало опасный прецедент военного вмешательства по фейковым причинам. Мировому сообществу продемонстрировали, что «международные полицейские» могут выбирать объекты вмешательства произвольно, свергая тех, кто им по тем или иным причинам не нравится, не заботясь о том, чтобы объяснять свои решения.

Поэтому война в Ираке стала большим шагом не только к новому «мировому беспорядку», но и к девальвации ценностей западной демократии и ее дискредитации в глазах миллионов людей по всей планете.

Продолжим.

Обратите внимание – в финансировании политических партий и ведущих политиков существенную роль играют пожертвования – в первую очередь со стороны бизнеса. За ними в подавляющем большинстве стоят особые интересы. Это не филантропия. Такое положение дел противоречит сути демократии: демократия означает «народовластие», а пожертвования создают питательную среду для господства особых групповых интересов, которые, по меткому выражению Ричарда Хаасса, неизбежно «выталкивают» национальные.

Подлинная демократия требует запрета политических пожертвований. Партии должны работать главным образом на бюджетных дотациях, распределяемых на равных для всех условиях по четко сформулированным и всем понятным правилам. Допустимы, конечно, и членские взносы, но с достаточно низким потолком, чтобы крупные «жертвователи» не могли использовать их как канал для продвижения своих особых интересов. Бюджет политиков и партий, в свою очередь, должен быть прозрачным для всего общества.

К сожалению, сегодня все выглядит совсем иначе. Прочитайте, например, отрывок из доклада, подготовленного Офисом ОБСЕ по демократическим институтам и правам человека (ODIHR) по официальной просьбе президента Комитета по контролю качества демократии, борьбе с коррупцией и институциональным и законодательным реформам палаты депутатов испанского парламента.

Справедливости ради отмечу, что сам факт существования такого комитета внушает оптимизм. То же касается использования термина «качество демократии». Итак, читаем.

«Регулирование финансирования политических партий в Испании со временем претерпело существенные изменения. <…> Однако это не означает отрицания того факта, что в нынешней системе регулирования сохраняются проблемы, требующие решения: это и чрезмерная финансовая зависимость политических партий от государства (с этим я не согласен, потому что считаю, что именно государство должно финансировать политические партии на равных и прозрачных условиях – прим. автора), и недостаточная транспарентность, и недостаточно эффективные санкционные механизмы, которые должны были бы отбивать охоту нарушать правила, и недостаточное использование существующих рычагов управления. В этом контексте необходимо иметь в виду, что большинство испанских граждан имеют серьезные сомнения в отношении современной системы регулирования, которую они считают недостаточно транспарентной и эффективной. Во времена, когда испанские политические партии считают не только самыми коррумпированными институтами, но и институтами, не заслуживающими доверия, когда уровни членства (5 %) и самоидентификации с какой-либо партией достигли исторически минимальных значений, представляется верным обратиться к вопросам финансирования партий, что могло бы помочь им вернуть часть доверия граждан, которое они потеряли»[170].

Проблема доверия к политическим партиям и лидерам остро стоит не только в Испании, но и в подавляющем большинстве развитых демократических государств, пусть и в разной степени. (Так, в странах Северной Европы дела обстоят лучше.) В каждой стране при этом есть свои нюансы.

Но мой тезис жестче, чем в вышеупомянутом докладе: пожертвования сами по себе представляют проблему, как бы хорошо они ни регулировались. Недостаток финансовой транспарентности – это производное от главной проблемы. Отмеченные же в докладе слабость санкционных механизмов и нежелание власти активно применять даже те рычаги регулирования, которые она же и создала, объясняются очень просто – власть никогда добровольно не согласится работать против самой себя.

Одна из передовых стран в области контроля над пожертвованиями – Канада. На федеральном уровне пожертвования бизнеса политическим партиям были запрещены там еще в 2004 году. На региональном, однако, жертвовать можно.

Одна из региональных партий Канады называется Либералы Юкона.

Юкон – это отдаленная от основных городских центров территория. Подавляющее большинство канадцев живет от нее в сотнях, если не в тысячах километров – по площади Канада вторая после России страна в мире, а ее население не дотягивает и до 40 миллионов человек. Территория эта, однако, очень богата природными ресурсами, которые разрабатываются активно и в больших масштабах.

По этим и другим причинам партия «Либералы Юкона» одну треть от всех декларируемых пожертвований получает из источников, находящихся за пределами своего региона. Наибольшее за последнее десятилетие пожертвование размером в 50 тысяч канадских долларов[171] она получила от крупной добывающей компании Copper North Mining, базирующейся в Британской Колумбии[172].

Ниже – небольшая цитата из статьи, опубликованной на сайте канадской независимой организации National Post. Она создала первую интерактивную базу данных о политических пожертвованиях, так что любой человек может найти на сайте нужную информацию. Авторы пишут так: «Политическая машина работает на деньгах. На огромных деньгах. Но кто дает эти деньги и сколько, было фактически невозможно проследить в большей части нашей страны»[173].

Это простая, но исчерпывающая характеристика того, как обстояли дела с транспарентностью. Если база данных поможет изменить ситуацию, то, как говорится, в добрый путь.

В марте 2020-го в базе данных National Post было представлено 5 030 555 политических пожертвований, сделанных с 1993 по 2018 год. Количество доноров достигло 1 089 269, а общая сумма составила 1 724 917 751 канадских долларов и 44 цента (один американский доллар – это примерно 1,4 канадских). В среднем это примерно 343 тысячи долларов на одну дотацию – весьма внушительная цифра[174].

Но для нашего анализа важно прежде всего то, что базирующаяся далеко за пределами Юкона компания Copper North Mining внесла в кассу «Либералов Юкона» самое большое пожертвование.

Авторы статьи справедливо ставят вопрос: если политики собирают деньги за пределами той территории, в рамках которой они занимаются политической деятельностью, чьи интересы они будут представлять? Как быть с подотчетностью избирателям, от которых они получили мандат? Почему пожертвования такого рода не отслеживаются и не ограничиваются законами и правилами?

С деньгами для общенациональных партий дела обстоят еще интереснее. Так, некоторые компании заставляют служащих вносить пожертвования под своими именами, а потом рефинансируют их. Это позволяет обходить запрет на пожертвования партиям со стороны бизнеса. В 2016 году ведущая инженерно-строительная фирма страны SNC–Lavalin, согласно результатам расследования Избирательной Комиссии Канады, пожертвовала таким образом 118 тысяч долларов. В 2013 году член кабинета министров Питер Пенашью подал в отставку (сам факт вынужденной отставки заслуживает положительной оценки – политик все-таки понес ответственность), когда выяснилось, что полученные им индивидуальные пожертвования в размере от 550 до 1100 долларов (в Канаде это верхний предел доната конкретному политику) были завязаны на строительную компанию St. John’s[175].

Однако Канада пожертвования бизнеса общенациональным политическим партиям официально все-таки запретила. А в большинстве стран развитой демократии дорога для них по-прежнему свободна и широко открыта.

А еще в Канаде есть такая разновидность лоббистов, как пакетировщики, или «собиратели людей». В английском языке их называют bundlers. Задача бандлеров – находить десятки и сотни человек для участия в мероприятиях, которые организуют политики и партии для сбора средств.

Под расследование Уполномоченного по вопросам лоббирования попали, в частности, сразу два таких мероприятия, устроенные бизнесом для тогдашнего премьер-министра Джастина Трюдо. В 2014 году бандлером выступил соучредитель крупной пищевой компании Clearwater Seafoods Мики Макдоналд. По имеющимся данным, за право участия примерно 75 человек заплатили по 1000 долларов. Годом позже в этой же роли выступил председатель правления фармацевтической компании Apotex Бэрри Шерман. После его смерти расследование прекратилось, но независимая организация Democratic Watch, не желая отступать, подала судебный иск. Трюдо по этому поводу заявил, что его политические решения основаны на том, что правильно для канадцев, а не на том, что может сказать какой-то человек, в том числе бандлер. Такая дежурная отговорка устроила не всех, но каких-либо проблем для премьер-министра не возникло.

А в Японии проблема пожертвований компаний партиям и партийным деятелям взорвала-таки политический мир в 2024 году. Скандал, вызванный вскрывшимися фактами вопиющих нарушений правил финансовой отчетности при использовании этих денег рядом политических тузов правящей Либерально-Демократической партии, прежде всего из фракции, которой руководил Синдзо Абэ, заставил сложить свои полномочия лидера партии и премьер-министра Фумио Кисида и привел к сокрушительному поражению ЛДП на досрочных парламентских выборах. Вместе со своим партнером партией Комэйто она потеряла большинство в нижней палате парламента. И тут оппозиция сделала очень важный шаг, потребовав полного запрета на пожертвования партиям со стороны компаний и организаций. Видели бы вы, как тут переполошилась верхушка ЛДП во главе с новым премьером Сигэру Исиба! Он и его окружение не устают повторять, что главное – транспарентность и соблюдение правил финансовой отчетности обеспечить, а в самих по себе пожертвованиях компаний и организаций ничего плохого нет (еще бы – такая хорошенькая кормушка!). Договорились даже до такого чудовищного тезиса, что их запрет нарушал бы право волеизъявления этих самых компаний и организаций. Воистину, издевательство над здравым смыслом! И над гражданами.

На момент написания этих строк вопрос находится в центре внимания японского общества и заинтересованные стороны ведут жаркие дискуссии. Что ж, уже хорошо.

Барак Обама писал в своей книге «Дерзость надежды»: «Я не могу утверждать, что погоня за деньгами не изменила меня тем или иным образом»[176]. Хочется сказать: не только вас, господин президент. Она изменила многие сущностные стороны самой западной демократии.

В условиях, когда в ходе избирательной кампании пожертвования льются рекой – будь то выборы президента, губернатора, мэра, депутата парламента или представителя местного органа законодательной власти – преимущество получает та сторона, которая сумела собрать больше денег. Тот, кто в «борьбе за фонды» остался позади, скорее всего, окажется в аутсайдерах. Влияние политика, в том числе шанс стать политическим лидером, решающим образом зависит от того, насколько он силен в привлечении финансовых средств. Безусловно, это важное качество, но для настоящих политических лидеров главное – совсем другое.

Политический лидер должен глубоко понимать тенденции и закономерности национального и мирового развития, уметь стратегически мыслить, формулировать общенациональные цели и вести за собой страну, чтобы их достигать. Он должен оставаться внимательным к нуждам «простых людей», понимать их потребности и приоритеты и выстраивать политические стратегии, обеспечивающие как национальные, так и общечеловеческие интересы.

Явный дефицит политического лидерства, удручающее засилье посредственных фигур на высших государственных постах и зачастую очень невысокое качество государственного управления – это далеко не в последнюю очередь продукты политической системы, которая отводит ключевую роль искателям и собирателям денег.

Не удивительно, что значительная часть граждан в такой ситуации теряет интерес к тому, что происходит на внутриполитической арене, в том числе к выборам. Кандидаты в президенты и депутаты от них попросту слишком далеки, а выборы – это не более чем политическое шоу.

Это подводит нас к такой большой теме, как уровень, «квалификация» политиков, включая глав государств и правительств. Похоже, слабые и некомпетентные политические кадры, неспособные обеспечить должный уровень государственного управления, стали едва ли не нормой. Противодействующих этому эффективных механизмов западная политическая система не создала.

Один из примеров – Япония. Придя во второй раз к управлению страной в 2012 году, Синдзо Абэ с большой помпой представил программу ее экономического возрождения – так называемую «Абэномику». В основе лежала концепция «трех стрел»: первая – денежная накачка экономики при нулевых или даже отрицательных учетных ставках, вторая – увеличение государственных расходов для стимулирования экономики, третья – стратегия роста с упором на дерегулирование и стимулирование инвестиций частного сектора.

Первую стрелу японское правительство запустило с усердием, достойным лучшего применения. Вторая тоже «летела» довольно бодро, но со временем пришлось поумерить пыл из-за огромного дефицита госбюджета. Что касается достижений на третьем направлении, один из главных в то время экономических советников Абэ, профессор Хамада, позже оценил их как откровенно неудовлетворительные.

Изначально правительство Абэ говорило о планах поднять реальный рост ВВП до 2 % в год. В действительности, однако, ускорение получилось хилым и очень скоро выдохлось. В среднем за годы Абэномики, с 2013 по 2018 год, ежегодный темп роста номинального ВВП Японии составил 1,4 %, реального – 1,2 %.

Сегодня Япония – хронический тихоход и одна из наименее динамичных экономик развитого мира. Помимо прочего, это привело к беспрецедентному снижению ее удельного веса и роли в мировой экономике.

Не была достигнута и другая цель Абэномики – преодолев дефляцию, поднять уровень роста потребительских цен до 2 % в год. Не справились. Слишком сильным оказалось понижательное давление на цены, создаваемое различными внешними и внутренними факторами. В результате глава Банка Японии, Харухико Курода, который вместе с Абэ инициировал беспрецедентную денежную накачку для придания уверенности экономическим агентам и раскрутки инфляции, вынужден был потратить много времени на объяснения и оправдания, почему никак не получается заставить цены расти так, как хотелось.

Не достигнув поставленных целей, администрация Абэ вскоре предложила обществу три другие «стрелы», на этот раз совсем уже популистского толка.

Раскручивая инфляцию, правительство, естественно, стремилось инициировать повышение зарплат. Делалось это большей частью путем прямого политического давления на бизнес. В конце концов в крупных компаниях, где занято примерно 30 % всех работающих по найму японцев, зарплата и бонусы пошли вверх, потянув за собой средние уровни по стране. Однако на остальных предприятиях, где занята большая часть работников, вплоть до самого конца 2010-х повышательная тенденция фактически не просматривалась – даже несмотря на растущий дефицит рабочих рук. Между тем попытки раскрутить инфляцию результаты все-таки принесли: поднялись цены на товары самой первой необходимости, прежде всего – на продукты питания, ударив по карману большей части японских семей. В итоге реальные доходы населения к концу десятилетия были ниже, чем на старте Абэномики. Но администрации это не помешало заявить, что план Абэ сработал как надо.

Характерно, что никакой серьезной дискуссии об экономической политике, в которой высказывались бы различные точки зрения и обсуждались альтернативные сценарии, не было и нет, если не считать дежурные критические заявления от неспособной бороться за власть оппозиции.

В правящей Либерально-демократической партии Абэ был царем и богом без каких-либо соперников на горизонте. За время его правления ЛДП увеличила количество трехлетних сроков для своего лидера с двух до трех. Это значит, что один и тот же человек может возглавлять партию девять лет подряд – притом что пребывание на этом посту, по сути, автоматически делает его премьер-министром. Свое решение об увеличении сроков руководство ЛДП объясняло необходимостью улучшить партийное управление. Но такое объяснение, мягко говоря, выглядит неубедительным. Абэ не показал себя хорошим управленцем. Годы правления его администрации были отмечены многочисленными управленческими и прочими провалами то в одном, то в другом государственном ведомстве.

Например, в 2007 году из базы данных национального пенсионного фонда Японии исчез колоссальный массив информации о выплатах примерно 50 миллионам граждан. Кроме того, обнаружились массовые ошибки в размерах самих пенсионных выплат.

В 2018 году выяснилось, что при проведении ежемесячных проверок условий труда, прежде всего зарплат, на крупных предприятиях столичной префектуры Министерство труда и социального обеспечения с 2004 по 2017 год допускало серьезнейшее нарушение правил, обследовав только часть подлежащих проверке (то есть попавших в выборку для проверки) предприятий. Более того, министерство не провело работу по сопряжению структуры выборки проверяемых предприятий со структурой предприятий в целом, что сделало итоги проверки нерепрезентативными.

А с данными 2018 года эту работу все-таки провели. В результате они оказались несопоставимыми с данными 2004–2017 годов, по которым работа не проводилась, и поэтому состыковывать все данные и выстраивать единый ряд за 2004–2018 годы было нельзя. Но их все равно состыковали. Некорректность этих данных привела к искажениям при расчете ключевых экономических показателей – от ВВП до доходов населения. Это впрямую повлияло на жизнь людей: оказались заниженными выплаты по страхованию от безработицы и несчастных случаев на производстве, размер которых рассчитывается с учетом тех самых вышеупомянутых статистических данных, основанных на результатах проверок.

И это не единичный пример. Плохое государственное управление стало постоянным спутником жизни японских граждан.

Еще одним постоянным сюжетом внутриполитической жизни Японии стали неадекватные публичные высказывания членов кабинета и других ведущих политиков страны. Это не раз приводило к крупным политическим скандалам и заканчивалось позорными отставками.

Мгновенная реакция на подобные словесные экзерсисы – это, безусловно, положительная черта системы. Но тот факт, что неуместные и неумные высказывания следуют одно за другим непрерывным потоком, говорит о хронической проблеме подбора и расстановки политических кадров. Ее действующая система, очевидно, решить не в состоянии.

Чтобы немного развлечь читателя, приведу пару примеров не столь давних изречений одного крупного деятеля правящей партии. Первое он сделал в бытность министром, выступая на банкете в честь парламентария. Заговорив о восстановлении регионов, пострадавших от разрушительного землетрясения 2011 года, министр изрек: «Депутат важнее восстановления». Второе изречение прозвучало в выступлении на партийном мероприятии вскоре после того, как он был вынужден уйти в отставку из-за первого. На этот раз в своей публичной речи политик порекомендовал молодым женщинам рожать по три ребенка, чтобы решить демографические проблемы страны. Для японцев и японок это был шок – такие заявления они расценивают как недопустимое вмешательство в частную жизнь.

Разумеется, подобного рода управленческие и политические провалы, вызванные некомпетентностью и безответственностью, не являются специфически японской чертой.

Достаточно вспомнить, как французское правительство ничего не могло сделать с бесчинствующими «желтыми жилетами» и как тщедушны и бессмысленны были попытки президента Макрона во время поездок по стране установить прямой «контакт с народом». Или французскую полицию, которая зачастую действует по принципу нерадивых дружинников времен моей московской молодости: «походи кругом и по возможности ни во что не ввязывайся», когда озверевшие хулиганы громят витрины и автостоянки в самом центре Парижа или умышленно ломают цветы на клумбах у Елисейских полей. Все это, как зеркало, отражает качество государственного управления.

Еще один пример – нелепый фарс, в который превратилась процедура «брекзита»: стороны не только не проявили желания и способности оперативно выстроить вразумительный план действий, но и оказались на грани полной потери контроля над процессом. Это нанесло чувствительный удар не только по европейской, но и по мировой экономике. Да и профессионально ли было со стороны кабинета Дэвида Кэмерона начинать эту около-брекзитовскую игру с референдумом, не продумав всех возможных сценариев?

Через некоторое время после того, как наступил брекзитовский хаос, я получил письмо от коллеги из Оксфорда. Выражая недоумение тем, как плохо политики управляют выходом Великобритании из Евросоюза, он высказал весьма ценную мысль. По его мнению, анализируя и прогнозируя экономические и социально-политические процессы, в число факторов, определяющих их течение, обязательно нужно включать уровень способности политического руководства решать насущные государственные вопросы, или, проще говоря, управлять страной. При этом одним из основных рисков следует считать неспособность политического руководства обеспечивать эффективное или просто нормальное государственное управление, прежде всего из-за «кадровых проблем», начиная с самого верха.

Почему же кадровые проблемы возникают так часто? Кто и как попадает в круг ведущих мировых политиков? В чем изъяны сложившейся практики отбора и подготовки политических кадров? Эти вопросы требуют отдельного глубокого исследования.

Но очевидно одно. Если соискатель ученой степени должен сдать кандидатский минимум, а тот, кто хочет поступить на работу в хорошую компанию или госучреждение – представить впечатляющее резюме или подтвердить свои знания квалификационным сертификатом, не пора ли разработать такой же «минимум» для кандидатов в политики и ввести соответствующий квалификационный сертификат? Быть может, его так и стоило бы назвать – «квалификационный сертификат политика». (Получать его или нет, естественно, каждый политик решал бы сам – на добровольной основе.) Потребность в этом нешуточная – ведь политики влияют на нашу жизнь не меньше, чем представители других важных для общества профессий.

Итог. Развив и усовершенствовав идеи древних греков и создав самую прогрессивную в истории концепцию политической системы, Запад сам же ее во многом дискредитировал, помешав ей стать ориентиром для стран и народов по всему миру. Огромный потенциал демократии как фактора общественного прогресса и обеспечения достойных условий жизни людей разбивается о реальность.

Западные политические системы в действии – это демократия искаженная, усеченная, а иногда и ложная.

Часть VIII

Волна роста КНЭД: как это было и куда привело?

Глава 1

«Великая депрессия» и дикаплинг

«Великая депрессия» 2008–2009 годов займет важное место в мировой экономической истории. И не только потому, что она стала самым тяжелым кризисом последних десятилетий, по крайней мере, до корона-шока и геополитического шока 2022 года.

Благодаря ей процесс возвышения крупных новых экономических держав и усиление их позиций в мировой экономике стал виден, что называется, невооруженным глазом. Несмотря на жесточайший финансово-экономический кризис в США, Западной Европе и Японии, в ряде КНЭД продолжился быстрый экономический рост. Так, в самом тяжелом для Запада 2009 году темп поста превысил 9 % в Китае и 8 % в Индии. В этот период в оборот вошло понятие «дикаплинг», или дословно в переводе с английского – «распаривание», которое подразумевает ликвидацию или резкое ослабление зависимости экономического роста КНЭД от роста крупных развитых стран. К слову, сегодня термин «дикаплинг» чаще используется в другом значении: ослабление при помощи политических средств взаимозависимости экономик, прежде всего американской и китайской.

Хотя динамика роста КНЭД не перестала зависеть от ситуации в экономике Запада, они доказали свою способность расти «в автономном режиме» – даже когда США и другие ведущие развитые страны переживают депрессию или испытывают серьезные экономические трудности. Иными словами, речь идет о способности КНЭД не прогибаться под ударами, которые наносят по их экономике рецессии в развитых странах.

Таблица 48

Источник : IMF, World Economic Outlook Database, October 2023; October 2024

*По данным статистических служб соответствующих стран.

Таблица 49

Источник : IMF, World Economic Outlook Database, October 2023; October 2024

*По данным статистических служб соответствующих стран.

**1992–995.

Депрессию 2008–2009 годов нередко называют мировым финансово-экономическим кризисом. Но это неверно. Финансово-экономический кризис охватил прежде всего развитые страны, в первую очередь США и Западную Европу. Он нанес сильнейший удар и по экономике НЭД / развивающихся государств, так что многие из них не смогли избежать рецессии. Но, как видно из двух таблиц 48 и 49, в семи крупных странах: трех из нашей восьмерки – в Китае, Индии, Индонезии, а также во Вьетнаме, в Филиппинах, Бангладеш и Нигерии – экономический рост продолжался. По крайней мере, в этих семи странах никакого финансово-экономического кризиса не было. Напротив, они продемонстрировали невиданную мощь как новые лидеры мирового экономического роста.

Таким образом, «великая депрессия» послужила отправной точкой дикаплинга. В дальнейшем ведущие развитые страны, выйдя на неплохие показатели роста в 2010 году, по крайней мере, относительно низкой базы предыдущего года, в 2011–2012 годах начали снова терять темп, а Еврозона даже умудрилась впасть в новую рецессию (таблица 50). В дальнейшем картина выглядела довольно пестрой, но к концу прошлого десятилетия большинство развитых государств оказалось на тропе очень медленного роста. Его среднегодовой темп едва превышал 1 %.

Напротив, среди КНЭД в 2010–2012 годах динамично растущих стран стало больше. Так, к когорте быстрых бегунов присоединилась Турция. При более низких темпах ускорилась и Мексика, но в 2013 году темп роста ее экономики резко упал. В 2014–2015 годах он поднялся до трехпроцентной отметки, но далее спускался все ниже, вплоть до отрицательного прироста в 2019-м.

В 2010–2011 годах вернулись в список быстрых бегунов также Бразилия и Россия, но их рост выдохся уже в 2014 году.

Экономика ЮАР разогналась в 2004–2007 годах, но в первые два года после «великой депрессии» смогла выйти лишь на три процента годового прироста. А к концу десятилетия она не дотягивала даже до одного процента.

Турция с некоторыми перебоями держала высокий темп до 2017 года, но, резко сбавив скорость год спустя, впала в техническую рецессию в 2019-м.

В странах-экономических героях 2009 года до конца прошлого десятилетия динамика роста оставалась по глобальным меркам высокой, за исключением Нигерии. Ее экономика, как видно из таблицы 49, вышла на очень высокие темпы в 2000-е годы, проскочила «великую депрессию» и сохраняла неплохой темп в первой половине 2010-х, но после этого ее рост обрушился. Страна сделала заявку на то, чтобы со своим 200-миллионным населением и богатыми нефтяными и прочими природными ресурсами стать подлинным экономическим лидером Африки, но сбилась с пути, не сумев обеспечить минимальный уровень безопасности и внутренней стабильности и потерпев фиаско в борьбе с терроризмом.

Таблица 50

Источник : IMF, World Economic Outlook Database, October 2023; October 2024

Три КНЭД – Китай, Индия и Индонезия – продолжили быстрый бег и во втором десятилетии XXI века, в том числе когда темпы роста ведущих развитых стран падали до минимума, а кое-где и ниже нуля. Динамично росли и некоторые крупные по населению, но не по масштабу экономики страны за пределами «восьмерки»: Вьетнам, Филиппины, Бангладеш (таблица 49). Это значит, что дикаплинг как явление сохранился.

Что касается основных быстрых бегунов, заметно сбавили скорость Китай и Индонезия. Последняя с 2012 года уже не претендовала на рост в 6–7 %, ограничившись 5 % с небольшим. Индия с 2015 по 2019 год оказалась лидером по темпам роста среди основных экономических держав, но специалисты выразили сомнения в правильности методологии расчета этих показателей.

Так, бывшие сотрудники индийского правительства оценили среднегодовой рост в 2010-е годы не в 6–8 %, как показывала официальная статистика, а в 4,5 %. Действующее правительство не отрицало, что с расчетами было далеко не все благополучно. 4,5 % – это тоже неплохой результат. Но, если верить этой цифре, окажется, что и индийская экономика по сравнению с предыдущим десятилетием притормозила.

Если несколько расширить временные горизонты, окажется, что во всех вышеперечисленных странах-быстрых бегунах 2010-х бесперебойный динамичный рост начался задолго до «великой депрессии» на Западе, был удержан во время «великой депрессии» и продолжился после нее вплоть до конца предыдущего десятилетия, когда все карты смешал корона-шок.

Таблица 51

Источник : IMF, World Economic Outlook Database, October 2023; October 2024

Китай не знал спадов в течение 40 лет с момента начала рыночных реформ в 1978–1979 годах (таблица 48). Он не знал бы их еще дольше, если бы не учинил пандемию. Индия росла в среднем на 5–6 % в год в 1980–1990-е и ускорила бег в начале 2000-х, когда либерализация и дерегулирование экономики начали приносить свои сочные плоды. Этот темп она также держала вплоть до корона-шока. В свою очередь, индонезийскую экономику тряхнуло во время азиатского кризиса 1997–1998 годов, но, несмотря на это, ее средний темп роста в 1996–2000 годах оставался высоким. С начала нынешнего века до ковида динамичный рост не прерывался.

Что касается Филиппин и Бангладеш, они вышли на тропу быстрого роста в начале 2000-х и с тех пор продолжали бег – в том числе даже в 2009 году, в разгар «великой депрессии».

Вьетнам беспрерывно рос высоким темпом с тех пор, как начал рыночные реформы в начале 1990-х: данные таблицы 49 свидетельствуют о резком ускорении по сравнению со второй половиной 1980-х. Что же касается высоких темпов роста в первой половине 1980-х, они объясняются прежде всего тем, что закончились вьетнамская война и период послевоенного восстановления и экономика стала работать в нормальных условиях. Во второй половине 2010-х Вьетнам достиг самого высокого темпа среди всех более-менее заметных экономических держав. Более того, положительную динамику ему удалось сохранить и в коронавирусном 2020-м.

В Китае, Индии, Индонезии, а также во Вьетнаме мощная длинная волна экономического роста[177] взошла задолго до «великой депрессии», не спала в депрессионные 2008–2009 годы и продолжилась в прошлом десятилетии. У других КНЭД создать такую длинную волну не получилось.

Для сравнения, в послевоенный период непрерывный быстрый рост японской экономики продолжался с середины 1950-х до 1973 года – так называемого «первого нефтяного шока». Экономики четырех «азиатских тигров» – Южной Кореи, Тайваня, Гонконга и Сингапура, а также Малайзии и Таиланда бурно росли с начала или середины 1960-х до начала 1980-х, после чего темпы резко упали из-за мирового экономического спада. Во второй половине 1980-х они снова увеличились, но таких же длинных волн роста больше не было.

Таким образом, «спурты» крупных стран нынешней быстроходной группы оказались более долгими, чем у их предшественников. Китайский же «спурт» по своей продолжительности и даже уникален.

В 2000–2010-е годы такая волна поднялась в экономике Филиппин и Бангладеш.

Жители всех этих стран забыли о том, что такое экономический спад. Вспомнить их об этом заставил только корона-шок. У остальных КНЭД создать такую же волну не получилось. В «золотые» 2000-е они ускорили свой рост и утвердились как крупные мировые игроки, но после короткого пост-депрессионного ускорения в 2010-х либо резко сбавили темп, либо вовсе впали в рецессию.

Глава 2

«Эффект нормализации» и драйверы длинного роста

Почему стал возможен «автономный рост»? Что позволило экономикам ряда крупных новых экономических держав, прежде всего азиатских, столь успешно погасить удары извне, которые наносила «великая депрессия» на Западе? Как им удалось продолжить быстрый бег, несмотря на медленный и нестабильный рост большинства западных экономик? Почему одним странам удалось поднять длинную волну роста, а другим нет? Ниже мы постараемся ответить на эти вопросы.

Для этого прежде всего надо объяснить, что послужило первоначальным толчком для быстрого роста целой когорты КНЭД в новую эпоху.

Для этого представим себе некую страну Х, где кончилось время, когда государство грубо «насиловало» экономику (это экспрессивное выражение обронил в разговоре со мной видный советский экономист в 1980-е годы), то есть когда продуктивной экономической деятельности мешала либо политическая система и сама политика, либо макроэкономическая разбалансированность. Но наконец наступило время, когда условия для такой деятельности государство начало создавать.

Через такое светлое время избавления от «насилия над экономикой» прошли почти все страны нашей «восьмерки». Например, в Китае эпоху маоцзэдуновского мракобесия сменила эпоха реформ Дэн Сяопина. Филиппины в конце 1980-х сбросили диктатуру Фердинанда Маркоса и его приближенных, в том числе бизнес-царьков, когда страна превратилась в международного политического и экономического изгоя после убийства в 1983 году одного из лидеров оппозиции Бенигно Акино-старшего.

Вьетнам в начале 1990-х дал дорогу рыночным реформам Дой Мой, без особого шума и громких деклараций выбросив на свалку истории ортодоксально-бесперспективную плановую экономику, которая долгие годы консервировала в стране нищету и отсталость.

В Индии в конце 1980-х и начале 1990-х Раджив Ганди и его последователи освободили экономику от надетых его дедушкой и мамой оков квазиплановой системы с опекаемыми правительством госпредприятиями в главной роли. Если прежняя индийская система давила частнопредпринимательский сектор грудами регламентаций, а иностранные товары и капиталы предписывала в страну без особой необходимости «не пущать», новое правительство встало на путь дерегулирования экономики, поощрения частного бизнеса и конкуренции, либерализации внешней торговли и зарубежных инвестиций.

В Индонезии в конце 1990-х закончилась эпоха диктатуры Сухарто. Прежде, как мне говорили индонезийские экономисты (публиковать такие данные было опасно), семья диктатора прямо или косвенно контролировала компании, производившие от 30 до 40 % ВВП. Центральное место в экономике страны занимал «защищенный» от конкуренции госсектор, частный бизнес жестко регламентировался, предприниматели китайского происхождения подвергались прямой дискриминации, а либерализация импорта и инвестиций из-за рубежа была медленной и непоследовательной. С одной стороны, Сухарто повел страну по пути рыночных реформ, сделал ее более открытой и поставил национальную экономику на рельсы быстрого роста. С другой – он своими же действиями этому росту мешал.

Наконец, Бразилия, Мексика и Турция в разные годы преодолели макроэкономическую аномалию: гиперинфляцию и критическое обесценение валюты.

Переход страны от «ненормального» с точки зрения потребностей экономики состояния к «нормальному», то есть создание государством условий, позволяющих людям спокойно и продуктивно работать, в том числе вести свой бизнес, дает стране возможность раскрыть огромный, до тех пор не использованный экономический и человеческий потенциал. Это создает могучий импульс для автономного роста.

Данное явление можно назвать эффектом нормализации.

Между «нормализацией» и началом роста, как правило, есть небольшой временной лаг: для того, чтобы новая политико-экономическая система или новая экономическая политика утвердились, заработали и начали приносить осязаемые результаты, обычно необходимы несколько лет. Длина этого лага для каждой страны своя. Например, у России на это ушло почти целое десятилетие, тогда как китайцам удалось пройти этот путь раз в пять быстрее.

Если отталкиваться от конвенционального набора факторов экономического роста – вложения капитала, вложение труда, общая факторная производительность – можно предположить, что преодоление аномалии открывает дорогу для:

• во-первых, быстрого и долгого роста вложений капитала. Улучшение экономической среды ведет к тому, что накопления легче трансформируются в инвестиции, а также растут инвестиции из-за рубежа;

• во-вторых, роста вложений труда: например, потому, что для большего и большего числа людей, сидевших дома без работы или прирабатывавших то здесь, то там в неформальном секторе, появляются полноценные рабочие места;

• в-третьих, повышения совокупной производительности этих самых факторов производства – капитала и труда, поскольку капитал и трудовые ресурсы используются более эффективно.

Итак, изначально волна «автономного» роста в новых экономических державах стала возможной благодаря эффекту «нормализации» условий экономической деятельности.

А теперь пришло время выделить четыре специфические движущие силы, или драйвера длинного «автономного» роста в ряде КНЭД в конце ХX – начале XXI века. Их рост не смогла остановить даже «великая депрессия» 2008–2009 годов, а в Китае – даже ковид. Вот эти четыре драйвера:

1) длинная волна роста личного потребления, связанная с переходом огромных масс населения из бедноты в средний класс – иными словами, формирование общества массового потребления;

2) огромные по своим масштабам программы модернизации инфраструктуры, призванные преодолеть ее отставание от потребностей растущей экономики;

3) расширение географии развития: если раньше оно в значительной мере замыкалось на крупных метрополисах, то в начале нового века стала все больше «просыпаться» провинция – средние и небольшие города и сельские районы. Чем дальше, тем больше именно они тянули рост всей национальной экономики;

4) расширение взаимной торговли КНЭД и их торговли с другими новыми экономическими державами. Торговля между НЭД / развивающимися странами росла заметно быстрее, чем мировая торговля в целом.

Оговорюсь, что эти драйверы не гарантируют долгосрочный рост, а только создают для него предпосылки. Какие-то страны используют эту возможность в течение действительно длительного времени, какие-то – только на коротком временном отрезке, скажем, не более одного десятилетия. Из нашей восьмерки длинный рост удался Китаю, Индии и Индонезии. Остаются шансы у Турции.

Почему не получилось у других, разберемся ниже.

В самом общем виде драйверы работают при условии внутриполитической стабильности, неизменного и последовательного курса государства на улучшение бизнес-среды, разумной макроэкономической политики и отсутствия сильных внешнеполитических шоков.

Глава 3

Волна роста личного потребления

Потребление и рост: «золотая спираль»

Длинную волну «автономного» роста экономики КНЭД, в которых ее удалось поднять, поддерживала длинная волна роста личного потребления. Объясняется это следующим образом. С прекращением государственного насилия над экономикой и преодолением макроэкономических аномалий типа гиперинфляции накопления все больше трансформируются в инвестиции – деньги вкладываются «в дело». В результате создаются рабочие места, растут доходы предприятий и их работников. По мере того как экономика крепнет, увеличиваются доходы, связанные с экспортом товаров и услуг. Если поначалу рост экономики связан с расширением инвестиций и экспорта, по мере повышения доходов все более важным его двигателем становится увеличение объемов личного потребления.

Начинается формирование общества массового потребления или, иными словами, общества, которое в значительной степени состоит из активных потребителей широкого круга товаров и услуг. Это связано с переходом растущей части населения из бедноты в средний класс, который в крупных НЭД / развивающихся странах создает емкие внутренние рынки.

Увеличение доходов населения и расширение внутреннего рынка с одной стороны и рост национальной экономики с другой стимулируют друг друга, постоянно меняясь местами как причина и следствие. Схематически это выглядит так:

1) рост доходов населения и потребительского спроса стимулирует внутреннее производство товаров и услуг. Они стимулируют и импорт, но внутренние производители имеют преимущества, обусловленные близостью рынка, большим опытом работы с отечественным потребителем, наличием готовых каналов сбыта – как правило, более высокой ценовой конкурентоспособностью;

2) рост внутреннего производства ведет к еще большему повышению доходов населения, поскольку растут зарплаты и предпринимательская прибыль;

3) повышение доходов населения ведет к увеличению спроса на товары и услуги и новому витку расширения внутреннего производства.

Это движение продолжается по спирали круг за кругом.

В крупных государствах описанный процесс набирает силу и помогает долго держать высокий темп экономического роста. По достижении страной определенного уровня развития переходить из бедноты в средний класс начинают огромные массы людей. Но даже при высокой скорости перехода, чтобы туда перешло большинство населения, нужны десятилетия. В Китае и Индии этот процесс развернулся в масштабах, невиданных в истории человечества.

И даже когда Европа, Америка, Япония растут черепашьим темпом или впадают в депрессию, крупные новые экономические державы могут расти, пока работает волшебная спираль «рост потребления – рост внутреннего производства», где первое и второе попеременно выступают то в качестве причины, то в качестве следствия.

Мощный длинный рост личного потребления нейтрализует действие законов циклического развития, не давая экономике уходить в рецессию. Странам с небольшим населением обеспечить такой «автономный» рост фактически невозможно: в них слишком мало потребителей. Их рост поэтому в решающей мере зависит от динамики экспорта.

Что касается масштабов и связанной с ними продолжительности означенного перехода в средний класс, Китай и Индия имеют перед всеми другими странами огромную фору. Поэтому обеспечивать длинный рост личного потребления, а через него и длинный «автономный» рост экономики в целом им легче. В этой связи вполне логичным выглядит и то обстоятельство, что третьей страной, обеспечившей длинный рост, оказалась Индонезия, которая является третьей среди НЭД по масштабам населения.

Личное потребление: динамика

В таблице 52 приведены данные о росте потребительских расходов населения в странах G7 и «восьмерки» КНЭД во второй половине 1990-х, в 2000-е и в 2010-е годы. Все исчислено в постоянных ценах и национальных валютах, так что инфляция и курсовые колебания на результат не влияют. Темп роста личного потребления в КНЭД мы будем считать высоким в том случае, если он не ниже, чем у лидера среди G7. Во второй половине 1990-х это были США, в последующие периоды – Канада.

Таблица 52

Источник: World Bank, Households and NPISHs Final Consumption Expenditure

* 2000/1996.

** 2018/2010.

Как видите, Китай является бесспорным лидером по темпам роста личного потребления в течение всего периода с 1995 по 2019 год. Во второй половине 1990-х годов потребительские расходы в Индии, Индонезии, Мексике и Турции росли примерно тем же темпом, что в США, Британии и Канаде. Темпы роста в России и Бразилии были ниже и примерно такими же, как в остальных странах G7.

В 2000-е годы произошел важный поворот: во всех КНЭД, кроме Мексики, рост личного потребления ускорился, так что среди стран G7 до них (вернее, до тех из них, у кого темп роста наименее высокий) дотягивала только Канада. В России потребительские расходы выросли более чем вдвое. Ускорился также рост потребления в странах-кандидатах в КНЭД: во Вьетнаме и в Филиппинах.

Это означает, что в первом десятилетии нынешнего века крупные новые экономические державы стали главными локомотивами мирового роста личного потребления. В 2010-е годы, однако, только четыре из них удержали высокие темпы роста потребительских расходов, выйдя на длинную волну. Это Китай, Индия, Индонезия и Турция. Высокий темп также сохраняли и страны-кандидаты.

В России, Бразилии и ЮАР темп, напротив, резко замедлился. В Мексике он держался на прежнем невысоком уровне. Длинной волны роста личного потребления у этих государств не получилось. Темп его роста здесь оказался примерно таким же, как в США и Британии, и ниже, чем в Канаде. В Италии, Японии и Франции потребительские расходы в 2010-е годы фактически стагнировали.

Таким образом, одной из важнейших особенностей мировой экономики начала XXI века стала длинная волна динамичного роста личного потребления в Китае, Индии и ряде других новых экономических держав – прежде всего азиатских.

Массовый переход в средний класс

Такой стремительный рост становится возможным, когда в крупных странах по достижении определенной ступени экономического развития порог доходов, за которым начинается активное потребление широкого круга товаров и услуг, одновременно переступают огромные массы людей. Проще говоря, когда начинается массовый переход населения из бедноты в средний класс.

В первые годы после перехода семьи из класса малоимущих в «среднеклассники» ее потребительские расходы, как правило, увеличиваются особенно высоким темпом. Быстро растут покупки товаров длительного пользования – ведь надо побыстрее приобрести джентльменский набор товаров «среднеклассной» семьи. Растут и расходы на предметы повседневного спроса, которых должно стать больше и лучшего качества. Заметно увеличивается и потребление услуг: теперь можно посетить хороший ресторан или отправиться в отпуск, в том числе за рубеж. Наконец, весьма вероятно, что такая семья решит переехать в новый дом или квартиру.

Это можно назвать эффектом зажиточности или эффектом впервые появившегося ощущения достатка и уверенности в своем хорошем материальном положении. Пусть в экономике Запада наступает застой или депрессия – все равно десятки и сотни миллионов семей в Китае, Индии, Индонезии и т. д., перешедшие в более состоятельный слой населения, продолжают наращивать покупки продуктов питания, одежды, мебели, предметов интерьера, бытовой электроники, спорттоваров, а также активно посещают кафе, рестораны, фитнес- и гейм-центры. Безусловно, они все активнее приобретают и импортные товары и пользуются услугами зарубежных фирм, но в первую очередь быстрый рост их потребления толкает вверх объемы продаж продукции отечественных предприятий, работающих на внутренний рынок. Это и рождает дикаплинг.

У дотошного читателя может возникнуть вопрос: а почему вообще начинается быстрый рост доходов значительного числа бедных семей, открывающий им дорогу в средний класс?

Пожалуй, исходной предпосылкой для этого выступает упорный труд нации по обеспечению экономического роста, ведомого инвестициями и экспортом как готовых продуктов и услуг, так и сырья.

В 2000-е годы, до начала «великой депрессии», существенный рост экспорта и экспортных доходов наблюдался во всех КНЭД. Китай, Мексика, Турция экспортировали прежде всего промышленные товары, Индия – сельскохозяйственные, некоторые промышленные и ряд услуг, а остальные КНЭД – энергосырьевые ресурсы и продукцию сельского хозяйства.

Расширение экспорта привело к росту доходов предприятий-экспортеров и их работников. Благодаря этому вырос спрос с их стороны на продукцию и услуги отечественных предприятий, работающих на внутренний рынок. В результате выросли доходы уже этих предприятий и их работников. Они, в свою очередь, увеличили спрос на продукцию других предприятий, работающих на внутренний рынок. И так по цепочке.

В результате положительное воздействие роста экспортных доходов испытывает все более широкий круг отечественных предприятий и работающих на них людей. Это ведет к тому, что все большую роль как фактор экономического роста начинает играть расширение личного потребления, которое позволяет крупным восходящим экономикам расти даже тогда, когда экономика США, Европы и Японии буксует, а мировая конъюнктура и, соответственно, условия для экспорта ухудшаются.

КНЭД стали центрами роста мирового среднего класса

В первые два десятилетия XXI века успешные новые экономические державы продвинулись далеко вперед по пути строительства общества, в котором средний класс составляет большинство, или обществ массового потребления. В свое время этот путь прошли все нынешние развитые государства, но его китайская и индийская версии отличаются невиданным прежде числом вовлекаемых в этот процесс людей.

В новой мировой экономике начала XXI века именно новые экономические державы, особенно крупные, обеспечивали львиную долю численного роста мирового среднего класса, резко увеличивая свой удельный вес в его потребительских расходах. Напротив, в развитых странах, где средний класс уже давно составляет большинство, на его заметный рост рассчитывать не приходится. Там темпы роста потребительских расходов «среднеклассников» падают до величин минимальных, если не близких к нулю.

Сравнить масштабы увеличения численности среднего класса и динамику его потребительских расходов в разных странах помогают расчеты экономиста Хоми Хараса и его коллег. В 2010 году, будучи экономистом Мирового банка, Харас опубликовал статью под названием «Восходящий средний класс в развивающихся странах»[178]. В ней он предпринял смелую попытку оценить масштаб мирового среднего класса, используя единый для всех стран критерий: в средний класс были зачислены все семьи, в которых доходы на одного человека составляют от 10 до 100 долларов в день.

В 2017 году вышел обновленный вариант статьи под названием «Беспрецедентное расширение мирового среднего класса. Обновленная версия»[179]. Это исследование выпустил Институт Брукингс, после того как Харас стал его старшим научным сотрудником и заместителем директора по программе глобальной экономики и развития. Диапазон доходов для представителя среднего класса поменялся на 11—110 долларов в день (в долларах 2011 года, пересчет по паритетам покупательной способности). Кроме того, автор усовершенствовал методологию расчетов и использовал более полные статистические данные.

Из-за этих отличий, прежде всего из-за изменения критерия, сравнивать данные о численности и потребительских расходах среднего класса в 2009 и 2015 годах не вполне корректно. Но за неимением подробных сопоставимых данных мы все-таки рискнем попробовать (таблица 53) – общего тренда это не исказит.

Итак, в 2009–2015 годах в Северной Америке численность среднего класса не росла, а в Европе, включая Россию и другие бывшие республики европейской части СССР, выросла лишь на 9 % при существенном падении доли в общей численности мирового среднего класса. Резко – в 2,6 раза – вырос средний класс в Азиатско-Тихоокеанском регионе (АТР), благодаря главным образом Китаю и Индии, но также и в других новых экономических державах Азии. В Центральной и Южной Америке, как и на Ближнем Востоке и в Северной Африке, он рос примерно тем же темпом, что и в мире в целом. В остальной Африке рост был существенным, но сами масштабы среднего класса пока остаются микроскопическими.

Что касается потребительских расходов мирового среднего класса, за этот период заметно снизился удельный вес Европы и Северной Америки – их совокупная доля в 2015 году была меньше половины, зато резко выросла доля АТР – главным образом благодаря Китаю и другим НЭД.

Так, доля Японии в совокупных расходах среднего класса АТР в 2015 году составила 17,1 %, а Китая – ровно вдвое больше. Доля Индии тогда же достигла 15,4 %.

Немного увеличили свои доли и другие развивающиеся регионы, хотя масштабы потребления их среднего класса с азиатскими несопоставимы.

Всего, по расчету Хараса, в 2015 году на развитые страны приходилось 44 % потребительских расходов мирового среднего класса, а на НЭД / развивающиеся страны – 56 %. При этом темп их годового прироста составил соответственно 0,5–1 % и 6–10 %. Среднегодовой уровень расходов на одного «среднеклассника» в развитых странах, однако, был выше более чем вдвое: 19 000 долларов и 8500 долларов соответственно.

К 2015 году, если исходить из этих расчетов, по масштабу потребительских расходов китайский средний класс почти догнал американский (4,2 и 4,7 триллиона долларов соответственно), индийский приблизился к японскому (1,9 и 2,1 триллиона), российский сравнялся с германским (по 1,5 триллиона), а бразильские «среднеклассники» и вовсе обошли британских (1,2 и 1,1 триллиона)[180].

Очевидно, что в начале XXI века крупные новые экономические державы стали играть роль главного генератора как численного роста мирового среднего класса, так и связанного с ним роста мирового личного потребления.

Использовав методологию Хараса, некоммерческая организация World Labor Lab, финансируемая правительством Германии, Европейским Космическим Агентством, ЮНИСЕФ и другими организациями, объявила о том, что в 2018 году впервые в истории мировой средний класс превысил половину населения Земли, составив 3,59 миллиарда человек[181].

Между тем, по данным Мирового банка, примерно половина жителей планеты расходует в день не более 5,5 долларов, что уровню «среднеклассников» явно не соответствует. Но Харас в ответ утверждает, что эта цифра отражает только часть расходов. Нового витка роста мирового среднего класса в КНЭД вместе с повышением его доли в мировом потреблении он ожидал во второй половине 2010-х и в 2020-е годы.

Прогноз Хараса на 2030 год выглядел так. Численность мирового среднего класса увеличится с 3 миллиардов человек в 2015 году до 5,4 миллиарда. При этом средний класс в АТР вырастет в 2,5 раза при увеличении доли с 46 % до 65 %. В Центральной и Латинской Америке прирост будет весьма скромным – на 17,5 %, а средний класс Ближнего Востока и Северной Африки увеличится в 1,9 раз. По Северной Америке и Европе прогнозировались мизерные приросты на 5,7 % и 1,2 % соответственно.

Из следующего миллиарда людей, писал Харас, которые пополнят мировой средний класс, 380 миллионов придется на индусов, 350 миллионов на китайцев и 210 миллионов на жителей других стран Азии.

По прогнозу Ernst and Young, опубликованному в 2013 году и заимствовавшему критерии Хараса, в 2030 году китайский средний класс увеличится примерно до 1 миллиарда человек (со 157 миллионов в 2009-м, по оценке Хараса), или 70 % населения страны. А индийский средний класс, насчитывавший в конце 2000-х годов 50 миллионов человек, должен вырасти до 475 миллионов[182].

Таблица 53

Источник: K. Kharas, The Emerging Middle Class in Developing Countries; The Unprecedented Expansion of the Global Middle Class. Update.

Потребительские расходы мирового среднего класса, по прогнозу Хараса, в 2030 году будут на 83,4 % больше, чем в 2015-м, и составят 63,9 триллиона долларов. При этом средний класс Азиатско-Тихоокеанского региона увеличит свои расходы втрое, Ближнего Востока и Северной Африки – в полтора раза, Центральной и Южной Америки – на 23,8 %, а Северной Америки и Европы – на 8,2 % и 15 %. Во всех потребительских расходах мирового среднего класса доля АТР вырастет до 57 %, став почти вдвое больше доли Северной Америки (10 %) и Европы (20 %) вместе взятых[183].

Масштабный процесс превращения НЭД, прежде всего азиатских, в мировые центры роста среднего класса и его потребления набирал силу вплоть до прихода коронавируса и геополитического шока 2022 года. Мир с тех пор существенно изменился, так что нам предстоит многое переосмыслить. Ясно одно: пандемия и украинский кризис нанесли тяжелейший удар, который резко замедлил темп роста как числа семей среднего класса в НЭД / развивающихся странах, так и их доходов и объемов потребления. Более того, глобальные шоки 2020-х тащат значительное число семей, поднявшихся из бедняков в средний класс, обратно в бедность.

В интервью середины 2021 года Харас говорил о том, что, по предварительной оценке, из-за ковида в 2020 году мировой средний класс сократился на 120 миллионов человек и еще 170 миллионов не смогли в него подняться. Таким образом, вызванная ковидом потеря составила почти 300 миллионов человек[184].

Восходящая Азия построила «общество шопинга»

Формирование общества массового потребления в новых экономических державах, прежде всего в Азии, стало одним из главных, интересных, а местами даже забавных сюжетов мировой экономики XXI века. Этот процесс повлиял не только на соотношение сил на глобальной экономической арене, но и на бизнес-модели и, более того, на образ жизни людей.

Так, для среднего класса в азиатских странах проводить значительную часть свободного времени в торговых центрах стало чем-то само собой разумеющимся. Шопинг стал едва ли не главной формой досуга. Согласно результатам опроса семей среднего класса, проведенного в Китае в 2007 году, 40 % респондентов ответили, что именно шопинг – их самое любимое занятие. Опрос также показал, что «средний китаец» уделяет покупкам 9,8 часов в неделю, что в 2,7 раза больше показателя «среднего американца»[185].

В жарких странах Юго-Восточной и Южной Азии люди стремятся подольше находиться в кондиционированных помещениях. Самым подходящим местом оказываются разросшиеся, как грибы после дождя, громадные шопинг-молы. В свободное время, зачастую всей семьей, они идут в такой центр, проходят круг за кругом по его этажам, занимаются покупками, неторопливо обедают или смакуют разнообразные напитки, мороженое и закуски в многочисленных ресторанах и кафе. Там же можно посетить кинотеатр или развлечься на различных аттракционах. А затем снова покупки, покупки, покупки.

Если для американцев, европейцев и японцев покупки – это в основном рабочая задача, после выполнения которой хочется отдохнуть, для «восходящих азиатов» это полноценный вид отдыха.

Один крупный таиландский девелопер по этому поводу сказал так: «Большинство тайцев, когда у них есть свободное время, идут в шопинг-мол. Не в музей, не в театр, не в спортзал, а в шопинг-мол. Именно шопинг-молы вырастают один за другим, и их размеры раз за разом бьют рекорды»[186].

Бум шопинг-молов, начавшийся на длинной волне роста личного потребления, в дальнейшем сам во многом способствовал тому, чтобы эта волна набирала все большую высоту и тянула рост всей экономики.

Характерно, что в рейтингах крупнейших шопинг-молов мира почти не встретишь торговых центров развитых стран. Например, по данным на январь 2022 года, в первую по площади десятку входило только одно такое заведение из развитого мира: West Edmonton Mall, город Эдмонтон, штат Альберта, Канада. Возглавляли рейтинг два китайских мола. Двумя молами были представлены также Таиланд и Филиппины, по одному пришлось на Дубай, Турцию и Малайзию (таблица 54).

Таблица 54

Источник: Touropia.com, 10 Largest Malls in the World

Данные на январь 2022 года.

* 1 квадратный фут – 0,0929 квадратных метра. Для перевода в квадратные метры приведенные в таблице числа надо разделить на 10,764. Для ускорения рекомендую делить на 10. Существенного отклонения не будет.

Как бы мы ни относились к образу жизни, главное место в которой занимает шопинг, как экономист я не могу отрицать, что именно такой образ жизни «среднеклассных» семей помог новым экономическим державам Азии выйти на траекторию роста личного потребления, который по своему охвату и темпам не имеет прецедента в мировой истории.

Что же касается зацикленности на покупках, справедливости ради стоит сказать, что и тут есть обнадеживающие сдвиги. Вышеупомянутый тайский девелопер подметил, что «средний таец» в час досуга идет в мол, а не в музей, театр или спортзал. Но развитие событий показало, что молы стали все больше интегрировать в себя и кинозалы, и театры, и спортзалы, и музеи, и прочие учреждения, все больше превращаясь в комплексные центры рекреации и досуга.

Лишний раз я задумался об этом, увидев в 2018 году великолепный концертный зал в шопинг-моле KLCC в центре Куала-Лумпура, афиши которого приглашали на серию концертов Симфонического Оркестра Малайзии. Можно сказать, жизнь шла вперед в этом жизнеутверждающем направлении, пока ее не остановил коронавирус, выпущенный крупнейшей азиатской державой.

В условиях разгула пандемии собирать большие массы людей в шопинг-молах стало невозможно, так что в 2020 году этот двигатель экономического роста восходящей Азии заглох. Но в заменивших походы в торговые центры онлайн-покупках со смартфонов Азия – тоже лидер. А после пандемии заработала комбинация первого и второго. Так или иначе сегодня, в середине 2020-х, азиатские шопинг-молы снова полны людей.

Глава 4

Инфраструктурный бум

Вторым драйвером «автономного» роста КНЭД стал инфраструктурный бум: строительство и модернизация автомобильных и железных дорог, портов, аэропортов, метро, тоннелей, электростанций, дамб и других сооружений.

В западных странах эта базовая инфраструктура была создана давно – в значительной части уже к началу прошлого века. Поэтому до последнего времени новые инвестиции Запада в ее развитие были сравнительно невелики. В США ситуация изменилась в конце 2021 года, когда администрация Байдена запустила масштабную программу модернизации инфраструктуры, выделив на нее 1,1 триллиона долларов. При этом большое внимание уделялось развитию инфраструктуры, необходимой для работы интернета и для переориентации на возобновляемые «чистые» источники энергии.

Но, несмотря на это, в мировых инвестициях в инфраструктуру продолжает заметно расти доля НЭД, прежде всего азиатских, где строительство современной инфраструктуры находится на более ранней стадии.

Наращиванию инвестиций способствовала и сравнительно благоприятная в большинстве КНЭД ситуация с государственными финансами. В отличие от развитых стран, где бюджет, как правило, сводится со значительным дефицитом из-за огромных социальных расходов, в большинстве КНЭД их уровень ниже, а дефициты меньше. На нынешнем этапе развития этих стран вопрос о создании систем социального обеспечения, сопоставимых по своим масштабам с западными, на повестке дня не стоит. Единственное исключение – Бразилия, о которой мы поговорим позже.

Весьма вероятно, что в будущем, принимая во внимание западный, в частности, западноевропейский опыт, большинство КНЭД сделают выбор в пользу более компактной системы государственного социального обеспечения, которая гарантирует только базовые условия для жизни людей – в противоположность «большому и щедрому» государству благосостояния, которое становится все труднее содержать трудящимся налогоплательщикам на Западе. Так или иначе, сравнительно невысокий уровень дефицитов, а в отдельные годы и профициты государственных бюджетов в большинстве КНЭД облегчили реализацию крупномасштабных инфраструктурных проектов. Кроме того, их правительства все больше привлекали к участию в таких проектах частных инвесторов – как отечественных, так и зарубежных.

В 2010-е годы доля НЭД / развивающихся стран в мировых инвестициях в инфраструктуру – порты, аэропорты, железные дороги, водное хозяйство, телекоммуникации, дороги, электроэнергия – превысила половину. Общий объем мировых инвестиций с 2010 по 2015 год составил 29,8 триллиона долларов. Из них на Китай пришлось 28 %, а на Индию и остальные азиатские НЭД вместе взятые – по 3 %. Доли Восточной Европы, Латинской Америки и Ближнего Востока составили каждая по 5 %, Африки – 1 %. Наконец, на США и Канаду пришлось 20 %, на Западную Европу – 15 %, на развитую Азию – 13 %.

В 2017–2035 годах, по прогнозам McKinsey[187], мировые инвестиции в инфраструктуру должны составить 69,4 триллиона долларов. При этом ожидается, что доля Китая вырастет до 34 %, Индии – до 8 %, остальных азиатских НЭД и Латинской Америки – до 6 % каждая, а Африки – до 2 %. С другой стороны, доли Восточной Европы и Ближнего Востока упадут каждая до 4 %, Западной Европы – до 10 %, развитой Азии – до 6 %. Доля США и Канады составит те же 20 %. Иными словами, получается, что 48 % мировых инвестиций в инфраструктуру придутся на НЭД / развивающиеся страны Азии и еще 16 % на НЭД / развивающиеся страны других регионов.

Крупные инвестиции в инфраструктуру могут стимулировать «автономный» рост экономики КНЭД, так как они создают спрос на широкий круг товаров производственного назначения с одной стороны и способствуют устранению порождаемых недоразвитой инфраструктурой препятствий для экономической деятельности с другой.

Кроме того, их можно использовать как быстродействующее средство стимулирования роста при ухудшении деловой конъюнктуры. Так, наряду с личным потреблением, масштабные «инъекции» государства в инфраструктурные проекты сыграли решающую роль в поддержании роста в ряде КНЭД во время «великой депрессии» 2008–2009 годов. На инвестиции в инфраструктуру тогда, в частности, пришлась половина знаменитого китайского пакета мер по стимулированию экономики в размере 4 триллионов юаней, или 570 миллиардов долларов.

Естественно, стимулирующий эффект таких инвестиций во многом зависит от выбора проектов и качества управления ими. В том числе от того, насколько успешно ведется борьба со взятками, откатами, сговором при проведении тендеров и прочими «прелестями».

В первые десятилетия XXI века Китай и Индия запустили огромные по своим масштабам инфраструктурные программы. Активизировались на инфраструктурном фронте и большинство других КНЭД.

В своем предвыборном манифесте 2019 года возглавляемая премьер-министром Нарендра Моди индийская правящая партия BJP обязалась выделить на развитие инфраструктуры в 2020–2024 годах 1,4 триллиона долларов. Причем речь шла только об инвестициях самого государства – к ним должны были добавиться частные капиталовложения.

Это была заявка на одну из самых крупномасштабных в мировой истории инфраструктурных программ. Проекты охватывали строительство и модернизацию скоростных железных дорог и аэропортов, развитие морского транспорта, строительство городов-спутников, создание «образцовых городских центров» для обкатки различных путей решения проблем урбанизации и многое другое.

Важным направлением развития инфраструктуры стало проведение линий оптоволоконной скоростной связи в небольшие города и сельские населенные пункты, расположенные далеко от экономических центров. Это, в частности, открывает жителям доступ к телемедицине, телеобразованию и телеконсультациям со специалистами по сельскому хозяйству[188].

На реализацию программы строительства и обустройства дорог, или так называемый план Bhartamala 2017–2024 годов, правительство выделило больше 10 триллионов индийских рупий (более 140 миллиардов долларов). В план строительства и обустройства портов – план Sagarmala на 2015–2035 годы – было заложено немногим меньше 8 триллионов индийских рупий (почти 115 миллиардов долларов).

Дорожное строительство в Индии действительно набрало темп. В 2020 финансовом году, с апреля 2020-го по март 2021-го, было построено 13 327 километров общенациональных хайвэйев и дорог против 10 237 километров, проложенных годом ранее[189]. При этом скорость строительства вышла на уровень 37 километров в день, что, по заявлению министра автодорожного транспорта и хайвэев Нитина Гаккари, является мировым рекордом. Иными словами, Индия сегодня строит хайвэи быстрее всех в мире[190].

Министерство транспорта разработало план, предусматривающий дальнейшее увеличение скорости строительства.

Строительство аэропортов в Индии эпохи Моди тоже идет полным ходом. Если в 2013/2014 финансовом году, который охватывает период с апреля 2013-го по март 2014-го, в стране было 74 аэропорта, то за последующие семь лет индусы построили еще ни много ни мало 66, доведя их общее количество до 140. В это число, помимо обычных аэропортов, входят гелипорты и аэродромы на воде[191].

В Индонезии только в 2015 году, первый год правления Джоко Видодо, государственные капиталовложения в инфраструктуру выросли по сравнению с предыдущим годом на 51 %. В 2017–2019 годах их сумма ежегодно превышала 30 миллиардов долларов. Кроме того, росли выделяемые на инфраструктурные проекты кредиты госбанков и инвестиции государственных и частных предприятий.

Главная индонезийская газета Jakarta Post сообщала о том, что в январе-сентябре 2018 года было завершено строительство новых скоростных хайвэев общей протяженностью 1254 километра. Особенно важным транспортным мега-проектом стало строительство сети хайвэйев на Яве и Суматре, соединяющих все основные центры этих двух крупнейших островов страны[192].

Всего в Индонезии с 2015 по 2021 год было завершено строительство более 8 тысяч километров дорог, включая 1640 километров хайвэев, 15 новых аэропортов, 124 портов и 22 дамб[193]. При этом для удовлетворения потребностей индонезийской экономики в объектах современной инфраструктуры их нужно строить еще активнее. По оценке Азиатского Банка Развития, сделанной в 2017 году, до 2030 года стране будет необходимо вложить в инфраструктуру 1,2 триллиона долларов. Это примерно по 50 миллиардов долларов в год[194].

Всерьез взялись за свою инфраструктуру и Филиппины. По официальным данным, их объем в 2018 году превысил 6 % ВВП[195] по сравнению со всего лишь 2,7 % в 2013–2014 годах[196].

Россия также активизировалась на инфраструктурном направлении в конце прошлого десятилетия. В 2018 году правительство утвердило шестилетний Комплексный план модернизации и расширения магистральной инфраструктуры с объемом финансирования в 6,3 триллиона рублей, или около 65 миллиардов долларов.

Но самую масштабную новую программу развития инфраструктуры запустил, как и следовало ожидать, Китай. Инфраструктурная программа – одна из важнейших частей 14-го пятилетнего плана экономического развития страны на 2021–2025 годы.

Bloomberg попытался посчитать общий объем средств, которые выделили на ее реализацию центральное правительство и местные администрации в одном только 2022 году. Получилась сумма в 2,3 триллиона долларов за один год. Для сравнения, на реализацию байденовской программы модернизации инфраструктуры США конгресс выделил 1,1 триллиона долларов сроком на пять лет. Разница поразила аналитика Bloomberg настолько, что он назвал свою статью «Китайский инфраструктурный план на 2,3 триллиона долларов пристыдил Америку»[197].

При этом в оборот творцов китайской экономической политики прочно вошло понятие «новая инфраструктура», строительство которой становится главным приоритетом. Она включает в себе три основных элемента:

1. Инновационная инфраструктура. Работа по ее развитию – это прежде всего создание новых и улучшение материально-технической базы действующих научно-исследовательских и образовательных учреждений. Особое внимание уделяется инновационно-ориентированным индустриальным паркам.

2. Информационная инфраструктура. Это инфраструктура мобильной связи пятого поколения 5G, интернета вещей, индустриального интернета, искусственного интеллекта, облачных вычислений, технологии блокчейн и интернет-коммуникаций.

3. Интегрированная инфраструктура. Так определяется инфраструктура, необходимая для повышения технологического уровня традиционных отраслей на основе самых передовых технологий. Кроме этого, к интегрированной инфраструктуре отнесены, скоростные железнодорожные линии, хайвэи, аэропорты, станции для подзарядки электромобилей и высоковольтные линии электропередач[198].

Строительство «новой инфраструктуры» – это одна из главных составляющих стратегии развития экономики, рвущейся в мировые лидеры в сфере высоких технологий.

В то же время оно помогает китайскому правительству стимулировать внутренний спрос.

Глава 5

Расширение географии развития: из метрополисов в регионы

С тех пор, как Китай встал на путь рыночных реформ, рост его экономики вели имеющие выход к морю восточные провинции и города. Вокруг Шанхая, Пекина, Шэнчжэня, Гуанчжоу, Тяньцзиня сформировались крупнейшие в мире центры промышленного производства. Именно восточные метрополисы внесли основной вклад в успех экспортоориентированной модели китайского экономического роста. Там же концентрировались и инвестиции зарубежных компаний.

Напротив, экономика провинций центрального, западного и северо-восточного Китая, не имеющих выхода к морю (по этой причине их часто называют внутренними провинциями), с самого начала была в меньшей степени ориентирована на экспорт и в большей – на внутренний спрос. Объемы иностранных инвестиций в этих регионах составляют лишь порядка одной четверти от инвестиций в приморский восток.

Но с 2008 года по темпам экономического роста «внутренние провинции» начали опережать приморские. Так, в 2012 году средний темп роста по восточным провинциям составил 9,5 %, в то время как в провинциях центрального региона он достиг 11 %, северо-восточного – 11,2 %, а наименее развитого западного – 12,5 %[199]. Из всех административных субъектов самый низкий темп роста показали два главных города национального значения: Шанхай (7,5 %) и Пекин (7,7 %). Лидером же оказалась западная провинция Гуйчжоу (14 %).

В 2010-е годы, когда темпы роста китайской экономики пошли вниз, свой бег замедлило подавляющее большинство провинций – как приморских, так и внутренних. Тем не менее последние, особенно центральный и западный Китай, в среднем росли по-прежнему быстрее. В 2018 году лидерами роста были западные провинции Сычуань (8 %), Юньнань (8,9 %) и Гуйчжоу (9,1 %). А на первом месте стоял Тибет (10 %)[200].

По последним на момент написания этой главы данным, в 2021 году три из первой пятерки наиболее быстрорастущих провинций были «внутренними». Впереди всех шла относящаяся к центральному региону провинция Хубэй с 12,9 %. За ней следовали приморская провинция Хайнань: остров на самом юге восточного Китая – 11,2 %. Из западного региона в пятерку вошла Шэньси с 9,1 %. А замкнули ее Цзянси из центрального региона с 8,8 % и приморская Цзянсу с 8,6 %. В целом китайская экономика выросла на 8,1 %[201].

В Индии до недавнего времени лидерами экономического роста и развития были шесть гигантских мегаполисов, сформировавшихся вокруг крупнейших городов: Нью-Дели (население на 2024 год – почти 40 миллионов человек), Мумбай (21,6 миллиона), Колката (15,6 миллиона), Бангалор (14 миллионов), Ченнай (12,3 миллиона) и Хайдерабад (почти 11 миллионов). В стране их называют метрополисами, или сокращенно «метро». При этом в 2000-е и 2010-е годы экономика средних и малых городов, в которых проживают больше половины семей, составляющих индийский средний класс, росла быстрее.

В первые два десятилетия нынешнего века локомотивами роста национальной экономики как в традиционных, так и в новых отраслях стали средние и малые по индийским меркам города – такие, как: на западе Ахмадабад (штат Гуджарат, население 8,9 миллиона человек) и Джайпур (штат Раджастан, 4,3 миллиона человек), на востоке Бхубанешвар (административный центр штата Орисса, 3,5 миллиона человек), на севере Чандигарх (столица сразу двух штатов – Пенджаб и Харьяна, 1,2 миллиона человек), в центральной части страны Индор (штат Мадхья-Прадеш, 3,6 миллиона человек), на юге Кочин (штат Керала, 3,5 миллиона человек) и Коимбатур (штат Тамилнад, 3,1 миллиона человек)[202].

В начале 2010-х годов, исследуя динамику индийского рынка потребительских товаров краткосрочного пользования, известная консультативная компания Nielsen разделила всю страну на четыре блока:

• крупные города с населением более 10 миллионов человек, или упомянутые метрополисы;

• средние города с населением от 1 миллиона до 10 миллионов человек, или «средняя Индия», которую составляют примерно 400 городов;

• малые города с населением до 1 миллиона человек, или «остальные города», которых насчитывается около 7,5 тысяч;

• «сельская Индия».

Согласно результатам исследования, быстрее всего росли рынки «средней Индии». За ними с минимальным отрывом следовала «сельская Индия», в которой к тому моменту проживало 70 % от всего населения страны. Третье место, тоже с небольшим отставанием, занимали «остальные города». Метрополисы, с более значительным отставанием, заняли последнюю строчку[203].

Что касается Индонезии, до последнего времени наблюдалась высочайшая концентрация экономической деятельности в Джакарте, население которой которой в 2024 году составляло 8,5 миллиона человек, и ее городах-спутниках. Разрыв в уровне развития между Джакартой и остальной Индонезией был огромным. Однако в 2000–2010-е годы наряду с городами-спутниками столицы – Тангерангом (1,4 миллиона) и Бекаси (1,5 миллиона) – наиболее быстрым темпом росла экономика других крупных городов с населением более миллиона человек, причем не только на самом развитом в экономическом отношении острове Ява. В их число вошли Сурабая (остров Ява, 1,8 миллиона человек), Медан (остров Суматра, административный центр провинции Северная Суматра, 1,8 миллиона), Бандунг (остров Ява, 1,7 миллиона), Макассар (остров Сулавеси, административный центр провинции Южное Сулавеси, 1,3 миллиона человек), а также средних городов с населением от 200 тысяч до миллиона человек: Богор (800 тысяч человек), Пеканбару (остров Суматра, административный центр провинции Риау, 704 тысячи), Понтианак (остров Калимантан, административный центр провинции Западный Калимантан, 455 тысяч человек)[204].

В первые два десятилетия нового века «другие крупные города» и «средние города» Индонезии росли быстрее Джакарты. В 2002–2011 годах средний темп роста экономики столицы составил 5,8 % в год, а всей индонезийской экономики – 6,4 %[205]. В 2010–2015 годах Джакарта росла в среднем на 6,4 % в год, в то время как Сурабая – на 7 %, Бандунг – на 7,9 %, а Макассар – на 8,5 %[206].

В 2019 году администрация Джоко объявила о строительстве новой столицы Нуантара в провинции Восточный Калимантан. В 2020 году начались основные работы, а в августе 2024-го там уже было проведено первое заседание правительства. Одна из главных целей переноса столицы – «разгрузить» Джакарту.

В целом в индонезийской экономике наблюдается «движение» с запада – где расположено подавляющее большинство крупных городов – на восток, где сосредоточена большая часть топливно-энергетических и минеральных ресурсов. Кроме того, великолепная и почти нетронутая природа восточных провинций открывает огромные возможности для культурно-рекреационного бизнеса.

Интересный пример – город Макассар, административный центр провинции Южное Сулавеси. Он заметно усилил свою роль как один из важнейших торговых портов, соединяющий острова Ява, Суматра, Калимантан и Бали на западе с островами Сулавеси и Папуа на востоке. Более того, он бросил вызов знаменитому острову Бали в качестве морского курорта. В городе начала быстро развиваться сфера услуг: отели, общественное питание, рекреация, связь, финансовые услуги. Все это сопровождалось беспрецедентным бумом в строительной индустрии. Руководители торгово-промышленной палаты Южного Сулавеси заговорили о том, что Макассар может стать международным деловым центром, сопоставимым по своему значению с Джакартой[207].

Аналогичные тенденции просматривались и в других странах. В Бразилии, где основные экономические центры находятся на юге, в 2000-е и начале 2010-х ускорилось развитие доселе отстававших северо-восточных районов – например агломерации Ресифи и порта Суапе в штате Пернамбуку. В промышленной зоне вокруг порта действует крупнейший в стране нефтеперерабатывющий завод и крупнейшая в Южном полушарии судостроительная верфь Atlantico Sul («Атлантическое Солнце»).

В Турции основные экономические центры – Стамбул, Измир, Адана и другие – расположены в западных районах, имеющих выходы к Черному и Эгейскому морям. Однако с 2000-х годов все больший вклад в рост экономики страны, как и в Китае, стали вносить «внутренние» регионы: Центральная Анатолия, Восточная Анатолия и Юго-Восточная Анатолия, которые прежде считались относительно отсталыми. В оборот вошел термин «анатолийские тигры» – так называют и анатолийские города, ускорившие рост и продвинувшиеся в экономическом развитии, не полагаясь на поддержку центрального правительства, и работающих в этих городах успешных частных предпринимателей.

Расширение географии развития КНЭД – важнейший процесс, имеющий историческое значение. Прежде всего речь идет о том, что он позволяет вкусить плоды экономического роста и развития все большему числу граждан каждой страны за пределами метрополисов. Но это только одна сторона медали. Другая, не менее важная, состоит в том, что в регионах, при ускорении их экономического роста, можно обеспечить лучшую, чем в метрополисах, среду для жизни. Там чище воздух, меньше пробок на автомагистралях, меньше городского шума и скоплений людей – преимущество, которое обрело особую ценность после прихода коронавируса.

Так или иначе, ускорение роста регионов – это путь не только к сокращению экономических разрывов между ними и метрополисами, но и, прежде всего, к сбалансированному и устойчивому развитию всей национальной экономики и повышению качества ее роста.

При этом, по сравнению с метрополисами, предприятия в регионах, как правило, в значительно меньшей мере ориентированы на экспорт и значительно больше – на внутренний спрос. Поэтому повышение роли регионов усилило «автономность» роста национальной экономики КНЭД, уменьшив ее зависимость от экспорта в развитые страны.

Глава 6

Взаимная торговля новых экономических держав – самый динамичный сегмент мировой торговли

Четвертый драйвер «автономного» роста КНЭД – это их взаимная торговля. Чем дольше росла экономика КНЭД, тем больше расширялись их рынки и тем больше продукции и услуг они импортировали друг у друга. Это поддерживало их рост, когда в развитых странах экономическая ситуация ухудшалась и экспортировать туда становилось труднее.

В 2009 году, в разгар «великой депрессии», резко сократился экспорт КНЭД в США, ЕС и Японию. Напротив, экспорт каждой КНЭД в другие страны восьмерки, а также в НЭД за ее пределами продолжал расти, смягчая удары западного кризиса и помогая когорте быстрых бегунов продолжить гонку. Так, экспорт Индии в США снизился на 7,2 %, в Германию – на 15 %, в Японию – на 21,7 %. А экспорт в Китай увеличился на 24,2 %. Бразильский экспорт в США, ЕС и Японию сократился на 43,1 %, 30,4 % и 30,2 % соответственно, а в Китай вырос на 23,1 %[208].

Весь мировой экспорт можно разделить на четыре сегмента:

• из одних развитых стран в другие;

• из развитых в НЭД / развивающиеся страны;

• из НЭД / развивающихся стран в развитые;

• из одних НЭД / развивающихся стран в другие.

Таблица 55

Рассчитано по: UNCTAD, Key Statistics and Trends in International Trade

Согласитесь, данные таблицы 55 впечатляют. Доля экспорта из развитых стран в развитые с 2005 по 2019 год упала с 43 % до 34 %, а экспорта из одних НЭД / развивающихся стран в другие подскочила с 19 % до 28 %.

Обратите внимание, что объем экспорта из одних НЭД / развивающихся стран в другие увеличился за этот период в 2,6 раза, а экспорта из развитых стран в развитые – всего в 1,4 раза. Экспорт из развитых стран в НЭД / развивающиеся вырос в 1,9 раз, а в обратном направлении – в 1,7 раз.

В экспорте стран «восьмерки» также росла доля НЭД / развивающихся рынков, в том числе рынков друг друга, и прежде всего Китая. Это было особенно заметно в 2000-е годы, когда высокими темпами росла почти вся «восьмерка».

Начнем с географической структуры экспорта самого Китая. С 2001 по 2011 год доля США снизилась с 20,4 % до 17,1 %, а Японии – с 16,9 % до 7,8 %. Доля ЕС за это время выросла с 15,4 % до 17,8 %, но и число стран-членов Евросоюза существенно увеличилось – с 15 до 27. Вместе с тем доля стран АСЕАН возросла с 6,9 % до 9 %, Индии – с менее 1 % до 2,7 %, стран Центральной и Южной Америки – с 3,1 % до 6,4 %, а России – с 1 % до 2 % (расчет по данным China Statistical Yearbook).

В 2010-е годы доля АСЕАН продолжала расти, достигнув в 2020 году 12,8 %, как и доля Индии, выросшая до 5,6 %. Доля России увеличилась до 4,2 %. В то же время снова поднялась доля США, причем весьма существенно – до 22,7 %. Доля же ЕС, наоборот, снизилась до 16,4 %, а доля Японии – до 5,9 %.

Обойдя в 2019 году США и в 2020 году ЕС, АСЕАН стал китайским внешнеторговым партнером номер один. В 2022-м объем торговли с АСЕАН составил 975 миллиардов долларов, а с ЕС – 856 миллиардов[209].

О том, в какой мере и с какой скоростью увеличивался китайский экспорт в быстрорастущие НЭД, красноречиво свидетельствует следующий пример, который мы позаимствуем у Bloomberg. Цифры фантастические – судите сами. В 1997 году Китай экспортировал электроники и электротехнической продукции в Индию и Вьетнам на сумму меньшую, чем по 100 миллионов долларов на каждую страну. Спустя 20 лет, в 2017 году, экспорт той же китайской продукции в каждую из этих двух стран подскочил до примерно 20 миллиардов(!)[210].

Что же касается других КНЭД, прежде всего проследим, как менялись удельные веса в их экспорте крупнейшего рынка развитого мира – США и крупнейшего рынка НЭД / развивающегося мира – Китая. Оговорюсь, что мы не рассматриваем данные по Турции, в экспорте которой доли и США, и Китая слишком низкие – турецкие товары экспортируются прежде всего в страны ЕС, а затем в Западную Азию, на Ближний Восток и страны СНГ.

Итак, в 2001–2011 годах доля Китая выросла, а доля Америки упала в экспорте всех КНЭД, кроме Бразилии (таблица 56). При этом у Индонезии и особенно у ЮАР абсолютный объем экспорта в Китай в 2001 году был меньше, чем экспорта в Америку, а в 2011-м стал больше. У России и в еще большей степени у Бразилии экспорт в Китай был больше «всю дорогу».

Таблица 56

Источники: World Bank, WITS, JETRO

В 2011–2019 годах картина немного изменилась. Американский рынок вновь напомнил о себе в полный голос: в экспорте Индии, Бразилии и Индонезии доля США выросла. В то же время у Бразилии и Индонезии при этом существенно выросла и доля Китая. То же касается и России. В абсолютном выражении в 2019 году экспорт в Америку превышал экспорт в Китай только у Мексики и Индии. При всей сложности трендов можно смело утверждать, что для большинства КНЭД китайский рынок сегодня, по крайней мере если говорить об объемах продаж, важнее американского.

Что касается других крупных сдвигов в географической структуре экспорта КНЭД, явственно обозначившихся в 2000–2010-е годы: в экспорте Индии снижались доли ЕС и Японии и заметно росли доли ОАЭ и стран АСЕАН, а в экспорте Индонезии и ЮАР упала доля ЕС и выросла доля Индии. В индонезийском экспорте увеличилась доля стран-партнеров по АСЕАН, а доля ЕС упала. Наконец, в российском экспорте, помимо Китая, росла доля Турции, в то время как доля европейских стран, прежде всего Германии, снижалась.

Наряду с быстрым экономическим ростом, экспорт из одних НЭД / развивающихся стран в другие стимулировали следующие факторы.

Во-первых, многие производители из этих стран, в первую очередь крупных, стремились расширить производство товаров с высокой долей добавленной стоимости – технологичной продукции и потребительских товаров с собственным брендом. Как правило, сначала они выходили с такими «продвинутыми» товарами на внутренний рынок, а затем – на рынки НЭД / развивающихся стран, поскольку продавать там легче, чем в США, Европе или Японии: требования потребителя к качеству не такие жесткие, привязанность к устоявшимся брендам меньше, а внимания к ценовому фактору больше. И только потом некоторые из них замахивались на рынки развитых стран.

Второй важный фактор: большинство КНЭД – это крупные экспортеры сырья и сельскохозяйственной продукции. Спрос на товары этих групп рос прежде всего в новых экономических державах, в первую очередь в Китае и Индии – будь то индонезийские каменный уголь, никель и бокситы, бразильские железная руда и кукуруза или российские нефть и лес. В 2010-е годы со снижением темпов экономического роста Китая и других КНЭД этот спрос стал расти медленнее, но в экспорте каждой отдельной КНЭД доля рынков НЭД / развивающихся стран продолжала увеличиваться.

Так, в 2017 году 55 % экспорта металлов и драгоценных камней из ЮАР приходилось на НЭД / развивающиеся страны, особенно на Китай и Индию, против 22 % в 1997-м. В том же году Китай, Индия и соседние Мозамбик и Ботсвана закупали 40 % экспортируемого южноафриканского минерального сырья, что больше совокупной доли США и Японии 10 лет назад, когда они были главными покупателями.

Доля НЭД / развивающихся стран в экспорте сельскохозяйственной продукции из Бразилии и Аргентины увеличилась за те же 20 лет с половины до 78 %. Больше всего вырос экспорт в Китай, Вьетнам и Индию[211].

Корона-шок нанес сильный удар по мировой торговле, в том числе и по взаимной торговле НЭД. Тем не менее она остается движущей силой их «автономного» роста. Геополитический шок еще больше усилил этот тренд – прежде всего потому, что Россия быстро переключила свою внешнюю торговлю с развитых стран на НЭД.

Глава 7

2010-Е годы: быстрых бегунов осталось только трое

До «великой депрессии» 2000-е годы были одним из лучших периодов мировой экономической истории. В это время высоким для своего этапа развития темпом росла экономика подавляющего большинства государств, как развитых, так и НЭД / развивающихся. Именно в эти годы начали набирать темп крупные новые экономические державы, которые до сих пор в списке «быстрых бегунов» не числились: Турция, Россия, Бразилия, ЮАР и в какой-то мере Мексика. Вновь встала на рельсы быстрого роста Индонезия, среднегодовые показатели которой вплотную приблизились к 10 %. За пределами «восьмерки» быстро набирали экономический вес страны, крупные по населению, но пока еще не по масштабам экономики: Вьетнам, Бангладеш, Филиппины.

В результате образовалась целая когорта крупных восходящих государств, способных изменить соотношение сил в мировой экономике. В экономической истории такого не было никогда прежде. Конечно, в 1960–1980-е годы мощный рывок совершили азиатские «тигры», став первыми в истории развивающимися странами, а Тайвань и Гонконг – территориями, поднявшимися в группу развитых. Вот только их удельный вес в мировой экономике был слишком мал для того, чтобы этот рывок существенно повлиял на глобальный баланс сил.

В годы «великой депрессии» 2008–2009 годов часть крупных новых держав продолжала расти, а Китай и Индия сохранили ошеломляюще высокие темпы. Другие КНЭД, Россия в том числе, имели в 2009 году отрицательный прирост, но в первые годы после депрессии снова набрали приличную скорость. Это происходило на фоне крайне медленного роста в развитом мире, особенно в Европе и Японии. Более того, в целом ряде европейских держав началась новая рецессия.

Однако в середине 2010-х годов ситуация радикально изменилась. В Бразилии и России наступили времена крайне медленного роста без видимых перспектив ускорения. Мексика потеряла скорость, ненадолго набранную после «великой депрессии», и спустила годовой прирост до 2 %-го уровня. У ЮАР темп упал с 3 % в начале десятилетия до 1 % и ниже в конце. Турция на этом фоне выглядела очень неплохо, удерживая, пусть и при все более резких годовых колебаниях, динамичный рост до конца десятилетия. Но в 2018 году этот рост захлебнулся, и турецкая экономика, как несколькими годами ранее бразильская и российская, испытала на себе тяжелую рецессию.

С другой стороны, все три азиатские державы из нашей «восьмерки» – Китай, Индия и Индонезия – продолжили быстрый бег, как и Вьетнам, Филиппины и Бангладеш. Иными словами, вышло так, что все неазиатские КНЭД ускорились, по историческим меркам, очень ненадолго. Ускорение произошло на волне общего улучшения мировой конъюнктуры и в значительной мере благодаря росту цен на сырье и продовольствие, крупными экспортерами которых они являются. Однако длинного роста, ведомого внутренним спросом, не получилось.

Четыре драйвера открывали возможности для длинного роста, но воспользоваться ими неазиатским КНЭД не удалось. Препятствия, с которыми они столкнулись, во многом различаются от страны к стране. Но просматриваются и общие для всех причины неуспеха. Назовем главные.

1.  Чтобы долго держать быстрый экономический рост, надо повышать его качество. Это значит, что рост должен все в большей и большей мере обеспечиваться не увеличением затрат капитала и труда, а повышением эффективности их использования или увеличением общей факторной производительности – total factor productivity, или TFP. Увеличение вклада производительности в экономический рост означает, что экономика наращивает мускулы, становясь крепче. Если этого не происходит, рост замедляется в силу действия закона убывающей отдачи, или убывающей доходности: по достижении определенного масштаба равновеликие увеличения затрат капитала и труда обеспечивают прирост добавленной стоимости и доходов на все меньшие величины. Результаты специальных исследований показывают, что в сошедших с тропы быстрого роста странах дела с TFP, в частности, с производительностью труда, шли не слишком хорошо – не в последнюю очередь потому, что им не удавалось переливать капитал и трудовые ресурсы из низкопроизводительных отраслей в высокопроизводительные. Так, за исключением Китая и Мексики, КНЭД не смогли развить широкий круг конкурентоспособных отраслей обрабатывающей промышленности.

2. Чтобы повышалось качество роста и увеличивался TFP, власти должны твердо следовать по пути обеспечения свободы предпринимательства, прежде всего частного, создавая для него благоприятные условия и не допуская усиления государственных помех, связанных с избыточными регламентациями, разрастанием госсектора и госрасходов, а также неспособностью обеспечить стабильность и порядок в стране. Страны, замедлившие бег, на этом направлении существенно недорабатывали. Фактически во всех из них огромное негативное влияние на экономический рост оказали политические факторы, связанные в том числе с низким качеством государственного управления. Власть показала свою неспособность эффективно руководить страной, решая назревшие проблемы, а иногда даже просто обеспечивать элементарный общественный порядок и безопасность граждан. Коррупция между тем достигала все новых высот. Все это вело к утрате доверия к власти со стороны значительной части общества, усиливало протестные настроения и дестабилизировало внутриполитическую ситуацию. Вмешательство такого неэффективного государства было слишком значительным – как в экономике (яркий пример – непомерно разросшееся «социальное государство» в Бразилии), так и в целом в общественной жизни (как в светской Турции, где режим стал навязывать «исламизацию»). Все это сильно било как по объемам инвестиций, так и по уровню потребления.

3. В некоторых странах, прежде всего в России, но также и в Турции, на экономическом росте сказались внешнеполитические шоки. В России это стало ощутимо еще задолго до геополитического шока 2022 года. Прежде всего, речь идет об ухудшении отношений с США и Западом в связи с событиями в Украине в 2014 году, за которым последовали экономические санкции.

Политические неурядицы, утрата доверия общества к власти, низкое качество государственного управления были не в последнюю очередь связаны с отсутствием здоровой конкуренции на внутриполитической арене, долгим доминированием одной политической силы во главе с харизматическим лидером: Лулой в Бразилии, Манделой в ЮАР, Эрдоганом в Турции.

В Бразилии длительное время властвовала левая коалиция, сформировавшаяся вокруг Рабочей Партии. Она пребывала у руля с 2002 года, когда Лула (Луис Инасиу Лула да Силва) победил на президентских выборах. В 2017 году его приговорили к 12 годам тюремного заключения, но выпустили на свободу в 2019-м. За год до этого победу на президентских выборах одержал кандидат от правоконсервативной Социальной Либеральной партии Жаир Болсонару. Но в 2022 году Лула выиграл выборы у Болсонару, и Рабочая партия снова вернулась во власть.

В ЮАР с 1994 года правящей партией является Африканский Национальный Конгресс. В Турции Партия справедливости и развития находится у власти с 2002 года. В Мексике Институциональная Революционная партия и вовсе правила с 1929 года до начала нового века. У людей, слишком долго находившихся во власти, неподконтрольной гражданам своих стран, возникало ощущение собственной безнаказанности, непогрешимости, вседозволенности, что вело к разного рода злоупотреблениям, включая чудовищную коррупцию.

Одним словом, в этих странах возникли политические препятствия для экономического роста. Они отрицательно влияли на макроэкономическую ситуацию, обваливая курсы валют, толкая вверх инфляцию или ухудшая состояние государственного бюджета, и тормозили структурные реформы, направленные на стимулирование частной инициативы и здоровой конкуренции.

Ниже мы проанализируем то, что происходило в 2010-е годы в каждой из КНЭД, резко замедливших свой экономический рост, заглянув также в первые годы нового десятилетия.

Турция

Турция оставалась в группе быстрых бегунов и даже претендовала на роль мирового лидера по темпам роста среди крупных мировых держав вплоть до 2017 года. В 2018 году она эту группу покинула, а год спустя темп ее роста упал ниже 1 % (таблица 50). Страна прошла через техническую рецессию. Что же произошло в злополучном 2018-м?

Если коротко, турецкая экономика попала в ситуацию, очень близкую к той, в которой оказались восточноазиатские и другие НЭД, включая Россию, в кризисные 1997–1998 годы. Фактически она повторила азиатский кризис в миниатюре: резкое обесценение валюты (за три недели в августе курс турецкой лиры упал с 3,5 до 6 за доллар), бегство капитала, рост внешней задолженности.

Международные инвесторы стали опасаться, что страна вскоре не сможет оплачивать растущий внешний долг. Несмотря на то, что курс лиры в итоге довольно быстро «успокоился»[212].

Чтобы поддержать лиру, процентные ставки пришлось повышать. Ранее администрация Эрдогана, наоборот, требовала их снижения, чтобы форсировать кредитную экспансию. Но это только подрывало доверие международных инвесторов, порождая сомнения в независимости центрального банка. К слову, когда рецессия осталась позади, заниженные ставки вернулись. А о независимости центробанка нечего даже и думать.

Выйти из рецессии так же, как это сделали восточноазиатские страны в 1999 году и далее, то есть используя обесценение валюты для стремительного расширения экспорта, Турции не удалось: за тяжелым 2019-м наступил ковидный 2020-й.

В 2010-е годы главной движущей силой экономического роста страны стало расширение капиталовложений. В этом отношении Турция оказалась похожей на Китай. До этого главным двигателем ее роста было повышение общей факторной производительности.

По сравнению с китайской, однако, турецкая экономика значительно больше зависит от зарубежных инвесторов: по международным меркам, в Турции уровень внутренних накоплений низкий, как и отношение инвестиций в основной капитал к ВВП. Поэтому не приходится удивляться, что произошедший в 2018–2019 годах обвал инвестиций из-за рубежа положил экономику страны на лопатки. И основной его причиной стали вызванная внутри- и внешнеполитическими шоками утрата доверия инвесторов к турецкой власти.

В 2010-е годы Турция шаг за шагом шла к обрыву быстрого экономического роста из-за ползучей внутриполитической дестабилизации и неспособности режима обеспечить нормальное управление страной.

В 2013 году начались массовые антиправительственные демонстрации. Отчасти они отражали протестные настроения той части населения, особенно молодых людей, которая не успела вкусить плодов быстрого экономического роста, отчасти явились выражением недовольства курсом режима на исламизацию, который образованное население страны в своей значительной части восприняло как посягательство на демократические свободы.

За годы правления Эрдогана парадигма светского государства, игравшая важнейшую роль как фактор развития и общественного прогресса, подверглась серьезной ревизии. Ислам фактически обрел или, если быть точнее, вернул статус государственной религии, утраченный в 1926 году – во времена правления Кемаля Ататюрка, когда Турция стала светской республикой.

В 2016 году спикер Великого Национального Собрания (парламента) Турции официально заявил о том, что новая конституция страны должна быть религиозной, без отсылок к светскому государству. На проведенном референдуме это предложение не получило поддержки, но сам факт такого демарша говорит о многом.

В 2017 году в стране начали действовать новые школьные программы с акцентом на изучение ислама. Тремя годами ранее более 40 тысяч турецких школьников были в приказном порядке направлены на обучение в исламские школы Imam Hatip, которые изначально предназначались для подготовки имамов. В связи с курсом на исламизацию их количество начало стремительно расти, а их выпускникам стали отдавать предпочтение при подборе руководящих кадров в государственных учреждениях и организациях, в том числе судебных органах, полиции и армии.

Подверглись пересмотру и правила жизни, в том числе семейной. Так, Управление по религиозным делам объявило, что по законам ислама девочка может выходить замуж в девять лет, в то время как законы страны разрешают замужество не раньше 16. Позже Управление выступило с разъяснениями, поведав, что замужество малолетних оно не одобряет. Но осадочек, как говорится, остался. Замужество в столь раннем возрасте довольно широко распространено в сельских районах Турции, и подобного рода заявления создают для этого еще более благоприятную почву, вопреки не утратившим силы светским законам.

Сам Эрдоган в 2014 году публично заявил, что женщина должна «знать свое место», а равенство полов «противоречит человеческой природе»[213].

Обратили на себя внимание и выдержанные в духе ислама и связанные с повседневной жизнью граждан решения судов – например касающиеся людей, которые во время еды держат прибор в левой руке: ислам разрешает использовать левую руку только если человек физически не может использовать правую.

Реакцией на усиление авторитаризма и религиозной ортодоксии на государственном уровне стала неудавшаяся попытка госпереворота в 2016 году. Она обострила ситуацию в стране до предела. Жесткие действия правительства в отношении тех, кто в ней участвовал, или тех, кого оно в этом заподозрило, привели к ухудшению отношений с Западом.

Вызванные внутренней дестабилизацией и действиями режима политические и экономические стрессы привели к массовой утечке квалифицированных и просто молодых и работящих кадров, не говоря уже о деморализации многих из тех, кто остался. Это мешает экономическому росту как в кратко-, так и в средне- и долгосрочной перспективе.

К внутренней дестабилизации добавились геополитические шоки, связанные с конфликтом в Сирии и курдской проблемой, а затем с ухудшением отношений с США, которое повлекло за собой рост импортных тарифов на турецкие товары и другие экономические санкции, ставши главной причиной стремительного и глубокого обвала курса лиры.

Администрация Трампа вводила санкции, наказывая Анкару за вторжение в северную Сирию для вытеснения из приграничных районов вооруженных формирований Сирийских Демократических Сил. Главную роль в них играют курды, а Анкара рассматривает крупнейшее подразделение СДС как террористическую организацию, в то время как для Америки и всего Запада это союзники в борьбе с Исламским Государством[214]. Еще одним поводом для ухудшения американо-турецких отношений стал арест в Турции в 2016 году американского пастора Эндрю Брансона, обвиненного в поддержке терроризма.

В таких внутри- и внешнеполитических условиях удержать быстрый рост экономики оказалось непосильной задачей. Однако в ковидном 2020-м турецкая экономика доказала, что при всех своих трудностях она сильнее, чем многие думали: ВВП вырос на добротные для такого смутного времени 1,9 %. При этом, несмотря на пандемию, экономику «тащил» вверх рост внутреннего спроса, включая спрос на услуги[215]. Далеко не последнюю роль сыграли и стимулирующие меры правительства.

В 2021 году темп роста поднялся до 11,4 %, что стало одним из самых высоких показателей в мире. По сравнению с 2019 годом рост составил 13,6 %.

В 2022 году темп снизился до 5,5 %, но это тоже очень неплохой результат по нынешним международным меркам. В 2023 году он уменьшился до 5,1 % – прежде всего потому, что замедление роста мировой экономики тянет вниз турецкий экспорт. В то же время внутренний потребительский спрос растет довольно бодрым темпом.

Сможет ли Турция снова встать на тропу динамичного роста?

Стоящие на этом пути препятствия очевидны. Сверхэкспансионистская политика не свободного в своих решения центрального банка, в частности, отрицательные реальные процентные ставки, не позволяет обеспечить макроэкономическую стабильность. Отсюда недоверие инвесторов – как внутренних, так и зарубежных. Свирепствует инфляция. Естественно, велико негативное воздействие геополитического шока 2022 года, в том числе из-за сокращения притока российских туристов.

Тем не менее при условии более рациональной макроэкономической политики, повышения уровня госуправления и отсутствия новых внешних шоков присоединение Турции к когорте динамичных КНЭД при среднегодовом темпе роста в 4–5 % возможно.

Бразилия

За годы правления левого режима крупнейшая держава Латинской Америки так и не смогла добиться того, чтобы простая прогулка по Рио-де-Жанейро, не говоря уже о Сан-Пауло, была безопасным мероприятием.

В годы правления «правого» президента Болсонару уровень преступности, по официальным данным, снижался, но все равно остался одним из самых высоких в мире. В начале 2022 года Бразилия занимала девятое место по числу убийств на 100 тысяч жителей. Для справки: «лидирует» по этому показателю мадуровская Венесуэла, за ней следуют Папуа Новая Гвинея, ЮАР, Афганистан, Гондурас, Тринидад и Тобаго, Гайана и Эль-Сальвадор, а замыкает десятку Ямайка.

Разгул преступности прямо влияет на экономический рост, снижая активность потребителей и инвесторов. Экономика государства с высоким уровнем преступности может ускориться на короткий срок при условии, что мировая конъюнктура благоприятна, а страна располагает сырьевыми ресурсами для экспорта. Но длинная волна роста ей не по силам.

Чрезвычайно негативное влияние на бразильскую экономику оказали и громкие коррупционные скандалы. Среди главных героев в них фигурировали первые лица государства – президенты Луис Лула и Дилма Русеф. Администрация последней отметилась публичной ложью относительно состояния государственных финансов, которые левый режим привел в плачевное состояние.

А еще Бразилия показала, какой огромный ущерб экономике может нанести государство, которое тратит не по средствам, и мощные группы интересов, присосавшиеся к государственной кормушке. В 2010-е годы эти проблемы разрослись до огромных размеров.

Даже урезав до предела все расходы, кроме обязательных платежей, «левый» кабинет перед сдачей полномочий в 2018 году имел бюджетный дефицит в размере 7 % ВВП. Суть проблемы очень точно сформулировали авторы статьи в Financial Times Дж. Уитли и А. Сипани: «Проблема, представляющая собой сердцевину бразильских экономических и политических неурядиц, это квазизависимость от государства, которая пропитывает бизнес и общество и из-за которой государство не может делать фактически ничего, кроме как платить по текущим счетам».

Парадоксально, но факт: почти половина всех пенсионных выплат и других денежных трансфертов в Бразилии приходилась на верхний квинтиль, то есть на 20 % населения с самыми высокими доходами. На второй и третий квинтили уходило чуть меньше 20 % на каждый, так что бедному четвертому оставалось примерно 10 %, а самому бедному пятому – ничтожные 4 %.

Получается, что бразильское «государство благосостояния» работало прежде всего на богатых, которые обладают наибольшей силой и влиянием, чтобы вытягивать из него деньги.

По меткому выражению профессора университета Пернамбуко, Розан Сикуэйра, бразильское государство – это «Робин Гуд навыворот»[216].

К этому следует добавить роскошную систему пенсий для государственных служащих. Стране с дефицитным бюджетом она абсолютно не по средствам, но могущественный профсоюз, будучи одной из самых мощных групп интересов, охраняет ее как зеницу ока. В итоге в 2016 году на пенсии 29 миллионам пенсионеров-выходцев из частного сектора, при среднегодовом объеме пенсионных выплат на одного человека в размере 17 080 реалов, государство потратило 498,5 миллиарда реалов (один доллар тогда стоил примерно 4 реала). А на пенсии менее чем одному миллиону госслужащих из казны ушло 110,7 миллиарда при среднегодовой пенсии на одного человека в размере 113 060 реалов.

К концу десятилетия, на момент президентских выборов 2018 года, стало ясно, что, если не реформировать пенсионную систему, остановив лавину трансфертных платежей, очень скоро правительство не сможет выполнять даже свои текущие обязательства. Обеспечивать нормальный уровень государственных расходов на инфраструктуру, образование, здравоохранение стало невозможно. Риск финансового коллапса государства потянул вниз частные инвестиции – как внутренние, так и из-за рубежа.

В октябре 2019 года бразильский конгресс принял закон о реформе пенсионной системы. Пенсионный возраст в стране повысили с 53 до 62 лет для женщин и с 53 до 65 лет для мужчин. Кроме того, увеличились размеры взносов работающих по найму в фонды пенсионного страхования и были пересмотрены правила расчета пенсионных выплат. По расчетам бразильского руководства, за 10 лет экономия от этих мер должна составить 800 миллиардов реалов, или около 200 миллиардов долларов[217].

Большое государство не только ограничивает масштабы частного сектора, но и ставит его в неестественные условия: чтобы выстоять, частные предприятия вынуждены искать хоть какую-то государственную поддержку, если не сказать подачку. Иными словами, выхолащивается самая суть частного предпринимательства.

Как заметил Серджио Лазарини, бразильский специалист по кроникапитализму[218], частные компании требуют привилегий от государства, поскольку его действия, зачастую непредсказуемые, ведут к росту их затрат. Так, если государство волевым решением снижает тарифы на коммунальные услуги и это противоречит условиям контракта, заключенного с их поставщиками, последние говорят: «Окей, если вы срезаете наши тарифы, предоставьте нам льготные кредиты». Лазарини называет такую систему «капитализмом, построенным на отношениях», где компании «запрограммированы» на получение привилегий от государства.

Нечего и говорить, что формированию сильного и эффективного частнопредпринимательского сектора такие отношения не способствуют. В свою очередь, слабость частного сектора и его зависимость от государства подрывают способность всей экономики, отвечая на внутренние и внешние вызовы, удерживать высокий темп роста на длинных дистанциях.

Что касается общей факторной производительности, она, согласно результатам исследования, охватывающего период 2004–2014 годов, выросла примерно на 10 % с 2004 по 2008 год, но начала падать во время «великой депрессии» 2008–2009 годов, а в 2014 году вернулась к уровню 2004-го. Ее росту мешало прежде всего снижение производительности в промышленности: в сельском хозяйстве и сфере услуг производительность по большей части росла или оставалась стабильной.

По меткому выражению профессора университета Пернамбуко, Розан Сикуэйра, бразильское государство – это «Робин Гуд навыворот».

Ускорившись в 2000-е годы благодаря повышению мирового спроса и цен на сельскохозяйственную продукцию и сырье, бразильская экономика не удержала темп в 2010-е, когда спрос стал падать – не в последнюю очередь потому, что не смогла развить конкурентоспособные отрасли промышленности, готовые принять эстафету[219].

В сфере же услуг в это время больше всего росли трудоемкие секторы с относительно низкими уровнями производительности – например транспорт и общественное питание. Гораздо меньшее развитие получили те сферы, где производительность труда выше и которые требуют высококвалифицированных кадров: такие, как финансы, компьютерные услуги и консалтинг.

Кроме того, существенным препятствием для экономического роста Бразилии становится демография: все медленнее растет трудоспособное население. Уже в 2000-е годы зарплаты стали повышаться быстрее производительности труда – как из-за растущих ограничений на стороне предложения рабочей силы, так и ввиду перехода значительного числа работников из неформального сектора в формальный[220]. Опережающее повышение зарплат толкает вверх себестоимость и цены, снижая конкурентоспособность производителей и тормозя рост производства из-за трудностей сбыта.

В общем и целом, бразильская экономика стала хроническим тихоходом. Находившийся у власти в 2019–2022 годы режим Болсонару стремился избавить страну от болезней левизны, но особых успехов не достиг.

В 2021 году, после падения на 3,3 % в 2020-м, бразильский ВВП вырос на 4,8 %, не достигнув уровня 2019 года. В 2022 году, когда к власти вернулись левые, годовой прирост упал до 3,0 %, а в 2023-м до 2,9 %.

Мексика

Мексика добилась очень серьезных успехов как производитель и экспортер ряда важнейших видов промышленной продукции, в том числе автомобилей, наряду с традиционной гаммой сельскохозяйственных продуктов. Среди НЭД она занимает твердое второе место после Китая как экспортер промышленных товаров.

На этом фоне медленные и падающие темпы роста национальной экономики выглядят как парадокс – как и то, что в 2010-е годы мексиканский ВВП на душу населения фактически застопорился.

Можно сказать, что сегодня существуют две Мексики. Первая – это высокопроизводительные современные предприятия, многие из которых успешно конкурируют на мировых рынках. Например, это касается ряда ведущих автозаводов, на некоторых из них производительность труда не уступает американской.

Вторая Мексика – это мириады традиционных предприятий, в подавляющем большинстве мелких и мельчайших, немалая часть которых относится к неформальному сектору.

У крупных мексиканских компаний, в которых трудятся 500 и более человек, производительность труда бодро росла: за 20 лет после образования Североамериканской зоны свободной торговли NAFTA в 1994 году, по расчетам McKinsey, она повышалась в среднем на 5,8 % в год. У мелких же компаний этот показатель еще более бодрым темпом снижался – ежегодно на 6,8 %.

При этом на мелких предприятиях занятость росла быстрее: к концу 2000-х на них приходилось 42 % всего работающего населения Мексики. В результате снижение их производительности фактически «съело» ее повышение на крупных фирмах. Например, в хлебопекарной отрасли производительность труда на крупных предприятиях выше в 50 раз, но 90 % предприятий отрасли – это мелкие пекарни.

На средних предприятиях с числом занятых от 11 до 500 человек производительность росла еле-еле – примерно на 1 % в год.

«Вторая Мексика» – традиционно-консервативная, медлительная, подчас лениво-полусонная. Она является сильнейшим тормозом роста национальной экономики, но попытки ее реформировать и динамизировать заметного успеха пока не принесли.

Низкопроизводительные мелкие предприятия тянут вниз общенациональную производительность труда настолько сильно, что в 2012 году объем производства ВВП в расчете на одного работника, рассчитанный по паритетам покупательной способности, оказался ниже, чем в 1981-м: 17,9 доллара и 18,3 доллара соответственно[221].

В 2018 году в результате президентских выборов к власти в стране пришли левые силы. Движение национального возрождения сменило правоконсервативную Институциональную Революционную партию, которая правила с 1929 по 2000 год и затем еще девять лет, начиная с 2009-го. При этом годы ее правления никак нельзя назвать временами расцвета демократии. Это был, по сути, авторитарный режим.

Пришедший к власти президент Андрес Мануэль Лопес Обрадор, которого в народе принято называть просто AMLO, начал свою работу на экономическом фронте с резкого сокращения государственных капиталовложений во многие отрасли. В числе его инициатив – заморозка крупнейших инфраструктурных проектов, прежде всего уже начатого строительства нового международного аэропорта в Мехико.

Обрадор объяснил это решение вскрывшимися фактами коррупции при заключении контрактов. Причина, бесспорно, уважительная, но результатом стало падение курса песо и подрыв доверия инвесторов, не говоря уже о том, что и низкая пропускная способность аэропортов является ахиллесовой пятой мексиканской экономики.

Правительство также объявило о приостановке на три года всех тендеров, включая тендеры на бурение нефти. По расчетам специалистов, это уменьшило объем добычи на 300 тысяч баррелей в день. Естественно, это не стало хорошей экономической новостью. Государственная нефтегазовая компания Pemex из-за сокращения объемов добычи столкнулась с серьезными финансовыми проблемами.

Наконец, администрация Обрадора упразднила программу развития специальных экономических зон, направленную на привлечение зарубежных инвестиций. В результате их объемы начали резко снижаться. Сокращались и внутренние инвестиции. В последнем квартале 2018 года валовые инвестиции в основной капитал упали на небывалые 12,5 % в годовом исчислении[222].

Одновременно правительство заметно повысило минимальный размер зарплат: на 16 %, а в приграничных городах – вдвое. Стали расти и пенсионные выплаты. Кроме того, чтобы уменьшить расходы, администрация AMLO стала сокращать госаппарат и снижать зарплату верхних слоев государственной бюрократии. Все это способствовало популярности новой власти.

Этот причудливый набор мер действительно привел к сокращению государственных расходов и в определенной мере подстегнул личное потребление. Но оборотной стороной медали стал тяжелый удар по инвестициям, который ухудшил перспективы экономического роста в средне- и долгосрочной перспективах. Отношение инвестиций в основной капитал к ВВП резко упало во второй половине 2010-х и остается много ниже, чем в динамично растущих НЭД.

Ключевой проблемой для Мексики остается хроническая неспособность государства обуздать мафию и обеспечить безопасность граждан. Вспышки активности мафии раз за разом приводят мексиканское общество в состояние шока, а это естественным образом бьет и по инвестициям, и по потреблению.

В 2019 году количество убийств, связанных с организованной преступностью, достигло 23 393, увеличившись по сравнению с предыдущим годом на 47 % – рекордный годовой прирост в прошедшем десятилетии. (С 2010 по 2014 год этот страшный показатель снизился с 12 412 до 7993, но потом снова начал расти, причем с нарастающей скоростью.)[223]

Очевидно, что в битве с преступностью, прежде всего с мафией, государство потерпело поражение. Различные картели, по сути, контролируют огромные территории, в том числе в районах, граничащих с США – самым крупным рынком запрещенных веществ в мире. И это далеко не конец истории.

Так, в октябре 2020 года в Соединенных Штатах был арестован бывший мексиканский министр обороны, генерал Сальвадор Зепеда, которого обвинили в содействии картелям в отправке в США крупных партий запрещенных веществ.

И еще одна история, одна из самых страшных. До сих пор остаются нераскрытыми обстоятельства убийства 43 студентов колледжа сельских учителей города Айоцинапа, потрясшего Мексику в 2014 году. Студенты направлялись в Мехико для участия в мероприятии памяти жертв расправы в столичном районе Тлателолко, когда накануне проводившихся в стране летних Олимпийских игр 1968 года полиция расстреляла участников мирной антиправительственной демонстрации. Согласно наиболее распространенной версии, студентов задержала местная полиция, а затем передала их в руки преступной организации, члены которой их и убили.

Формально Мексика – демократическое государство. В конце концов в ней даже сменилась правящая партия, стоявшая у руля долгие годы. Но назвать такую демократию реальной язык не поворачивается.

Нечего и говорить, что разгул преступности и хроническая неспособность властей обеспечить порядок в стране и безопасность граждан крайне негативно сказываются на национальной экономике. Можно сказать, что по-настоящему процветает здесь разве что экономика картелей.

Администрация AMLO пошла в отношениях с ними, так сказать, альтернативным путем, попытавшись договориться. Этот курс получил красивое название «объятия вместо пуль». Но, увы, ничего хорошего из этого не вышло. В 2019 году один из главных мафиозных боссов, Овидио Гузман, был ненадолго задержан в городе Кулиакан на севере страны. Но после того, как сотни вооруженных мафиози атаковали подразделения сил безопасности, а дороги оказались заблокированы горящими автомобилями, его в спешном порядке отпустили на свободу.

В 2021 году ВВП Мексики вырос на 6 % – притом что годом ранее произошло падение на 8,4 %. По сравнению с 2019 годом он был меньше на 2,2 %. В 2022 году темп роста снизился до 3,7 %, а в 2023 году до – 3,2 %. На присоединение к группе динамично растущих экономик Мексика не претендует.

В октябре 2024 года новым президентом стала Клаудия Шейнбаум – первая в истории страны женщина, избранная на этот пост, лауреат Нобелевской премии за вклад в исследования последствий изменения глобального климата.

ЮАР

В 1994 году в ЮАР закончилась эпоха апартеида. Страна пошла по пути демократизации. Правящей партией стал Африканский Национальный Конгресс во главе с одним из крупнейших политических деятелей Африки – Нельсоном Манделой, который находился на посту президента до 1999 года. Новое правительство обещало улучшить жизнь всех южноафриканцев. В стране развернулось крупномасштабное жилищное строительство, выросли инвестиции в бытовую инфраструктуру и социальные выплаты семьям с низкими доходами.

Со второй половины 1990-х по начало 2010-х годов средний класс ЮАР ежегодно пополнялся в среднем на 300 тысяч человек. Прежде всего речь идет о чернокожем населении: подавляющее большинство белых южноафриканцев, доля которых во всем населении страны на конец 2010-х годов составляла около 20 %, принадлежало к этому классу с рождения.

В 2000-е годы экономическое положение страны заметно улучшилось. В 2005–2007 годах темп роста экономики превысил 5 %. Однако, чтобы оправдать ожидания чернокожего населения, этого было недостаточно. Крупные города оказались неготовыми к громадному притоку мигрантов из сельских районов, стремившихся быстро и радикально улучшить условия своей жизни. Несмотря на все усилия правительства, им не хватало ни жилья, ни инфраструктуры, ни рабочих мест.

Начало 2010-х годов ознаменовалось эскалацией трудовых конфликтов и резким ростом числа протестных демонстраций и забастовок. Демонстрации и забастовки нередко принимали экстремальные формы, сопровождаясь ожесточенными столкновениями с полицией и приводя к человеческим жертвам. Все чаще руководство профсоюзов теряло контроль над забастовщиками. Массовые беспорядки на платиновых и золотых приисках и железорудных шахтах вынуждали приостанавливать работу, а забастовки водителей грузовиков вели к перебоям в снабжении населения продовольственными товарами и топливом.

В южноафриканском обществе усилилось недовольство правительством АНК: и белое, и черное население все чаще обвиняло его в бездействии. К этому прибавилось раздражение, вызванное развернувшимися в середине десятилетия работами по обустройству загородной резиденции тогдашнего президента Зума, пробывшего у власти с 2009 по 2018 год. На эти работы правительство выделило ни много ни мало 27 миллионов долларов государственных средств, убеждая народ в том, что это необходимо для обеспечения безопасности.

Так закончился период светлых надежд второй половины 1990-х и 2000-х годов. ЮАР снова начала бурлить. При этом с уходом Манделы АНК лишился лидера, пользовавшегося поддержкой населения и способного сплотить нацию. Прежде всего, снова стала расти напряженность в межэтнических отношениях. Из-за недовольства правительством со стороны белого населения усилился отток из страны квалифицированных кадров.

Не была решена и проблема преступности, по уровню которой ЮАР, как мы помним, превосходит Бразилию, занимая третью строчку мирового антирейтинга. В селах распоясавшиеся бандиты громили хозяйства белых фермеров, по большей части оставаясь безнаказанными.

В этих условиях шансов на то, чтобы удержать взятый в 2000-е годы темп роста у Южно-Африканской Республики просто не было. Так или иначе, продержавшись на уровне чуть более 3 % в 2010–2011 годах, темп роста экономики ЮАР упал до немногим более 2 % в 2012–2013 годы и до 1 % с небольшим в последующие пять лет.

В предковидном 2019-м рост оказался фактически нулевым.

Среднегодовой объем прямых зарубежных инвестиций, которые удалось привлечь в 2014–2019 годах, составил ничтожные для крупной страны 3,6 миллиарда долларов[224]. Надежду вселяет только то, что, достигнув дна в последние годы правления Зума, объем прямых инвестиций начал подавать признаки роста после его отставки в 2018 году, когда к власти пришел Сирил Рамафоса.

В октябре 2024 года после того, как на майских выборах Африканский Национальный Конгресс потерял большинство в парламенте, им и девятью другими партиями было сформировано Правительство национального единства. Это новый поворот. Пока, однако, он говорит лишь о том, что монополия АНК на власть изжила себя – и не больше. Приведет ли он к повышению эффективности государственного управления? Означает ли это шаг к росту «качества», или степени зрелости южноафриканской демократии? Сейчас ответов на эти вопросы нет.

Прирост занятости, который в первой половине 2010-х снизился до 0,3 % в год с 1,3 % в 2000-х, безнадежно отстал от роста экономически активного населения – примерно на 600 тысяч человек в год.

Частнопредпринимательский сектор новые рабочие места создавать фактически перестал – пополняются только ряды госслужащих[225]. Задолженность государственных компаний выросла с 6 % ВВП в 2011 году до 18 % в 2017-м. Рэнд по отношению к доллару обесценился за те же годы на 40 %, утяжелив бремя внешнего долга.

Внешние условия роста экономики ЮАР в 2010-е годы ухудшились из-за замедления роста в Китае и ряде других НЭД, которое охладило спрос на южноафриканские сырьевые товары, прежде всего металлические руды. Но, как показывают результаты исследований южноафриканской экономики, в значительно большей мере ухудшение экономической ситуации в стране было связано с действием внутренних факторов, таких как массовые отключения электроэнергии и остановка работы предприятий в связи с трудовыми конфликтами.

Что касается общей факторной производительности, в 2000-е годы картина роста экономики ЮАР выглядела совсем неплохо: росли и объемы капиталовложений, и количество занятых, и TFP. Причем по сравнению с предыдущим десятилетием рост TFP ускорился, что в значительной степени было связано с переливом капитала в более производительные сектора.

В 2010-е годы ситуация стала меняться в худшую сторону: TFP падал, экономический рост поначалу поддерживался благодаря расширению инвестиций, но их потянули вниз политические и социальные риски, связанные со снижением качества государственного управления. В то же время зарплаты, при сильных профсоюзах и симпатизирующем им государстве, стали расти быстрее производительности труда, что ухудшало финансовое положение компаний снижало их конкурентоспособность.

Так, южноафриканские компании обрабатывающей промышленности не смогли воспользоваться резким снижением курса рэнда для расширения экспорта, теряя доли на мировых рынках.

Все это убивало рост и мешало создавать рабочие места. При одном из самых высоких среди НЭД уровней оплаты наемного труда безработица к концу прошлого десятилетия достигла 29 %, а среди молодежи – и вовсе более 50 %[226]. В 2020-е годы общий уровень безработицы подскочил до астрономических 33–34 %.

Не решены были и мешающие росту TFP структурные проблемы: низкий уровень образования (доля работников, имеющих не только высшее, но и среднее образование, остается незначительной) и высокий уровень заболеваемости СПИДом.

Таким образом, на встречу с коронавирусом южноафриканская экономика пришла уже в очень неважной форме. Вдобавок к этому ЮАР «отличилась» тем, что стала местом рождения новой мутации ковида.

В 2020-м южноафриканский ВВП упал на 6,2 %, а в 2021-м увеличился всего на 5 %. По сравнению с 2019-м, это падение на 1,2 %. В 2022 году темп роста снизился до 1,9 %, а в 2023-м до 0,7 %.

Перспективы достижения южноафриканской экономикой сколько-нибудь приличных темпов роста в новом десятилетии остаются призрачными. Стране предстоит побороться за то, чтобы нормализовать свое экономическое положение, предотвратив скатывание значительной части населения обратно в нищету.

* * *

Итак, в 2010-е годы КНЭД разделились на быстрых и медленных бегунов. Первые смогли удержать волну длинного «автономного» роста и, очевидно, снова поднимут ее в 2020-е. Для вторых в прошлом десятилетии наступили тяжелые времена, которые в нынешнем стали еще тяжелее. Но трудности и неудачи не вычеркивают их из списка новых крупных игроков на мировой экономической арене. «Работу» по вхождению в этот список они завершили в 2000-е годы и остаются там, несмотря ни на захлебнувшийся рост и вскрывшиеся слабости своей экономики, ни на обострение внутри- и внешнеполитических проблем.

Часть IX

Репозиционирование наций

В этой главе мы разберем еще одну важнейшую черту новой мировой экономики. Она отчетливо проявилась в 2010-е годы и, судя по всему, должна получить новый импульс в 2020-х.

На наших глазах происходят серьезнейшие перемены в международном разделении труда. При общем замедлении мирового роста и темпа расширения мирового рынка, в борьбе за долю в мировой добавленной стоимости многие страны все активнее создают для себя новые зоны высокой конкурентоспособности. Я называю этот процесс репозиционированием наций на мировой экономической арене.

Репозиционирование – это изменение позиций в мировом разделении труда, или, иными словами, изменение набора отраслей экономики и сегментов мирового рынка, в которых страна занимает сильную позицию. Ее способность создавать такие зоны высокой конкурентоспособности оказывается важнейшим двигателем экономического прогресса и, возможно, его главным условием. Страны, которые репозиционируются успешно, обязательно окажутся в выигрыше.

До недавнего времени НЭД во главе с Китаем специализировались большей частью на относительно несложных трудоемких производствах, завоевывая мировые рынки «простых» товаров, где главное условие конкурентоспособности – низкая цена. Со своей стороны, развитые страны продвигали сервисизацию экономики, главенствовали в высокотехнологичных секторах и контролировали рыночные ниши «крутых» товаров с высокой долей добавленной стоимости, делая ставку на неценовую конкурентоспособность: технологии, качество, бренды.

Эта картина, однако, стала меняться. НЭД все больше проникают в технологически продвинутые сферы экономики и замахиваются на производство «крутых» товаров, а развитые страны встают на путь реиндустриализации, возвращая к жизни традиционные отрасли промышленности и производство «простых» товаров, но на новой технологической основе.

При этом главный двигатель процесса репозиционирования в новой мировой экономике – изменение межстрановых соотношений уровней себестоимости выпускаемых продуктов. И в первую очередь это касается драматического сближения этих уровней в Китае с одной стороны и развитых странах во главе с США с другой.

Глава 1

Конец «дешевого Китая»

Китай – Запад: сближение себестоимости

Развернувшийся в 1980-е годы масштабный перенос производства из развитых государств в Китай стал, очевидно, крупнейшей релокацией промышленности в мировой истории. Переносилось производство и в другие НЭД / развивающиеся страны. Создав благоприятную бизнес-среду, целый ряд развивающихся стран успешно использовали свое преимущество дешевизны – более низкий, чем в развитом мире, уровень затрат на рабочую силу и другие факторы производства.

Именно благодаря этому преимуществу свои мировые экономические позиции укрепили Китай и другие НЭД-экспортеры промышленных товаров: Мексика, Турция, Индонезия, а за пределами «восьмерки» – Таиланд, Вьетнам, Филиппины, Польша. Еще раньше этого добились ныне развитые Южная Корея, Тайвань и Сингапур.

Низкий уровень производственных затрат, с одной стороны, позволил им привлечь значительное число транснациональных компаний-производителей, а с другой – способствовал появлению конкурентоспособных отечественных фирм. В 2000-е годы, однако, стал набирать силу новый тренд: сближение уровней себестоимости в развитых странах и в Китае.

Несмотря на то что Китай и США – главные объекты нашего внимания, чтобы получить более целостное представление об уровнях и динамике производственных затрат в развитом и НЭД / развивающемся мире, ниже мы рассмотрим данные и по ряду других КНЭД. При этом анализировать мы будем в первую очередь обрабатывающую промышленность, так как такого же количества статистических данных по другим отраслям в нашем распоряжении нет.

Главным показателем уровня себестоимости мы будем считать удельные затраты, или затраты в расчете на единицу вновь созданной стоимости. Особое внимание уделим затратам на оплату труда. Это ключевой элемент себестоимости, о котором у нас к тому же есть гораздо больше данных, чем о других видах издержек. Сопоставляя затраты в разных странах, менеджеры многонациональных компаний, как правило, смотрят именно на этот показатель. О совокупных затратах или полной себестоимости мы также поговорим, но немного позже.

Удельные затраты на оплату труда тем больше, чем выше уровень средних затрат на одного работника, и тем меньше, чем выше производительность труда, то есть объем добавленной стоимости, производимой одним работником.

Средние затраты на оплату труда в развитых странах значительно выше, чем в НЭД, но разница в удельных затратах намного меньше, так как в развитых странах выше производительность. Более того, если та или иная НЭД отстает от развитой страны по уровню производительности больше, чем развитая страна превосходит ее по уровню средних затрат на оплату труда, то удельные затраты у этой НЭД оказываются выше.

Сближение уровней себестоимости в Китае и развитых странах происходит потому, что по уровню оплаты труда, или средних затрат на одного работника Китай приближается к ним быстрее, чем по уровню производительности.

Где сколько платят «среднему работнику»

Сравним средние затраты на оплату труда в разных странах. В качестве валюты используем доллар, а сам показатель назовем долларовыми затратами, оговорившись, что речь идет о пересчете в доллары, а не о том, что в долларах производятся сами выплаты. Собственно пересчет будем вести по среднегодовому рыночному курсу.

Для анализа используем данные, показывающие не только уровни зарплат, но и все расходы на оплату труда – так называемые labor cost. Такую возможность перед нами открывает база данных исследовательско-аналитической организации Conference Board.

Динамика средних долларовых затрат в каждой стране зависит от того, как меняются два показателя:

• затраты в национальной валюте;

• курс национальной валюты по отношению к доллару.

Помните, что снижение курса национальной валюты тянет уровень долларовых затрат вниз и наоборот.

В краткосрочном плане динамика курсов валют КНЭД по отношению к доллару нередко меняет направление и подвержена резким колебаниям. Тем не менее, если говорить о тренде, то для большинства валют КНЭД, бесспорно, преобладает тенденция к снижению курса, которая заметно усилилась в прошлом десятилетии (таблица 57). Единственное исключение – Китай: юань все это время преимущественно дорожал.

Таблица 57

Источник: World Bank

Ниже сравним данные по семи КНЭД (Индонезии в этой базе данных нет, так что придется обойтись без нее) и США, а также Германии, которая станет для нас избранным представителем остальных стран «семерки» (таблицы 58, 59, 60).

Наша главная задача – выявить соотношение долларовых затрат на оплату труда в Китае и других КНЭД, с одной стороны, и США как лидера развитого мира – с другой. Важно понять, как это соотношение меняется во времени. Обращу ваше внимание, что мы не сравниваем уровни жизни «людей труда». Для такого сравнения нужна дополнительная информация о потребительских ценах. Так, если номинальные долларовые затраты на оплату труда в Китае в восемь раз ниже, чем в США, это не означает, что средний китайский наемный работник живет в восемь раз хуже среднего американского: разрыв в уровне жизни будет меньше, поскольку цены в Китае ниже.

Таблица 58

Расчет автора по данным Conference Board Database.

Таблица 59

Расчет автора по данным Conference Board Database.

* 2000/1995.

Таблица 60

Расчет автора по данным Conference Board Database.

Как видите, в Китае средние затраты на оплату труда выросли гораздо более резко, чем в других странах. В 1995 году они были ниже, чем в США почти в 50 раз, в 2010-м – в 13,6 раза, а в 2017-м уже только в 8,1[227]. Для нас это самое главное.

Разрыв между Германией и Китаем уменьшился с 55 раз в 1995 году, до шести раз – в 2017-м. Германию с другими КНЭД вы можете сравнить сами. Мы сосредоточим внимание на соотношении затрат в других КНЭД и США.

Итак, Индия сокращала отставание от Америки в течение всего рассматриваемого нами периода: среднему индийскому работнику в 1995 году платили в 38 раз меньше, чем среднему американскому, а в 2010-м – уже в 20 раз.

В России, Бразилии, Турции и ЮАР в 2000-е годы, то есть в период высоких темпов экономического роста, затраты на оплату труда росли заметно быстрее, чем в США. Причем в России быстрее, чем где бы то ни было: со 153 долларов в месяц в 2000 году до 862 долларов в 2010-м.

В 2010–2017 годах, когда, за исключением Турции, быстрый экономический рост прекратился, затраты на оплату труда в этих трех странах стали расти медленнее, чем в Америке, а в ЮАР даже уменьшились в абсолютном выражении: среднему южноафриканскому работнику в 2017 году в пересчете на доллары платили меньше, чем в 2010-м.

Таким образом, в 2010-е годы по уровню оплаты труда среднего работника быстро и «всерьез» отставание от Америки сокращал только Китай.

Вместе с тем по абсолютному уровню оплаты среди КНЭД пока лидирует ЮАР, причем с некоторым «запасом». За ней следуют Бразилия, Россия и Турция. Разрыв между этими тремя странами и Китаем заметно сократился, и можно не сомневаться, что Поднебесная очень скоро их обойдет, как уже обошла Мексику.

Почему по затратам на оплату труда Китай догоняет Запад

Сближение средних долларовых затрат на оплату труда в Китае и на Западе во многом объясняется более быстрым ростом производительности труда среднего китайского работника. По темпам роста производительности Китай намного опережает и все другие КНЭД.

Другая причина сближения – повышение в рассматриваемый период курса юаня к доллару и другим западным валютам. Курсы валют остальных КНЭД по большей части снижались, особенно в 2010-е годы.

Наконец, помимо роста производительности и укрепления юаня, работает еще один механизм сближения.

В 1990-е годы стремительное расширение импорта дешевых китайских товаров потянуло вниз общие уровни цен в развитых странах. В ответ на китайский вызов производители в Америке, Европе, Японии, с одной стороны, уходили от ценовой конкуренции, делая ставку на производство высокотехнологичной или брендовой продукции, а с другой – там, где ценовая конкуренция играла существенную роль, снижали цены или, по крайней мере, сдерживали их рост, в том числе сокращая для этого затраты на оплату труда. Рост импорта дешевых китайских товаров, тянувший вниз потребительские цены существенно облегчал такое сокращение.

Оговорюсь, что китайский фактор – не единственная причина очень медленного, а то и нулевого или даже отрицательного роста зарплат значительного числа работников в развитых странах в последние десятилетия. Важную роль играли и такие факторы, как автоматизация производства и изменения в отраслевой структуре экономики, снижавшие котировку на рынке труда многих работников традиционных профессий.

Но так или иначе, в развитых странах началась «китаизация» зарплат. Она распространилась не только на промышленность, но и на сферу услуг, где занято большинство работающего населения и производится львиная доля ВВП. Дело в том, что крайне медленный рост или даже снижение затрат в промышленности ограничивает платежеспособный спрос на услуги, который предъявляют живущие на эти зарплаты работники и их семьи, и это вынуждает компании сферы услуг также снижать цены, а с ними и зарплаты.

Делали они это нередко за счет замены дорогих и качественных услуг на более дешевые и менее качественные. Снижение качества услуг вело к снижению общего качества жизни.

Но, так или иначе, в развитых странах началась «китаизация» зарплат. Она распространилась не только на промышленность, но и на сферу услуг, где занято большинство работающего населения и производится львиная доля ВВП.

Лет 15–20 назад в Токио мы с семьей и коллегами регулярно посещали по меньшей мере два десятка действительно хороших ресторанов, где при разумных ценах можно было получить настоящее удовольствие от еды и атмосферы. Сейчас их подавляющее большинство приказало долго жить, а на смену пришел ширпотреб. Количество хороших ресторанов сократилось, а оставшиеся ушли в очень высокий ценовой пояс. Кстати, это тоже черта новой мировой экономики.

Огромные разрывы в уровнях оплаты труда повлекли за собой крупномасштабный перенос промышленного производства из развитых стран в Китай. Этот процесс, как мы уже сказали, начался в 1980-х годах, когда Поднебесная создала приемлемые условия для бизнеса и открылась для зарубежных инвестиций. Это подстегнуло рост китайской экономики, который по своим темпам намного опережал рост в развитых странах. В результате спрос на рабочую силу в Китае стал стремительно расширяться, тогда как в развитом мире он сокращался если не абсолютно, то относительно, то есть рос далеко не таким бодрым темпом.

Согласно закону спроса и предложения, с определенным временным лагом затраты на оплату труда китайских работников пошли круто вверх, приближаясь к уровням развитых государств. Особенно явно это стало ощущаться в 2000–2010-е годы, которые можно назвать периодом «вестернизации» китайских зарплат.

Это касается и других видов затрат.

Свершилось то, что американский бизнес-консультант и аналитик Шаун Рейн, работающий в Поднебесной, назвал «концом дешевого Китая»[228].

Как меняется соотношение производительности труда

Теперь сравним показатели производительности труда интересующих нас стран в текущих долларах (таблица 61).

Таблица 61

Расчет автора по данным World Bank и Conference Board Database.

Китай сокращает отставание от США самым высоким темпом: в 2004 году он отставал в 18,5 раз, в 2010-м – в 11, а в 2017–2018 годах – в 7. К 2017 году Поднебесная обошла по этому показателю все КНЭД, кроме Мексики. Китайский рывок вверх не только по объемам производства, но и по уровню производительности труда – очень важная черта новой мировой экономики. При этом, однако, отставание от Америки по производительности он сокращает медленнее, чем по уровню оплаты труда.

У Индии производительность остается значительно ниже, чем у остальных КНЭД. Ее огромное отставание от США сокращается, но очень медленно. Бразилия, Турция и Россия сократили отставание по этому показателю в 2000-е годы, но в прошлом десятилетии оно снова выросло. У Мексики показатель оставался стабильным в 2000-е, но в 2010-е она также увеличила разрыв не в свою пользу. У ЮАР отставание в 2000-е годы выросло едва заметно, а в 2010-е – существенно.

Затраты на оплату труда на единицу продукции: Китай почти сравнялся с США

Итак, перед нами результаты сравнительного анализа производительности труда и затрат на оплату труда в разных странах (таблица 62).

Таблица 62

Расчет автора по данным World Bank и Conference Board Database.

И теперь пришло время сравнить затраты на оплату труда в расчете на единицу продукции, или на 1000 долларов добавленной стоимости, определив так называемые удельные затраты. 2017 год – последний, по которому у нас есть полный набор данных, так что его мы и будем считать отчетным.

Если отставание какой-либо новой экономической державы от США по уровню производительности больше, чем по уровню оплаты труда, то ее удельные затраты на единицу произведенной добавленной стоимости будут выше. Иными словами, ее стоимостная конкурентоспособность будет ниже, чем у США. Именно такая ситуация сложилась в обрабатывающей промышленности Индии, России, а в 2017 году и Бразилии: производство промышленных товаров здесь в среднем обходится дороже, чем в Америке и других развитых странах.

Промышленность Турции и особенно Мексики, напротив, отличается высокой стоимостной конкурентоспособностью: отставание от США по производительности здесь меньше, чем по уровню затрат на оплату труда.

В Китае пока сохраняется та же ситуация, но преимущество перед Америкой в стоимостной конкурентоспособности уже в значительной степени исчерпалось: отставание от США по уровню оплаты труда уменьшается быстрее, чем отставание по уровню производительности. Поэтому разница в удельных затратах на оплату труда сократилась до минимума.

О том, как менялись удельные затраты в КНЭД и как они выглядели относительно США, можно узнать из двух таблиц ниже. Как видите, удельные затраты в Китае увеличились с 65 % от американского уровня в 2004 году до 80 % в 2010-м и до 82 % в 2017-м.

Для американских и других многонациональных компаний при таком минимальном разрыве фактор дешевизны рабочей силы по сути перестает служить мотивом для того, чтобы производить в Китае, а не в Америке. Тем более что мизерное преимущество Китая в этой области перекрывается более высоким уровнем других затрат. Эти затраты связаны прежде всего с отставанием Китая от США по подавляющему большинству параметров, определяющих качество бизнес-среды: от законодательной базы и эффективности работы госучреждений до масштабов коррупции.

Таблица 63

Расчет автора по данным World Bank и Conference Board Database.

Таблица 64

Расчет автора по данным таблицы 63.

Отсюда следует важный вывод: конкурентные преимущества перед Америкой, связанные с более низкими затратами на оплату труда в расчете на единицу выпускаемой промышленной продукции, Китай уже фактически утерял.

В то же время для отдельных предприятий в конкретных отраслях такие преимущества могут сохраняться. Точно так же, как в зависимости от отрасли, месторасположения предприятия и других параметров возможны и более низкие удельные затраты в США или другой развитой стране.

В таблице 64 приводятся и данные о соотношении удельных затрат на оплату труда в Китае и трех европейских странах. Как видите, для Китая разрыв с «дорогими» Германией и Британией тоже сокращается, но пока остается заметным. К слову, эти данные заставляют обратить внимание и на существенное преимущество в стоимостной конкурентоспособности, которое имеют перед «дорогими» европейскими странами Соединенные Штаты. В то же время разрыв между Китаем и Италией, представляющей группу более «дешевых» развитых стран Европы, сократился заметнее.

Вся себестоимость единицы продукции: если Америка – 100, то Китай – 96

Уровни

Межстрановое сравнение уровней совокупных производственных затрат, или, иными словами, всей себестоимости промышленной продукции – задача важная, но едва ли решаемая. Это связано с тем, что собрать данные по всем видам затрат не то что трудно, а попросту немыслимо. Например, вряд ли кто-либо возьмется точно рассчитать объемы затрат, связанных с прохождением бюрократических процедур или тем более с коррупцией.

Boston Consulting Group (BCG) обнародовала результаты сравнительного исследования себестоимости продукции обрабатывающей промышленности в 25 крупнейших странах-экспортерах в 2004–2014 годах, добавив к тем параметрам, с которыми мы уже поработали (зарплаты и производительность труда), уровни затрат на энергию (для их оценки использовались данные о ценах на природный газ и на электроэнергию).

На основе этих данных для каждой страны рассчитывался индекс глобальной стоимостной конкурентоспособности в обрабатывающей промышленности (Global Manufacturing Cost Competitiveness Index). Фактически этот индекс показывает конкурентоспособность относительно США, чей уровень принят за 100. Чем ниже индекс, тем выше стоимостная конкурентоспособность страны и наоборот.

Другие важные составляющие себестоимости – в частности, уровни расходов, связанных с логистикой, бизнес-средой и коррупцией, при расчете индекса не учитывались. (А затраты, связанные с арендой или приобретением недвижимости, вообще не упоминались.) Чтобы читатели-клиенты получили представление об уровнях этих затрат, BCG просто отсылала их к рейтингам стран по индексам эффективности логистики (logistic performance index) и легкости ведения бизнеса (ease of doing business index), публикуемые Мировым банком, и прочим внешним данным.

Ситуация с индексами глобальной ценовой конкурентоспособности выглядела следующим образом.

В 2014 году Китай, чей индекс с 2004 года вырос с 86 до 96, был уже очень близок к США, то есть китайская стоимостная конкурентоспособность снизилась. Добавим, что она уменьшилась также относительно Германии, Японии и большинства других развитых государств.

Индекс России вырос соответственно с 87 до 99, фактически сравнявшись с американским, а Бразилии – с 97 до 123, намного превысив американский уровень.

В Мексике, Индии и Индонезии индексы 2014 года были ниже – соответственно 91, 87 и 83.

Среди остальных стран «большой семерки» первое место по ценовой конкурентоспособности занимала Британия – 109, а за ней следовали Япония – 111 и Канада – 115. В континентальной Европе затраты были выше: у Германии индекс составил 121, Италии – 123, Франции – 124. У всех стран семерки, кроме Соединенного Королевства, за указанный период индексы стали выше, то есть ценовая конкурентоспособность относительно США упала.

Обратим внимание и на сравнительно высокую ценовую конкурентоспособность Южной Кореи, чей индекс с 2004 по 2014 год вырос лишь с 99 до 102.

Америка, по сути, становится не только первым в развитом мире, но и одним из главных во всем мире центром промышленного производства если не «дешевого», то по меньшей мере высококонкурентоспособного по себестоимости.

Затраты на энергию

Поскольку с затратами на оплату труда мы уже разобрались, обратим теперь внимание на то, что происходило с затратами на энергию (на энергоносители и электричество) – одним из других ключевых компонентов совокупных затрат.

ВСG сообщает, что в связи с развертыванием производства сланцевого газа цены на природный газ в США с 2004 по 2014 год упали на 25 %. Это не только позволило держать затраты промышленных компаний на электроэнергию на более низком уровне, чем в большинстве других стран, но и резко повысило ценовую конкурентоспособность американской химической промышленности, использующей природный газ в качестве сырья, и по цепочке – набора сопряженных отраслей. Цена на природный газ упала и в Мексике – на 25 %.

Напротив, в Китае за 2004–2014 годы природный газ стал дороже на 138 %, а в России на 202 %. Для российских производителей в 2014 году цена природного газа оставалась ниже, чем для американских – примерно на 30 %, но разрыв заметно сократился, что повысило стоимостную конкурентоспособность американской обрабатывающей промышленности относительно российской. А вот в Индии и Индонезии газ подорожал совсем незначительно: на 6,5 % и 5,2 % соответственно.

Уровень затрат на электроэнергию для промышленных потребителей увеличился в Китае на 66 %, а в США – лишь на 30 %. В Мексике рост составил 55 %, в ведущих европейских странах порядка 60 %, в России 78 %, а в Бразилии затраты удвоились[229].

Уровень затрат на электроэнергию для промышленных предприятий в Китае выше, чем в США.

Согласно результатам детального сравнительного исследования консультативных фирм Biggins Lacy Shapiro&Co и Tractus Asia, в 2015 году средняя стоимость одного киловатта для крупных китайских пользователей составила, в зависимости от региона, 11–12 центов, в то время как в большинстве регионов США 6–7 центов, а в центральной части американского юга даже меньше 4 центов[230].

Изменения в соотношении затрат на энергию, как и изменения в соотношении удельных затрат на оплату труда, существенно повышают стоимостную конкурентоспособность Америки относительно Китая.

Стоимостная конкурентоспособность европейских стран в отношении Китая тоже растет, но в меньшей степени.

Далее. При такой динамике затрат на энергию стоимостная конкурентоспособность Америки (и Канады) повышается в отношении не только Китая, но и всех других фигурирующих в исследовании BCG стран – как развитых, так и КНЭД. А стоимостная конкурентоспособность России и Бразилии относительно всех других стран, наоборот, становится ниже.

Это подтверждают и расчеты российского Сообщества потребителей энергии, объединяющего крупные промышленные компании страны, согласно которым в первом полугодии 2019 года при подключении к распределительной сети на высоком напряжении цена на электроэнергию для промышленных предприятий в России (включая налоги) составляла 7 центов и была уже чуть выше, чем в США, а также Франции и ряде других стран ЕС[231].

Два ключевых рейтинга

И наконец, для характеристики межстрановых соотношений уровней других ключевых затрат BCG, в соответствии со сложившейся практикой, использует два ключевых рейтинга. Предпосылки таковы. Чем ниже индекс легкости ведения бизнеса в стране, тем, очевидно, выше уровень издержек, связанных с прохождением бюрократических процедур и несовершенствами бизнес-среды. Чем ниже индекс эффективности логистики, тем больше затраты, связанные с товародвижением – транспортировкой товаров, их прохождением через таможню и т. д.

Вы вряд ли удивитесь, если я скажу, что по обоим показателям рейтинги развитых стран в целом выше, чем рейтинги КНЭД и вообще НЭД / развивающихся государств. Соответственно, производители в НЭД / развивающихся странах должны нести, в сравнении с производителями в развитом мире, дополнительные издержки, связанные с тем, что там хуже бизнес-среда и логистика.

В то же время ряд ведущих КНЭД, и прежде всего Китай, заметно улучшает свои показатели по крайней мере в одной из этих областей, что по логике вещей ведет к снижению уровней соответствующих издержек.

За 2006–2020 годы все КНЭД, кроме ЮАР, подняли свой мировой рейтинг по индексу легкости ведения бизнеса: Мексика и Бразилия немножко, а остальные, можно сказать, драматически.

Китай скакнул с 91-го на 31-е место, обогнав Италию и Францию и почти сравнявшись с Японией, Германией и Канадой. То есть по легкости ведения бизнеса, с точки зрения Мирового банка, он уже находится в компании развитых стран. Не преждевременно ли делать такой вывод?

Что касается остальных КНЭД, то еще больших успехов достигла Россия, обошедшая Японию. Турция фактически сравнялась с Францией. Мексика вплотную приблизилась к Италии. Индия и Индонезия тоже поднялись на много ступенек вверх, но, чтобы догнать развитые страны, им надо еще «упорно работать». ЮАР, напротив, скатилась глубоко вниз. Бразилия остается далеко позади всех остальных.

Отметим, однако, что после 2020 года данные по индексу легкости ведения бизнеса Мировой Банк не обнародовал. Возникла, так сказать, неувязка, связанная с дефицитом профессиональной этики. Согласно результатам проверки, которую провела независимая юридическая компания WilmerHale, руководство Банка, включая тогдашнего президента Ким Джим-йонга (Kim Jing Yong) и тогдашнего члена правления, а в настоящее время Генерального директора МВФ Кристалину Георгиеву (?!), оказывало давление на выполняющий расчеты индекса персонал, заставляя его подтасовывать результаты – прежде всего, искусственно завышать индекс Китая, а также Саудовской Аравии, ОАЭ и Азербайджана. Когда мы говорили о слабостях глобального управления, мы таких «мелочей» не касались, но просим Вас, дорогой читатель, отметить для себя этот факт, так сказать, для полноты впечатления.

Таблица 65

Источник: World Bank

Что касается индекса эффективности логистики (Logistics Performance Index), то с 2007 по 2018 год Китай поднялся с 30-го на 26-е место, существенно приблизившись по баллам к развитым странам, включая США (таблица 66).

У других КНЭД ситуация менее благоприятная.

Хотя за период с 2007 по 2018 год оценка (score) стала выше у всех, кроме ЮАР и Турции, свой рейтинг, кроме Китая, повысили только три КНЭД, находящиеся в нижней части «турнирной таблицы»: Мексика, Бразилия и Россия.

Таблица 66

Источник: World Bank

Баллы по пятибалльной системе.

Россия предстает как страна контрастов: если по легкости ведения бизнеса она поднялась выше всех других КНЭД, то индекс эффективности логистики у нее самый низкий при огромном отставании от любой из них.

Возвращаясь к главной теме этой главы – себестоимости продукции, или стоимостной конкурентоспособности, можно резюмировать, что бизнес-среда и логистика тянут вверх себестоимость производства в Китае относительно США и других развитых стран. И тем самым вносят свой вклад в снижение китайской стоимостной конкурентоспособности.

Тянут они вниз и стоимостную конкурентоспособность всех остальных КНЭД – причем, если не считать ЮАР, в еще большей степени.

Новое соотношение уровней затрат меняет мировую экономику

Итог.

Первое и главное – разрыв в уровнях затрат в промышленности Китая и развитых стран резко сократился, а разница между Китаем и США стала минимальной.

Далее. Уровни затрат в России и Бразилии фактически такие же, как в развитых странах, а то и выше.

Напротив, в Мексике, Индонезии и Турции себестоимость остается заметно ниже, чем в развитых странах, и – внимание! – становится существенно ниже, чем в Китае, хотя надо помнить об издержках, связанных с худшей, чем в Китае, бизнес-средой, менее эффективной логистикой и большим распространением коррупции.

Изменения в соотношениях уровней производственных затрат стимулируют масштабное репозиционирование наций на мировой экономической арене.

Мы рассмотрим его главные составляющие.

Глава 2

Реиндустриализация Запада

Сближение уровней производственных затрат в Китае и на Западе создает огромной силы импульс для реиндустриализации в США и ряде других развитых государств. Как любят говорить в Америке, там наступил ренессанс промышленного производства.

Реиндустриализация происходит в разных формах. Это и «обратный перенос» производства из Китая и других, прежде всего НЭД / развивающихся, государств (он обозначается термином «решоринг» – в противоположность «офшорингу», т. е. выносу производства за рубеж), и все более масштабный ввод в эксплуатацию новых производственных мощностей отечественными компаниями, и приток прямых зарубежных инвестиций.

При этом речь идет о возврате и расширении производства не только высокотехнологичной или высококлассной продукции – скажем, одежды премиум-класса, но и самых обычных товаров повседневного спроса – например, одежды и обуви для каждодневного ношения, мебели, предметов интерьера, посуды, детских игрушек и тому подобного, или же о вполне традиционной продукции тяжелой индустрии.

Решоринг вызван тем, что в условиях сближения уровней затрат решающее значение для компаний из развитых государств приобретают такие преимущества производства на родной земле, как:

• более эффективный контроль качества;

• лучшие условия для инновационной деятельности;

• лучше подготовленные кадры;

• близость многих основных рынков;

• и, соответственно, более короткие сроки доставки товара потребителю и экономия на транспортных издержках.

Далеко не последнюю роль играет и возможность использовать лэйбл «Сделано в США» – или Франции, Италии, ЕС, Японии и т. д. – для продвижения товаров на мировые рынки, особенно на рынки НЭД / развивающихся стран.

Реиндустриализация в США

Дальше, чем где бы то ни было, реиндустриализация продвинулась в Соединенных Штатах. Вот только три примера достижений прошедшего десятилетия.

General Electric перенесла производство стиральных машин, холодильников и электрообогревателей из Китая на свой основной завод в городе Луисвилль, штат Кентукки. В 2016 году ее подразделение по производству бытовой электроники, включая и этот головной завод, купил китайский гигант Haier – в настоящее время крупнейший мировой производитель в данной отрасли. Эта инвестиция придала производству на американской земле новый мощный импульс. (Что касается General Electric, то она уже давно искала возможность продать подразделение бытовой электроники, чтобы сосредоточиться на производстве таких товаров, как ветровые турбины и реактивные двигатели.)[232]

Далее, Caterpillar развернула крупномасштабное производство экскаваторов в Техасе, обеспечив работой 6500 человек.

А производитель зеркал Gentex закрыл заводы в Китае и Мексике, чтобы сконцентрировать производство на предприятии в городе Зилэнд, штат Мичиган. Компания начала решоринг с 2010 года. Это позволило создать 1600 новых рабочих мест[233].

В 2010 году в США была создана организация Reshoring Initiative (Решоринг-Инициатива), которую поддерживают 25 спонсоров, включая ведущие отраслевые ассоциации производителей. Она позиционировала себя в качестве главного инициатора возврата производства «домой» и создания «хороших» (по условиям оплаты) рабочих мест для американцев. Организация занимается аналитической работой и разработкой методологий, которые помогают компаниям находить оптимальные варианты размещения производственных предприятий и выбора поставщиков промежуточной или (при полном аутсорсинге) конечной продукции. Свою главную задачу она видит в том, чтобы помочь компаниям осознать преимущества производства внутри США и работы с американскими поставщиками. При этом все время подчеркивается, что американские менеджеры должны увидеть полную картину издержек и рисков, связанных с выносом производства за рубеж, а не просто сравнивать отдельные наиболее ходовые статистические данные – такие, как, прежде всего, уровни зарплаты.

Прежде всего, удалось переломить тенденцию к сокращению числа занятых в обрабатывающей промышленности – и это при огромном продвижении вперед в области автоматизации производства.

Инициатива активно работает с Белым Домом и Конгрессом, а также часто напоминает о себе в деловых журналах и средствах массовой информации. Основал организацию Гарри Моузер, бывший президент станкостроительной фирмы GF AgieCharmilles.

А теперь бросим взгляд на реальные результаты, которые принесла американская реиндустриализация по состоянию на конец 2010-х.

Прежде всего, удалось переломить тенденцию к сокращению числа занятых в обрабатывающей промышленности – и это при огромном продвижении вперед в области автоматизации производства.

В 1990-е годы динамика этого показателя была неровной – число занятых то росло, то падало. С 1999 по 2010 год оно падало непрерывно, сократившись за весь этот период с 17 миллионов 427 тысяч до 11 миллионов 460 тысяч человек[234]. А вот с 2011 года наступил перелом: количество занятых стало устойчиво расти[235], достигнув в январе 2019 года 12 миллионов 828 тысяч человек. C 2020 года оно пошло на снижение в связи с ковидом, составив в январе 2021 года 12 миллионов 213 тысяч человек[236]. В январе 2022 года, однако, цифра снова выросла – до 12 миллионов 493 тысяч человек[237].

При этом, по данным Reshoring Initiative, с 2010 по 2018 год 350 тысяч новых рабочих мест было создано благодаря решорингу. (Если быть совсем точным, то это число связанных с решорингом объявлений о найме.) Это лишь немногим меньше, чем примерно 400 тысяч рабочих мест, созданных благодаря прямым зарубежным инвестициям, то есть созданию и расширению предприятий с участием иностранного капитала[238].

Решоринг (включая как перенос производства из-за рубежа домой, так и смену «домашними» предприятиями зарубежных поставщиков на отечественных) за эти годы в той или иной форме осуществили 1109 американских фирм. Из них 791 компания вернула производство из Китая, 108 из Мексики, 19 из Индии, пять из России и три из Бразилии. Зарегистрированы и случаи возврата производства из развитых стран: больше всего из Канады – 62 и Японии – 35[239].

По данным опросов, в 60 % случаев компании решились на решоринг потому, что оценили всю сумму затрат и рисков, связанных с производством за рубежом, и сочли ее слишком высокой. Когда они принимали решение об офшоринге, такой комплексной оценки не производилось: сравнивались только уровни отдельных видов затрат – прежде всего зарплаты работников. Комплексную оценку всех затрат и рисков им помог сделать разработанный Инициативой и открытый для общего пользования Total Cost of Ownership Estimator (счетчик совокупной себестоимости собственности).

Наряду с растущими издержками на оплату местного персонала, возвращать производство домой из Китая и других НЭД / развивающихся стран побуждают высокие затраты на транспортировку и хранение продукции, трудности контроля качества, а также ущерб, связанный с нарушением прав интеллектуальной собственности, политической нестабильностью и т. д. Ну и, конечно, со времен Трампа к этому прибавились санкционные тарифы на продукцию китайского производства.

Многие респонденты отмечали, что дома легче бороться с ростом затрат на оплату труда, автоматизируя производство. Важную роль играют также имидж товаров с лейблом «сделано в США», более высокая квалификация работников и большие возможности совершенствовать дизайн. Если коротко – лучшие условия для дифференциации продукта.

И еще один важный и любопытный факт: наиболее активно возврат производства осуществляется в низкотехнологичных отраслях. На них пришлось 67 % всех случаев решоринга, а на высокотехнологичные отрасли 33 %, хотя по количеству созданных рабочих мест пропорция прямо противоположная. Немало случаев решоринга зарегистрировано, в частности, в таких отраслях, как производство одежды, деревянных изделий, пластмасс и резины. Но по числу созданных рабочих мест впереди крупные компании общего и транспортного машиностроения и электротехнической промышленности.

В США с решорингом зачастую связывают надежды на сокращение дефицита внешнеторгового баланса – как ввиду сокращения экспорта на родину зарубежными предприятиями американских фирм, так и особенно в результате переключения «домашних» предприятий с зарубежных поставщиков на отечественных (а сокращение внешнеторгового дефицита, в свою очередь, ассоциируется с созданием новых рабочих мест внутри страны, хотя связь тут далеко не такая простая, какой ее обычно представляют). Такая постановка вопроса, однако, выглядит неубедительно.

В действительности, несмотря на все достижения в области решоринга, американский импорт промышленных товаров уменьшаться не захотел. И тут стали появляться заявления о том, что решоринг «повернул вспять». Скажем сразу: на мой взгляд, это неверно.

Посмотрим, однако, на аргументацию тех, кто с такими заявлениями выступал, поскольку развернувшаяся дискуссия помогает лучше понять суть происходящего и некоторые американские стереотипы его восприятия.

Более тысячи американских компаний в прошлом десятилетии вернули производство домой. Это и есть реиндустриализация. Это и есть свидетельство того, что сближение уровней затрат и преимущество Америки в «качестве производства» создало мощный импульс для возвращения промышленности из Китая и иже с ним. Это и есть важная новая черта мировой экономики.

Так, известная консультативная фирма A. Т. Kearney разработала «индекс решоринга». Рассчитывается он следующим образом. Сначала исчисляется показатель MIR (manufacturing import ratio) – отношение импорта продукции обрабатывающей промышленности из 14 азиатских стран и территорий «с низкой себестоимостью», куда американские компании чаще всего переносят производство (как создавая собственные дочерние фирмы, так и через аутсорсинг), к объему производства (валовой добавленной стоимости) самой американской обрабатывающей промышленности. Список стран и территорий (Китай, Тайвань, Малайзия, Индия, Вьетнам, Таиланд, Индонезия, Сингапур, Филиппины, Бангладеш, Пакистан, Гонконг, Шри Ланка, Камбоджа – привожу в том же порядке, что и в источнике; территории – это Тайвань и Гонконг) весьма причудливый. Он включает не только страны с действительно низкими уровнями производственных затрат, но и ставшие очень даже развитыми государства и территории типа Сингапура и Гонконга, где себестоимость уже давно не просто совсем не низкая, а зашкаливает за американский или японский уровни. Индекс решоринга – это выраженные в так называемых базовых пунктах прирост или уменьшение данного отношения по сравнению с предыдущим годом. Скажем, в 2017 году отношение составило 12,44 %, а в 2016-м – 12,17 %. Иными словами, в 2017 году импорт рос быстрее национального производства – почему и увеличилось отношение. Это значит, что в 2017 году в относительном выражении решоринга было меньше, чем в 2016-м. Один базовый пункт – это одна сотая процентного пункта. Соответственно, отношение увеличилось, а индекс решоринга упал на 27 базовых пунктов.

Исследование А.T. Kearney показало, что с 2008 по 2017 год индекс решоринга снизился на 329 базовых пунктов и что в течение этого десятилетия только дважды годовой объем национального промышленного производства рос быстрее, чем импорт из указанных 14 стран и двух территорий.

Отсюда делается вывод, что американские производители вовсе не возвращаются домой «толпами» и что, поскольку в 2017 году импорт вырос на рекордную величину (более чем на 8 %), решоринг фактически поворачивает вспять[240].

На мой взгляд, масштабы решоринга надо оценивать в абсолютных величинах. Важен сам по себе тот факт, что более тысячи американских компаний в прошлом десятилетии вернули производство домой – прежде всего из Китая и других развивающихся стран.

Это и есть реиндустриализация. Это и есть свидетельство того, что сближение уровней затрат и преимущество Америки в «качестве производства» создало мощный импульс для возвращения промышленности из Китая и иже с ним. Это и есть важная новая черта мировой экономики.

В то же время надо четко определить и то, чего решоринг не означает.

Первое. Он никак не означает прекращения офшоринга или сокращения его абсолютных масштабов. Американские (и прочие западные) компании по-прежнему переносят производство в Китай, и если со второй половины 2010-х осуществлять такой перенос им стало труднее, то причиной тому является не решоринг, а состояние китайско-американских отношений.

Второе. Решоринг сам по себе не означает общего сокращения зависимости американской экономики от промышленного импорта (скажем, он совсем не «обязан» уменьшать отношение промышленного импорта к ВВП или к общему объему американского промышленного производства).

Решоринг – это не скатывание к автаркии и не свертывание торгово-экономических отношений Америки с внешним миром вообще и с Китаем в частности. Можно говорить о том и только о том, что он, вместе с новыми инвестициями американских производителей внутри страны и зарубежными инвестициями в американскую промышленность, способствовал росту промышленной мощи Америки, несмотря на взлет доли Китая в мировом промышленном производстве и появление других новых промышленных держав. И не более.

Реиндустриализация в Европе

Реиндустриализация и решоринг потихоньку набрали силу и в Европе.

Основанная в 1996 году британская компания Roy Lowe&Sons делает носки. До 2006 года она производила их на своем заводе в городке Саттон-ин-Эшфилд на западе Соединенного Королевства, а тут вот решила перенести основную часть производства в Китай, Турцию и Индию (включая аутсорсинг). Цель – снижение себестоимости.

В 2013 году, однако, появился на свет ее новый, «пижонский» бренд SockMine, под которым она стала производить носки на все случаи жизни: для работы, для отдыха, спортивные, технические. Их было решено производить на британском заводе, чтобы, во-первых, использовать для продвижения товара на рынки магические слова «Сделано в Соединенном Королевстве»; во-вторых, усилить контроль качества; в-третьих, повысить эффективность исследований и разработок; в-четвертых, быстрее доставлять товар в европейские торговые точки. При сближающихся по крайней мере с Китаем, уровнях затрат ставка была сделана на неценовые факторы конкурентоспособности, то есть на дифференциацию продукта – а в этом случае надежнее производить дома. В итоге с 2013 по 2017 год обратно в Саттон-ин-Эшфилд переехало 10 % всего производства фирмы[241].

Аналогичным образом итальянский производитель лифтов Vimex в 1990-е годы перенес производство на свое предприятие в Китае, а в 2017-м полностью вернул его домой на завод в Luzzaro. Причины – рост затрат на китайском заводе, стремление сократить сроки доставки потребителям и… опять же намерение использовать скромную надпись «Сделано в Италии» для захвата мировых рынков.

Французская фирма Kapsys, которая занимается дизайном и продажами мобильных телефонов для людей со слабым зрением, перенесла из Китая во Францию производство второго поколения своих смартфонов SmartVision. Производство по контракту осуществляет теперь не китайский, а французский изготовитель. При нынешнем соотношении затрат такой вариант предпочтительнее, поскольку он позволяет сократить сроки доставки товара европейским потребителям и облегчает контроль качества[242].

Крупный швейцарский изготовитель спортивной одежды ODLO обозначил стратегическую линию на производство большей части своей продукции в Европе и сокращение доли производства в Китае и Азии. Причины – рост расходов на оплату труда китайских/азиатских работников и связанные с зарплатой трудовые конфликты.

Реиндустриализация стала одной из важнейших задач экономической политики Евросоюза.

В 2013 году Европарламент принял специальную резолюцию о реиндустриализации Европы. В политических документах «К более сильной европейской индустрии во имя роста и экономического возрождения» (A Stronger European Industry for Growth and Economic Recovery)[243] и «К Европейскому промышленному ренессансу» (For a European Industrial Renaissance)[244], принятых соответственно в 2012 и 2014 годах, была поставлена цель повернуть вспять тенденцию к сокращению доли обрабатывающей промышленности в ВВП ЕС, увеличив ее с 15 % в начале прошлого десятилетия до 20 % в 2020 году. Скажем сразу – этого сделать не удалось. В конце десятилетия она оставалась примерно такой же, как и в начале. Но стабилизация доли – это тоже достижение, потому что до 2009 года она уверенно падала: до 13,9 % с 19,8 % в 1991 году. То же самое – стабилизацию доли обрабатывающей промышленности в 2010-е годы после долгого падения – мы наблюдаем и в США, и в Японии, и в Канаде[245].

Опыт индустриализации у нас огромный, но она все время, с 1930 -х годов и до наших дней, была ориентирована не на экспорт, а на простое импортозамещение.

С 2014 года по поручению Еврокомиссии Европейский Фонд улучшения условий жизни и труда (организация в рамках Евросоюза, занимающаяся исследованиями и сбором информации в данной области) и профессора пяти итальянских университетов начали мониторить европейский решоринг. По 2018 год ими было зафиксировано 253 случая[246]. Из них на обрабатывающую промышленность приходится 85 %, причем больше всего – 11 % – на производство одежды. Европейские компании относительно реже, чем американские, возвращают производство из Китая и Азии и чаще из других европейских же стран. Тем не менее число случаев решоринга из Китая все равно наибольшее: 76. Далее следуют Индия (15), Польша (15) и Германия (14)[247].

В некоторых европейских государствах решоринг поддерживается правительством и местными органами власти. В Соединенном Королевстве правительственные организации помогали компаниям выстроить стратегию решоринга и найти отечественных поставщиков. Правительство также участвовало в финансировании проектов в рамках так называемой Advanced Manufacturing Supply Chain Initiative («Инициатива продвинутых цепей поставок в обрабатывающей промышленности»), направленных на поддержку новых отечественных предприятий в техноемких отраслях, производящих компоненты, материалы и оборудование.

В Нидерландах для поддержки создания рабочих мест решившимися на решоринг компаниями Министерство социального обеспечения даже создало специальный фонд в 600 миллионов евро[248].

Чтобы была полная ясность, опять же оговоримся, что и европейский решоринг не означает свертывания прямых инвестиций в Китае и других развивающихся странах. Случаев офшоринга все равно больше, чем случаев решоринга. Европейские исследователи, скрупулезно анализирующие ситуацию в конкретных странах, приводят на этот счет весьма интересные данные. Так, согласно результатам одного из исследований, в 2010–2015 годах в Финляндии на один решоринг приходилось в среднем 2,40 офшоринга; в Швеции 1,19; в Дании 1,13. По данным другого исследования, охватывающего 13 стран ЕС в период с 2010 до середины 2012 года, офшорингов было больше втрое[249].

Реиндустриализация в Японии

Ну и, наконец, Япония, где до последнего времени тема решоринга особого интереса не вызывала. С конца 2010-х годов ситуация начала меняться – прежде всего из-за бьющего в глаза удорожания продукции, которую японские фирмы производили на своих китайских и прочих азиатских заводах. При этом, возвращая производство домой, они – возможно, еще больше, чем американцы и европейцы – ставят на автоматизацию производства как основной путь снижения затрат, поскольку проблемы обеспечения занятости в стране нет.

Honda перевела производство одной из наиболее популярных моделей мотоцикла Super Cub из Китая на завод в Кумамото на южном острове Кюсю. Сanon в 2019 году ввел в эксплуатацию новый сверхсовременный «умный» завод в соседней префектуре Миядзаки и перебросил туда из азиатских стран производство цифровых фотоаппаратов. Pioneer перенес производство навигационных систем для автомобилей из Таиланда в префектуру Аомори на севере.

Casio, которая выпускает ручные часы на двух заводах в Китае, одном в Таиланде и одном в префектуре Ямагата на побережье Японского моря, существенно увеличила долю последнего в общем объеме производства, запустив линию автоматизированной сборки. Автоматизация позволила снизить себестоимость вдвое – до уровня, равного тайскому и ниже китайского[250].

Транснациональные корпорации: новая модель производства

Реиндустриализация и решоринг как ее важнейшая составляющая видоизменили модель производства значительной части западных, прежде всего американских, транснациональных промышленных корпораций. Основные черты новой модели выглядят так.

Первое. Производство расширяется как за рубежом, так и дома (до последнего времени преобладало сокращение производства в своем отечестве ввиду его переноса в Китай и другие развивающиеся страны).

Второе. Производство приближается к рынкам: скажем, для Америки и близлежащих стран производим в Америке, а для Европы – в Европе. В Китае же производим для самого Китая и близлежащих стран Азии. (До последнего времени главным было превращение Китая и ряда других развивающихся стран в основные площадки для производства на экспорт во все части света.)

Третье. Вместе с тем, поскольку рынки НЭД / развивающегося мира в целом остаются более динамичными, чем рынки в развитых странах, его доля в производстве и продажах, как правило, продолжает расти.

Зажиточные семьи в КНЭД хотят «западный товар»

Наряду с этим просматривается еще одна любопытная и очень важная тенденция, которая не соответствует (более того, можно сказать, противоречит) вышеописанной модели – точнее, ее второй черте, но в реальной жизни благополучно с ней сосуществует. Это рост экспорта из развитых стран в КНЭД, вызванный тем, что в этих странах потребители, принадлежащие к растущим среднему и богатому классам, проявляют все больший спрос на товары, произведенные на предприятиях Европы, США, Японии и т. д., поскольку именно эти товары, в их представлении, имеют «подлинную ценность».

Скажем, все больше покупателей желает Toyota, сделанную в самой Японии, а не сошедшую с конвейера на заводе в Китае или другой развивающейся стране. Для значительной части состоятельных потребителей в Китае или, например, Индонезии и так далее «сделано в Европе» или «сделано в Японии» уже само по себе означает гарантию качества, в то время как товар, произведенный в собственной стране, внушает куда меньше доверия.

В 2010-е годы рост спроса на «подлинно» европейское, японское, американское оказал заметное влияние на международные товаропотоки. Так, в начале десятилетия экспорт BMW и Audi в Китай рос на 30–40 % в год. А общее число зарегистрированных в Китае автомобилей германского производства стало больше, чем в самой Германии[251].

Увеличение спроса потребителей из НЭД на «подлинно британское» способствовало возрождению автомобильной промышленности Соединенного Королевства, которая, казалось, уже дышала на ладан. В начале десятилетия бодрым темпом начали расти производство и экспорт таких «классических» британских моделей, как Jaguar и Land Rover. В 2011 году экспорт компании Jaguar Land Rover в Китай по сравнению с предыдущим годом скакнул на 76 %. Причина – не только привлекательный дизайн и скрупулезный контроль качества. Состоятельный потребитель в Китае, на Ближнем Востоке, в России испытывал наслаждение от соприкосновения с английской традицией, историей, образом жизни настоящего английского аристократа. Между тем, по иронии судьбы, в 2008 году Jaguar Land Rover был поглощен индийской Tata Motors. КНЭД, таким образом, способствовали возрождению британского автопрома и со стороны спроса, и со стороны инвестиций.

Не будем впадать в эйфорию: тенденция к росту продаж западных автомобилей в новых экономических державах отнюдь не линейная. Уже 2019 год стал для мирового автопрома худшим по объему продаж после кризисного 2009-го, причем в первую очередь сократились продажи в Китае. А ковид ухудшил положение еще больше.

Тем не менее само явление не стало достоянием прошлого. Завершим наш разговор о нем на мексиканской ноте.

В Мексике в 2000–2010-е годы потребители из среднего класса и выше заметно увеличили покупки товаров, сделанных в США. Страна является вторым после Канады экспортным рынком для американских производителей. Если говорить о продукции пищевой промышленности, то, к примеру, по словам управляющих торгового гиганта Costco, в прошедшем десятилетии заметно увеличились продажи таких знаковых американских товаров, как мраморные стейки, бобовые консервы, картофель. Губернаторы американских штатов лично посещали страну, чтобы рекламировать свою «штатную» продукцию.

Обрабатывающая промышленность снова «в моде»

Запад, прежде всего Америка и Европа, сегодня, можно сказать, бьется за то, чтобы возродить свою обрабатывающую промышленность.

Мы давно уже повторяем, как заученный урок, что с повышением уровня развития экономики набирает силу процесс ее сервисизации: в ВВП и общей численности занятых падает доля промышленности и растет доля сферы услуг. Но не вечно же! Даже с точки зрения элементарного здравого смысла (не до нуля же будет падать доля промышленности или сельского хозяйства) должно прийти время, когда доли сельского хозяйства, промышленности и услуг более или менее стабилизируются, или, по крайней мере, на определенных отрезках времени, доля промышленности (или сельского хозяйства) станет расти. Так вот, время это, похоже, уже пришло. В 2010-е годы доля сферы услуг в ВВП оставалась фактически неизменной в США, Германии, Франции и Италии, снизилась в Японии и увеличилась в Британии[252].

В развитых странах вновь стало уделяться больше внимания развитию обрабатывающей промышленности как ключевой сферы экономики – причем промышленности, ориентированной на экспорт, готовой и способной конкурировать за мировые рынки.

Почему развитые страны, продвинувшиеся далеко вперед по пути сервисизации экономики, сегодня стремятся иметь – и, можно даже сказать, вернуть – сильную и динамичную обрабатывающую индустрию? Все очень просто.

Во-первых, в части выпуска средств производства такая индустрия нужна для повышения технологического уровня всех отраслей экономики. Во-вторых, в любой своей части она приносит значимый доход предприятиям и государству и создает хорошо оплачиваемые рабочие места. А в контексте этой главы, в-третьих, она нужна, очень нужна для того, чтобы успешно вести борьбу за долю мировых рынков.

И наконец, в-четвертых, реиндустриализация нужна для обеспечения национальной безопасности, которое, как считают западные политические стратеги, требует снижения зависимости от поставок промышленной продукции из Китая.

Сильная и динамичная обрабатывающая индустрия, однако, невозможна без ориентации на экспорт, потому что только такая ориентация, а не простое импортозамещение («раньше импортировали – теперь делаем для себя сами») побуждает промышленные предприятия по-настоящему серьезно трудиться над повышением своей эффективности и конкурентоспособности (а не «расслабляться», работая на «огороженный» высокими импортными тарифами и прочими защитными мерами внутренний рынок под опекой государства и разглагольствования о защите национальных интересов). Это общее правило, которое, в полной мере относится и к крупным новым экономическим державам, несмотря на формирование там емких внутренних рынков.

В НЭД / развивающемся мире наибольших успехов добивались и добиваются страны (и территории), развившие обрабатывающую промышленность, которая ориентирована на экспорт, а не на импортозамещение в его традиционном понимании. Строго говоря, в экспортоориентированной экономике такое импортозамещение тоже присутствует и поначалу даже нередко преобладает, но все дело в том, что на нем не останавливаются. Ориентация на экспорт сыграла решающую роль в успехе и всех четырех «азиатских тигров», и Китая, и стран Юго-Восточной Азии.

Без нее не может быть обрабатывающей промышленности, отвечающей международным стандартам эффективности производства и качества продукта. Сейчас этот вектор становится все более заметным в экономической политике Индии. А в Латинской Америке экономика ставшей крупным промышленным экспортером Мексики выглядит куда предпочтительнее, чем экономика не сумевшей это сделать Бразилии. Наконец, среди бывших соцстран Европы наибольших успехов добились заметные промышленные экспортеры: Чехия, Польша, Венгрия, Словения.

При этом фактически во всех НЭД / развивающихся странах (исключение составила только Южная Корея, когда еще была развивающейся), чтобы поставить ориентированную на экспорт обрабатывающую промышленность на ноги и держать ее в хорошей форме, ставка делалась на привлечение в экспортные отрасли прямых зарубежных инвестиций. Компании с участием зарубежного капитала играли первостепенно важную, если не главную роль в расширении промышленного экспорта.

Да и подавляющее большинство развитых стран активно привлекало и привлекает прямые зарубежные инвестиции в промышленные отрасли-экспортеры.

Россия эту сторону вопроса, к сожалению, проглядела. Опыт индустриализации у нас огромный, но она все время, с 1930-х годов и до наших дней, была ориентирована не на экспорт, а на простое импортозамещение.

В системе международного разделения труда, если ее представить в виде многоэтажного здания, китайские промышленные предприятия постепенно переезжают с нижних этажей, где «живут» производители дешевой массовой продукции из развивающихся государств, на более высокие – те, которые занимают их коллеги-конкуренты из развитых стран.

Прямые зарубежные инвестиции в обрабатывающую промышленность – с тех пор, как они появились – в подавляющем своем большинстве направлялись опять же в импортозамещающие производства. (Не говоря уже о том, что в развитии отечественной обрабатывающей промышленности компании с иностранным капиталом играли и играют весьма скромную роль.) Отсюда низкая глобальная конкурентоспособность гражданских промышленных отраслей. Это мешает повышению общего технологического уровня российской экономики, лишает страну доходов (и достойной доли мировых промышленных рынков) и тормозит экономический рост.

Очевидно, требуется иная парадигма стратегии развития обрабатывающей промышленности страны: экспортоориентированная реиндустриализация под девизом «Сделано в России – продано в мире». Хотя бы в НЭД / развивающемся мире. Хотя бы в качестве стратегической цели.

Это реально.

Глава 3

Китай переезжает на другой этаж в международном разделении труда и открывает дорогу новым «мини-Китаям»

Уже с 1990-х и особенно с 2000-х годов конкурентоспособность китайской промышленности обеспечивала не просто низкая себестоимость продукции, а комбинация стоимостных и нестоимостных факторов: чем дальше, тем больше, наряду с «преимуществом дешевизны», важную роль играли растущий технологический уровень производства, повышение качества продукции, способность производить «крутые» товары с высокой долей добавленной стоимости. Сейчас «преимущество дешевизны» уходит, а нестоимостные факторы обретают решающее значение.

В системе международного разделения труда, если ее представить в виде многоэтажного здания, китайские промышленные предприятия постепенно переезжают с нижних этажей, где «живут» производители дешевой массовой продукции из развивающихся государств, на более высокие – те, которые занимают их коллеги-конкуренты из развитых стран.

Это коренным образом меняет место Китая в мировой экономике, а значит, и ее общую конфигурацию.

Мы выделяем пять аспектов китайского «большого переезда» на верхние этажи.

Аспект первый: от текстиля и игрушек к оборудованию, компонентам и материалам

Изначально подавляющую часть экспорта Китая составляли простые и дешевые потребительские товары, а по объему продаж лидировали одежда и игрушки. Но со временем все большее место стала занимать, во-первых, продукция общего машиностроения и особенно электромашиностроения (включая электронику) и, во-вторых, компонентов и материалов.

Уже в 2003 году китайский экспорт как электротехники, так и продукции общего машиностроения превысил экспорт как текстиля, так и игрушек. С 2000 по 2018 год доля электротехнической продукции во всем товарном экспорте страны выросла с 15 до 25 %, а доля продукции общего машиностроения, подскочив с 10 до 17 % с 2000 по 2005 год, в дальнейшем держалась на этом уровне. Доля текстиля за эти 18 лет снизилась с 17 % до чуть более 10 %, а доля игрушек с 17 % до 9 %[253].

Доля всех потребительских товаров за те же годы уменьшилась примерно с половины до четверти, в то время как доля промежуточной продукции выросла с 30 % до 40 %, а доля машин и оборудования с 18 % до 27 %. Экспорт китайских потребительских товаров стал меньше, чем экспорт компонентов и материалов, с середины 2000-х годов и меньше, чем экспорт машин и оборудования, с начала прошлого десятилетия.

Это уже само по себе означает быстрое движение вверх по ценностной лестнице, или, если использовать нашу метафору, переезд на более высокие этажи в доме под названием «международное разделение труда», поскольку машиностроение и производство компонентов и материалов требуют более сложных технологий, чем производство потребительских товаров – тем более «простых» товаров повседневного спроса, которые составляли львиную долю китайского производства.

Аспект второй: рост «домашнего контента»

В прошедшем десятилетии в экспортируемой Китаем продукции существенно увеличился «домашний контент», то есть доля ее стоимости, произведенная внутри страны. Например, в электротехническом, общем и транспортном машиностроении китайские изготовители конечной продукции стали использовать все больше китайских же компонентов, а в производстве одежды – китайских тканей.

Есть такой важный показатель, как отношение экспортированной из страны добавленной стоимости (value added export – VAX) к совокупному объему ее экспорта товаров и услуг.

Обычно, считая объем мирового экспорта как сумму объемов экспорта всех стран, мы не задумываемся о возникающем при этом повторном счете. Скажем, электронные компоненты, экспортированные из Японии в Китай, сначала засчитываются как часть экспорта Японии, а потом – еще раз как часть экспорта Китая, поскольку их стоимость «сидит» в стоимости конечной электронной продукции, произведенной и экспортированной китайскими фирмами. Добавьте к этому стоимость материалов, которые для производства этих компонентов Япония импортировала, например, из Южной Кореи, и стоимость сырья, которое для производства этих материалов Южная Корея импортировала, например, из Индонезии – и вы представите, насколько такой повторный счет может разрастись.

Импортироваться могут не только товары, но и необходимые для функционирования всей технологической цепочки услуги: если, скажем, для японцев исследование китайского рынка проводит американская компания. Стоимость этих услуг также будет «сидеть» и в японских компонентах, и в китайской конечной продукции и, значит, считаться три раза.

Избавиться от такого повторного счета как раз и позволяет показатель экспорта добавленной стоимости, демонстрирующий величину только той «экспортируемой ценности», которую страна-экспортер производит сама. Естественно, чем больше эта ценность, тем больше страна от своего экспорта «богатеет».

По миру в целом в 1990-е и особенно в 2000-е годы – вплоть до кризиса 2008–2009 годов – отношение экспорта добавленной стоимости к совокупному экспорту товаров и услуг уменьшалось[254].

Это означает, что зависимость экспортеров от глобальных технологических цепей – говоря проще, зависимость от зарубежных источников поставок сырья, материалов и компонентов, а также от импорта необходимых для обеспечения технологического процесса услуг, усиливалась. Иначе говоря, глобальные технологические цепочки разрастались. После «великой депрессии», особенно с 2012 года, этот показатель, наоборот, по большей части шел чуть-чуть вверх, то есть зависимость экспортеров от глобальных цепочек немного ослабевала.

В США в 2018 году отношение экспорта добавленной стоимости к совокупному экспорту товаров и услуг составляло 87 %, в Японии – 79 %, в Германии, вынесшей значительную часть производства промежуточной продукции в соседние страны Центральной Европы, – 64 %.

В Китае это отношение, спустившись ниже уровня США и Японии в начале 1990-х годов, до «великой депрессии» 2008–2009 годов падало быстрее (иными словами, зависимость китайских экспортеров от импортируемых сырья, материалов, компонентов и услуг росла быстрее), чем в развитых странах и в целом по мировой экономике. Но после депрессии оно стало расти, как и в мире в целом, то есть импортная зависимость пошла вниз.

В мировом промышленном производстве и экспорте Китай уже давно лидирует с большим отрывом. Поэтому можно смело сказать, как это и делают авторы японской Белой книги, что до 2008–2009 годов усиление зависимости именно китайских экспортеров от импортных компонентов и материалов (а также, очевидно, услуг – прим. автора) стало главным фактором роста импортной зависимости экспортеров по миру в целом. А после великой депрессии, наоборот, ослабление китайской зависимости потянуло вниз зависимость на мировом уровне.

Зависимость Китая, естественно, упала потому, что в его экспортной продукции стали в большей мере использоваться китайские же материалы и компоненты. По величине означенного соотношения (около 87 %) он догнал Америку и обошел Японию. Германию он опережал и раньше. У Южной Кореи, Тайваня и стран АСЕАН отношение составляет 60–70 %, то есть зависимость экспортеров от импортных компонентов и материалов выше, чем в Китае, и близка к уровню Германии.

Усиление позиций китайских производителей материалов и компонентов на внутреннем рынке страны очевидно. Но это не конец истории.

Аспект третий: рост «китайского контента» в мировой конечной продукции

В китайском экспорте снижается доля конечных продуктов и растет удельный вес промежуточной продукции – компонентов и материалов, используемых в производстве конечных продуктов по всему миру, включая развитые государства. Это типичный путь трансформации структуры экспорта развитой страны. Позиционирование в качестве важного экспортера компонентов и материалов требует высокой конкурентоспособности по технологиям и качеству продукта.

Параметр VAX-P (дословно – объем экспорта добавленной стоимости для заключительной стадии производства – VAX for final stage production) обозначает величину добавленной стоимости экспортируемых страной сырья, промежуточной продукции (компонентов/материалов) и услуг, которые используются для производства конечной продукции в других странах. Используются как в тех случаях, когда страна-импортер использует эти промежуточную продукцию и услуги для производства конечной продукции у себя дома, так и в тех, когда она применяет их для производства опять же промежуточной продукции и затем экспортирует эту последнюю в третьи страны.

У Китая это прежде всего добавленная стоимость промежуточной продукции – компонентов и материалов, поскольку крупным экспортером сырья и деловых услуг он не является.

Посмотрим, какая на нее, на эту VAX-P, приходится доля всей экспортируемой странами добавленной стоимости. По последним имеющимся данным – на 2014 год – в Китае она выросла до 47 % с 43–44 % в конце 2000-х годов. Это совсем не намного меньше, чем в Германии: чуть более 50 %, и в Японии: примерно 55 %. У Южной Кореи эта доля повыше: около 60 %, а у Тайваня она неимоверно высока – около 75 %.

Так или иначе, китайский экспорт сегодня – это в очень значительной и растущей степени экспорт компонентов и материалов для производства конечной продукции в разных странах мира – в том числе крупнейших развитых государствах. К примеру, с 2000 по 2014 год в китайском экспорте в США доля VAX-P выросла с 36 до 44 %, а в Германию с 47 % до почти 50 %.

Аспект четвертый: китайский апгрейдинг

Китайские производители продвинулись далеко вперед в области апгрейдинга (то есть повышения качества продукции и производства более высококлассных товаров) и дифференциации продукта, включая создание собственных брендов. В стране выпускается все больше одежды, обуви, тех же игрушек, мебели или предметов интерьера, не говоря уже о бытовой электронике, которые привлекают покупателя уже не столько более низкой ценой, сколько высоким качеством и стильностью. И если китайским производителям одежды и обуви (сейчас мы говорим об их собственных товарах, а не о том, что производится по заказу западных фирм) пока еще сложно впрямую конкурировать по этим параметрам с компаниями из развитых стран, то производители бытовой электроники, игрушек и ряда других видов продукции – например, мебели – к этому вполне готовы.

Три фазы

Просматриваются три фазы апгрейдинга продукции китайскими предприятиями-экспортерами. При этом, когда более передовые предприятия вступают в последующую, новую фазу, для менее передовых продолжается, а то и начинается предыдущая. Иными словами, в масштабах всей китайской промышленности фазы не следуют в строгом порядке одна за другой, а накладываются друг на друга.

Фаза первая – это переход от производства конечной продукции для зарубежных заказчиков с использованием преимущественно импортированных компонентов и материалов к производству продукта целиком или большей частью внутри Китая. Иначе говоря, к производству конечного продукта, в котором достойное место занимают компоненты и материалы, произведенные китайскими предприятиями. Дизайном изделия при этом по-прежнему занимается зарубежный заказчик. Такое производство обозначается термином OEM (original equipment manufacturing – «производство на собственном оборудовании»). Этот переход был в значительной мере совершен в 1990-е и 2000-е годы, но продолжается и по сей день.

Вторая фаза – переход к производству товаров, дизайном которых занимается уже сам китайский производитель, но в соответствии со спецификацией заказчика (ODM – Original Design Manufacturing). Эта тенденция стала все более отчетливо просматриваться в 2000-е годы и усилилась в прошедшем десятилетии.

И, наконец, третья фаза – это переход к производству товаров с собственным брендом, где все основные функции, связанные с созданием новой стоимости, начиная с разработки концепции продукта и дизайна, выполняет китайская компания (OBM – original brand manufacturing). Ключевое слово здесь – собственный бренд.

Именно эта фаза наступила сейчас, в конце 2010-х – начале 2020-х годов.

Наступление китайских брендов

Сколько известных китайских брендов Вы сегодня сможете назвать с ходу, дорогой читатель? Наверно, где-то между одним и двумя десятками. Думаю, что к началу 2030-х эта цифра возрастет раза в три по меньшей мере.

Рост числа признанных китайских брендов и усиление их мировых позиций – одна из важнейших черт новой экономики XXI века.

Как правило, эти бренды сначала получают признание на внутреннем рынке страны – благо он расширяется высоким темпом и предъявляет растущий спрос на «новое и интересное». Далее они завоевывают почитателей в НЭД / развивающихся странах, а уже потом, как бы пройдя обкатку, находят покупателей в развитом мире.

Громадная неоновая реклама Haier, на сегодняшний день крупнейшего в мире производителя бытовой электроники, уже давно красуется в самом центре токийской Гиндзы, на знаменитом перекрестке напротив старейшего японского универмага Мицукоси и нового ультрасовременного здания Nissan. Она как бы олицетворяет успех, достигнутый фирмой на очень сложном для новых игроков японском рынке. Ну а Huawei, сейчас один из лидеров в области технологий G5, потряс западный мир не только тесными связями с коммунистической верхушкой, но и высоким уровнем технологий и качеством продукции. Хоть и тяжко ему становится из-за американских санкций.

В 2000-е годы китайскими пионерами на поприще брендинга стали прежде всего производители бытовой электроники: тот же Haier, Lenovo, TCL, Hisense. Потом процесс пошел вширь. Постепенно он охватывает больше и больше отраслей – в том числе традиционных, низкотехнологичных, где китайцы поначалу завоевывали мировые рынки, производя товар «простой и дешевый».

Игрушки

Одной из таких отраслей стало производство игрушек, три четверти мирового объема которого приходится на Китай.

Первые успехи были достигнуты уже в прошлом десятилетии, когда, например, своя, «домашняя» куколка Kurhn нашла в стране значительно больше покупателей, чем всемирно известная Barby Girl.

В конце 2010-х – начале 2020-х примерно 95 % всех китайских компаний в отрасли все еще работают в формате OEM. Однако, продолжая эту работу, они одна за другой берутся за создание собственных брендов или совместных брендов с партнерами из развитых стран.

Например, Hangzhou ZT Model Company (HZTMC) из Ханчжоу, провинция Чжэньцзянь, известная прежде всего своими моделями аэропланов, создала совместные бренды 10 видов продукции с партнерами из Испании, Португалии, Австралии и Британии. Далее компания собирается покорять Соединенные Штаты. Новые предложения с Запада заключать контракты в формате OEM она не принимает. За совместными брендами должны последовать собственные.

А Rapstar из провинции Гуандун, известный производитель игрушечных машин, экспортирует товары уже только под собственным брендом. Большим успехом для компании стало получение эксклюзивного права выпускать игрушечные модели BMW[255].

Мебель

На рынке мебели, при значительном росте интереса китайских потребителей к европейским и американским брендам, быстро росли и продажи отечественных компаний-производителей, сумевших создать популярный бренд, предложив покупателю нечто оригинальное, не похожее на продукцию зарубежных конкурентов.

К примеру, компания Shanghai Yun Dian Mahogany Furniture предлагает как предметы мебели в классическом китайском стиле, так и высококлассную дорогую мебель, сочетающую в себе традиционные китайские и европейские черты. В этой второй нише ее позиции особенно сильны. Яркой отличительной чертой ее продукции является и то, что вся она сделана из красного дерева.

Еще одна китайская фирма, добившаяся больших успехов в верхнем сегменте рынка – Zhihao Furniture, город Фошань, провинция Гуандун. Она производит высококлассные кожаные диваны. Материал – как высококачественная китайская, так и итальянская кожа. Такие ее бренды, как Menoir (верхний сегмент рынка), Sofia (средний сегмент) и Kouma («разумная цена при хорошем качестве») получили известность не только в Китае, но и за его пределами: в Южной Корее, Испании, Австралии, Польше.

Товары производственного назначения

Крепнут позиции китайских брендов и на рынках товаров производственного назначения.

Мировую известность приобрела BYD, снискавшая славу как производитель литиево-ионных батарей для электромобилей, а в 2000-е начавшая успешное проникновение в саму автомобильную отрасль, став в первой половине 2020-х крупнейшим мировым производителем электромобилей. Среди ее акционеров – небезызвестный Уоррен Баффетт.

А в электромашиностроении Shanghai Electric и Harbin Electric выросли в мощных конкурентов General Electric и других традиционных лидеров.

Китай и бренды

Продукция, произведенная Китаем как мировой фабрикой, до сих пор воспринимается по большей части как простая, массовая и, мягко говоря, не очень качественная. В духе «Poorly Made in China» – «Плохонько сделано в Китае», как называлась одна из книг-бестселлеров по китайской экономике[256]. И для этого по-прежнему есть основания. И сегодня, в наши дни, есть и такой Китай. Но когда мы говорим о Китае, тем более нынешнем, развившемся Китае, ключевым словом становится «многоликий». (Прямо как в фильме Э. Рязанова: многоликий вы наш!)

А посему есть и другой Китай. Китай, который, несмотря на все потрясения XIX и особенно XX веков, несмотря на все ужасы маоизма и, с позволения сказать, «великой культурной революции», несмотря на позорную кровавую бойню на площади Тяньаньмэнь в 1989-м, сохранил корни, родимые пятна одной из древнейших мировых цивилизаций, создавшей великую культуру – в том числе производственную.

Этот Китай представляет собой страну с богатейшими традициями производства высококачественной, высококлассной и «брендовой» продукции. Он способен «производить роскошь» или, если угодно, «производить наслаждение». Сейчас эти традиции помаленьку-потихоньку возрождаются в новых исторических, политических, экономических условиях.

Например, все большей известностью в мире пользуются китайские автосалоны или Шанхайская неделя моды. Растет интерес к китайской живописи, произведениям декоративного искусства, дорогим предметам интерьера и т. д.

На этом фоне, опять же помаленьку-потихоньку, в отношении многих видов произведенной в Китае продукции, а также предоставляемых китайскими компаниями услуг заработает иной стереотип восприятия: «китайское – значит отличное», или «китайское – это круто».

Разговор о китайских брендах – под другим углом зрения – будет продолжен в следующих главах. Здесь, чтобы немного заинтриговать читателя, скажу, что по темпу роста числа брендов, входящих по своей ценности в первую мировую сотню, Китай сегодня опережает любую другую страну, кроме США.

Наступление китайских брендов меняет роль Китая, а значит, и в целом расстановку игроков в мировой экономике. Меняет в разных аспектах.

«Другой» Китай представляет собой страну с богатейшими традициями производства высококачественной, высококлассной и «брендовой» продукции. Он способен «производить роскошь», или, если угодно, «производить наслаждение».

Так, с ростом числа известных брендов повышается интерес китайских компаний к патентованию своей продукции и в целом к защите прав интеллектуальной собственности. Это распространяется и на те секторы, которые находятся на самом гребне технического прогресса. К примеру, по официальным китайским данным, страна является мировым лидером по числу зарегистрированных патентов, связанных с технологией 5G[257].

Аспект пятый: Вертикальное разделение труда между Китаем и развивающимися странами

Между Китаем и другими развивающимися странами, прежде всего азиатскими, складывается разделение труда вертикального характера, как между развитыми и развивающимися экономиками. Китайские компании переносят в эти страны простые трудоемкие производства – такие, как сборка бытовых электроприборов или конечные стадии пошива одежды, стремясь сократить затраты на рабочую силу и в целом себестоимость продукции. При этом для таких производств поставляются произведенные в Китае оборудование, компоненты, материалы. Например, Вьетнам импортирует из Китая 60 % используемых в производстве одежды тканей.

Во Вьетнаме и Камбодже уже сегодня мы находим массу открытых китайскими текстильными компаниями пошивочных фабрик. Китайский бизнес проникает в Лаос, Бангладеш, Пакистан и дальше, уже в Африку: особенно в Кению и Эфиопию.

А крупнейший в мире производитель нержавеющей стали Tsingshang Holding Group инвестировал ни много ни мало 5 миллиардов долларов в совместное предприятие на острове Сулавеси в восточной Индонезии, поблизости от богатейших месторождений никеля. Оно начало работать в 2017 году, выйдя на самую низкую производственную себестоимость нержавеющей стали в мире.

В той же Индонезии ведущие автомобилестроительные компании Китая Donfeng Sokon Motors и Wuling Motors построили крупные заводы в окрестностях Джакарты (мощностью соответственно 50 тысяч и 12 тысяч автомобилей в год), вступив в борьбу за рынки стран Юго-Восточной и Южной Азии. Более того, Donfeng Sokon начала обратный экспорт в Китай[258].

За 2010-е годы Китай превратился в одного из крупнейших инвесторов в странах АСЕАН. Среднегодовой объем его прямых инвестиций в регионе увеличился с 6,9 миллиарда долларов в 2011–2015 годы до 11,5 миллиарда в 2016–2020 годы[259]. А для Камбоджи и Лаоса он стал бесспорным и бессменным инвестором номер один.

Рост прямых инвестиций китайских фирм в азиатские и другие «дешевые» развивающиеся страны в конце 2010-х нередко связывали с тем, что китайцы стремятся экспортировать произведенную там продукцию в США, обходя санкционные импортные тарифы. Или же пользоваться возможностями, которые открывают заключенные этими странами соглашения о свободной торговле – прежде всего Всеобъемлющее и прогрессивное соглашение о Транстихоокеанском партнерстве (CP TPP) и соглашение между Вьетнамом и ЕС. Эта сторона дела, безусловно, присутствует. Но она только усиливает тренд, а не создает его. Главный стимул для марш-броска в развивающиеся страны – более низкие, чем в Китае, уровни производственных затрат. И начался этот марш-бросок еще до трамповских санкций и до подписания упомянутых соглашений.

Последствия «китайского переезда»

Если собрать все эти пять пунктов воедино, то можно сказать, что в новой мировой экономике Китай в значительной степени позиционировал себя как развитая страна (хотя по общепринятым критериям дохода на душу населения он таковой не является, да и по производительности труда от развитых стран отстает).

Растут зарплаты китайских работников, увеличивается себестоимость сделанной в стране продукции, набирает силу ее апгрейдинг – и многие сделанные в Китае товары переходят в более высокий ценовой пояс, а китайские фирмы переезжают на более высокие этажи в здании международного разделения труда. Такого рода репозиционирование до сих пор было характерно для развитых стран.

Тем самым открываются новые возможности для промышленного роста более «дешевых стран» – так называемых новых «мини-Китаев», который зачастую поддерживается прямыми и прочими китайскими инвестициями.

Но это не конец истории.

Переезжая на более высокие этажи международного разделения труда, Китай отнюдь не освобождает более низкие (то есть сегмент производства «простых» товаров массового спроса, где главный фактор конкурентоспособности – цена). Да, он их приоткрыл, потеснился, позволил и даже помог вселиться туда более основательно когорте новых «мини-Китаев». В ней оказываются и такие наши КНЭД, как Турция, Мексика, Индия и Индонезия, а еще Вьетнам, Филиппины, Бангладеш и так далее (подробный разговор о них чуть ниже). Да, «мини-Китаев» мы видим немало и конкуренция с их стороны становится сильнее.

Однако, даже вместе взятые, они неспособны вытеснить «большой Китай» с позиции игрока номер один в этом «простом» сегменте мирового рынка. Причина – прежде всего, совершенно иной масштаб экономики (даже по сравнению с Индией, не говоря уже о прочих), который позволяет Китаю производить наиболее широкий спектр товаров, предоставляя покупателям такие возможности выбора, которые не в состоянии предложить никто другой.

Вот только одна иллюстрация. Представьте, что вам нужен поставщик такого «простого» товара, как пластиковые пакеты, и вы входите в онлайн-поисковик Alibaba. Там вы найдете почти четыре тысячи кандидатов в поставщики из Китая, в то время как следующий за ним Вьетнам – один из главных «мини-Китаев» – предложит вам менее 500[260].

Но преимущество в масштабах производства и широте выбора – это не все. Китай ушел далеко вперед от «мини-Китаев» – за исключением, возможно, Турции и Мексики – по уровням развития инфраструктуры, логистики, подготовки кадров, управления экономикой. И еще он опережает их в том, что именуется «трудовая мотивация». Если сказать проще, это готовность работников работать на совесть.

Сохранение лидерства Поднебесной в производстве «простых» товаров массового спроса – еще одна важнейшая «старая» черта новой мировой экономики.

Продвигая апгрейдинг, Китай в то же время по-прежнему производит в громадных масштабах «простые» майки, рубашки, кроссовки, рюкзаки, сумочки, пластиковые пакеты, игрушечных медвежат, петарды и так далее и тому подобное – притом что производство таких товаров тоже отнюдь не остается в стороне от технического прогресса, включая автоматизацию.

Вместе с тем, поскольку китайские зарплаты и другие производственные издержки растут быстро и существенно, цены на эти «простые» товары тоже становятся выше. Раньше они были «простыми и дешевыми» – теперь они «простые», но уже не так чтоб очень дешевые. Но китайские экспортеры все равно удерживают за собой бОльшую часть мировых рынков, поскольку конкуренты из «мини-Китаев», в силу меньших масштабов производства, просто не в состоянии их наполнить.

Производство и экспорт «простых» товаров уже не могут быть главным двигателем роста экономики Китая – она для этого сегодня слишком велика и технологически продвинута, но они остаются важной частью его экономической машины.

Сказанное, однако, не означает, что китайским производителям дозволено почивать на лаврах. Конкуренция усиливается – и отнюдь не только со стороны «мини-Китаев». Переезжая на более высокие этажи в международном разделении труда – те этажи, где уже «живут и работают» компании из развитых стран, китайские фирмы должны конкурировать именно с ними по технологиям, качеству продукта, силе бренда.

Для китайской стороны это, как правило, очень тяжелый, а зачастую и неравный бой. С другой стороны, производителям из развитых стран новая мировая экономика несет радостную весть: их ценовая конкурентоспособность относительно китайцев быстро растет, причем – факт огромной важности – это относится как к сложной техноемкой, так и к простой трудоемкой продукции.

Тем самым открываются новые возможности для промышленного роста более «дешевых стран» – так называемых новых «мини-Китаев», который зачастую поддерживается прямыми и прочими китайскими инвестициями.

Сохранение лидерства Поднебесной в производстве «простых» товаров массового спроса – еще одна важнейшая «старая» черта новой мировой экономики.

Неудивительно, что они все чаще и все успешнее нажимают на позиции китайских конкурентов. Ставка при этом делается по-прежнему на неценовые факторы конкурентоспособности, на качество – но уже при значительно более благоприятном соотношении уровней цен.

К примеру, мы немало говорили и писали о больших достижениях китайских производителей батарей для электромобилей. Производство у них росло головокружительным темпом – в первую очередь благодаря высокой ценовой конкурентоспособности. Но в конце прошлого десятилетия наступили трудные времена – не только потому, что рост продаж электромобилей в Китае фактически застопорился, или потому, что автомобилестроители начали производить батареи сами. Есть и еще одна важнейшая причина: резкая активизация на китайском рынке японских и южнокорейских фирм, которые, сохраняя технологическое превосходство перед большинством китайских компаний, теперь оказались вполне способными конкурировать с ними и по ценам. Разразившаяся война цен сломала многих китайских производителей. В середине 2019 года их осталось около 100 – вдвое меньше, чем было тремя годами ранее[261].

Нашему взору предстают два Китая. Первый, если говорить o его месте в мировом производстве, стал, по сути, одной из крупных развитых или почти развитых стран. Но пока это развитая страна-дебютант. Ей еще надо работать и работать над собой, чтобы не только когорта компаний-лидеров, но и вся экономика могла конкурировать по технологиям и качеству продукта в одной весовой категории с Америкой, Европой, Японией или Южной Кореей.

Второй Китай – это по-прежнему развивающаяся страна, которая остается лидером в мировом производстве «простой» продукции, но, утрачивая былую ценовую конкурентоспособность, должна соревноваться в этом сегменте мирового рынка как с другими, более «дешевыми» развивающимися странами, так и с возвращающимися туда производителями из развитых государств.

Кто контролирует глобальные технологические цепочки?

Мы подошли к очень важной части нашего повествования.

Сегодня, когда мы говорим о соотношении сил между экономическими державами, мы должны отслеживать, какие компании из каких стран являются ключевыми игроками в глобальных технологических цепях. Кто, иными словами, создает внутри этих цепей основную часть добавленной стоимости (в том числе, а зачастую и в первую очередь, обеспечивая необходимые для функционирования цепи услуги) и «забирает» основную часть дохода.

Хрестоматийным примером, позволяющим понять, как могут распределяться роли между фирмами-участниками цепи, является технологическая цепочка чемпиона мира по производству смартфонов Apple.

Большая благодарность авторам статьи «Кто захватывает ценность, созданную в глобальных инновационных сетях»[262]. В ней представлена полная раскладка цены модели iPod 30 GB на конец 2000-х годов, когда они проводили свое исследование.

Вся цена такого iPod в том случае, если его продает в США не принадлежащая к сбытовой сети Apple розничная компания, составила 299 долларов. Из них на материалы и компоненты, а также оплату работы производителей-контрактников пришлось 144,40 доллара. При этом доля всех производителей из Китая, где осуществляется сборка продукта, включая изготовителей компонентов и материалов, составила 85 долларов; доля японских производителей компонентов и материалов – 27 долларов, тайваньских 5 долларов и корейских 1 доллар. Другие американские компании – поставщики промежуточной продукции и услуг взяли 7 долларов. На всех остальных участников цепочки, не поддающихся учету, пришлось 19 долларов.

Разница между розничной ценой в 299 долларов и оплатой всех вышеперечисленных производителей и поставщиков услуг, равной 144,40 доллара, составляет 154,60 (округленно 155) доллара. Это затраты на транспортировку, доход американских розничных продавцов и, наконец, валовой доход самой Apple. На транспортировку и доходы розницы с каждого проданного iPod уходило 75 долларов. Таким образом, у самого Apple оседало 80 долларов.

Иными словами, Apple – главная компания в цепочке, выполняющая такие функции, как дизайн, разработка программного обеспечения, маркетинг – удерживает более одной четверти валового дохода от продаж. В этой технологической цепочке она – царь и бог, а все другие работают под ней и на нее. «Если что», значительную часть участников цепочки Apple может заменить, а ей самой замены быть не может: без нее вся цепочка рухнет.

Это и есть позиция ключевого игрока, о которой мы писали в начале главы.

Безусловно, технологическая цепочка Apple способствует росту производства и экспорта Китая, где осуществляется сборка iPod и производится часть промежуточной продукции – и, соответственно, повышению его доли в мировом промышленном производстве и экспорте. Но такое повышение доли Китая никак не означает усиления его мировых позиций относительно США. Подобного рода цепочки усиливают мировую экономическую роль Китая, но роль США они усиливают еще больше. Америка здесь как бы «заставляет» китайских производителей работать на себя в рамках контролируемой ею глобальной производственно-сбытовой сети.

И еще один аналогичный пример из другой, близкой и понятной всем нам отрасли: пошив одежды.

Посмотрим на расклад стоимости костюма, сшитого по заказу американской компании (вероятно, розничной) в Китае и проданного в США за 425 долларов. Целых 86 % от этой суммы оседает в США, прежде всего у ключевой компании всей цепочки, а остальное получают компании Китая, где был изготовлен конечный продукт, и еще трех стран Восточной Азии, которые поставили необходимую для этого промежуточную продукцию. Всего за пошив и материалы покупатель платит лишь 9 % от общей стоимости товара, а 91 % приходится на оплату всех связанных с производством и продажей услуг и интеллектуальной собственности, а также, конечно, на прибыль главной компании.

Из Китая на мировые рынки поставляется огромное количество таких костюмов – много больше, чем из любой другой страны, и это, конечно, усиливает его позиции в мировом промышленном экспорте. Но… в еще большей мере усиливаются позиции американских и прочих западных компаний, которые дают китайцам заказы и забирают основную часть дохода. Иными словами, если говорить о балансе сил между странами, еще сильнее становятся мировые экономические позиции США и других развитых государств.

Сформулируем общее правило. Позиции страны на мировой экономической арене тем сильнее, чем чаще она (ее компании) занимает ключевые места в глобальных технологических цепях.

В настоящее время входящие в глобальные цепи китайские компании в значительном своем большинстве ключевых мест там не занимают, а работают по заказу и указу «зарубежного дяди». Ключевые места чаще занимают фирмы из развитых стран, прежде всего США. С другой стороны, увеличение числа компаний, захватывающих в цепях ключевые позиции, является важнейшим аспектом репозиционирования экономики Китая и, в меньшей степени, ряда других НЭД.

Однако высчитать, квантифицировать влияние этого фактора, когда мы сравниваем позиции государств в мировой экономике, практически невозможно. Чтобы хоть немного прояснить ситуацию, мы воспользуемся данными о том, о чем уже говорили выше: о брендах.

Какие компании занимают ключевые позиции в глобальных технологических цепях? Очевидно, прежде всего те, кто имеет международно признанный бренд – либо известный всем и каждому (это относится прежде всего к потребительским товарам и услугам), либо признанный в своей области (это обычно относится к товарам производственного назначения и бизнес-услугам). В этом контексте такой показатель, как количество «сильных» национальных брендов, обретает новый смысл как критерий экономического влияния страны в мире.

Наступление китайских брендов

Посмотрим на рейтинги ведущих мировых брендов – памятуя о том, что это только самая вершина айсберга. Кроме того, необходимо иметь в виду, что даже среди «самых-самых» есть бренды, чьи фирмы-владельцы работают в основном внутри страны и не создают глобальные цепочки.

Воспользуемся рейтингами BrandZ консультативно-аналитической фирмы Kantar Millward Brown[263]. С 2006 года она публикует списки сотни самых ценных мировых брендов на основе анализа огромных массивов финансовой и рыночной информации, а также опросов миллионов клиентов: как индивидуальных покупателей, так и компаний и других бизнес-организаций.

Бренды ранжируются по ценности в текущих долларах (dollar value).

Ценность каждого бренда определяется, во-первых, доходом, который он обеспечивает в настоящем, и, во-вторых, его способностью приносить доход в будущем.

Сначала оценивается настоящий доход. Для этого из валовых доходов фирмы-собственника вычитают себестоимость продукции или услуг, налоги и «стоимость капитала» (проценты по кредиту, дивиденды и т. д.) – то есть рассчитывают чистый доход. Затем оценивают вклад, который в этот чистый доход внес бренд как таковой, а не другие факторы: цена, широта выбора товара и т. д.

Обычно, как указывают аналитики фирмы, наиболее высокий доход приносят те бренды, которые при желании клиент может легко поменять на другие, но не меняет, поскольку именно данный бренд является для него наиболее привлекательным и поскольку этот бренд легко узнаваем и имеет ярко выраженную индивидуальность.

После этого оценивают способность бренда приносить доход в будущем, исходя из прогноза роста соответствующего сектора экономики и экономического роста стран, в которых бренд является ходовым, а также оценки способности бренда увеличивать свою долю рынка.

О чем говорит приводимая классификация ведущих мировых брендов?

Основную их часть, бесспорно, составляют американские. Присутствие Китая, однако, увеличивается стремительным темпом. По количеству фигурирующих в первой сотне брендов он вышел на второе место, но до Америки ему пока далеко. В 2006 году, когда был обнародован первый список топ-сотни, в него входила только одна китайская компания: China Mobile, занявшая, правда, очень высокую четвертую позицию, а в списке 2022 года китайских брендов было 13 против 59 американских.

Далее, в порядке убывания числа брендов, шли бренды германские – 6, французские – 5, индийские – 4, японские – 2 и по одному бренду из Австралии, Аргентины, Британии, Ирландии, Испании, Италии, Канады, Нидерландов, Саудовской Аравии, Швеции и Южной Кореи[264].

Китайские «сильные» бренды в значительной степени сконцентрированы в трех секторах: электроника, интернет и финансовые услуги. Выше всех – на пятом месте – расположился Tencent, а на восьмом – Alibaba.

В списке фигурировали также:

• алкогольный напиток Moutai компании Kweichou Moutai (14-е место);

• Meituan (51) – бренд компании Мэйтуань-Дяньпин, занимающейся доставкой на дом пищевых продуктов и других товаров, а также предоставлением различных услуг, заказанных через интернет;

• TikTok (53);

• крупнейший онлайн-ретейлер Китая JD.com (60);

• Промышленно-Торговый Банк Китая (62);

• мировой лидер бытовой электроники Haier (63);

• Huawei (67);

• финансово-страховая компания Ping An (77);

• Kuaishou – программа для обмена видео, разработанная компанией Kuaishou Technologies (82);

• China Mobile (88);

• производитель «умных электронных устройств» Xiaomi (97).

«Брендовая мощь» Китая еще отстает в разы от «брендовой мощи» Америки, но разрыв быстро сокращается.

Глава 4

Репозиционирование других новых экономических держав

Репозиционируется не только Китай, но и другие новые экономические державы.

Основных направления – три.

Первое. Те, кто может, расширяют массовое производство различных видов продукции, используя преимущество низких издержек (как правило, более низких, чем в Китае) и все больше дополняя Китай как мировые фабрики, хотя и меньшего масштаба. Именно эти страны стали называть «мини-Китаями».

Второе. Растущее число фирм не только из Китая, но и из других НЭД идет по пути апгрейдинга продукта и чем дальше, тем больше ставит в конкурентной борьбе не на цену, а на технологии, качество продукции и силу бренда. Эта тенденция сильнее в тех странах, где выше уровень зарплат и других производственных издержек (типичные примеры – Малайзия и Таиланд). Однако сразу оговоримся, что на этом пути продвижения вперед, сопоставимого с китайским, нет ни у одной другой новой экономической державы.

Третье. Компании из НЭД все чаще интегрируются в глобальные технологические цепочки (где ключевые позиции, как правило, занимают компании из развитых стран) так, что им поручаются операции, выполнение которых требует достаточно высокого технологического уровня и добротной профессиональной подготовки персонала: например, производство важных компонентов, точная обработка металла или профессиональные услуги. В таких случаях они оказываются хоть и не главными, но важными и часто труднозаменимыми игроками в цепочке и забирают значительно большую часть добавленной стоимости, чем тогда, когда им доверяют только простейшие трудоемкие операции.

«Мини-Китаи»

Среди стран нашей восьмерки на эту роль претендуют Турция, Мексика, Индонезия и Индия. За пределами восьмерки главный претендент – это Вьетнам, за которым следуют Бангладеш и Филиппины. Это крупные страны. Есть еще мелкие и средние. В Азии к ним относятся прежде всего Камбоджа и Лаос. В Центральной Европе основной «мини-Китай» – это Польша.

Самую большую по масштабам программу развития национальной обрабатывающей промышленности в 2014 году запустило правительство премьер-министра Моди в Индии. Называется она просто и ясно: «Делай в Индии», или «Производи в Индии» (Make in India).

Цель – вхождение страны в пятерку крупнейших мировых центров промышленного производства. Поставленные задачи – к 2022 году увеличить долю обрабатывающей промышленности в ВВП с 16 % до 25 % и создать там ни много ни мало 100 миллионов рабочих мест. Ни та, ни другая не решены. Скажем, по данным на 2023 год доля обрабатывающей промышленности в ВВП составила 13 %. Это меньше, чем девять лет назад, но на то есть оправдание: высокие темпы роста сферы услуг. Да и сельское хозяйство не дремлет: например, страна стала первым в мире экспортером риса. Важно то, что политическая воля руководства страны и персонально премьер-министра в сочетании с комплексом реальных мер в поддержку обрабатывающей промышленности все равно рождают новый вектор в экономическом развитии страны. Чем дальше, тем больше Индия становится мировой промышленной державой. Так, уже сегодня это второй в мире производитель мобильных телефонов. В 2019 году они выпускались сотней с лишним компаний[265], в то время как в 2014 году заводов было ровно два[266]. Samsung перевел одно из своих крупнейших производственных подразделений из Китая в штат Уттар-Прадеш. На крупномасштабные инвестиции в индийское производство решились Apple и новая китайская звезда мирового бизнеса Xiaomi[267].

Важно то, что, выдвигая эту инициативу как ключевой элемент своей экономической стратегии, правительство Моди грамотно и по-современному расставило акценты. Цель инициативы – одновременно и импортозамещение, и стимулирование экспорта промышленных товаров. Для Индии это крутой поворот – раньше промышленная политика была ориентирована в основном на «чистое» импортозамещение.

Далее, название «Делай в Индии» говорит само за себя. Призыв обращен к компаниям всего мира. Это значит, что ключевая роль в индустриализации отводится привлечению прямых зарубежных инвестиций (естественно, наряду с инвестициями индийских компаний – как частных, так и государственных).

Индия становится не «вторым Китаем», а именно одним из новых мини-Китаев, одним из новых заметных игроков в производстве и экспорте промышленной продукции.

Приведем в связи с этим фрагмент первой речи Моди в качестве премьер-министра в День независимости страны 15 августа 2014 года: «Я хочу сказать людям во всем мире: приезжайте и производите в Индии… У нас есть квалифицированные, талантливые, дисциплинированные люди, у нас есть желание сделать что-то реальное. Мы хотим предоставить миру шанс производить в Индии»[268]. Для Индии такой ракурс опять же означает громадный поворот: традиционно отношение к привлечению иностранного капитала здесь было весьма настороженным – преобладал менталитет опоры на собственные силы.

В рамках реализации программы усилены налоговые стимулы для мелких и средних фирм-экспортеров трудоемкой продукции и отменены таможенные тарифы на многие виды импортируемых компонентов – в частности для сборки мобильных телефонов и электромобилей. Разрешено создание в автоматическом режиме (компаний без предварительного разрешения властей) со стопроцентной иностранной собственностью для контрактного производства[269].

Одним из стержней стратегии «Делай в Индии» стала НЭП (NEP: National Electronic Policy) – Национальная Электронная Политика, поскольку роль локомотивов индустриального роста отведена производству мобильных телефонов и электронного оборудования и упаковки для полупроводников. Новая версия НЭП была принята в 2019 году. За пять лет товарооборот отрасли намечалось увеличить на 32 % – при существенном увеличении домашнего контента[270]. Функции государства – кредитование производителей под низкий процент, предоставление гарантий по кредитам и субсидирование выплаты процентов, финансовая поддержка компаний, подающих заявку на регистрацию патента.

В индийской и не только индийской прессе инициатива Моди нередко подвергается критике: мол, не видно, чтобы Индия становилась центром обрабатывающей промышленности, объемы зарубежных инвестиций в промышленное производство не очень-то впечатляют и т. д. Возможно, мощный государственный PR создал представление или иллюзию о том, что руководство страны замахивается на превращение Индии в новую мировую фабрику, сопоставимую с Китаем. Но этого нет и не будет.

Индия становится не «вторым Китаем», а именно одним из новых мини-Китаев, одним из новых заметных игроков в производстве и экспорте промышленной продукции, используя для этого, как и Китай в 1980–90-е, прежде всего свое «преимущество дешевизны» – пока еще низкий, по международным меркам, уровень затрат на оплату труда среднего работника.

Вслед за этим чем дальше, тем больше индийские производители полезут вверх по ценностной лестнице.

Важной, хотя и не такой заметной (в тени могучего соседа) мировой фабрикой стала Мексика. Если вдуматься, произошедший там структурный поворот поражает воображение. В 1980-х годы более 60 % мексиканского экспорта составляла нефть, а в 2010-е более 80 % пришлось на продукцию обрабатывающей промышленности – прежде всего общего машиностроения, автомобилестроения и электроники. Страна закрепилась в первой пятерке крупнейших экспортеров автомобилей (главные экспортеры – естественно, дочки американских, японских, немецких автомобильных гигантов). Это также один из крупнейших экспортеров холодильников и телевизоров – притом что большая часть компонентов импортируется из азиатских стран. Можно привести и такой неожиданный пример: среди экспортеров медицинского оборудования в США мексиканцы вышли на первое место (хотя значительная часть компонентов опять же импортируется). Бодро расходятся на мировых рынках – особенно в США – экспортируемые страной компьютеры, точные приборы, химикаты.

Еще один новый «мини-Китай» – это Турция. Тут, несмотря на возникшие вышеописанные трудности роста, в 2018 году началась прямо какая-то магия цифр. Вернее, магия одной цифры. И какой бы вы думали? Тринадцать! Но магия, скорее, счастливая. За год было привлечено 13 миллиардов долларов прямых инвестиций, что на 13 % больше, чем годом ранее, в то время как в мире в целом объем прямых инвестиций, наоборот, упал на 13 % до… 1,3 триллиона долларов[271]. Значительная часть привлеченных инвестиций пошла в обрабатывающую промышленность, в том числе в экспортные производства – и огромную роль при этом сыграло «преимущество дешевизны»: сравнительно невысокие затраты на оплату труда турецких работников при их сравнительно высокой производительности.

Чтобы показать возможности «мини-Китаев», приведем пример.

McKinsey сравнила себестоимость, включая расходы на транспортировку, «простых» джинсов, произведенных для продажи в США на фабриках в Китае и Мексике. Получилось, что в Мексике на 12 % дешевле. (А если производить в самих США, то себестоимость будет выше, чем при производстве в Китае, на 17 % – не такая большая разница: это в подтверждение того, что мы писали о сокращении разрыва в себестоимости производства между Китаем и США.) А если продавать эти джинсы в Германии, то дешевле, чем в Китае, производить в той же Турции – на 3 %. А если производить в Бангладеш, то себестоимость будет ниже на целых 20 %, но сроки доставки увеличатся до месяца[272].

Индонезия. Еще одна крупная текстильная держава, все больше «дополняющая» Китай. В конце 2010-х ведущие компании отрасли ставили перед собой цель увеличивать годовые объемы где-то на 15 % ежегодно. С приходом коронавируса из-за возникших проблем с поставками из Китая объемы заказов индонезийцам выросли еще больше, позволив им значительно превысить целевые показатели.

Апгрейдинг и бренды

Начнем с Таиланда. Charoen Pokhpand стала ведущим мировым игроком на рынке высококлассных мороженых морепродуктов (компания поставляет их, в частности, в лучшие отели по всему миру), а Dhusit Thani вошла в число популярных международных сетей пятизвездных отелей. Я уже не говорю про всемирно известный тайский спортивный напиток Red Bull – идет на ура, хотя цена кусается. Заметны и технологические достижения в тяжелой промышленности – скажем, в 2000-е годы тайские металлургические предприятия начали производить специальные стали.

Далее – Мексика. Здесь в конце 2000-х – первой половине 2010-х годов фирма Мастретта, основанная промышленным дизайнером Daniel Mastretta, вышла на мировые рынки с созданной под его руководством моделью спортивного автомобиля Mastretta MXT, который стал популярным брендом в США и ряде европейских государств – притом что цена составила около 60 тысяч долларов. Автомобиль почти полностью производится внутри страны.

А еще, например, на винном рынке Японии ведущую позицию, обойдя по совокупному объему продаж самих французов, заняли чилийские компании (причем не только в сегменте самых дешевых вин) и, более того, «пошли» Хванчкара, Кинзмараули и прочая грузинская классика по ценам 3500 иен (порядка 23 долларов) и выше.

Очевидно, что касается потребительских товаров, да и услуг, между развитыми и наиболее удачливыми НЭД / развивающимися странами начинается своего рода встречное движение потребительского спроса. Если в этих последних потребители хотят «настоящих» европейских, американских, японских товаров, то потребителей в развитых странах все больше интересуют необычные, оригинальные или просто высококачественные товары, предлагаемые лучшими компаниями из НЭД.

А вот другой сюжет движения вверх по ценностной лестнице. Вьетнам начинает позиционироваться как центр не только производства, но и исследований и разработок. Например, крупным прорывом на этом направлении стало открытие в Ханое в конце 2022 года научно-исследовательского центра Samsung для проведения исследований в таких областях, как искусственный интеллект и интернет вещей.

Это естественно, поскольку страна имеет довольно-таки продвинутую систему не только среднего, но и высшего образования, немало хороших университетов. Более того, она превратилась в один из наиболее привлекательных «рынков» для университетов и других образовательных учреждений Америки, Европы и Японии, включая самые престижные: значительное число молодых вьетнамцев стремится получить образование за рубежом. После выпуска многие из них возвращаются на родину.

А индонезийское правительство, при помощи уже упоминавшейся консультативной фирмы A.T. Kearney, разработало дорожную карту «Сотворение Индонезии 4.0» (The Making Indonesia 4.0 Roadmap), официально утвержденную президентом Джоко Видодо в апреле 2018 года. Центральное место отводится повышению технологического уровня и производительности труда в пяти промышленных отраслях: пищевая, текстиль и производство одежды, автомобилестроение, химия и электроника. В частности, в текстильной промышленности акцент делается на автоматизацию, внедрение передовых технологий обработки тканей и эффективное управление технологическими цепочками, а в автомобилестроении – на автоматизацию, рост производства компонентов и формирование кластеров[273].

Добавим, что в прошлом десятилетии индонезийский автопром сделал очень большой шаг вперед по объемам как производства, так и экспорта. Изначально отрасль ориентировалась на внутренний рынок, но в первой половине 2010-х стал быстро расти экспорт в другие страны Юго-Восточной Азии, Северную Африку и на Ближний Восток, причем предложение подчас не поспевало за спросом. Доля автомобилей во всем экспорте страны, составлявшая в 1996 году всего 0,9 %, в 2012 году подскочила до 4,3 % – при ведущей роли компаний с участием зарубежного капитала[274]. В первую очередь это дочки японских фирм во главе с Toyota, но прошедшее десятилетие было отмечено и активизацией компаний из других стран: возвращением General Motors, приходом индийской Tata, китайских Geely и уже упоминавшихся Donfeng Sokon Motors и Wuling Motors.

Очевидно, что в Индонезии – стране в первую очередь энерго-сырьевой и аграрной, формируется более сбалансированная отраслевая структура экономики и повышается роль обрабатывающих отраслей, часть которых пытается идти вверх по ценностной лестнице. Правительство определяет конечную цель «Стратегии 4.0» как строительство «экономики знаний», ведомой технологически продвинутой обрабатывающей промышленностью. Введены, в частности, сильные налоговые стимулы для инвестиций в исследования и разработки и в повышение квалификации персонала.

Индонезия хочет стать новым азиатским тигром, подобным Южной Корее и Тайваню, только большего размера. При этом, несмотря на емкий и растущий внутренний рынок, ее стратегия ориентирована на расширение промышленного экспорта. Развитие обрабатывающей промышленности на основе внедрения технологий 4.0 должно привести к достижению одной из важнейших и весьма амбициозных национальных целей: увеличение отношения чистого экспорта (то есть разницы между экспортом и импортом) к ВВП до 10 %[275]. Сейчас страна нередко сводит годовое торговое сальдо с дефицитом, а если и имеет профицит, то мизерный.

И наконец, Индия. Одной из самых конкурентоспособных отраслей экономики страны стала сфера так называемого аутсорсинга бизнес-процесса (BPO – business process outsourcing). Этот замысловатый термин обозначает выполнение по контракту с различными компаниями и другими деловыми организациями разных видов работ, необходимых для обеспечения их деятельности. Изначально речь шла прежде всего о работе по ведению счетов и составлению текущей документации. Самый простой пример – расчет зарплаты работников, составление платежных документов и ведение ведомостей. Близки по характеру и услуги центров по приему телефонных звонков (call centers).

Аутсорсинг такого рода операций, то есть их поручение специализированным компаниям в развивающихся странах, позволяет фирмам из развитых государств (а теперь уже и ряда «дорогих» НЭД) существенно сокращать затраты на оплату труда.

В секторе услуг ВPO Индия оказалась бесспорным мировым лидером. Ее главным козырем стал огромный кадровый ресурс: дешевая рабочая сила со знанием английского языка и уровнем базового (среднего) образования, вполне достаточным для того, чтобы выполнять такого рода несложную техническую работу. Кстати говоря, позицию номер два заняли Филиппины: у них есть все то же самое, только масштаб меньше. У Индии число занятых в этом секторе к середине прошлого десятилетия достигло трех миллионов человек, а годовой объем продаж – 20 миллиардов долларов.

Но шло время, и в отрасли стала усиливаться глобальная конкуренция. Серьезными конкурентами вслед за Филиппинами стали Малайзия, Мексика, Бразилия, Польша, Марокко, Колумбия. А дальше – «сам» Китай и Вьетнам… Но и это не все. Появились мощные конкуренты в развитых странах: особенно в Соединенном Королевстве (более 800 тысяч занятых) и Ирландии, но также и в США.

И тут, чтобы удержаться на переднем краю, индийская ВРО начала взбегать вверх по ступенькам ценностной лестницы. Одно из самых больших достижений экономики Индии в наши дни – это выдвижение в лидеры в области, так сказать, аутсорсинговых услуг с высокой долей добавленной стоимости. Например, исследовательских и аналитических услуг, юридических услуг (LPO: legal process outsourcing, в переводе – аутсорсинг юридического процесса), услуг инжиниринга (EPO: engineering process outsourcing – аутсорсинг процесса инжиниринга) и т. д.

Интеграция в глобальные технологические цепочки

Передовые компании из НЭД успешно встраиваются в глобальные технологические цепочки, становясь там важными игроками. Растет число таиландских, мексиканских, турецких и других компаний, имеющих деловые отношения с американскими, европейскими, японскими фирмами, для которых они производят компоненты и материалы либо выполняют определенные, требующие достаточно высокого технологического уровня производственные операции.

Так, в Таиланде число производящих автомобильные детали и компоненты компаний первого уровня (то есть компаний, поставляющих свою продукцию непосредственно производителям конечной продукции) достигло примерно четырех сотен, а общее число субпоставщиков второго и третьего уровней перевалило за тысячу. Компоненты таиландского производства не только поступают на автозаводы внутри страны, но и чем дальше, тем больше экспортируются, в том числе в развитые страны. Главный импортер – Япония. Ведущий таиландский производитель Summit Group – это громадная компания с миллиардными оборотами и высокоавтоматизированным производством. Численность персонала – примерно 25 тысяч человек. В Японии она прославилась еще и тем, что поставила под свой контроль фирму Ogihara – одного из наиболее известных в стране изготовителей прессовых форм[276].

А в электронной промышленности таиландские компании стали крупными экспортерами интегральных схем и жестких дисков (hard disc drive).

Когорта мексиканских фирм, в том числе производителей компонентов, успешно вошла в технологические цепочки ведущих американских и других транснациональных корпораций в таких отраслях, как общее машиностроение, электроника, автомобилестроение и даже аэрокосмическая промышленность.

Ведущие компании из НЭД, конкурентоспособность которых определяет в первую очередь не дешевизна, а технологии, качество продукта и сила бренда, становятся все более заметной частью мирового бизнес-пейзажа. Принципиальный вопрос, однако, заключается в том, сформируется ли в этих странах «критическая масса» таких компаний, чтобы конкурентоспособной по названным параметрам стала национальная экономика в целом. Здесь пока заметно продвинулся вперед только Китай.

Глава 5

Время репозиционирования

Напомню, репозиционирование страны в мировой экономике – это изменение набора отраслей и сегментов мирового рынка, в которых она конкурентоспособна. Можно сказать, передел, перекройка (чуть не написал «перестройка») ее «зон высокой конкурентоспособности».

Репозиционирование может происходить как в рамках одной отрасли – например сдвиг «зоны высокой конкурентоспособности» от «простых» товаров и услуг к более «сложным», с более высокой долей добавленной стоимости (или – в рамках глобальных технологических цепочек – переход от технологически простых операций к более сложным), так и между отраслями – расширение круга или изменение набора отраслей, в которых страна конкурентоспособна на мировых рынках. Внутриотраслевое репозиционирование можно представить как движение по вертикальной оси (вверх или вниз по ценностной лестнице), а межотраслевое – по горизонтальной.

Репозиционирование тех или иных стран в той или иной форме происходит постоянно. Но репозиционирование 2000–2020-х годов уникально и по масштабу – оно охватывает значительное число как развитых, так и НЭД / развивающихся экономик; и, главное, по содержанию – развитые страны и ведущие НЭД, прежде всего Китай, как бы движутся навстречу друг другу как по вертикали, так и по горизонтали. Их «зоны высокой конкурентоспособности», которые до сих пор в основном разнились, все больше и больше пересекаются.

Объясним. С 1980-х годов до наших дней в мировой экономической географии произошло два радикальных изменения. Первое – это перемещение в Китай и другие развивающиеся страны производства большинства промышленных товаров, особенно «простых». Второе – это перенос туда, в рамках глобальных технологических цепочек, несложных трудоемких операций. В Китай и в целом в развивающийся мир уходили прежде всего низкотехнологичные производства, за ними шли средне- и в меньшей мере высокотехнологичные. Развитые страны, зачастую сужая масштабы промышленного производства, фокусировали усилия на выпуске товаров с высокой долей добавленной стоимости, дифференциации продукции и, в рамках глобальных цепочек, на выполнении «сложных» операций, требующих высокого уровня технологий и подготовки персонала. При этом в их экономике все большее место занимала сфера услуг.

В «новой» и «совсем новой» мировой экономике картина становится значительно сложнее.

В развитых странах набирает силу реиндустриализация, которая охватывает как высокотехнологичные, так и низкотехнологичные отрасли, включая традиционные – например производство одежды или мебели, в которых, казалось, главенствующие позиции захватили производители из Китая и других развивающихся государств. В этих традиционных отраслях повышение ценовой конкурентоспособности позволяет производителям из развитых стран «вернуться» и открыть для себя новые широкие ниши, где они могут использовать свои преимущества в технологиях и качестве продукта. Именно они зачастую становятся здесь лидерами технологических инноваций и автоматизации.

Поэтому в промышленности развитых стран – наряду с увеличением производства и экспорта продукции с высокой долей добавленной стоимости – появляются и признаки роста производства некоторых «простых» товаров (скажем, ручные и настольные часы, трикотаж, мебель). Все чаще и чаще американские или европейские компании оказываются способными успешно поспорить с китайцами и прочими и на поприще контрактного производства, а с индусами и филиппинцами – в области услуг BPO.

Со своей стороны, Китай, взошедший как «мировая фабрика» благодаря стремительному расширению производства и экспорта всевозможных «простых» товаров и выполнению несложных трудоемких операций в глобальных технологических цепях, наращивает производство товаров с высокой долей добавленной стоимости и создает международно признанные бренды. Внутри глобальных цепочек он берет на себя операции все более «сложные» и техноемкие. Китайские производители быстро идут вверх по ценностной лестнице, все чаще вступая в прямую конкуренцию с американскими, японскими, европейскими. В то же время на нижних ступеньках этой лестницы, в производстве «простых» товаров, Поднебесная сохраняет роль лидера, которую ей в свое время отдал развитый мир. Так выглядит китайское репозиционирование по вертикали.

А по горизонтали «зона высокой конкурентоспособности» Китая постепенно распространяется на такие отрасли, как общее машиностроение, аэрокосмическая промышленность, судостроение, а также ряд отраслей услуг, что придает конкуренции с развитыми странами все большую остроту.

Репозиционирование других «несырьевых» восходящих стран (то есть стран, в экспорте которых главное место занимает не сырье, а продукция обрабатывающей промышленности и услуги) разворачивается по двум направлениям. С одной стороны, некоторые из них, дополняя и заменяя Китай, усиливают свои мировые позиции в производстве «простых» товаров или как исполнители «простых» технологических операций. С другой – как и Китай, но в значительно меньших масштабах, они осваивают производство товаров и услуг с высокой долей добавленной стоимости, выполняют более сложные операции в технологических цепях и создают национальные бренды.

В итоге нашему взору предстает весьма любопытная картина.

Вертикальный разрез. Развитые экономики идут по ценностной лестнице как «вверх», так и в какой-то мере «вниз». Китай поднимается «вверх», но в то же время удерживает «низ». Остальные НЭД / развивающиеся страны – кто может – становятся более заметными мировыми игроками «внизу», но в то же время пытаются подниматься «вверх».

Горизонтальный разрез. Китай и в целом НЭД / развивающийся мир усиливает присутствие в тех отраслях, где господствовали производители из развитых государств. Развитые же экономики все больше «возвращаются» туда, где, казалось, бесспорным лидером стал Китай, а основное место в производстве и экспорте заняли НЭД / развивающиеся страны.

Нечего и говорить, что репозиционирование требует огромных усилий как бизнеса, так и правительств. Это настоящий бой за место под солнцем, за участие в создании и за «присвоение» мировой добавленной стоимости. Те страны, у которых репозиционирование получается, чувствуют себя увереннее; те, кому оно не дается или кто этим всерьез не занимается, имеет куда худшие перспективы.

Скажем, Греция отступила на важнейшем для себя мировом рынке оливкового масла, не выдержав конкуренции с «поднажавшей» Испанией, а взамен никаких новых конкурентоспособных производств не создала. Репозиционирования не получилось.

Именно здесь – в неспособности занять достойную позицию на мировых рынках – следует искать главную причину ухудшения экономического положения Эллады, вплоть до реальной угрозы национального банкротства в первой половине прошлого десятилетия.

Остаются, правда, две сферы, где греческое присутствие в мировой экономике по-прежнему заметно: деликатесы греческой кухни – прежде всего молочные продукты во главе с йогуртом (бренд «Греческий Йогурт» получил всемирное признание) и индустрия туризма. Но рынок первых не слишком велик, да и конкурентов не сосчитать, а за туристов приходится вести острейшую борьбу с соседними европейскими странами – более крупными и более продвинутыми в отношении инфраструктуры, сервиса и рекламы. А тут еще тяжелый удар, нанесенный пандемией.

Для сравнения – экономическое положение Португалии в прошедшем десятилетии было значительно лучше – во многом потому, что она усилила позицию на мировом рынке как производитель сравнительно дешевых и в то же время достаточно качественных и стильных потребительских товаров: таких, как обувь и предметы интерьера.

Наиболее яркий пример репозиционирования в добывающую промышленность – это, безусловно, развертывание добычи сланцевого газа и сланцевой нефти в США, благодаря которому Америка превратилась в одну из главных энергетических держав. А для России самым успешным репозиционированием начала нового века явилось, пожалуй, превращение в одного из крупнейших мировых экспортеров зерна.

Но в целом новые «зоны высокой конкурентоспособности» стран чаще всего появляются в обрабатывающей промышленности (это естественно: ведь на ее продукцию приходится, напомним, большая часть мировой торговли товарами) или же в сфере услуг. У трех стран нашей восьмерки – Бразилии, ЮАР и России – особых успехов в репозиционировании в этих секторах не просматривается. Они по-прежнему позиционируются прежде всего как поставщики энергетического и минерального сырья и сельскохозяйственной продукции.

Но, может быть, спросите вы, для них этого достаточно? Может быть, например, для России достаточно «положиться», как сейчас, в первую очередь на нефтегазовую отрасль – бесспорно, сильную и высококонкурентоспособную даже теперь, в весьма специфических условиях «совсем новой мировой экономики»?

Нет, ответ на этот вопрос будет отрицательным. И вот почему.

Для крупных стран, богатых нефтью и вообще природно-сырьевыми ресурсами и активно экспортирующими их на мировые рынки, существует ловушка. Значительные ресурсы ценного сырья – это своего рода гарантия дохода. Для нефтяного/сырьевого бизнеса в первую очередь, но и для страны в целом тоже. Отсюда, однако, неизбежно возникает риск: нефтяное/сырьевое лобби и связанная с ним государственно-бюрократическая элита, чувствуя себя с этими доходами более чем комфортно, вряд ли будут особо беспокоиться о развитии других конкурентоспособных на мировым рынке отраслей. Им и так хорошо. Более того, так для нефтяного/сырьевого лобби даже лучше, поскольку появление новых сильных секторов экономики может ослабить его влияние в стране.

Для богатого нефтью/сырьем государства с небольшим населением (скажем, Кувейт, Катар, Бахрейн, Бруней или даже Саудовская Аравия) ориентация на нефтяной/сырьевой сектор экономики как единственную значимую сферу международной специализации и единственную крупную экспортную отрасль может быть вполне приемлемой.

Позволив себе некоторое упрощение, можно сказать, что в такой экономике формируется отраслевая структура с двумя столпами, двумя основными блоками: первый – нефтянка/сырье, второй – услуги. И эти два блока создают достаточно хороших (в смысле оплаты) рабочих мест. Доходы от экспорта нефти/сырья позволяют импортировать массу всевозможных товаров и услуг, обеспечивающих очень даже пристойный уровень жизни фактически всего населения. Получающие высокие доходы работники нефтяного/сырьевого сектора предъявляют спрос на услуги отечественных шопинг-молов, ресторанов, спортивных центров, строительных фирм и так далее, не говоря уже о банках и прочих финансовых учреждениях, что обеспечивает работникам этих секторов тоже хорошие рабочие места с высокими зарплатами. Естественно, процветают и те, кто предоставляет для фирм нефтяного/сырьевого сектора бизнес-услуги.

И тем не менее сейчас и Саудовская Аравия, и другие нефтяные страны Залива сформулировали и пытаются претворять в жизнь стратегии развития, нацеленные на диверсификацию экономики и ускоренный рост ненефтяных секторов.

А что касается критически зависимой от нефти/сырья страны с большим населением, там значительная часть занятых неизбежно оказывается за пределами вышеупомянутых двух столпов: нефтянки/сырья и обслуживающих данную сферу и ее работников высокодоходных предприятий сферы услуг. Им приходится работать в других секторах производства и на других предприятиях сферы услуг – в большинстве своем низкодоходных, низкопроизводительных, неконкурентоспособных. Соответственно, и покупок широкого круга импортных товаров и услуг этим людям не потянуть. У такой страны может быть солидный профицит торгового и платежного баланса, но основной части населения особой радости это не приносит. В то же время профицит позволяет государству создавать своего рода финансовую подушку, благодаря которой жизненный стандарт этих масс людей с низкими доходами можно удерживать на, скажем так, минимально приемлемом уровне. Естественно, это становится труднее, когда мировые цены на нефть/сырье падают.

При таком раскладе перспектив на сколько-нибудь существенное улучшение условий жизни у семей с низкими доходами фактически нет. Эти семьи можно только, что называется, держать на плаву, не давая «упасть в пропасть», стать нищими. При такой экономике рассчитывать на быстрое расширение среднего класса и тем более на то, что в обозримом будущем он составит основную часть населения, никак не приходится. Экономика в целом, по сути, оказывается в тупике.

Однако, несмотря на это, нефтяная/сырьевая и связанная с ней бизнес-элита, как и связанная с ними государственная элита, благоденствуют и живут все лучше и лучше. Очень неплохо чувствуют себя и «рядовые работники» нефтяного/сырьевого секторов и сопряженных отраслей услуг. Результат – рост разрывов в доходах и усиление социальной поляризации.

В Индонезии все эти риски уловили уже в 1970-е годы. При президенте Сухарто там разработали и претворили в жизнь, пусть далеко не всегда эффективную, стратегию развития ненефтяных отраслей, прежде всего обрабатывающей промышленности, включая экспортные производства, с привлечением иностранного капитала. В конце концов в 2000-е годы страна пришла к тому, что ее импорт нефти и нефтепродуктов превысил их экспорт – во многом потому, что вырос внутренний спрос по широкому спектру быстро растущих отраслей обрабатывающей промышленности и сферы услуг.

Иран заметно продвинулся по пути диверсификации отраслевой структуры экономики в годы правления шаха Мохаммеда Реза Пехлеви – вплоть до прихода к власти мулл в 1979-м. В 1960–70-е годы он рос быстрее совершавшей тогда свое экономическое чудо Японии.

Вывод простой. Чтобы избежать упомянутой ловушки, крупная нефтяная/сырьевая страна должна активно репозиционироваться на мировых рынках, развивая конкурентоспособные ненефтяные/несырьевые отрасли, где создаются «хорошие» рабочие места.

В свете вышеизложенного подходы к решению этой задачи правительствами и бизнес-сообществами выглядят так.

Первое. Если возможно, развивайте и поддерживайте отрасли, способные экспортировать «простые» промышленные товары (или услуги), сила которых прежде всего в привлекательной для покупателя цене. В частности, привлекайте туда иностранный капитал.

Второе. Стремитесь к тому, чтобы компании страны активнее встраивались в глобальные технологические цепочки не только как поставщики нефти/сырья, но и как производители материалов и компонентов или провайдеры профессиональных услуг. Чем шире участие отечественных компаний в глобальных цепочках и чем больше производимая ими добавленная стоимость, тем шире возможности создания в стране «хороших» рабочих мест и сильнее импульс для роста национальной экономики и повышения уровня жизни широких слоев населения.

Третье. Делайте все возможное, чтобы закрепляться на мировых рынках товаров и услуг с высокой долей добавленной стоимости. Стимулируйте, как можете, экспорт таких товаров, в том числе привлекая прямые инвестиции сильных зарубежных компаний, работайте изо всех сил над повышением конкурентоспособности отечественных фирм по технологиям, качеству продукта и силе брендов. Чтобы росло число отечественных фирм, способных повторить успехи, например, Росатома или тех, кто создал бренд Королевского краба из Берингова пролива – знаменитую CHATKA.

В «совсем новой мировой экономике», где интегрированное глобальное экономическое пространство распадается на отдельные ареалы, решать эти задачи становится труднее. Но для России их решение, прежде всего создание новых «зон высокой конкурентоспособности» в обрабатывающей промышленности и секторах услуг, стало еще более неотложной задачей, чем раньше – именно для того, чтобы отвечать на вызовы, которые от этой «совсем новой мировой экономики» исходят.

Работать над репозиционированием страны в мировой экономике не только необходимо, но и возможно.

Ведь, по крайней мере, есть НЭД / развивающийся мир, «неЗапад», который не соглашается с применением экономических санкций и не принимает примата Геополитики над Экономикой. Его удельный вес в экономике планеты продолжает расти. Россия – его часть.

Эпилог

Вот и подошла к концу наша аналитическая повесть о мировой экономике новой эпохи и совсем новой эпохи.

Изначально она была задумана как анализ-рассказ об экономике эпохи, пришедшей после окончания холодной войны, когда набрала силу глобализация и ускорили темп своего роста новые экономические державы, включая когорту новых крупных мировых игроков.

Я задумался об этом впервые после разговора с известным английским экспертом, профессором Кембриджского университета. Питером Уильямсоном. Беседуя со мной за чашкой капучино, он как бы невзначай заметил: «Между прочим, скоро больше половины мирового ВВП станут производить развивающиеся и переходные страны. Это будет другая мировая экономика».

Панораму этой «другой экономики» с ее ключевыми особенностями и отличиями от предыдущих эпох я и хотел представить вашему вниманию. Но драматические события 2020–2022 годов внесли свои коррективы, круто повернув вектор мирового развития.

Разговор с Питером Уильямсоном состоялся в 2007 году. Тогда мир еще не столкнулся с «великой депрессией» 2008–2009 годов. В то время глобализация, повышение уровня открытости национальных экономик, мощная синергия взаимодействия развитых стран и новых экономических держав, почти повсеместное утверждение принципов рыночной экономики, дерегулирование, улучшение условий для частного предпринимательства, приличные и достаточно ровные межгосударственные отношения между главными мировыми игроками создавали, казалось, самые благоприятные условия для долговременного роста мировой экономики. И именно КНЭД заявили о себе как о его локомотивах.

Опережающий рост этой группы государств естественным образом смещал в их пользу баланс сил в мировой экономике и политике. Чтобы нормально развиваться, бороться с бедностью и строить общество, основную часть которого составляет средний класс, КНЭД обязаны были расти быстрее развитых стран. Это естественно.

Но именно в этом кроется едва ли не главная политико-экономическая интрига века. То, что естественно с экономической точки зрения, таит в себе огромные международно-политические риски. В мировой истории существенное изменение баланса сил, особенно в течение короткого периода времени, не раз вызывало острые столкновения интересов старых и новых крупных игроков. В былые времена это приводило к войнам.

Принципиально важный вопрос заключается в том, насколько новые и старые ведущие державы и мировое сообщество в целом способны управлять такими изменениями баланса сил.

В 2020-х противоречие между глобальной экономикой и политикой встало перед нами в полный рост. Это заставило меня пересмотреть фабулу книги.

Кроме того, на ее содержание повлияла перемена экономических трендов в 2010-е годы, особенно во второй их половине. Новые экономические державы и развивающиеся страны, включая пять КНЭД, резко замедлили бег, и нет никаких признаков того, что они (может быть, если говорить о пятерке КНЭД, за исключением Турции) вернутся к более или менее высоким темпам роста. Усиление роли новых экономических держав свелось к расширению позиций прежде всего Китая, Индии и стран Юго-Восточной Азии.

Развитые страны также замедлили свой рост – ведь его тягачами выступали сбросившие скорость КНЭД. Почти все, что создавало условия для долгосрочного экономического роста мировой экономики в начале тысячелетия, обернулось своей полной противоположностью.

Глобализация и процесс повышения уровня открытости национальных экономик повернули вспять. Ухудшились межгосударственные отношения, прежде всего, но не только по линии Запад – Россия и Запад – Китай.

В наступившую в 2020-е годы «совсем новую эпоху» геополитика стала подавлять экономику, оказывая негативное воздействие на торговлю, инвестиции и весь комплекс экономических связей.

Кроме того, потерявшие темп КНЭД не удержались на пути реформ, призванных улучшить условия для предпринимательства, не смогли обеспечить эффективное государственное управление и столкнулись с усилением внутренней нестабильности.

В результате когорта крупных новых экономических держав упустила шанс выйти на длинную волну динамичного экономического роста. Более того, за пределами зоны динамичного роста оказалась большая часть всего «неЗапада», то есть НЭД / развивающихся стран. Даже Китай, продолжив расти, существенно сбавил скорость – во многом по тем же причинам. Отсюда критическое замедление роста мировой экономики в целом.

Все это заставило меня видоизменить объект исследования. В первых двух главах книги я попытался ответить на вопрос: что происходит с мировой экономикой в 2020-е годы, в какую передрягу она попала и сможет ли из нее выбраться?

Мировая экономика, и без того потерявшая спортивную форму во второй половине 2010-х, получила два мощных удара ниже пояса: в 2020 году от пандемии, в 2022-м – от геополитического шока. Затем последовала череда жесточайших засух, разрушительных наводнений и ужасающихся землетрясений в разных концах планеты.

Кажется, сама природа протестует против того, как человечество хозяйствует и управляет. В 2020-е в оборот даже вошел любопытный английский термин extreme weather events, или «экстремальные погодные события». Это еще один полноценный тренд последнего десятилетия: следующие одна за другой природные катастрофы, которые впору зачислить в группу структурных ограничителей мирового экономического роста.

Небывалой остроты достигла проблема изменения климата.

Как видите, дорогой читатель, завершить книгу на оптимистической ноте никак не получается. Нет смысла выражать абстрактную надежду на то, что все как-нибудь и когда-нибудь образуется.

Раз за разом «совсем новая эпоха» предстает перед нами как эпоха экономических аномалий.

Приведу в заключение только одну очень простую иллюстрацию из августа 2022-го.

Европа увеличивает импорт американского процессированного сыра – невкусного, но дешевого. Особенную активность при этом проявляют Нидерланды (вот это да – одна из самых сырных держав!).

Звучит как полная несуразица. Но в Европе, оказывается, производство сыра буксует. Почему? Не хватает молока. Почему не хватает молока? Потому что молочные хозяйства не хотят расширять производство. Почему не хотят? А потому, что растут цены на корма – главным образом в результате геополитического шока (другие причины – засуха и ужесточение экологических регламентаций).

Вот она, совсем новая мировая экономика сегодняшнего дня – нелепая экономика, экономика перебоев, экономика, в которой экономический здравый смысл растоптала геополитика, больно ударив по качеству жизни огромного большинства жителей планеты. В предыдущую, новую эпоху сформировалась глобальная, высоко интегрированная мировая экономика. Углублялось глобальное разделение труда. Национальные экономики все больше и все эффективнее дополняли друг друга. От этого большинству людей планеты жить стало лучше. Теперь, в «совсем новую эпоху», эта экономика оказалась разрушенной, и большинство людей планеты обречено на то, чтобы вести нелегкую борьбу хотя бы за сохранение своих жизненных стандартов. Да и это зачастую оказывается им не по силам.

Сейчас не видно признаков того, что завтра станет лучше, чем вчера. По крайней мере, вчера было явно лучше, чем сегодня.

Есть ли надежда, так сказать, на светлое будущее? Попробуйте ответить на этот вопрос для себя сами. Буду рад, если эта книга вам поможет.

Я думаю, что решения головоломок сегодняшней мировой экономики, как и политики, все-таки есть и что ключ к ним – повышение качества глобального управления. Пока оно явно не поспевает за меняющимися и возрастающими требованиями времени. Пора решительно исправлять ситуацию.

Только вот сможем ли?

Послесловие. Трамп-2025 и мировая экономика

Книга уже была сдана и готовилась к выходу, когда в январе 2025 года в США вступил в должность новый-старый президент Дональд Трамп и своими действиями, прежде всего молниеносной и сокрушительной тарифной атакой (я имею в виду курс на резкое повышение импортных тарифов) фактически на всех основных торговых партнеров, перевернул всю мировую экономику. К корона-шоку 2020-го и геополитическому шоку 2022 года прибавился Трамп-шок 2025-го. Это начало новой полосы – наверно, нового этапа – в мировой экономической истории.

Доктрина Трампа, которую сам он никогда не формулирует в законченном виде, выглядит так.

Первое – так называемое «освобождение Америки». От чего? От «притеснения» (abuse) другими странами. Америку «обирали» направо и налево – теперь пришло ее время «обирать» других. Президент так говорит открытым текстом. Своего рода идеология реванша. Почему все так было? А потому, что у других были выше импортные тарифы, и еще потому, что они устанавливали нетарифные ограничения. А посему условия торговли надо «выровнять» (а точнее, одним махом изменить в пользу Америки), введя для каждой страны-партнера зеркальные, или «взаимные», тарифы. А угрозы повышения тарифов надо использовать для того, чтобы заставить другую сторону идти на выгодные для Вашингтона соглашения, или – любимое слово Трампа – сделки (deals).

Второе – необходимость ликвидировать внешнеторговые дефициты. Дефициты – это, по Трампу, всегда ущерб для Америки. Они являются следствием вышеупомянутого притеснения. Бороться с ними надо при помощи разнообразных повышений импортных тарифов: на всю продукцию из всех стран, конкретные товары (скажем, сталь, алюминий, автомобили) из всех стран, все товары или конкретные товары из отдельных стран. Кроме того, угрожая повышением импортных тарифов, можно пробивать соглашения об увеличении американского экспорта.

Третье – построение «сильной американской экономики» посредством агрессивного импортозамещения. Трамп стремится построить контролируемую государством национальную экономику, способную самостоятельно производить фактически все. В этих целях, в частности, активно используется прямая государственная поддержка важных отраслей, а зарубежные компании призываются не экспортировать (а то, чего доброго, под высокие тарифы попадешь), а инвестировать и производить внутри США.

Четвертое – открытое провозглашение претензии на мировое единоличное доминирование Америки, на построение там «самой развитой и динамичной, самой доминирующей цивилизации из всех, когда-либо существовавших на Земле».

Реализация этой доктрины для Трампа важнее всего – в том числе важнее экономического здравого смысла. Поэтому остальному миру отвечать на трамповский вызов очень сложно, тем более, что сила на его стороне.

Трамповские тарифы бьют по уже побитой двумя шоками мировой экономике сразу по нескольким направлениям. Взлет тарифов резко ухудшает доступ к американскому рынку, на который приходится четверть мирового, и одновременно больно бьет по американским экспортерам, когда страны-партнеры принимают ответные меры. Растущие тарифы резко усиливают инфляционное давление и в Америке, и по всему миру, поскольку накрутка тарифов переносится на цены. Это бьет и по потребителям, и по производителям, импортирующим оборудование, материалы, компоненты, сырье. Да и сама по себе нависшая угроза новых тарифных скачков подрывает уверенность бизнеса по всему миру, мешая нормальной экономической деятельности.

Мировые рынки ценных бумаг протестуют против трамповских тарифов, резко падая, когда в очередной раз затягивается тарифная петля. В самой Америке снижаются показатели уверенности как потребителей, так и бизеса. Опасения же новой глобальной рецессии, наоборот, усиливаются. Во всяком случае, дальнейшее значительное и болезненное замедление мирового роста, очевидно, неизбежно.

Не менее важно то, что Трамповские тарифные ходы ослабляют мировую экономику в среднесрочном и долгосрочном плане, иными словами, делают ее структурно слабее. Ведь тарифные скачки разбивают эффективные трансграничные цепи поставок – эффективные потому, что они прошли отбор рынком, сформировались под действием рыночных сил. Но резкое повышение американских тарифов делает их нерентабельными, подбрасывая вверх затраты. Трамп заставляет как американских, так и зарубежных производителей заменять их на другие, менее эффективные и прежде всего выстраивать такие цепочки внутри США. Это уже не отбор рынком – рынок такие цепи как раз не отобрал, – а по сути административно-командная экономика, где принимаются волюнтаристские решения, которым предприятия вынуждены следовать. Такая экономика по определению неэффективна – это мы уже проходили. А исходить из того, что все можно производить внутри Америки эффективнее, чем за ее пределами, – это экономический абсурд. Ломка эффективных трансграничных цепей, естественно, тащит себестоимость и цены вверх, а качество продукции вниз. И уже сейчас порождает мировой экономический хаос.

А еще, чтобы форсировать импортозамещение, Трамп оказывает беспрецедентное давление на ведущие международные компании в ключевых отраслях, чтобы заставить их осуществлять многомиллиардные, а то и многосотмиллиардные инвестиции для производства в США. Вместо экспорта. Начинается беспрецедентная по своим масштабам перекачка капиталов и технологий в Соединенные Штаты. Это может содействовать росту американской экономики, в какой-то мере перекрывая негативные эффекты тарифной политики. Налицо, однако, ярко выраженное стремление к росту за счет других.

Чтобы справиться с Трамп-шоком, мир должен положить конец Трамповской тарифной аномалии. Но это проще сказать, чем сделать. Все, что могут сегодня основные торговые партнеры Америки, – это вступать с ней в диалог, чтобы заключить какую-либо двустороннюю торговую сделку в виде некоторых послаблений по американским тарифам в обмен на обязательства о крупномасштабном импорте конкретных видов американской продукции, а также, возможно, контроле над валютными курсами и так далее. На момент написания более 70 стран уже ждут в очереди на аудиенцию у мирового «императора» Трампа для проведения таких консультаций. Большинство партнеров держит себя весьма почтительно. Меньшинство – прежде всего, конечно, Китай, но также Канада и, в меньшей степени, ЕС – принимает ответные меры. Пекин – главная цель Трамповской атаки – повторяет, что готов бороться до конца.

Я не могу себе представить, чтобы Трамп изменил свою доктрину. Он может только маневрировать, откладывая введение тех или иных тарифов для тех или иных партнеров, делать исключения для отдельных товаров или конкретных компаний и так далее. И заключать двусторонние сделки.

А раз так, мировая экономика должна будет пройти через еще одну фрагментацию. Формируется как бы особая «американская торговая зона» – Америка и ее партнеры. Это прямой антипод зонам свободной торговли: зона высоких тарифов (по крайней мере с американской стороны) и жесткого государственного контроля над внешнеторговыми операциями.

В этих условиях перспективы мировой экономики и прежде всего ее способность преодолеть Трамп-шок будут во многом зависеть от того, что будет происходить за пределами этой «американской зоны». Удастся ли остальному миру сделать новые большие шаги для утверждения принципов свободной торговли и – шире – для утверждения «экономической нормальности», экономического здравого смысла? Сможет ли этот остальной мир снижать тарифы, убирать нетарифные препятствия, активизировать и расширять уже существующие зоны свободной торговли и создавать новые, увеличивать число компаний, которые реально этими зонами пользуются (сейчас многие, как ни странно, не пользуются по разным причинам)? Вот он, вопрос вопросов.

И если он, остальной мир, сможет доказать, что свободная торговля и «коллективная работа» по снижению тарифов значительно лучше и эффективнее, чем политика тарифного кнута, то, очевидно, наступит день, когда Америка изменит свои подходы. Вероятно, после Трампа.

Но Трамповская полоса мировой экономической истории только начинается. Ее анализ – это уже задача следующих экономических повестей. С полной уверенностью могу сказать лишь одно – аналитикам скучать не придется.

Слова благодарности

Эта книга – не только плод авторских усилий, но и продукт человеческого общения. У нее немало «невольных соавторов».

Благодарю всех моих друзей и коллег из ИМЭМО, с которыми довелось работать и общаться в разные годы. Отдельное спасибо Президенту Института, академику Александру Дынкину.

Светлая память Евгению Максимовичу Примакову, Николаю Николаевичу Иноземцеву, Владлену Аркадьевичу Мартынову, Якову Александровичу Певзнеру, Нодари Александровичу Симония, сыгравшим огромную роль в моей жизни и в моем становлении как автора и исследователя.

Светлая память Славе Амирову.

Огромное спасибо моему другу, прекрасному журналисту и замечательному человеку Александру Дроздову, который вдохновил меня взяться за этот труд.

Спасибо Директору Института экономических стратегий РАН Александру Агееву – ученому, писателю, аналитику, общение с которым всегда вызывает массу положительных эмоций и будит мысль.

Благодарен Сергею Юркову, исследователю-теоретику и менеджеру-практику нового поколения, за ценные комментарии и соображения.

И, конечно, благодарю работников издательства ЭКСМО, без которых эта книга никогда бы не увидела свет.

Приложение

Таблица 1. Первая двадцатка крупнейших экономических держав (доля в номинальном мировом ВВП:  %) (Источник: World Bank)

Об авторе

Иван Целищев – один из ведущих в мире экспертов в области мировой экономики и экономики Азии. Пишет на трех языках: русском, английском и японском. Его книги «Азия на повороте» и «Китай против Запада: глобальный сдвиг баланса сил 21 века» стали мировыми бестселлерами.

Окончив в 1979 году ИСАА при МГУ, Целищев поступил на работу в Институт мировой экономики и международных отношений АН СССР (сейчас РАН), став его ведущим исследователем. Работал заместителем главного редактора журнала «Мировая экономика и международные отношения», представлял ИМЭМО в Японии.

В 1987 году Целищев был награжден медалью «За трудовую доблесть», а в 2004 году решением Управления кабинета министров Японии получил титул «Мастера Жизни» – Сэйкацу Тацудзин: его присваивают тем, кто добился больших успехов в своей области и вместе с тем «живет на свете ярко».

Иван Целищев – профессор Университета менеджмента в Ниигата. В его послужном списке – лекционные курсы в Кэмбридже и других ведущих университетах Европы, многочисленные выступления на крупных международных конференциях и симпозиумах, а также публикации в роли музыкального и литературного критика в российской и японской прессе. На азиатском континенте приобрела популярность его колонка в выходящей в Гонконге газете South China Morning Post.

Примечания

1

Glauber, J., Laborde, D. How sanctions on Russia and Belarus are impacting exports of agricultural products and fertilizer. – IFPRI, November 9, 2022. https://www.ifpri.org/blog/how-sanctions-russia-and-belarus-are-impactingexports-agricultural-products-and-fertilizer/.

2

Molina, G. G., Montoya-Aguirre, M., Ortiz-Juarez, E. Addressing the cost-of-living crisis in developing countries: Poverty and vulnerability projections and policy responses. – UNDP, July 7, 2022. https://www.undp.org/publications/addressing-cost-living-crisis-developingcountries-poverty-and-vulnerability-projections-and-policy-responses.

3

Создание лучшего будущего. Годовой отчет МВФ 2021 года. – IMF, 2021. https://www.imf.org/external/pubs/ft/ar/2021/eng/downloads/imf-annual-report-2021-ru.pdf.

4

Agarwal, R., Kimball, M. Will inflation remain high? – IMF, June 2022. https://www.imf.org/en/Publications/fandd/issues/2022/03/Future-of-inflation-partI-Agarwal-kimball.

5

Guzman, G., Kollar, M. Income in the United States: 2022. – United States Census Bureau, September 12, 2023. https://www.census.gov/library/publications/2023/demo/p60-279.html. Semega, J., Kollar, M. Income in the United States: 2021. – United States Census Bureau, September 13, 2022. https://www.census.gov/library/publications/2022/demo/p60-276.html.

6

Meyersohn, N. Rising prices are pushing shoppers to dollar stores. – CNN Business, June 8, 2022. https://edition.cnn.com/2022/06/08/business/dollar-stores-inflation/index.html.

7

2023 Yearly Average. – Statistics Bureau of Japan, February 6, 2024. https://www.stat.go.jp/english/data/kakei/156n.html.

8

Summary of the Latest Month on Family Income and Expenditure Survey. – Statistics Bureau of Japan, January 10, 2025. https://www.stat.go.jp/english/data/kakei/156.html.

9

Британский финансовый год начинается в апреле и заканчивается в марте.

10

Francis-Devine, B., et al. Rising Cost of Living in the UK. – House of Commons Library, July 11, 2023. https://commonslibrary.parliament.uk/research-briefings/cbp-9428/.

11

UN Tourism Barometer. – UN Tourism, 2024. https://www.unwto.org/un-tourism-world-tourism-barometer-data.

International Tourism to Reach Pre-Pandemic Levels in 2024. – UN Tourism, January 19, 2024. https://www.unwto.org/news/international-tourism-to-reach-pre-pandemic-levels-in-2024.

Global tourism set for full recovery by end of the year with spending growing faster than arrivals. – UN Tourism, December 4, 2024. https://www.unwto.org/news/global-tourism-set-for-full-recovery-by-end-of-the-year-with-spending-growing-faster-than-arrivals.

Leisure Tourism Spending Worldwide from 2019 to 2023. – Statista, September 2, 2024. https://www.statista.com/statistics/1093335/leisure-travel-spending-worldwide/.

12

Reynolds, I., Urabe, E. Japan to Fund Firms to Shit Production Out of China. – Bloomberg, April 8, 2020. https://www.bloomberg.com/news/articles/2020-04-08/japan-to-fund-firms-to-shift-production-out-of-china.

13

Hamilton, E. The Global Supply Chain Consequences of the Russia-Ukraine War. – UF News, February 21, 2023. http://news.ufl.edu/2023/02/russia-ukraine-global-supply-chain/.

14

White, O., et al. War in Ukraine: Twelve Disruptions Changing the World – Update. – McKinsey & Company, July 28, 2023. https://www.mckinsey.com/capabilities/strategy-and-corporate-finance/ourinsights/war-in-ukraine-twelve-disruptions-changing-the-world-update.

15

Речь идет о подписанном 22 июля 2022 года соглашении между Россией, Украиной, Турцией и ООН о создании безопасного коридора для вывоза по Черному морю сельскохозяйственной продукции и удобрений из украинских портов при устранении препятствий для продовольственного экспорта России. Россия вышла из сделки в июле 2022-го из-за невыполнения второй части соглашения и из-за того, что сделка превратилась в коммерческий проект и основная часть поставок шла отнюдь не в нуждающиеся развивающиеся страны.

16

Gourinchas, P. Resilient Global Economy Still Limping Along, With Growing Divergencies. – IMF, October 10, 2023. https://www.imf.org/en/Blogs/Articles/2023/10/10/resilient-global-economy-still-limping-along-with-growing-divergences.

17

Найкакуфу. Кэйдзай Дзайсэй Хакусё 2018/19. – 2019. (Управление Кабинета министров Японии. Белая книга по экономике и финансам.)

18

Чистый годовой объем или разность между объемом произведенных инвестиций и объемом капитала, который прямые зарубежные инвесторы вывели из стран-реципиентов.

19

The World Bank Group, 2024. https://data.worldbank.org/indicator/BM.KLT.DINV.WD.GD.ZS?locations=1W.

20

World Migration Report 2022. – IOM, 2022. https://publications.iom.int/books/world-migration-report-2022-russian.

21

Brodsky, P. Internet Traffic and Capacity Remain Brisk. – TeleGeography, September 13, 2022. https://blog.telegeography.com/internet-traffic-and-capacity-remain-brisk.

22

Один из свежих примеров – «Доклад ВТО о мировой торговле» 2023 года: World Trade Report 2023. – WTO, 2023. https://www.wto.org/english/res_e/booksp_e/wtr23_e/wtr23_e.pdf.

23

Сирина А. Страны-члены и кандидаты на вступление в БРИКС. Карта. – РБК, 20 августа 2024. https://www.rbc.ru/politics/20/08/2024/66c4bf6c9a794716102293ce.

24

Gross Domestic Product 2022, PPP. – World Bank, 2023. databankfiles.worldbank.org/public/ddpext_download/GDP_PPP.pdf.

25

На момент написания Евразийский Экономический Союз, членом которого является Россия, имеет Соглашения о свободной торговле с Вьетнамом, Сингапуром и Сербией и ведет переговоры о заключении таких соглашений с Ираном, Индонезией, ОАЭ, Египтом и Индией. На подходе – целый ряд других потенциальных партнеров, включая Китай.

26

Террористическая организация, запрещенная на территории РФ.

27

WorldTrade Statistical Reviwer 2023. – WTO, 2023. https://intosairussia.org/images/reports/WTO__Stat_trade_review_wtsr_2023_e.pdf.

28

World food and agriculture – statistical yearbook 2021. – FAO, 2021. https://www.fao.org/documents/card/en/c/cb4477en/.

29

World’s biggest oil producers. – IG, 2021. https://www.ig.com/en/trading-strategies/world-s-biggest-oil-producers-200722

30

Statistical Review of World Energy 2022. – BP, 2022. https://www.bp.com/content/dam/bp/business-sites/en/global/corporate/pdfs/energy-economics/statisticalreview/bp-stats-review-2022-full-report.pdf.

31

Секция 3 – минеральное топливо и смазочные материалы.

32

Statistical Review of World Energy 2022. – BP, 2022. https://www.bp.com/content/dam/bp/business-sites/en/global/corporate/pdfs/energy-economics/statistical-review/bp-stats-review-2022-full-report.pdf.

Statistical Review of World Energy 2024. – Energy Institute, 2024. https://www.energyinst.org/statistical-review.

33

Leading Natural Gas Exporting Countries in 2023, by Export Type. – Statista, July 22, 2024. https://www.statista.com/statistics/217856/leading-gas-exporters-worldwide/.

34

Workman, D. Coal Exports by Country. – World’s Top Exports, 2024. https://www.worldstopexports.com/coal-exports-country/.

35

Workman, D. Iron Ore Exports by Country. – World’s Top Exports, 2024. https://www.worldstopexports.com/iron-ore-exports-country/.

36

Здесь и далее – включая концентраты.

37

Precious Metal Ore. – OEC, 2024. https://oec.world/en/profile/hs/precious-metal-ore.

38

Copper Ore. – OEC, 2024. https://oec.world/en/profile/hs/copper-ore.

39

Nickel Ore. – OEC, 2024. https://oec.world/en/profile/hs/nickel-ore.

40

Lead Ore. – OEC, 2024. https://oec.world/en/profile/hs/lead-ore.

41

Zinc Ores and Concentrates. – OEC, 2024. https://oec.world/en/profile/hs/zinc-ores-and-concentrates.

42

Aluminum Ore. – OEC, 2024. https://oec.world/en/profile/hs/aluminium-ore

43

Titanium Ore. – OCE, 2024. https://oec.world/en/profile/hs/titanium-ore.

44

Целищев, И. 2030-нэн-но сэкай кэйдзай. Синкококу то сэнсинкоку кёдо ридасиппу-но дзидай. – NTT сюппан, 2014. (Мировая экономика в 2030 году. Эпоха коллективного лидерства восходящих и развитых стран.)

45

Включены производство вычислительной техники, промышленной электроники, оборудования связи, бытовой электроники и компонентов.

46

Yearbook of World Electronics Data – Volume 1 2024 – West Europe. – Global Information, July 1, 2024. https://www.giiresearch.com/report/ree1528181-yearbook-world-electronics-data-volume-1-west.html.

Yearbook of World Electronics Data Volume 2 2024 – An Overview of Electronics Production & Markets in the Americas, Japan & Asia Pacific. – Global Information, September 30, 2024. https://www.giiresearch.com/report/ree1566490-yearbook-world-electronics-data-volume-2-overview.html.

47

Яно Цунэта Кинэнкай. Сэкай Кокусэй Дзуэ 2018/2019. – Токио, 2019. (Мир в диаграммах и цифрах 2018/2019.)

48

Vietnam remains Samsung’s global manufacturing base. – Nhan Dhan, August 19, 2020. https://en.nhandan.vn/vietnam-remains-samsungs-global-manufacturing-base-post89024.html.

49

Kang, M. China’s smartphone production falls under 70 % for the first time in 2019. – Counterpoint, March 23, 2020. https://www.counterpointresearch.com/insights/chinas-smartphone-production-falls-70-first-time-2019/.

50

Top 10 largest smartphone producing country. – Dr. Top 10, June21, 2020. https://www.youtube.com/watch?v=QKrzBEr47p0.

51

Яно Цунэта Кинэнкай. Сэкай Кокусэй Дзуэ 2018/2019. – Токио, 2019. (Мир в диаграммах и цифрах 2018/2019.)

52

Electrical Machinery and Electronics. – OEC, 2024. https://oec.world/en/profile/hs/electrical-machinery-and-electronics.

53

Яно Цунэта Кинэнкай. Сэкай Кокусэй Дзуэ 2023/2024. – Токио, 2023. (Мир в диаграммах и цифрах 2023/2024.)

54

Jaganmohan, M. Mine production of rare earths worldwide in 2023, by leading country. – Statista, June 3, 2023. https://www.statista.com/statistics/268011/top-countries-in-rare-earth-mine-production/.

55

Yao, X. China is Moving Rapidly Up the Rare Earth Value Chain. – BRINK News, August7, 2022.

https://www.brinknews.com/china-is-moving-rapidly-up-the-rare-earth-value-chain/.

56

Nguyen, M., Onstad, E. China Rare Earths Dominance in Focus After It Limits Germanium and Gallium Exports. – Reuters, December 21, 2023.

https://www.reuters.com/markets/commodities/chinas-rare-earths-dominance-focus-after-mineral-export-curbs-2023-07-05/.

57

Researh and Markets. China’s Rare Earth Market Report 2019–2023: China’s rare earth exports to the United States accounted for 78 % of US rare earth import. – PR Newswire, May 24, 2019. https://www.prnewswire.com/news-releases/china-rare-earth-market-report-2019-2023-chinas-rare-earth-exports-to-the-united-states-accounted-for-78-of-us-rare-earth-imports-300856574.html.

58

Daly, T. China becomes world’s biggest importer of rare earths: analysts. – Reuters, March 13, 2019. https://www.reuters.com/article/us-china-rareearths/china-becomes-worlds-biggest-importer-of-rare-earths-analysts-idUSKBN1QU1RO/?edition-redirect=in.

59

Distribution of rare metal imports worldwide in 2022, by country. – Statista, 2023. https://www.statista.com/statistics/1229934/rare-earth-metal-imports-share-globally-by-country/.

60

Согласно классификации UNIDO, это товарная позиция «машины и оборудование». Она включает в себя и производство вооружений.

61

Chinese manufactures will gain ground in world market. – Oxford Analytica, October 22, 2018.

62

Weithenthal, J. After getting its technology from abroad China starts filing high speed rail patents in Japan and Europe. – Business Insider, June 29, 2011. https://www.businessinsider.com/china-files-patents-on-high-speed-rail-in-japan-and-europe-2011-6.

63

Sajen, S. 10 Largest Arms Exporters in the World [2024]. – FAIR, March 10, 2024. https://fairbd.net/10-largest-arms-exporters-in-the-world/.

64

Researh and Markets. Global CNC machine-tool markets report 2019–2025: focus on the Chinese industry featuring 12 foreign and 2 °Chinese manufacturers. – Globe Newswire, May 27, 2019. https://www.globenewswire.com/news-release/2019/05/27/1850575/0/en/global-cnc-machine-tool-markets-report-2019-2025-focus-on-the-chinese-industry-featuring-12-foreign-and-20-chinese-manufacturers.html.

65

Science and engineering force: without Japanese machine tools, will China high-end manufacturing achieve nothing? – IMedia, 2022. https://min.news/en/economy/79c5e2ec00a607a22248bfb9c623ac0e.html.

66

2019 Global Machine Tool Export Market Report. – Market Prospects, June 11, 2020. https://www.market-prospects.com/articles/2019-machine-tool-export.

67

Workman, D. Top Industrial Robots Exporters. – World’s Top Exports, 2024. https://www.worldstopexports.com/top-industrial-robots-exporters/.

68

Slotta, D. Production Volume of Industrial Robots in China from 2016 to 2022. – Statista, September 26, 2023. https://www.statista.com/statistics/1347595/china-production-volume-of-industrial-robots/.

69

Production value of manipulators and robots in Japan from 2014 to 2023. – Statista, June 20, 2024. https://www.statista.com/statistics/943502/japan-manipulator-robots-production-value/.

70

Jaghory, D. Japan’s Robot Dominance. – Global X, November 1, 2021. https://www.globalxetfs.com/japans-robot-dominance/.

71

World Robotics Report: «All-Time High» with Half a Million Robots Installed in one Year. – IFR, October, 2022. https://ifr.org/ifr-press-releases/news/wr-report-all-time-high-with-half-a-million-robots-installed.

72

IFR: Japan ranks as top country for industrial robot manufacturing. – Modern Materials Handling, March 10, 2022. https://www.mmh.com/article/ifr_japan_ranks_as_top_country_for_industrial_robot_manufacturing.

73

Мы опираемся на данные, представленные японским статистическим изданием по мировой экономике Сэкай Кокусэй Дзуэ на основе ООНовской базы данных Comtrade. По данным из других источников, уже в 2022 году по количеству экспортированных легковых автомобилей Китай обошел Германию и вышел на второе место. Так или иначе, не приходится сомневаться, что по этому показателю в нынешнем десятилетии Поднебесная станет бесспорным лидером.

74

Trade Statistics. – International Trade Center, 2023. https://intracen.org/resources/data-and-analysis/trade-statistics.

75

Яно Цунэта Кинэнкай. Сэкай Кокусэй Дзуэ 2023/2024. – Токио, 2023. (Мир в диаграммах и цифрах 2023/2024.)

76

«Dzidousha Yushutsu Taikoku-wo Nerau Chugoku – 21 Seiki-no T-gata Foudo». – ITI, 2023.

77

Yisi, X. China Overtakes Japan as World Top Car Exporter in First Half. – Yicai, August 9, 2023. https://www.yicaiglobal.com/news/china-overtakes-japan-as-worlds-top-car-exporter-in-first-half.

78

Яно Цунэта Кинэнкай. Сэкай Кокусэй Дзуэ 2023/2024. – Токио, 2023. (Мир в диаграммах и цифрах 2023/2024.)

79

International Yearbook of Industrial Statistics. – UNIDO, December 12, 2023. https://stat.unido.org/publications/international-yearbook-industrial-statistics-2023.

80

Workman, D. Top Aluminum Exporters by Country. – World’s Top Exports, 2023. https://www.worldstopexports.com/top-aluminum-exporters-by-country/.

81

Nickel products. – OEC World, 2024. https://oec.world/en/profile/hs/nickel-articles.

82

Workman, D. Top Lead Exports by Country. – World’s Top Exports, 2024. https://www.worldstopexports.com/top-lead-exports-by-country/.

83

Workman, D. Palladium Exports by Country. – World’s Top Exports, 2024. https://www.worldstopexports.com/palladium-exports-by-country/.

84

Workman, D. Aerospace Exports by Country. – World’s Top Exports, 2024. https://www.worldstopexports.com/aerospace-exports-by-country/.

85

Abuolafia, R., Michaels, K. The global aerospace industry size & country rankings. – The Teal Group; AeroDynamic Advisory, July 16, 2018. https://web.archive.org/web/20210111073952/https://aerodynamicadvisory.com/wp-content/uploads/2018/07/AeroDynamic-Teal_Global-Aerospace-Industry_16July2018.pdf.

86

International Yearbook of Industrial Statistics. – UNIDO, December 12, 2023. https://stat.unido.org/publications/international-yearbook-industrial-statistics-2023.

87

Яно Цунэта Кинэнкай. Сэкай Кокусэй Дзуэ 2020/2021. – Токио, 2021. (Мир в диаграммах и цифрах 2020/2021.)

88

Яно Цунэта Кинэнкай. Сэкай Кокусэй Дзуэ 2020/2021. – Токио, 2021. (Мир в диаграммах и цифрах 2020/2021.)

89

Leading Pulp for Paper Producing Countries Worldwide in 2021. – Statista, 2023. https://www.statista.com/statistics/1333386/pulp-for-paper-production-bycountry/.

90

Distribution of wood pulp exports worldwide in 2023, by country. – Statista, 2023. https://www.statista.com/statistics/1332474/global-distribution-of-wood-pulpexports-by-country/.

91

Яно Цунэта Кинэнкай. Сэкай Кокусэй Дзуэ 2023/2024. – Токио, 2023.

(Мир в диаграммах и цифрах 2023/2024.)

92

Яно Цунэта Кинэнкай. Сэкай Кокусэй Дзуэ 2018/2019. – Токио, 2019. (Мир в диаграммах и цифрах 2018/2019.)

Яно Цунэта Кинэнкай. Сэкай Кокусэй Дзуэ 2023/2024. – Токио, 2023. (Мир в диаграммах и цифрах 2023/2024)

93

Zaheer, A. Top 16 Medicine Producing Countries in the World. – Yahoo!Finance, June 26, 2023. https://finance.yahoo.com/news/top-16-medicine-producing-countries-120134464.html.

94

Workman, D. Drugs and Medicine Exports by Country. – World’s Top Exports, 2024. https://www.worldstopexports.com/drugs-medicine-exports-country/.

95

Horner, R. The world needs pharmaceuticals from China and India to beat coronavirus. – The Conversation, May 25, 2020. https://theconversation.com/the-world-needs-pharmaceuticals-from-china-and-india-to-beat-coronavirus-138388.

96

Armstrong, M. China dominates the antibiotics market. – July 1, 2022. https://www.statista.com/chart/27709/distribution-of-global-antibiotics-export-value-by-country/.

97

Эпоха императора Акихито (1989–2019 гг.).

98

«Индустрия 4.0» – термин был введен в оборот в 2016 году немецким экономистом, создателем и президентом мирового экономического форума Клаусом Швабом и его группой. Означает четвертую индустриальную революцию – распространение систем компьютеров, которые самостоятельно взаимодействуют друг с другом и принимают решения без вмешательства человека при помощи искусственного интеллекта, интернета вещей, интернета систем и «больших данных». Соответственно, «Индустрия 1.0» – это появление механического ткацкого станка и паровых машин, «Индустрия 2.0» – конвейерное производство, электрификация, телефон и телеграф, «Индустрия 3.0» – интернет, информационные технологии, цифровая революция. Термин «Индустриальный интернет» родился в компании General Electric. Он означает соединение индустриального оборудования с новейшими компьютерами и его интеграцию в информационной сети, что позволяет, в частности, использовать анализ «больших данных» в управлении производственными процессами.

99

Chinese manufactures will gain ground in world market. – Oxford Analytica, October 22, 2018.

100

Ma Si. Made in China 2025 roadmap updated. – China Daily, January 27, 2018. http://www.chinadaily.com.cn/a/201801/27/WS5a6bb8b9a3106e7dcc137168.html.

101

Chinese manufactures will gain ground in world market. – Oxford Analytica, October 22, 2018.

102

Так называемый «большой скачок» при Мао – это развернутая в 1958–1962 гг. кампания за переход от аграрной к индустриальной экономике и многократное увеличение производства промышленной продукции в кратчайшие сроки. Решающую роль в этом должны были сыграть создаваемые на селе народные коммуны. Поставленные цели были заведомо нереальными, никакого разумного управления не осуществлялось. Кампания потерпела полный провал, поставив страну на грань экономической катастрофы. Тем не менее она сопровождалась мощной пропагандистской обработкой населения, которому взахлеб рассказывали, как велик и мудр Мао, а с мест непрерывным потоком шли доклады руководству КПК о выдающихся производственных достижениях.

103

China Overtakes USA in Robot Density. – IFR, December 5, 2022. https://ifr.org/ifr-press-releases/news/china-overtakes-usa-in-robot-density.

104

Smart Manufacturing Push Replaces ‘Made In China 2025’. – Oxford Analytica, Daily Brief, November 17, 2022.

105

Strong, M. Taiwan’s TSMC claims breakthrough on 1nm chips. – Taiwan News, May 19, 2021. https://www.taiwannews.com.tw/news/4206524.

106

World Trade Statistical Review 2020. – WTO, 2020. https://www.wto.org/english/res_e/statis_e/wts2020_e/wts2020_e.pdf.

107

WorldTrade Statistical Reviwer 2023. – WTO, 2023. https://intosairussia.org/images/reports/WTO__Stat_trade_review_wtsr_2023_e.pdf.

108

Расчет автора по данным World Trade Statistical Review; все последующие исходные данные по торговле услугами – из этого же источника за 2020–2023 годы.

109

Для расчета доли Китая использованы данные об объеме его экспорта в 2019 году (более свежих данных на момент написания нет).

110

Только внешний экспорт – без учета торговли между странами внутри Евросоюза.

111

Global Wealth Report.

112

Allianz Global Wealth Report 2013. – Allianz, September 24, 2013. https://www.allianz.com/en/economic_research/insights/publications/specials_fmo/agwr13e.html.

Allianz Global Wealth Report 2017. – Allianz, September 27, 2017. https://www.allianz.com/en/economic_research/insights/publications/specials_fmo/agwr17e.html.

Allianz Global Wealth Report 2018. – Allianz, September 26, 2018. https://www.allianz.com/en/economic_research/insights/publications/specials_fmo/agwr18e.html.

Allianz Global Wealth Report 2019. – Allianz, September 18, 2019. https://www.allianz.com/en/economic_research/insights/publications/specials_fmo/GWR2019_18092019.html.

Allianz Global Wealth Report 2020. – Allianz, September 23, 2020. https://www.allianz.com/en/economic_research/insights/publications/specials_fmo/23092020_AllianzWealthReport2020.html.

Allianz Global Wealth Report 2021. – Allianz, October 7, 2021. https://www.allianz.com/en/economic_research/insights/publications/specials_fmo/2021_10_07_AllianzGlobalWealthReport2021.html.

113

Allianz Global Wealth Report 2020. – Allianz, September 23, 2020. https://www.allianz.com/en/economic_research/insights/publications/specials_fmo/23092020_AllianzWealthReport2020.html.

Allianz Global Wealth Report 2021. – Allianz, October 7, 2021. https://www.allianz.com/en/economic_research/insights/publications/specials_fmo/2021_10_07_AllianzGlobalWealthReport2021.html.

114

Global Wealth Report 2013. – Credit Suisse, October 2013. https://www.files.ethz.ch/isn/172470/global_wealth_report_2013.pdf.

115

Global Wealth Report 2021. – Credit Suisse, June 2021. https://web.archive.org/web/20211021193117/http://www.credit-suisse.com/media/assets/corporate/docs/about-us/research/publications/global-wealth-report-2021-en.pdf.

116

Так же, как Китай.

117

Allianz Global Wealth Report 2018. – Allianz, September 26, 2018. https://www.allianz.com/en/economic_research/insights/publications/specials_fmo/agwr18e.html.

118

Major Foreign Holders of Treasury Securities. – U.S. Department of the Treasury. https://ticdata.treasury.gov/resource-center/data-chart-center/tic/Documents/mfhhis01.txt.

119

Inward foreign direct investment (FDI) in Japan from 2014 to 2023. – Statista, April 29, 2024. https://www.statista.com/statistics/755771/japan-inward-fdi/.

120

Концепция, согласно которой в обществе должно быть установлено социальное, правовое и экономическое равенство.

121

В русскоязычной литературе можно встретить перевод «промышленная политика», но это ошибка: industry означает «отрасль».

122

Tselichtchev, I., Debroux, P. Asia’s Turning Point: An Introduction to Asia’s Dynamic Economies at the Dawn of the New Century. – Wiley, 2009.

123

В Америке и Европе многие экономисты и специалисты в области менеджмента призывали глубоко изучать и, где возможно, использовать японские методы управления фирмами и государственной поддержки ключевых отраслей. «Япония как номер один» – «Japan as Number One». Так называлась ставшая популярной книга известного американского японоведа Эзры Фогеля, вышедшая в 1979 в издательстве Гарвардского университета. Vogel, E. F., Japan as Number One: Lessons for America. – Harward University Press, 1979. Речь шла о том, что Япония становится первой державой мира по ключевым социально-экономическим параметрам. В западных академических и политических кругах эта точка зрения имела немало сторонников.

124

Singapore Economy. – Department of Statistics Singapore, 2023. https://www.singstat.gov.sg/modules/infographics/economy.

125

Например: Ramirez, C. D., Tan, L. H. Singapore Inc. Versus the Private Sector: Are Government-Linked Companies Different? – IMF Staff Papers, Vol. 51, No. 3, 2004. https://www.imf.org/External/Pubs/FT/staffp/2004/03/pdf/ramirez.pdf.

126

Си Цзиньпин. Высоко неся великое знамя социализма с китайской спецификой, сплоченно бороться за всестороннее строительство модернизированного социалистического государства. – Доклад на XX Всекитайском съезде Коммунистической партии Китая 16 октября 2022 года. https://russian.cgtn.com/event/doc/ruSJlsd23-20221025.pdf.

127

Такие предприятия в китайских статистических источниках определяются как «принадлежащие государству или контролируемые государством». В свою очередь, к частным предприятиям, если не оговорено иное, будут относиться все остальные. Если же оговорка есть, речь идет о частных предприятиях в узком смысле – только о тех, которыми владеют или которые контролируют предприниматели-физические лица, использующие наемный труд. В этом случае, наряду с частными предприятиями, китайские статистические источники выделяют ряд других форм негосударственных предприятий: коллективные, предприятия в совместной собственности, компании с ограниченной ответственностью, акционерные компании и предприятия с участием иностранного капитала.

128

Guo, S. The Ownership Reform in China: What Direction and How Far? – Journal of Contemporary China, 12(36), August 2003. https://www.researchgate.net/publication/248999490_The_Ownership_Reform_in_China_What_Direction_and_How_Far.

129

Lardy, N. The changing role of the private sector in China. – Reserve Bank of Australia, Conference Volume, 2016. https://www.rba.gov.au/publications/confs/2016/pdf/rba-conference-volume-2016-lardy.pdf.

130

Zhang, Z. China’s SOE reforms: what the latest round of reform means for the market. – China Briefing, May 29, 2019. https://www.china-briefing.com/news/chinas-soe-reform-process/.

131

Smith, C. China’s economic future hinges on its shrinking private sector. – Financial Times, January 23, 2019. https://www.ft.com/content/054d3693-6ae6-3758-94bf-9cbf6b09ac27.

132

Rosen, D. H., Leutert, W., Gou, S. Missing Link: Corporate Governance in China’s State Sector. – Asia Society and Rhodium Group, November 2018. https://asiasociety.org/sites/default/files/inline-files/ASNC_Rhodium_SOEReport.pdf.

133

Haley, U. C. V., Haley G. T. Subsidies to Chinese Industry: State Capitalism, Business Strategy, and Trade Policy. – Oxford University Press, 2013.

134

Haley, U. C. V., Haley G. T. Subsidies to Chinese Industry: State Capitalism, Business Strategy, and Trade Policy. – Oxford University Press, 2013..

135

Martin, N. Closing China’s zombie firms could mean trouble. – Deutsche Welle, March 21, 2019. https://www.dw.com/en/frayed-nerves-as-china-kills-off-its-zombie-companies/a-48013707.

136

Martin, N. Closing China’s zombie firms could mean trouble. – Deutsche Welle, March 21, 2019. https://www.dw.com/en/frayed-nerves-as-china-kills-off-its-zombie-companies/a-48013707.

137

Holland, T. Xi’s sudden embrace of private firms can’t solve China’s economic problems. – South China Morning Post, November 19, 2018. https://www.scmp.com/week-asia/opinion/article/2173480/xis-sudden-embrace-private-firms-cant-solve-chinas-economic.

138

Lardy, N. The changing role of the private sector in China. – Reserve Bank of Australia, Conference Volume, 2016. https://www.rba.gov.au/publications/confs/2016/pdf/rba-conference-volume-2016-lardy.pdf.

139

Xie Yu. China’s private firms shy away from bank borrowing delaying investment. – South China Morning Post, December 20, 2018. https://www.scmp.com/economy/china-economy/article/2178954/chinas-private-firms-shy-away-bank-borrowing-delaying.

140

Economic watch: China’s corporate tax cuts inspire entrepreneurs. – XINHUANET, April 4, 2019. http://www.xinhuanet.com/english/2019-04/04/c_137949819.htm.

141

3,000 ‘Little Giants’ to Make Industrial Sector More Resilient, Innovative. – The State Council. The People’s Republic of China, 2022. https://english.www.gov.cn/statecouncil/ministries/202202/18/content_WS620ed74ac6d09c94e48a52ed.html.

142

Xie Yu. China’s private firms shy away from bank borrowing delaying investment. – South China Morning Post, December 20, 2018. https://www.scmp.com/economy/china-economy/article/2178954/chinas-private-firms-shy-away-bank-borrowing-delaying.

143

Yeung, K. China nudges top tech firms from Tencent to Alibaba to give new life to struggling giants. – South China Morning Post, August 4, 2019. https://www.scmp.com/economy/china-economy/article/3021363/china-nudges-top-tech-firms-tencent-alibaba-give-new-life.

144

Caplen, B. China’s state capitalism: can it last? – The Banker, August 13, 2019. https://www.thebanker.com/Editor-s-Blog/China-s-state-capitalism-can-it-last.

145

Kurlantzick, J. State Capitalism: How the Return of Statism is Transforming the World. – Oxford University Press, 2016.

146

Badd. These 7 companies own almost half of all Malaysian stocks. Let’s see how it happened. – Cilisos, May 18, 2018. https://cilisos.my/these-7-companies-own-almost-half-of-all-malaysian-stocks-lets-see-how-this-happened/.

147

Badd. These 7 companies own almost half of all Malaysian stocks. Let’s see how it happened. – Cilisos, May 18, 2018. https://cilisos.my/these-7-companies-own-almost-half-of-all-malaysian-stocks-lets-see-how-this-happened/.

148

Menon, J. Government-linked companies: impacts on the Malaysian economy. – Policy Ideas, № 45, December 2017. https://www.ideas.org.my/wp-content/uploads/2021/04/PI45-Government-Linked-comapnies-and-its-Impacts-on-the-Malaysian-Economy-V5.pdf.

149

Menon, J. Taming Malaysia’s GLCs «Monsters». – East Asia Forum, June 13, 2018. https://www.eastasiaforum.org/2018/06/13/taming-malaysias-glc-monsters/.

150

ОПОП – аббревиатура от «один пояс – один путь».

151

Институты Конфуция – это культурно-образовательные центры, созданные Государственной Канцелярией по распространению китайского языка за рубежом Министерства образования КНР совместно с зарубежными центрами китаеведения. Первый Институт Конфуция был открыт в Сеуле в 2004 году. Их миссия, как говорят в Пекине – способствовать росту понимания Китая и китайской культуры во всем мире. В этих институтах изучают китайский язык и культуру и прочие дисциплины. Там также проходят научные конференции и другие мероприятия, проводятся квалификационные тесты по китайскому языку, организуются стажировки в Китае студентов и преподавателей и т. д. Критики говорят о том, что эти центры являются прежде всего инструментами внешней политики Китая и представляют угрозу для безопасности стран-реципиентов. По последним имеющимся данным, в мире действует 541 институт Конфуция в 162 странах.

152

Rapoza, K. The Future: China’s Rise, American Decline. – Forbes, March 27, 2017. https://www.forbes.com/sites/kenrapoza/2017/03/26/the-future-chinas-rise-americas-decline/.

153

Sharma, R. The Rise and Fall of Nations: Forces of Change in the Post-Crisis World. – W. W. Norton & Company, 2016.

154

Rachman, G. Easternization: Asia’s Rise and America’s Decline from Obama to Trump and Beyond. – Other Press, 2017.

155

Rachman, G. Zero Sum Future: American Power in an Age of Anxiety. – Simon & Schuster, 2012.

156

Jacques, M. When China Rules the World: the End of the Western World and the Birth of a New Global Order. – Penguin Books, 2012.

157

Jacques, M. Can the West’s democracy survive China’s rise to dominance? – The Economist, June 14, 2018. https://www.economist.com/open-future/2018/06/14/can-the-wests-democracy-survive-chinas-rise-to-dominance.

158

Tselichtchev, I., Debroux, P. Asia’s Turning Point: An Introduction to Asia’s Dynamic Economies at the Dawn of the New Century. – Wiley, 2009.

159

Jacques, M. Can the West’s democracy survive China’s rise to dominance? – The Economist, June 14, 2018. https://www.economist.com/open-future/2018/06/14/can-the-wests-democracy-survive-chinas-rise-to-dominance.

160

Haass, R. How to build a next American century. – The Washington Post, April 26, 2013. https://www.washingtonpost.com/opinions/how-to-build-a-second-american-century/2013/04/26/f197a786-ad25-11e2-a198-99893f10d6dd_story.html.

161

Haass, R. A World in Disarray: American Foreign Policy and the Crisis of the Old Order. – Penguin Press, 2017.

162

Haass, R. The Age of America First. Washington’s Flawed New Foreign Policy Consensus. – Foreign Affairs, September 29, 2021. https://www.foreignaffairs.com/articles/united-states/2021-09-29/biden-trump-age-america-first.

163

America first – основной политический лозунг Трампа. Суть месседжа изначально состояла в том, что интересы Америки и американцев для него стоят на первом месте и что он, в частности, не будет тратить силы и средства для участия в решении международных проблем, которые для них «далеки».

164

Post-post cold war.

165

Индекс военной силы рассчитывается с учетом 50 параметров, которые охватывают широкий круг областей: от военной мощи как таковой – без учета ядерного оружия – до логистики и географического положения. Чем ниже индекс, тем больше военная сила.

166

U.S. News best countries, 2023. https://www.usnews.com/news/best-countries/rankings.

167

Экстремистская организация, запрещена на территории РФ на момент написания книги.

168

Экстремистская организация, запрещена на территории РФ.

169

Экстремистская организация, запрещена на территории РФ.

170

Opinion on laws regulating the funding of political parties in Spain. – OSCE-ODIHR, October 30, 2017. https://www.osce.org/files/f/documents/d/7/356416.pdf.

171

Канадский доллар равен примерно 0,8 доллара США; далее для краткости мы будем писать просто «доллар».

172

Follow the money. – National Post, March 6, 2020. https://nationalpost.com/feature/follow-the-money-welcome.

173

Follow the money. – National Post, March 6, 2020. https://nationalpost.com/feature/follow-the-money-welcome.

174

Who backs Canada’s politicians? – National Post, March 6, 2020. https://nationalpost.com/feature/follow-the-money-welcome/chapter-9.

175

Who backs Canada’s politicians? – National Post, March 6, 2020. https://nationalpost.com/feature/follow-the-money-welcome/chapter-9.

176

Obama, B. The Audacity of Hope: Thoughts on Reclaiming the American Dream. – Crown, 2006.

177

Понятие «длинная волна» у экономистов ассоциируется с «длинными волнами Кондратьева» – термином, которым обозначаются описанные выдающимся русским экономистом Н. Кондратьевым в 1920-е годы долгосрочные, продолжительностью в 40–60 лет, циклы мирового экономического развития. Начало каждого такого цикла связывается с прорывными технологическими открытиями и другими радикальными изменениями условий экономической деятельности. В нашей книге понятие «длинная волна роста» проще. Оно обозначает непрерывный, то есть не прерываемый депрессиями, динамичный рост страны – в данном случае речь идет о ряде КНЭД – в течение длительного периода времени, например двух и более десятилетий.

178

Kharas, H. The emerging middle class in developing countries. – OECD Developing Center, Working Paper 285, January 2010. https://www.oecd.org/dev/44457738.pdf

179

Kharas, H. The unprecedented expansion of the global middle class. An update. – Global Economy & Development, Working Paper 100, February 2017. https://www.brookings.edu/wp-https://www.macrotrends.net/cities/21452/bogor/populationcontent/uploads/2017/02/global_20170228_global-middle-class.pdf

180

Kharas, H. The unprecedented expansion of the global middle class. An update. – Global Economy & Development, Working Paper 100, February 2017. https://www.brookings.edu/wp-https://www.macrotrends.net/cities/21452/bogor/populationcontent/uploads/2017/02/global_20170228_global-middle-class.pdf

181

Aglionby, J. More than half the world population is now middle class. – Financial Times, September 30, 2018. https://www.ft.com/content/e3fa475c-c2e9-11e8-95b1-d36dfef1b89a

182

Ernst & Young. Hitting the sweet spot. The growth of middle class in emerging markets – Ernst & Young, 2013. https://www.wall-street.ro/files/148266-435.pdf

183

Kharas, H. The unprecedented expansion of the global middle class. An update. – Global Economy & Development, Working Paper 100, February 2017. https://www.brookings.edu/wp-https://www.macrotrends.net/cities/21452/bogor/populationcontent/uploads/2017/02/global_20170228_global-middle-class.pdf

184

Американский Исследовательский Центр Пью сообщил о сокращении на 90 миллионов человек при критерии дохода «среднеклассника» от 10 до 50 долларов в день. Источник: Donnan, S. Global middle class shrinks for first time since 1990’s – Bloomberg, March 18, 2021. https://www.aljazeera.com/economy/2021/3/18/bbglobal-middle-class-shrinks-for-first-time-since-1990s.

185

Kharas, H. The emerging middle class in developing countries. – OECD Developing Center, Working Paper 285, January 2010. https://www.oecd.org/dev/44457738.pdf

186

Целищев, И. 2030-нэн-но сэкай кэйдзай. Синкококу то сэнсинкоку Кедо ридасиппу-но дзидай. – NTT сюппан, 2014. (Мировая экономика в 2030 году. Эпоха коллективного лидерства восходящих и развитых стран.)

187

Bridging infrastructure gap: has the world made progress? – McKinsey, October 13, 2017. https://www.mckinsey.com/business-functions/operations/our-insights/bridging-infrastructure-gaps-has-the-world-made-progress#section %201

188

Shah, V. PM Narendra Modi-led BJP commits $1.4 trillion to India projects in 2019 manifesto. – Urban Transport news, April 10, 2019. https://urbantransportnews.com/news/pm-modi-led-bjp-commits-14-trillion-to-infra-projects-in-2019-manifesto; https://www.macrotrends.net/cities/21305/cochin/population.

189

India’s airport infrastructure will grow from 140 to 220 airports by 2024: Jyotiraditaya Scindia. – Economic Times, March 25, 2022. https://m.economictimes.com/news/et-tv/indias-airport-infrastructure-will-grow-from-140-to-220-airports-by-2024-jyotiraditya-scindia/videoshow/90448916.cms.

190

3 world records in a month: India now holds world record for fastest road construction, says Gadkari. – Mint, April 2, 2021. https://www.livemint.com/news/india/india-now-holds-world-record-for-fastest-road-construction-nitin-gadkari-11617355320236.html.

191

India’s airport infrastructure will grow from 140 to 220 airports by 2024: Jyotiraditaya Scindia. – Economic Times, March 25, 2022. https://m.economictimes.com/news/et-tv/indias-airport-infrastructure-will-grow-from-140-to-220-airports-by-2024-jyotiraditya-scindia/videoshow/90448916.cms.

192

Tang, W. SOE infrastructure development drives Indonesian economy. – Jakarta Post, February 25, 2019. https://www.thejakartapost.com/news/2019/02/25/soe-infrastructure-development-drives-ris-economy.html.

193

Indonesia accelerates infrastructure development. – Vietnamplus, November 19, 2021. https://en.vietnamplus.vn/indonesia-accelerates-infrastructure-development/215776.vnp.

194

Oxford Business Group. The Report: Indonesia 2018. – Oxford, 2018. https://oxfordbusinessgroup.com/fcreport/indonesia-2018.

195

Padin, M. G. Infrastructure-to-GDP ratio likely eased to 6.2 % in 2018. – Philstar Global, January 10, 2019. https://www.philstar.com/business/2019/01/10/1883692/infrastructure-gdp-ratio-likely-eased-62-2018.

196

Philippines infrastructure sector. – Board of Investment, Government of Philippines, February 2018. https://boi.gov.ph/wp-content/uploads/2018/02/Infrastructure-January-2018.pdf.

197

Hancock, T. China’s 2.3 trillion infrastructure plan puts America to shame. – Bloomberg Special, April 7, 2022. https://www.tbsnews.net/analysis/chinas-23-trillion-infrastructure-plan-puts-americas-shame-399178.

198

China infrastructure investment in 2022 – can it stimulate economic growth? – China-Briefing.com, February 11, 2022. https://www.china-briefing.com/news/china-infratsructure-investment-in-2022-spurring-economic-growth/.

199

Целищев, И. 2030-нэн-но сэкай кэйдзай. Синкококу то сэнсинкоку Кедо ридасиппу-но дзидай. – NTT сюппан, 2014. (Мировая экономика в 2030 году. Эпоха коллективного лидерства восходящих и развитых стран.)

200

Wang, O. China’s wealth gap widens as more than half of its provinces missed growth targets last year. – South China Morning Post, February 12, 2019. https://www.scmp.com/economy/china-economy/article/2185738/chinas-wealth-gap-widens-more-half-its-provinces-missed-growth.

201

China infrastructure investment in 2022 – can it stimulate economic growth? – China-Briefing.com, February 11, 2022. https://www.china-briefing.com/news/china-infratsructure-investment-in-2022-spurring-economic-growth/.

202

Cochin, India metro area population 1950–2021. – Macrotrends.net (1), 2021. https://www.macrotrends.net/cities/21305/cochin/population.

203

Целищев, И. 2030-нэн-но сэкай кэйдзай. Синкококу то сэнсинкоку Кедо ридасиппу-но дзидай. – NTT сюппан, 2014. (Мировая экономика в 2030 году. Эпоха коллективного лидерства восходящих и развитых стран.)

204

Bogor, Indonesia metro city population 1950–2021. – Macrotrends.net (2), 2021. https://www.macrotrends.net/cities/21452/bogor/population.

205

Целищев, И. 2030-нэн-но сэкай кэйдзай. Синкококу то сэнсинкоку Кедо ридасиппу-но дзидай. – NTT сюппан, 2014. (Мировая экономика в 2030 году. Эпоха коллективного лидерства восходящих и развитых стран.)

206

Indonesia’s second-tier cities on the move. – Asia Green Real Estate.

https://www.asiagreen.com/en/news-insights/indonesia-s-second-tier-cities-on-the-move.

207

Целищев, И. 2030-нэн-но сэкай кэйдзай. Синкококу то сэнсинкоку Кедо ридасиппу-но дзидай. – NTT сюппан, 2014. (Мировая экономика в 2030 году. Эпоха коллективного лидерства восходящих и развитых стран.)

208

Целищев, И. 2030-нэн-но сэкай кэйдзай. Синкококу то сэнсинкоку Кедо ридасиппу-но дзидай. – NTT сюппан, 2014. (Мировая экономика в 2030 году. Эпоха коллективного лидерства восходящих и развитых стран.)

209

Trade between China and ASEAN grows 15 % in 2022, first year of RCEP’s enforcement. – Global Times 2023-1, January 13, 2023. https://www.globaltimes.cn/page/202301/1283779.shtml

EU independence key to long-term China-EU ties. – Global Times 2023-2, April 6, 2023. https://www.globaltimes.cn/page/202304/1288618.shtml

210

Tartar, A., Sam, C. How the rise of developing countries has disrupted global trade. – Bloomberg, 2019. https://www.bloomberg.com/graphics/2019-bloomberg-new-economy/global-trade-developing-nations/.

211

Tartar, A., Sam, C. How the rise of developing countries has disrupted global trade. – Bloomberg, 2019. https://www.bloomberg.com/graphics/2019-bloomberg-new-economy/global-trade-developing-nations/.

212

Neuteboom, N. Turkey outlook 2019 – facing contraction. – ABN-AMRO, 2019. https://insights.abnamro.nl/en/2018/12/turkey-outlook-2019-facing-contraction/.

213

With Islamization, Erdogan is reshaping Ataturk’s Turkey. – Fanack.com, April 16, 2018. https://fanack.com/turkey/history-of-turkey/islamization-of-turkey/.

214

Экстремистская организация, запрещена на территории РФ.

215

Turkey sharp GDP in 3Q signals «+» growth in 2020. – BBVA, November 30, 2020. https://www.bbvaresearch.com/en/publicaciones/turkey-sharp-gdp-in-3q-signals-growth-in-2020/.

216

Wheatley, J., Schipani, A. Robion Hood in reverse: the crisis in the Brazilian state. – Financial Times, September 13, 2018. https://www.ft.com/content/7555d030-9feb-11e8-85da-eeb7a9ce36e4.

217

Schipani, A., Harris, B. Can Brazil pension reform kick-start the economy? – Financial Times, October 23, 2019. https://www.ft.com/content/c32a93f2-f1d6-11e9-ad1e-4367d8281195.

218

Крони-капитализм – система, при которой бизнесмены могут извлекать выгоду из тесных, или «особых», отношений с представителями государственной власти, используя эти отношения для лоббирования «нужных» решений, получения выгодных заказов, разного рода субсидий и так далее.

219

Andreia, T., de Souza, A., da Cunha, A. Performance of Brazilian total factor productivity from 2004 to 2014, a sectoral and regional analysis. – Journal of Economic Structures 7, Article number: 24, 2018. https://link.springer.com/article/10.1186/s40008-018-0122-2.

220

Maya, A. G., Menezes, E. Economic growth, labor and productivity in Brazil and in the United States: a comparative analysis. – Brazilian Journal of Political Economy, Rev. Econ. Polit., vol. 34, no 2, San-Paulo, April/June, 2014. http://www.scielo.br/scielo.php?script=sci_arttext&pid=S0101-31572014000200003.

221

A tale of two Mexicos: growth and prosperity in a two-speed economy. Report. – McKinsey, March 1, 2014. https://www.mckinsey.com/featured-insights/americas/a-tale-of-two-mexicos.

222

Economic growth in Mexico to remain slow for the rest of the year, says Deloitte Insights. – Mexico Analysis, EMSNOW Mexico, September 29, 2019. https://emsnow.com/economic-growth-to-remain-slow-for-rest-of-the-year-says-deloitte-insights/.

223

Pasquali, M. Mexico: number of organized-crime related homicides 2009–2019. – Statista.com, June 12, 2020. https://www.statista.com/statistics/267224/drug-related-murders-in-mexico/.

224

World investment report 2020. – UNCTAD, 2020. https://unctad.org/system/files/official-document/wir2020_en.pdf.

225

South Africa: what’s behind the growth slowdown? – BNP Paribas, April 28, 2017. https://economic-research.bnpparibas.com/html/en-US/South-Africa-8217-behind-growth-slowdown-4/28/2017,29842.

226

Mouhamadou, M. South African economic slowdown and its policy options. – Policy Center for the New South, April 2019. https://www.policycenter.ma/publications/south-africa %E2 %80 %99s-economic-slowdown-and-its-policy-options.

227

В таблице фигурирует и 2004 год, потому что это самый ранний год, на который мы располагаем данными Мирового Банка о добавленной стоимости в обрабатывающей промышленности Китая, необходимыми для дальнейшего анализа.

228

Rein, S. The End of Cheap China. Economic and Cultural Trends That Will Disrupt the World. – Wiley, 2014.

229

Sirkin, H., Zinser, M., Rose, J. The Shifting Economics of Global Manufacturing. How cost competitiveness is changing worldwide. – BCG, August, 2014. https://www.gob.mx/cms/uploads/attachment/file/76375/The_Shifting_Economics_of_Global_Manufacturing_Aug_2014_BCG.pdf.

230

Sirkin, H., Zinser, M., Rose, J. The Shifting Economics of Global Manufacturing. How cost competitiveness is changing worldwide. – BCG, August, 2014. https://www.gob.mx/cms/uploads/attachment/file/76375/The_Shifting_Economics_of_Global_Manufacturing_Aug_2014_BCG.pdf.

231

Смертина П., Дятел Т. Россия обошла США и догоняет Европу по реальной стоимости электроэнергии. – «Коммерсантъ», 12 декабря 2019. https://www.kommersant.ru/doc/4187282.

232

Comen, E. Which manufacturers are bringing the most jobs back to America? – USA Today, June 28, 2018. https://www.usatoday.com/story/money/business/2018/06/28/manufacturers-bringing-most-jobs-back-to-america/36438051/.

233

Comen, E. Which manufacturers are bringing the most jobs back to America? – USA Today, June 28, 2018. https://www.usatoday.com/story/money/business/2018/06/28/manufacturers-bringing-most-jobs-back-to-america/36438051/.

234

Все данные – на январь каждого года. Harris, K. Forty years of falling manufacturing employment. – U.S. Bureau of Labor Statistics, November 20, Volume 9, № 16, 2020. https://www.bls.gov/opub/btn/volume-9/forty-years-of-falling-manufacturing-employment.htm.

235

Harris, K. Forty years of falling manufacturing employment. – U.S. Bureau of Labor Statistics, November 20, Volume 9, № 16, 2020. https://www.bls.gov/opub/btn/volume-9/forty-years-of-falling-manufacturing-employment.htm.

236

Databases, Tables & Calculations by Subject. – U.S. Bureau of Labor Statistics, 2021. https://data.bls.gov/timeseries/CES3000000001.

237

Economic News Release. Employment Situation Summary. – U.S. Bureau of Labor Statistics, 2022. https://www.bls.gov/news.release/empsit.nr0.htm.

238

Economic News Release. Employment Situation Summary. – U.S. Bureau of Labor Statistics, 2022. https://www.bls.gov/news.release/empsit.nr0.htm.

239

Reshoring Initiative 2018 data report: a record 1389 companies announce the return of 145,000 jobs. – Reshoring Initiative, May 16, 2019. https://reshorenow.org/blog/reshoring-initiative-2018-data-report/.

240

Reshoring in reverse again. 2018 Kearney US reshoring index. – Kearney, July 6, 2018. https://www.kearney.com/operations-performance-transformation/article/?/a/reshoring-in-reverse-again-article.

241

Reshoring in Europe. Overview 2015–2018. – Eurofound, April 01, 2019. https://www.eurofound.europa.eu/en/publications/2019/reshoring-europe-overview-2015-2018.

242

Reshoring in Europe. Overview 2015–2018. – Eurofound, April 01, 2019. https://www.eurofound.europa.eu/en/publications/2019/reshoring-europe-overview-2015-2018.

243

«A stronger European industry for growth and economic recovery» Industrial policy communication update COM (2012) 582 final. – European Economic and Social Committee, 2012. https://www.eesc.europa.eu/en/our-work/opinions-information-reports/opinions/stronger-european-industry-growth-and-economic-recovery-industrial-policy-communication-update-com2012-582-final.

244

For a European Industrial Renaissance. Communication from the Commission to the European Parliament, the Council, the European Economic and Social Committee and the Committee of the Regions. – European Union, 2014. https://eur-lex.europa.eu/legal-content/EN/ALL/?uri=CELEX %3A52014DC0014.

245

Manufacturing value added (% of GDP) – European Union. – World Bank, 2021. https://data.worldbank.org/indicator/NV.IND.MANF.ZS?locations=EU.

246

Включая перенос производства компаниями европейских стран из-за рубежа на родину и из неевропейской страны в не свою европейскую, а также перенос неевропейскими компаниями, работающими в европейских странах, производства из неевропейской страны в европейскую; термин «европейские страны» относится к членам ЕС и Европейской Ассоциации Свободной Торговли: EFTA.

247

Reshoring in Europe. Overview 2015–2018. – Eurofound, April 01, 2019. https://www.eurofound.europa.eu/en/publications/2019/reshoring-europe-overview-2015-2018.

248

Reshoring in Europe. Overview 2015–2018. – Eurofound, April 01, 2019. https://www.eurofound.europa.eu/en/publications/2019/reshoring-europe-overview-2015-2018.

249

Reshoring in Europe. Overview 2015–2018. – Eurofound, April 01, 2019. https://www.eurofound.europa.eu/en/publications/2019/reshoring-europe-overview-2015-2018.

250

Ikeshita, Y. Robots persuade Japanese manufacturers to bring production home. – Nikkei Asia, February 8, 2018. https://asia.nikkei.com/Business/Business-trends/Robots-persuade-Japanese-manufacturers-to-bring-production-home.

251

Целищев, И. 2030-нэн-но сэкай кэйдзай. Синкококу то сэнсинкоку Кедо ридасиппу-но дзидай. – NTT сюппан, 2014. (Мировая экономика в 2030 году. Эпоха коллективного лидерства восходящих и развитых стран.)

252

Services, value added (% of GDP). – World Bank, 2021. https://data.worldbank.org/indicator/NV.SRV.TOTL.ZS.

253

Найкакуфу. Кэйдзай Дзайсэй Хакусе 2018. – Токио, 2018. https://www5.cao.go.jp/j-j/sekai_chouryuu/sa18-02/index-pdf.html. (Управление Кабинета министров Японии. Белая книга по экономике и финансам.)

254

В этой и следующей главе мы используем данные Белой книги по экономике и финансам Кабинета министров Японии за 2018 год. Найкакуфу. Кэйдзай Дзайсэй Хакусе 2018. – Токио, 2018. https://www5.cao.go.jp/j-j/sekai_chouryuu/sa18-02/index-pdf.html.

255

Liu, Y., Yang, S., Luo, J. China toy makers move up value chain in global markets. – Xinhua, February 21, 2019. http://www.xinhuanet.com/english/2019-02/21/c_137837939.htm.

256

Midler, P. Poorly Made in China: An Insider’s Account of the China Production Game. – Wiley, 2011.

257

Ma Si. Industrial upgrading will continue. – China Daily, September 21, 2019. https://www.chinadaily.com.cn/a/201909/21/WS5d8564d5a310cf3e3556cb5d.html.

258

ASEAN-China economic relationship will strengthen. – Oxford Analytica, March 23, 2020.

259

ASEAN Investment Report 2020–2021. Investing in Industry 4.0. – ASEAN, 2021. https://asean.org/wp-content/uploads/2021/09/AIR-2020-2021.pdf.

260

Bukhart, M. Manufacturing in Vietnam. 5 key factors for moving from China. – Intouch, October 16, 2019. https://www.intouch-quality.com/blog/3-key-factors-for-sourcing-in-vietnam.

261

Qui X. Price war wipes out half of China’s battery makers. – Nikkei Asia, January 11, 2020. https://asia.nikkei.com/Business/Startups/Price-war-wipes-out-half-of-China-s-EV-battery-makers.

262

Linden, G., Kraemer, K., Dedrick, J. Who Captures Value in a Global Innovation Network?: The Case of Apple’s ipad. – Communications of the ACM, March 1, 2009. https://cacm.acm.org/research/who-captures-value-in-a-global-innovation-network/.

263

BrandZ Top 100 most valuable global brands 2022. – Kantar, 2022. https://www.

rankingthebrands.com/The-Brand-Rankings.aspx?rankingID=6&year=1414.

264

BrandZ Top 100 most valuable global brands 2022. – Kantar, 2022. https://www.rankingthebrands.com/The-Brand-Rankings.aspx?rankingID=6&year=1414.

265

Srinivasan, R. Making «Make in India» work. – Hindu Business Line, March 19, 2020. https://www.thehindubusinessline.com/opinion/columns/making-make-in-india-work/article30627351.ece.

266

India second largest mobile manufacturing hub globally: Kovind. – Economic Times, January 31, 2020. https://economictimes.indiatimes.com/tech/hardware/india-second-largest-mobile-manufacturing-hub-globally-kovind/articleshow/73797362.cms?from=mdr.

267

Srinivasan, R. Making «Make in India» work. – Hindu Business Line, March 19, 2020. https://www.thehindubusinessline.com/opinion/columns/making-make-in-india-work/article30627351.ece.

268

Srinivasan, R. Making «Make in India» work. – Hindu Business Line, March 19, 2020. https://www.thehindubusinessline.com/opinion/columns/making-make-in-india-work/article30627351.ece.

269

Govt okays 100 % FDI in contract mfg, eases rules for single brand retails. – Business Standard, August 28, 2019. https://www.business-standard.com/article/economy-policy/govt-allows-100-fdi-in-contract-manufacturing-through-automatic-route-119082801175_1.html.

270

James, N. National electronic policy 2019 to boost manufacturing, drive exports. – Hindu Business Line, February 26, 2019. https://www.thehindubusinessline.com/info-tech/national-electronic-policy-2019-to-boost-manufacturing-drive-exports/article26378362.ece.

271

Ergocun, G., Sahin, T. Turkey to attract more FDI despite global slack: expert. – Anadolu Agency, August 27, 2019. https://www.aa.com.tr/en/economy/turkey-to-attract-more-fdi-despite-global-slack-expert/1565926.

272

Bain, M. In an age of super-fast fashion, Mexico and Turkey may be the new China. – Quartz, October 18, 2018. https://qz.com/1426312/with-nearshoring-garment-production-may-move-from-china-to-mexico-and-turkey/.

273

Indonesia 4.0: the transformation opportunity. – Kearney. https://www.kearney.com/operations-performance-transformation/indonesia-4.0-the-transformation-opportunity.

274

Целищев, И. 2030-нэн-но сэкай кэйдзай. Синкококу то сэнсинкоку Кедо ридасиппу-но дзидай. – NTT сюппан, 2014. (Мировая экономика в 2030 году. Эпоха коллективного лидерства восходящих и развитых стран.)

275

Indonesia 4.0: the transformation opportunity. – Kearney. https://www.kearney.com/operations-performance-transformation/indonesia-4.0-the-transformation-opportunity.

276

Целищев, И. 2030-нэн-но сэкай кэйдзай. Синкококу то сэнсинкоку Кедо ридасиппу-но дзидай. – NTT сюппан, 2014. (Мировая экономика в 2030 году. Эпоха коллективного лидерства восходящих и развитых стран.)

Content

Иван Целищев
Совсем новая экономика. Как умирает глобализация и что приходит ей на смену

Вступительное слово

Введение. «Мы живем в учебнике истории»

Часть I COVID-19, геополитика и «совсем новая мировая экономика»

Глава 1 COVID-19, или конец света, каким мы его встретили

Глава 2 Геополитический шок, новая аномалия и санкции как экономическое преступление

Часть II Конец глобализации

Глава 1 Что такое глобализация?

Глава 2 Глобализация 1990–2010 годов

Глава 3 Пандемия как провал глобального управления

Глава 4 Политическая западня

Часть III Запад и «неЗапад»: баланс сил

Глава 1 Угол зрения

Глава 2 Взлет новых экономических держав: скорость и масштабы

Глава 3 Китайско-азиатский спурт

Глава 4 «Большая семерка» G7 и крупные новые экономические державы (КНЭД)

Глава 5 Вес НЭД / развивающихся стран в мировой экономике продолжит расти

Глава 6 Россия в мировой экономике: послешоковый вираж

Глава 7 Как изменился баланс сил в мировой экономике в новую эпоху

Глава 8 «Новая мировая экономика»: три этапа роста

Часть IV Расклад сил в отраслях

Глава 1 Мировой товарный экспорт: Китай опережает Америку и Японию вместе взятых

Глава 2 Сельское хозяйство: НЭД больше производят, Запад больше экспортирует

Глава 3 Добывающая промышленность: Россия остается в группе лидеров, а США совершают прыжок вверх

Глава 4 Обрабатывающая промышленность: масштаб китайского лидерства

Глава 5 Мировой экспорт услуг: Запад доминирует, Китай и Индия наступают

Часть V Баланс финансовой мощи и богатства

Глава 1 Финансовые активы населения

Глава 2 Зарубежные финансовые активы: ведущие страны-кредиторы и страны-инвесторы

Глава 3 Главные финансовые державы: как меняется расклад сил

Часть VI «Великое противостояние» гигантов: США – Китай

Глава 1 Начало

Глава 2 Преимущества американской экономической модели

Глава 3 Сингапурская модель как альтернатива

Глава 4 Китайская модель в развитии

Глава 5 Китайская дилемма

Глава 6 О госкапитализме без преувеличения

Глава 7 Противоборство США – Китай: вопросы и ответы

Часть VII Восхождение новых крупных держав и «незакат» Запада

Глава 1 О терминах

Глава 2 Что говорят маститые западные авторы?

Глава 3 Восхождение новых крупных держав не означает заката Запада

Глава 4 Развитые и восходящие экономики: синергия

Глава 5 Новый век Америки?

Часть VIII Волна роста КНЭД: как это было и куда привело?

Глава 1 «Великая депрессия» и дикаплинг

Глава 2 «Эффект нормализации» и драйверы длинного роста

Глава 3 Волна роста личного потребления

Глава 4 Инфраструктурный бум

Глава 5 Расширение географии развития: из метрополисов в регионы

Глава 6 Взаимная торговля новых экономических держав – самый динамичный сегмент мировой торговли

Глава 7 2010-Е годы: быстрых бегунов осталось только трое

Часть IX Репозиционирование наций

Глава 1 Конец «дешевого Китая»

Глава 2 Реиндустриализация Запада

Глава 3 Китай переезжает на другой этаж в международном разделении труда и открывает дорогу новым «мини-Китаям»

Глава 4 Репозиционирование других новых экономических держав

Глава 5 Время репозиционирования

Эпилог

Послесловие. Трамп-2025 и мировая экономика

Слова благодарности

Приложение

Об авторе

Примечания