Жанна Юрьевна Вишневская

Дети Воинова. Коммунальные конфорки

© Жанна Вишневская, «Дети Воинова», текст, 2020

© Жанна Вишневская, «Коммунальные конфорки», текст, 2022

© Андрей Полтенко, илл., 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Дети Воинова

Первое издание романа «Дети Воинова» пришлось на момент страшной эпидемии, которая косила людей на всех широтах. В это трагическое для мира время ушел из жизни мой брат, замечательный художник Михаил Иофин.

Наше детство прошло на улице Воинова, ныне Шпалерной. Миша очень любил рисовать Питер.

Дорогой брат, образ Гришки в этой книге списан с тебя. Светлая память!

Нашим дорогим бабушкам и дедушкам посвящается

Предисловие

Мои детские воспоминания похожи на банку засахарившегося варенья, закрытую пергаментной бумагой и перетянутую на горлышке суровой ниткой.

Бабушка хранила такие банки в стеклянном шкафу со странным названием «Хельга». Я разрывал веревку, потом, если позволяла длина, опять затягивал на ней узел. По количеству узелков можно было определить количество попыток. Свежее варенье выливалось легко, оставляя предательские капли на одежде, на лице и даже на полу. Засахарившееся надо было добывать ложкой или просто горстью, зато после него дольше оставалось сладкое послевкусие. Иногда варенье в банке прокисало или покрывалось плесенью, но все равно оставалось вареньем.

Так и память детства. Она, бывает, горчит, как стручки акации, из которых мы вынимали семечки и свистели так, что нас гоняли соседи, бывает с кислинкой, как цветок сирени из пяти лепестков, который мы жевали на счастье, бывает, вяжет рот, как ягоды черноплодной рябины, или быстро набивает оскомину, как кислая недозрелая вишня. И все-таки воспоминания остаются по-прежнему сладкими и теплыми, как липкие детские ладошки, следы которых так и не стерлись с зеленой бархатной обложки альбома с фотографиями, сохранившегося у меня с тех пор, когда наша семья жила в Ленинграде на улице Воинова, ныне Шпалерной.

Фотографии аккуратно вложены в специальные надрезы на страницах. Некоторые уголки оторвались, и фотографии выпадают, оставляя блеклые пятна на страницах альбома, как пробелы в памяти, не позволяющие связать события и людей из моего далекого детства.

Этот альбом посвящен мне, начали его собирать мои мама, папа, бабушки и дедушки. Перебирать старые фотографии для меня – это как просеивать солнце сквозь пальцы, как нюхать черемуху или сирень после дождя, как слизывать с ладони капли растаявшего пломбира.

Для остроты ощущений я люблю листать альбом перед сном. Я дотрагиваюсь до детства кончиками пальцев, я вдыхаю его вместе с пыльными ворсинками бархатной обложки, я даже могу попробовать его на язык, облизнув обратную сторону отклеившейся марки с новогодней открытки, которую прислали рижские бабушка и дедушка. От этого по всему телу разливается приятное убаюкивающее тепло, как будто меня в зимнюю морозную ночь укрыли пуховым одеялом. Это состояние между сном и явью, когда ты еще бодрствуешь, а какая-то часть тебя уже находится в другом пространстве и времени, там, где ты был безмерно любим и счастлив. Веки наливаются тяжестью, стены и мебель вокруг начинают расплываться, постепенно стираются грани между настоящим и прошлым, и через густую пелену сонного марева все отчетливее проступают лица тех, кого уже давно нет с нами.

Глава первая

Как на Lamina cribrosa поселился crista galli…

Дом наш был одним из первых кооперативных домов в Ленинграде и назывался в народе «домом еврейской бедноты», к коей лишь с большой натяжкой можно было отнести проживавших там зубных врачей, гинекологов, музыкантов и работников торговли. Более соответствовали инженеры, учителя и непривилегированные врачи, в частности моя мама, Вера Михайловна, простой участковый врач, к которой бегали все от мала до велика в любое время суток. Удобство заключалось в том, что тысячеквартирный дом был одновременно маминым участком: работая на полторы ставки, она обслуживала почти все парадные – чуть больше тысячи двухсот человек. Помню, как она умудрялась ставить бульон на маленький огонь и шла на вызовы, забегая в перерывах заправить суп или перевернуть жаркое. Неудобно было в основном мне. Мало того что все время под неусыпным контролем, так еще, помню, однажды я чуть не сгорел от стыда, когда в переполненном автобусе какая-то мамаша с передней площадки, увидев нас, прокричала с гордостью: «Вера Михайловна, вы знаете, а у нас вчера вот такой глист вышел!» Мне тогда казалось, что весь автобус смотрит на меня с брезгливостью, как на того самого глиста.

Квартира была двухкомнатная, жили мы в ней втроем, a переехали туда, когда я уже пошел в школу. А вот начиналось мое детство в коммуналке в центре города, между Литейным проспектом и Летним садом, на узкой и загадочной улице Воинова, где жили мои покойные бабушка и дед, дяди, тети, сестры и братья – вся наша большая и дружная семья, от которой остались одни воспоминания.

Именно туда впервые привела мама моего отца.

Историю их любви я узнал от своего деда Миши, легендарного танкиста, прошедшего всю войну без единой царапины и одним из первых расписавшегося на стене Рейхстага.

Вернулся он с таким иконостасом, что все ахнули – полный кавалер ордена Славы, кавалер ордена Красной Звезды, на медали не хватало даже дедовой огромной груди, на которой с воплями и слезами и повисла моя бабушка Геня. Шестилетний сын Сенька хныкал и путался под ногами. Дед с недельку попил водки с соседями, успев в промежутках сделать себе и бабушке дочь Веру, мою будущую маму, которая родилась аккурат через девять месяцев после его прихода с фронта. А еще через неделю дед нацепил ордена и медали и пошел на какой-то секретный завод. Был без звука принят – хоть и еврей, но количество наград, видимо, лишило начальника отдела кадров дара речи и возможности отказать. Начальник этот, кстати, потом неоднократно указывал деду на свою лояльность и всякий раз бывал так же неоднократно послан по известному адресу моим крутым, незамутненным еврейскими интеллигентными штучками, дедом.

Вскоре дед получил две комнаты на улице Воинова, куда немедленно вселился со всей семьей и по доброте душевной прописал еще и потерявшую в войну мужа бабушкину сестру с двумя малолетними детьми. Огромную коммуналку перегородили стеной, и получилась почти отдельная квартира с маленькой узкой комнатой, которую почему-то называли нишенкой.

Бабушка и дедушка с детьми оказались в сорокаметровой комнате с лепными амурами под потолком и старинным камином, в котором, по слухам, граф, живший в доме до революции, спрятал несметные сокровища. Подпитанные этими слухами и начитавшиеся приключенческих книг дети целыми днями возились у камина, простукивая его. Сенька однажды попытался с помощью самодельного устройства пробраться в дымоход, но сорвался. Разбуженный грохотом, бабушкиными и Сенькиными воплями дед, не разбираясь после ночной смены, накидал сыну по шее, а разобравшись, накидал и по другим частям тела – за глупость.

Верочка, поплакав за компанию, стала залечивать брату раны, полученные не на поле, так на камине брани, и увлеклась настолько, что не могла остановиться до конца школы, благо Сенька с его умением влипать во все возможные и невозможные неприятности был просто неистощимым источником ран, синяков и порезов. Болели, правда, в основном не травмы от падений, а увечья, нанесенные не ведающей жалости рукой деда, который Макаренко за отсутствием времени не читал и в тонкостях воспитания разбирался мало.

* * *

Если бы не вечные попытки залечить раны хулигана-брата, – кто знает, возникло бы у мамы желание стать врачом и появился ли когда-нибудь на белый свет ваш покорный слуга? Но желание возникло, училась мама, в отличие от Сеньки, хорошо и поступила вроде бы без проблем, благо на дворе стояла хрущевская оттепель. Правда, дед пару недель до поступления приходил домой поздно и сильно навеселе. Говорил, что встречался с однополчанами. Как потом он обмолвился, один из них был заведующим военной кафедрой в том самом мединституте, а второй – какой-то номенклатурной шишкой в обкоме.

Так или иначе, получив четверки и даже одну пятерку – по химии, мама в институт поступила и, как все, была немедленно сослана на морковку, где и перезнакомилась со своими однокурсниками и влюбилась в простого русского парня Сашу Иванова, которому в дальнейшем и суждено было стать моим отцом. Саша был старше, после армии, не то чтобы красив, но в плечах широк, в меру остер на язык, слыл эрудитом и у дам пользовался популярностью. Верочке с ее заурядной внешностью, хрящеватым носиком и многозначительной фамилией вроде и не светило. Она исправно дергала морковку, выполняя дневную норму, чтобы заслужить поощрение бригадира, коим единогласно избрали Александра Иванова – в силу возраста и умения командовать. Вечерами, как положено, пекли картошку, бренчали на гитаре и знакомились теснее в близлежащих стогах, хоть нравы были и построже нынешних. Впрочем, и стогов было немного. Верочку посмотреть на звезды не звали, да она бы и не пошла, помня крутой нрав деда.

После колхоза началась нормальная студенческая жизнь – с зубрежкой, обмороками в анатомичке, студенческими вечеринками, сплетнями, поцелуями в подъездах и прочими обязательными в студенческой жизни атрибутами.

Преподавателя по анатомии еще до них прозвали Тампоном. Этот невысокий старичок заслужил такое прозвище благодаря сплошь белой, как вата, голове. Сдать экзамен ему было трудно, и зубрили студенты, не жалея сил и используя переходящие из поколения в поколение стишки-запоминалки. Так, держа в руках анатомию Воробьева и бубня: «Как на lamina cribrosa поселился crista galli…», Верочка и воткнулась прямо в своего тайного возлюбленного и будущего мужа Сашу Иванова.

– Как ты сказала? Здорово, я уже запомнил. А дальше?

– Впереди foramen caecum, сзади os sphenoidale… – боясь поднять глаза, пробормотала Верочка.

– Гениально! – восхитился Сашка. – А Воробьева где взяла? Это же лучший атлас! У тебя череп есть?

Череп у Верочки, может, и был, но, поскольку мозг из него улетучился при виде Саши, фразы она выдавала короткие и не в такт.

– Череп дома.

Что в переводе означало, что второй номер атласа по анатомии находится на полке в родительской комнате. Иванов, однако, все понял, взял атлас под мышку, Веру под локоток и доставил обоих домой, где их встретила моя бабушка, накормила вкусно, говорила мало и вообще не мешала. Саше, видимо, это понравилось, поэтому заходить он стал часто: ел много, угощение хвалил и анатомию под Верочкины стихи запоминал резво. До тех пор пока не заметил, что глаза Верочки хороши необыкновенно и смотрит она этими глазами влюбленно.

– Как там, Верочка, про череп? – спросил он однажды, когда дома никого не было.

– Как на lamina cribrosa…

Кто поселился на lamina cribrosa, Верочка сказать не успела, потому что губы, руки и голова переключились на практические занятия по изучению человеческого тела. Освоив анатомию, они с Сашей занялись физиологией и преуспели настолько, что вскоре им понадобилась помощь специалиста в лице докторицы из женской консультации.

Получив доходчивое объяснение некоторым неожиданным явлениям в Верочкином организме, они отправились к ее родителям. Бабушка вытащила форшмак, а дедушка – водку. Верочка налегала на соленое – бабка с дедом переглянулись. По воспоминаниям бабки, дед налил стакан водки себе, потом Саше. Не чокнувшись выпили. Верочка замерла. Бабушка убрала из-под дедовой руки нож.

Несмотря на свою крайнюю необразованность и столь же крайнюю необрезанность, дед был евреем и выдать свою единственную дочь хотел все-таки за еврея. Саша Иванов в семью Липшицов вписывался плохо. Но тут вмешался мой дядя, единственный дедушкин сын, нещадно поротый и беззаветно любимый. О чем он говорил с дедом, история умалчивает, но дед смирился и даже перестал смотреть на будущего зятя сквозь прорезь оптического прицела. Бабушка же, всегда смотревшая деду в рот, возразить хоть и желала, но не посмела.

Так в нашем доме появился мой отец, безнадежно русский Александр Иванов, который по иронии судьбы много лет спустя станет великим знатоком еврейской религии и будет читать лекции об иудаизме по всему миру. Но это уже совсем другая история.

Глава вторая

Спелый прыщ на любимой попе

После моего рождения приехали из Риги родители Саши – мои другие, не менее заслуженные бабушка и дедушка.

Папа мой в медицинский тоже попал не случайно. Все-таки вырос в семье фронтового хирурга, ныне флагманского хирурга Балтийского флота, и операционной медсестры.

Сашино первое знакомство с медициной произошло в возрасте семи лет, когда он нарыл у деда вышеупомянутый атлас Воробьева. Сначала он листал его без интереса и заметно оживился лишь на семнадцатой странице, где красовалась голая женщина в разрезе. Ознакомившись с подробностями ее строения, он за небольшую мзду стал приглашать любопытных одноклассников. За этим занятием он и был застукан бабушкой Серафимой. Бывшая фронтовая, а ныне операционная сестра голос имела зычный, сложение крепкое, а руку твердую. Саше пришлось переключиться на страницу двадцать пять, чтобы понять, на какую из трех существующих ягодичных мышц он уже целую неделю не может сесть. Усвоив основы анатомии в школьном возрасте, поступить в медицинский было несложно, тем более что разговоры за столом скорее напоминали консилиум. Дед имел обыкновение набрасывать схемы предстоящих операций на кухонных салфетках. Пятна клубничного варенья придавали реалистичности. Так как убирать со стола входило в Сашины обязанности, он изучил желудочно-кишечный анастомоз по Иванову раньше, чем познакомился в школе с теоремой Пифагора.

Осип Иванов был не просто рядовым хирургом. По единодушному мнению хирургического персонала Военно-морского госпиталя, он был Богом. На его виртуозные операции приезжали аспиранты из Москвы, Киева и Ленинграда. Бабушка Серафима краснела от гордости и подавала не глядя инструменты. Руки дедушки Осипа летали над операционным полем. Чуть выше порхали сердца студенток-медичек, безнадежно влюбленных в гениального хирурга, который любил только Серафиму и хирургию. Правда, хирургию он побаивался чуть меньше.

* * *

Четверо моих бабушек и дедушек сошлись на сорокаметровой территории – и тут же все заболели тяжелой, хронической, неизлечимой болезнью, для которой не придумал лекарства ни великий Гиппократ, ни другие не менее именитые лекари всех времен и народов. Эта страшная зараза поражает без разбора всех бабушек и дедушек, всех мастей и страстей, под всеми широтами. Нет ничего страшнее и прекраснее этого недуга: он лечит и калечит, он делает нас сильными и слабыми, он помогает и мешает, он ранит и исцеляет. Все зависит от стадии и тяжести заболевания. Имя этого недуга – любовь к внукам.

Мои бабушки и дедушки подхватили ее в самой страшной и безнадежной форме. Разум все четверо утратили окончательно и бесповоротно. За право меня пеленать, мыть, кормить, петь мне колыбельные шли нешуточные бои без правил. Даже до смертоубийства один раз чуть не дошло. Жертвой стала моя двоюродная тетушка Хая, которая тоже проживала с нами, в маленькой нишенке с окном-эркером. Что пришло в ее рыжую буйную голову, когда однажды она увидела коляску со мной около почты? Дедушка Миша, по-видимому, отлучился на минутку взять газету. В те времена это было безопасно. Выйдя через секунду на крыльцо, он коляски с младенцем не увидел.

Дедушка помертвел. Если бы еще секунду спустя он не увидел на другой стороне улицы мою тетку, призывно махавшую ему одной рукой, придерживая коляску другой, у меня стало бы на одного деда меньше. Когда я вырос и мне рассказали эту историю, я потом долго приставал к тетке, что же такого мог сказать ей дед, что бабушка рассталась со своими единственными золотыми часами, чтобы загладить его вину. Тетка стыдливо отмалчивалась и краснела. По рассказам очевидцев, она еще долго не могла выйти на улицу – над ней улюлюкали даже вороны. Любознательные соседские гопники по памяти записывали и сверяли друг с другом текст, чтобы блистать знанием фольклора на сходках любого уровня. Авторитет деда в глазах местной шпаны вознесся до небес. К нему даже посылали гонцов с просьбой повторить на бис, но, видимо, такая цыганочка с выходом удается только однажды.

* * *

Но вернемся назад, в комнату, где даже у амуров на потолках слипались крылья от приторных эпитетов, которыми называли меня совершенно утратившие чувство реальности бабушки и дедушки.

Через неделю идиллия была неожиданно нарушена: на глянцевой попке младенца вскочил прыщ. Женщины стенали, обвиняя мужчин – мол, те недостаточно старательно брились перед тем, как благоговейно приложиться грубыми непростерилизованными губами к священному заду. Все взоры обратились к хирургу. Только его годами накопленный опыт мог спасти младенца. Младенец, правда, чувствовал себя прекрасно, громко орал, хорошо ел, сладко спал и не подозревал о надвигающейся неминуемой гибели.

Дедушка, вооружившись хирургическими пособиями, срочно доставленными из библиотеки на такси, штудировал сложнейшие полостные операции. Бабушка Геня, случайно подсмотревшая ход операции по ампутации нижних конечностей, свалилась в долговременный обморок. Из обморока ее вывело только чувство долга. Срочно кипятили воду. По мобилизации были призваны все многочисленные родственницы женского пола. Дом отдраили до блеска. Танкисту доверили обработку ангелов на потолке, чтобы ни пылинки не упало на детскую попку в ореоле мученика. Что там сражение под Прохоровкой!

Дымоход доверили опытному дяде Сене. Квартира сияла. Мыли окна, двери. Соседи любопытствовали и предлагали услуги. В аптеках были скуплены недельные запасы йода, бинтов, ваты и валидола. Бабушка Серафима стерилизовала инструменты. Папу, зачем-то стырившего с кафедры нейрохирургии трепанатор черепа, с позором разжаловали из ассистентов в санитары. Дедушка Осип звонил коллегам из Москвы и Киева, чтобы получить последние консультации. Те сочувственно отмалчивались.

Наконец час пробил.

На стерильной пеленке лежал не менее стерильный младенец.

Созревший прыщ, размером с недоношенную горошину, призывно синел на розовой попке. Бабушка Серафима еще раз залила йодом прыщ и паркет. Дедушкино лицо не в гамму побелело.

Танкист, бравший Берлин, запивал на кухне валидол водкой. Смех бессердечного дяди Сени глушил младенческие вопли и рыдания мамы и бабушки Гени. На лестнице некурящий папа зажег сигарету с фильтра.

Не растерялась только бабушка Серафима. Выхватив из дрожащих рук флагманского хирурга Балтийского флота скальпель, она ловко проткнула созревший прыщ и залепила микроскопическую ранку пластырем. Я жадно присосался к заботливо подставленной материнской груди. На мое младенческое лицо капали слезы бабушек и пот дедушки-хирурга, так и не справившегося со спецзаданием.

На следующий день ранка на попке затянулась, чего нельзя сказать о душевных ранах бабушек и дедушек, которым суждено было кровоточить до конца их жизни. А все потому, что преданы они были мне так беззаветно, как не был предан больше никто и никогда в моей жизни, и подарили столько любви и нежности, что запаса этого мне хватает и по сей день.

А вот как дедушке Осипу удалось восстановить подорванную репутацию совершенно неожиданным для хирурга способом, я расскажу в следующий раз.

Глава третья

Игра в ножички

Несколько дней деда Осип пристыженно молчал, безропотно снося ехидные подколы деды Миши и Семена. Обстановка начала накаляться, женщины стали недовольно греметь кастрюлями на кухне. Бабка Серафима не могла снести неуважительного отношения к Осипу и огрызалась по поводу и без повода.

Мои рижские родственники потихоньку стали собираться домой. Их вяло и неубедительно удерживали.

Разжалованного деда поставили на глаженье пеленок. В его руках это унизительное занятие превращалось в поэму. Он отпаривал их с двух сторон, потом складывал вдвое, наводил стрелочку, как на форменных брюках, опять складывал и опять гладил со всех сторон. Пеленок было много, и это занятие по эффективности напоминало сизифов труд.

Еще в его обязанности входил поход за молоком в знаменитый «низок» на углу Чайковского и Фурманова. «Низок» его называли потому, что магазин располагался в полуподвале и от двери его вели вниз несколько ступенек.

В тот день дед взял бидончик, вышел из прописанной мартовскими котами парадной и углубился под арку. Облитый матом и помоями, он вежливо извинился перед дворничихой и вышел на улицу Чайковского. Тут его, видимо, осенила очередная творческая идея, как закрыть кровоточащую печень сальником. Прокручивая в голове ход операции, он медленно миновал «низок» и проследовал дальше, в сторону Соляного садика. Там его и отловил еще один мой дядя, а точнее, муж еще одной моей тети, Мирры, Моня, личность в нашей семье тоже по-своему легендарная. Славен он был не только чином майора авиации, но и успехами у женского пола. Ни одна юбка не могла пройти рядом без риска быть смятой, поглаженной, а то и задранной. Возраст Моню не смущал – он интересовался женщинами в период полового созревания, цветения, увядания и, соответственно, гниения. Он умудрялся даже обменяться соленым словечком с девяностовосьмилетней Зельдой, пребывающей в стадии полового компоста. В свободное от женщин и завода время он ошивался в Соляном садике, где играл в шахматы и с проворством дикого зверя отслеживал очередную половозрелую жертву. Поговорив о женщинах и о погоде с Моней, дед Осип развернулся в сторону «низка», и вдруг его внимание привлекла группа пацанов, возившихся тут же, на куске оттаявшей ленинградской земли. Мальчишки орали, матерились и оживленно махали руками.

Дед приблизился. В центре кодлы сидел на корточках Гришка, сын Мони. В его руке был ржавый перочинный нож, который он с размаху всаживал в землю. Иногда ножик падал плашмя в лужу и тогда по праву переходил к другому играющему. Это была знаменитая у всех дворовых пацанов игра в ножички. Дед заинтересованно остановился. Гришка с усмешкой посмотрел на родственника и вытер нож о штаны.

– Ты неправильно держишь нож, – сказал дед. – Его надо держать тремя пальцами, как скальпель, тогда он будет слушаться твоей руки и никогда не сделает неверную линию.

– Попробовать не желаете? – с издевкой протянул нож Гришка.

Хулиган он был еще тот. Это потом он станет знаменитым пианистом – тогда же он с большим успехом играл не на приобретенном за дикие деньги рояле, а на родительских нервах.

– Можно и попробовать, – невозмутимо сказал дед и оглянулся, куда бы пристроить бидончик.

Взяв тампон из подозрительно-желтоватого снега и по привычке промокнув операционное поле аккурат там, где Волга впадает в Каспийское море, он представил себе расстояние между аортой и легочной артерией и ахнул ножик точно между ними, попав прямо в Астрахань. Герои Соляного садика превратились в соляные столпы. Дед Осип метал с левой и с правой руки, от бедра и с закрытыми глазами. Аорта-Волга обливалась кровью и весенними ручьями, а сердца посрамленных дворовых мальчишек – слезами. Тощие весенние голуби зависли над сквером, от удивления перестав гадить на задремавшую на лавочке Зельду.

А тем временем на улице Воинова били тревогу. По прошествии часа Сеню отправили в «низок», откуда он явился с известием, что деду Осипа там не видели. Вместе с папой они бросились прочесывать дворы и подвалы. Женщины стали обзванивать морги и больницы. Кульминацией был бодрый голос дежурной по городу, которая равнодушно посоветовала бабке Серафиме не волноваться, – ей, мол, обязательно сообщат, в каком морге лежит ее муж.

Прошло еще часа два – следов деда нигде не обнаружилось. Валерьянка и терпение кончились.

– А что, Сима, – вдруг спросил дед Миша, – не было ли у Осипа проблем с этими?.. – И он многозначительно кивнул в сторону Литейного проспекта.

Дело в том, что улица Воинова упиралась прямиком в Литейный, 4. Шутка, что это самое высокое здание в Ленинграде и с его крыши виден даже Магадан, была очень в ходу.

Бабка побелела и простонала только одно слово:

– Самуил…

Когда ее сбрызнули водой, она сквозь слезы поведала историю дружбы Осипа и Самуила. Еще в войну они работали вместе в военно-полевом госпитале. Самуил Герштейн был акушером-гинекологом, но в войну, как водится, работал военно-полевым хирургом, в перерывах между ампутациями потроша военно-полевых жен и принимая роды у благодарного местного населения.

После войны оба оказались в Риге заведующими, соответственно, гинекологическим отделением и отделением военно-полевой хирургии. Сарра, жена Самуила, работала учительницей в местной школе.

Когда дело врачей дошло и до их госпиталя, началась чистка по доносам. Надо ли говорить, что на Самуила донесла старшая медсестра, которую он спас при родах, сделав уникальный поворот ребенка в утробе за ножку? Самуила сняли мгновенно, высылка и арест были неизбежны. Справедливости ради, персонал гинекологического отделения старшую не поддержал. Вечно поддатая санитарка Глаша, прославившаяся тем, что во время обхода на вежливое замечание главного о плохо помытом поле повернулась к нему тылом и объявила: «Хочешь, жопу покажу?» – так вот, эта самая Глаша шваркнула воняющую сортиром тряпку старшей в рожу и сказала, что в следующий раз засунет эту самую тряпку туда, откуда старшей заведующий выковырял ребенка, и так же поперек. Старшая ждать этого не стала, тихо в одночасье уволилась и исчезла.

Так вот, тогда дед Осип и пошел к первому секретарю обкома. Видимо, там он намекнул, что если тот не поможет Самуилу, то больница и город узнают, как его шестнадцатилетней доченьке Самуил ночью втихаря делал аборт. Довод был более чем убедителен, и миссия завершилась успешно. Самуила не восстановили, конечно, но всего-то сослали в Очаков, куда Осип и Серафима ездили потом отдыхать ежегодно. Несколько лет назад Самуил с семьей перебрался в Ленинград, и деда Осип уже навещал его несколько раз. Жил Самуил на Салтыкова-Щедрина, и дорога к его дому лежала мимо Литейного, 4. Все это помертвевшая бабка Серафима и выложила на одном дыхании.

Деда Миша посидел еще с минуту, встал и вернулся со стремянкой. Приставил ее к камину, забрался на последнюю ступень, ударом кулака вышиб третью с краю плитку и достал наган. Сенька застонал. Дед передернул затвор, спустился и тяжелым шагом направился к входной двери. Женщины с воплями кинулись ему в ноги. Неизвестно, чем бы закончилась попытка деды Миши взять с наганом Литейный, 4, если бы в эту самую минуту не раздался звонок в дверь. На пороге стоял деда Осип в грязном пальто, без шляпы, с пустым бидоном. Рядом восторженно голосил Гришка, которого держал дядя Моня. Женщины, обнимавшие колени деды Миши, не поднимаясь, как мусульманские наложницы, воя на той же ноте, ухватились за колени деды Осипа.

Через час все угомонились, выпили, закусили, опять выпили, снова поплакали. Моня и Гришка так живописали умение хирурга владеть ножом, что сомнения в его профпригодности улетучились вместе с напряженной обстановкой в семье. А окончательная реабилитация произошла неделями позже на Кузнечном рынке, но это уже совсем другая история.

Глава четвертая

Пасхальные страсти на Кузнечном рынке

Надо ли говорить, что никуда бабушка Серафима и деда Осип не уехали и остались еще на пару недель?

Приближалась Пасха. Времена были не то чтобы лихие, но в синагогу ходить открыто опасались. Поговаривали, что в домах напротив синагоги на Лермонтовском проспекте постоянно дежурят мальчики с голубыми глазами.

Посылали Сеньку: он знал ленинградские проходные дворы лучше ленивых местных участковых милиционеров и уйти мог от любой слежки. Справедливости ради, это ни разу не понадобилось. Видимо, наша рабочая еврейская семья была не слишком интересна органам.

В этот раз Сенька брал мацу и на семью дедушкиного друга Самуила, с которой, естественно, все уже познакомились, и праздновать Пасху решили вместе.

Какая Пасха без бульона из курочки? На Кузнечный рынок была отправлена делегация на высшем уровне во главе с Саррой, дежурной по бульону. Другую курочку собирались фаршировать черносливом. Это ответственное дело доверяли только Самуилу – все-таки по его специальности. Он профессионально брал курицу за липкие ляжки, указательным и средним пальцем проверял анатомическую и акушерскую конъюгату и ловко фаршировал внутренность, ни разу не ошибившись в количестве начинки. Профессионально наложенные швы в промежности возвращали курице утраченную девственность.

Бабка Серафима участвовать в походе на рынок категорически отказалась, мотивируя тем, что она и так навеки опозорена.

Дело в том, что у мамы после родов началась анемия, и ей надо было есть гранаты. Мама гранатовый сок терпеть не могла и втихаря спаивала его Сеньке и папе. Их цветущая румяность только подчеркивала мамину бледность. Семья решила, что на рынке продаются плохие гранаты, и командировала бабушку Серафиму и деду Осипа на поиски хороших.

Гранатов было немного. Дед подошел к продавцу:

– А хороши ли гранаты, сынок? Что-то они нам не очень помогают.

Вальяжный усатый продавец ужасно обиделся:

– Ты посмотри, какой гранат! Где такой еще найдешь?

В сердцах он выхватил нож размером с хороший кинжал и хватанул по гранату. Тот развалился, выплюнув на прилавок темную струю своей гранатовой крови. Дед автоматически выбросил правую руку в сторону.

– Сушить! – строго скомандовал он Серафиме.

Что самое ужасное, она, на том же автопилоте, мгновенно достала чистый платок и точным движением вложила в руку хирурга, который затампонировал несчастный гранат и только потом очнулся и сконфуженно отступил назад. Глаза продавца приобрели размеры граната и так же налились соком-кровью. Пара гранатоспасителей быстро ретировалась с рынка во избежание дальнейшего кровопролития.

Словом, сопровождать Сарру и Самуила пошли только деда Осип с Сеней и дедой Мишей в качестве бесплатной рабочей силы.

Тетя Сарра остановилась у прилавка с курицами и недоверчиво пощупала куриный бледный бок с подозрительными желтоватыми пятнами на пупырчатой коже.

– Она свеженькая? – спросила она у продавца-грузина.

– Слушай, мамой клянусь, сегодня еще неслась! – И продавец перевернул курицу, которая, услышав такую наглую ложь, посинела с другого боку.

Недоверчивая Сарра взяла курицу двумя руками, стыдливо раздвинула ей ляжки и потянула носом, близоруко склонясь над курицыным естеством.

– Слушай, давай я тебя так же понюхаю! – возмутился грузин.

Соседи и зрители заржали и сползли под прилавки. Сарра покраснела, и курица выскользнула у нее из рук. Рядом стоял деда Осип.

– Я бы вас попросил, любезнейший, немедленно извиниться перед дамой! – возвысил он голос.

Грузин открыл рот, чтобы отбрить неожиданного заступника, как вдруг через прилавок перелетел вихрем человек и бросился на деду Осипа.

Крик Сарры был слышен по всему Кузнечному рынку. Деда Миша и Сеня, побросав авоськи, рванули на подмогу.

Но еще раньше под стеклянной крышей Кузнечного рынка раздался другой истошный вопль:

– Осип Иванович, это же я! Я! Отари Долидзе! Ну вспомните, ноги чуть не ампутировали, вы же не дали, собрали по кускам! Ну, я же Отари! Мама! Нугзар! Где вы?! Смотри, доктор, все смотрите!

Отари вскочил на прилавок и стал плясать лезгинку.

Задирал штанины, показывал ноги в шрамах, плакал, кричал и танцевал.

Из другого ряда подскочил молодой парень, взглянув на которого деда Осип, конечно, вспомнил молодого Отари, истекающего кровью подрывника. Ноги в кашу. Парень был, на удивление, в полном сознании и все просил, чтобы ему только ноги не отрезали. Все были против, а дед, почувствовав, что пятки теплые и, значит, кровоснабжение есть, восемь часов не отходил от стола, сшивая размозженные мышцы и прилаживая раздробленные кости. Выжил парень, потом в тыл его переправили – и потерялся след.

Сейчас пятидесятилетний Отари танцевал и плакал на прилавке Кузнечного рынка. Глядя на него, плакали все, включая опозоренного продавца, который уже схлопотал той самой многострадальной курицей по морде от неразобравшегося Семена, плакали продавщицы в молочном и овощном ряду, плакали подоспевшие милиционеры и просто покупатели, а деда Осип виновато протирал очки.

Не плакала только одна очень старая женщина в черном. Она подошла к деду, взяла его руки в свои, потом кряхтя наклонилась и встала на колени перед хирургом, спасшим жизнь и ноги ее единственному сыну.

Никогда еще Кузнечный рынок не видел такого накала страстей на единицу своей торговой площади.

Эта Пасха вышла совершенно особенной. За столом сидели Сарра и Самуил, вся моя семья, семья Отари Долидзе. Старая Этерия не спускала меня с рук, благословляя на своем языке.

Деда Миша после всего этого проникся к Осипу такой любовью и уважением, что, когда тот уехал обратно в Ригу, ужасно скучал и звонил часто.

А когда я стал чуть постарше, в Ригу отправили меня, и там я для начала потерялся и навсегда полюбил собак. Но об этом в следующий раз.

* * *

Заканчивая эту главу, я забыла, что, прежде чем теряться и учиться понимать собак, ребенок должен был немного подрасти и заговорить по-человечьи, поэтому следующую главу я назвала:

Глава пятая

Lingua Latina non penis canina, или Уроки языковедения

Я заранее прошу прощения у многоуважаемых читателей за некоторую фривольность этой главы. Но ведь «Дети Воинова» – не совсем детское чтиво, верно?

Ниже привожу перевод некоторых выражений, без которого смысл этой главы понять будет сложно.

Cik maksā aboli?– Сколько стоят яблоки? (Латышский язык.)

Lingua latina non penis canina.– Латинский язык – не хер собачий. (Латынь.)

Fortuna non penis in manus non recipe.– Счастье не член – в руку не возьмешь. (Латынь.)

* * *

Говорить я, на радость всем, начал рано и почти сразу предложениями. Память у меня была великолепная, слух отменный, нос, как положено, длинный, и совал я его куда надо и не надо. Всем окружающим приходилось быть очень аккуратными в использовании языковых оборотов. Особенно туго пришлось Сене и дедушке, которые привыкли в порыве чувств в выражениях не стесняться, а теперь для выяснения проблем отцов и детей им приходилось уединяться на кухне и ругаться полушепотом. Весь интерес пропадал не начавшись. Дедушка вообще знал невероятное количество не подходящих для моего уха частушек, и ему всерьез пришлось прикусить язык. Женщины немедленно взрывались негодующим воплем, когда он, проходя мимо нишенки и поглядывая на вдовствующую бабушкину сестру, игриво напевал: «Мимо тещиного дома я без шутки не хожу…»

Но первым попался мой бедный папа. Дело в том, что мама в это время проходила практику в Ленинском районе старого коммунального Ленинграда. В ее участок входило несколько домов между провонявшей дрожжами с пивного завода Курляндской улицей и проспектом Газа, поблизости от завода «Красный треугольник», сливавшего производственные и канализационные отходы в Обводный канал. То еще местечко. И народец соответствующий – люмпен, гегемон. Дома шли на расселение, и те, кто жил на последнем этаже, к участковому врачу в сумерки ходить боялись и ленились. Уже опустевшие квартиры на нижних этажах были заняты бомжами и всяким другим малоприятным сбродом. Мама же, как молодой специалист, должна была шлепать в темноте среди подозрительных личностей, чтобы обслужить оставшихся на верхних этажах жителей.

Вот и в тот день, больная, в порвавшихся и промокших сапогах, она потащилась на седьмой этаж нелифтированного дома 32 по Курляндской. Дверь ей открыла румяная сытая жена местного милиционера, держа на руках не менее сытого младенца. С радостной улыбкой поприветствовав мою анемичную, тощую и сопливую маму, она разверзла сахарные уста деревенской хабалки и спросила, какой кусочек от курочки лучше дать ее зажравшемуся Ромочке.

Все это мама, рыдая, рассказала дома папе, пока он стаскивал с нее сапоги и ставил мамины отмороженные ноги в тазик с теплой водой. Папа, на минуту забывшись, ясно сказал, какой именно кусочек от курочки и куда засунул бы он Ромочке. На что я немедленно спросил, что такое «жопа», и вопросительно воззрился на папу в ожидании объяснений. Если бы папа мог, он утопился бы в тазике. Дедушка и Семен, хрюкая, вылетели на кухню. Папа, страшно покраснев под испепеляющим взглядом мамы и бабушки Гени, выдавил из себя, что это просто самая вкусная часть курочки.

Инцидент, казалось, был исчерпан. Но он еще аукнулся, когда я был приглашен на день рождения к соседской Розочке. Она была так же прекрасна и пленительна, как масляные розочки на праздничном торте. И когда меня спросили, какой кусочек мне бы хотелось, я очень четко выговорил слово, которое не имело к торту никакого отношения, но имело самые серьезные последствия в наших отношениях с соседями. Я так и не понял, почему, когда я попросил самый вкусный, по словам папы, кусочек, то есть жопу от тортика, нам пришлось немедленно уйти домой, и Розочка больше никогда не появлялась в нашем доме.

Язык мой – враг мой! Это было только начало. Сколько я страдал из-за него и физически, и морально! Может, и надо было слегка подкоротить его еще в детстве, тем более что такая возможность представилась той же зимой.

* * *

Семену иногда доверяли гулять с любимым племянником. При этом нам строго-настрого запрещалось выходить со двора на улицу, приближаться к кошкам, собакам, машинам, магазинам, сосулькам, помойкам… Список можно было продолжать до бесконечности. Семен получал наставления перед каждой прогулкой, словно ему поручали доставить суперважный пакет в ставку командующего. Понимая всю степень ответственности, Семен со двора не выходил, да он и не стремился, так как двор был полон скучающих от сидения с детьми мамаш, а чернявый Сеня вид имел импозантный и глядел с вожделением и многообещающе.

В тот день стоял такой холод, что бабушка долго сомневалась, выпускать ли чадо на улицу вообще, но в итоге решила, что свежий воздух все же лучше. И вот, одетый так, что едва мог шевелиться, я был этапирован во дворик со своим верным охранником, который, определив меня у замерзших намертво качелей, стал окучивать очередную молодку с младенцем.

Молодка истекала молоком, а Сеня слюнями. Да и звучала она, видимо, обнадеживающе, потому что Сеня отвлекся всерьез, а я, соответственно, заскучал. Развлекал меня только призывный блеск качельной железяки, которая, как строго запрещенное зимой мороженое, переливалась на холодном январском солнце. Язык сам потянулся к качелям и в строгом соответствии с законом физики немедленно примерз.

Мой вой разбудил даже медведей на Карельском перешейке. Сеня в истерике попытался меня отодрать, но не тут-то было – против природы не попрешь. Я орал от боли, а Сеня от ужаса. Он прекрасно понимал, каким именно местом его на глазах всего двора прилепят к качелям, где и оставят оттаивать до весны, и, уже ничего не соображая, дергал меня за голову. Я же, весь потный и красный, орал как пожарная сирена. На наши вопли вылетела бабушка, быстро оценившая ситуацию из окна, окатила мой язык и железку теплой водой и аккуратно высвободила из ледяного плена.

Сеня, получивший с размаху тем же ковшиком по голове, даже не роптал, понимая, что дешево отделался. Все же на всякий случай он затаился на пару дней у уже обработанной молодки, чтобы переждать бурю, которая разразилась после возвращения домой мамы, папы и, главное, дедушки. Пару тумаков и оплеуху по возвращении он принял с кладбищенским смирением. Видимо, счел их заслуженной расплатой за мой отмороженный язык и поруганную честь кормящей мамаши.

* * *

Зима кончилась, и по весне меня отправили в Ригу к другим моим бабушке и дедушке. А на лето из пыльной Риги меня всегда увозили на Рижское взморье. Как таинственно и заманчиво звучали названия: Дубулты, Яундубулты, Дзинтари, Майори… А ресторан «Юрас перле»! Незнакомые слова перекатывались во рту, как ракушки в песке прибалтийских дюн.

В этот раз дачу мы снимали в Яундубултах. Деда Осип утром ездил в Ригу на работу, оставляя нас с бабушкой Серафимой на даче. Почти ежедневным развлечением были походы на местный рынок. Я быстро усваивал сложный латышский язык. Бабушка просто раздувалась от гордости, когда я подходил к прилавку и важно спрашивал: «Cik maksā aboli?» Торговки умилялись и делали скидку.

В соседней с нами комнате проживали шумные студентки-медички. В июне, понятное дело, шла сессия, и они целыми днями гундели непонятное. Меня они любили, зазывали к себе часто и втихаря от строгой бабушки подкармливали чем-нибудь вкусненьким. Аппетит мне перебить было трудно, и их коварство оставалось незамеченным. К слову, по-моему, они через меня пытались наладить связи с дедушкой, потому что в дальнейшем всем предстояло у него сдавать военно-полевую хирургию.

Однажды я, как всегда, зашел на огонек, а главное, поживиться бутербродом с категорически запрещенной и от этого еще более любимой дешевейшей ливерной колбасой. Девицы, заткнув меня приличным куском, долбили что-то на незнакомом языке.

Решив блеснуть перед коренными рижанками, я вставил свое дежурное «Cik maksā aboli» и замолчал, ожидая похвалы.

– Ну, молодец, латышский знаешь! – Дайва потрепала меня по буйной шевелюре. – А мы вот латынь учим. Lingua latina – non penis canina, – назидательно сказала она под стыдливое хихиканье товарок.

Про латынь я уже слышал, правда, в разницу между латышским и латынью не вникал. Бабушка, каждый день измерявшая деду давление, горестно вздыхала: «Cogito ergo sum!» Дед объяснил мне, что это значит: «Врач, излечися сам».

– А еще? – попросил я Дайву.

Бедная наивная девочка. Она не учла мою феноменальную память и восприимчивость к языкам. Она просто хотела повеселить заучившихся подружек. Откуда ей было знать, чем обернется ее коварная шутка?

Под хохот товарок она выдала:

– Fortuna non penis in manus non recipe!

Тут настало время обедать, и бабушка призвала меня за стол.

Самое страшное произошло на следующий день.

Мы, как водится, утром пошли на рынок: строгая интеллигентная бабушка с кошелкой и я, очаровательный кудрявый херувим в матросском костюмчике. Любо-дорого смотреть!

Останавливаемся перед знакомой продавщицей, бабушка отступает назад, делает приглашающий жест рукой: мой выход. И тут я на голубом глазу без запинки выдаю:

– Fortuna non penis in manus non recipe!

Продавщица с изумлением смотрит на бабушку, понимая только значение слов «пенис» и «фортуна». Как женщина опытная, она даже видела между ними прямую связь, только не понимала, какое это отношение имеет ко мне и ее яблокам.

Видимо, бабушка на некоторое время потеряла дар речи, и я, ошибочно приняв ее гробовое молчание за одобрение, выдал второй перл:

– Lingua latina non penis canina.

Тут уже растерялась и продавщица. Все-таки торговала она яблоками, и смысл моих многозначительных тирад про пенис ускользал от нее.

Очнувшаяся бабушка цвета перезрелого помидора рванулась с рынка, как призовая борзая.

Добравшись домой в рекордно короткое время, она посадила меня в комнате, а сама вломилась к медичкам. Дверь она тщательно притворила, а то бы я познакомился, наверное, и с татаро-монгольским фольклором. Все же фронтовая медсестра помнила, как командиры поднимали батальоны в атаку.

Дедушке все было доложено по возвращении – шансы многострадальных девиц сдать в дальнейшем хирургию сделались так же малы, как шанс выйти замуж за князя Монако, и им ничего не оставалось, как позорно ретироваться с дачи. А на их место вскоре вселилась семья с девочкой Любочкой – и вот тут-то начались настоящие дачные приключения.

Глава шестая

Собака бывает кусачей только от жизни собачьей

Любаша была моя дальняя родственница, десятая вода на киселе, как выразилась бабушка, дав мне пищу для размышлений на целый вечер. Кисель и Любашу я любил по-разному. Кисель я любил пить, а с Любочкой любил играть. С ней было всегда весело и интересно. Надо было знать эту заполошную девчонку, которая умудрялась командовать даже мальчишками намного старше ее. В умении задурить голову кому угодно ей не было равных.

Я не понимал и, наверное, до сих пор не понимаю, что такое настоящая красота. Так вот, Любочка со своими не очень правильными чертами лица и теловычитанием вместо телосложения была прекрасна. Ее не могли испортить ни растрепанные волосы, ни битые коленки, ни замурзанная мордашка. Когда она улыбалась, расцветали даже камни. Она никогда не плакала и не закрывала рта. Я просыпался от ее звонкого голоса, а вечером это щебетание без пауз было мне лучшей колыбельной. По-моему, она никогда не ела и не спала. Мама Любочки тщетно пыталась усадить ее хотя бы пять минут почитать. Вы когда-нибудь пробовали остановить облака в небе? Любочка пролетала мимо мамы со скоростью гепарда и занятостью муравья – и уже издалека доносилось ее дежурное: «Мамочка, еще пять минуточек!»

Пять минуточек превращались в бесконечные часы, за которые она успевала сварить суп из листков жасмина, накормить этим супом какого-то великовозрастного придурка, сказав, что это лекарство от прыщей (кстати, помогло!), построить шалаш из веток и поселить в него соседскую курицу, которая от испуга перестала нестись, поиграть со всей улицей в прятки, после чего все еще целый час не могли найти трех детей и престарелую дачницу из дома по соседству. Триумфом был кисель из зеленого крыжовника, который споили мне со всеми вытекающими из разных мест последствиями. После того как меня полоскало всю ночь, бабушка имела серьезный разговор с Любочкиными родителями. Те бледнели, краснели, извинялись и клялись, что больше подобного не повторится. И это как раз было чистой правдой: Любочка вообще не любила повторяться. Симптомы после варенья из немытой клубники, сваренного в ведре для пищевых отходов, были более доброкачественными, и бедная наивная бабушка приписала их вчерашнему кефиру. Ушибы, порезы, царапины в счет не шли, а до серьезных травм, к счастью, не доходило. Все-таки девочка – ни рогаток, ни другого оружия массового поражения.

Про рогатки вообще разговор особый. Любаша не переносила ничего, что могло повредить животному миру. Она была с ним одной крови – этакая Маугли местного разлива. На ее голос слетались даже комары, кусая всех, кроме нее. Птицы, кошки, собаки, червяки и, к испугу всей дачи, даже, кажется, змеи поджидали ее на каждом шагу, чтобы просто поприветствовать или попросить о помощи. Она безошибочно вытаскивала колючку из лапы захромавшей собаки и микроскопического клеща из спинки роскошно-пушистого ангорского кота. Ежи не выпускали иголок, бабочки и божьи коровки бесстрашно садились Любочке на руку. Она попыталась даже участвовать в принятии родов у козы с соседней улицы, но хозяйка не разрешила – все-таки ребенок. А зря. Могла бы сэкономить на ветеринаре, да и коза бы меньше мучилась. Козленка уж потом мы вместе выхаживали – тут никто не возражал, даже мама-коза.

Так вот, этот дар и послужил началом всей последующей истории.

* * *

За три дома от нас жил старый Пауль – этакий книжный червь с характером законченного аутиста. Никто бы и не вспоминал о его существовании, если бы не пес Бубен, совершенно исполинских размеров немецкая овчарка. Когда Пауль шел с ним по улице, народ опасливо расступался. Во дворе Бубен сидел на цепи и, когда незнакомцы, по неведению, стучались, чтобы спросить о комнате внаем, заходился таким лаем, что дачников сдувало до самых Майори. Пауль даже дверь, похоже, не закрывал – кому в голову придет к нему наведаться, когда во дворе сидит этакий цербер с зубами в палец длиной? А вот Любаше пришло.

– Пойдем, что-то покажу! – схватила она меня за руку.

Идти или не идти – не обсуждалось: шел безропотно, как нитка за иголкой. Правда, слегка замедлил шаг, когда подошли к забору Пауля. Даже руку выдернул, что уже просто бунтом считалось.

– Смотри! – прошептала Любаша и отодвинула доску забора.

Бубен лежал, положив морду на лапы, и смотрел печально.

Любаша скользнула внутрь – я от волнения не мог даже дышать. Она направилась прямо к Бубну, тот поднялся, звеня цепью. Зрелище было не для моего детского воображения. Голова Любаши находилась на уровне могучей груди пса, а каждая собачья лапа казалась толще ее вместе взятых ножек. Любаша смело приближалась, Бубен открыл пасть, с мокрого длинного языка закапала слюна – и я в ужасе зажмурился. Было тихо, потом раздалось какое-то монотонное ворчанье. Я приоткрыл один глаз, а уж рот потом открылся сам.

Бубен развалился на боку, подрагивая всеми четырьмя лапами. Любаша же трепала его за язык, зарывалась двумя руками в шерсть, а пес только жмурился от восторга. Я осторожно протиснулся внутрь. Бубен млел.

– Иди сюда, не бойся, он добрый!

Я опасливо приблизился.

– Давай руку.

Любаша потянулась ко мне и, взяв мою ладошку, провела по спине Бубна. Тот немедленно завалился и подставил брюхо. Я осторожно провел рукой по свалявшейся шерсти. С тех самых пор нет для меня запаха более успокаивающего, чем запах разомлевшей на солнце собаки. Уже с годами к нему присоединится запах лошади после галопа и запах грудного ребенка после кормления. А пока я наслаждался каким-то неземным покоем, и мое маленькое сердце распирало от любви и нежности.

На пороге показался Пауль, привлеченный необычными звуками, доносящимися со двора, и если обычно люди от изумления дар речи теряют, то он, напротив, неожиданно обрел его.

– Деточка, – нежно, боясь спугнуть, обратился он к Любочке, которая внимательно изучала задние, самые опасные зубы Бубна. – Вынь ручки из собачки! Мы посадим ее в клетку, и я дам тебе конфетку.

От ужаса он стал изъясняться примитивными, недостойными профессора философии стихами. Любаша обернулась и, пропустив мимо ушей сладкие обещания, прочла ему короткую лекцию по вычесыванию собак, чистке ушей и зубов. Пауль вытянулся, как капрал перед генералом. Бубен, который уже не отходил от Любочки ни на шаг, понимающе и оскорбленно кивал. Оттащив меня от собачьей миски, из которой я под шумок поживился полупрожеванной и выплюнутой Бубном морковкой, старик Пауль повел нас домой. Народ, видя этот парад-алле, прятался за заборы и рукоплескал уже оттуда. Впереди, не то чтобы на белом коне, но вися на Бубне, гарцевала Любочка. Мы с Паулем шли в арьергарде.

Бабушка чепчик вверх не бросала, но полотенцем ее обмахнуть пришлось. Крепкая старушка была. Любочкина мама, к тихому восторгу Любочкиного папы, на пару дней онемела, тот даже к соседу-врачу ходил: мол, как бы так и оставить, чтобы молчала и улыбалась. Тот посоветовал надеяться: «Природа, знаете ли, батенька, чудеса творит». Нет, не прошел номер, отошла, заговорила, правда, улыбаться стала действительно чаще – на всякий случай.

С Паулем бабушка подружилась, он интересный старик оказался. Часто стал ходить к нам, и Бубна с собой брал, а потом и вообще его с цепи снял.

А история такая была. Пауль всех в войну потерял. Сам воевал, ранен был, потом вернулся – нет семьи, всех одной бомбой накрыло. Много лет один жил, а потом студенты подарили ему шестинедельного Бубна. Пауль спал с ним, ел из одной тарелки, холил и лелеял, любил до беспамятства. Избаловал, как еврейская мама единственное дитя. Бедный Бубен боялся собственной тени, и Пауль стал держать его на цепи, чтобы не сманили и не обидели. Бубен, он доверчивый очень был, бесконечно трогательный. На Пауля как на бога смотрел, тот в магазин один выйти не мог. Так и жили, как сиамские близнецы.

Все это Пауль бабушке с дедушкой за чаем рассказывал. Бубен тут же сидел, за столом. Ему специальный стул подставляли, он залезал на него и слушал внимательно. Пауль рассказчик был отменный, но и Бубен – слушатель благодарный.

И все же на пару дней Бубна нам оставили. Пауль решился наконец взять настоящую охранную собаку – раз Бубна раскусили. То ли рукописи у него там какие-то были, то ли книги ценные. Словом, вернулся через пару дней с весьма неказистой по сравнению с вальяжным Бубном овчаркой по имени Галя. Брал ее с большим сомнением: ну не тянула она своим видом на охранника, а кормить второго нахлебника было как-то не с руки. Хозяин Гали божился, что она порвет даже медведя-шатуна. Звучало крайне неубедительно, хотя холодные как лед глаза производили впечатление.

Галя вошла во двор, недоверчиво принюхалась – и тут увидела Бубна. Это была любовь с первого взгляда. Каким-то невероятным животным чутьем она уловила его беззащитность, и, видимо, в ней проснулся дремавший материнский инстинкт. Она решила, что это ее щенок. То, что щенок в пять раз больше и в два раза старше, ее не смутило. Ее вообще ничего не смущало – этим она мне напоминала Любочку. Для Гали не существовало разницы в возрасте и весе, чувство страха было ей неведомо. Она знала только одно: есть Бубен, и его надо защищать. Ну и Пауля с домом заодно уж.

Из короля Бубен превратился в небожителя. Галя следила, чтобы он вкусно ел, сладко и много, часов по двадцать в сутки, спал. Чтобы не потерял мяч, с которым любил играть с нами, детьми. Бубен охамел настолько, что, приходя к нам, стал укладываться на диван на веранде. Галя ревниво охраняла его покой. Бабушке пришлось смириться, она только подкладывала какое-то старое одеяло. Впрочем, собак она любила. А Бубна с его скорбным взглядом не любить было нельзя. Галю, мне кажется, все слегка опасались и уважали.

Недовольна была только соседка напротив, Марта. Бубен-король повадился ходить по дворам, собирать оброк с населения натурой, в виде продуктов. Где не давали, взимал сам. Королевским опричником выступала, естественно, Галя. Любаша приучила Бубна к моему утреннему творожку с клубникой. Я тоже его любил, но мне без труда разъяснили, что Бубну нужнее, – приходилось обходиться манной кашей, к которой мы оба были равнодушны, но есть-то хочется. Любашиным супом из крапивы в песочных формочках сыт не будешь, хотя тоже съедобно.

Так вот, однажды поутру соседка Марта выплыла в сад и онемела. Между грядок с клубникой прохаживался Бубен, аккуратно снимая самые спелые ягоды, ни в коем случае не повреждая при этом незрелые. По периметру, с видом надсмотрщика на плодово-ягодной плантации, ходила Галя и всем своим видом предлагала Марте не вмешиваться. Насытившись, чета гордо удалилась, оставив Марту без клубники, но с многочисленными кучами ароматных удобрений для последующих урожаев.

В этот же вечер нашей улице предстояло убедиться в Галиных боевых качествах.

Была суббота, и жители Риги устремились на взморье. Дорога к пляжу проходила по нашей улице. У нашего забора росли кусты жасмина с какими-то невероятно большими и пахучими цветами. В глубине кустов стояла скамейка. На ней любили посидеть бабушка с дедушкой, старик Пауль с простившей Бубна Мартой, да и другие соседи. А в тот день скамейка была занята Бубном, переваривавшим сырники Любашиной мамы, которая не очень-то поверила нашим клятвам, что все пятнадцать штук съели мы сами. Слишком лоснились брыли у Бубна и Гали. Галя же полеживала в теньке под скамейкой, ни на секунду не сводя глаз со своего неразумного чада.

Из местного автобуса высыпалась группа подвыпивших галдящих парней. Галя слегка напряглась. Бубен на скамейке грезил о вечном. Мы с Любашей, притаившись в жасмине, закапывали секретики из осколков бутылки и цветной фольги. Парни поравнялись с нашим забором и увидели пса, растянувшегося в прохладе.

– Ну, что разлегся, давай подвинься, – махнул рукой один и случайно плеснул пивом из бутылки Бубну в морду. Тот от неожиданности по-щенячьи взвизгнул.

Глаза Гали приобрели выражение хладнокровного наемного убийцы. Любаша в мгновение ока оказалась за забором. Шерсть на загривке Гали и Любкин хвостик на затылке вздыбились одновременно – и они с проворством бандерлогов и мертвой хваткой бультерьеров вцепились в жертву: Галя – в рукав пиджака, как учили, а вот нетренированная Любка – в кисть. Собачья коррида, группа «Альфа» отдыхает.

Протрезвевшая вмиг жертва выла и пыталась стряхнуть обеих. Из дома вылетели бабушка с дедушкой и Любочкины родители. Оторвали двух бойцов, рану от Любкиных зубов залепили пластырем, новую дефицитную рубашку Любочкиного папы из шкафа достали, пиво водкой отполировали – отошел парень, даже улыбаться начал. Правда, один глаз немного дергался. Всех друзей за стол посадили, а Любочка с Галей всё круги с недоверием вокруг нарезают и зубы точат.

Ну и Бубен на диване, как падишах в изгнании, томно поглядывает. Галя его от пива облизала, захмелела, подобрела, но все же гладить себя покусанной жертве не давала. Ненадежный он какой-то, да и трезвая Любаша на всякий случай глаз с него не спускает. Расслабились обе, только когда всю кодлу благополучно на такси домой отправили. Что делать, пришлось раскошелиться – виноваты были все. Правда, Галя и Любочка так не считали. Им хоть и попало слегка, но победительницами они всю неделю ходили, а что случилось потом, вы узнаете в следующей главе.

Глава седьмая

О пупе и молочнице

Толковый словарь

Цорес – неприятность различной степени тяжести. Лингвистически это «цорес» ближе всего к слову «макес». А уж «макес», простите, можно перевести как «геморрой», что действительно крайне неприятно.

* * *

В тот злополучный день Любочкины родители собрались в гости, и ее мама, как она сама выразилась, решила почистить перышки. Я, в силу возраста, все понимал буквально. Как раз пару дней назад бабушка показала мне воробышка, который старательно кувыркался в грязной луже, и объяснила, что он так чистит перышки. Поэтому теперь я сразу представил себе сидящую в луже солидную Любочкину маму, хлопотливо бьющую руками по грязной воде, и радостно засмеялся. Видимо, мой смех был неуместен и даже оскорбителен, потому что на меня шикнули и выставили за дверь. Любочка же осталась шпионить, чтобы потом поделиться ценной информацией.

Часто эта информация оказывалась неуместной не только для моих, но и для посторонних ушей. Так, прочитав что-то очень гайдаровское времен Гражданской войны, она придумала игру то ли в красных следопытов, то ли еще каких-то тимуровцев. В результате многочасовых бдений нам удалось выяснить, как Бубен ворует со стола пряники и печенье, где Любочкин папа держит заначку, а самое главное, что когда к соседке-студентке Аллочке приезжает ее друг Юра, то они, видимо, ходят с ним загорать на пляж, потому что всегда берут одеяло. Непонятно только, зачем им одеяло вечером, когда солнца уже нет.

У меня как раз был период знакомства с человеческим телом. Бабушка и дедушка решили, что внуку врачей надо все объяснить на более или менее профессиональном уровне. Как ни странно, меня мало волновали вторичные и первичные половые признаки. Живой интерес к этому вопросу пришел несколько позже, зато сохранился навсегда. Больше всего меня забавлял пуп. Я никак не мог понять его предназначения, кроме того, что в нем можно ковыряться, как в носу, хотя вроде бы считается так же неприлично.

Так вот, конфуз случился вечером, когда студентка Аллочка с мамой Алисой Абрамовной и кавалером пришли к нам на вечерний чай. Все так культурно, чинно: все на «вы», студентка довольна, ее маман последний роман в «Юности» снисходительно хвалит, молодой вьюнош помалкивает, только прыщами краснеет.

И тут я, решив блеснуть эрудицией, выдаю:

– А, вы, Юра, уже видели Аллин пупик?

Есть такое заболевание – нарколепсия. Это когда совершенно нормальный с виду человек без всяких предварительных симптомов вдруг падает сразу как подкошенный, а потом в одно мгновение приходит в себя, не помня ничего, что предшествовало приступу. В медицине, правда, никогда и нигде не описаны случаи массового поражения этим заболеванием, но в этот день оно накрыло всех без разбора, включая бабушку, богемную Алису Абрамовну, бедного Юрия и обладательницу вышеупомянутого пупика.

Потеря сознания была единственной верной реакцией, потому что, во-первых, Юра уже, конечно, видел пупик, но не планировал обсуждать его достоинства за столом в присутствии родственников и соседей. Во-вторых, предъявительница пупика клятвенно обещала маме беречь девичью честь строже, чем хранимый на груди комсомольский билет. Но, поскольку по тем временам потеря билета была чревата существенно более серьезными последствиями, чем потеря невинности, то к груди Юрий допущен не был, пришлось довольствоваться тем, что ниже, в том числе пупиком. В-третьих, богатое воображение и не менее богатый жизненный опыт молодящейся Алисы Абрамовны быстро подсказали, что доступ к телу дочери вряд ли ограничился пупиком и ее шансы перейти в категорию бабушек повысились в геометрической прогрессии. И с еще большей скоростью понизились шансы стать невестой бородатого модного художника, которому сообщили, что Аллочка – ее младшая сестра. Ну и наконец, в-четвертых, моя бедная бабушка не знала, на какую именно интимную часть тела я укажу в следующем вопросе, потому что последний урок проводил дед-хирург и она не была уверена, на какие откровения Осип решился в разговоре: уж больно тот приветствовал честность в общении с детьми любого возраста и пола.

К счастью, из глубокого наркоза всех вывела Галя, именно в этот момент предъявившая территориальные претензии дворовому коту, который с ходу влепил ей по морде, рванул за угол и взлетел на газовый баллон. Униженная Галя с упорством китайского землекопа стала нарезать круги вокруг дома, сметая бочки с дождевой водой и помоями. Кот же сверху только презрительно поглядывал и брезгливо отряхивал лапу. Ну не дотягивает даже самая умная собака до изощренного интеллекта этих независимых тварей. Не тот уровень. Словом, благодаря коту и Гале инцидент временно замяли, а Юрик с Аллочкой, кстати, вскоре поженились и жили долго и счастливо.

Случай с пупиком, естественно, стал известен широкой общественности, и к моему присутствию при всяких таинствах с тех пор относились с большой осторожностью.

Словом, из комнаты, где прихорашивалась Любочкина мама, меня выставили от греха подальше.

* * *

На свет был извлечен и использован по назначению ярко-красный дефицитный польский лак для ногтей. Потом Любочка с любопытством наблюдала, как мама красит ресницы, поплевывая в тушь, и, сложив рот куриной гузкой, мажет губы. Мама даже умилилась – вот, мол, и нашей Любочке ничто женское не чуждо, ничего, подрастет, образумится, начнет платьица с кружавчиками носить, косички с бантиками… Если бы бедная мама знала, что творится в буйной голове ее дочери, ни в какие гости она бы не пошла.

Наконец родители благополучно отбыли, оставив Любочку на бабушкино попечение. Мы клятвенно пообещали, что просто посидим в комнате и посмотрим книжку, при этом бабушка таки произвела ревизию всей литературы, конфисковав даже журналы «Работница» и «Здоровье», где можно было почерпнуть хотя бы минимальную информацию об интимной жизни женщин.

Но она недооценила Любочку, оставив в комнате латышские народные сказки.

* * *

Для начала Любочка решила поиграть в дочки-матери. При этом дочкой, идущей с мамой-Любой в гости, нелогично стал ничего не подозревающий Бубен, который, как всегда, подремывал на веранде. Эксперименты на Гале, которая все же больше тянула на дочку, как-то не обсуждались. Тем более что, пристроив Бубна на диване, та отправилась патрулировать территорию в надежде изловить рыжего бойца вражеской армии. До сих пор ее слишком прямолинейная стратегия и тактика проигрывали в неравной борьбе интеллектов. Счет был явно не в Галину пользу, и она надеялась хотя бы его размочить.

– Мы вечером идем в гости, и надо придать тебе товарный вид, – мамиными словами и таким же назидательным тоном сказала Любочка, сковырнув Бубна с насиженного места.

И началось великое таинство!

Бубен не пришел в восторг, когда ему почистили зубы моей зубной щеткой, и категорично выплюнул парадно-выходную вставную челюсть Любочкиной бабушки. Затем Любаша критически осмотрела коршунячьи когти бедного страдальца.

– Ему нужен маникюр! – заключила она.

Ни я, ни Бубен спорить не посмели.

Заглянувшая на минуту Галя, правда, слегка забеспокоилась, когда лапы Бубна стали погружать в папин тазик для бритья, но вмешиваться пока не стала.

Любочка достала лак. Потренировавшись на мне и набив руку, она стала мазать когтистую лапу Бубна. Тот недовольно ворчал и дергался.

– Ему цвет не нравится! – догадалась Любаша.

Попытки разбавить лак чернилами привели к тому, что половина лака оказалась на небрежно брошенных на стуле папиных белых брюках. Бубен с незавершенным маникюром, залитые красным лаком белые брюки и чернильная лужа на полу не предвещали ничего хорошего. Я запаниковал. Бабушка могла войти с минуты на минуту. Почуявший воздух свободы Бубен немедленно взгромоздился на дежурный диван, брюки мы запихали под него, чтобы в случае чего сказать, что он сам взял лак и покрасил себе ногти, и ретировались во двор, где демонстративно уселись с книжкой на качелях.

Время было обеденное, и бабушка вдруг спохватилась, что нет хлеба. Нам и раньше приходилось оставаться одним ненадолго, и бабушка, взяв страшную клятву, что мы не тронемся с места, отправилась в лавку. Лучше бы она накормила нас супом без хлеба!

* * *

Может, кто-то и рожден, чтобы сказку сделать былью, а вот Любочка умудрилась сделать из сказки хороший цорес. Вы когда-нибудь читали латышские сказки? Правильно! Большинство этих сказок – про поиски цветущего папоротника в ночь на Ивана Купалу. То, что какого-то Ивана купали на ночь, я хорошо понял, а вот про поиски цветов ночью в лесу засомневался. Как-то неубедительно и видно плохо. Но, как вы понимаете, приказы старшего по званию не обсуждаются, и на команду «и мы будем искать» я покорно слез со скамейки и пошел вместе с Любочкой на поиски не столько папоротника, сколько приключений на наши головы и другие части тела.

* * *

А в это время к нам во двор постучалась молочница. Надо сказать, что наша дежурная молочница, которая знала всех и вся, отбыла к дочери на именины, оставив на хозяйстве родственницу с глухого прибалтийского хутора и выдав ей список адресов.

Не получив ответа на стук, молочница робко заглянула в дом. Громко храпел на веранде Бубен, а так было очень тихо.

– Есть кто живой? – Молочница зашла внутрь. – Я вам молоко принесла.

При этом она плотно затворила дверь, отрезав на улице зазевавшуюся в любимых кустах Галю.

Услышав про молоко, Бубен очнулся от спячки. Сладко зевнув и потянувшись, он выплыл на кухню и громко задышал.

Молочница повернулась на шорох и окаменела. В метре от нее сидела огромная овчарка с оскаленной в улыбке пастью и со следами кроваво-красного лака на лапах и шерсти. За ней волоклись многострадальные белые брюки в багровых разводах. Фильм ужасов, Хичкок отдыхает. Молочница посинела и стала хватать ртом воздух. Бубен учуял молоко, и с его клыков закапала кипящая слюна.

Тут раздались страшные монотонные удары в дверь – это Галя поняла, что в погоне за котом пропустила в тыл противника и Бубен оказался без прикрытия. Галя разбегалась и всем весом пыталась вышибить дверь. Равномерные удары, как звуки канонады, усиливались эхом пустынного дома и резонировали в мозгу обезумевшей молочницы.

В этот момент Бубен двинулся в сторону вожделенного бидона.

Немалая молочница одним прыжком назад и вверх оказалась на кухонном столе. В истерике она стала ощупывать местность в поисках хоть какого-нибудь оружия. Рука наткнулась на миску с котлетами. На мгновение к бедной молочнице вернулась способность соображать. Она просчитала, что если метнуть котлету подальше, то можно попробовать соскочить со стола и вылететь за дверь. Как фашист в засаде, молочница залегла на кухонном столе, сжимая в кулаке спасительную котлету. Затем она приподнялась на локте, отвела далеко назад и вверх правую руку и весьма профессионально метнула гранату-котлету, зачем-то при этом бросившись снова на стол и прикрыв голову руками. Насмотрелась, видимо, фильмов про войну.

Она не учла, что реакция у Бубна в дверях была лучше, чем у Льва Яшина в воротах, – все же еще и нюх! В легком прыжке котлета была перехвачена у перекладины и проглочена не дожидаясь свистка судьи. Ах, если бы Янис Гринбергас, выдающийся тренер первой советской сборной по гандболу, видел, как профессионально молочница метает котлеты, он бы непременно взял ее в сборную, и, возможно, именно она, а не Зинаида Турчина была бы признана самой выдающейся гандболисткой двадцатого века.

Следующую котлету послали точно в девятку под притолокой. Трибуны уже готовы были рукоплескать в экстазе, но дикий прыжок Бубна перечеркнул все надежды болельщиков команды «Молочница». Как и всё в этой жизни, котлеты-гранаты кончились.

Молочница стала озираться в поисках других подручных средств. Оставалась кастрюля с борщом. В состоянии аффекта молочница схватила крышку и поварешку. Запах мясного борща распространился по кухне. С клыков Бубна уже текла лава. Он двинулся к столу. В процессе борьбы молочница, наверное, случайно отодвинула его дежурный стул. Когда она увидела, как уверенно огромная овчарка карабкается на стул, в ней, потомственной деревенской бабе, проснулся генетически заложенный инстинкт самосохранения. Все-таки не одно поколение крестьян, дед с рогатиной на медведя ходил, да и она сексуально озабоченного племенного быка на случку водила и больной зуб у голодного мужа выдирала (или наоборот, в детали никогда не вдавалась). Этакая сельская Диана-охотница.

Словом, вспомнив рассказы деда и отца, она решила затаиться, мимикрировать. Вжалась в стол, крышку на морду натянула, зачем-то поварешку в руки, как свечку, взяла и вроде как померла. Бубен на стул-то влез, а на стол все-таки не решается. Сидит и гундит, как «Харлей Дэвидсон» перед стартом.

Тут наконец и Галя прорвалась внутрь. Не выдержала дверь ударов, чуть приоткрылась, Галя лапой ее подцепила и влетела как фурия: шерсть дыбом, зубы в три ряда. Этакая Галина Баскервилей. Бубна обнюхала – к счастью, от него пахло котлетами и лаком, а не кровью. Это несколько примирило Галю с действительностью, а то несдобровать бы бедной молочнице.

Такую картину маслом и застала пришедшая бабушка Серафима: на столе в позе трупа – молочница с поварешкой наперевес, в ожидании смерти как избавления, Бубен читает над ней молитвы с видом профессионального плакальщика, Галя ходит вокруг с холодным взглядом равнодушного могильщика, ожидая окончания церемонии собачьего отпевания.

Бабушка собак шуганула, молочницу водой сбрызнула, нашатырь поднесла. Молочница стала подавать признаки жизни. Окончательно она задышала после второй крупной купюры, засунутой за необъятную пазуху. Сумма превышала стоимость самой молочницы. Проведя успешную реанимацию, бабушка бросилась искать детей. А дети тем временем, взявшись за руки, углублялись в чащу в надежде найти цветущий папоротник. Сумерки спускались на прибалтийские дюны. Вскоре стало понятно, что дети заблудились.

Глава восьмая

Созвездие Гончих Псов, или Мираж Бурштейна – Ибрагимбекова

Слухи о пропавших детях мгновенно облетели Яундубулты. Жители от мала до велика собирались в группы. Руководила поисками железная Серафима.

Любочкин папа на велосипеде носился взад-вперед по пляжу на скорости, достойной знаменитого гонщика Виктора Капитонова. Но самое удивительное, что перед велосипедом мчалась Любочкина мама, зачем-то на ходу срывая с себя одежду. Видимо, чтобы легче было бежать.

На поиски бросились все. Аллочке с Юрой были доверены хорошо знакомые им прибрежные кусты. Юрий попытался было взять дежурное одеяло, но вовремя одумался, напоровшись на взгляд до смерти перепуганной Аллочки. Даже молочница, к тому времени облизанная Бубном, однако не расставшаяся с поварешкой, включилась в поиски и для начала почему-то опустошила бидоны. А в нашем любимом кафе отключили и проверили все холодильные камеры и даже емкости с мороженым. Яундубулты поделили на сектора. Шутка ли сказать – дети потерялись, а рядом лес.

Ситуация осложнялась еще и тем, что вечерней электричкой ничего не знающий деда Осип должен был привезти моих родителей, которые приехали из Ленинграда в отпуск вместе с дедушкой Мишей и бабушкой Геней. Если бы меня к тому времени не нашли, последствия несложно было бы предугадать – всех бы положили в братскую могилу.

И в этот момент Бубен поднялся с дивана. Он как-то резко изменился – глаза прояснились, взгляд заострился. Неожиданно ловко скользнув сквозь толпу, Бубен обернулся призывно на Галю и вышел за ворота. Оттуда он взглянул на Пауля, да так, что тот даже окликнуть его не посмел. Галя застыла рядом в позе боевой готовности, ждала команды. Всегда медлительный и неповоротливый Бубен в мгновение ока преобразился в мускулистого и статного пса, качнулся назад и рванул с места. Галя от неожиданности замешкалась, но спружинила и нагнала его в три прыжка.

Люди, собравшиеся в группы на поиски детей, на несколько минут замерли в потрясении и восхищении. В зловещем свете фонарей по вечерней улице Лиелупес неслись две собаки. Одна, огромная, чуть впереди, высоко подняв голову, мощными рывками раздвигала душный летний воздух. Вторая, поменьше, ни на шаг не отставая, стелилась над землей, изящно изогнув шею и преданно заглядывая в глаза старшей собаки. Созвездием Гончих Псов, без единого звука, они летели в сторону горизонта, пока не растворились в темноте лесополосы.

* * *

По тревоге были подняты войска Прибалтийского военного округа.

На разводе недосчитались только солдата Ибрагимбекова и его коня Миража. Про эту парочку надо рассказать отдельно. Солдат Ибрагимбеков был призван служить в войсках Прибалтийского военного округа из глухого калмыцкого села. Он практически не говорил по-русски, но ценили его за удивительное умение обращаться с лошадьми.

Что ж тут удивляться? По слухам, мама-калмычка родила его чуть ли не на лошади, и вскормлен он был молоком степной кобылицы, потому что маму почти сразу после родов отправили на выставку достижений народного хозяйства, где она победила в конкурсе и была избрана в какой-то там президиум. Ей еще долго пришлось удовлетворять самые разнообразные фантазии делегатов съезда, которые соскучились по диковинке и за это уважали и ценили национальные кадры. Словом, солдат Ибрагимбеков был взращен верблюдицей, кобылицей и папой Ибрагимбековым, который за отсутствием верной подруги полюбил верблюдицу и кобылицу во всех смыслах этого слова и, по-видимому, пристрастил к этому и сына. Периодически приходили посылки и записки от мамы-делегатки, – может, ее стараниями сын и оказался в приблатненном Прибалтийском округе. И, оказавшись там, был определен на конюшню с учетом опыта и немногословности.

Работу свою он знал отменно, русский понимать мало-мало научился, так что службу нес вполне исправно. Однажды он подслушал разговор солдат, пришедших из увольнения, о какой-то Вере-бляди и стал призывно бить копытом. Уж больно слово знакомое и с такими близкими сердцу ассоциациями. Был доставлен по адресу, проявил чудеса в искусстве объезжания и стал тренироваться в скачке на Вере-бляди с завидным постоянством.

Его верный Мираж покорно стоял на шухере. Вот и в этот злополучный день Ибрагимбеков исполнял свой воинский и мужской долг на дежурном объекте, а посему на разводе его не оказалось.

* * *

Милиция к поискам была тоже подключена в полный рост. Здесь командовал лейтенант Борис Бурштейн, личность в Яундубултах довольно известная и, безусловно, неординарная.

Вскоре после окончания войны в скромной интеллигентной еврейской семье родился мальчик – Бобочка Бурштейн. Папа его на фронте был весьма бравым радистом, и все детство Бобочки прошло под рассказы о его истинных и вымышленных подвигах. Войны Бобочке не досталось, в армию по причине наследственного плоскостопия, а точнее, стараниями мамы-Бурштейнихи его не взяли, но юноша был упрям и настырен, как все его праотцы. Доведя до обморока маму и получив молчаливое одобрение папы, он поступил в школу милиции.

И, кстати, стал неплохим, ответственным милиционером. На его участке был порядок, раскрываемость вполне на уровне, документы майору Гопенко доставлялись вовремя. Еще тот антисемит, Гопенко зубами скрипел, но сказать-то нечего – так, клевал по мелочам, однако терпел за хорошие показатели.

В тот злополучный день лейтенант Бурштейн был дежурным – и вдруг такое ЧП на участке! Свистать всех наверх! Весь состав отделения посадили на машины, мотоциклы, велосипеды. Основные надежды возлагались на конную милицию – все-таки у лошадей лучшая маневренность. Распределив всех, лейтенант Бурштейн осознал, что сам остался без транспортного средства. Предприимчивый, как почти все евреи, он вспомнил, что на участке проживает генерал в отставке Сердюк, и рванул к нему в надежде разжиться генеральской «Волгой» в обмен на свободу генеральского посыльного, который загремел на пятнадцать суток за распевание серенад в мертвецки пьяном и, для пущей убедительности, абсолютно голом виде под окном местной библиотекарши. Генерал добиться для подчиненного досрочного освобождения не пытался, потому что имел, и не только в виду, все ту же миловидную библиотекаршу. Но тут же особый случай! И Бурштейн заспешил к Сердюку, еще раз проворачивая в голове сделку. За поворотом он наткнулся на Миража, мирно жующего придорожную траву в ожидании ностальгирующего на Вере-бляди Ибрагимбекова.

«Это лучше „Волги“», – смекнул Бурштейн.

Тот факт, что в последний раз он сидел в седле в шесть лет, да и то на пони, под неусыпным надзором мамы-Бурштейнихи, его смущал мало. Впрочем, лейтенант Бурштейн был человеком крайне обстоятельным и решил обезопасить себя на все случаи жизни. С аккуратностью самоубийцы он сложил свой плащ на скамейку и вынул наручники.

Как все-таки устроен этот еврейский мозг! Хоть Эйнштейн, хоть Бурштейн… Понимая, что относительно лошади он неустойчив, то есть неусидчив, а попросту говоря, может с нее гробануться, он решил к ней себя приковать. Этакий лейтенант на галерах. И таки приладил один браслет к затылочному ремню уздечки, а второй – к слегка ослабленному собственному брючному ремню. Тянет вперед, зато держит намертво и амплитуда раскачки минимальная. Сапоги в стремена сами легли, только вот выпрямиться полностью не получилось. Так и склонился над седлом в позе «жокей», зад отклячив, и с некоторым сомнением взялся за поводья.

Мираж удивленно скосил лиловый глаз. Бурштейн неуверенно ткнул сапогом в конский бок лошади. Мираж команды не понял и на всякий случай переступил с ноги на ногу. Бурштейн по мере возможности приосанился и дернул, да так, что натянул щечные ремни и трензель вонзился в рот бедному Миражу. А делать этого ни в коем случае нельзя, лошадь от боли может дать свечку.

Дальше – как по писаному. Мираж – на дыбы и в галоп, прикованный Бурштейн – сначала на небольшую высоту в воздух, а потом – причинным местом о переднюю луку твердого офицерского седла. И понеслись. У обоих от боли глаза со сковородку. Не чувствующий управления Мираж с Бурштейном, частично лишенным мужских качеств, Пегасом летел в сторону той же лесополосы – только не со стороны Лиелупес, а по Слокас.

* * *

В эту звездную июньскую ночь произошел неизвестный науке астрономический казус. Созвездию Гончих Псов и созвездию Пегаса суждено было сойтись в одной точке – у самой лесополосы, где в этот момент происходило вот что…

Сначала было даже весело. Казалось, папоротника в лесу много, удача вот-вот улыбнется нам, и мы героями-победителями вернемся домой.

Но потом голод и холод стали брать свое, и я неуверенно начал проситься домой. Любашин голос приобрел сусанинские интонации:

– Еще немного – он там, за теми деревьями!

Что было за теми или другими деревьями, узнать не удалось, зато удалось успешно провалиться в яму с какой-то лесной трухой и поэтому, к счастью, мягкую, но достаточно глубокую.

Попытки выбраться ни к чему не привели и заставили испугаться даже Любашу. Она как-то вяло предложила игру в Маугли, но голос ее звучал крайне неубедительно и предательски дрожал. Сумерки становились все гуще.

Лес стонал, ворочался, по-стариковски кряхтел и кашлял.

Два голодных и замерзших человеческих детеныша от страха даже не кричали. Они же не родились в джунглях, и им вовсе не хотелось, чтобы спасать их пришли медведь и пантера, пусть даже Багира. Единственное знакомство с кошкой Багирой я помнил хорошо, следы на руке остались на всю жизнь. Она про Маугли, видимо, не читала и, что мы с ней одной крови, не знала, поэтому исполосовала меня нещадно. Жирные июньские комары тоже были не в курсе и кровушки нашей попили досыта, причем моя, похоже, была слаще.

И тут где-то в чаще раздался истошный крик. Это стало последней каплей, и наш оглушительный визг, наверное, услышали даже на границе с Эстонией.

* * *

Как оказалось потом, это был зов во спасение, клич рыщущего в ночи странника Ибрагимбекова.

Сначала он уныло скитался по окрестностям в поисках своего Миража. Оставив за спиной гудящий как улей поселок, по велению сердца солдат отправился к неожиданно оживленной этой ночью лесополосе. К ночевкам в степи ему было не привыкать, воздух свободы наполнил его непрокуренные легкие, и, вздохнув полной грудью, Ибрагимбеков призывно заржал кобылицей в брачный период – так умудренные опытом степные погонщики лошадей останавливают на краю пропасти обезумевшее стадо.

В ночной тишине ржание Ибрагимбекова достигло ушей Миража, который, развернувшись в воздухе с многострадальным Бурштейном, понесся на сладострастный призыв не разбирая дороги. Несчастный лейтенант болтался в седле, как пестик в ступке, и, поскольку содержимое его черепной коробки уже скорее напоминало гоголь-моголь, последними остатками разума он отчаянно завидовал всаднику без головы. Нет головы – нет проблемы.

* * *

Этот зов Миража-Ибрагимбекова и услышали мы с Любочкой, отозвавшись дружным визгом напуганных бандерлогов. В свою очередь, наш дуэт достиг ушей Гали и Бубна, которые, не тратя сил и энергии на лай, на рекордных скоростях ломанулись сквозь папоротник, распугивая грызунов, отчего тревожная ночь наполнилась невыносимым запахом встревоженных хорьков.

Еще не отзвенел наш панический вопль под кронами деревьев, как над ямой появились две счастливые задыхающиеся собачьи морды. Наш новый, уже радостный, визг прозвенел на две октавы выше и на четыре такта длиннее и слился с топотом копыт кентавра из Бурштейна и Миража, спешившего на случку к взывающему о взаимности Ибрагимбекову. Словом, все сошлись у ямы. Встреча на Эльбе. Ибрагимбеков и Мираж кинулись на шею друг другу. Их жарким объятиям мешал только зеленый прикованный к седлу Бурштейн.

Дальше Ибрагимбеков с трудом оторвался от Миража, отцепил, а потом аккуратно, как раненого бойца, снял Бурштейна и положил его на землю. Мираж скорбно склонил голову над мхом – и на безжизненное лицо лейтенанта скатилась скупая лошадиная слюна. Нас Ибрагимбеков извлек из ямы и пристроил отогреваться под горячим боком Бубна. Галя все эти действия как-то игнорировала – живы, и ладно. Ее больше тревожило, что у Бубна лапа кровоточит, да и бок ободран. Как мамка, ходила, вылизывала, ну и по нам пару раз для приличия прошлась. Тут и Бурштейн, оплеванный Миражом за негодный кавалерийский галоп, оклемался, правда, на коня сесть наотрез отказался, нас пристроил в объятия Ибрагимбекова, а сам пешком пошел, только как-то неуверенно, подпрыгивая и враскоряку. Если кавалерийского галопа не вышло, то уж походка была типично кавалерийская. Ведро со свистом бы между ног пролетело. Ну и Бубен с Галей тылы прикрывают. Так и вошли в Яундубулты – голова обвязана, кровь на рукаве…

Ну а там – вопли, стенания, бабка Серафима с факелом, молочница с поварешкой, Юрик с Аллочкой в одеяле и все остальные, включая протрезвевшего Гопенко с отрядом особого назначения.

В эту самую минуту свист электрички известил о приезде ленинградских родственников.

Оказалось, по пути они услышали-таки объявление о пропаже детей, хорошо еще, без примет и подробностей. Мама и бабушка Геня полдороги сокрушались, с ужасом представляя себе состояние родителей. Более слабый здоровьем деда Осип, к счастью, прослушал, задумавшись о преимуществах классического матрасного шва над вертикальным при сшивании кожных покровов. Деда Миша с папой тревожно переглянулись и до станции больше не проронили ни слова. Деда Миша только зачем-то проверил наличие валидола в кармане.

Потом валидол все же пригодился. Хочешь не хочешь, а рассказать пришлось. Любочкина мама опять на несколько дней замолчала, причем на этот раз и улыбаться перестала. Знакомый уже невропатолог по-прежнему, хотя и с сомнением в голосе, призывал надеяться, на что Любочкин папа в сердцах послал его по адресу, лучше знакомому проктологу. Это шокировало не только невропатолога, но и онемевшую Любочкину маму, потому что она вдруг заговорила, не согласившись с вышеуказанным адресом и предложив свой, женский, вариант. Тут уж у всех, включая невропатолога, отлегло от сердца.

Под неусыпным присмотром шестерых взрослых еще месяц прошел без приключений. Дедушка Миша по-солдатски попытался договориться с Бурштейном о наручниках, чтобы приковывать меня ночью к кровати, но хозяйственный Бурштейн отказался разбазаривать казенное имущество. Так что спали все по очереди, а днем меня водили за руку.

А вскоре лето кончилось, и мы вернулись в Ленинград, где очень серьезно встал вопрос о моем будущем, а точнее, о том, как бы мою энергию и фантазию направить в безопасное русло. Единственный, хотя и нетрадиционный для еврейской семьи, выход напрашивался сам собой – большой спорт. Но об этом в следующий раз.

Глава девятая

Падший ангел, или  Литовская народная песня про Неман

Итак, по приезде в Ленинград за круглым столом, накрытым цветастой клеенкой, собрался наш маленький семейный кнессет, чтобы коротенечко обсудить фундаментальный закон сохранения энергии. Закон этот, как известно, гласит, что энергия не может исчезать бесследно или возникать из ничего. Знакомое по предыдущим главам Ничего, в облике пухлого кудрявого херувима, стояло рядом, ковырялось в носу и права голоса не имело. Поскольку энергии у меня было очень много и выплескивалась она в самое неподходящее время, в самом неожиданном месте, с самой разрушительной силой и имела самые непредсказуемые последствия, – требовалось ее срочно укротить. Варианта было два – музыка или спорт.

Мнения, как всегда, разделились. Бабушка и мама единодушно решили, что во мне погибает Моцарт. То, что у меня не было ни слуха, ни голоса, их, видимо, не смущало. Деда Миша благоразумно соблюдал нейтралитет. Папа был категорически за спорт. Перевесил чашу весов, как ни странно, любвеобильный дядя Моня, пригласив нас на концерт Гриши. Как уж и какой ценой им удалось Гришку отмыть, одеть и уговорить выйти на сцену – одному Богу известно, но когда он заиграл – зал замер. Это потом, когда он вырастет, ему будут рукоплескать Карнеги-холл и «Ла Скала», а пока, откинув со лба непокорные кудри и прикрыв глаза, он царил над роялем, его пальцы летали над клавишами и звуки музыки наполняли Малый зал Консерватории. Мама и бабушка прослезились – и моя судьба была решена. Долго выбирали инструмент: традиционный еврейский мальчик со скрипочкой, конечно же, уже мерещился ослепленным бабушке и маме, но критически настроенный папа сказал, что из меня вырастет скорее Ойужас, а не Ойстрах, и тогда они остановились на пианино. Папа безнадежно махнул рукой, бабушка и мама, посовещавшись на кухне, решили, что Рихтер – тоже неплохо.

Поскрипели, скинулись, снесли в ломбард бабушкину меховую горжетку и приобрели почти новый «Красный Октябрь». Я, правда, слегка озадачил всех вопросом, ожидать ли потом красный ноябрь, но в принципе тоже был доволен. Особенно мне понравилось, как все аплодировали принимавшему томные позы у рояля Гришке, и еще больше меня впечатлила девочка, которая, игриво потупив глазки, подарила ему букет цветов. Своим несомненным талантом я все-таки надеялся заслужить расположение Розочки, благо за лето она еще больше расцвела, а ее мягкотелые родители готовы были простить мои речевые изыски на дне рождения. Отношения потихоньку восстанавливались к обоюдной радости сторон. Все же соседи. Ну, сморозил малец глупость, с кем не бывает, а так семья вроде интеллигентная – простили, словом. Розочка, правда, поглядывала свысока, так как за лето сильно вытянулась, но меня это не смущало ни тогда, ни потом. Как говорится, сидя за роялем, все пианисты равны. Преимущества других позиций, упоминаемых не очень рослым Семеном в разговорах с приятелями, я благоразумно решил пока не обсуждать.

Итак, час пробил. Два добрых молодца споро разгрузили машину прямо на улице. Пианино горемычно стояло на тротуаре, и шансов внести его на второй этаж не было никаких. Предприимчивый деда Миша рванул к ближнему пивному ларьку. Оттуда он вернулся с тремя ханыжного вида небритыми мужиками.

– Ну, что, отец, нам бы пару ремней…

– Будут, сынок. – Дед кинулся к дяде Моне: у них недавно шкаф на третий этаж заносили.

Мужики покряхтели, пару раз посокрушались, что с ними нет чьей-то матери (я тогда не очень понял, чем бы старушка мама им помогла), но пианино в квартиру вперли и, получив на бутылку, ушли, как я понял, к вышеупомянутой матери, – во всяком случае, что-то в таком духе буркнул деда Миша, увидев расцарапанный пол.

Затаив дыхание, я открыл полированную крышку. Пианино было похоже на улыбающегося кашалота. Долго выбирал клавишу, сомневаясь между черным и белым, – решил действовать наугад, закрыл глаза и торжественно нажал. Получилось очень красиво: звук завис над инструментом, слегка потеряв силу, покрутился у люстры и растворился где-то под потолком, отзвенев у уха падшего ангела.

* * *

О падшем ангеле надо рассказать отдельно.

Дело в том, что бабушка Геня была уникальная хозяйка. С тех памятных времен я повидал много женщин под всеми широтами, но такой, как она, больше не встречал.

Вы помните мастику в темных и светлых тюбиках, которую выдавливали, как зубную пасту, натирали ею пол, а потом, когда она высыхала, полировали, надев на ногу щетку? Бабушка вручную намазывала сорокаметровую комнату, а потом уже дед полировал каждую досточку паркета. Уютный запах свежей мастики держался несколько дней, а зеркальный пол служил мне катком. Я разбегался, падал на какую-нибудь картонку и скользил на животе или на пятой точке, пока не врезался в стоявший у стены зеркальный шкаф «Хельга».

В «Хельге» хранилось чистое белье и многочисленные банки с вареньем. Самым вкусным было варенье из райских яблок. Его варили прямо с черенками. Банки закрывались белым пергаментом и перевязывались бечевкой. С блюдца медовое яблоко размером с крупную вишню надо было брать за черенок и съедать вместе с семечками. Если не успевал подхватить янтарную каплю губами, она соскальзывала на стол или на пол и застывала, как детеныш сталагмита. Мама сетовала, что после меня к полу прилипают даже солнечные зайчики.

Так вот. В «Хельге» бабушка хранила не только варенье, но и настойку из черноплодки. Делали ее в октябре, специально ездили и собирали уже прихваченную ночными заморозками ягоду, чтобы не так горчила. Потом ее пропускали через мясорубку, засыпали сахаром и оставляли бродить. Я как-то подслушал этапы технологического процесса и ночью долго не мог уснуть – все ждал, куда и как побредет бутыль. Так и уснул не дождавшись, в очередной раз подивившись на этих странных взрослых. Сверху на бутылку надевали перчатку – видимо, чтобы ей не так было холодно, если она забредет на улицу.

И однажды что-то там у них не сложилось: то ли деда Миша сахару пересыпал, то ли Сеня решил раньше времени пробу снять, но только бутылка взорвалась. Все ее содержимое с силой, достойной извержения Везувия, рвануло в потолок, долбанув прямо по лицу зазевавшегося ангелочка и немедленно окрасив его в сивушные тона. Как его потом ни отмывали, он остался висеть под потолком с лицом забулдыги, смущая своим порочным видом остальных ангелов, кристально чистых душой и телом. Так и жил изгоем до следующей побелки, а вот прозвище падшего ангела приклеилось к нему навсегда. Душу-то не отмоешь! Видимо, хорошо приняв на грудь в прямом и переносном смысле, падшему ангелу было сложнее скрывать свои чувства, поэтому на мои музыкальные опыты он смотрел с особым скепсисом.

* * *

Вскоре мама привела пожилую солидную даму и сказала, что она – учительница музыки и зовут ее Лара Львовна. У нее в свое время начинал учиться Гришка, поэтому на уговоры ушло довольно много времени. Память у Лары Львовны была хорошая, нервы после Гришки уже, конечно, не те, поэтому она справедливо запросила почти двойную цену, потребовав отдельной доплаты только за то, что ей придется входить в наш подъезд. Ведь именно в этом подъезде Гришка, чтобы сорвать урок, привязал к двери ведро с масляной краской, которое прицельно опрокинулось на ее прекрасные седые кудри и новое кашемировое пальто. Вся эта импровизация тогда стоила дяде Моне трофейного серебряного портсигара. Кудри спасти не удалось. После безжалостной руки парикмахера Лара Львовна стала смахивать на новобранца и от дальнейших занятий оскорбленно отказалась, сколько Гришкины родные ни уговаривали, что ее невероятно молодит короткая стрижка. Взбешенный дядя Моня душу на Гришиной заднице отвел так, что тот потом неделю играл стоя и спал на животе.

Встречали Лару Львовну в парадной, наверх провожали со всеми почестями. Она, правда, все время нервно оглядывалась, ожидая мести затаившегося Гришки. Тем не менее Лару Львовну благополучно доставили наверх. Хотя держалась она все равно настороженно, как диверсант в тылу врага. Мы все с интересом наблюдали за ее маневрами. Несмотря на свой почтенный возраст, она заглянула под диван, за пианино, отдернула рывком шторы, рукой потрогала табурет, попросила маму на него сесть первой и только тогда наконец облегченно вздохнула и приступила к уроку.

Все торжественно покинули комнату, чтобы не мешать таинству рождения нового музыкального гения. Но роды что-то застопорились. То есть потуги, конечно, были, но вот результат оставлял желать лучшего.

Начали с нотной грамоты. До, ре, ми освоили быстро. Дальше заклинило. Я никак не мог понять, что фа и соль – это две разные ноты, а не сухие бобы, из которых баба Геня варит суп. На уговоры и объяснения ушло некоторое время, но процесс, как говорится, пошел. Лара Львовна, оставив домашнее задание и получив гонорар, торжественно удалилась.

Ужаснее всего оказалось то, что учительница рекомендовала много петь. Она занималась со мной так много, сколько позволяли ее здоровье и нервы. Гришка кровь, конечно, ее пил, но когда он был в настроении и пел «Аве Мария» голосом Робертино Лоретти, это проливало бальзам на израненную его выходками душу. Залечить раны моей вопиющей бездарности было нечем. Я старательно выводил люли про березку, которую некому заломати. Однако радовало мое пение, а точнее, паузы между ним только папу. Утренние дежурные люли он считал хорошим знаком. Когда я замолкал, папа решал, что день удался, потому что самое страшное с ним сегодня уже случилось. Зато от нас, наконец женившись, съехал Сеня. Из двух зол он выбрал меньшее.

Ситуация начала выходить из-под контроля. Под крышей перестали селиться голуби. Редкая птица залетала на улицу Воинова, предупрежденная товарками о внезапно возникшей конкуренции, – а в основном из-за боязни потерять голос. Глупые птицы думали, что это заразное. Соседи засобирались в эмиграцию. В районном ОВИРе забили тревогу: что за странная скученность! Подавали тогда еще крайне мало. КГБ рыл носом землю в Дзержинском районе Ленинграда. Что за эпидемия? Все силы были брошены на поиски иностранного резидента. Если бы на Литейном, 4, знали, они бы просто конфисковали пианино, и народ перестал бы сниматься с насиженных мест.

Осатаневшая от люлей, но не потерявшая надежду мама таки решила призвать Гришку – ее нервы не выдерживали занятий со мной: для гамм она была слабовата здоровьем. Боже вас упаси подумать, что Гришка согласился на общественных началах – мздой было бабушкино варенье из райских яблок. Гришка стал ходить ко мне, наигрывать «Во поле березонька» и песенку про сурка. Кто такие сурки, я не знал, полагал, что это какая-то ошибка, и посему однажды решил предложить свою версию. Аккомпанировала в тот день стойкая Лара Львовна. С десятого раза попав в такт, я старательно вывел:

– Из края в край вперед иду, и мой хорек со мною!

Мои познания в зоологии вызвали гомерический смех у присутствующих, включая бедную Лару Львовну. Опрометчиво порекомендовав поработать с текстом, она удалилась.

Родные начали впадать в отчаяние, а мне, наоборот, пение очень нравилось. Дедушка стал оставаться на дополнительные смены на заводе, папа засобирался на комсомольские стройки. Семья рушилась. Надо было как-то спасать положение.

И тут мама с бабушкой допустили роковую ошибку: поддались на уговоры дяди Мони, что помогать с домашним заданием мне будет Гришка. Вроде как и ему практика, и мне полезно.

– И поиграют, и попоют, – уговаривал дядя Моня.

Вот только репертуар обсудить все забыли.

Это они за лето нюх потеряли. Бабушка Серафима-то даже газету «Правда» со стола убирала – а вдруг я на комсомольскую стройку или на поднятие целины с Любочкой сорвусь.

В общем, доверили меня Гришке, как козлу – капусту.

Гриша после сладкого гонорара внимательно меня выслушал.

– Значит, так. Репертуар у тебя слабоват. Только держать всё будем в секрете. Пой про своих сурков-хорьков и люли. Мы с тобой приготовим такой концерт, что все попадают со стульев. Только чтобы никому. Сюрприз!

Надо сказать, что он не обманул моих ожиданий. Сюрприз действительно удался.

Первый и, к счастью, последний концерт решили устроить под Новый год. Я с горем пополам освоил какой-то простенький этюд. Подготовленное втихаря выступление стояло в программе отдельным номером, и о нем, естественно, не знала даже Лара Львовна. Были торжественно расставлены стулья, приглашены соседи с Розочкой, Моня с тетей Миррой – мамой Гриши. Сеня пришел, но слабонервную беременную жену предусмотрительно привезти отказался. И правильно сделал, а то не было бы у меня сестры Mаечки.

Итак, час пробил. Отбарабанив этюд в две строчки и сделав всего восемь ошибок, я сорвал жидкие аплодисменты. Исправил ситуацию и разогрел публику Гришка, виртуозно без нот исполнив очень к месту «Реквием» Моцарта – видимо, намекая на дальнейшие драматические события.

Зрители рукоплескали, Лара Львовна принимала поздравления и краснела, тетя Мирра промокала глаза носовым платком. К моему разочарованию, Розочка поглядывала на Гришу с неподдельным интересом. Я надеялся спасти положение сольным номером.

– Народная литовская песня про Неман, – объявил Гришка, сел за пианино спиной к зрителям и заговорщически мне подмигнул.

Я приосанился и вступил, даже не опоздав ни на такт:

Ему де… ему де… ему девушка сказала:

Неман ди… Неман ди… Неман – дивная река,

Как я бу… как я бу… как я буду с ним купаться

С толстым ху… с толстым ху…

с толстым худенька така.

Тишина в комнате была гробовая.

Гришина спина тряслась – наверное, от волнения. Он заиграл еще быстрее.

Не почувствовав поддержки зала, я неуверенно продолжил:

Мы пук, мы пук, мы пук цветов нарвали.

На ху… на ху… на хутор отослали…

Про то, как «нас ра… нас ра… нас радует весна», мне спеть не удалось. С грохотом отодвинув стул, Розочкин папа схватил раскрасневшуюся Розочку и ее побелевшую маму и вылетел из комнаты. Гришка упал грудью на клавиши – должно быть, разрыдался от обиды за несостоявшиеся овации. Я в недоумении смотрел на замершую публику. И тут раздался гомерический хохот, да такой, что ангелы попадали с насиженных мест. Деда Миша, дядя Моня, Сеня и папа хохотали так, что слезы ручьем лились по их гладко выбритым по случаю концерта щекам. Глядя на них, не выдержали ни мама, ни бабушка Геня, ни тетя Мирра.

Бедная Лара Львовна крепилась до последнего, но сломалась и она. Уронив ридикюль, она просто корчилась от спасительного смеха.

Потом, когда Гришка уже крепко получил по шее от отца, мы пили чай с булочками с корицей и решали мою судьбу. Было понятно, что с музыкой отношения не сложились, как, впрочем, и с соседями, которые вскоре получили квартиру в новостройке и уехали не попрощавшись. «Красный Октябрь» продали и купили теннисную ракетку, коньки, велосипед, лыжи и боксерские перчатки, но это уже совсем другая история.

Глава десятая

Спасительные кальсоны, или Лишь бы перископ стоял!

Толковый словарь от автора, без которого чтение этой главы может показаться затруднительным.

Перископ – чуткий прибор наблюдения, способный выдвигаться из корпуса, например, подводной лодки.

Хапарай – особо бурный переполох.

ОСВОД – «Общество спасателей на водах» или, в другом варианте расшифровки, на водке.

Кальсоны – вид нижнего белья мужчин Крайнего Севера, предназначенный для сохранения жизнеспособности особо чувствительных органов в условиях вечной мерзлоты.

* * *

К сожалению, после бесславного окончания музыкальной карьеры занятия спортом пришлось на некоторое время отложить. Уж больно много я болел в ту зиму. Памятуя, как по коварному замыслу Чайковского «Болезнь куклы» композиционно перешла в ее похороны, семья запаниковала.

Бабушка и мама с уважительным трепетом научились произносить «гайморит», «отит», «тонзиллит». Папа небрежно вставлял «простатит», чем вызывал сочувствие мужского и негодование женского населения. Интересно, что деда Миша тоже примкнул к квохчущей половине, хотя в свое время Сеню не отправили бы в школу только в случае долгосрочной интубации, температура уважительной причиной не считалась, тем более что в девяносто девяти случаях из ста он ее просто набивал, прикладывая градусник к лампе. Делал он это, видимо, крайне неумело – стабильные сорок два изо дня в день никого особенно не впечатляли, кроме слабонервной школьной медсестры, уволившейся после того, как Сеня явился в медпункт с жалобами на сыпь, которая оказалась мастерски наложенной акварельной краской. Симулянт и хулиган он был еще тот! Дедушкин солдатский ремень служил панацеей от всех болезней.

Что касается меня, то тут легендарный танкист сдался без боя. Помню, что, очнувшись на минуту от липкого скарлатинного бреда, я увидел его плачущим у моей кровати. Консультации с Ригой проводились ежедневно. Дедушка Осип поднял все связи. Когда он ночью разбудил своего старого друга и главного врача Военно-медицинской академии из-за моего очередного насморка, друзья стали аккуратно намекать, не пора ли ему задуматься о выходе на пенсию по состоянию здоровья или, по крайней мере, съездить в Кисловодск подлечить нервы.

К нам зачастили медицинские светила. Уж не знаю, что там они во мне просветили, но гонорары запрашивали хорошие – папа брал дополнительные дежурства, бабушка стала продавать серебряные ложки. Все было бесполезно. Если только на улицу Воинова случайно залетал полуиздохший микроб, то, попав на меня, он обретал второе рождение и расцветал махровым цветом. Видимо, микробы передавали информацию по цепочке, и я вскоре стал питательной средой для всех паразитов Ленинграда и окрестностей. Бактерии размножались на мне в геометрической прогрессии, жирели и лоснились – я же увядал и чах еще быстрее, чем они здоровели.

В доме стерилизовалось все, уличную обувь оставляли за дверью. После того как обезумевшая мама устроила полный медицинский осмотр, включая раздевание на предмет сыпи, навестившим нас бывшим однокурсникам, которые тогда работали в инфекционной больнице, к нам перестали ходить гости. Бабушка дошла до того, что, приготовив обед, пробовала его сначала на других членах семьи на предмет возможного отравления. Но глисты обошли и этот препон, расплодившись в моем почти стерильном желудке. Посмотрев, как я корчусь и пенюсь от кислорода, вдуваемого в мой желудок через зонд, чтобы убить особо упрямых паразитов, бабушка Геня слегла с сердечным приступом.

* * *

На улицу я всю зиму почти не выходил, и единственным развлечением было чтение.

Как и любого мальчишку, больше всего меня манили бескрайние морские просторы. Любовь к морю мне передалась по наследству от папы, который проходил службу на флоте. Уж не знаю, каким он там был моряком, но терминологию и повадки старого морского волка усвоил на отлично. Особенно колоритно выглядели встречи с бывшими сослуживцами. Раньше мама старалась меня изолировать, чтобы я не нахватался терпкого и прилипчивого морского жаргона, но, как вы знаете, эта зима была особая, и меня выпроваживали на нишенку, где дремала бабушкина сестра. Но даже ее могучий храп не мог заглушить морских баек старпома и боцмана. Как-то раз, притупив мамину бдительность и притворившись, что зачитался, я остался в большой комнате.

Под закуску бабы Гени тосты за тех, кто в море, следовали несколько чаще, чем следовало.

– Ну, мужики, главное, чтобы… – Старпом Кулик осекся, встретившись глазами с папой.

– Главное, чтобы… перископ стоял! – нашелся он и опрокинул рюмку.

– А что такое перископ? – немедленно поинтересовался я.

Кулик смутился. Доходчивое объяснение с наглядными пособиями, оставленными списанными с корабля матросами, которое он успешно использовал для зеленых первогодков, для моих ушей было абсолютно неприемлемо. Тут пришла мама, и тему удалось замять.

Меня же обуревали девятибалльные страсти. На обед я просил только флотский борщ и макароны по-флотски, категорически отказываясь есть полезный, но столь неромантичный бульон с курочкой.

Поверх ушного компресса я напяливал бескозырку и, что самое главное, стал употреблять флотскую терминологию. Дедушка пролил на себя кипяток, когда я, глядя, как он наполняет чашку, предложил ему задрочить по ватерлинии. Команда для моющей пол бабушки «Палубу скатить и пролопатить!» после этого звучала совершенно безобидно. Надо отдать должное дедушке, который поддержал меня, когда я предложил поправить такелаж бабушкиной сестре, которая имела привычку дефилировать по утрам в ночной рубашке. Кульминацией было мое выступление к Восьмому марта, когда я с интонациями пьяного матроса в портовом борделе продекламировал бабушке Серафиме по телефону:

Капитан, каких немного,

Джон Кровавое Яйцо —

Словно жопа носорога

Капитаново лицо!

Бабушка от испуга повесила трубку не попрощавшись.

Потом она имела разговор по телефону с папой, и тот то краснел, то бледнел, как герой знаменитой песенки. Уж не знаю, что она ему там по-дружески спела, но друзья-моряки к нам ходить перестали, а папа всерьез занялся списком допущенных к чтению книг. Наивный папа решил, что затерянный мир Конан Дойла безопаснее бескрайних морских просторов. Ну, там динозавры, саблезубые тигры, но так они ведь уже вымерли, верно? Он коротенько посвятил меня в основы палеонтологии, а точнее, в теорию происхождения ныне живущих слонов и тигров от их почивших в вечной мерзлоте предков.

К сожалению, тут он совершил серьезный прокол, потому что я немедленно спросил бабушкину подругу Броню, когда она пришла к нам в гости, не произошла ли она от бронтозавра. Я только не понял, что тут было обидного – она и именем, и фигурой была очень на него похожа. Бабушка долго, конечно, извинялась, но тетя Броня с того дня больше у нас не появлялась – к большому удовольствию дедушки, который ее терпеть не мог. Вымерла, наверное.

* * *

Чтение чтением, но с моими болячками что-то надо было делать, чтобы я не вымер, как динозавр и вышеупомянутая тетя Броня.

После того как все разочаровались в возможностях традиционной медицины, по совету той же бабушки Серафимы на консультацию был приглашен травник. Новое магическое слово, все чаще упоминавшееся родными – «гомеопат», – тоже звучало для меня как зов из юрского периода. Почему-то он ассоциировался у меня с мамонтом.

Видимо, на этого гомеопата-мамонта возлагались большие надежды: уж больно благоговейно его имя звучало в устах мамы и бабушки. Я же жил надеждой увидеть еще одного живого представителя затерянного мира и слегка разочаровался, когда в дом явился маленький аккуратный старичок со множеством каких-то бутылочек и мешочков. Меньше всего он походил на мамонта.

Деда Миша с большим скепсисом наблюдал за всем этим, как он выражался, мракобесием, бабушка же с мамой слушали гомеопата с большим пиететом.

– Ну-с, молодой человек. На что изволите жаловаться?

Я, не привыкший к таким витиеватым допотопным оборотам, с недоумением посмотрел на маму.

Та пришла на помощь:

– У нас, доктор, постоянные простуды.

И тут я, на голубом глазу, решил внести свою лепту и с залихватским видом выдал:

– Это все ерунда, лишь бы перископ стоял!

Глаза гомеопата вылезли из орбит, будто он сам встретил динозавра.

С дедушкой случился приступ удушливого кашля, и он вылетел в коридор.

Мама с бабушкой, не зная, как реагировать, испепеляли взглядом папу, который покраснел как рак, пытаясь удержать рвущийся из груди хохот.

Гомеопат как-то сразу скис и быстренько свернул визит, оставив несколько коробочек с инструкциями, которые дедушка все равно выбросил, сказав, что эту отрави-траву мне дадут только через его или еще чей-нибудь труп. Ни бабушка, ни мама, зная бескомпромиссный нрав деда, спорить не решились.

В одно мартовское утро, когда на улице светило солнце и царило полное безветрие, мама наконец отважилась выпустить меня на улицу. Сборы напоминали переезд на другую квартиру. После того как на меня напялили несколько пар рейтуз, шарфиков и свитерочков, я уже не только почти не двигался, но и с трудом дышал. Голова обливалась едким потом, который стекал по шее и спине, впитываясь в нижнюю рубашку, которая просолилась, будто роба стахановца-молотобойца в жаркий день после долгой смены.

Папина конструктивная критика уже давно не воспринималась и расценивалась как посягательство на мою хрупкую истерзанную плоть. В ход пошли запрещенные приемы. Папе припомнили, что баюкал он меня во младенчестве, пользуясь сомнительным репертуаром типа «Пора по бабам», а колыбельная «Татарам-даром» вообще чуть не привела к межнациональному конфликту. Отношения между папой и остальными членами семьи обострились. Крутой дедушка, наслушавшись родительских споров и маминого плача, стал часто поглядывать на камин, где он прятал единственный, но убийственный во всех смыслах этого слова аргумент – наган.

Итак, качаясь от слабости и веса напяленной на меня одежды, я наконец оказался на улице. От свежего воздуха голова кружилась и тело наполнялось волшебной легкостью.

Свернув на набережную и полюбовавшись на брезгливо заплеванную величественной Невой пролетарскую Аврору, мы двинулись в сторону Летнего сада.

Весна торжествовала свою победу-однодневку, столь свойственную ленинградскому климату. Ее работа напоминала сизифов труд: к вечеру, отдохнув за день, зимние ветра собирались в стаи и за ночь сводили на нет дневные хлопоты весны. Гладкие, оформившиеся сосульки, в очередной раз поддавшись коварным обольщениям опытных балтийских ветров, по утрам выплакивали свои обиды весне, но ночью опять покорно раскрывали свои любвеобильные объятия. К концу зимы они умирали в слезах и мучениях, так ничему и не научившись, чтобы на следующий год снова предаться пагубной страсти.

На солнце я совсем взопрел, и папа на свой страх и риск стал потихоньку меня раздевать. Дышать и идти становилось все легче. Папа, как навьюченный ишак, тащил на себе лишнюю экипировку. К Летнему саду я подошел налегке, чего не скажешь о папе.

Как прекрасен был ветер свободы! Я представил себя юнгой на корабле дальнего плавания. Ветер холодил мою вспотевшую грудь и шею, забирался под воротник, дул в уши, мокрые завитки вокруг лба подернулись изморозью. Одурманенный запахом Невы, я шагнул к самому краю Лебяжьей канавки… И случилось то, что должно было случиться. Обвешанный папа на минуту замешкался, и я, поскользнувшись, улетел по гладкому склону берега прямехонько под ненадежный весенний лед, да по самую грудь. Папа, побросав всю амуницию, в три секунды за шкирку вытащил меня обратно. Вода стекала с меня и замерзала, прихваченная мартовским морозцем. Я безмолвно шевелил синими губами. Папа, видимо, заледенел от ужаса, потому что только смотрел на меня, опустив руки. Стала собираться ахающая толпа.

Не растерялся только мужик весьма подозрительного вида, расточающий запахи вчерашнего перегара и сегодняшнего похмелья. Он протянул папе полбутылки какой-то жуткой сивухи:

– Быстро скидовай усё! Мальца разденем, разотрем, завернешь в сухое и дуй домой!

От ужаса папа стал скидывать с себя брюки.

Дамы стыдливо отвернулись при виде его нежно-голубых кальсон.

– Скидовай усё, тебе говорят! – настаивал представитель местного ОСВОДа, выливая на грязную ладонь вонючую сивуху.

Плюнув на приличия и белоснежно сверкнув задом, папа скинул исподнее и стал сдирать с меня насквозь мокрую одежду.

Растерев сына самогоном, облачив в спасительные кальсоны и подвязав их под горлом шнурком от ботинок, папа рванул рысью домой.

Народ в ужасе шарахался в стороны, старушки крестились. Еще бы! Бежит мужчина в полупальто, из-под которого торчат голые волосатые ноги, а на его руках ребенок рвет на груди кальсоны с воплями:

– На абордаж! Поднять «Веселый Роджер»!

Все-таки не портовый Марсель или Гавр, а как бы культурный Ленинград. Так и долетели до Воинова. В парадной папа слегка тормознул, понимая, что перископ ему сейчас напрочь открутят, но врагу не сдается наш гордый «Варяг», погибать – так с музыкой, и он нажал на звонок.

Дверь открыла мама, обеспокоенная нашим отсутствием, за ее спиной маячил деда Миша.

Такой встречи в порту я меньше всего ожидал: никто не гордился моими боевыми победами, мама кричала и плакала, но самыми выразительными были дедушкины руки. Они сначала задержались на правом бедре, пытаясь по привычке выхватить из несуществующей кобуры наган, метнулись во внутренний карман пиджака в безнадежной попытке достать валидол, а потом, как в замедленной съемке, потянулись к папиному горлу. Тот, отступив, запутался в брошенных на пол брюках, скатился с лестницы и, хлопнув парадной дверью, нырнул под арку в глубину ленинградского колодца, с единственным желанием в нем утопиться. Дома начался хапарай – кипятилась вода, заваривались все возможные чаи, включая припрятанную мамой отрави-траву.

Обессиленный дед не возражал, только шептал белыми губами:

– Убийца, фашист…

Бабушки, к счастью, дома не было. Я вырывался из простыней и полотенец, продолжая сражаться с пиратами и акулами Лебяжьей канавки. Мама прошептала:

– Папа, он бредит. Это менингит. Надо срочно в больницу.

О том, что можно позвонить в скорую, они даже не подумали. К счастью, сосед Коля, водитель такси, оказался дома. Дедушка рванул к нему.

– Давай, сынок, он умирает! – И заплакал…

Галя-соседка уронила тарелку с борщом. В мгновение ока мы были внизу. Коля гнал машину, не обращая внимания на светофоры, к гостинице «Октябрьская», за которой притаилась детская больница имени Раухфуса. Правда, он с некоторым сомнением поглядывал в зеркало на мою агонию – слишком румяным и оживленным выглядел умирающий. Тем не менее, тормознув у больницы через десять минут, он стал помогать маме меня разгружать, а дед бросился в приемный покой поднимать всех по тревоге.

Нянечка в ужасе подскочила, когда он обрушился на нее с воплями:

– Скорее, вам привезли ребенка с… – Мудреный менингит не задержался в дедовой памяти, и его не менее воспаленный мозг выдал родной и близкий диагноз: – Простатитом!

Умудренная опытом няня, конечно, удивилась столь редкому для детей заболеванию, но спорить не стала и голосом, достойным любого мегафона, за который и посадили в приемном покое, объявила:

– Доктор Гаиров, возьмите мужчину с внуком и простатитом!

Надо мной уже хлопотали проворные медсестры, оттирая рыдающую маму, когда в приемную спустился дежурный врач. Он вошел, такой большой и спокойный, что сразу как-то стало тихо.

В коридоре нянечка лечила дедушкин простатит нетрадиционным, но очень действенным методом – медицинским спиртом.

Под окнами подпрыгивал доставленный Колей из мужской солидарности папа, найденный у Сени, отогретый, облаченный в Сенины брюки и тоже слегка пришедший в себя после стакана крепленого.

Доктор Гаиров посмотрел на меня:

– Ну давай, орел, рассказывай.

Торопясь и захлебываясь словами, боясь не успеть и пропустить что-то очень важное, я рассказал Гасыру Алиевичу о приключениях этого дня.

Тот внимательно выслушал, затем еще внимательней осмотрел меня. Потом подозвал медсестру, которая стояла наготове с дежурным коктейлем для менингококковой инфекции – преднизолон, пенициллин и адреналин.

– Танечка, голубушка, принеси-ка нам валерьянки.

Мама с недоумением, но уже в меньшей истерике смотрела на него.

– Пятьдесят капель. Спасибо.

Мама жалобно вякнула:

– Доктор, я ведь тоже врач, не много ли будет?

– В самый раз, через три часа повторить. – И протянул обескураженной маме мензурку.

Почему-то все заулыбались, заговорили и стали звенеть инструментами.

Доктор Гаиров взял маму за руку.

– Вера Михайловна, милая, у вас совершенно здоровый мальчик. Ему надо больше гулять, бегать, заниматься спортом. Ну отдайте его на плавание, наконец, но не придумывайте лишнего и не травмируйте ребенка. Свои нервы подлечите, на море вместе с семьей поезжайте.

Тут зазвучала сирена скорой помощи, затрубила в коридоре дежурная нянечка, и Гасыр Алиевич, извинившись, вышел, а за ним засеменила преданная Танечка.

Мама растерянно смотрела на меня. В дверь робко просочился папа, подталкиваемый захмелевшим и подобревшим дедушкой.

На выходе из приемного покоя мы еще раз столкнулись с доктором Гаировым. Только лицо у него было озабоченное и глаза тревожные. На каталке лежал очень бледный мальчик и тихонечко стонал. Рядом плакала женщина в застегнутом не на те пуговицы пальто, испуганный мужчина мял в руках кепку. Доктор обернулся к ним, что-то сказал женщине и положил мужчине руку на плечо. Женщина сквозь слезы закивала, мужчина помог ей сесть, и они замерли в ожидании. А доктор мягко, но твердо стал давать указания: все засуетились, подхватили каталку и скрылись за дверями с надписью «Операционная». Пропустив вперед Танечку, доктор на минуту обернулся, улыбнулся мне, помахал рукой, потом дверь за ним закрылась и над ней зажглась тревожная надпись: «Тихо, идет операция». Мама прижала мою голову к своей груди. Нянечка что-то неожиданно тихо говорила родителям мальчика, те согласно кивали, его мама даже попыталась улыбнуться.

Мы, почему-то почти на цыпочках, вышли и без звука притворили дверь приемного покоя.

Пошел снег. В такси было тепло и уютно. Мама с папой о чем-то тихонько шептались. Такси плавно катилось по Литейному. Хлопья летели навстречу, и слышалось только хлопотливое шуршание дворников по лобовому стеклу.

С Литейного свернули на Чайковского, а потом под арку направо и, миновав два двора-колодца, остановились у нашего дома. На улице было темно и тихо, светилось только наше окно на втором этаже, за которым сходила с ума от неизвестности баба Геня.

Мы поднялись на второй этаж. Дверь квартиры уже была открыта, на кухне к запаху обеда примешивался стойкий запах валерьянки.

Меня уложили. Перед тем как погрузиться в сон, я приоткрыл глаза. Они все стояли надо мной вчетвером и молча смотрели. В их глазах было столько любви и тревоги, что мне захотелось почему-то плакать.

Утром я проснулся абсолютно здоровый и счастливый.

Кстати, болел я с тех пор гораздо меньше. Женщины были довольны и к папиным методам воспитания стали относиться с большим доверием. А летом я научился плавать и кататься на велосипеде, при этом чуть не утонув и только чудом не сломав шею.

Глава одиннадцатая

Мимо окон проплывают поезда, или Семь взяток на мизере

После бурной зимы семья таки решила, что юг может способствовать восстановлению здоровья и, кстати, не только моего. Тем более что с Ригой не складывалось – дедушке Осипу уже было трудно каждый день мотаться на взморье, а оставлять бабушку Серафиму одну мне на растерзание сочли опасным и негуманным. Поэтому решили предоставить бабушкам и дедушкам заслуженный отпуск, который больше смахивал на интенсивную реабилитацию, а моих родителей сослать со мной по этапу на море. Не все котам масленица!

Собрались оперативно, за каких-нибудь пару месяцев. Самое необходимое удалось упаковать в три чемодана, две увесистые корзины и походный рюкзак. Папа стал снова заниматься с гантелями по утрам, ему же предстояло все это таскать – у мамы руки должны быть полностью свободны, чтобы не отпускать меня ни на секунду. Она даже пошла проверить зрение и слух. Тренировались спать по очереди и ограничивали сон пятью-шестью часами. Ехать решили в Очаков, потому что уже известный вам друг деда Осипа, Самуил, имел топографическую карту этой местности, а также знакомых на всех уровнях. Он, если помните, там гинекологом не один год проработал и, соответственно, его помнили все: от первого секретаря райкома партии до директора местного рынка. Кто знает, что может понадобиться при моем-то умении создавать проблемы на ровном месте? Словом, решили поездом до Одессы, а потом до Очакова на машине. В Одессе нас должен был встретить знакомый Самуила.

Папа по выходным прорабатывал топографическую карту, чтобы безошибочно ориентироваться на местности. Дедушка Миша экзаменовал его, ставя все более сложные задачи типа: куда может пойти ребенок, потерявшийся в овощных рядах на местном рынке семь минут назад? Папа, практически с завязанными глазами, должен был сориентироваться на местности, далее при помощи волонтеров (телефоны прилагались) окружить указанный квадрат, в краткие сроки определить по азимуту местонахождение объекта, отрезать пути к отступлению, блокируя соседние улицы и победоносно завершить операцию по возвращению меня в лоно семьи.

Телефоны, адреса, лица волонтеров папа должен был выучить наизусть и отвечать ночью без запинки. Во всю мою одежду, включая трусы, вшивались записки с адресом, телефоном, группой крови и благодарностью за оказание помощи при поимке особо любимого внука и сына.

Заставив Самуила разослать мои фотографии в профиль и анфас в обком, райком, милицию, больницы, ветеринарные лечебницы и даже зачем-то в кожно-венерологический диспансер, деда Миша наконец слегка угомонился. На едкую папину иронию, типа: «Вам бы диверсии в тылу врага готовить!» – отмалчивался, а если папа совсем зарывался, то многозначительно поглядывал на камин, намекая, что папа может и вообще никуда не поехать. Мол, и так скрепя сердце доверяю самое дорогое.

* * *

Я наблюдал за сборами свысока – во всех смыслах этого слова. Выше был только падший ангел. Дело в том, что я давно начал уговаривать родителей пустить меня в поезде на верхнюю полку. Мама была категорически против, а папе я так надоел своим нытьем, что он сдался и для тренировки, а скорее всего, чтобы я не нудил, запихнул меня на верх «Хельги» с книжкой и одеялом. Оттуда я и подавал критические реплики под молчаливое одобрение падшего ангела.

На совершенно безобидный вопрос: «Зачем нам на море трехтомный справочник по инфекционным болезням?» – на меня шикнули, сняли сверху и отправили к Гришке, чтобы я не мешался под ногами.

Тот порасспросил меня о сборах. Потом мечтательно закатил глаза:

– Да, завидую тебе, поедешь поездом на верхней полке, с песнями.

– Сурок годится? – полюбопытствовал я.

Мне казалось, сурок-хорек, который путешествует из края в край, будет очень уместен.

– Ну, нет в тебе романтики! Ты же не идешь, а едешь. Это же совершенно другие ритмы. Вот, например: «Мимо окон проплывают поезда. / Нет да нет, а в них покажется… – (Тут последовала выразительная пауза.) – звезда!»

На это возразить мне было нечего, и мы перешли к изучению справочника по акушерству и гинекологии, под шумок прихваченного запасливым и любознательным Гришкой.

* * *

Билеты на поезд дедушка добыл (думаю, не без помощи нагана) в военных кассах на канале Грибоедова.

И наконец день настал.

Коля-таксист с сомнением поглядывал на количество чемоданов, которое каким-то чудом он должен был разместить в багажнике своей «Волги». Но как-то справились, и присевшая на задние колеса машина, скрипя и охая, доставила нас на Витебский вокзал.

Зеленая гусеница Ленинград – Одесса отдыхала на пятом пути.

Все было очень торжественно, как на первомайском параде. Колонны отдыхающих с криками «Куда?» бодро маршировали вдоль состава. Номенклатурные проводницы в форме и при погонах приветственно махали флажками. Некоторые нетерпеливые демонстранты уже праздновали, чокаясь бутылками и закусывая подозрительными вокзальными пирожками. Ошалевшие от счастья отпускники пели «Я люблю тебя, жизнь!» и напрасно надеялись на взаимность со стороны хмурых грузчиков, озабоченных железнодорожников и невозмутимых работников общепита.

Наконец состав эпилептично дернулся – и перрон медленно поплыл назад, а мы, набирая скорость, покатили навстречу новым приключениям.

Дедушка купил все четыре полки, чтобы нам было удобнее, все-таки ехать не одни сутки. Ночной горшок, задвинутый мамой под нижнюю полку, придавал купе домашний уют. А на верхней полке обосновался я, капитально и со знанием дела. Впрочем, там и книжек с картинками было не надо. За окном быстро, как в кино, менялись кадры. Стук колес убаюкивал. Я задремал.

Проснулся я от стука в дверь, за окном темнело. Через провисшие провода, как на скакалке, прыгали вверх-вниз ранние звезды.

Проводница принесла чай. Женщины, как всегда, разговорились. Откуда, куда, с кем. На просьбу мамы показаться я свесился с верхней полки.

Проводница умилилась:

– Какой кудрявый да симпатичный!

Мама зарделась от удовольствия. Папа, наоборот, прикрылся газетой – он терпеть не мог бабских причитаний.

– Ну, и куда такой большой мальчик едет? А ты и читать умеешь? – И проводница хвастливо добавила: – Мой-то тут меня из рейса басней Крылова встретил. А ведь не больше тебя, всего на какой-нибудь годок старше.

Мама одобрительно закивала и укоризненно посмотрела на меня. При фантастической памяти басни я учить не любил.

Я обиделся. Недолго думая, чем бы поразить маму и проводницу, я посмотрел в окно и задумчиво продекламировал:

– Мимо окон проплывают поезда! Нет да нет, а в них покажется… – выдержал, как учил Гришка, паузу, и для пущего эффекта выбросив руку в сторону окна, закончил: —…звезда!

И замер в ожидании оваций.

Стаканы с чаем из рук проводницы и папа с верхней полки упали почти одновременно.

Проводница с глазами тушкана, увидевшего филина, попятилась назад и растворилась в коридоре.

Больше чая нам не приносили до конца путешествия, да и проверкой билетов не тревожили. Мама почему-то долго не разговаривала с папой, даже не заклеила ему пластырем шишку, набитую при падении, сказав, что так ему и надо. Вот уж без вины виноватый! Но Гришку я не сдал, как папа ни допытывался. Хотя я совершенно не понял, почему романтическая ода звездам произвела на взрослых такое впечатление.

Хочешь не хочешь, а мириться с мамой как-то было надо, а то она могла дуться весь отпуск.

Случай подвернулся сам собой. Поезд часто останавливался на маленьких станциях. К вагону бежали, подхватив корзины и ведра, местные торговки.

Окна купе были приоткрыты, и вагон мгновенно наполнялся ароматами, а рот – вязкой слюной. Некоторые даже продавали вареники с картошкой и вишнями. Хотя для вишен был еще не сезон. Вот, говорят, на обратном пути ее будут продавать прямо ведрами, а еще кизил и маленькие дикие абрикосы со смешным названием – жердельки. А пока на столике в купе не переводились малосольные огурчики с налипшим на них укропом, молодая рассыпчатая картошка и сахарные на разлом помидоры.

Все покупали через окно, от поезда отстать боялись. А тут на одной станции остановились минут на пятнадцать. Меня-то мама в купе заперла, а вот папа вышел размяться. Мама, демонстративно отвернувшись к окну, не задерживала. Я видел в окно, как папа вышел из вагона, перекинулся парой слов с соседями и двинулся вдоль состава. Раздался первый гудок, мама взволнованно высунулась в окно. Второй гудок, третий – папы все не было. Мама выскочила в тамбур. Проводница закрывала дверь. Состав тронулся, свисток машиниста заглушил отчаянный мамин плач. Народ сочувственно заметался. Кто-то предложил дернуть стоп-кран, и в этот момент из тамбура в коридор, потный и счастливый, ввалился папа. И в руках он нес огромный букет роскошной сирени. Женщины, включая проводницу, завистливо ахнули. Мама прятала в ветках счастливое и заплаканное лицо. Папа светился от удовольствия. Разговоров о том, как он доставал эту сирень, через какие заборы прыгал и от каких собак убегал, хватило до самой Одессы.

Оставив папу и маму ворковать в купе, я отправился на разведку.

* * *

Станций в ближайшие три часа не предвиделось, двери вагона задраили, как люки на подводной лодке, – деваться мне, похоже, было некуда, и родители разрешили мне пройтись по вагону.

Я стал бесцеремонно заглядывать в одно купе за другим. Вагон гудел как растревоженный улей. Каждое купе жило своей жизнью. Студенты горланили песни, гроздьями свисая с верхних полок. Я постоял и послушал и про туманы, и про запах тайги. Меня усадили, дали пряник, попросили что-нибудь спеть. Посмеялись над знаменитым хорьком-сурком, про поезд я спеть не посмел, памятуя неудачный дебют. Сурок же был проверен временем и одобрен цензурой, хотя соседи, до этого весьма миролюбиво настроенные, вдруг застучали в стену, попросив прекратить безобразие и не хулиганить. Расстались мы со студентами друзьями, договорившись на будущий год вместе пойти с палатками в тайгу.

В следующем купе играли в карты. Это мне понравилось, в карты я играть умел и любил. Пока я болел, бабушка научила меня играть в «дурака» и «пьяницу». Поскольку, как вы помните, болел я долго, то из любителей быстро перешел в профессионалы. Не сумел я оставить дураком только Гришку, который в карты, как и на пианино, играл виртуозно. Правда, иногда в его колоде оказывалось пять тузов, но я закрывал глаза на эти мелочи. Круглой дурой, как всегда, оказывалась безобидная бабушкина сестра, причем дедушка ехидно добавлял, что не только в картах.

Я терпеливо приглядывался, думая дождаться своей очереди и показать всем класс. Так же снисходительно следил за игрой ветхий старичок, притулившийся в углу на нижней полке.

Мужчины за столом были в ажиотаже. Они досадливо хлопали картами о стол и себя по ляжкам, обтянутым трениками. Женщин с ними не было – они жужжали в соседнем купе, обсуждая нечутких мужей, сварливых свекровей, идиотов-начальников и гениальных детей.

Нечуткие мужья тем временем бились не на жизнь, а на смерть: карты рассыпались веером по вагонному столику, цифры на бумаге не умещались, спертый воздух купе наполняли непонятные слова: мизер, вист, прикуп…

Студент, дефилирующий по коридору с гитарой, сунулся было с комментариями и пропел, подражая хриплому баритону Высоцкого:

Да вот не дале как вчера,

Поймаю, так убью его на месте,

Сижу, а мой партнер подряд играет мизера,

А у меня – гора, три тыщи двести.

На него шикнули, потому что как раз в этот момент усач в трико прикупил шестую взятку на мизере. У него даже усы обвисли от такой неудачи.

Тут дедок не выдержал:

– Ты что ж, родной, заказываешь мизер без шестерки? Хорошо, что у тебя партнеры играть не умеют, у меня бы ты все взятки прикупил.

– Тебя, дед, хорошо в гололед вперед пропускать, из тебя еще весь песок не высыпался, а туда же! – огрызнулся усач. – Знал бы прикуп – жил бы в Сочи.

– А ты не блефуй, если не умеешь.

Они бы еще долго пикировались, если бы другой, тощий и очкастый, партнер по картам не выбыл из игры, призванный в купе массивной, как анаконда, женой. Слегка придушив супруга в объятиях, она плотно притворила дверь купе и переваривала его уже, видимо, до самой Одессы, потому что с тех пор его никто не видел.

Ехать еще было как минимум сутки, и, поскольку игроков в преферанс на горизонте не наблюдалось, пришлось заткнуть дыру резервным старичком, который для виду обиженно покобенился, но к столу присел и колоду взял в подагрические пальцы более чем умело.

Собственно, через полчаса все было кончено. Дедок, посмеиваясь, считал выручку. Тройка неудачников пыталась осознать финансовые и моральные убытки. Ущерб, нанесенный самолюбию, был больнее и весомее. Знание классических правил, типа «под игрока с семака – под вистующего с тузующего» или «сначала посмотри в карты соседа – в свои всегда успеешь посмотреть», не спасло их от сокрушительного поражения. Дедок прямо как рентгеном просвечивал прикуп и где надо пасовал, когда надо вистовал, но в основном играл и даже умудрился за полчаса кристально чисто прокатить два мизера, совершенно, кстати, неоднозначных. Усач совсем сник, но старичка зауважал. На нижнюю полку пустил без звука и до самой Одессы приставал с вопросами. Дедок отвечал с уважением, объяснял на бумаге, как математическую задачу с теорией и практикой. Усач, взяв домашнее задание, будто двоечник, полез на верхнюю полку и там сопел до утра, делая работу над ошибками. Жены разобрали оставшихся неудачников, сделали вид, что поверили про проигранную «только трешечку». Все-таки настроение отпускное – вот если бы на обратном пути – за каждую копейку рассчитались бы нарядом по кухне вне очереди.

Вагон потихоньку стал затихать. Студентам, спящим вповалку, по трое на полке, уже грезились их туманы, хотя запахи в купе, где ночевало человек десять, были совсем не таежные. Я наконец добрался до своего купе. Прощенный папа мирно спал на верхней полке. Мама что-то читала при свете маленькой прикроватной лампы.

На столике мерно, в такт колесам, подрагивал букет сирени в стеклянной банке из-под огурцов. Я и не заметил за игрой, как начался дождь. Цветы пахли как-то особенно терпко. Укрывшись пледом, мы молча смотрели в окно, хотя, кроме дождя и отражающейся в окне сирени, ничего не было видно. Я так и не понимаю до сих пор, где пролегает тонкая грань между сном и явью, когда все ощущения концентрируются вместе и отпечатываются где-то глубоко, в самых дальних уголках нашего сознания, да так, чтобы однажды запах мокрой сирени после дождя отчетливо, до боли в сердце, вдруг воспроизвел присутствие того, кто уже давно ушел из твоей жизни.

А поезд, покачиваясь как маятник, отсчитывал свои часы-километры неумолимо приближаясь к Одессе и Очакову, где нам предстояло провести целый месяц.

Глава двенадцатая

Эверест Гии Купатадзе, или Что видно у Дюка со второго люка

Толковый словарь

Одесситы говорят: «Погляди на Дюка со второго люка» или «Посмотри на Дюка с люка». Дело в том, что если смотреть на знаменитый памятник с водопроводного люка слева от него, то свиток и складки одежды Дюка чрезвычайно похожи на мужские гениталии.

В Одессе слово «поц» по популярности, широте и частоте употребления находится аккурат на третьем месте – сразу после «мама» и «Дюк». Технически, в переводе с идиша, это мужской половой член, практически – это приговор.

Тюлька – маленькая каспийская селедка, она же килька одесская, главный ингредиент завтрака биндюжников с Привоза.

Привоз – легендарный рынок: душа и сердце Одессы, ее визитная карточка. Туристы, обманутые на Привозе, еще долго хвастаются друзьям и родственникам, подчеркивая тем самым свою связь с этим неповторимым по колориту городом.

Биндюжник – очень одесское название простого портового грузчика.

* * *

На третий день поезд из Северной Пальмиры плавно причалил к перрону ее южной тезки. Одесса-мама распахнула свои объятия, приложила изголодавшихся путников к груди, и мы принялись жадно всасывать в себя ту сочную смесь русского, украинского и идиша, которая и отличает Одессу от всех других городов на земле.

Дежурная по вокзалу гнусавым голосом, характерным для всех диспетчеров, объявила о прибытии поезда Ленинград – Одесса и равнодушно пожелала всем счастливого отдыха. Студенты шумно галдели на перроне, решая, как на оставшиеся три рубля пятнадцать копеек вдесятером прожить месяц и вернуться обратно домой. Старичок-преферансист ехидно посоветовал расписать пульку. Усач из поезда с рабским усердием подхватил нехитрые стариковские пожитки и направился в сторону такси, чтобы доставить старичка до дому, до хаты, в этой же хате снять угол и продолжить уроки игры в преферанс. Если бы кто-то его сейчас спросил, зачем он ехал в отпуск, он бы уже и не вспомнил.

Мы выгружались в гордом одиночестве. Папа таскал чемоданы, оскорбленная в лучших чувствах еще в начале пути проводница яростно терла стаканы, делая вид, что не замечает истекающего потом папу и слегка растерянную маму, которая вертела головой в ожидании встречающего нас знакомого Самуила.

Отдыхающие озабоченно проносились мимо, слетаясь на зов привокзальных старушек, которые с интонациями муэдзинов призывали снять самые дешевые, но самые лучшие комнаты.

Некоторых смущали объявления «5 рублей – 5 минут» в руках кое-кого из встречающих. Уж больно не походили эти дамы, явно вышедшие в тираж, на представительниц самой древней профессии. Впрочем, бабульки весьма профессионально уводили клиентов, как когда-то девицы легкого поведения из приморских борделей уводили пьяных матросов с пришвартовавшихся кораблей. Кстати, папа без труда выяснил, что вышесказанное предложение означает, что сдается комната в пяти минутах от моря за пять рублей. Правда, не уточнялось, в пяти минутах езды на машине, на автобусе или пешком, но в такие детали ошалелые от счастья отпускники не вдавались, и комнаты расходились бойко. Утром дачники предъявляли претензии, на что им предлагали не крутить мозги, а также другие части тела. Словом, «сделайте ша и не делайте хозяевам нервы». И бедным отпускникам под напором одесских аргументов ничего не оставалось, кроме как садиться на автобус, наполненный такими же счастливчиками с вокзала, и трястись как минимум пятнадцать минут до Отрады или Ланжерона.

Тем временем на перроне мама крепко держала меня за руку, при этом потеряв бдительность и на минуту забыв о чемоданах. Тут-то Одесса-мама и напомнила, что варежку здесь лучше не раскрывать.

Из задумчивости ее вывел голос:

– Мадам, позвольте к вам пришвартоваться?

В метре от нас стоял мужчина средних лет в парусиновых туфлях. Меньше всего он походил на человека, которого описывал Самуил, но мама на всякий случай вежливо улыбнулась.

– Шо вы-таки думаете за погоду? – продолжал обладатель парусиновых туфель.

Мама за погоду не думала, а больше беспокоилась о том, где мы будем жить, если нас не встретят. Так она и сказала навязчивому гражданину.

– Мадам, вам таки повезло. У меня есть чудная комната, только для вас и для вашего мальчика. Вы пойдите на Привоз и спросите за Аркашу. И вам скажут, что Аркаша не делает гешефт на хорошеньких девушках. Он торгует комнатами себе в убыток. За десять рублей вам будет подавать кофе с тюлькой на завтрак сам Ришелье. Вы будете купаться в море и в комплиментах. Вы будете в избытке каждый день иметь то, что видно у Дюка со второго люка. И это вам таки да, понравится!

В этот момент с последним чемоданом из вагона вывалился папа и посмотрел на незнакомца нехорошим взглядом. Тот как-то сразу стушевался и стал медленно отходить, мягко, как кот, ступая парусиновыми туфлями. Мама, проводив его взглядом, обернулась и охнула. Они с папой бросились к вещам, а я даже сначала и не понял, что случилось. Из маминых рыданий не сразу удалось разобрать, что пропала сумка, в которой были предметы первой необходимости, а самое главное – паспорта.

Как оказалось, обладатель парусиновых туфель просто заговаривал маме зубы, пока его верные жиганы шныряли по перрону и потрошили доверчивых, расслабленных отпускников. Папа рванул за незнакомцем, перепрыгивая через железнодорожные пути и уворачиваясь от мчащихся на него поездов. Вслед ему неслись мамины вопли о том, чтобы он был аккуратен, потому что без паспорта его не похоронят. Папа скрылся в клубах паровозного дыма, а мы с мамой пригорюнились на чемоданах, как скитающиеся цыгане у своих нехитрых пожитков.

Через минут пятнадцать вернулся папа с видом пораженца.

Минут десять они пререкались, кто именно не уследил за чемоданами, но деваться некуда, нужно было идти в милицию.

Тут, надо сказать, пригодились уроки деды Миши. Дело в том, что одним из тайных агентов Самуила, которого папе полагалось запомнить в первую очередь, был заместитель самого Гайдамаки, начальника Одесского областного отдела милиции. Звали его Гия Купатадзе. Знал Самуил Гию еще с тех пор, как тот был простым лейтенантом.

* * *

Познакомились они в женской консультации, куда Самуила периодически вызывали на сложные случаи. Случай у Гии был действительно непростой: он растил трех дочерей-погодок. Вы понимаете, что такое для грузина не иметь сына-наследника? Позор! Можно спокойно зарезаться во дворе той же женской консультации, заодно прихватив с собой не оправдавшую ожиданий жену и пару представителей обслуживающего персонала. Поскольку именно так Гия и грозился поступить, приведя в очередной раз беременную жену, то срочно вызвали Самуила, хотя что он мог сделать? Уж что получилось – то получилось. Разве только попробовать поговорить по-мужски. Хотя говорить с Гией было бесполезно. Он периодически хватался за табельное оружие и клялся мамой, что пристрелит того, кто придет с вестью, что у него опять родилась дочь.

Ультразвука в те времена еще не было, и Гию удалось нейтрализовать на несколько месяцев, но роды начались в срок, и весь персонал во главе с Самуилом трясся и просил главного врача вызвать оцепление и вместо чистых халатов выдать бронежилеты.

Фасад роддома как раз ремонтировали. Леса, капитально сооруженные строителями, придавали ему вид осажденной крепости. Санитарки и охранники дежурили по очереди и с воинственными криками сбрасывали со стен ошалевших от счастья папаш. Те, зализав раны, снова ползли наверх, подогреваемые самогоном и отцовским инстинктом. Вместе со всеми скакал под окнами и пытался вскарабкаться по лесам и Гия. Периодически его сбрасывал вниз дворник или женский визг из послеродового отделения на втором этаже, но кровь горца кипела, и он снова карабкался на свой Эверест по скользким после дождя доскам.

Что-то там в процессе родов не заладилось. Персонал весь и так мандражирует, а тут еще Самуил кесарево готовит. В общем, полный пердимонокль! Мамаша орет, вся бригада ее уговаривает. В этот момент в окне третьего этажа появляется небритая рожа и задает сакраментальный вопрос: «Ну как?» Охрана не уследила, за что им потом главный устроил мощный разнос.

Бедная Гиина жена, увидев прилипшее к стеклу лицо мужа в окне третьего этажа, от ужаса завопила – и ребенок вылетел из нее, как пробка из бутылки, на руки онемевшему Самуилу. Персонал, трепеща, склонился над орущим младенцем, и наконец все облегченно перевели дух. Одна из медсестер даже потом призналась, что никогда в жизни она еще так не радовалась мужскому половому органу, а уж в этом вопросе равных ей не было.

Сообщить новость вышел сам Самуил. Гия рыдал и палил в воздух. Вызвали его начальство, посадили за решетку охолонуть – правда, поставили в камеру бутылку и дали закуску. Всю ночь Гия куролесил, только к утру наконец слегка успокоился. И хотя Самуил клялся, что к полу младенца не имеет никакого отношения, счастливый Гия, как вы понимаете, возвел его в ранг Господа Бога и с тех пор считал себя его должником.

* * *

Так что, когда раздался звонок в управление и дежурный лейтенант с вокзала с издевкой сказал, что Гию ждет на вокзале семья от какого-то там Самуила, у которой украли паспорта, тот разразился таким матом, что у постового с вокзала напрочь отшибло желание шутить, а появилось сильное желание немедленно уволиться. Потому что Гия пообещал быть через пять минут, и если за это время не будут найдены паспорта или хотя бы веские аргументы, почему они до сих пор не найдены, то в Одессе станет как минимум на одного поца меньше. Расставаться с жизнью милиционеру не хотелось, и эти пять минут он использовал, чтобы организовать никому уже не нужное оцепление на вокзале и выдать нам временные справки, на получение которых обычно уходит не меньше месяца.

Через обещанные пять минут перед вокзалом тормознула черная «Волга», и из нее вывалился разъяренный полковник Купатадзе. Рядом щелкали зубами верные вассалы в чинах майоров. Из-под фуражки проштрафившегося лейтенанта лил холодный пот, а по спине тек горячий.

Обняв и расцеловав всех нас, Гия повернулся к дежурному по вокзалу, пребывавшему уже в полуобморочном состоянии, и зловеще прищурил глаза:

– Кто?

– Похоже, Аркаша Местный гастролирует… – промямлил еле живой лейтенант.

Он уже мысленно сдирал с себя погоны и прикидывал, сколько дней ему дадут на сборы перед переброской в самые отдаленные районы нашей бескрайней родины.

– Это он в камере тебе будет Аркаша Местный. Так вот, если ты Аркадия Одесского в три дня не возьмешь, я тебе эти нары обеспечу, мамой клянусь! Ты меня знаешь!

Видимо, лейтенант действительно хорошо знал полковника Купатадзе, потому как без звука юркнул за дверь, и уже оттуда стали доноситься его истерические команды: занять железнодорожные станции, телеграф, телефон и водокачку. Кстати, Аркашу он действительно поймал через пару дней на Привозе, правда, уже без паспортов.

Тем временем Купатадзе дозвонился в Ленинград, где ему пообещали по нашем возвращении в зубах привезти паспорта к перрону и шепотом даже предложили поменять в них национальность, если полковник так просит.

Гордый грузин Купатадзе на предложение обиделся и сказал, что за такие штучки он поможет поменять им место работы и звания. Впрочем, так и осталось непонятно, кому предложили менять национальность: папе или маме. Ну какой смысл Вере Липшиц было становиться русской по паспорту? И что выиграл бы Саша Иванов, записавшись евреем?

А потом нас посадили в черную полковничью «Волгу» и повезли в Очаков, где нам предстояло провести целый месяц в доме Васьки-водолаза, но это уже другая история.

Глава тринадцатая

Сказка про Ваську-водолаза и Песю-золотую рыбку, или Как я научился плавать

От автора: хочу предупредить особо чувствительных читательниц, что сообщать о насилии над ребенком в органы опеки слишком поздно. Мальчик вырос…

* * *

Из вокзального отдела милиции Гия Купатадзе позвонил в Ленинград. Полковник долго говорил с Самуилом, причем, казалось, он забыл, зачем звонил, потому что долго и восторженно рассказывал о сыне, опять благодарил, Самуил застенчиво отнекивался. В ходе прений удалось выяснить адрес, по которому нас ждали в Очакове. Полковник несколько раз переспросил, действительно ли мы хотим туда ехать, потому что он нас в Одессе поселит бесплатно, где нам угодно, но нет – папа и мама хотели в Очаков. В Очаков – так в Очаков. Недолго думая, разместились в двух «Волгах», развернулись красивой дугой по улице Чижикова и двинули из города. Меня почему-то ужасно порадовало название, и я немедленно спросил, не тот ли это чижик, который на Фонтанке водку пил? Оказалось, что нет. Пил Макар Чижиков водку не в Ленинграде, а в Одессе и заодно, на минуточку, командовал Красной гвардией в семнадцатом году. За обсуждениями боевых заслуг Чижикова перед революцией мы выехали из города, и я, утомленный приключениями этого дня, задремал.

Не знаю, сколько я проспал, но, когда проснулся, машина уже тормозила около одноэтажного дома, утопающего в зелени.

Сверили адрес. Полковник пошел вперед, майоры остались прикрывать тыл. Два водителя начали выгружать чемоданы. Властно стукнув калиткой, Купатадзе вошел во двор.

Воздух был напоен запахом перезрелых слив и хлопотливым жужжанием ос. Ласточки умудрялись выклевывать фруктовых червей прямо из висящих на ветках, истекающих соком плодов. Изуродованные сливы падали с дерева, смачно плюхаясь, превращались в сладкую кашу. Мамаши-осы охотились за благоухающим нектаром, чтобы потом нести его на острие осиного жала своим детенышам и заботливо кормить их, жужжа свои осиные колыбельные и убаюкивая насосавшихся, одетых в полосатые пижамки младенцев.

Под сливами стоял накрытый клеенкой стол, за которым сидел человек в тельняшке. Он, видимо, очень устал, потому что спал, уронив голову на руки, покрытые татуировкой. Мы приблизились, и на правой руке удалось разобрать слово «Вася» и якорь. Гия тронул человека за плечо. Тот поднял голову, мутно посмотрел на нас. Несколько секунд в его хмельной голове шла какая-то мыслительная работа, потом он пробормотал:

– То – Васька-водолаз! – и рухнул головой на стол.

Все несколько оторопели. Стало ясно, что добиться более членораздельного ответа не получится. И что, спрашивается, теперь делать? Время-то уже позднее.

Тут на крыльцо вышла женщина. Увидев нас, она всплеснула руками:

– Ах ты господи, приехали, родненькие? Заходите в хату. У меня и ужин подоспел, сейчас всех устрою. Вы уж простите, что не встретили, мой-то опять не в форме…

Собственно, в форме Ваську никто никогда не видел. Он был или слегка подшофе, или мертвецки пьян. Но заботливая Клавочка с лихвой компенсировала хмельное равнодушие мужа. На столе дымились вареники с вишнями, ложка торчком стояла в густой сметане, лоснились жирные бока копченой скумбрии. Клавочка любезно отвела нам лучшую комнату с видом на лиман. Полковник придирчиво обошел территорию, осмотрев даже места общего пользования, взял с Клавочки страшную клятву беречь нас пуще собственного глаза и, благословясь, отбыл со своей свитой.

Справедливости ради надо отметить, что в недолгие промежутки между утренним похмельем и вечерним неадекватным состоянием хозяином Васька был радушным, рассказчиком отменным, а уж чувством юмора, как и любой одессит, обладал искрометным. В один из этих редких моментов он и рассказал нам историю знакомства со своей женой Клавой.

* * *

Васька родился в Одессе еще до войны и жил с родителями на Пироговской улице, которая с одной стороны упиралась в Пролетарский бульвар, а с другой – в Куликово Поле. Как и все одесские мальчишки, он бегал купаться на Отраду, лазил по катакомбам, портил нервы родителям и учителям, убегал от окулиста Филатова, который не ленился каждый раз вылезать из пролетки, заметив очередного шалопая с рогаткой. Там же, на пляже Отрада, он впервые влюбился, увидев в купальнике первую красавицу класса, не по годам пышнотелую Берту Меерзон. Из-за нее же впервые и подрался на Куликовом Поле. Кое-как закончив школу, был отправлен служить на флот, где обучился водолазному делу. По возвращении он первым делом явился к Берточке. Она же, как водится, его не дождалась и вышла замуж за дорожного инженера, который все больше находился в разъездах, оставляя Берточку одну. Так она и сидела у окна вся в слезах и бриллиантах, пока не углядела своего школьного друга Ваську и не пригласила его на чашку чая. Разговор затянулся, боец вспоминал минувшие дни, как Васька бился за нее на Куликовом Поле, – Берточка растаяла, и награда нашла героя, пусть с некоторым опозданием.

Процедура награждения затянулась далеко за полночь. Берточка самозабвенно и не без удовольствия отдавала честь герою «Куликовской битвы» и Военно-морского флота, как вдруг неожиданно нагрянул муж-железнодорожник, который соскучился в затянувшейся командировке и заскочил проездом, чтобы поцеловать любимую жену. Прихватив штаны и оставив Берточку разбираться с мужем, ревущим не хуже паровозного гудка, Васька сиганул в окно и крайне неудачно проехался голым задом по подоконнику. К завоеванным наградам прибавилась еще и хорошая заноза в попе. Проведя остаток ночи на животе и изрядно покрутившись утром перед зеркалом, Васька пошел сдаваться в районную поликлинику, где как раз проходили практику молоденькие медсестрички из местного медучилища.

Помявшись в регистратуре, намекая на производственную травму, Васька наконец оказался в кабинете хирурга. Меньше всего он ожидал там увидеть участливых молоденьких девушек. Наслушавшись в училище про боевых медсестер, они готовы были отдать последнюю каплю крови для спасения Васькиной жизни. Доктор-хирург вежливо предложил сесть. Васька, по понятным причинам, столь же вежливо отказался. На вопрос, что болит, долго запинался, пока хирург не потерял терпение.

Наконец, после многозначительных намеков и подмигиваний, удалось выяснить местоположение инородного тела. Хирург бессердечно предложил спустить штаны и лечь на живот. Девушки хихикали за ширмой, и только одна смотрела серьезно, готовая по первому слову хирурга вытащить занозу хоть зубами.

Хирург, большой любитель каламбуров, с профессиональным цинизмом выдал экспромт:

Как однажды Пенелопа занозила себе попу

И кричит: «Эй, Менелай, ты занозу вынимай!»

Пока хирург колдовал над его многострадальным задом, оправившийся от первого смущения Васька-Пенелопа с интересом разглядывал стойкую медсестричку. Та смотрела без улыбки, инструментами звенела сосредоточенно и вообще шутку с Пенелопой не оценила: мол, неуместно смеяться над больным. В конце концов занозу извлекли, рану залепили и выставили пострадавшего за дверь. Васька терпеливо дождался конца рабочего дня и, когда стайка чирикающих медсестричек вылетела на улицу, подхватил обладательницу серьезного взгляда и доставил к себе домой под предлогом того, что живет он один и обрабатывать столь деликатную часть тела некому. Так медсестра Клавочка и осталась у него жить, а потом они переехали в Очаков, где оба устроились на лодочную станцию: Клавочка – медсестрой, а Васька – водолазом-спасателем. А так как спасать было особенно некого, он и подрабатывал, как и все мужчины Очакова, ловлей рыбы.

* * *

Клавочка жила со своим Васей как в сказке: он ловил неводом рыбу, она в свободное от дежурств время пряла свою пряжу, то есть чинила сети.

Во дворе стояло разбитое корыто, куда Васька сваливал дневной улов.

Ежевечерне во двор заплывала золотая рыбка. Золотыми у нее были, правда, только зубы, но Васькины желания она исполняла исправно. Собственно, желание было только одно: превратить рыбу в денежные знаки, которые как по волшебству Васька уже сам превращал в огненную воду, и, несмотря на все Клавочкины старания, каждое утро семья вновь оказывалась у разбитого корыта.

Золотая же рыбка, в лице соседки тети Песи, богатела и покрывалась безвкусными украшениями, как типичная рыбная торговка с Привоза. Оттуда она, собственно, и была, поэтому речь ее отличалась особой выразительностью и колоритом. К вечеру народ начинал собираться на представление. Места в первом ряду всегда занимали очаковские биндюжники, друзья Васьки, готовые разнять стороны при появлении первой крови.

И, поверьте, стороны сходились не на шутку. Один раз родители замешкались, и я стал свидетелем следующего разговора.

– О, швартуйтесь, Песя, – дружелюбно начинал Васька, уже приняв оставшегося с вечера самогону. – Клавка – чайку Песе!

– Ой, знаю я за ваш чай! Писи сиротки Хаси в постный день. Давайте мне уже своих червивых мальков и имейте мои доброту и три рубля.

– Песя, вы делаете мне больно, говоря за мою рыбу. Посмотрите на ее бока. Если бы у вашей дочки были такие бока, она ездила бы только в спальном вагоне и ее не хватали бы за грязные коленки все приезжие шаромыжники!

– Вася, вы говорите против ветру! Ловите своих стерлядей и не трогайте местных блядей, не про мою дочку будет сказано. Что вы можете знать за мою Бэлу? Вы же целый день спите в своей дырявой шаланде. Вас же, как эту рыбу, все видят только на ужин, и вы через полчаса лежите как камбала на тарелке, одним глазом вверх. И с этим взглядом на жизнь вы пытаетесь делать торговлю?!

А вот где именно видит Васька Песю, пусть даже одним глазом, мне узнать уже не удалось – мама увела меня, зажав ладонями уши. Меня выпустили, когда биндюжники-рефери уже сдвигали стулья, громко выявляя победителя.

Стороны стоили друг друга, хотя лексикон Песи с рынка был явно побогаче Васькиного флотского. Наверное, сказывалась работа водолазом: под водой всего не услышишь, и практика не та. Это тебе не команды пьяного боцмана с полубака выполнять. Папа больше поддерживал Васю – все-таки флотское братство. Даже шпаргалки ему писал, втихаря от мамы. Васька как молитву заучивал. Потом папе писал, что очень помогло: Песя даже на десять копеек за кило больше давать стала – зауважала, наверное.

* * *

По утрам мы с мамой спускались с горы на пляж.

Если мы чуть задерживались, то за столом под сливой уже сидел Васька и поправлялся после вчерашнего. Если он был в хорошем и миролюбивом настроении, они с мамой перекидывались несколькими фразами, значение которых не всегда понимал я, но, видимо, хорошо понимал папа, потому что бледнел и начинал с хрустом разминать могучие плечи.

Однажды чуть не дошло до драки, когда вслед маме, тащившей меня за руку, Васька в присутствии своих друзей-биндюжников продекламировал:

Блистала Верочка статьями экстерьера,

Заставив встать у одного пенсионера.

Я немедленно спросил, что это значит, мама зарделась и слишком поспешно начала мне объяснять значение слова «экстерьер». Папа, брившийся опасной бритвой перед зеркалом на веранде, должно быть, тоже не все понял, потому что с бритвой в руке направился за разъяснениями, и если бы мама не повисла на его плече, а Клавочка не увела юмориста-любителя, то неизвестно, чем и где закончился бы наш отпуск. Кстати, мама потом долго удивлялась, откуда в лексиконе Васьки появилось столь изысканное слово – «экстерьер». На что слегка успокоившийся папа язвительно заметил, что нисколько не удивлен, что вторая половина фразы у мамы вопросов не вызвала. Но как-то замяли. Южное море – оно вообще расслабляет и успокаивает.

А вода лимана была чистая, густая и удивительно мягкая. Мне она напоминала наваристый рыбный суп. Сходство придавали бычки и тарань, которых можно было брать прямо руками. Однажды я принес домой целое ведерко и торжествующе поставил перед похмеляющимся Васькой.

Тот хитро прищурился:

– А тебя не учили никогда не брать в руки того, что плавает по воде? Всплывает та рыба, в которой сидит глист. Он-то ее на поверхность и тянет.

Мама от ужаса выронила пляжную сумку. Ее богатое воображение немедленно нарисовало картину приезда домой с ребенком, опять зараженным глистами. Головы обоим родителям было бы не сносить. Их бы самих вытравили бы, как вышеупомянутых паразитов.

Слегка принявший на грудь папа со свойственным ему черным юмором пошутил:

– А что? Очень символично. Не зря же Очаков брал князь Потемкин. Броненосец «Потемкин» вошел в историю благодаря червям, а мы – глистам!

На что менее оптимистичная мама напомнила, что фамилия дедушки не Эйзенштейн и папу он не прославит, а пристрелит. Аргументация была убедительная, и, к моему расстройству, рыбу выбросили на помойку. Всю ночь мы не могли уснуть из-за разборок местных кошек, деливших добычу. Васька утром божился, что слышал там и Песин мощный бас.

* * *

В Очакове папа решил, что самое время научить меня плавать. Сам он плавал как бог, любым стилем. Мама тоже держалась на воде очень неплохо, но со мной плавать не решалась. А вот папа усаживал меня на спину и заплывал довольно далеко от берега.

И вот однажды я, как всегда, пригрелся на широкой папиной спине, представляя себя капитаном на мостике. Вода за папиной кормой была темная и глубокая, и я покрепче ухватился за его плечи. Вдруг папа обернулся, вдохнул поглубже и, как субмарина, красиво пошел на погружение. Единственное, что отличало его от настоящей подводной лодки, – это обескураженный капитан не внутри отсека, а снаружи, на мостике. Теплые воды лимана сомкнулись над моей макушкой. Папа торпедой уходил на глубину. Я в отчаянии цеплялся за него, пуская пузыри. Руки сами собой разжались, и я стал судорожно бить всеми конечностями по воде. К собственному удивлению, я вдруг оказался на поверхности, молотя руками и ногами.

Папа медленно, как глубоководная акула, преследующая добычу, нарезал вокруг меня круги. На берегу, заламывая руки, голосила бедная моя мама. Разжиревшие чайки и бакланы не без интереса наблюдали за развитием событий в надежде перехватить кусок падали. Потенциальная падаль отчаянно барахталась, сплевывая и проглатывая соленые воды лимана. Уж не знаю, всех ли вытравили из меня зимой червей, которые, по Васькиной теории, помогают рыбе всплыть, но я вдруг почувствовал, что меня уже не так тянет вниз и я вполне держусь на поверхности. Глаза заливали вода и слезы, но дыхание восстанавливалось. Я даже разглядел папу, который протягивал мне руки. Перебирая конечностями, брызгаясь так, что лиман выходил из берегов, я таки продвинулся вперед настолько, что почти ухватил его руку. Папа красиво и легко отплыл метра на два. Я рассердился и еще отчаяннее стал барахтаться. Берег начал приближаться. Еще метров через пять папа встал на дно. Я тоже попытался встать и ушел с головой под воду. В этот раз мне не составило труда вынырнуть и даже начало нравиться происходящее. Вода из врага превращалась в друга – она не тянула на глубину, а, наоборот, выталкивала на поверхность и помогала двигаться к берегу. В тот момент, когда мне показалось, что я совсем освоился, меня подхватили сильные папины руки. Я обиженно отбивался.

Папа вынес меня на берег и сдал на руки маме. Стратегически он поступил очень верно, потому что обе руки у нее оказались заняты и ему досталось лишь хорошего пинка, да и то не сильно, вовремя отскочил. Я же был в восторге и возбужденно рассказывал маме о своем приключении. От неминуемой расправы папу спасло лишь то, что я был абсолютно счастлив.

С тех пор я плаваю лучше, чем хожу, любым стилем и при любых волнах. А вот в бассейне – терпеть не могу и чувствую себя как курица в бульоне. Спасибо папе – привил охоту бороться со стихией.

* * *

За уроками плавания и ныряния месяц пролетел незаметно. На радость маме я очень вытянулся, окреп и ни разу не заболел. Со слезами на глазах мы расстались с Васькой-водолазом, Клавочкой и тетей Песей, и вскоре нас уже встречали на вокзале отчаянно соскучившиеся бабушка и дедушка.

Правда, на сам перрон их не пустили, он был блокирован ленинградской милицией. Дедушка решил, что встречают какую-то правительственную делегацию. А на самом деле это нам привезли обещанные паспорта.

В такси дедушка сказал, что на месяц снял дачу в Сестрорецке, под Ленинградом, для нас всех, но самое главное, что с нами едут Гришка с мамой, а еще приезжает Любочка с родителями. Лето продолжалось, но об этом в следующий раз.

Глава четырнадцатая

Обгаженные регалии, генерал Горыныч, или Сказка о золотых шарах

Под причитания бабы Гени, что я похудел, побледнел и вообще как-то запаршивел, прошла неделя, за которую надо было все перестирать, меня отмыть и снова собрать для выезда в Сестрорецк. На папины аргументы, что я не влезаю ни в какую одежду, бабушка скептически ответила, что та просто села от стирки. Она долго думала, как раскритиковать красивый ровный загар, и наконец объявила, что ребенка, видимо, держали постоянно на прямом солнце и без головного убора. Папа безнадежно махнул рукой. Отчитавшись в подробностях перед Ригой (каждому из родителей в отдельности), он углубился в работу. Как потом выяснилось, факты сверялись путем каверзного перекрестного допроса мамы, и несостыковки обсуждались с ленинградскими бабушкой и дедушкой. Впрочем, то, что я научился плавать, пошло моим родителям в зачет. К счастью, слегка отрезвевшие за обратную дорогу мама с папой, вместе и по отдельности, уговорили меня не вдаваться в подробности процесса обучения, а то папу бы точно утопили в Неве. Про историю с паспортами, конечно, пришлось рассказать, но у родителей было железное алиби: они следили за мной, так что их частично оправдали.

Итак, через неделю мы отправились в Сестрорецк. Мы – это я, бабушка и дедушка. Более или менее реабилитированных родителей оставили в городе, на хозяйстве.

Ехали с Финляндского вокзала. В будний день народу было немного. Я тут же прилип к стеклу электрички, пока провожавший папа помогал дедушке загрузиться. Делал он это так споро и профессионально, что другие озабоченные дачники даже приняли его за носильщика и попытались сунуть рубль.

Наконец протяжный гудок оповестил папу с мамой о дарованной им на месяц свободе. Электричка набирала ход, неся меня к новым приключениям. Миновали Ланскую, Удельную; станцию с подозрительным названием Лахта поезд проследовал без остановки, зато в Лисьем Носу постояли, пропуская встречную электричку. До самого Разлива я ждал, что объявят Волчий Хвост. Не случилось.

Выгрузились на перроне, а там уже встречали нас и дядя Моня, и Любочкин папа, а главное – Любочка с Гришкой.

* * *

Снял дедушка домик недалеко от станции, на улице Коммунаров. Все как положено по тем временам: комната, веранда, удобства во дворе. И делить эти удобства предстояло с десятью соседями.

Одним из них был отставной генерал с супругой и роскошным котом Пуршем. Надо ли говорить, что Любочка уже с котом подружилась, насколько это вообще представлялось возможным. Красавец он был писаный, а вот все остальные его черты заслуживали знака минус. Если бы по тем временам я знал мудреное слово «нарциссизм», точно применил бы его к Пуршу. Гордость его принимала какие-то извращенные формы. Генеральша детей не имела и, как могла, баловала единственного и горячо любимого кота.

Спал он с ней на кровати – как обмолвился дедушка, к тихой радости мужа. Если генералу вдруг случалось прикорнуть на супружеском ложе, кот обижался и мстил. И делал он это весьма своеобразно, а с учетом дачных условий даже жестоко. Терпеливо дождавшись, когда койка освободится, кот садился на середину и прописывал оба одеяла, простыни и даже матрас. Он никогда не делал это на одной половине – видимо, хорошо знал песню «И одною пулей он убил обоих…». В тоске, правда, после ходил не пират, а генерал с генеральшей, потому что стирка и сушка оскверненных котом кроватных принадлежностей были занятием не только трудоемким, но и постыдным. Простыни напоминали генералу белые флаги, а сдавать позиции он не привык: все-таки война за плечами, а тут такой конфуз.

А однажды случилось вот что.

На пенсии генерал увлекся сбором цветов и все время уделял своему гербарию. И вот, под впечатлением какого-то очередного аструма рудерального, а попросту лопуха мусорного, он назвал Пурша «блядь серая обыкновенная». Столь непочтительное отношение к генеалогии кота имело для генерала самые плачевные последствия. Такой позор смывался только кровью.

Но голубой персидской крови было жаль, и в ход пошла дежурная кошачья моча. Не согласившись ни с одним из вышеуказанных эпитетов, Пурш пробрался в спальню в тот день, когда генерал небрежно бросил на супружеское ложе свой парадный китель, и, с отработанной точностью наведя слегка обрезанные в детстве гениталии, уничтожил цель, причем в полном смысле этого слова, потому что желтые следы с белоснежной ткани отчистить так и не удалось.

Утомленный и удовлетворенный кошачьей вендеттой, Пурш забрался под кровать и уснул – надо же было отдохнуть перед парадом победы. Правда, залпы салюта, а точнее, отборной генеральской брани раздались существенно раньше, чем ожидал расслабившийся кот. Проведя разведку матом и вооружившись запрещенным оружием массового поражения – шваброй и флакончиком духов жены с пульверизатором, – генерал кинулся на поиски диверсанта. Обнаружив его под кроватью, он выкрикнул по привычке: «Газы!» – и надавил на грушу. Мощная струя «Красной Москвы» ударила по противнику с тыла.

Не ожидавший нападения Пурш неправильно понял команду «газы» и от волнения то ли напрягся, то ли расслабился и выдал жидкие экскременты прямо на стоящие под кроватью генеральские тапочки.

Последующий за этим вой всполошил всю улицу Коммунаров. Сбежались соседи и просто прохожие.

Генерал, размахивая шваброй и обгаженными регалиями, ревел, как ледокол в тумане.

Генеральша рыдала и умоляла пощадить несчастного кота. Не жалея себя, она обещала генералу безоговорочную капитуляцию, которая включала в себя, в обмен на жизнь Пурша, неслыханные контрибуции: ненормированное время с друзьями в бане, пиво в постель, рыбалку на акул в Финском заливе, охоту на носорогов в ближайшем лесопарке и футбольные матчи с ее непосредственным участием. Пойманный за шкирку кот обреченно висел в могучей генеральской руке и с христианским смирением, не совместимым с проведенным в раннем детстве обрядом обрезания, ждал своего Нюрнберга.

За всей этой баталией с регалиями и гениталиями нехорошим взглядом наблюдала Любочка, по очевидным причинам принявшая сторону кота.

* * *

Спасло Пурша только то, что места общего пользования были заняты, а то не миновать бы ему выгребной ямы. Удобства, как и положено в любом дачном хозяйстве, располагались во дворе. И именно в этой застенчивой зеленой беседке, правда, не увитой плющом и виноградом, а заросшей чертополохом и паутиной, местные жители приобщались к литературе, чтобы впоследствии обсудить прочитанное за вечерним чаем. То есть это была своего рода дачная литературная гостиная. Литература соответствовала обстановке. Ну, в самом деле, не Толстого с Достоевским же там читать. А то, к примеру, увлечешься не в меру «Войной и миром», так тебе разгневанная толпа на выходе устроит то еще Бородино.

Подкладывали в основном журнал «Крокодил», для более продвинутой молодежи – «Огонек», а вот «Работницу» быстрее всего разбирали на составные части из-за полезных советов и выкроек. Кстати, в условиях нехватки туалетной бумаги журналам и газетам находилось и другое, практическое применение. С этой точки зрения неоспоримое лидерство было за журналом «Коммунист». Его использовали с каким-то извращенным удовольствием. Впрочем, первую страницу с адресом обдирали: сказывался генетический страх перед органами, в данном случае не внутренней секреции.

В самый кульминационный момент расправы над котом в сортире кто-то, по-видимому, изучал «Крокодил», и из-за зеленой двери раздавались радостный хохот и шорох переворачиваемых страниц. Генерал вспомнил прочитанный утром анекдот, его рука дрогнула, на секунду ослабив хватку, Пурш вывернулся и был подхвачен рыдающей генеральшей.

Деда Миша нейтрализовал генерала, попросив показать гербарий, хотя сам не мог отличить василька от незабудки. И как-то постепенно все утихло.

* * *

Но Любочка не простила, и ее месть не заставила себя ждать. Будучи знакомой с тактикой боевых действий исключительно по книгам, Люба, как ни странно, оказалась дальновидным стратегом и пошагово просчитала все последующие события.

Дело в том, что у генерала была привычка, видимо приобретенная еще в столовой генштаба. Он когда видел лежащий на тарелке забытый кем-то бутерброд, то подходил и задумчиво откусывал. Может, в ставке командующего это и проходило, но в мирной жизни при остром дефиците продуктов всех страшно раздражало.

В тот вечер мужчины, как всегда, мирно расставили шахматную доску на веранде, а мы с Гришкой и Любашей расположились на улице и играли в карты. Преферанс был нам не по молочным зубам – обходились «дураком» и «пьяницей».

Генерал шахматы любил и наблюдал, как сражались дедушка с дядей Моней.

Часто к ним присоединялся лысый сосед из пристройки справа. По-моему, никто даже не знал, как его звали. Просто говорили: «Пошла Вода пришел». Именно так – «Пошла вода!» – сосед говорил каждый раз перед новым ходом, будь то простое движение пешки или сложная рокировка. Кто знает, что он имел в виду?

Целый день он коптился на Ермоловском пляже. Никто не видел, чтобы он заходил в воду. С раннего утра он врастал в облупленную скамейку: сменялись только партнеры, а он с профессионализмом Касабланки и невозмутимостью Таля громил противников за шахматной доской. Ничья с ним приравнивалась к победе. Он сам в таких случаях сильно переживал, а счастливчик, добившийся ничьей, гордился, принимал томные позы перед местными дамами и давал интервью завистливым очевидцам.

В тот вечер все шло как обычно. Мы, стряхнув с клеенки пауков, разложили карты. Откушав домашней окрошки, обласканный женой генерал подобрел и вышел на вечерний променад. Расчет был железный: пройти мимо нас он не мог, а поскольку столик стоял прямо перед окном веранды, то, следуя всем законам, генерал точно задержался бы возле него хотя бы на минуту, чтобы перекинуться парой слов с соседями.

Неуловимые мстители Любаша и Гришка (который присоединился не столько из-за кота, сколько из желания похулиганить) заранее подготовили мизансцену. Стащив кусок хозяйственного мыла, они настругали его на кусок хлеба и для пущей достоверности помазали дефицитной горчицей. Даже для нас бутерброд выглядел весьма аппетитно, а уж для генерала, понятно, приманка была вернейшая.

Дальше все прошло как по писаному.

Генерал остановился у окна, где дядя Моня, на нашу удачу и к досаде деды Миши, перевел партию в эндшпиль. Не замечая нашего хихиканья, генерал задумчиво взял с тарелки бутерброд и откусил.

Сдавленный хрип заставил мужчин побросать шахматы. Генерал плевал и метался. Сердобольная баба Геня поднесла стакан воды, чем сделала только хуже – изо рта генерала густо пошли пузыри. Красный, как огнетушитель, он еще долго пускал пенные слюни и сопли по двору под удовлетворенный хохот получившего по голове Гришки и мстительное ликование тоже наказанной Любаши. Меня по малолетству не осудили. Нахохотавшийся всласть деда Миша поглядывал одобрительно и заступался за мстителей перед родителями. Потравленного и обгаженного в один день генерала успокаивали водкой и пирожками, которые сначала надкусывала разбуженная взмыленным мужем генеральша. Ликовал отомщенный Пурш – он даже позволил мне себя погладить, но только один раз и в присутствии Любочки, пока она кормила его с руки срочно доставленной из «Елисеевского» печенкой.

На Сестрорецк спускались сумерки. Ветер с Финского залива нес вечернюю прохладу.

В темный лесопарк потянулись любвеобильные парочки, провожаемые презрительными криками чаек. Одно за другим гасли окна утомившихся за день дачников. Вразнобой скрипели продавленные пружины раскладушек за тонкими, как картон, стенами. В самодельном вигваме из одеяла я при свете фонарика читал о приключениях Робинзона Крузо.

За всем этим высокомерно наблюдала холодная северная луна. Бесцеремонно заглянув в генеральское окно, она разбудила Пурша. Фыркнув, кот соскочил с насиженного дивана и мягко, одним прыжком взлетел на подоконник. Луна насторожилась. Попросила ветер слегка отодвинуть занавеску. Кот поднял холодные глаза и прищурился. В каждом из них отразилось по золотому шару. От света кот чихнул, ударил лапой по стеклу и попал. Луна испугалась и откатилась за облако. Но множество ее отражений в стекле превратилось в красивые желтые цветы, которые распустились за ночь и поразили всех утром необычайной пышностью и золотым светом. Генерал поутру пополнил свой гербарий рудбекией бахромчатой, а моя бесценная копилка памяти стала богаче еще на одну монету – память о даче, мстительном Пурше и взмыленном генерале. А лето продолжалось…

Глава пятнадцатая

На ком женился хан, или Как правильно пишется слово «сосиски»

Итак, уставшие от отдыха с детьми, а то и просто утомившиеся за учебный год родители с облегчением сдавали нас на руки бабушкам и дедушкам и благополучно отчаливали в город. Надо ли говорить, что у самих бабушек и дедушек передышек от нас не было, более того, им передышек и не требовалось. Отмыв вечером своих внуков и внучек, перестирав вручную одежду в эмалированных тазиках, предварительно притащив несколько ведер колодезной воды, а затем высушив все у печек и отгладив чугунными утюжками, они с раннего утра вставали на свою стахановскую вахту. Я вообще не уверен, что они когда-нибудь спали. Как-то ночью я открыл глаза и увидел, как при свете занавешенной газетами лампы бабушка штопает мне чулок, а дедушка дремлет на стуле, видимо, за компанию. На столе стыл чай в подстаканнике, а на блюдце желтел кусковой сахар. Мягкий, приглушенный свет лампы придавал комнате какие-то невероятные уют и теплоту. На стене застыли странно вытянутые карикатурные тени. Это было смешно и грустно. Появилось волшебное ощущение, что я рассказываю сам себе сказку и одновременно живу внутри нее. И я снова заснул со смешанным чувством покоя и тревоги, чтобы проснуться утром и пытаться вспомнить: приснилось мне это или действительно произошло…

* * *

Каким бы ни было утро, дождливым или солнечным, начиналось оно всегда одинаково. Из деревянных домиков на Коммунаров и прилегающих улицах тянулись запахи сырников, оладушек, каши, а то и пирожков.

В шесть утра открывался маленький рынок рядом с автобусной остановкой. Местные торговки высыпали на железные подносы свежие ягоды. Кучками лежали прямо на прилавках яблоки, овощи, грибы. Это, конечно, был не богатый Кузнечный рынок с импозантными кавказцами, зато сказывался колорит маленького городка, где все друг друга знают и называют по именам.

Все было выращено на своих участках, собрано прямо с грядок. Кое-кто даже умудрялся сгонять на тридцать девятый километр за грибами и земляникой. Земляники было немного, и разбирали ее, несмотря на цену, мгновенно. Еще бы! Ведь по другую сторону прилавков строем маршировали бабушки, твердо уверенные, что их внуки в любую минуту могут свалиться от истощения. То, что у доброй половины детей щеки виднелись со спины, бабушек не смущало. Они готовы были свою ничтожную пенсию положить к ногам местного населения – только бы внуков ждал утром стаканчик душистой земляники со свежим молоком или сливками.

Черники было больше, ее в лесах пруд пруди. Тоже обходилась недешево, ведь, чтоб собрать, изрядно попотеть надо, да и комары с гнусом в карельском лесу никого не жалеют – чем ни намажься, как ни оденься, все равно проползут в рукава и штанины. Так что бабульки-торговки деньги свои честно отрабатывали.

Это лесные ягоды, а про смородину да крыжовник и говорить нечего – прилавки от них так и ломились. Возьмешь круглую колючую ягоду за хвостик, надавишь зубами – она с хрустом лопнет, и сладкая кашица с семечками растечется по нёбу.

Ну и свежая картошечка, которую не чистят, а скоблят, с укропом, таким душистым, что дух захватывает, и огурчики с пупырышками. Все местное, свежее, на органике отхожих мест выращено, никакой химии. Так сказать, чем посыплешь, то и пожрешь.

А рядом с рынком – стеклянный ларек. Тоже рано открывается. Пока грузчик с молокозавода споро разгружает железные сетки с бутылками – бабушки с дедушками уже в очередь выстроились. Тянут шеи, высматривают, какого цвета крышечки: белые с желтыми полосками – ряженка, просто белые – молоко, зеленые – кефир, синие – склизкий ацидофилин и, конечно, протекающие треугольники с молоком. Самое дефицитное – топленое молоко: всего несколько сеток желтеют крышками, разбирают мгновенно. Ну, и там масло «Вологодское», сыр «Российский» или «Костромской», колбаска «Докторская», с жиром – «Любительская». Берут по сто-двести граммов – как же, завтра свеженькую надо! Не будет же внук или внучка вчерашнее подъедать. А останется – сами съедят или какую-нибудь Альму дворовую все лето прикармливают в благодарность, что на ней вечно гроздьями дети висят, а она все терпит.

Самые шустрые с утра на хлебозавод успеют подскочить. Там прямо из окошечка горячий хлеб продают: кирпичик за четырнадцать копеек, батон столовый за шестнадцать или городскую булочку за семь. Ну и рысью домой. Там уже проснувшееся чадо на улицу выскочило, нельзя же без завтрака. Покормила бабушка, обласкала, кровати убрала, посуду в тазике помыла – и надо на пляж. Ошалелое дитя в это время на улице носится. Только и слышно или «Колечко-колечко, выйди на крылечко!», или «Пятого-десятого, Любашу нам сюда!». Визг, плач, хохот, звон разбитого мячом стекла, ссоры до слез, дружбы до гроба, секреты, обиды, простуды, битые коленки – словом, все атрибуты счастливого беззаботного детства.

* * *

А лето в тот год солнечное было. Ну и, соответственно, поход на пляж считался обязательным. Бабушка Геня с большой полосатой сумкой тащилась за мной, бегущим налегке, через лесопарк. В сумке было все самое, с ее точки зрения, необходимое: пляжное полотенце, кепка, кофта, клубничный компот, просто вода, мяч, и мало ли что еще может мне пригодиться. Из бездонной сумки все доставалось, как из шляпы волшебника, по первому моему требованию.

Все бабушки были словно запрограммированы без передышки кормить внуков и внучек. По Ермоловскому пляжу бодро, наперегонки бегали старушки с банками компотов и чем-то аппетитным, завернутым в промасленную бумагу. От них нагло убегали дети, почему-то краснея и ужасно стесняясь этих бутербродов и протянутых ложек. Бабушки, не обращая внимания на стыдливые попытки детей увернуться, ловко пропихивали куски в возмущенно открытые рты и заливали в них стаканами компоты и морсы. Детей существенно больше интересовали замки из песка и ловля рыбы-колюшки, для которой строилась и тут же разрушалась набежавшей водой запруда, отпуская на волю зазевавшуюся рыбешку. Да мы и сами с радостью смотрели, как она, виляя всем телом, уходила на глубину.

Впрочем, глубина на сестрорецких пляжах – понятие весьма относительное. Иногда мы заходили так далеко, что кричащие бабушки на берегу становились совсем маленькими, а вода все еще еле доходила до пояса. Одних нас, правда, не отпускали, коллективно снаряжали кого-нибудь из многочисленных дедушек, который тоскливо оглядывался на берег, понимая, что его очередь в шахматы принесена в жертву служению внукам.

По выходным наезжали родители. Электричка выплевывала на перрон галдящие толпы, нагруженные никому не нужными сладостями: конфетами, печеньем, а то и добытой в боях в кондитерской «Метрополя» коробкой с птифурами. Как бабушки ни поджимали губы, говоря, что от сладкого портится аппетит, таящие во рту пирожные разлетались мгновенно. Мы еще долго спорили, что вкуснее – крохотные эклеры или микроскопические масляные трубочки.

Считалось, что родители приезжают помочь и дать бабушкам и дедушкам передохнуть. Однако в реальности выходило по-другому. Затевались какие-то бесконечные посиделки с шашлыками, без умолку трещала радиола, раскладывались пасьянсы или расписывались пульки. Чадо по-прежнему бегало во дворе, а бабушке выговаривалось, что мало читает, что у школьников задание на лето не выполнено и вообще ребенок распустился и разбаловался. Бабушки согласно кивали, собирали посуду, оставшуюся после гулянок, перестирывали белье, готовили на всю ораву, убирали в комнатах и с облегчением вздыхали, когда, раздав последние ценные указания, родители отбывали в город. Их активно уговаривали, что волноваться не о чем и приезжать каждую неделю вовсе не обязательно. Клялись следить и не баловать. Последнее звучало не слишком убедительно. Переводили дух, только когда налетчики наконец отчаливали.

Мы же, дети, очень радовались приезду родителей. Они вносили богемную струю в однообразный санаторный режим. Тут были и танцы, и мороженое до обеда, и песни под гитару допоздна, и много подслушанных разговоров, которые мы потом обсуждали всю неделю.

Папа, научив меня плавать, осмелел и замахнулся на велосипед. Своего у него не было, зато имелся хозяйский, чиненый-перечиненый, но еще вполне надежный. Хозяин держал его во дворе и в принципе не сильно возражал, чтобы жильцы пользовались им при необходимости. Главное, чтобы возвращали в целости и сохранности, потому что на велосипеде хозяин ездил на рыбалку на реку Сестру. Помимо дежурных пескарей и окуней, там среди камней водились неведомые мне до этого лета рыбы – миноги. Вид они имели устрашающий, походили на дождевых червей, взращенных на радиоактивных полигонах, но в маринованном виде под водочку шли на ура.

Папа был большой шутник и любитель каламбуров.

Так, после рюмочки под замаринованные бабушкой Геней миноги он загадал нам загадку:

Пусть первый слог звучит в рояле,

Второй – закутан в одеяле,

А вместе все это, друзья,

Совсем недавно кушал я!

Мы долго потели, потом Гришка, набравшись храбрости, с некоторым сомнением произнес:

– Си-сиськи?

В этот раз, под хохот окружающих, Гришке попало не за хулиганство, а за безграмотность. Дядя Моня сказал, что в его возрасте надо знать правильное написание не только слова «сиськи», но и слова «сосиски». Хотя я уверен, что и сам Моня первое написал без ошибок гораздо раньше второго. Наверное, из уважения к предмету.

Находчивый Гришка немедленно парировал своим ребусом: написал «не», а дальше нарисовал гирю и два гладких холмика с какими-то пупырками сверху. Взрослые долго ломали голову, пока наконец Гришка не раскололся, что это значит: «Не грус-тити!»

Взрослые пришли в ужас от такой патологической безграмотности: Гришины оправдания, что он не ошибся ни в написании, ни в форме слова «тити», понимания не нашли, и его отправили домой делать летнее задание по русскому языку.

Потом играли в города.

Размялись дежурными Москва – Астрахань – Новгород…

Тут-то папа подсунул очередную каверзную шараду:

Допустим, первый слог – предлог,

Второй – еврейской девы бок,

А вместе все это, друзья,

Чудесный город, там был я.

Над этим ломали голову все. Деда Миша с дядей Моней шепотом делились друг с другом подробностями боков еврейских и не еврейских дев, пока не получили поварешкой от бабушки – за слишком большую компетентность в вопросе.

Промучившись с полчаса, капитулировали. Толпа на веранде собралась немалая, генерал с генеральшей подключились, в очередной раз забыв Пурша в спальне.

Наконец папа торжественно произнес:

– Че-бок-Сары!!!

Немая сцена. Против боков Сары никто не возражал, но вот «че» как предлог вызывало сомнения у более грамотного населения.

Зато город, в котором живет один мужчина и сто женщин, угадали: Сева-сто-Поль.

На этом детей отправили спать, но, как вы понимаете, стенки тонкие и все слышно. И вот, в продолжение вечера, папа разродился загадкой для взрослых:

– Решил шах жениться. Привели ему трех девушек-невест, и задал он каждой из них только один вопрос: «Сколько будет два плюс два?» «Четыре!» – уверенно ответила одна. «Математик!» – с уважением произнес шах. «Пять!» – ответила другая. «Философ», – одобрил шах. «А сколько надо?» – спросила третья. Шах усмехнулся: «Дипломат!» Вопрос: на ком женился шах?

Что тут началось!

Народ разошелся не на шутку. Аргументировали и тем, что богатство шаха требует подсчета, даже добрались до философии семейных отношений. Папа только смеялся. А когда спорщики обессилели, торжественно сказал:

– На той, у которой попа толще!

Раздался дружный мужской хохот и негодующий вопль оскорбленных в лучших чувствах женщин, которые слепо и наивно продолжали верить, что их любят за какие-то иные достоинства. Обиженные дамы разошлись, а мужчины еще долго обсуждали полушепотом справедливость вышеупомянутой притчи.

* * *

А на следующий день бабушка с утра пораньше послала папу – наверное, в наказание – на хлебозавод за теплым хлебом. Я вызвался сопровождать его, просто из мужской солидарности. Мама отказалась, мотивируя тем, что не соответствует папиным стандартам и будет сидеть дома наращивать кругозор. Шлепнув ее в шутку по тому, что в узком семейном кругу называлось широким кругозором, папа решил, что быстрее будет добраться до хлебозавода не на автобусе, которого еще пока дождешься, а на велосипеде. Так проще: напрямую, через трухлявый мостик, мимо сороковой больницы и направо. На все про все должно было уйти не более получаса. Пристроил меня на багажник, определив мои ступни на специальные упоры для ног, и мы, благословясь, отчалили. Если бы мама знала, чем закончится это путешествие, она бы меньше заботилась о своем кругозоре.

В горку поднялись без проблем, даже осилили мостик, папа потел и выбивался из сил, я же, придерживаясь за его спину, свысока поглядывал на копошащихся в песочницах и во дворах сверстников.

Не учел он только того, что у больницы дорога была закрыта на ремонт, оставался лишь проход для рабочих. Узкая полоска из двух шатких досок шла круто под гору к хлебозаводу. С одной стороны находился глухой забор, с другой – крутой откос, под ним – местная свалка. В принципе все это можно было легко объехать: за узкой полосой мусора шла нормальная проселочная дорога, и по ней неторопливо прогуливались местные жители. Маленькие домики ожидали сноса, на огородах, привычно отклячив зады, хлопотали садоводы.

Что звякнуло в папиной голове, он так никогда потом и не смог объяснить.

Короче говоря, через секунду он уже несся по хлипким доскам, а сзади я, отчаянно цепляясь за его спину, пытался удержаться в седле. Огородницы разгибались от моих отчаянных воплей. Папа, сконцентрировав все внимание на дороге, мчался навстречу неминуемой гибели. Кровь стучала в висках, глаза заливал пот, руки немели, вцепившись в руль-штурвал, осталось только потянуть его на себя, и мы бы взлетели, но в этот момент трухлявая доска под нами хрустнула, велосипед подбросило, и я катапультировался прямо в какую-то тухлую, но сравнительно мягкую кучу. Папа, не заметив потери бойца, мчался дальше не разбирая дороги. Краем глаза он увидел, что за ним бегут рабочие, подбрасывая вверх каски с криками: «Ура!» Папа гордо приосанился, тем более что велосипед начал замедлять ход и через пару мгновений затормозил на асфальтированной дороге. Победоносно оглянувшись назад, папа помертвел: багажник пустовал. В панике он даже ощупал его руками – и тут до него долетели крики оставшихся позади рабочих:

– ДУ-УРА-АК!!! МУ-УДА-АК!!!

Они спешили вдоль забора в противоположном направлении и тыкали пальцами куда-то под откос. У папы подогнулись колени и на лбу выступил холодный пот. Бросив велосипед, он на ватных ногах понесся вверх по шатким доскам. В это время я полз по склизкому обрыву, обдираясь о консервные банки и отплевываясь от огрызков и бычков. Ноги соскальзывали, сандалии я давно потерял. И когда силы меня почти покинули, папина рука за шкирку выволокла меня наверх. Подбежавшие рабочие отвели нас в подсобку, отмыли, залепили царапины и ссадины.

Оценив по достоинству мои ободранные колени, щеку, локти, потерянные сандалии и грязную одежду, папа, только что ощущавший себя героем-первопроходцем, заметно приуныл. Наученный опытом Лебяжьей канавки, он понимал, что в таком виде домой идти нельзя. Я, правда, был в восторге от свободного полета, и убедить меня, что царапины и шрамы украшают мужчину, не составило труда. А вот как объяснить это другим членам семьи, папа пока не понимал. Он был растерян, как капитан подводной лодки, которого перебросили командовать караваном верблюдов в Моавской пустыне.

На всякий случай прикупив хлеба вдвое больше, чем просили, он призадумался. На его счастье, решение пришло само.

Дело в том, что в нашей семье очень любили мороженое, а уж то, что в Ленинграде оно было самое вкусное, даже не обсуждалось. Дедушка Миша мог съесть несколько сахарных трубочек за пятнадцать копеек до, вместо и после обеда, чем вызывал негодование бабы Гени. Но самым любимым было эскимо за двадцать восемь копеек, обсыпанное орешками, с шоколадной глазурью, а внутри – крем-брюле. Оно было особо дефицитным: привозили всего несколько коробок, которые разбирались мгновенно. И надо же такому случиться, что именно в тот момент к киоску за автобусной остановкой подъехала машина с молокозавода. Мало того что мы оказались первыми, так еще и привезли в этот день эскимо с начинкой из черной смородины – нечто вообще из разряда невозможного. Боги явно были на папиной стороне. Подошел триста седьмой автобус, мы загрузили в него велосипед и, обвешенные хлебом и мороженым, двинулись в сторону улицы Коммунаров.

Ну, дальше что? Не обошлось без слез и угроз, проклятий, обмороков, моего «честного слова», что мне даже понравилось. Как только дедушка открывал рот, в него немедленно выставлялось очередное эскимо. С мамой этот номер не прошел, она, как всегда, сидела на диете, но ей пообещали билеты в первый ряд на фестиваль французских фильмов в кинотеатре «Курортный». Бабушка Геня фильмами не интересовалась, мороженое не ела и ворчала дольше всех, пока я, пожалев заклеванного папу, не съел два обеда, сказав, что никогда не был еще таким голодным, как после полета.

Но в итоге все устаканилось. Пошли спать. Наказанный и не до конца прощенный папа одиноко метался на узком диване, то ли продолжая удерживать велосипед в колее, то ли отбиваясь от дедушки, который, расправившись с мороженым, готов был с таким же энтузиазмом разделаться и с папой.

А ночью пошел дождь, стуча в окна и взывая к людской справедливости.

И в самом деле! Для солнца всё открывали нараспашку, а как только на землю падали первые капли, люди безжалостно задраивали все щели. От обиды дождь плакал все сильнее и сильнее и с настойчивостью усталого путника колотился в стекло, в надежде найти хоть маленькую лазейку и просочиться в тепло, к огоньку настольной лампы, завешенной газетами. Он завидовал уюту маленькой веранды. Уж и не зная, как еще привлечь к себе внимание, ливень от безысходности с размаху шлепал на окна листья берез. Многие из них уже пожелтели.

Лето заканчивалось, наступал сентябрь.

Глава шестнадцатая

Как из десяти блядей сделать белых лебедей, или Предсвадебное сафари Зямы Купервассера

На обратном пути я немедленно прилип носом к вагонному стеклу.

Я был так занят летом, что не заметил наступления осени. Лисий Нос, как ему и положено, стал абсолютно желто-рыжим от кленов и осин.

Поезд остановился, впуская очередную порцию продрогших говорливых пассажиров. Были и первые грибники. Рядом сел мужичок с корзиной, в высоких сапогах с налипшими на них мокрыми листьями.

Кстати, в грибах я разбираться уже научился. Хозяин нашей дачи на многострадальном велосипеде не только за миногами ездил, но и в Белоостров за грибами. Для настоящего сезона еще было рановато, но подберезовики и сыроежки у него на столе не переводились. Да и бабушка часто покупала лисички и тушила их в сметане. Собственно, это было и есть мое любимое блюдо, ну, может, после селедки с картошкой.

Я вопросительно глянул на мужичка. Как всякий настоящий грибник, корзину он прикрыл березовыми ветками. Добродушную улыбку соседа я воспринял как разрешение и осторожно раздвинул влажные листья. Дедушка, большой любитель тихой охоты, так и ахнул. Грибки тесно лежали один к одному, плотные, крепкие, ни одного мятого или подпорченного. Знаете, чем настоящий грибник отличается от любителя? Он грибы, не разобрав и не отряхнув от листьев, никогда в корзину не положит, никогда грибницу не тронет, не выломает ножку жестоко и грубо, а наоборот – острым ножом снимет, шляпку от трухи отряхнет и аккуратно, один к одному, по размеру уложит. Только дурной грибник все подряд тащит: и трухлявые, и подгнившие, и облупленные, как старый лак на ногтях, сыроежки. Потом, мол, разберем. А дома как по волшебству полкорзины трухи. Посмеялся лес: уважать его надо, а не мести в корзину что ни попадя! И грибницу не трожь, а то на следующий год урожая не будет.

Я погладил твердую шляпку, липнущую к пальцам.

– Знаешь, как этот называется? Подосиновик. Растет под осиной, и запомнишь ты его по стишку: «Полезай ко мне в лукошко в красной шляпке с синей ножкой!»

Ножка действительно была синюшная, как лицо падшего ангела после черноплодного душа.

Тут дедушка перехватил инициативу, и они стали обсуждать грибные места. Деда Миша с интересом расспрашивал, даже что-то записывал.

Я снова отвернулся к окну. В хмуром небе, над поездом и лесом, ровным треугольником набирала высоту птичья стая. Они летели мощно и свободно за вожаком, который строго держал на юг, к вечному лету, чтобы потом, перезимовав, снова вернуться. Вся их жизнь заключается в этом вечном движении за теплом. Я всегда задавался вопросом, почему они не остаются навсегда там, где лето, и зачем каждый год снимаются в одно и то же время и пересекают континенты в вечном полете.

Как люди в поисках счастья. Казалось бы, вот оно, совсем рядом, – наслаждайся, живи! Так нет, мы опять мчимся куда-то на край света, за чем-то недоступным и призрачным, как мираж в пустыне.

– До свидания, Акка, Акка из Кебнекайсе, – прошептал, прижавшись к запотевшему стеклу, маленький кудрявый мальчик и помахал вслед.

Передняя птица слегка качнулась в ответ, но с ритма не сбилась, и стая круто ушла в облака.

Ленинград встретил нас проливным дождем. Струи стекали по обгаженной голубями статуе Ленина в тщетной попытке отмыть ее хотя бы снаружи. Циничные питерцы прозвали его чучелом на броневике. Другая статуя, не менее презрительно поименованная местными жителями балериной за несуразно откляченную массивную ногу, пугала птиц и экскурсантов на Московском проспекте.

Деда Миша каждый раз удивлялся: какой идиот поставил Ленина с протянутой рукой прямо напротив Большого дома? Так и стоят два отца города: Ильич на застенки Литейного, 4, указывает, а Петр на вздыбленном коне – на Академию наук. Один – рядом со знаменитой тюрьмой «Кресты», а другой – со Священным синодом. По старым временам неплохо было бы того, чья идея, сгноить в подвалах Большого дома. Что за грубая насмешка?

Слегка утомленный поездкой в электричке, дедушка продекламировал:

– Стоит статуя, совсем без… – и, помолчав, подмигнул: – …шляпы!

Бабушка взвыла и ткнула его в бок. Женщина рядом опасливо отскочила и долго укоризненно качала головой. Красная как рак бабушка всю дорогу до Воинова шипела на усмехающегося в усы дедушку.

Я так и не понял, чего она рассердилась: ну, правда же, без шляпы, и что такого?

Дома нас встретила в дежурной ночной рубашке бабушкина сестра.

Дедушка скис, как небо над городом.

* * *

Бабушкина сестра, Эсфирь Лейбовна Купервассер, в девичестве Фирка Кацнельсон, обладала несколькими совершенно незабываемыми качествами. Она была изумительно красива и столь же изумительно глупа и скупа. Когда в далекой местечковой юности рыжеволосая зеленоглазая Фирка шла по улице, народ оборачивался. Онемел и единственный сын зажиточного мясника Гарри Купервассер, до хруста вывернул шею, глядя из пролетки, как плывет по улице с кошелкой Фира, одна из многочисленных дочерей парикмахера Лейбы Кацнельсона. Долго голосила и заламывала руки мадам Купервассер, но Гарри был непреклонен – и свадьба века состоялась.

Красота жены блекла с каждым годом и приедалась, а глупость и жадность становились все более очевидными. Как ни странно, именно Гарри помогал всем многочисленным родственникам со стороны жены, пока она сама только поджимала губы и многозначительно закатывала глаза. Гарри потом, как и все, ушел на фронт и сгинул где-то под Сталинградом. Деда Миша и бабушка, естественно, приютили младшую сестру с двумя малолетними детьми, Хаей и Зямой. Хая унаследовала от матери невероятную красоту и глупость, хотя была добрее и человечнее. Она рано выскочила замуж за капитана дальнего плавания, феноменального красавца, балагура и весельчака, который ходил в загранку – по тем временам для еврея уж совсем из разряда «очевидное – невероятное». Я до сих пор помню весело подмигивающую с привезенного им календаря полуголую японку, задумчиво держащую в откинутой руке сигарету «Мальборо». Несмотря на откровенную и обнаженную молодость, она получила от дедушки прозвище Япона-мать. И когда однажды к нам заявились представители домоуправления, чтобы зафиксировать какую-то ничтожную протечку, я вежливо из-за бабушкиной спины предложил им пойти к Японой матери, имея в виду стену, как правильно понял знакомый водопроводчик, а не направление – как неправильно поняла дама в люрексе и с халой на голове, прекратившая после этого здороваться с мамой и бабушкой. Водопроводчик же бабушку с дедушкой зауважал, стал заходить по праздникам и даже непатриотично назвал форшмак лучшей закуской, чем сушеная вобла.

Помимо не обремененной интеллектом Хаи, у Эсфири и Гарри Купервассер был сын Зяма. Циничный дедушка подшучивал над застенчиво краснеющей Эсфирью, что при зачатии сына Гарри наконец-то подключил голову, а не только другую, не менее значимую в процессе, часть тела. Чем бы там ни действовал Гарри, но голова и нос у Зямы были действительно уникальными. Его ненавидели учителя и обожали двоечники. Объяснение любого материала для среднестатистического учителя превращалось в пытку. Зяма поправлял очки и немедленно предлагал более простое и изящное решение. Пререкания осатаневшего учителя с невозмутимым Зямой занимали пол-урока, двоечники ликовали и Зяму не обижали. Написав гениальные шпаргалки по физике и алгебре для всего класса, Зяма закончил среднюю школу и даже почти без проблем поступил в Финансово-экономический институт, приобретя непрестижную, но уважаемую в еврейских кругах со времен Маркса профессию бухгалтера.

В отличие от карьерного роста, личная жизнь у Зямы не складывалась. И виной тому были не только длинный карикатурный нос и неказистая внешность: Зяма, как и положено бухгалтеру-профессионалу, был невероятным занудой. Засидевшиеся в девках, перебродившие еврейские невесты охотно шли на первое свидание, но через несколько часов с большей охотой выбирали судьбу старых дев или бросались в объятия иногородних студентов из многочисленных вузов, готовых ради ленинградской прописки смириться с неудобоваримой для провинциальных родственников пятой графой. Еврейские красавицы из благородных семей гинекологов и зубных врачей на свидания с неказистым и непрестижным Зямой просто не ходили.

Невест и шансов в Ленинграде оставалось все меньше. Начали прочесывать пригороды и провинции. Знакомые, малознакомые и совсем незнакомые люди поднимали все возможные связи, невест вызывали из всех, даже самых укромных, уголков нашей необъятной страны. Претендентки на Зямино сердце стремились в Ленинград, как Акка на юг. Правда, в родные края они возвращались существенно быстрее. Провинциальные невесты уже грезили в своих горячечных девичьих снах об огнях большого города. Заветное имя культурной столицы им выстукивали колеса поездов и нашептывал гул самолетов. Но на пути к вожделенной цели вставало одно непреодолимое препятствие – Зяма. В надеждах его очаровать они худели, толстели, меняли стрижки и цвет волос, срочно получали высшее образование и справки от гинеколога. Им, глупым, было невдомек, что больше всего шансов продержаться до второго свидания имела бы глухонемая домохозяйка, страдающая социофобией и потому редко покидающая свою квартиру. Впрочем, и оставаясь дома, она могла бы до смерти замучиться с нудным, как прошлогодний бухгалтерский отчет, Зямой.

Перед свиданиями вся семья дружно умоляла его молчать и слушать, рта не открывать, даже чтобы зевнуть. Он каждый раз мужественно держался минут пятнадцать – ровно до того момента, когда воспитанная и наученная родителями девушка задавала вопрос о работе. Тут Зяма возбужденно протирал очки и с иезуитскими подробностями начинал излагать содержание текущего квартального отчета. Девица на выданье краснела, бледнела, стесняясь откровенно зевать, интеллигентно прикрывала ротик, как бы поражаясь тому, о чем вещал вошедший в раж Зяма. На исходе второго часа у почти бессознательной невесты всегда находилась или школьная подруга, или престарелая тетушка, которую надо было навестить именно сегодня. Зяма отважно вызывался ее проводить и всю дорогу до метро, автобуса или трамвая нудил, как важно свести дебет с кредитом. Девицы ускоряли шаг, вскакивая почти на ходу в трамвай или ныряя в любое метро под крики озадаченного Зямы, что ей совсем в другую сторону, и с облегчением махали ему из окна. За вещами через несколько дней приходила или действительно подруга, или курсант артиллерийского училища с налитыми плечами и прыщами.

После очередного провала операции собирался семейный совет. Председательствовал деда Миша. Многоопытный дядя Моня выступал в роли играющего тренера. После его прямолинейных советов Зяма долго стеснительно потел очками и краснел ушами. Но все было бесполезно.

И вот однажды к бабушке нагрянула ее подруга, которую, кстати, тоже звали Геня. Но на этом сходство и заканчивалось.

Бабушка была спокойной как штиль. Геня Бориславская – экстравагантная бывшая балерина Императорского театра – сухой как жердь богемной дамой, без возраста и комплексов. Теперь она работала в каком-то третьеразрядном театре и на ехидный вопрос дедушки, чем же занимается балерина на пенсии, к ужасу бабушки отбрила, что пытается из десяти блядей сделать белых лебедей. Геня садилась в кресло, задирала ногу на ногу, да так, что краснели даже ангелы на потолке (за исключением, разумеется, падшего), и, хотя курить в нашем доме было категорически запрещено, сигарету изо рта она не выпускала.

Так вот, у одной из Гениных блядей-лебедей в Воронеже была тетушка, а у тетушки – подруга, а у подруги – приятельница… Словом, не хочет ли Зяма познакомиться с девушкой? Все всполошились. Зяма отбивался, утверждая, что ему надо закончить годовой отчет, но деда Миша на это непонятно сказал, что, пока он заканчивает свой годовой, у девушки навсегда закончатся месячные. На мой вопрос бабушка смущенно пролепетала, что девушка, видимо, тоже бухгалтер, а Геня долго хрипло хохотала, соблазняя костлявыми коленками падшего ангела.

Срочно был собран семейный совет. Всем кагалом решали, куда пойти.

Тут с неожиданным предложением выступил опытный Сеня – он как раз заскочил на огонек, а точнее, подбросить маме с папой малолетнюю Маечку.

– А не пойти ли им в зоопарк?

В свое время он использовал зоопарк как лакмусовую бумажку.

Обезьяны вели себя фривольно. Самцы страстно прижимали к себе самок, выражая ежеминутную готовность к совокуплению. Мамаши-посетительницы стыдливо уволакивали засмотревшихся детей. Папаши подходили ближе к клеткам, цинично комментируя интимный процесс. Так вот, Сеня бесстыдно подводил упирающуюся девицу к клетке. Если она краснела и убегала, то рассчитывать особенно было не на что, а вот если понимающе улыбалась, значит, имело смысл тратиться на билеты в последнем ряду в надежде на продолжение.

Вариант с обезьянами, конечно, для Зямы не подходил, но идея всем показалась неплохой, потому что девушка могла отвлечься и продержаться дольше обычного.

* * *

Словом, час пробил. Вычищенный, наглаженный, облаченный в новый светлый плащ Зяма отправился на свидание с девушкой не куда-нибудь, а в зоопарк.

В доме все замерло. Часы с маятником отстукивали минуты. Все прикидывали. Ну, добраться до зоопарка полчаса, там хотя бы час, потом девушку проводить. Обычно Зяма с видом пораженца возвращался часа через два. В этот раз большая стрелка пошла на третий круг, на улице стало темнеть, а Зямы все не было. Зная Зямины способности попадать в ситуации, народ начал волноваться.

Тут дернулся лифт и со скрежетом остановился на нашем этаже. Все высыпали на кухню. Из кабины вышел совершенно мокрый, смущенный Зяма. Дедушка подозрительно потянул носом.

От Зямы исходил едкий запах кошачьей мочи. Женщины ахнули.

Оставив изгаженный плащ в коридоре, Зяма послушно шагнул внутрь.

И начал рассказывать.

Сначала все шло очень даже прекрасно. Девушка была уже переспелая: Зяма, видимо, мог быть ее последним шансом, поэтому про дебет и кредит она выслушивала с христианским смирением. Через какое-то время девица совсем заскучала. Развлекали животные в клетках. Кошмарный ленинградский зоопарк, который надо судить гаагским судом за жестокое обращение с животными, ей, провинциальной бедолаге, казался почти южноафриканским сафари. Миновав костлявых тигров, доживающих свой цирковой век, они оказались перед вольером со львом. Несчастный крайне мало походил на царя зверей и метался в клетке, тесной, как шахта лифта. Развернуться ему было особенно негде, но он, похоже, не голодал: в углу валялась покрытая мясом кость – то ли объедки с царского стола, то ли останки смотрителя: впрочем, одно не исключало другого. Лев был явно не в духе. Может, его замучило несварение желудка, может, достали любопытные, тычущие пальцами посетители.

Зяма, остановившись у клетки, с энтузиазмом рассказывал приунывшей, но еще на что-то рассчитывающей девице, как в два часа ночи ему удалось найти недостающие один рубль тринадцать копеек, которые искала вся бухгалтерия в течение рабочей недели. Лев прислушался. Зяма вещал, девица до боли в шее отворачивала голову, чтобы скрыть мучительную зевоту. Лев был менее терпеливым, и Зямина взаимность его мало интересовала, в ленинградской прописке он тоже не нуждался. Он презрительно развернулся задом и, как из брандспойта, окатил Зяму струей едкой кошачьей мочи. От ужаса Зяма даже не шевелился, пока поток не сошел на нет. Лев не то чтобы осознал, а просто иссяк. С чувством выполненного долга царь зверей удовлетворенно отвернулся и прилег в дальнем углу, занявшись многострадальной костью.

Народ замер, а потом взорвался таким неистовым хохотом, что непроизвольное мочеиспускание случилось уже у смотрительницы за обезьянами.

Навеки опозоренный Зяма, забыв о невесте, весь в львиной моче рванул к спасительному выходу. Народ шарахался в стороны. Бедный Зяма не мог даже сесть в городской транспорт. Так и домчался через Дворцовый мост и по набережной до самого дома. О девушке он и думать не мог: последствия были столь очевидны, что вопросов о дальнейших свиданиях уже не возникало. Выслушав весь этот кошмар, под хохот папы и деды Миши бабушкина сестра покачнулась и всхлипнула. Ее заботливо подхватили и отвели на нишенку.

В этот момент раздался звонок в дверь. На пороге стояла робкая претендентка на Зяму и ленинградскую прописку – с пятновыводителем в одной руке и брошенным у двери плащом в другой. Она шагнула к Зяме, тот замер, втянув голову в плечи. Глаза их встретились…

* * *

Через полгода сыграли свадьбу. А еще лет через двадцать Зиновий Григорьевич Купервассер со своей скрупулезной любовью к документам и финансовым отчетам стал главным бухгалтером крупного банка, и они таки поехали в Южную Африку посмотреть на настоящее сафари. Впрочем, львов, даже на свободе, Зяма все равно опасался и предпочитал жирафов.

Глава семнадцатая

Как арбузом лишить невинности, или Проклятие дедушки Крылова

В декабре к нам приехала родственница из Астрахани – Марта, дочка родной дедушкиной сестры Ривы. Тогда у нас еще была очень большая семья. После войны многие благодаря дедушке осели в Ленинграде. Все жили дружно, помогали друг другу, чем могли. Генштаб многочисленного клана находился на Воинова. И в радости, и в горе все шли туда.

Рива уехала учиться в Астрахань еще до войны и там жила у двух дальних тетушек-сестер, Розы Наумовны и Софьи Наумовны.

Дамы носили кофточки, заколотые высоко на горле драгоценными камеями, стыдливо краснели в поликлинике, когда им назначали анализы мочи и кала, в очередях их легко вытесняли местные хабалки. Соседи, правда, их не обижали, даже скорее жалели за неприспособленность и называли Наумовнами.

За Ривочкой, учившейся в Астраханском педагогическом институте, они присматривали охотно и отчитывались по телефону дедушке, которого немного побаивались.

Ривочка, попавшая под влияние слегка заплесневевших, но очень заботливых дамочек, немного скучала. Институт был, по традиции, сугубо женским. Недостаток тестостерона в воздухе мешал дышать, пухлую девичью грудь распирало от непонятного томления. Товарки пытались знакомить ее с друзьями своих приятелей с судоремонтного завода, но Ривочкино тело и еще больше душа не переносили бесцеремонных ухаживаний и щипков грубых мужланов. Синяки на теле заживали быстрее шрамов на сердце. Наумовны успокаивали, поили чаем и понимающе вздыхали.

Но однажды, поддавшись уговорам однокурсниц, она отправилась на танцы и приглянулась технологу местного завода резиново-технических изделий, человеку уважаемому и, по заводским меркам, можно сказать, даже интеллигентному.

Его уже корчило от вульгарных девиц, бесстыдно предлагающих принять участие в тестировании заводской продукции, а Ривочка только казалась мягкой, как ластик, а на поверку оказалась прочной и стойкой, как эбонит. Технолог ужасно старался произвести впечатление: слова тщательно фильтровал, записался в районную библиотеку, ходил на лекции о международном положении и даже пригласил Ривочку в астраханский драмтеатр на премьеру «Преступления и наказания».

Намерения он имел наисерьезнейшие. В своей семье, не обремененной образованием, он первым и единственным окончил техникум, и возможность породниться с будущей учительницей, да еще имеющей родственников в Ленинграде, привлекала его чрезвычайно. Мужик он был простой, без предрассудков, имя Ривы Липшиц его не смущало, а, наоборот, даже придавало их отношениям пикантности. Так что старался технолог изо всех своих резиновых сил. Представлен тетушкам был незамедлительно. Не то чтобы Наумовнам он понравился, но и возражать они не стали. Дедушке пока договорились не сообщать.

И вот теплыми летними сумерками технолог, одетый в светлый парусиновый костюм, провожал Ривочку до дому, до хаты. Вечер был томным, Ривочка теребила платочек и ворковала о творчестве Достоевского. Технолог рассеянно кивал – его больше интересовало, разрешит ли барышня приложиться к сахарным устам у загаженного кошками подъезда, или надо сначала попросить у тетушек ее драгоценной ручки? Путь к заветному подъезду пролегал мимо общежития железнодорожников. И в самый патетический момент, когда Рива закатывала глаза от жалости к Сонечке Мармеладовой, из окна второго этажа вылетел арбуз и с характерным хрустом раскололся о голову технолога. Гнилая красная жижа потекла по костюму, лицу и веером плеснулась на зазевавшуюся Риву.

Из того, что сказал потерявший лоск технолог, девушка поняла только предлоги «на» и «в». Остальные слова она, конечно, расслышала, но точное их значение было ей неизвестно. Впрочем, по ржанию высунувшихся из окна владельцев арбуза могла бы и догадаться. Ее светлое платье в горошек и непорочная душа были обляпаны мерзким соком и грязными словами.

Она метнулась домой, провожаемая улюлюканьем местных гопников.

Вы можете представить ужас тетушек, когда они увидели на пороге взъерошенную зареванную Риву в обляпанном кроваво-красными пятнами мятом платье и маячившего сзади технолога, молящего о пощаде?

Роза Наумовна схватилась за сердце, а более крепкая Софья Наумовна – за телефон, чтобы срочно звонить в Ленинград. Понимая, что звонок будет аидише джигиту Мише и он станет мстить за поруганную честь сестры, смывая позор, как и положено, настоящей кровью, технолог бросился на колени и тут же попросил руки обесчещенной арбузной кровью Ривы.

Предложение было незамедлительно принято, подробности сватовства от дедушки скрыты. Тетушки, правда, клятвам молодых так и не поверили, тем более что в положенный срок народилась у Ривы и технолога дочка Марточка. Видимо, в тот же вечер незадачливому жениху удалось вымолить прощение стандартным для всех влюбленных способом.

Внимание Розы Наумовны и Софьи Наумовны переключилось на воспитание Марточки, и история с арбузом потихоньку забылась. Лишь однажды она всплыла на свет, когда Рива с мужем, к тому времени уже старшим инженером, готовили свадьбу Марточки и категорически отказались украшать праздничный стол астраханскими арбузами. Аллергия оказалась сильнее времени.

* * *

Так вот, эта самая Марточка, дочка Ривы, приехала в Ленинград показать своему сыну и дедушкиному внучатому племяннику Витеньке культурную столицу и заодно познакомить с многочисленными братьями и сестрами.

В отличие от меня, довольно хулиганистого мальчишки, воспитанного на дедушкиных прибаутках и Гришкиных выходках, несмотря на тщетные попытки мамы и бабушки дите от них оградить, Витенька был мальчиком тихим и робким, слушался маму, ел кашу, говорил «спасибо» и «пожалуйста», учил стихи – словом, мечта, а не ребенок.

Были куплены билеты на различные новогодние елки, дабы развлечь провинциальных родственников. Те, видимо, тоже подготовились. Зная, что на елках за просто так подарка не получишь, Витенька выучил басню Крылова про ворону и лисицу. Читал он с выражением и удовольствием, не запинаясь и не забывая слов. Где надо – закатывал глаза, где надо – шаркал ножкой. Дамы млели. Я же ревниво затаился.

Кому понравится, когда тебе постоянно ставят в пример твоего сверстника? И басню-то Витенька без ошибок читает, и «спасибо»-то не забыл сказать, и кровать за собой убрал. Немного утешало, что дедушка с папой на все это смотрели с постными лицами и восторгались вяло и неубедительно.

Каждый день заходили гости, дальние и ближние родственники, соскучившиеся по Марточке, которую давно не видели. После дежурных объятий и поцелуев на середину комнаты ставился стул, и Витенька начинал свою декламацию о вороне, которую Бог осчастливил кусочком сыра. С десятого захода дедушка с папой стали на время выступления уходить на кухню и возвращаться не спешили. Пару дней спустя папа, открыв очередным знакомым дверь, уже просто оставался на лестнице, а дедушка не отзывался на обычные бабушкины просьбы. Взволнованная мама предложила посмотреть ему уши, он отказался, доверившись только папе, из мужской солидарности умолчавшему о ватных тампонах, которыми дедушка спасался от вездесущей вороны. Мамино терпение тоже было небезгранично: теперь она больше времени проводила на кухне и даже пыталась напевать, чтобы заглушить сладкий до приторности монолог лисицы. Бабушка держалась дольше всех, но тоже ретировалась, заклеванная доверчивой дурой вороной. И только Марта, казалось, ничего не замечала и каждый раз до слез умилялась, когда, сложив руки крендельком, Витек выводил рулады про шейку и глазки.

По утрам все члены семьи начали отказываться от бутербродов с сыром. Любимый салат из сыра, чеснока и майонеза был исключен из новогоднего меню. Казалось, что спертый запах сыра наполнял комнату. Правда, на поверку это оказались старые лыжные ботинки, вытащенные с антресолей на просушку. Даже дедушка, который с болью в сердце расставался со старыми вещами, согласился снести их на помойку безо всякого сожаления.

Чувствительный, склонный к кошмарам папа кричал по ночам:

– Не надо! Уберите! Я ненавижу сыр! – и просыпался в холодном поту.

Маму вызвали к главврачу на разнос после того, как она стала запрещать пациентам употреблять сыр даже при обычных ОРЗ, утверждая, что это может привести к серьезным осложнениям. Дотошные пациенты обращались в Райздрав, а оттуда уже, в свою очередь, обрывали телефон администрации поликлиники, грозя увольнениями и лишением премий.

Сеня, навещавший нас несколько вечеров подряд, стал отвешивать дамам странные пафосные комплименты:

– О, что за шейка, что за глазки!..

Дамы, привыкшие к его искрометному юмору и дерзкому обращению, шептались и распускали слухи, что Сеня стареет и теряет форму.

Крысы стаями шли из подвалов к нашему мусорному ведру на лестнице, потому что туда выбросили все остатки сыра из холодильника.

Ситуацию спасла ленинградская сопливая зима. На улице все тонули в омерзительном месиве из луж, собачьего дерьма и засоренных канализационных люков. Снега в этом году не было в помине. Выйти из парадной, не промочив ноги, не удавалось никому.

Мы жили в бельэтаже, и поэтому наш стояк засорялся особенно часто. Местный водопроводчик стал уже практически членом семьи. Его кормили, ему исправно наливали, он быстро делал свое дело и прощался до завтра, при этом почти никогда не ошибаясь.

Дедушка, приходя с работы, спрашивал:

– Вася уже был или за ним сбегать?

Коля же заходил с папироской в зубах, вежливо здоровался, извинялся за следы на паркете. Бабушка понимающе кивала: да уж, непогода, слякоть. Так вот, именно от Василия я выучил слово, которое вряд ли можно встретить в словаре Даля, но оно равно отражает и состояние природы, и терзания мятущейся души, и неопределенности по жизни.

В этот день не было гостей, и мы отдыхали от вороны с ее Богом проклятым сыром. Витек и я наблюдали за спорой работой водопроводчика. Дедушка держал инструменты. Стояк, видимо, оказался забит особо крепко, и Василий в сердцах выпалил, не заметив нас в коридоре:

– Когда же кончится это межпиздонье?!!

Дедушка чуть не рухнул – такое сочное обозначение смен сезона ему, профессионалу, было неизвестно.

Витек вопросительно смотрел на меня. Я затруднялся.

Любознательный Витек направился в комнату, где вся семья мирно пила чай, разумеется, без сыра, предвкушая спокойный вечер.

Смущенный столь бурной реакцией, я на всякий случай помалкивал.

Лучше бы Витек прочитал внеочередную версию о хитроумной лисице. Его наивный вопрос о значении слова «межпиздонье» вызвал неоднозначную реакцию. Марта впала в долговременный ступор, папа чуть не задохнулся от восторга и хохота, бабушка с нехарактерной для ее возраста прытью вылетела на кухню, не зная, что делать: то ли убить дедушку, то ли смеяться. Мама, утирая текущие слезы, пыталась привести в чувство окаменевшую Марту.

Я злорадно наблюдал за развитием событий, даже не расстроившись, что не узнал, как правильно пользоваться словом, так неожиданно обогатившим мой лексикон. Интуитивно я понимал, что за разъяснениями лучше обратиться к Гришке. Справедливости ради, он тоже не смог с уверенностью сказать, о чем речь, и опрометчиво посоветовался в школе, за что дядю Моню вызвали к директору, и ни в чем не повинный Гришка был в очередной раз нещадно порот.

Литературные чтения на этом закончились, не вполне отошедшую Марту с Витьком с облегчением посадили в поезд, подарив на прощание книгу Чуковского, дабы отвлечь юного натуралиста от животного мира дедушки Крылова. Кстати, памятник знаменитому баснописцу в Летнем саду мы еще долго на всякий случай обходили стороной, борясь с посттравматическим синдромом.

* * *

На следующий день после отъезда астраханских родственников мы пошли в знаменитую ленинградскую «Лягушатню». Название это популярное кафе-мороженое получило за обитые мягким плюшем диваны под цвет кожи земноводных. Там студенты близлежащего ФИНЭКа и педагогического заедали двойки, запивая их приторным коктейлем «Привет». Мне на радостях разрешили съесть сразу двести граммов в железной креманке. Хрустальная люстра сияла, официантки были сама любезность, и ничто не предвещало беды.

А утром, перед самым Новым годом, я проснулся с больным горлом и температурой. К вечеру прибавилась и боль в ушах. Кое-как меня уложили, напоив чаем с малиной.

Проснулся я через час оттого, что на улице кто-то громко колотил в барабаны, и этот звон резонировал в ушах. Боль была такая, что я отчаянно зажимал уши и колотился о подушку, крича, чтобы попросили замолчать оркестр, пока мама и бабушка судорожно готовили компресс. Я пронзительно визжал. Все суетились, поднося то листья герани, то толченый чеснок, то растирание с водкой и уксусом. Градусник зашкаливал.

Свет горел по всему дому. Папа дрожащими руками не мог набрать «03». Наконец дежурная скорой равнодушным голосом посоветовала ждать, все машины на линии. Оркестр гремел в моей пылающей голове. Громче был только мамин плач.

И тут дед, не верящий ни в черта, ни в Бога, не справляющий ни одного еврейского праздника, уважающий водку и свинину, обхватил в отчаянии мою горячую голову и запел песню из своего далекого местечкового детства:

Ойфн припечек брент а файерл,

Ун ин штуб из хейс

Ун дер ребэ лернт клейне киндерлех

Дем алеф – бейс

Ун дер ребэ лернт клейне киндерлех

Дем алеф – бейс…

И замолчал оркестр.

Боль отступила перед словами о том, как тепло в доме от печного огня, и о том, как мудрый ребе учит детей алфавиту, обещает награду лучшему ученику, но не упоминает, что знание может принести скорбь и слезы.

Дед пел и плакал, прижимая к себе маленького мальчика в отглаженной фланелевой пижамке.

Постепенно дом затих, все заснули, скорая так и не приехала.

Я сидел на кровати и смотрел в большое арочное окно.

Темноту ночного города рассекал свет одиноких ночных такси.

За окном запутался в мокрой дождевой паутине фонарь.

И вдруг что-то неуловимо изменилось. Краски стали ярче и пронзительнее, дождь больше не колотил по подоконнику. Капли увеличивались в размере, замерзали на лету, волшебным образом превращаясь в колючие снежинки. И скоро уже хлопья метались, как мотыльки, на свету фонаря. На город неслышно падала зима.

Глава восемнадцатая

Что общего между частями света, странами и неуставными отношениями некоторых работников культа с девицами легкого поведения, или Как расчленяли Наполеона

В помощь читателям предоставляется перевод некоторых слов и выражений с идиша и татарского на русский.

Гей какен или киш мири ин тухес (идиш) – стилизованные варианты простого «отстань» или «отвали»: соответственно предложение сходить в туалет или поцеловать в то место, на котором в туалете сидят.

Йорт (татар.) – дом.

Ханум (тюр.) – госпожа, вежливое уважительное обращение к женщине или любому существу женского пола.

* * *

Новый год вся семья по традиции отмечала на Воинова. На сорока метрах собирались родственники, знакомые, какие-то случайные люди, соседи. Однажды я несказанно удивился, увидев на кухне приблудную собаку, с аппетитом обгладывающую косточку, вываренную для новогоднего холодца. Собаку некошерно назвали Двойрой за вечно печальные глаза и поселили у дворничихи. Случайные прохожие останавливались в недоумении, когда стопроцентная татарка Гульнар из окна зазывала домой вечно таскающуюся с детьми во дворе дворняжку:

– Двойра-сучка! Йорт ходи! Жрать дам, чтоб ты сдох!

Прохожие крутили головами, пристально вглядываясь в копающихся во дворе детей: кто же откликнется на такой неожиданный призыв откровенно татарской мамаши? И облегченно вздыхали, видя послушно трусившую в дворницкую собаку. Зато и Гульнар, и ее муж Расул в своей Двойре души не чаяли, и их, набожных мусульман, не смущало, что мулла такой клички явно бы не одобрил.

Такая вот татаро-жидовская идиллия.

* * *

За неделю до Нового года на середине сорокаметровой комнаты водружалась елка. Ее никогда не зажимали в деревянные распорки, потому что в них елка быстро жухла и теряла вид. Дедушка приносил ведро песка, в него ставили дерево, туда же доливалась вода. В этом мокром песке елка не только стояла долго, но и почти каждый год зацветала – через пару недель на ней появлялись нежные бледно-зеленые побеги. Поэтому разбирать и выбрасывать елку каждый год было целой трагедией. Оттягивали до того, что неудобно становилось перед приходившими в дом посторонними людьми, но то, что не раньше февраля, – это точно.

А вот наряжать было любимым занятием, можно сказать, священным ритуалом. С антресолей доставались елочные игрушки. Каждый шарик был аккуратно переложен салфетками, а шпиль упакован в картонную коробку. Отдельно укладывался блестящий дождик и стеклянные гирлянды. Дедушка устанавливал елку собственноручно, отходил, прищуривался, проверял, чтобы она стояла ровно, как по линеечке.

Работая, дедушка всегда что-то напевал себе под нос. Репертуар у него был, правда, сомнительный: он легко переходил от враждебных, веющих над ним, вихрей, к частушкам типа:

Новый год у ворот,

А мне Маня не дает!

Маня, правда, иногда превращалась в Таню или Галю, но и те продолжали дедушке отказывать.

Я, помня бабушкин стишок про ворону, которая кашу варила и деток кормила, а потом всем дала, кто ей помогал, пытался объяснить дедушке, что, наверное, Маня ему не дала, потому что он ни дров не рубил, ни веток не носил, а вот если бы он это делал, то обязательно бы дала. Дедушка только хохотал и хлопал себя по ляжкам.

Я пожаловался бабушке, что дедушке не дала какая-то Маня, на что меня отправили на нишенку, а бабушка, прикрыв поплотнее дверь, о чем-то долго говорила с дедушкой на повышенных тонах – может, объясняла, что дедушка должен был сделать, чтобы ему давали?

А еще малышне покупали махонькую елочку и водружали ее на журнальный столик. Дедушке Осипу какой-то благодарный пациент подарил набор крохотных немецких игрушек. Я в жизни своей таких больше не видел – просто ювелирная работа. Не шарики, а фигурки, да такие изысканные! Каждой имя давал. Ужасно переживал, даже плакал, если они разбивались.

Большую елку по традиции наряжала мама. Она даже одевалась для этого нарядно, по-праздничному. Папа подставлял ей стул, подавал игрушки, только шпиль сам насаживал, маме высоко было. Они выбирали, куда повесить каждую игрушку, даже спорили. Нет, пожалуй, это мама сердилась, когда ей казалось, что папа как-то несерьезно подходит к вопросу. А папа только улыбался и придерживал ее за ноги, даже когда это было совсем не нужно.

На кухне царила баба Геня. Салат оливье резался ведрами – его все обожали. Дефицитный майонез собирали из заказов по нескольку месяцев. Дедушка по своим связям доставал огромные банки венгерских маринованных огурцов и помидоров «Глобус». Это был неприкосновенный запас. Папа с Сеней один раз втихаря раскупорили банку, так бабушка закатила такой скандал, что им пришлось срочно бежать на Сенной рынок и там за бешеные деньги добывать такую же..

В этот раз приехали из Риги баба Сима и деда Осип, пришел Самуил с семьей, Сеня с женой и с моей сестричкой Маечкой.

* * *

Маечка была всеобщей любимицей – пухленькая, щекастая, глаза в пол-лица, рыжие кудряшки. Она даже ходить начала позже своих сверстников, и вовсе не потому, что с ней что-то было не так, боже упаси, – ее элементарно не спускали с рук.

Кстати, однажды это чуть плохо не закончилось. Когда Маечке был годик, меня оставили с ней одного в комнате, и она заплакала. Бабушка не сразу услышала, а я, решив ее успокоить, достал из кроватки, но уронил на пол и ужасно испугался. И чтоб меня не заругали, быстро сунул ее обратно. Бабушка вбежала, схватила заходящуюся в крике Маечку, еле успокоила. Я уже потом, года через два, сам рассказал. По сроку давности меня на месте не казнили – так, нащелкали по не менее кудрявой макушке. Только вот Маечкина мама немедленно потащила дочку к дежурному врачу. Затурканная врачиха из поликлиники долго не могла понять, что от нее хочет встревоженная мамаша. Выяснив, что ребенка уронили два года назад, она резонно поинтересовалась, когда в последний раз роняли мамашу и чем она ударилась? Маечкина мама шутки не поняла и даже попыталась получить направление к травматологу и невропатологу. Бессердечная врачиха посоветовала взрослого психиатра.

Впрочем, в детской поликлинике Софа – так звали Сенину жену – была личность хорошо известная. Первый утренний вызов был всегда от нее. Дежурная поднимала трубку и с ходу, не дав и слова вставить, спрашивала:

– Что сегодня, Софья Марковна?

Потом долго выслушивала жалобы на необычный прыщик, который появился на странном месте, и цвет этого прыщика чуть бледнее или краснее предыдущего. Особо, правда, не вслушивалась – могла отойти и чаю налить, и карточки в регистратуру отнести. Трубка продолжала лежать на столе, и подробные рассказы озабоченной по пустякам Софьи Марковны доставались его равнодушной лакированной поверхности.

Педиатру на их участке добавили четверть ставки. Она настолько привыкла заходить по несколько раз в день по знакомому адресу, что даже оставляла сумку с продуктами или карточки, чтобы потом забрать после очередного вызова. Доктор с неотложки, которой жил в том же доме, даже не шел на станцию, а автоматически отправлялся к Софе на первый вызов, а водитель забирал его уже оттуда. Шофер однажды обнаглел настолько, что попросил разрешения оставить у Софы новые шины, чтобы забрать на следующий день.

Карточка абсолютно здоровой Маечки напоминала многотомное собрание Чехова, стоящее у нас на полке. Выписки из нее подвыпившие врачи читали всей поликлиникой на новогодних банкетах. Вышедший на пенсию раньше времени врач неотложки даже хотел написать роман, но постеснялся – все-таки соседи, неудобно.

В семье беззлобно подшучивали: «Софочка кохтает». Мне всегда представлялась курица-наседка, которая квохчет над своими цыплятами. Это почему-то очень веселило. Это уже потом я узнал, что выражение пошло от «зи кохтаг», что на идише означало «она волнуется».

Кстати, бабушка с дедушкой говорили дома исключительно на идише.

Я языка не понимал, злился, но некоторые расхожие фразы запомнил и даже иногда использовал в разговоре, пусть и не всегда к месту.

Так, я решил показать класс в разговоре с бабушкой Серафимой и дедой Осипом, когда они приехали на Новый год. Мы как раз все сидели за столом, и на предложение бабушки Симы доесть кашу я на чистом идише посоветовал ей сначала: «Гей какен», а затем, обратившись к дедушке, предложил: «Киш мири ин тухес». И замер в ожидании оваций, которые, однако, не состоялись. Мой главный защитник, дедушка Миша, отсутствовал, так что по тухес мне накидали от души, и какен в этот день мне было делать довольно больно.

* * *

Праздновать Новый год начинали часов в одиннадцать. С радостью или грустью провожали старый год – когда хороший, а когда не очень. Казалось, что ровно через час все изменится: все плохое останется в старом году, а новый принесет только радость и веселье. Лишь однажды я засомневался, когда мне пришлось встречать Новый год с зубной болью, и она никуда не исчезла после боя курантов. Боль через несколько дней прошла сама по себе, а иллюзия так и осталась на всю жизнь.

Ровно в полночь хлопнула пробка, дежурно-кокетливо взвизгнули дамы, пенная струя шампанского ударила в падшего ангела, осчастливив его очередной порцией спиртного. Облизнувшись, ангел плотоядно уставился на обтянутые чулками женские коленки и приготовился слушать байки. А послушать было что.

После того как мямля-Ильич прошамкал поздравления многосисечному коллективу, начался новогодний «Голубой огонек». Его слушали вполуха, потому что дома начиналось самое интересное.

Мама совершенно не переносила праздного сидения за столом, ей надо было всех занять играми. Они с папой заранее набрасывали новогодний сценарий, придумывали стихи, шарады, наряжались в костюмы. Папа однажды даже раздобыл у каких-то знакомых костюм Деда Мороза. От него пахло табаком, водкой, потом и кулисами. Папа потел, задыхался и кашлял, как старый астматик, но терпел. Зато дети были в восторге.

Гриша даже прочел стихотворение, по-моему, очень хорошее. Я так и не понял, за что его отругали и отправили спать.

Здравствуй, Дедушка Мороз,

Борода из ваты!

Ты подарки нам принес,

Пидорас горбатый?

Чтобы как-то замять ситуацию, решили поиграть в загадки.

Первого загадующего должна была выбрать считалка. И тут возникло затруднение на ровном месте. Считалка была самая простая и всем известная:

Опа-опа,

Америка, Европа,

Азия, Китай,

Из вагона вылетай!

Ну, и соответственно, вылетевший из вагона должен был загадывать.

Вот только считать взялся деда Миша.

Считалку он, конечно, знал, но только в несколько адаптированном варианте, для после восемнадцати и старше.

Начал он довольно бодро:

– Опа-опа… – Потом неуверенно продолжил: – Зеленая ограда… – И в надежде на подсказку обернулся к уже давившемуся от хохота Сене.

Мы непонимающе переглянулись.

Сеня наклонился к папе и прошипел продолжение.

Мой острый слух все же уловил концовку, значение которой я понял лишь через много лет. Но запомнил с ходу:

– Девки трахают попа, так ему и надо!

К счастью, женщины за столом не обладали моим тонким слухом, иначе бы деда, Сеня и папа вылетели бы не из вагона, а из окна.

После некоторого замешательства загадывать новогоднюю загадку выпало папе. Мама, правда, сначала потребовала, чтобы папа изложил загадку ей. Посоветовалась с обеими бабушками. Те, хоть и не угадали, но и подвоха не почуяли.

Подвыпивший папа, заручившийся одобрением женской половины, на голубом глазу загадал:

– Как на черном фоне красным цветом сделать белое пятно?

Дети и взрослые озадачились. Долго совещались, но пришлось сдаться.

Папа принял еще стопку и гордо заявил:

– Надо вставить негру в попу редиску и откусить!

За пропаганду этой крайне негигиеничной и расистской, по сути, процедуры папу выставили до конца вечера на кухню. Сеня и дедушка из мужской солидарности отправились с ним, прихватив закуску и бутылку. По раздающемуся оттуда хохоту нетрудно было догадаться о содержании последующих загадок.

* * *

Дедушка Осип за последнее время сильно сдал – сказались годы и болезни. И он, и Самуил были уже на пенсии. У дедушки начали слегка дрожать руки, и поэтому оперировать он уже не мог, хотя консультировал по-прежнему. Очень переживал. Я слышал, как бабушка Серафима говорила на кухне, что Осип потерял интерес к жизни. Его все старались расшевелить. Он вежливо улыбался, но продолжал что-то задумчиво оперировать на тарелке.

Чтобы как-то привлечь его к делу, баба Геня опрометчиво попросила его разрезать гигантский торт «Наполеон». Это она погорячилась. Деда Осип встрепенулся.

Для начала он в приказном порядке заставил всех вымыть кухню. Потом устроил разнос из-за плохо наточенных ножей, сказав, что таким инструментом он только зарежет, но никак не разрежет. Подложил под многострадального «Наполеона» чистое полотенце. Долго примеривался к лоснящемуся от заварного крема телу. Спросил, из чего готовили, сколько дней пропитывался, пожурил, что надо было позвать раньше, а теперь может что-то пойти не так, и за успех он не ручается. Забраковал передник со свекольным винегретным пятном и надел мамин врачебный халат.

Деда Миша напросился в ассистенты. Отказать любимому родственнику и другу Осип Иванович не сумел. Доверил держать салфетки. Я, как кот из циничного анекдота, пристроился под столом в ожидании сладких отходов операционного производства.

Наконец час настал. Яркий свет наспех прикрученной настольный лампы освещал «Наполеон». Рука дедушки перестала дрожать, взмахи были точны и быстры, торт разваливался на абсолютно равные куски с фантастической скоростью. Это выглядело настолько красиво, что все залюбовались. Деда Миша так зазевался, что чуть не лишился пальца. Виртуозно ампутированные куски благоговейно переложили на тарелку и потом даже боялись притронуться, а только смотрели, как на произведение искусства. Впрочем, позже все-таки съели, деда Осип сам подал пример. Бабушкин талант тоже нельзя было оставить без внимания.

Новогодняя ночь, как всегда шумная и веселая, заканчивалась. Осоловевших и счастливых детей укладывали спать. Обиженно сопел лишенный праздника Гришка. На кухне женщины мыли посуду.

* * *

А уже через неделю елки начали выбрасывать на помойку.

Они валялись, как пьяные девки с бесстыдно задранными подолами. Рваные прошивки из серпантина мокли в грязном снегу. На них безжалостно выплескивались помойные ведра и брезгливо поднимали ноги дворовые псы под бдительным оком атаманши Двойры-ханум.

Потом бессердечный дворник Расул покидал елки в мусороуборочную машину, и на снегу остались только иголки и обрывки блестящего дождика, да и те скоро засыпало новым снегом. Праздник кончился.

Глава девятнадцатая

Что объединяет творчество Достоевского и Конан Дойла, или Туманы Воинова-стрит

Папа в последнее время серьезно увлекся наукой. В отличие от мамы, любящей поговорить с больными и коллегами, он предпочел иметь дело с бессловесными вирусами и бактериями и перешел работать на кафедру кожно-венерических болезней. И ладно бы он занимался своими кокками и бациллами на работе, так он еще и дома умудрялся ставить какие-то научные эксперименты.

Притащив с работы микроскоп, он вечерами на кухонном столе раскладывал свои склянки и, к ужасу чистюли-бабушки, изучал бледные спирохеты.

При этом он весело напевал:

– Спирохета бедная, отчего ты бледная? – И, видимо, потому что спирохета обиженно молчала, сам за нее и отвечал: – Оттого и бледная, потому что бедная.

В доме пахло питательной средой для бактерий и скандалов. Послушав папины радостные рассказы о том, какой он сегодня видел замечательный сочный нарыв, сидящие за столом давились и вылетали на кухню. Даже более терпимая к медицинским байкам мама не была в восторге, когда застала меня за внимательным изучением иллюстрированного атласа по кожно-венерическим болезням. Любознательный Гришка добыл откуда-то лупу, чтобы лучше и детальнее изучить предмет. Впрочем, все и так было хорошо видно.

Бабушка Геня была в ужасе. Ей казалось, что все кругом кишит какими-то кокками и вибрионами. К запаху вазелинового масла – подкормки для капризных спирохет – примешивался запах хлорки, которой бабушка протирала все поверхности.

Увещевания папы, что его утонченные, нежные и трогательные воспитанницы дохнут от свежего воздуха, не находили отклика в ее не лежащей к паразитам душе.

Дедушка был терпимее и придерживался мнения, что микроб от грязи дохнет. Но меня на всякий случай кормить стали в комнате и из отдельной посуды. Бабушка попыталась надевать на папу после работы перчатки, но тот жестко воспротивился, мотивируя тем, что работает все-таки в районном диспансере, а не в лепрозории или противочумном бараке.

* * *

Однажды папа вернулся домой и, поскольку руки у него были заняты питанием для его подопытных спирохет, не полез за своими ключами, а позвонил.

Дверь открылась. На пороге стоял негр в семейных трусах и со стаканом. Папа было решил, что ошибся дверью, но тут за плечом негра появилась мама и, улыбаясь, нежно прижалась к могучему черному торсу. Негр тоже сиял белоснежными зубами и приветливо протягивал папе руку. Папа помертвел.

Неизвестно, чем бы все закончилось, если бы в этот самый момент на кухне не показался дедушка с початой бутылкой водки. Папа, понимая, что дедушка вряд ли поприветствовал бы этот интернациональный разврат, разжал кулаки и пригляделся. На черном прокопченном лице явно проглядывали европейские, а точнее, еврейские черты, а уж серые глаза совсем не подходили к облику выходца с берега слоновой кости. Тем более приветственная фраза: «Мишаня, налей этому придурку, а то он меня не узнаёт!» – была произнесена до боли знакомым голосом. Да и объятия, в которые заключили обескураженного папу, были скорее родственными.

– Яшка, ты откуда?! – Папа обнял маминого двоюродного брата и наконец отважился переступить порог родного дома.

– От верблюда! – не соврал Яша, потому что действительно месяца четыре провел в экспедиции по пустыням Средней Азии, где и прокоптился до костей.

Дядю Яшу я почему-то ужасно боялся.

Подвыпив, он все время доставал меня вопросами типа: какая разница между сгущенкой и тушенкой, и уж совсем смутил загадкой: «Что под яйцами гладко?» Смеющаяся мама увела покрасневшее чадо на кухню и объяснила, что это просто сковородка, но осадок чего-то очень стыдного остался. Я даже с некоторым облегчением проводил дядю Яшу на следующий день и уткнулся в книги.

* * *

Папа не только увлекался кокками и каками, как ехидно говорил дедушка, но и был большим любителем детективов.

Однажды, в очередной раз отобрав у нас с Гришкой зачитанный до дыр справочник по венерическим болезням, папа открыл шкаф, вытащил черную книжку с красными буквами, вздохнул и сказал:

– Мужики, я вам завидую. Вот вам Конан Дойл, рассказы о Шерлоке Холмсе. – И открыл «Пеструю ленту».

Стратегически это было гениальное решение. После этого справочник о гинекологии, венерологии, анатомии можно было спокойно оставлять на столе открытым на любой странице. Нас больше не интересовали ни первичные, ни вторичные половые признаки, здоровые и зараженные всякими там лишаями и экземами. Мы окунулись в туманы Бейкер-стрит, проглатывая по нескольку рассказов в день. Надо ли говорить, что следующим этапом нашей биографии стала игра в сыщиков.

* * *

Разумеется, Гришка был Шерлоком, а я его верным доктором Ватсоном.

А какое сыскное дело без собаки? И понадобилась нам ни много ни мало – собака Баскервилей. Двойра, добрейшей души псина, на эту роль не годилась. Были на примете пара болонок, один пудель и слюнявый боксер Федя, но они тоже не дотягивали. А вот котяра Баскервиль на чердаке жил отменный. Боец дворового фронта, гроза соседей и любимец всех окрестных кошек. Все новорожденные котята в округе имели присущий только ему рыжий оттенок.

Звали котяру, ясное дело, Васькой. Помимо огненного окраса, у него была еще одна не свойственная животным особенность: он любил выпить и покурить. Зрелище это было настолько любопытное, что мы даже брали мзду конфетами с желающих посмотреть.

Шофер Коля после смены уважал, как положено, спокойно опрокинуть стакан и выкурить папироску. Поскольку дома на это жена Клава дать добро по определению не могла, ему приходилось выходить на лестницу, как бы покурить, но и втихаря приговорить заныканную в рукаве «маленькую». На подоконнике всегда стояла ржавая консервная банка, в которую соседи сбрасывали окурки, а за батареей – дежурный стакан. Дальше Коля открывал форточку и блаженно затягивался папироской, при этом ловко пальцем поддевая крышечку заветной чекушки. В ту же минуту в форточке нарисовывался Васька. Ловко спрыгнув на подоконник, он садился поближе к Коле и с наслаждением вдыхал омерзительный запах «Примы». Его усы подрагивали, он жмурился и морщил нос. Коля специально выпускал ему в морду струю вонючего дыма. Кот балдел. Затем Коля наливал стакан, но не выпивал сразу, а ставил на подоконник. Обкурившийся кот сначала недоверчиво обнюхивал жидкость и, только убедившись, что там водка, начинал лакать. Однажды ему для интереса налили воды, так он долго обиженно фыркал и брезгливо загребал лапой, непочтительно повернувшись к стакану задом.

Приняв на грудь и перекурив, кот взлетал на форточку и неторопливо шел по карнизу на чердак. Мы с волнением смотрели на маневры поддавшего кота, но тот норму знал, и походка у него всегда была уверенная.

Этого Ваську Гришка и попытался превратить в котяру Баскервилей. Но гегемонская кошачья кровь с примесью водки не захотела принять имени ни сэра, ни пэра. В результате операции по облагораживанию кота пострадал сам Гришка-Шерлок. Котяра Баскервиль оставил на его лице знак четырех… лап. Пришлось отступить.

Была разработана система общения, чтобы скрываться от потенциальных убийц. Убийцы, однако, наглели и даже периодически нападали из-за угла, нанося Шерлоку тяжкие телесные повреждения. Так, дядя Моня, прозванный профессором Мориарти, в очередной раз устроил взбучку с рукоприкладством бедному Гришке-Холмсу за нарисованных на новых обоях пляшущих человечков. Причем попало бедолаге вдвойне – и за испорченные обои, и за слишком явные вторичные половые признаки у человечков. Подвело чрезмерное усердие при изучении атласов по анатомии и физиологии. Гришка провел время в углу, вынашивая план мести, и на следующий день дядя Моня несказанно удивился, найдя у себя в кармане пять яблочных зернышек. Апельсинов у мстителей не нашлось.

Далее наша жизнь больше напоминала роман, достойный совместного творчества Достоевского и Конан Дойла. Преступления Гриши-Шерлока отличались неуемной фантазией, были изысканны, но не всегда безопасны. Наказания дяди Мони были скучны, однообразны и к тому же весьма болезненны. Свисающий с верхнего туалетного бачка присланный из Канады крапчатый галстук Сени мало походил на пеструю ленту, но, главное, подготавливая мизансцену, крышку на бачке Гришка закрепил плохо. Когда подслеповатая бабушкина сестра дернула за змею-галстук вместо цепочки, крышка соскочила, полетела на пол и с грохотом разбилась. Пока Гришка орал, как та самая гиена, при очередной экзекуции, устроенной Моней-Мориарти, был срочно вызван водопроводчик. За трешку он принес новую крышку и замечательное произведение народного творчества, которое я помню по сей день:

Как у нас, как у нас

Развалился унитаз.

А вчера Марья Иванна

Поднялася рано-рано,

Забралась на унитаз

И сломала еще раз.

А после прочтения рассказа «Серебряный» в голове Гришки зародились еще более коварные планы.

* * *

Лошади на Воинова со времен Октябрьской революции не водились. И поскольку прокалывать сухожилие было некому, Гришка решил проколоть шины папиному другу, протезисту Додику, который заезжал к нам поиграть в шахматы.

Папа, кстати, играл весьма неплохо. Это увлечение длилось еще со школьной скамьи. Он учился, на минуточку, в одном классе с самим Михаилом Талем и какое-то время даже сидел с ним за одной партой. Проигрывал, правда, почти всегда. Ничья приравнивалась к победе. Но руку он набил прилично и свой то ли второй, то ли даже первый разряд вполне заслужил.

Ему же принадлежало авторство стихотворения, сомнительного по качеству, но пророческого по содержанию:

И снится Талю чудный сон:

С Ботвинником играет он.

Таль делает последний ход,

Ботвинник партию сдает.

У Додика была другая история. Шахматы были его страстью. Он был чемпионом школы и Дворца пионеров, ему пророчили большое будущее. В розовых мечтах он видел себя чемпионом мира, который отнимает шахматную корону у Ботвинника и на которого ссылаются в учебниках, как на легендарных Алехина и Касабланку.

Шахматная его карьера окончилась самым неожиданным и печальным образом.

Школы в то время были раздельные, для девочек и мальчиков, что вызывало дополнительно жгучий интерес к противоположному полу у учеников старших классов. Как говорится, запретный плод сладок. Скучающие старшеклассники терлись у стен женской гимназии, словно сексуально озабоченные мартовские коты в брачный период, нарушая покой близлежащих домов такими же визгливыми воплями в надежде привлечь внимание половозрелых самочек. В середине дня двери школы распахивались, и девицы вылетали на свободу, где их немедленно перехватывали заждавшиеся кавалеры.

Додику же все эти глупости были неинтересны. Он после школы сразу мчался во Дворец пионеров, где проводил остаток дня, разбирая какую-нибудь очередную хитроумную партию, например, Цукерторта – Блэкбёрна. О женском поле он отзывался презрительно, потому как шахматами его представительницы интересовались мало.

Продолжалось это до тех пор, пока однажды на каком-то региональном чемпионате судьба не свела его во втором круге с хрупкой очкастой девочкой, о которой до этого никто ничего не знал. Додик не заморачиваясь разыграл простенькую партию в надежде побыстрее пойти домой готовиться к решающим матчам. Однако играющая черными девочка быстро и уверенно переставляла фигуры, разыгрывая мудреную комбинацию Кереса – Ботвинника.

Додик удивился и сконцентрировался. Слон соперницы уверенно шуровал по диагонали, а конь бил копытом уже в опасной близости к белому королю. Запоздалая рокировка плохо спасала ситуацию, черные жали по всем фронтам. Додик уже готов был согласиться на ничью, но тут торжествующая черная королева под прикрытием своего верного коня, подобрав подол, ехидно нацелилась на ладью. Партия переходила в эндшпиль, и шахматная корона покачнулась на голове озадаченного Додика.

Через пять-шесть ходов все было кончено. Девочка серьезно пожала вялую и потную руку опозоренного Додика, который продолжал сидеть за столом, не веря собственным глазам. Он как должное принял бы поражение от противника мужского пола, но такого унижения от девчонки снести не смог. Даже то, что она потом победила всех, а в дальнейшем оказалась и лидером на союзных соревнованиях, не утешило Додика, и он, забросив шахматы, к тихому удовольствию мамы, поступил в зубоврачебный техникум, променяв шахматную корону на обычные фарфоровые и дорогие золотые коронки, тем более что денег и славы они приносили даже больше.

Так что жил Додик припеваючи и был владельцем уникальной по тем временам серебристой «Волги», которой пришлось разделить судьбу скакуна Серебряного, коня полковника Росса.

Гришка не учел, что за процессом протыкания шин из окна наблюдала глазастая соседка Клава, и она же сдала Шерлока и тренера Стрэкера в одном лице дяде Моне, которому пришлось раскошелиться на два новых дорогих колеса от «Волги». Так что по лбу Гришка схлопотал не от коня, а от разъяренного отца. Хоть и не копытом приложился, но тоже весьма чувствительно.

* * *

За «Серебряным», как вы помните, шел рассказ «Желтое лицо».

В ход пошла акварель «Ленинградская».

За неимением маски краску накладывали прямо на лицо. Идея была Гришкина, лицо, соответственно, мое. После манипуляций с красками кожа приобрела нездоровый лимонный оттенок. Долго тренировали мертвенное выражение лица, но поскольку наше общение с мертвецами было весьма ограниченно, то физиономия имела скорее кислый вид, как будто я съел вышеупомянутый лимон. По задумке режиссера я должен был спрятаться за занавеской и выйти по команде, когда взрослые соберутся в комнате, а дальше – по обстановке.

Но такой реакции ни я, ни Гришка не ожидали. Мама, которая пришла с работы, не то что испугалась. Ее лицо помертвело так, что ей самой впору было становиться героиней рассказа.

Бабушка осела на стул.

Мама белыми губами прошептала:

– Гепатит… – И бросилась звонить подруге в инфекционную больницу.

Начался очередной хапарай. Плач, сборы, звонки, крики. Мой рев, что все в порядке, никто даже не слушал. Слезы оставляли дорожки, которые я размазывал грязными руками. Гепатит на моем лице плавно превращался в запущенный цирроз печени.

Короче, когда разобрались, на Гришкиной заднице дядя Моня изобразил очередной этюд в багровых тонах. Мне тоже досталось по полной программе.

А Воинова-стрит тем временем окутали не уступающие лондонским ленинградские туманы. Городу были удивительно к лицу промозглые сумерки. Они сглаживали морщины на когда-то холеном лице, вылепленном по высочайшим европейским стандартам. Город смущался и терялся при ярком солнечном свете, который только подчеркивал трещины в стенах и выбоины на асфальте. Он стыдился вонючих помоек и загаженных задних дворов продовольственных магазинов. Под покровом ночи он становился еще краше – зрелой, полной достоинства красотой – и свысока смотрел на разрастающиеся новостройки, как умудренная опытом мать смотрит на впервые выведенных в свет дочерей. Новые районы были тоже хороши собой, но одинаковы и немного банальны, как восемнадцатилетние девицы.

И город с нетерпением ждал густых туманов, опускавшихся на покатые плечи мостов, часа, когда зажигались свечи ростральных колонн и волны Невы касались гранитного парапета и с шорохом бального платья откатывались назад, чтобы через несколько секунд снова накатиться в вечном движении. Те туманы были верным признаком приближающейся ленинградской весны.

Глава двадцатая

Как евреи справляли в Ленинграде субботу, или В лапах маньяка-эксностриса Феди Петрова

Кто такие экснострисы?

В переводе с латыни ex nostris означает «из наших».

Например, вы сидите в очереди к зубному врачу или гинекологу и читаете фамилии: Кельмансон, Коган, Зельдман, Фишельсон и Иванов. Тут вы тихонько наклоняетесь к соседу и шепчете на ухо:

– Как вы думаете, Иванов – тоже экснострис?

Сосед в ответ пожимает плечами. Впрочем, когда вы входите в кабинет, то понимаете, что доктор Иванов, у которого маска не может прикрыть выдающийся профиль, конечно же, экснострис, просто с фамилией не повезло. Что ж, бывает…

* * *

Итак, в очередной раз семья собралась за обеденным столом. За экстренным семейным советом из-под потолка ехидно наблюдал падший ангел. И все-таки я до сих пор уверен, что был он на моей стороне.

Говорят, что у евреев ангелов не бывает. Может быть, они просто не безмятежные и белокрылые, как зажравшиеся чайки, а ангелы-воины, заматеревшие в многовековых битвах, горевшие на кострах, с опаленными крыльями, в крови и пепле, мятежные и покорные, страдающие и сильные, как и всюду, воюющие за свою территорию и правду и где-то там, на небесах, готовящие наш последний исход? И когда однажды я устану бороться, то легка и беспечна будет моя дорога туда, где за столом, покрытым красной клеенкой, меня будут ждать те, кого уже приютил мой мужественный падший ангел.

А пока в квартире на улице Воинова коротенечко обсудили вопрос «Кто виноват?» и, не достигнув консенсуса и в очередной раз переругавшись, перешли к основной повестке дня: «Что делать?»

Точнее, что делать, было понятно: занять меня так, чтобы на глупости не осталось времени.

Вот, например, Гришку попытались определить в драмкружок. Руководительница Вера Борисовна сначала обрадовалась. В кружке были одни девочки, и Гришке светили все ведущие роли. Но, увы, стать звездой он не успел: быстро зарвался и сорвал спектакль по произведению Чуковского «Муха-Цокотуха». Доверена ему была важная роль ведущего. Зал, в отличие от педсостава, на ура принял его несколько вольную интерпретацию оригинала:

– Бляха Муха-цокотуха…

Сорвав спектакль, но завоевав приз зрительских симпатий, Гришка был с позором изгнан из студии, а через несколько лет и из школы. Не помогла даже группа поддержки в лице учителей пения, рисования и физкультуры. Приговор – ПТУ и потом служба в рядах славной Советской армии – обжалованию не подлежал. Но это потом, а пока меня, по мере возможностей, старались изолировать от его пагубного и разлагающего влияния.

Дебаты продолжались всю пятницу. Были и мои слезы, и заверения, что больше никогда-никогда, и папины с дедушкой прибаутки, за которые им влетало больше, чем мне. Теперь-то я понимаю, что они по-военному переводили огонь на себя.

А тем временем наступила столь желанная для евреев суббота. Отмечать шабат я был приучен с раннего детства, правда, не совсем в соответствии с древними традициями и талмудом. Утром в субботу мы всегда ходили в простую русскую баню.

* * *

Хоть квартира у нас была и графская, ванной комнаты в ней не имелось, и мы отправлялись в знаменитые бани на улице Чайковского.

К серому старинному особняку поутру стекались ручейки жаждущих субботнего омовения жителей Фурманова и Пестеля, образуя заторы перед входом, застревая в дверях с многострадальными тазиками, завернутыми в газетные передовицы, и стегая друг друга по лицу осыпающимися вениками.

До определенного момента я ходил в баню с мамой и бабушкой, не стесняясь ни своего голого тела, ни чужих стыдных и пышных форм. Да и меня, похоже, не замечали.

Вокруг белели задами и животами абсолютно голые бабы, смачно плюхались на каменную скамейку, намыливались во всех местах и потом поливали себя водой из шайки.

Но однажды около меня, стоящего в полный рост в тазике, остановилась девочка примерно моего возраста и стала с интересом меня разглядывать. И тут, покраснев от чистых до скрипа волос до самых по-детски гладких пяток, я впервые отчаянно осознал свою наготу. С тех пор я категорически отказался ходить в баню с женщинами и после короткого недельного инструктажа был доверен папе и дедушке.

С этого момента поход в баню стал для меня праздником, и я ждал его больше, чем религиозный еврей субботней молитвы.

И если театр, как известно, начинается с вешалки, то баня начинается с гардероба. Там царствовала гардеробщица со странным именем Зоя-Жора.

Зоя была дама крупная. Грузно поворачиваясь среди своих вешалок, она с достоинством принцессы Монако принимала нехитрую одежду и брезгливо швыряла номерки на затертый прилавок. Естественно, у нее можно было разжиться и пивом, и мылом, и, конечно, «маленькой». Этой королевы Чайковских бань побаивались, с ней всячески заигрывали.

Однажды, когда она опрометчиво наклонилась за упавшим номерком, отклячив достойный тыл, стоящий перед нами хлипкий мужичонка, плотоядно облизнувшись, простонал:

– Как из гардероба выглянула Жо…

И очередь хором подхватила:

– Ах, что? Да ничего… Жора-гардеробщик!

Зоя разъяренно обернулась. И не видать бы шутникам ни номерка, ни пива, если бы не мой невинный вопрос:

– А разве Жора – это женское имя?

Упали все, включая Зою-Жору.

Отсмеявшись и вытерев слезы, мужичонка, повернувшись ко мне, сказал:

– Бывает, сынок! И на «а» бывает, и на «б» бывает, и на «ё»… бывает.

Но тут, встретившись взглядом с дедушкой, замолчал и ретировался, прикрывшись тазиком.

Потом я слышал, как он, намыливаясь, напевал:

Шурум-пурум, Зоя,

Зачем давала стоя,

Не выходя из строя,

Начальнику конвоя?

Было понятно, что имя он запомнил, – непонятно, где это он видел, чтобы Зоя что-либо давала без очереди. Обычно она следила за этим строго.

Папа, отхохотавшись, объяснил, что это, наверное, был большой начальник.

Словом, субботние бани стали моими университетами, моей путевкой в жизнь.

* * *

После купания меня заворачивали в большое полотенце, я зарывался в ворох одежды с бутылкой морса или чая и, как зверь в засаде, замирал, но не в ожидании жертвы, а в ожидании неторопливых мужских разговоров, которые я впитывал как губка и от которых иногда краснела даже моя тщательно отмытая розовая холеная попка. Беседы носили философский характер и в основном сводились к дежурной теме: кому на Руси жить хорошо и что делать, если жить все-таки плохо.

Потом я пытался научить жизни маму и бабушку, но обычно ни к чему хорошему это не приводило. Я же не просто приходил домой и пересказывал, а всегда старался найти самый подходящий момент, чтобы блеснуть эрудицией.

Продавщица в обувном отделе слегка оторопела, когда во время примерки я назидательно изрек:

Хорошо тому живется, у кого одна нога.

И штанина меньше трется, и не надо сапога!

С опаской проводив нас без покупки (бабушка спешно ретировалась), продавщица повздыхала, как трудно жить в семье, где, наверное, кто-то инвалид. Справедливости ради, после моих высказываний, приобретенных в бане, у папы и дедушки шансы стать инвалидами были довольно высоки.

Дома бабушка провела со мной беседу о том, что не все, услышанное в бане, можно повторять в общественных местах. Дедушке с папой тоже, конечно, объяснили, что нечего рассиживаться и давать ребенку развешивать уши, на что они вяло отбивались: мол, не могут же они везти дитятко домой мокрым и просто ждут, пока я высохну, и пиво ни-ни, да и читают вслух только передовицу.

Бабушка, однако, резонно возразила, что навряд ли в передовице «Правды» или «Известий» напишут то, что я поведал ей во время посещения молочного магазина. К счастью, я не все понял или не расслышал и поэтому в магазине не высказывался, а спросил у бабушки уже на выходе, почему столь привлекательна жизнь с молочницей. В ответ на ее немой вопрос я попросил объяснений к тексту подслушанному, но непонятому. Просто концовка была заглушена хохотом и банным полотенцем.

Хорошо тому живется, кто с молочницей живет.

Молоко он попивает и молочницу…

Дальше я не понял. Бабушка пробормотала: «Убьет!»

Когда я спросил, кого, опомнившаяся бабушка не по теме ответила, что дедушку, и по приходе домой действительно чуть не убила его на кухне.

Дедушка, правда, клялся, что не знает, о чем речь, но звучало это крайне неубедительно. Папа на перекрестном допросе тоже деда не выдал, пообещав обязательно узнать и записать, за что был выгнан на ночь к Сене. Вопрос, чем же так хороша жизнь с молочницей, еще долгие годы оставался открытым.

* * *

В бане я впервые всерьез задумался над еврейским вопросом.

Я не столь пристально вглядывался в мужские знаки отличия и чувствовал себя вполне полноценным членом банного сообщества. Впрочем, различия все-таки были – ну, скажем, у некоторых это выглядело иначе. По понятным причинам ни я, ни папа Саша Иванов обрезаны не были. Дедушка же, выросший в местечке, попал под нож мохеля, как положено, в семидневном возрасте.

Не то чтобы среди необрезанных мужчин не было евреев.

В те годы скорее уж обрезанный еврей мог считаться редкостью, и делали обрезание втайне, да и то зачастую неохотно, опасаясь создать ребенку проблемы в будущем. Общие туалеты в школе, в институте и тем более в армии никто не отменял. И так нос и фамилия все скажут. Так и бродили по Ленинграду необрезанные Коганы и Рубинштейны, и в то же время попадались обрезанные Лебедевы и Соколовы. Это уж было совсем непонятно – давать удобоваримую фамилию, платить за смену пятой графы и при этом щеголять обрезанными регалиями? Да и необрезанным не шибко помогало. Бьют, как говорится, не по паспорту. И какую-нибудь Марину Ефимовну Соколову в университет все равно хрен возьмут – у нее в документах не только красный диплом, но и фотография почетной лауреатки Шнобелевской премии имеется.

Дома еврейский вопрос обсуждался часто. Как я уже говорил, бабушка с дедушкой часто переходили на идиш, бабушка старалась по мере возможностей соблюдать праздники, хотя с балагуром-дедушкой у нее это плохо получалось. А вот папа проникся. Даже познакомился с какими-то подпольными талмудистами и стал потихоньку изучать иврит. Дедушка посмеивался над абсолютно русским зятем, но беззлобно – ему это, похоже, даже нравилось.

Правда, когда папа зачастил по каким-то подпольным тусовкам в котельные и на сходки богемной молодежи, мама все резко прекратила, испугавшись не за его, а за мое будущее. Это уже потом, когда мамы не стало, папа сначала по русской традиции стал выпивать, а потом, после очередной случайной встречи в «Сайгоне», снова углубился в изучение еврейской истории и даже диковинный псевдоним под статьей об архитектуре еврейских местечек выбрал – Александр Иванов?

* * *

Однажды в бане дедушка наклонился к Сене, который в этот раз пришел с нами, и с удивлением сказал:

– А я и не знал, что Григорий Борисович – экснострис!

– Шапиро-то? – усмехнулся Сеня. – Известный стоматолог-кровопийца. Пока все зубы вместе с деньгами не вытащит – не успокоится.

Дедушка с папой отошли за чистой водой, Сеня – в парилку, а я остался один в густых клубах пара. Где-то рядом притаился страшный злодей Экснострис с рапирой, и я уже чувствовал, как он протягивает ко мне свои мохнатые руки. Совсем рядом раздались тяжелые шаги. На меня неотвратимо надвигался здоровый мужик с налитыми кровью глазами, грузно переставляя исковерканные подагрой ступни. И тут я завопил, да так, что не только деда с папой и Сеней в секунду прилетели на мой отчаянный рев, но и все остальные мужики столпились надо мной в испуге. Мне даже показалось, что среди голых мужиков затесалась и Зоя-Жора, впрочем, ее уже, кажется, никто и не стеснялся. Мужик, с перепугу вцепившись в шайку, которую особо рьяные хотели у него отобрать, пытался оправдаться, что просто искал свободное место и к мальцу даже не приближался. Тут еще из задних рядов кто-то напомнил о маньяке, который вроде как утаскивает маленьких мальчиков. Ну, словом, страсти разгорелись не на шутку. Кто-то предложил вызвать милицию, кто-то, щелкая ножницами, предлагал решить вопрос более радикально. Мужик со слезой умолял о пощаде. Последнее слово было за мной. Если бы я сказал, что он до меня дотронулся хоть пальцем, не миновать ему расправы. Я же, захлебываясь слезами и соплями, тыкал в мужика пальцем и кричал:

– Экснострис!!! С рапирой!

Дедушка машинально опустил глаза. Не найдя признаков эксностриса, он недоуменно посмотрел на меня:

– Кто?

– Ты сам говорил, что тут ходит Экснострис с рапирой! И он кровопийца!

И тут дедушка захохотал, потом захохотал Сеня, папа и те, кто понимал, что такое экснострис, а потом и сам подскочивший кровопийца Шапиро, не прикрывая обрезанных знаков отличия.

Вскоре уже хохотали все – и те, кто понимал, и те, кто просто подскочил на шумок.

Только бедный мужик вращал глазами, не веря, что обошлось, не очень зная, кто такой экснострис, и уж тем более не понимая, как его, потомственного кузнеца и отъявленного антисемита Федю Петрова с Кировского завода, отца троих детей и почти примерного семьянина, сочли возможным заподозрить в приставаниях к детям, но что еще страшнее – в генетической принадлежности к многострадальному роду Шапиро.

Этого он не вынес и после бани таки напился до бесчувствия и рухнул в подворотне в липкий, как вчерашняя манная каша, снег, где его и нашла подоспевшая жена Валюха.

* * *

Уже потом, когда мы переехали с Воинова, у нас появилась красивая белая ванная.

Мама налепила на стенку переводные картинки. Это тоже была моя школа. Так я учил животных и их детенышей. Пока меня купали, я весело повторял:

– Жираф – жирафенок, слон – слоненок, божья коровка – божий коровенок!

Мама поливала меня из душа и передавала папе, развернувшему в руках махровую простыню. Было очень радостно, и мы все счастливо смеялись.

И вот однажды, спустя много лет, мне, взрослому мужчине, отцу своих детей, приснился сон, как я, маленький, сижу в ванне и громко повторяю:

– Жираф – жирафенок, слон – слоненок, божья коровка – божий коровенок!

А на меня с любовью смотрят улыбающиеся папа и мама.

В ту ночь я очнулся на мокрой от слез подушке, наяву, как во сне, повторяя срывающимся голосом:

– Божий коровенок, божий коровенок…

Глава двадцать первая

Как удержать жизнь за узду, или Судьбоносная фамилия

Как вы помните, мои отношения с музыкой не сложились существенно раньше.

Итак, для нейтрализации моего неуемного характера оставался спорт. Для начала решили выезжать на выходные за город, кататься на лыжах и санках.

Торжественно отправились в «Спорттовары» на Литейном. Купили лыжи и палки. Я старательно вытягивал руку вверх, чтобы продавец определил длину лыж, даже приподнялся на цыпочки. Потом замерили длину палок, просунув их под мышки. Было щекотно и весело.

Тут же прикупили набор мазей для лыж на все случаи жизни – зима в тот год была то морозной, то сопливой.

В воскресенье мы с папой сели на электричку на Финляндском вокзале и поехали в сторону знакомого и любимого с лета Сестрорецка. Высаживаться планировали в Курорте – там ближе до леса. Впрочем, нас чуть не выкинули раньше. Дома мазать лыжи папу выставили на лестницу. Но воскресная электричка была забита до отказа, и постепенно по и без того душному вагону стал разноситься спертый запах.

Мамаши подозрительно стали принюхиваться к малолетним детям. Мужчины застенчиво краснели под испепеляющими взглядами жен и на ухо им клялись, что это не они. Какая-то излишне прямолинейная старушка прошамкала на ухо своему спутнику:

– Говорила тебе, старый хрен, не жри горох на ночь!

Но постепенно все стали понимать, что зловоние исходит от угла, где пристроились мы со своими лыжами. Народ стал потихоньку отодвигаться, и вокруг нас образовалась подозрительная пустота. Выявив источник запаха, толпа начала роптать.

Все та же старушка, грешащая на всем известные свойства гороха, предложила папе проверить подошвы. Красный как рак папа демонстрировал подошвы, смущенно объясняя свойства лыжной мази разлагаться в тепле на странные компоненты. Народ был все больше чуткий – из поезда нас не выкинули, а просто выставили в тамбур. Там собралась подвыпившая команда, и запахи перегара перебивали запах дерьмовой мази.

Принюхались, объяснились, поржали и стали травить байки.

Один врач рассказал историю, которая приключилась с ним при поступлении в институт:

– Фамилия у меня в медицине известная – Вишневский. Ну, сами знаете – мазь, хирург, да и не только это. Хотя отношения я ко всему этому никакого не имею. Поступил с ходу в Педиатрический. Половая принадлежность перевесила пятую графу. Институт девчачий – мужики на вес золота. Так что хотел убить двух зайцев сразу – и детским хирургом стать, и цветов нарвать.

Мужики с уважением закивали.

– Ну, словом, прошел почти без проблем, еще и стипендию дали. Пришло время с группой знакомиться. Я весь приодетый, свежевыбритый, даже одеколоном побрызгался. Стою в цветнике, один мужик в группе, млею. Девочки – так, ничего себе, немного с провинциальным налетом, но в целом можно дра… – Он покосился на меня, запнулся на полуслове и под гогот толпы закончил: – …зниться! Тут староста подходит. Тощенькая какая-то, замухрышка. Ни сиськи, ни… О, черт. Ты, малец, привыкай не все, что слышишь, маме рассказывать.

Я заверил, что все не буду. На папу жалко было смотреть, но куда деваться с вонючими лыжами? В тамбуре, как на подводной лодке. А доктор продолжает:

– Пришла моя очередь представляться. Я приосанился. Девочки с интересом поглядывают, даже вроде как и глазки строят. Я говорю: «Фамилия у меня знаменитая – Вишневский!» И замер в ожидании аплодисментов. А эта соплячка так ехидно смотрит на меня и говорит: «Вонючий!» Тут все грохнули, а я стою среди хохочущих девок и мечтаю провалиться сквозь землю.

Мне бы поржать вместе с ними – и все бы забылось сразу. Так нет же, пытаюсь марку держать! Почему, говорю, – вонючий?! А эта, глазом не моргнув, впечатывает: «Мазь вонючая!» – и отходит брезгливо. С тех пор и прицепилась ко мне кличка – Вонючий. Ну, как вы понимаете, с такой кликухой мне не светило. Словом, пришлось на старосте и жениться! – Так под хохот мужиков и закончил он свой рассказ.

Вытащили бутылку, пустили по кругу. Папа, глянув на меня, гордо отказался.

За байками доехали до Курорта, благословясь выгрузились. Вагон с облегчением вздохнул.

* * *

На свежем воздухе папа заметно повеселел, и мы направились в сторону леса. В этот морозный день снег хрустел под ногами, а лыжня была голубой, словно сквозь нее просвечивала вода Финского залива. Двинулись в сторону Сестрорецка. Я быстро освоил, как отталкиваться палками, и падал в снег больше от непреодолимого желания поваляться в нетронутых сугробах, чем оттого, что поскальзывался.

Выехали на поляну и замерли от восторга. Вокруг – ни души, а в середине – огромный куст рябины, усыпанный снегирями. В какой-то момент мне даже показалось, что это не живые птицы – уж больно неподвижно они сидели на ветках. А вокруг такой снег, что глаза слепит. Мы даже не решились на полянку выехать. Так, тихонько по кромке леса обошли, наткнулись еще на один маленький куст рябины. Папа сорвал немного ягод и дал мне попробовать. Ягодка щелкнула во рту, было горько и кисло, и я разочарованно выплюнул ее на снег, остальные сунул в карман.

Покатились дальше.

Довольно быстро я устал, тогда папа сцепил наши палки и потащил меня по необкатанной лыжне со смирением рикши. Так мне нравилось еще больше. Папа пыхтел, я же с любопытством поглядывал по сторонам.

Выехали к уже знакомой с лета сороковой больнице, где однажды я совершил полет на велосипеде.

Папа, помня летние приключения и их последствия, решил свернуть к кладбищу в надежде на более короткий и безопасный путь к Приморскому шоссе. Собственно, на кладбище я чуть и не оказался, и существенно быстрее, чем думал мой бедный папа.

Тропа резко пошла вниз, а я, как вы помните, был намертво прицеплен палками и свободы для маневра практически не имел. Усталые ноги потеряли лыжню, и я заскользил с горки вниз, машинально отпустив палки. Лыжи набирали скорость, тормозить было нечем, просто сесть на зад я не догадался и орал от ужаса, катясь вниз по довольно крутому склону и при этом почему-то не падая. Сзади раздавались отчаянные крики: «Держись!», но без подробностей, как и чем. И самое ужасное, что летел я прямо к железнодорожным путям, на которых как раз показалась электричка из Курорта в Белоостров. Расстояние между нами с каждой секундой сокращалось.

Вдруг я почувствовал удар в бок и зарылся носом в пушистый снег в нескольких метрах от проносящегося состава. Что-то крепко схватило меня за ногу, но боли я не почувствовал. Когда мне наконец удалось отсморкаться и отплеваться от набившегося во все отверстия снега, я поднял глаза и пожалел, что не столкнулся с электричкой. Оно было бы быстрее и не так мучительно, как смерть от того, что смотрело на меня, разинув пасть и пуская слюни. Уж на что известный вам Бубен был большой, но и он казался карликом по сравнению с тем, что сидело рядом со мной. Правда, пока не трогало – только приглядывалось и ворчало.

– Рекс, сидеть!

Пес не среагировал, потому что и так сидел. За ним тянулась длинная веревка с палкой на конце. Все это длилось, видимо, секунды, потому что в следующий миг уже скатился с горы папа на одной лыже и с четырьмя палками, без шапки и с абсолютно белым лицом. В волосы ему набился снег, и казалось, что он мгновенно поседел. Впрочем, потом он говорил, что и впрямь чуть не поседел за это время.

Рекс внимательно наблюдал за воссоединением семьи, но пока не вмешивался.

– Рекс, ко мне! – раздалась команда откуда-то сверху.

На холме, откуда мы так резво слетели, стоял старик в валенках и телогрейке. Рекс недоуменно оглянулся, но ослушаться не посмел. Проваливаясь в снег под тяжестью собственного веса, он потрясся наверх. За ним, извиваясь и цепляясь палкой за кусты, тащилась веревка, оставляя на снегу змееподобные следы.

Потом-то старик нам все объяснил. Майор-пограничник, он служил где-то на границе с Китаем, а когда вышел в отставку, то переселился поближе к местам, где родился. Рекс служил с ним на границе, и, когда пришло время доблестному майору выходить на пенсию, никому в голову не пришло разлучать пса с хозяином, да и по возрасту Рексу тоже пора было на покой. Впрочем, закалка у обоих осталась боевая. Завидев меня, несущегося навстречу неминуемой гибели, Прохор Кузьмич по-военному четко скомандовал: «Взять!» Рекс команду понял буквально. Это и спасло мне жизнь. Правда, Рекс был слегка сконфужен последующей командой «Фу!», но ослушаться не посмел, что спасло мне жизнь второй раз, потому что проехаться по моему горлу зубы Рекса могли не хуже той электрички.

На наши заигрывания Рекс не реагировал: все-таки команда «взять» отпечаталась в собачьей голове крепко. Пусть его хозяин и не задержал нарушителя границ, ситуация в любой момент опять могла выйти из-под контроля, так что Рекс не расслаблялся. На службе – так на службе.

А тем временем слегка успокоившийся папа сбивчиво объяснял товарищу майору, как это он не досмотрел за важным объектом и допустил происшествие во вверенном ему подразделении.

Майор слушал отчет не перебивая. Потом пригласил нас к себе погреться. Рекс совсем растерялся. Поить чаем и водкой врага на своей территории его точно никогда не учили, и, вздохнув от непонимания тонкостей гражданской жизни, он задремал в сенях. В его собачьих снах все было просто и понятно: он продолжал задерживать нарушителей границы и во сне перебирал лапами в погоне за предполагаемым противником.

А папа и Кузьмич после первой «маленькой» перешли на «ты», и папа уже в который раз рассказывал, как я не удержал сцепленные палки. На что захмелевший Кузьмич ехидно выдал фразу, которая стала моим девизом на всю оставшуюся жизнь, хотя смысл ее я понял только через много лет:

Крепко жизнь держи за узду

И никогда не ахай.

И если тебя посылают в…

Ты посылай на…!

Тут папа страшно закашлялся, так что окончания я не расслышал, и потребовал разъяснений. Слегка отдышавшись и давясь слезами напополам со смехом, папа повторить стишок отказался. Мгновенно пришедший в себя Кузьмич смущенно пытался объяснить, что палки надо было крепче держать. Более деликатный Рекс укоризненно вздохнул и отвернулся мордой к стене.

А тем временем стемнело. Хозяева проводили нас до станции, мы сели в теплую светлую электричку. Народу в ней было немного, все-таки мы подзадержались. Лыжи проветрились, и малочисленные пассажиры на нас не оборачивались. Я задремал.

Ноги и руки ныли от приятной усталости. В кармане вместе с «Московской» карамелькой я нащупал несколько рябиновых ягод и зачем-то снова положил одну в рот. Папа тем временем с ужасом думал, как оправдаться за прокушенный Рексом валенок, – разве что дедушка поверит басням про гвоздь или сучок, на которые я напоролся несколько раз.

Электричка мерно покачивалась и изнутри не казалась больше такой опасной.

А колеса, убаюкивая, мерно отстукивали ритм: «Сне-ги-ри, ря-би-на, сне-ги-ри, ря-би-на» – и лишь на стрелках сбивались: «Ря-бин-ка, ря-бин-ка, сне-ги-рин-ки!»

Я, кажется, даже улыбнулся. Во сне снегиринки с хрустальным звоном разбивались на неравные части и застревали на заснеженных ветках. Потом мелкие осколки превращались в ягоды, а крупные – в снегирей, которые, впрочем, так же бездвижно сидели на ветках и издали казались гроздьями рябины. Когда я проснулся, во рту и на душе было одинаково горько: то ли оттого, что я опять попробовал морозные ягоды, то ли оттого, что этот день больше никогда не повторится.

Глава двадцать вторая

Почем в Ленинграде были мальчики, или Жертва сексуальных домогательств

Страсти после нашего лыжного путешествия бушевали с неделю. Дедушка, выросший в местечке, быстренько сопоставил драный валенок и синяки от зубов Рекса на моей ноге и понял, что меня покусала собака. Папа попытался оправдаться тем, что, если бы не собака, я бы попал под поезд. Эти его откровения закончились кратковременным обмороком мамы, продолжительным сердечным приступом бабушки и оплеухой папе от крепкого не по годам дедушки. В довершении всего я назидательно прочитал над распростертым на диване папой, что, мол, давай вставай и вообще крепко жизнь держи за узду – и далее по тексту. Тут мама ахнула, дедушка хрюкнул, бабушка шикнула на дедушку – и все разом набросились на моего бедного папу. Он, по мере сил, отбивался, а потом благоразумно ретировался к Сене, чтобы дать родственникам осознать, переварить и, как всегда, простить и разрешить вернуться в лоно семьи, в забрызганную солнцем комнату, в окно которой буйно стучалась весенняя капель.

Проблема спортивной секции для меня оставалась открытой.

Популярное плавание было исключено сразу. В единственный доступный бассейн ни мама, ни папа водить меня не могли, потому что папу не так давно чуть не замели в кутузку за сексуальные приставания к мужчинам. А дело было так.

* * *

Надо ли вам говорить, что достать в Ленинграде красивый купальник или плавки было практически невозможно. Женщины выкручивались кто во что горазд, но в основной массе носили хлопчатобумажные трусы армейского образца и бесформенные лифчики, которые дедушка со свойственным ему солдатским юмором называл «сиськодержцы». Мне это напоминало рассказы о доблестном рыцаре Айвенго, и я был не так уж далек от истины, сравнивая купальники фабрики «Большевичка» с рыцарскими доспехами.

Многие дамы вообще не заморачивались и носили на пляжах семейное белье самых неожиданных расцветок, от желтого до фиолетового. Но только не моя мама. Она всегда исхитрялась одеваться элегантно – по мере возможности. Находилась портниха, покупалась ткань, что-то там кроилось, вышивалось, и то, что в конце концов получалось, выглядело очень даже стильно.

С одеждой еще туда-сюда, но исхитриться надо было и с купальником. И вот однажды по большому блату маме удалось купить… югославские мужские плавки. Если честно, то куплены они были для папы, но оказались безнадежно велики, поскольку соответствовали скорее маминому «широкому кругозору». Очень даже ничего такие шортики, плотно обтягивающие «галифе» – неотъемлемую особенность многих еврейских женщин. Осталось решить вопрос с верхом. Тут подсуетилась портниха, благо плавки были универсального черного цвета. Из какого-то трофейного старого красного трикотажного платья вырезали два больших треугольника, вшили чашки от лифчика, посадили на тесемку сверху и снизу – и получился отменный купальник. Мама еще умудрилась вышить бисером какой-то цветочек, и ее наряд для плавания мог соперничать с любым фирменным образцом.

После этого надо же было немедленно вывести купальник в люди, как сыронизировал дедушка. Не дожидаться же лета! И мама с папой купили абонементы в бассейн.

Как вы помните, папа плавал отменно. Мама – тоже очень неплохо, но без всяких там ныряний, кувырканий и прыжков с бортика. Более того, она терпеть не могла плавать с папой на одной дорожке, потому что он фыркал и брызгался, из-за чего портилась прическа, специально сделанная для выхода в свет. Вот такая уж была мама! Даже в бассейн она шла с укладкой и подкрашенными ресничками.

Словом, папины выходки ее, по-видимому, раздражали, и, пока он мощным кролем рассекал хлорированные до синевы воды бассейна, она тихонечко сменила дорожку.

Папа лихо развернулся кувырком у бортика и, проплыв под водой несколько метров, увидел прямо над собой белые, как макароны, ноги и аппетитную попу, плотно обтянутую знакомыми черными плавками. Недолго думая, папа эту попу по-хозяйски ущипнул. Я думаю, такого рыка бассейн еще не слышал. Обладателем точно таких же, как у мамы, плавок оказался дородный мужик, которому не помешал бы и сиськодержец в качестве дополнения к купальному костюму. От ужаса папа хлебнул воды, зашелся кашлем, отплевываясь и пузырясь в извинениях. Мужик вращал налитыми кровью глазами, пытался добраться до папы короткими толстыми ручками и, по словам чуть не утонувшей от хохота мамы, напоминал рассерженного краба в трусах. При помощи администратора и пары бутылок водки инцидент замяли, но, как вы понимаете, после такого и папа, и мама в бассейн записывать меня отказались.

* * *

Обсуждали футбол, хоккей, фигурное катание. Даже греблю на байдарках и каноэ. На слове «гребля» великолепная дедушкина дикция дала сбой в первых двух буквах, и он предложил подождать хотя бы лет пятнадцать. За что и был выгнан в булочную, а под шумок таки успел прихватить меня. И этот поход оказался для меня в определенном смысле судьбоносным.

Отличительной чертой булочной на Воинова был не только свежий хлеб, но и Петрович – отставной прапорщик, потом физрук, который потихоньку спился до грузчика, но замашки сохранил. Он умело распоряжался толпящимися женщинами, с вожделением заглядывавшими в лотки со свежим хлебом. Пропитым, но хорошо поставленным голосом он командовал:

– В одну шеренгу становись!

И женщины послушно пихались локтями, расставляя друг дружку не по росту, так по возрасту. Какая-нибудь особо ретивая старушка, подобострастно заглядывая старшему по званию в глаза, непременно добавляла: «Ать-два!» Очередь и прапор-физрук были довольны, и обслуживание проходило в теплой дружественной обстановке, без всяких там «вас тут не стояло».

У лотка с глазированными булочками за пять копеек мы столкнулись с очередной нашей родственницей, дочкой маминой двоюродной сестры, которую звали Женькой. Историю рождения Женьки, а точнее, платы за ее появление на свет, я знал очень хорошо.

* * *

Мамину двоюродную сестру звали Мара. Отличительной чертой Мары был ротик: когда она сердилась или удивлялась, то собирала губки бантиком, что, по-видимому, ей самой казалось очень привлекательным и кокетливым, а вот моему дедушке напоминало куриную гузку. С его легкой руки так все ее за глаза и называли – Марочка Куриная Жопка.

Жопка жопкой, но замуж Марочка вышла без проблем за хорошего веселого Геру, который сразу пришелся к воиновскому двору, и в назначенное время Мара и Гера объявили, что скоро у них будет мальчик. Почему Гера даже не учитывал возможность появления на свет девочки, так и остается загадкой.

Уже перед самыми родами Гера и Мара пошли в кино на фильм «Привидения в замке Шпессарт». И вот незадача! На их местах уже кто-то сидел. Наверное, по ошибке продали двойные билеты. Но хуже всего то, что свободных мест в зале больше не было.

Слово за слово, счастливые обладатели мест и Гера сошлись грудью, народ повскакивал с мест, кто-то уже вызвал милицию – и тут Мара сложила рот в дежурную гузку, только на этот раз от боли, и скорчилась в первой родовой схватке.

Гера рванул ловить такси. Поехали в ближнюю Снегиревку. На стук в приемный выползла заспанная санитарка, с сомнением выслушала бившегося в корчах Геру о том, что он рожает, и скучно объявила, что горячей воды нет. Легче было сказать запойному мужику на следующий день после возлияний, что пива нет. У Геры от ужаса чуть у самого не начались схватки. Элитный институт акушерства и гинекологии имени Отта закрыт на проветривание, а Мара уже орет во всю гузку. Тут прежде безучастный таксист, сплюнув хабарик, загнал Геру обратно в машину и со словами «Не бзди, прорвемся!» рванул такси с места. Наконец их приняли в больнице Эрисмана на Петроградской.

Мару забрали, Геру послали подальше, и тот же сердобольный таксист отвез его бесплатно на Воинова, где передал в руки изволновавшимся бабушке и дедушке. Отказавшись есть и пить, Гера врос в стул у телефона, поминутно снимая трубку и проверяя гудок.

Ночь прошла без сна.

Утром с гимном Советского Союза на всю квартиру прогремел телефонный звонок. У Геры даже не было сил говорить – он просто поднял трубку.

– Поздравляем, папочка, приезжайте!

Гера сполз со стула.

Подхватились, помчались в Эрисмана.

А надо сказать, что в Ленинграде была одна устоявшаяся традиция: за мальчика акушерке давали пятерку, а за девочку – только трешку. Таким образом, в роддоме мужское достоинство ценилось всего в два рубля. С годами оно дорожало пропорционально социальному положению хозяина, и иногда цифра могла достичь величин, вполне сопоставимых с мировыми. А уж если оно функционировало, то цены ему не было.

Но пока, сжимая в потной руке пятерик, Гера бросился в объятия выбежавшей на стук санитарки. Та радостно трясла ему руку, из которой ловко и профессионально вытащила замусоленную купюру.

– Поздравляю, поздравляю с… дочкой!

Гера продолжал машинально улыбаться и трясти толстую руку. За спиной у него давился от хохота дедушка.

Ну, потом выпили, закусили, посмеялись, и в назначенное время вернулся Гера со своей Марой в комнату на Пестеля, и назвали они дочку универсальным для обоих полов Женя.

* * *

Кто бы там наверху ни распорядился, но гены весьма заурядных родителей-технарей в Жене сложились таким причудливым образом, что она стала спортивной легендой и даже олимпийской надеждой нашей семьи.

У нее проявился по тем временам абсолютно неожиданный для еврейских девочек атлетический дар. Годам к четырнадцати-пятнадцати стены ее комнаты были увешаны многочисленными наградами, грамотами и медалями. Ее рвали на части тренеры всевозможных секций. А одна история вошла в семейные анналы…

Надо ли говорить, что учитель физкультуры ставил Жене пятерки даже за пропущенные уроки? Она была первым номером школьной команды на всех спортивных олимпиадах. На школьном фартуке не умещались золотые значки ГТО.

Так вот, на очередных соревнованиях ее, как всегда, выставили выступать за команду легкой атлетики. В этот раз неожиданно включили новое состязание – по толканию ядра. Честь школы оказалась под угрозой, и физрук запаниковал. К этому он команду не готовил. Девочки все бегали, как газели, прыгали, как кенгуру, а вот последовательниц то ли сестер, то ли братьев Тесс в команде не наблюдалось. Газели смущенно перебирали длинными ногами, на ядро смотрели уважительно, но притрагиваться боялись.

Физрук безнадежно смотрел, как метают снаряд плечистые атлетки других команд, и понимал, что в этот раз победы ему не видать как своих ушей и, соответственно, на благосклонность завуча младших классов можно не рассчитывать. Уж физик свою команду подготовит как надо, и переходящий вымпел в виде аппетитного завуча младших классов достанется ему.

Женя физрука любила – то есть не как мужчину, а как физрука. А вот с физикой у нее были нелады. Правило буравчика ей никак не давалось. Но надо ли говорить, что ядра она в руках никогда не держала и с техникой метания была не знакома?

Отпрыгавши ножницами и перекидным и получив свой золотой значок, она с интересом приблизилась к секции толкания ядра. Плечистые девахи метали снаряд на семь-восемь метров.

Когда дошла очередь, Женька взяла в ладони чугунный шар, примерилась, откинулась слегка назад, прижала его к плечу, ухом ощутив холодок металла, и выбросила вперед руку, прыжком ловко переместив вес на левую ногу. Ядро со свистом опустилось на отметке девять метров и тридцать сантиметров. Судьи онемели, физруки других команд застонали. Это была, на минуточку, норма первого взрослого разряда.

Отряхнув руки от налипшего песка, Женя с улыбкой пошла к своей визжащей от восторга команде и открывшему рот физруку.

Через минуту к ним присоединился тренер юношеской сборной по толканию ядра. С прищуром посмотрел на невысокую, плотно сбитую Женьку, недоверчиво обошел ее со всех сторон, еще раз посмотрел на записанный и перемеренный лично им результат и обратился к физруку с неожиданным предложением:

– А подари-ка мне свою кенгуру!

Кенгуру быстро отпрыгнула за спину физрука и, насупившись, стала смотреть на сцену, смахивающую скорее на торговлю рабами. Мужчины разошлись не на шутку и пытались пощупать ей руки и ноги. Еще немного – и полезли бы в рот словно лошади – считать зубы. С одной стороны, физруку не хотелось расставаться с незаменимой участницей команды, с другой – школе почет и слава… Словом, телефончик родителей дать пришлось.

Но тут семья в лице Геры и Мары уперлась рогом: ни за что! Бег – пожалуйста, теннис – ради бога, но ни о каком толкании ядра и речи быть не может! Тренер сборной телефон еще долго обрывал, даже заходил. Его чаем с булочками поили, но дочку не сдали.

И правильно – потом Женька чемпионкой города по теннису стала, в сборную Союза вошла в паре, да вот незадача, за выход в финал ногу сломала. Причем так неудачно, что на этом большой спорт для нее закончился, хотя спортивной легендой нашей семьи она так и осталась. Потом неплохим спортивным врачом стала, кстати, чужие руки и ноги лечила.

* * *

Так вот, именно с этой Женькой мы и столкнулись в булочной. С завистью я послушал о ее очередных сборах в Друскининкае, откуда она привезла голубую спортивную сумку. Сумка мне очень понравилась, и я решительно высказался за не слишком популярный в ту пору большой теннис. После недолгих переговоров и колебаний семья согласилась. Оповестили бабу Симу и деду Осипа.

Из Риги, расположенной ближе к цивилизации и ее благам, немедленно выслали сумку, ракетку и белые шорты, на которых мама старательно вышила мои инициалы. Она, как я уже говорил, вообще была большая рукодельница и обладала очень тонким вкусом.

При дефиците товаров в магазинах мама умудрялась не только очень стильно одеваться, но и готовить какие-то немыслимые блюда. Бог знает, где она доставала неожиданные рецепты, которые аккуратно наклеивала в белую общую тетрадь.

Конечно, ей приходилось что-то заменять с учетом советской действительности. Так, вместо петуха в вине она обходилась синей длинноногой курицей, которую брезгливо опаливали над плитой, держа за когтистые лапы. С вином проблем не было. Свежие фрукты заменялись на консервированный болгарский компот. Блюдо выглядело очень изысканно, но скорее напоминало мясной десерт, потому что компот был приторно-сладким. Я слизывал желе с тощего куриного бока и, если честно, предпочитал желе отдельно, а курицу отдельно. Французские изыски мне были чужды.

Мама на это говорила, что я серый как штаны пожарника. Обижаться я шел к зеркалу и долго вглядывался в свою розовую румяную физиономию. В зеркале, которое уважительно называлось трюмо, отражались комната и стол, за которым собиралась вся семья от мала до велика. Трюмо было бабушкиной гордостью, она любовно полировала его блестящую поверхность. Зеркало благодарно блестело и нахально льстило женщинам, поправлявшим пред ним прически или нарядные платья.

Я еще помню времена, когда за сдвинутыми столами не хватало посадочных мест, носили стулья от соседей, а мест все равно не хватало, потому что и сами соседи оставались за этим гостеприимным столом. Было шумно и очень радостно. На кухне хлопотали сразу несколько женщин, суетливо толкаясь у раковины и плиты.

Шли годы, трюмо тускнело, покрывалось морщинами и как-то уже бездушно отражало все ту же комнату, тот же стол – только вот стульев требовалось все меньше и меньше, а места за столом становилось все больше и больше, и однажды его перестали раздвигать. Праздники сделались тихими и малолюдными, а потом и вовсе прекратились.

Глава двадцать третья

Праздники полов в СССР, или Обмен имени Пушкина-Кацнельсона

Заканчивался ленинградский промозглый февраль, все переболели дежурным гриппом или, как говорил один мамин и папин однокурсник, гриппером. Окончание зимы отмечали праздниками вторичных половых признаков. Как мужской и женский туалет, они находились недалеко друг от друга.

Подготовка к обоим начиналась заблаговременно.

Через многие годы День Советской армии и Военно-морского флота у нас в семье отмечать перестали, а когда был жив дедушка, это считалось очень большим торжеством. Собирались дедушкины друзья-однополчане. Во главе стола сидел легендарный летчик Белоусов с совершенно обезображенным ожогами лицом. Собственно, уцелели только глаза, остальное было в багровых рубцах, страшное и бесформенное. Но ни сам Белоусов, ни другие гости, казалось, ничего не замечали. Я поначалу боялся поднять глаза, мне почему-то было не страшно, а стыдно. Его уродство притягивало взгляд, и мне было не по себе встречаться с ним глазами. Но потом я привык и перестал замечать его уродство, как и все прочие, включая красавицу жену, не отходящую от него ни на шаг и смотревшую глазами влюбленной девочки. Его нельзя было не любить: бесконечно деликатный, веселый, он сам посмеивался над своим лицом, смущая посторонних, случайно прибившихся к столу людей.

* * *

Несколько раз в год дед вытаскивал пиджак с орденами и бережно чистил их. Ужасно любил со мной фотографироваться. Бабушка тогда устроилась подрабатывать в фотоателье приемщицей, дед брал меня, и мы при полном параде отправлялись на фотосессию. Фотограф дядя Фима долго настраивал аппаратуру, критически наклонял голову, цокал языком и почему-то ужасно походил на ворону, особенно когда нырял под свою черную тряпку. Фотографии получались замечательными. Фима был мастером своего дела, особенно любил портреты и терпеть не мог банальных семейных фотографий на фоне городских достопримечательностей. Отсняв какую-нибудь провинциальную группу со стандартными улыбками и Эрмитажем или Адмиралтейством на заднем плане, он, разбирая фотографии, ворчал:

– Фоньки на фоне…

На мой наивный вопрос, кто такие фоньки, он отвечал, что, кажется, фамилия, на что дед хохотал так, что очки потели у Фимы. Дед, отхохотавшись, вытирал слезы и, глядя на фотографа, смущенного до кончика карикатурного носа, добавлял:

– Фима тушуется!

Понятнее не становилось, но смеялись уже все, и даже бабушка. А потом мы ели. Никаких изысков – что могло быть в этом пыльном ателье? Лучше всего помню вкус пшеничной каши с куском подтаявшего масла и почему-то на куске фотобумаги. Наверное, просто не хватило тарелок.

На само 23 февраля мы ходили с дедом на праздничный концерт, чаще в дома культуры, только раз, помню, пошли в Александринский театр. Я ужасно гордился, потому что мы сидели в ложе, и мне очень нравилось опираться на красный бархат и смотреть вниз в партер, где по-муравьиному суетились припозднившиеся гости.

* * *

А вот Восьмое марта отмечали по-другому.

Почему-то вдруг становилось как-то сразу светлее. И не потому, что теплело. Даже если март был лихим и метельным, город наполнялся цветами мимозы. По-цыплячьи желтые и пушистые, они прятались за бортами кондовых пальто фабрики «Большевичка», ныряли в рукава рабочих промасленных телогреек и выглядывали из свернутых в кульки «Известий» и «Советского спорта». Город улыбался во весь щербатый фасад, трезвонил четырнадцатый трамвай на Литейном, и в него на ходу запрыгивали счастливчики, разжившиеся веточкой мимозы по баснословной цене на Кузнечном рынке или у бабуси на Финляндском вокзале.

Прийти домой без этого весеннего символа было нельзя. Тебе простили бы, заявись ты навеселе после возлияний на работе и даже со следами помады на щеке: мол, сегодня – понятно, поздравлял какую-нибудь Марью Ивановну. А вот без мимозы – табу. Считай, сразу развод и дети пополам, даже если дите одно и всеми до истерики любимое.

Еще отличительной чертой этой череды праздников были открытки и телеграммы.

Они летели во все стороны, как почтовые голуби, схожие по тексту, будто их писали под копирку. Я тоже потом нашел свои открытки с красными гвоздиками бабушке Серафиме и дедушке Осипу.

На все праздники они не отличались большой оригинальностью, но тем не менее в них было что-то невероятно трогательное и теплое, и берегли их в Риге как зеницу ока, потому что написаны корявым почерком единственного внука.

«Дорогие бабушка и дедушка! Поздравляю Вас с праздником 23 февраля (или 8 Марта), желаю Вам крепкого здоровья и семейного счастья!» Позже к пожеланиям я стал добавлять, что обещаю учиться на одни пятерки, хотя эти обещания чаще на бумаге и оставались.

К праздникам выучивались новые стихи, меня торжественно ставили на стул, и, с видом на непочатую бадью оливье, дитятко выдавало стих или песню, которая, вне зависимости от сложности, вызывала бурную овацию наконец-то присевших перевести дух женщин.

* * *

Однажды перед праздником дамы потеряли бдительность в связи с подгоревшим пирогом, и я остался один на один с уже слегка отпраздновавшим на работе Сеней и его приятелем Геной.

В результате мне тут же загадали загадку, ответ на которую стоил им вечера, потому что выгнали из дому обоих.

– Ты вместо дежурной басни загадай загадку, – подначивал Сеня под добродушное хихиканье более деликатного, но не менее поддатого Гены.

Восьмое марта близко-близко

И сердце бьется, как олень!

Не подведи меня… что?

В Международный женский день.

– А что не подведет – подумай, а не придумаешь – спроси у дедушки.

Я долго перебирал слова: ириска? Киска? Сосиска?

На слове «сосиска» Сеня захохотал громче и щелкнул меня по макушке.

Мой вариант с сосиской вызвал приступ веселья у дедушки, задумчивое замечание «ну, в какой-то степени» Гены и бурное негодование женской половины.

* * *

Кстати, про друга Гену вообще стоит рассказать отдельно. Обычный парень приехал покорять культурную столицу из очень провинциального и очень еврейского городка с крайне неэстетичным названием Жлобин.

По документам он числился Геной Пушкиным. Хотя по линии мамы и по форме носа он был типичный Кацнельсон. Отличался Гена косой саженью в плечах, кулаками молотобойца и очень тонкой и ранимой душой. Он мог заплакать над отжившей свой короткий век бабочкой-однодневкой, а уж про дворовых собак и кошек говорить нечего. Двойра караулила его у подворотни, зная, что в его карманах всегда найдется чем поживиться. Иногда она приглашала осторожных приятелей по соседним подворотням. Те поначалу опасливо жались к стенам и помойным бакам, но через несколько минут, осмелев, уже вытирали грязные бока о Генины парадно-выходные брюки, поэтому аккуратнейший Гена у нас в гостях всегда имел слегка заплеванный вид.

Еще Гена писал стихи. Подписываться столь обязывающей фамилией Пушкин считал неудобным и старательно выводил «Пушкин-Кацнельсон». Многим издателям это казалось издевкой, и стихи с ходу шли в стол, не будучи даже мельком прочитанными. Впрочем, некоторые молодежные издания все-таки печатали его праздничные опусы типа:

Невские волны шумят о гранит.

Крейсер «Аврора» на рейде стоит.

Он – ветеран, принимает парад,

Гордый, как пять десятилетий назад.

Площадь согрета дыханьем колонн.

Ветром колышется море знамен.

Славься, великий советский народ!

Все мы идем к коммунизму вперед!

Несмотря на насмешки нашего главного диссидента и нигилиста Сени, Гену все любили, и было за что. Добрейшей души был парень. Девушки заглядывали ему в глаза, вздыхали, как бы случайно касаясь могучего торса, и ревновали друг к другу и, кажется, даже к Двойре, которая обходила их в этой гонке с завидным преимуществом. По-своему интерпретируя интерес женского пола к Гене, дедушка прозвал его: «Гена – до колена».

На мой наивный вопрос: «А что до колена?» – папа простонал: «Нос!» Дедушка же не мог говорить, потому что его одолел страшный кашель, от которого излечил только дежурный бабушкин половник.

Женился Гена быстро, на дочке бабушкиной подруги, не в пример ему хрупкой и слегка скандальной Кате.

Жили, однако, молодые неплохо, благодаря исключительно миролюбивому Гениному характеру. Вывести его из себя, как любого великана, было просто невозможно. Катя же, наоборот, своими пергидролевыми кудельками и теловычитанием напоминала суетливую моську.

Помню, сидит Гена на стуле посередине комнаты и мирно читает «Советский спорт», а рядом разоряется жена, пытаясь раздавать команды голосом. Выдержав минут пятнадцать эту болоночную суету, Гена, даже не оторвавшись от газеты, миролюбиво говорил: «Не утомляй – расплющу». Пока Катя обдумывала, была ли это угроза или предложение, – пыл пропадал или она забывала, что на этот раз хотела от своего невозмутимого супруга.

Про то, как Гена с Катей выменивали себе квартиру, ходили легенды.

У Гены была какая-то жилплощадь в Жлобине. Жить с тещей, хоть и ленинградской, ему, по понятным причинам, не хотелось. Подняли связи, нашли маклера и таки подыскали вариант: не в самом Ленинграде, а в Лахте, что от Финляндского вокзала всего-то пятнадцать минут – по ленинградским меркам даже и не расстояние. Только вот хозяева однокомнатной хрущевки все никак не могли решиться. Надо помочь.

Ну и чем жлобинский Гена может помочь лахтинскому Толе? Правильно! Купили ящик «беленькой», загрузились в электричку, поехали и пропали. Бабушка отпаивает подругу валерьянкой, дедушка с папой уже третью электричку встречают. До маклера не дозвониться, и адреса в Лахте никто не знает! Вроде денег Гена с собой не брал – только Катю и водку. Наконец около часу ночи, когда валидол кончился, на Воинова затормозило такси. Пару минут ничего не происходило, затем вышел водитель, обошел машину и открыл заднюю дверь. На тротуар сначала выпал Гена, потом Катя. Водитель брезгливо закрыл машину и уехал, оставив на тротуаре два тела без признаков жизни. А сверху уже бежали бабушка с дедушкой и папа с мамой. Катина мама бежать не могла. Катя лежала на Гене и смотрела мутными глазами в темное, как колодец, ленинградское небо; ее подхватили на руки и понесли в лифт. С Геной было сложнее. Пришлось будить Колю-таксиста, и в восемь рук безжизненное тело прислонили к стене. Гена бессмысленно мотал головой и машинально подносил ко рту правую руку. При этом он пытался что-то сказать. Кое-как его дотащили и свалили прямо на кухне. Туалет был уже занят начавшей приходить в сознание после стакана марганцовки Катей.

В общем, до утра бегали с тазиками, стаканами, марганцовкой. К шести Катя, обессиленная, уснула, а Гена членораздельно произнес, что надо выпить за общее дело. Все облегченно вздохнули. Через сутки супружеская чета заговорила.

Словом, приехали в Лахту, нашли Толю с Олей. Несговорчивый Толя, увидев привезенные аргументы, подобрел и предложил обмыть. Отказ был бы равносилен потере варианта. Сначала закусывали, потом закуска кончилась, а ящик еще почти полный. Катя сдалась, не те весовые категории, а Гена продолжал пить за общее дело. Уже пропили дом и даже моторку, которая ни Кате, ни Гене не была нужна. Еще бы немного – и Толя отдал бы лахтинскую квартиру в подарок, но после лодочного мотора его пришлось оттащить в койку, а самим добираться до электрички.

По морозцу как-то доползли, а вот внутри их и развезло. Пришлось от греха выходить на Ланской. Слегка отдышались и стали спускаться вниз, чтоб поймать такси. Тут у Кати на лестнице поехал каблук, Гена попытался ее подхватить, и оба рухнули на два пролета вниз под железнодорожный мост на Ланской. Кое-как отлежались, поймали такси и с остановками каждые пять минут, чтобы глотнуть свежего воздуха, доехали до Воинова. Спасибо таксисту, не выкинул, а только посчитал по тройному тарифу.

А Толя слово сдержал: квартиру поменяли, хотя Катина мама очень сомневалась. Дедушка все успокаивал, что слово, данное за бутылкой, – закон. Так и случилось, а моторку потом продали, никому оказалась не нужна.

Такая вот история, а тем временем вся семья, друзья и родственники собрались за праздничным столом по случаю Восьмого марта.

* * *

Только папы все не было. Мама и волновалась, и обижалась одновременно. Она то и дело отодвигала гардину и выглядывала в окно.

Улица темнела, пустела и становилась какой-то заброшенной и неуютной. Наконец лифт заскрипел, дернулся и остановился на нашем этаже.

Мама до звонка распахнула дверь. Так у них было заведено.

Папа стоял с какой-то смущенной улыбкой и, что самое страшное, без мимозы.

Еще теплилась надежда, что он ее прячет где-то на теле, но, когда папа стащил пальто и повернулся, по-прежнему виновато улыбаясь, стало ясно, что мимозы при нем нет вовсе.

Мама даже немного растерялась.

Дедушка бросился было папе на помощь и попытался завести разговор про дурацкий обычай, но тут же смутился, вспомнив, что сам с утра уже всех весенним символом осчастливил.

Мама молчала и чего-то ждала.

Как-то вдруг стало тихо, даже, казалось, часы перестали отсчитывать минуты. Папа сунул руку под рубашку – и мы ахнули.

На его большой ладони лежал крохотный букет фиалок. Где он достал это совершенно невозможное чудо в зимнем снежном Ленинграде, – так и осталось загадкой.

Букетик был такой нежный, что, казалось, он может завянуть от громкого слова. Дом затаил дыхание.

Мама дотронулась до папиной ладони – не до букетика, нет, а именно коснулась его руки кончиками пальцев, и было в этом прикосновении нежности больше, чем в хрупкой сиреневой головке цветка на почти прозрачной тонкой ножке.

От избытка чувств ей не хотелось даже говорить.

Казалось, что любые слова благодарности тут неуместны.

Букетик вдруг оказался в руке у мамы, это произошло так естественно, что я даже не понял, папа ли дал ей цветы, или она сама взяла их. Почему-то в полной тишине мы пошли в комнату.

У маминой кровати стояла маленькая хрустальная вазочка, купленная когда-то по случаю и с тех пор пустовавшая. И вдруг стало совершенно понятно, какие именно цветы в ней должны стоять. Фиалки отражались в стеклянных гранях, край воды безжалостно ломал стебельки.

Говорят, что фиалки сильно пахнут, мне показалось, что совсем нет. Может, запах был такой тонкий, что его не уловил мой слегка заложенный нос. А вот нежность, которую они распространяли, я буду помнить всегда. И напоминанием о ней служит маленькая хрустальная ваза, такая неуместная в интерьере современной квартиры и столь же бережно хранимая, как и то хрупкое тепло, когда, проснувшись, уже не помнишь своего сна, но сохраняешь в душе ощущение призрачного счастья и огорчаешься, что этот сон уже никогда не повторится.

Глава двадцать четвертая

Трагедия Аркаши Хайль-Пипкина, или Дачные уроки анатомии

Еще дети пальцем оттаивали дырочки на оконных стеклах мартовских трамваев и снег хрумкал под ногами, как малосольные огурцы, а уже потянулись ленинградцы в сторону Карельского перешейка, чтобы договориться о дачах на летний сезон.

Нам было легче. Состав дачников на Коммунаров мало менялся, и для хозяев мы были почти как родные.

Это лето стало последним перед поступлением в школу. По устоявшимся еврейским традициям, она должна была быть, разумеется, английской. Хорошие школы все знали наперечет, и попасть в них было непросто. В ходу был натуральный обмен: поступление ребенка обменивалось на знакомство в театре, мясном магазине, комиссионке и, что самое парадоксальное, на кладбище.

В моем случае обошлись мясным отделом в «низке», где царствовал король микрорайона Исаак. В прошлой жизни он был, наверное, скульптором. Как Роден отсекал от каменной глыбы все лишнее, так и Исаак отсекал лишние, с его точки зрения, филейные части, грудку, огузок, а оставшийся обглоданный скелет шел на прилавок. Он никогда не изменял себе, ваяя костяные остовы со случайно не срезанными кусками мяса в стиле, который потом я узнавал в скульптурах Джакометти. Плагиат, да и только.

Ненужная, с точки зрения Исаака, вырезка и другие деликатесы небрежно сгружались под прилавок и шли на столы нужных людей: все тех же работников комиссионок, ювелирных, мебельных магазинов и «Березок». Почему валютные магазины назывались «Березками», для меня так и осталось загадкой.

Помню, как знакомый моряк, ходивший в «загранку», за чеки Внешпосылторга купил мне жвачку, а маме перепал набор трусиков в коробке-сердечке со смешным названием «неделька». Мама их берегла и надевала, по словам папы, только на выход, например в театр.

Папа при этом ехидно добавлял, чтобы она не забыла продемонстрировать их в фойе. Это уже потом я понял, что для мамы, как и для других женщин, красивое белье, да и просто целые колготки были праздником, как и сам поход в театр, в ресторан или в гости.

* * *

Для нас, детей, праздником было лето. Три месяца беззаботного, бесшабашного и почти бесконтрольного счастья.

Едва оно наступило, меня с бабушкой и дедушкой эвакуировали на дачу. Ничего не изменилось, и все те же соседи стали съезжаться к началу июня. Приехали генерал с генеральшей и с неразлучным мстителем Пуршем. Генерал с годами как-то сдал и даже стал делить с котом ложе. Кот же, справедливости ради, на кровать гадить перестал. У него теперь были другие заботы – на даче появился конкурент. В этом году боковой флигелек сняли супруги Дымшицы, которые привезли с собой роскошного сиамского кота невероятных размеров, победителя каких-то там международных конкурсов кошачьей красоты.

Уже немолодой и избалованный генеральшей Пурш вынужден был отстаивать территорию. Войны велись не на жизнь, а на смерть.

Кастрированный в юности Пурш, хоть и насиловал периодически любимую подушку генерала, оставляя на равнодушной наволочке следы сексуальных домогательств, в мышечной массе уступал сиамцу-производителю. Но доказать, что старый конь борозды не портит, считал своим долгом. Все-таки персы были знаменитыми воинами.

Генерал, потенция которого уменьшалась обратно пропорционально карьерному росту, проникся и встал на сторону своего бывшего заклятого врага. Долгими дачными вечерами, объединенные общей проблемой, кот и генерал разрабатывали стратегические планы. Генерал набрасывал схемы нападения и отступления, клятвенно обещая держать тыл. Однажды, пожалев раненого, но непобежденного кота, генерал робко, впервые в жизни, предложил капитуляцию.

Пурш выслушал и в отместку поимел генеральскую подушку, а вдобавок нагадил ему в тапок.

Генерал зауважал кота, сам послал за печенкой в «Елисеевский» и вечерами стал партизанить у веранды Дымшицов, чтобы предупредить Пурша, когда противник выйдет на ночную охоту. Кот спокойно спал до тех пор, пока продрогший в защитной плащ-палатке генерал не давал неуставную команду: «Фас!»

Кстати, на это Пурш не всегда реагировал первым. Порой, не разобравшись, вылетал мятый со сна пудель Федя и на всякий случай начинал носиться за собственным хвостом. Нарушения диспозиции и дислокации жестоко карались всеми сторонами. Феде могли накидать и коты по морде, и генерал по месту, из которого рос хвост.

Пристыженно скуля, Федя шел жаловаться своему хозяину и по совместительству папиному другу Аркаше Хайкину, в девичестве Хайлю.

* * *

Тут своя история. Жил-был мальчик, и звали его, как вы уже поняли, Аркаша Хайль. Нетрудно догадаться, что с такой фамилией после войны жить было практически невозможно. Кличка Гитлер плотно приклеилась к нему еще со школьной скамьи, и в играх про войну он был дежурным фашистом.

Учителя хоть мальчика и жалели, но невольно подливали масла в огонь. Химичка, например, входила в класс, шлепала журнал на стол и выстреливала:

– Хайль! К доске!

Аркаша плелся под хихиканье класса и даже выученный урок отвечал скомканно и без энтузиазма. Мальчик был и способный, и усидчивый, а учился неровно, с тройки на четверку.

В старших классах прилепившаяся кликуха популярности у девочек не прибавляла, и, несмотря на уговоры родителей, фамилию Аркаша при получении паспорта решил менять. Но тут встала проблема: по папе Аркаша был Хайль, а вот по маме – Пипкин.

Обладатель фамилии Пипкин, несомненно, мог гордиться своими предками.

Согласно первой гипотезе, данная фамилия была образована от прозвища Пипа. Слово «пипа» в некоторых диалектах означает курительную трубочку. Следовательно, предок Пипкиных мог получить подобное прозвище в связи с тем, что курил такую трубку. Однако пипой еще называли железную трубку, дудку для выдувки стекла.

Несчастного Аркашу мало волновали его предки по материнской линии. Они могли и курить пипу, и дуть в нее – это дело вкуса, но принадлежать к клану Пип Аркаша категорически отказывался.

Бедный подросток терзался выбором.

Сочувствующий папа предложил взять двойную фамилию:

– Будешь Аркадий Хайль-Пипкин. Это даже звучит гордо.

Аркаша после этого долго с папой не разговаривал, потом забылось – отошел.

А с фамилией, кстати, легко разобрались. Начальник паспортного стола пожалела мальчика, и стал он просто Аркадием Хайкиным. Может, кому-то и не понравилось бы, но Аркаша расправил плечи, поступил в институт, окончил его с красным дипломом, женился, и жена, не раздумывая, взяла его фамилию. А что еще ей, грузинской еврейке Марианне Попидзе, было делать?

* * *

Веранду снимали Дымшицы. Интересная была семья. Познакомились они еще в медицинском институте на первом курсе. Стать мужем и женой им, видимо, показалось недостаточно – они еще и работали по соседству. Дора Дымшиц – урологом-венерологом, а Яша Дымшиц – гинекологом. Детей у них не было. Дедушка говорил бабушке, что у них друг к другу слишком профессиональный подход. Ну действительно, о какой романтике могла идти речь, когда циничная Дора за вечерним чаем, не выпуская изо рта сигарету, с гордостью заявляла, что сегодня видела совершенно роскошный шанкр на не менее роскошном члене? И что можно было ночью ожидать от Яши, который принял в день двенадцать родов?

Надо сказать, что пара эта обладала отменным чувством юмора. Деду моему их шутки пришлись по сердцу, а вот баба Геня, зная мое умение повторять все услышанное за столом в самое неподходящее время, была от них не в восторге. Так, однажды Яша, думая, что я сплю, к дедушкиному и папиному восторгу, рассказал следующую историю…

* * *

Лет десять назад, сразу после института, он проходил практику в одной больнице, где работал когда-то знаменитый, но уже очень старенький профессор гинеколог-уролог Моисей Гутман. К старости его одолела болезнь Паркинсона, и, как следствие, стали трястись руки. Ну и, соответственно, он не всегда попадал уроскопом по назначению, благо промахнуться было легко.

Несмотря на более чем почтенный возраст, профессор еще вел студенческие группы. Стайка учеников с уважением заглядывала в прибор, который Моисей вставил дрожащими руками, как он полагал, в уретру. Хорошо поставленным профессорским голосом он объяснял студентам отличия переходного эпителия мочевого пузыря, периодически поглядывая в микроскоп, торчащий из естества дебелой дамы бальзаковского возраста. Дама спокойно лежала и даже, кажется, получала удовольствие от процесса, особенно когда уроскоп находился в руках молодых дотошных студентов мужского пола. Двое особо сердобольных учеников даже поддерживали ее за немалые ляжки.

Моисей призывал учеников быть аккуратными и не дергать уроскоп из стороны в сторону, чтобы не причинить пациентке боль. Распятая на кресле мадам, краснея, говорила, что она готова принести себя в жертву науке и, если надо, провести остаток жизни с уроскопом внутри. Это настораживало и удивляло обслуживающий персонал, ведь уретра маленькая, а уроскоп размеров приличных. Медсестра даже проверила еще раз процент применяемого новокаина – может, переборщили? Да нет, вроде, все так. И тут старшая медсестра бесцеремонно отодвинула плечом разоряющегося Моисея, глянула в уроскоп, с пониманием похлопала румяную и довольную пациентку и ехидно бросила слегка растерявшемуся от такой наглости профессору:

– Моисей, ты опять в пизду попал?!

Что было дальше, Яша описывал сквозь слезы: все уже просто стонали, даже бабушка Геня, которая все шикала на всех, чтобы громко не ржали. У Моисея от позора вспотели очки и подмышки. Красная от смущения дама удовлетворенно колыхалась телом на неудобном кресле. Счастье, что студенты были в масках. Одни без извинений вылетели в коридор, другие попадали прямо тут же, у грешного гинекологического ложа.

Больше медперсонал в этот день работать был не в состоянии, все процедуры отменили, да и экзамен у группы потом принимал не Моисей, а его заместитель, тощий и бледный, как глист в обмороке, доцент Петухов.

Надо сказать, что отличить переходный эпителий мочевого пузыря от ороговевающего эпителия влагалища сумели почти все. Уж больно доходчивым и запоминающимся был урок Моисея Ароновича Гутмана.

* * *

И опять были вечерние игры родителей в преферанс, смех, гитара, походы за грибами, классики на асфальте, волейбол, прятки и все то, что делало нас такими счастливыми.

Мы придумывали какие-то новые игры, каждый день появлялись новые друзья на всю жизнь, которая казалась такой бесконечной и счастливой.

Домой нас было не загнать: целый день мы копались в воде, грязи, шарили по каким-то заброшенным подвалам, ели с одного куска, пили, отталкивая друг друга, ледяную воду из колонки, ну и, случалось, заболевали. И естественно, все разом.

В тот раз ангина не пощадила ни меня, ни Гришку, ни Маечку.

Без голоса, весь в соплях, слезах и клюквенном соке, я лежал на высоких подушках и слушал, как за стеной тетя Мирра уговаривает Гришку прополоскать горло. Тот что-то невнятно хрипел в ответ. Липкий температурный пот не давал спать, бабушка пыталась затолкать в меня порошок, я вяло отбивался.

И тут открылась дверь и влетели папа с мамой. Ничего удивительного – дедушка сбегал на станцию, позвонил, и они тут же примчались, побросав все неотложные дела. Мама положила на лоб прохладную руку, папа сел в ногах. И бабушке уже удалось затолкать в меня и куриный бульон, и морс, и даже кислючий порошок «Антигриппина».

Мама принесла бумагу и карандаши. Она, кстати, очень неплохо рисовала. Из-под ее руки стали появляться уродливые фигурки, которым она давала имена. Теснились на небольшом листке кака-сопляка, кака-кашляка и кака-температуряка. Мне давали в руки карандаш, и я жирно зачирикивал карикатурных уродцев, свято веря, что этим я борюсь с болезнью.

У папы были свои методы. Менее сентиментальный, чем все остальные в нашей семье, он не слишком надо мной причитал и считал, что я должен вырасти стойким оловянным солдатиком. Но тоже пугался моего скрипучего голоса и влажного кашля, раздирающего грудь. Заложенный нос не давал уснуть, и тогда папа взял меня на руки, завернул в одеяло и стал носить по комнате, напевая сочиненную на ходу колыбельную:

Мальчик мой родненький, мальчик хорошенький,

Мальчик мой будет спать, маленький будет спать…

И таки уболтал меня, а потом настало утро, и генерал на веранде шепотом разбирал тактику и ошибки ночного боя. Пурш сидел на столе и брезгливо нюхал вчерашнюю печенку. Потом повернулся задом и презрительно начал закапывать – то ли несвежий дефицит, то ли генерала с его вечными амбициями победителя. Он мягко спрыгнул со стола, направился к Хайкиным, где подоконник уже пригрело августовское тепло, и завалился среди желтобокой, доходящей на солнце антоновки.

Комната наполнялась запахом теплой кошачьей шерсти, смешанной со сладковатым ароматом дозревающих яблок. Некоторые были покрыты темными пятнышками, и если их не съесть, то подгнивали сбоку, и их выбрасывали за ненадобностью на помойку. Там они сгнивали окончательно, наполняя прозрачный, уже почти осенний воздух таким благоуханием, что казалось, будто кто-то разлил на земле яблочное варенье, и хозяйки ругались, прилипая к земле, когда шли выбрасывать мусор. А если проходил дождь, то хлюпала под ногами яблочная жижа уже с кислым перебродившим запахом. Тут же, на помойке, догнивали рисунки с какой-соплякой, какой-температурякой и какой-кашлякой. Они были больше не нужны – мальчик поправился, и начались сборы в школу.

* * *

Я честно хотела закончить на этой главе и даже написала эпилог, но тут произошла странная вещь. Вдруг компьютер завис, и, когда я открыла его снова, оказалось, что окончание романа не сохранилось. А пока я пыталась его восстановить, то вспомнила про мохноногую курицу и китайца Сунь Хунь в Чай, про картавую соседку, которая все сказки начинала со слов «гавным-гавно», про козьи яйца и пиздцовую шапку – и тогда я поняла, что правильнее будет этот роман не закончить никогда. Не исключено, что в дальнейшем появятся новые главы. И добавляться они будут до тех пор, пока стоит старый дом на улице Воинова, пока есть квартира с сорокаметровой комнатой и узкой нишенкой, пока есть камин с так и не найденным кладом и смотрит с потолка падший ангел, хранитель памяти и тепла той семьи, из которой осталась одна я.

Коммунальные конфорки

Предисловие

После всех скитаний по городам и странам у меня сохранилось очень немного дорогих сердцу мелочей, напоминающих о детстве, о любимом городе и о семье, в которой мне посчастливилось родиться и вырасти.

Одна из таких реликвий – мамина тетрадка, куда она и бабушка записывали рецепты и вклеивали вырезки из газет и журналов с разными полезными советами по домоводству.

Как и любая радушная хозяйка, я люблю накрыть богатый стол, экспериментировать с продуктами и специями, чтобы удивить и порадовать гостей. Я не претендую на лавры Елены Молоховец, автора одной из первых кулинарных книг, но и у меня есть фирменное блюдо, которое привлекает на огонек как друзей и родственников, так и совершенно незнакомых людей. Оно известно всем, но каждый готовит, украшает и подает его гостям по-своему. Это сборная солянка. Я готовлю ее из совершенно не связанных друг с другом историй, которые мне удалось подслушать, подглядеть, запомнить, пересказать на свой лад и сложить вместе.

С удовольствием поделюсь этим рецептом.

Сначала размораживаете память. Тут надо запастись терпением и деликатностью. Нельзя торопиться – грубо откалывая и отбрасывая годы, можно в спешке потерять самое важное и дорогое, и солянка выйдет пресной, безвкусной. Медленно согревайте память теплотой своего сердца, перебирая старые фотографии, письма, семейные реликвии.

Затем в кастрюлю с размороженной памятью добавляете до краев любви, немного слез от болезней и утрат, горечь поражений, остроту чувства юмора, большую пригоршню доброты. Тщательно перемешиваете, доводите до готовности, разливаете по главам и предлагаете читателям.

Каждый воспримет книгу по-разному. У кого-то уже первая глава вызовет изжогу и несварение желудка, и он брезгливо выбросит остатки на помойку, другой проглотит целиком, даже не разобрав вкуса, а кто-то будет смаковать, тщательно разжевывая, и попросит добавки.

Надеюсь, что в этой книге собраны главы на любой вкус.

Поэтому я и назвала книгу «Коммунальные конфорки».

Приятного аппетита! То есть, простите, увлекательного чтения!

Глава первая

Неожиданные последствия пребывания папы в застенках КВД

Несмотря на то что я был единственным и беззаветно любимым сыном и внуком, излишней опекой взрослые мне не докучали. Даже бабушки и дедушки с определенного возраста позволяли мне гулять с друзьями с утра и до упаду, справедливо полагая, что это исключительно полезно для здоровья. Так что мальчик я был без комплексов, довольно боевой, умел за себя постоять и за словом в карман не лез. Сколько бабушка с мамой на дедушку и папу ни цыкали, голова моя была полна емких или, в дедушкиной интерпретации, ебких выражений, которые я, естественно, употреблял в самый неподходящий момент.

Я сам до сих пор не понимаю, делал ли я это по наивности или из мелкого хулиганства, ожидая бурной реакции взрослых. Дедушка Миша не знал удержу ни в радости, ни в гневе. Он хохотал до слез, если ему было смешно, и крушил все на своем пути, если его всерьез злили или обижали близких ему людей.

Семья у нас была достаточно простая, рабочая, постоять за себя могли все, включая даже маму, а уж про ее старшего брата Сеню и говорить нечего – он вообще драться научился прежде, чем ходить. Бабушка Геня рассказывала, что он терпеть не мог кашу и выбивал у нее из рук тарелку еще в бессознательном возрасте. Вслед за тарелкой последовали разбитые стекла в парадных и школьные окна. А уж про драки и говорить нечего: фингалов под глазами и даже сломанных костей было без счета по обе стороны баррикад. Зато никто и никогда не обижал его по национальному вопросу.

Только раз его обозвали жидовской мордой. В ответ Сеня так въехал обидчику по физиономии, что, невзирая на все старания травматолога, нос у того остался с характерной горбинкой, превратив абсолютно русского, но чернявого и смуглого от природы Колю Игнатова в типичного карикатурного еврея. И поскольку бьют, как известно, не по паспорту, а по морде, то Коле стало регулярно доставаться от дворовых антисемитов. Несчастный Игнатов во время расправ кричал, норовил спустить брюки и предъявить неоспоримые доказательства своей непринадлежности к еврейской нации, но со спущенными штанами всю жизнь не проходишь, а нос на виду. Даже в отделе кадров, когда он потом устраивался на режимный завод, сомневались и сто раз проверяли документы. Откуда им знать, кто скрывается за фамилией Игнатов? Так вот Коля и страдал всю жизнь, пока не смирился, плюнул и не уехал в Израиль, женившись на бывшей однокласснице. Вот что неосторожная детская драка с человеком сделала!

Кстати, для Сени то происшествие тоже не обошлось без последствий. Дело чуть не дошло до милиции, но вступился дедушка. Пришлось надеть ордена и проставиться всему отделению. Разобравшись с правоохранительными органами, деда Миша дома устроил сыну такой разбор полетов, что тот пожалел, что его не забрали в детскую комнату милиции. Дед и за меньшие провинности Сеньке спуску не давал и за каждое стекло или мелкую драку раскрашивал его задницу так, что тот долго не мог сидеть. Сеня даже рассказывал, что он, когда дедушку в очередной раз вызывали в школу, заранее подкладывал в штаны плотный картон, чтобы смягчить удары. Солдатский дедушкин ремень с гулом опускался на плоский от подложенного материала зад, Сенька фальшиво взвизгивал, а дедушка, посмеиваясь в усы, делал вид, будто ничего не замечает. После чего стороны расходились до следующей экзекуции вполне довольные друг дружкой, а спустя какое-то время история повторялась снова.

Надо ли говорить, что меня легкий на руку дедушка не трогал и пальцем, даже когда я этого точно заслуживал. А уж если кто-то случайно или, не приведи господь, с умыслом меня обижал, тут он вообще берегов не видел, и иногда случались совершенно курьезные истории.

Когда мне исполнилось года четыре, мама с папой решили отправить меня на летнюю смену в загородный садик от завода «Электросила». Садик был достаточно богатый и достать туда путевку было непросто. Для этого ребенок должен был несколько месяцев ходить в городской садик, но сработали, как ни странно, папины связи.

* * *

Что это были за связи – история отдельная. Папа очень долго не мог себя найти после института. Дело в том, что от природы он был скорее прирожденным администратором, чем врачом, его флотская выучка и жизненный опыт позволяли наладить практически любое разваленное хозяйство. Начинал он, как и мама, в поликлинике, но мгновенно вырос до начмеда и так построил регистраторш и медсестер, что его стали бояться больше главного. Тот, конечно, вынести это не смог и решил избавиться от потенциального претендента на свое место, по великому блату предложив папе должность заведующего КВД – кожно-венерологического диспансера. Дедушка на это сказал, что для солидности в названии явно не хватает буквы Н, но у папы есть шанс превратить славное медучреждение в образцово-показательную культурную точку, где будут собираться все сливки общества, пусть и слегка подпорченные неприличными болезнями.

Между прочим, должность действительно была хлебная. Можно было неплохо нажиться на незарегистрированном подпольном лечении гонореи и сифилиса, но папа, с его замашками неподкупного красного чекиста, был непоколебим. Более того, он создал на базе КВД научную лабораторию. Стоило ему пресечь расхищение агара, спирохеты принялись размножаться с невиданной скоростью, и папа вскоре стал главным поставщиком материала для многих медицинских и микробиологических научно-исследовательских учреждений. И если Шаудин и Гофман открыли спирохету, а Александр Флеминг разработал пенициллин, то Александр Иванов придумал, как размножать трепонем в геометрической прогрессии.

Возбудители галльской болезни, оказывается, нуждаются в нежнейшем уходе и не растут ни в тепле, ни в холоде. Этих тварей надо подкармливать кусочками говяжьих почек и помещать в щелочной агар при температуре ровно тридцать семь градусов, не выше и не ниже. Папу стали узнавать в мясном магазине и оставляли свежие почки. А вот дедушка, увидев невинный, даже не засеянный агар в домашнем холодильнике, пообещал папе отбить его собственные почки. Бабушка, обычно весьма миролюбивая, пообещала помочь.

Папа, несмотря на угрозы, не сдавался. Каждый вечер он совершал попытки разложиться на столе со своими пипетками, агарами и микроскопом. Напрасно он уверял, что это совершенно безопасно и его бледноликие красавицы немедленно умирают от воздуха, его прогоняли на лестницу. Там он, пригорюнившись на подоконнике, пел своим бактериям колыбельную:

– Спирохета бедная, отчего ты бледная?

И, не дождавшись реакции от безучастных к его ариям спирохет, сам за них отвечал:

– Оттого и бледная, потому что бедная!

Терпение домашних лопнуло окончательно после жалобы соседки на то, что, когда она, усталая, возвращалась с работы, папа участливо спросил:

– Что это вы, Валечка, как-то с лица взбляднули?

И несмотря на то, что папу как главного поставщика возбудительниц сифилиса знали и уважали в научных кругах и даже предлагали писать диссертацию на предмет размножения трепонем, семья настояла на немедленном увольнении с должности. Ему на смену пришла микробиолог Коровина. В полном соответствии с фамилией ей по душе был бруцеллёз, и папины спирохеты, лишившись теплоты и понимания, захирели и сдохли.

Неунывающий папа устроился начмедом в санчасть завода «Электросила». Опыт работы с капризными спирохетами помог ему быстро дисциплинировать весь женсостав местного медпункта, и он направил свою энергию на заводскую столовую. Санитарным врачом папа не был, но порядок уважал и часто без предупреждения заходил с проверкой в большой зал столовой, где на каждом столике стояла угрожающая табличка «Яйцами и пальцами в солонку не тыкать!».

Проверив чистоту столов, он шел на кухню. Там уже обычно были готовы – штормовое предупреждение «Иванов на горизонте» за доппаек подавала уборщица Клава.

Маневрируя с крейсерской скоростью среди плит и холодильников, папа сразу направлялся в подсобку, где благодаря невероятному чутью легко находил припрятанные сумки с ворованными продуктами. После серии очередных клятв, проклятий, выговоров и увольнений папа опять на некоторое время запирался в медпункте завода, приводя в порядок документы. Кстати, во время его пребывания у власти сильно сократилось количество пропусков по болезни. Все знали, что Иванов больничные по похмелью не выдает, подарков не принимает, а из особ женского пола предпочитает собственную жену.

Правда, однажды он сам обеспечил двоим работягам больничные листы. Эти двое не поделили бульки в «маленькой» в пятницу после работы. Слово за слово, перешли на личности, и дело уже принимало серьезный оборот, но неподалеку оказался доктор Иванов. Вспомнив свою флотскую юность, он легонько взял оппонентов за шкирку и свел лбами. А потом сам же и госпитализировал обоих с сотрясением мозга. Долго писал объяснительные, но свидетели нашлись, папу реабилитировали и даже наградили той самой путевкой на дачу от детского сада, о которой шла речь выше.

* * *

Трудно даже себе представить, что сказали бабушка и дедушка моему несчастному папе, когда он пришел с известием, что я на месяц вместо традиционной съемной дачи в Сестрорецке еду в летний детский садик от завода. Но, как ни странно, мама его поддержала, мотивируя решение тем, что мне необходимо общаться со сверстниками.

Родительский энтузиазм несколько поутих, когда меня привезли ранним утром к заводу «Электросила», где стояли пять готовых к отправке автобусов. Я не очень понимал, что происходит, но, когда меня взяла за руку чужая тетя и, уговаривая, повела к одному из стоящих «Икарусов», я обернулся и громко заревел.

Бабушка, которая увязалась с нами, наверное, не убивалась так, даже когда провожала дедушку на фронт. Деду Мишу, к счастью, на проводы не взяли, а то в это утро я остался бы сиротой. Мама, уже менее уверенно, уговаривала бабушку, что все будет хорошо. Папа же как-то растерялся и не к месту ляпнул, что, если что случится, нам сразу сообщат. После этого бабушка с ним вообще перестала разговаривать и по дороге обратно долго утирала слезы и сморкалась. Дома она долго о чем-то шепталась с дедушкой. Тот помолчал, посмотрел на часы, куда-то вышел, потом вернулся и приказал бабушке собираться: мол, завтра они уезжают в гости к его сослуживцу на дачу и больше под одной крышей с этими моральными уродами – тут он выразительно посмотрел на моих бедных родителей – он жить не желает.

То, что дача оказалась в остановке электрички от детского садика, куда меня сослали, никого не удивило.

Папа махнул рукой, а мама только обрадовалась такому «случайному» стечению обстоятельств.

Не спав всю ночь, на первой электричке бабушка с дедушкой рванули в выездной детский садик. Я по малолетству мало что помню, но в памяти навсегда запечатлелись стоящие в ряд у стены горшки, босые ноги на холодном кафельном полу и что-то склизкое в тарелке, от чего меня, по-моему, даже вырвало. Чемоданы и сумки еще не были распакованы, потому что, разумеется, никто не ждал нашествия родственников в первое же утро. Обычно все-таки даже самых беспокойных родителей хватает дня на три-четыре. Это можно понять: многие из них затурканные работяги, а то и лимитчики, живущие в одной комнате с детьми, и поэтому они хотят элементарно насладиться простыми житейскими радостями. В результате мест в яслях через месяцев девять обычно опять катастрофически начинает не хватать. Сезон, так сказать, нереста.

Ту картину маслом, которую увидели бабушка и дедушка, мне потом долго описывали. Счастье, что папа и мама не поехали с ними, а благоразумно остались в городе.

Еще не успели выкинуть в помойное ведро недоеденную и недоблеванную воспитанниками кашу, как на входе в столовую, в сопровождении возмущенно суетившейся нянечки, нарисовались бабушка с дедушкой. Они в волнении крутили головами, не узнавая любимого внука.

Я вскочил из-за стола и, как щенок, бросился в ноги к бабушке, вдыхая запах такого родного трикотажного платья. На мне красовались перекрученные колготки с биркой «Света Петрова», под которыми не было трусов, майка наизнанку и панама с биркой то ли «Жора», то ли «Жопа».

Бабушка ахнула и покачнулась.

У дедушки заходили желваки под скулами. Он снял с меня панаму, щелчком стряхнул уже пригревшуюся в кудрях сытую вошь и тяжелыми шагами направился в сторону кабинета директора лагеря. За ним с воплями: «Куда! Нельзя!» и почему-то: «Скорую!» – бежал персонал садика.

Кричали и висли на дедушкиных руках вмиг протрезвевшие после празднования начала смены воспитательницы, раздобревшие на ворованных харчах нянечки и работницы общепита.

Дедушка поступью командора шел в сторону кабинета директора садика, которую звали, как и положено, Анна. Был еще порох в пороховницах у майора танковых войск в отставке!

Одним ударом деда Миша выбил дверь.

Полуодетая Анна сидела на коленях местного жеребца, а по совместительству завхоза Юры Куперштейна, и обсуждала смету на будущий месяц.

Дедушка тяжело посмотрел на обоих, подошел и одним движением нахлобучил то ли Жорину, то ли Жопину панаму на мигом вспотевшую лысину Куперштейна.

Из-за его спины испуганно кудахтал персонал.

Растолкав всех, со мной на руках, влетела бабушка:

– Миша, не убивай его! Тебя посадят, и внук будет тебя стесняться!

Внук как клещ, вцепившийся в бабушкины плечи и уже грызший яблоко, готов был боготворить дедушку, что бы он ни сделал с Куперштейном, Анной, да хоть со всеми остальными работниками детского садика.

Дедушка опомнился и подозрительно вежливо спросил, что надо подписать, чтобы забрать внука сейчас же?

Некоторые слова из его речи я не понял – что-то про сучья, которые почему-то были драные, наверное, зайцы с них объели кору. Бабушка ойкнула и закрыла мне уши, но дедушке не возразила.

Зато слившиеся в объятиях Анна с завхозом поняли все прекрасно. Толстомясая директорша неожиданно бабочкой слетела с колен вмиг потерявшего мужскую силу Куперштейна, и процесс подписания документов прошел скорее в дружественной обстановке.

Сразу нашелся мой чемоданчик, с меня содрали облепленные кашей многострадальные колготки Светы Петровой и переодели в штатское.

Нянечки, которые терпеть не могли зажравшегося наглого завхоза, отнеслись к дедушке, как население оккупированных территорий к солдату-освободителю: напоили компотом из сухофруктов, наспех сделали на дорогу бутерброды из припрятанного сыра и масла и долго махали вслед руками.

Я ехал домой в электричке, надежно охраняемый с двух сторон моими дорогими бабушкой и дедушкой.

* * *

Решили выйти в Сестрорецке, прогуляться и заодно поинтересоваться, не сдана ли наша веранда на проспекте Коммунаров.

Рядом с вокзалом стоял желтый кинотеатр «Прожектор». На афише были нарисованы разноцветные листья кленов и мальчишка с красками в руках.

– Сказ-ка про чу-жи-е крас-ки, – громко по слогам прочитал я и вопросительно посмотрел на дедушку.

Дедушка и бабушка вообще мало в чем мне отказывали, а в этот день я мог просить все что угодно.

Через пятнадцать минут я сидел в кресле кинотеатра и смотрел мультфильм про человечков-осенников, которые разрисовывают листья кленов в разные цвета, и про мальчика Кузьму, который украл краски у одного осенника, из-за чего один клен остался зеленым. А потом Кузьма стал сам рисовать прекрасные картины. Все не уставали восхищаться, но когда произведения Кузьмы оказались на выставке, то с изображенных на полотне кленов слетели листья, потому что они были написаны ворованными красками.

С тех пор зеленые листья клена в осеннем лесу вызывают у меня жалость и желание взять палитру, превратиться в человечка-осенника и покрасить листья клена-одиночки, такого беспомощного в своем неуместном наряде. Он напоминает мне Золушку, не успевшую сбежать с бала до полуночи и теперь смущенно стоящую под презрительными взглядами расфуфыренных сестер. Зеленый и гордый, клен будет безнадежно ждать своего человечка, пока, наконец, холодный ветер не сорвет с него так и не пожелтевшие листья и не избавит от страданий до следующей весны, когда на несколько месяцев, до осени, он снова станет таким же, как и все.

Глава вторая

Знал ли Майн Рид о средстве от блох, или Как обучить простую дворняжку кавалерийскому галопу

В нашей семье все любили читать. Мама доставала по блату редкие издания, выписывала журналы, а то, что не могли достать, брали в библиотеке. Вот и меня приохотили к чтению с ранних лет. Книги я проглатывал одну за одной, причем читал все без разбора и где угодно – в том числе, конечно же, в туалете, под одеялом с фонариком, даже почему-то в шкафу, зарывшись в ворох одежды.

Сначала родители пытались проводить ревизию того, что я читаю, потом махнули рукой, решив, что пусть лучше я узнаю о некоторых сторонах жизни из книг, чем в подворотне. Хотя вскоре нашлось очень простое решение, позволявшее не подпускать меня к некоторым книгам раньше времени. Книжного шкафа у нас не было, зато папа с дедушкой купили обычные полки, поставили их одна на другую, прибили к стене и получился самодельный стеллаж. На нижние полки поместили детские книги, чуть выше стояли Конан Дойл, Майн Рид и Вальтер Скотт. Под самым потолком падшему ангелу, которого так и не удалось отмыть от настойки из черноплодной рябины, доверили охранять от моих посягательств Куприна, Мопассана, Бальзака и Бунина. Такой вот родительский контроль прошлого века. Никто не делал зарубки на двери, чтобы измерить мой рост, – и так было все понятно: раз дотянулся до новой полки – значит, прибавил двадцать пять сантиметров. Так и говорили: вытянулся за лето на полполки. На то, что я мог подставить стул, закрывали глаза, впрочем, высокой стремянки, позволяющей дотянуться до Мопассана, в доме не было. Пришлось ждать, пока подрасту, потому что высокорослый Гришка читать не любил, и для его целей, которыми он не делился даже со мной, вполне хватало атласа по анатомии или наглядного пособия по акушерству и гинекологии.

Многие книги из родительской библиотеки мне сохранить не удалось, а вот оранжевый шеститомник Майн Рида до сих пор стоит на полке. Много лет спустя, став взрослым, я как-то открыл шестой том, где «Всадник без головы», и нашел написанный маминым почерком рецепт быстрого и эффективного избавления от блох. С безголовым всадником и блохами связана целая история.

* * *

Началось все с того, что однажды я покрылся сыпью.

Обычно на мои ссадины и царапины внимания обращали мало. Я и сам был порезоустойчивый и по пустякам домой не бегал, прекрасно зная, что царапины достаточно залепить подорожником, а укусы насекомых смазать слюной. Только однажды потребовалась помощь: тугая дверь подъезда ударила меня по лицу, сломав нос и выбив несколько зубов – к счастью, молочных. Маму чуть инфаркт не хватил, когда она увидела мое залитое кровью лицо. Нос, кстати, так кривоватый и остался. А в прочих случаях все обычно заживало как на собаке.

Но в тот раз с волдырями все испугались не на шутку. Сначала мама обратила внимание на мои ноги, а когда раздела, то ахнула. Мой зад и ляжки были покрыты многочисленными прыщами, которые к тому же нещадно чесались. Я, естественно, все раздирал в кровь, от этого волдыри сочились и нарывали.

Неделю вся семья говорила исключительно о цвете и размере прыщей. А дедушка, как истинный военный, даже набросал топографическую карту и обозначил объекты на местности. Каждый вечер на столе расстилалась чистая обеденная скатерть, меня клали на живот и рассматривали под лупой мою прыщеносную задницу. Деда Миша тщательно сверялся со схемой, вносил изменения с зашифрованными комментариями. А поскольку прыщи в боевых документах Советской армии не учитывались, то он по старой привычке применял условные обозначения бронетехники: незрелые прыщи помечались как танки, самый спелый, готовый лопнуть, с уважением назывался «танк командира батальона», а уже прорвавшийся и сочившийся – «огнеметный танк». Если на прыщ накладывали мазь, то он наносился на карту моей попы как «боевая точка с комплексом противотанковых средств». Что пометил дедушка знаком БМП с минным тралом, он и сам не помнил, но на всякий случай не удалял. Через неделю по его схеме можно было проводить занятия по военной подготовке.

Наконец маме эти ежевечерние игры в войну надоели, и при поддержке бабушки меня повели к известному профессору дерматологу (или к «дерьмотологу», как уточнил дедушка). Записаться на прием маме удалось через знакомых.

Деда Миша предложил взять с собой тщательно подготовленную схему, но мама отказалась, сославшись на то, что профессор штатский и может не понять шифровки, а время приема слишком ограничено, чтобы заниматься ликбезом. Тогда дедушка предложил найти специалиста в Военно-медицинской академии. Тут резко вмешалась обычно миролюбивая бабушка, сказав, что если дедушка так скучает по казарме, то пусть сначала пойдет в наряд на кухню – чистить картошку, а заодно помоет пол на вверенном ему объекте. Видимо, генеральский тон дедушку убедил, и он покорно вышел. Скоро из кухни раздался стук кастрюль и веселый голос дедушки:

Полюбила я танкиста, только раз ему дала.

Всю неделю сиси мыла и соляркою сса…!

Бабушка закатила глаза и захлопнула дверь. Папа немедленно вызвался помочь дедушке, и уже скоро оттуда раздался заразительный смех и грохот упавшей посуды.

…Дерматолог восседал в положенном по статусу кресле из натуральной кожи, как царь на троне. Он был такой важный, что даже не удосужился встать, когда мы вошли. Пренебрежительным кивком головы он указал бабушке и маме на стулья и, прикрыв глаза, приготовился внимать. Мама с дрожью в голосе поведала доктору мои симптомы. Потом бабушка, почему-то даже встав, долго рассказывала, как после появления сыпи она перемыла весь дом, перекипятила все постельное белье и стала покупать для меня продукты только на рынке. Дерматолог, не открывая глаз, одобрительно тряс бульдожьей мордой. Мама и бабушка умолкли и переглянулись в ожидании вердикта.

Морда дерматолога по-прежнему оставалось безучастной ко всему происходящему. Тогда и я решил внести свою лепту и, так сказать, разбудить спящую собаку.

Недолго думая, я громко ляпнул:

– А может, доктор, меня клопы или тараканы покусали?

Дерматолог очнулся, зато чуть не грохнулась в обморок баба Геня. Такого позора она вынести не могла! Какие тараканы?! В ее дом даже муха не залетала, ведь в такой чистоте нечем было поживиться!

Мама одернула меня, но было поздно.

Дерматолог открыл утонувшие в щеках глаза и от этого еще больше стал похож на бульдога. Впрочем, он неожиданно заулыбался и даже встал. Предложил мне залезть на кушетку и спустить штаны. Бросив беглый взгляд на мой пятнистый зад, напоминающий гигантскую божью коровку, он спросил:

– У вас животные в доме есть? Вашего мальчика, уж простите, дамы, блохи покусали!

Вы представляете, что означает сказать еврейской бабушке, что у нее блохастый внук? Тут может понадобиться не дерматолог, а реаниматолог! Ее спешно посадили, поднесли стакан воды и ватку с нашатырем.

Пока бабушка приходила в себя, мама смущенно оправдывалась, что в доме животных нет. Из меха есть только бабушкина шуба, но она на лето пересыпается нафталином и не кусается.

А вот я сразу догадался, откуда на мне блошиные укусы и почему на столь интимном месте, но благоразумно помалкивал.

За месяц до этого знаменательного похода к кожнику я наконец дорос до Майн Рида. Первым мне в руки попал «Всадник без головы». Поскольку из сверстников я читал больше всех и язык у меня был подвешен очень неплохо, то, помимо обычных мальчишеских дворовых развлечений, мы играли в пересказанные мной сюжеты из книг, хоть были они в вольной интерпретации, с некоторыми отступлениями от текста. Для игры во всадников самое главное было раздобыть лошадь. Проблему головы мы решили оставить на потом. На улице Воинова, сами понимаете, лошади не паслись. В последний раз пост конных юнкеров был выставлен на нашей улице (тогда еще Шпалерной) в вечер революции, но ни лошади, ни юнкера с поставленной задачей тогда не справились. Ближайшая каменная лошадь была в Летнем саду, но туда нас не пускали.

Пришлось обойтись подручными средствами. Крашеная деревянная лошадка мало походила на дикого мустанга Кастро. И тут во дворе нарисовалась Двойра-Ханум со своей свитой. Двойра была крупной упитанной собакой и вполне могла сойти за пони или недоношенного жеребенка. Ее поклонник, соседский овчар, подошел бы больше, но он к себе никого не подпускал. Двойра же и так была добрейшей собакой, а уж за кусок колбасы она разрешала нам делать все что угодно. Она покорно согласилась стать лошадью Мориса Джеральда. Правда, ей тяжело давался кавалерийский галоп, и она постоянно останавливалась, то лихорадочно вгрызаясь в собственный бок, то присаживаясь по нужде. В качестве попоны мы набрасывали на нее коврик для вытирания ног, а уздечкой служил дедушкин брючный ремень. Вместо стремян перебрасывали через спину папин эспандер и вставляли ноги в кольца для кистей рук.

Мне трудно сказать, водились ли блохи на диких лошадях в прериях и были ли покусаны попы Мориса-мустангера или Генри Пойндекстера, но на Двойре, как и на любой дворовой Жучке, блох было предостаточно. Проблема отсутствия головы у всадника решилась автоматически, потому что в реальности нормально соображающей башки ни у одного из нас не было. В результате мы просто садились на Двойру-мустангершу, которая в награду за оказанную честь радостно делилась с нами своими многочисленными блохами.

Вот эту историю про мой полуголый зад, восседающий на дворовой собаке, изображающей дикую лошадь, и пришлось рассказать в кабинете дерматолога, когда меня все-таки начали подробно расспрашивать. Тут нашатырь понадобился уже маме. Зато кожник хохотал во всю свою бульдожью пасть и даже похвалил меня за находчивость. Мы расстались практически друзьями, доктор поделился с нами рецептом для моей попы и рекомендациями для Расула, как лечить Двойру.

Дома все это пришлось повторить на бис дедушке и папе. После некоторых разборок, слез, клятв, взаимных упреков, поцелуев, беззастенчивого хохота и перекладывания вины друг на друга деда Миша взял бутылку водки и смесь для выведения блох и отправился в дворницкую. Как там некошерный еврей собирался брататься с непьющим мусульманином, было не очень понятно, но через какое-то время из подвала донеслась молодецкая русская песня:

– Степь да степь кругом….

Видимо, ничего ближе по тематике к прериям им в голову не пришло. Дуэт нещадно фальшивил, но выводил рулады громко – встреча, судя по всему, проходила в теплой и дружественной обстановке.

Тихая Гульнар мазала лекарственной болтушкой спину опозоренной Двойры, и они шептались о своем, о женском.

* * *

А тем временем на город спустились густые сумерки. Лучи солнца отразились в окнах верхних этажей и погасли. Даже в самые длинные и светлые июньские ночи в нашем дворе-колодце было темно и сыро. Почти каждый год Нева, гонимая западным ветром, перехлестывала через каменные парапеты и заливала подвалы прилегающих к набережной улиц. Большая серая крыса бесшумно вылезла из-за мусорного бака и села на ступеньки. Она ничего и никого не боялась. Крыса была для этого слишком стара и мудра. Ее прапрапрабабка вела за собой стаю по Шлиссельбургскому тракту к мельницам блокадного Ленинграда. Их давили танками, пытались в них стрелять, но они упорно шли к цели. Крысы были организованны, умны и жестоки.

Старая крыса тоже научилась выживать и теперь по праву была вожаком стаи. Она всегда первой чуяла, когда приближалось наводнение. Подняв усатую морду, крыса посмотрела вверх. В окнах квартир горел свет, там было тепло и сытно. Но это было жилище чужаков, ее дом был внизу: в пропитанных невской водой подвалах и таинственных катакомбах большого города. Крыса постояла на крыльце еще мгновение и скользнула в узкий лаз, ее длинный хвост прошуршал по ступенькам, и снова стало тихо.

Глава третья

Что такое бархатный сезон, или Ихтиандр с улицы Воинова

Бабушка и дедушка выросли в традиционно больших еврейских семьях, у каждого было по пять братьев и сестер. Мой бедный папа терялся и путался в многочисленных маминых двоюродных братьях и сестрах. Очень часто их еще и звали одинаково, поэтому, говоря о ком-то из родни, обычно уточняли, чей именно это сын или дочка. Так, бабушка могла часами разговаривать по телефону с Любой Бориной или встретиться на Пестеля с Любой Галиной. А еще я очень долго думал, что Зина Картавая – это имя и фамилия. А на самом деле это прозвище приклеилось к милейшей и интеллигентной бабушкиной знакомой, страдавшей, увы, дефектом речи. Бедная Зина, сама того не желая и даже иногда не подозревая, являлась источником совершенно неожиданных словечек и целых выражений, которые пополняли из без того богатый дедушкин лексикон и передавались из уст в уста, превращаясь в крылатые фразы.

Так, туалет превратился из «интимного пространства» в «интимное просранство», все сказки начинались не словами «давным-давно», а «гавным-гавно», ну а верхом всего был знаменитый ленинградский поребрик, который благодаря косноязычию Зины к безграничной радости дедушки превратился в поеблик.

Дедушка готовился к приходу Зины заранее, из укромного места извлекалась специальная записная книжка. Зина, видя, что дедушка надевает очки и достает ручку, смущалась и картавила еще больше, и под общий хохот рождалась очередная цитата:

– Во’оны ка’кали и низко летали над землей.

Кто только не приходил и не жил у нас на Воинова! Многочисленные родственники, знакомые, друзья семьи и родственники друзей семьи. Возможно даже, что бабушка и дедушка не всех из них знали, но в силу гостеприимного характера никому не отказывали.

Посетив Ленинград, обогащенные впечатлениями от прикосновения к культурным ценностям и бабушкиными заготовками гости и родственники разъезжались по местам прописки. При этом некоторые, кисло приглашая к себе в гости, не оставляли правильного адреса и телефона.

После одного неудачного эксперимента, закончившегося ночевкой на вокзале в Вильнюсе, папа с мамой предпочитали или брать путевки, или даже жить на съемных квартирах дикарями, но ни от кого не зависеть.

В этом году они засобирались в Пицунду с друзьями. Отпуск пришелся на сентябрь, и в доме впервые прозвучало таинственное словосочетание «бархатный сезон».

Мне почему-то сразу представилось бабушкино панбархатное выходное платье. Я любил забираться с игрушечным биноклем в шкаф-рубку и становиться капитаном, ведущим корабль в штормовом море навстречу практически неминуемой гибели. Над головой раскачивались тяжелые иссиня-черные мягкие складки, которые в зависимости от игры моего воображения были то бурными волнами, то грозовыми тучами. Если прищурить глаза и долго вглядываться между створками шкафа, можно было увидеть в зеркале отражение хрустальной люстры, которое по форме напоминало никогда не заходящий Южный Крест. Если зажгли свет, значит, на горизонте скоро должен появиться долгожданный берег, скажем Кейптаун или Мельбурн, и можно будет наконец оставить капитанскую рубку и отправляться ужинать на камбуз, где бравого моряка ждут сырники или ленивые вареники со сметаной и вареньем.

На самом же деле бархатный сезон, который раньше приходился на весну, назван так вовсе не из-за темноты южной ночи, а в честь наплыва самой богатой и респектабельной публики после дешевого ситцевого и относительно фешенебельного шелкового сезона. Но мне до сих пор ближе моя версия о бархате густых сумерек. С годами воображение перелицевало бархатное платье в плотно запахнутый плащ Казановы, темная южная ночь превратилась в нашу версию венецианского маскарада с теми же элементами таинственности и порока, где обольстители местного разлива и залетные гастролеры обычно играют по заранее известным правилам. Все они под покровом южной ночи становятся или неженатыми, или находящимися в процессе развода, улики в виде обручальных колец оставляются дома под предлогом того, что их можно потерять в море или что на юге слишком жарко.

Мои же родители совершенно искренне стремились проводить отпуск вместе. Их можно было понять – все-таки им приходилось делить комнату в коммуналке со старшим и младшим поколениями. И хоть на ночь кровать мамы с папой деликатно отгораживалась ширмой, любой выезд за пределы дома превращался для них в медовый месяц.

Подготовка к отпуску всегда начиналась загодя, причем сборы папы и мамы были разные. Папа брал плавки, даже две пары, шорты и сандалии. И, с чувством выполненного долга, гордо, по-гагарински объявлял о своей полной готовности.

– И все? – ехидно спрашивала мама.

Он только пожимал плечами, искренне не понимая, зачем надо брать как минимум пять-шесть платьев, туфли на каблуках, без каблуков, с открытым и закрытым верхом, несколько шляпок на все случаи жизни, купальники, сарафаны, юбки, брюки и прочие ненужные с мужской точки зрения аксессуары.

Впрочем, он помалкивал, понимая, что сборы доставляют маме удовольствие и что наряжаться она планирует не для кого-нибудь, а для него.

Потом папа вытаскивал с антресолей маску, ласты, резиновую лодку, которую надувал посередине комнаты, чтобы проверить, не прохудилась ли за зиму и не проткнули ли ее лыжными палками. Если раздавался характерный свист, означающий, что где-то есть дырочка, то он заклеивал ее резиновой заплаткой непонятного мне происхождения и напоминающей воздушный шарик, пересыпанный тальком. Называл он это изделием завода номер два. Я однажды нашел целую упаковку этих изделий у папы в тумбочке и попытался надуть. За этим занятием меня застала бабушка и вечером устроила смущенным маме и папе страшный разнос под ехидные комментарии дедушки, что не видать мне ни сестрички, ни братика. Почему – я понял только через много лет.

Итак, помимо лодки с противозачаточными заплатками, которую дедушка непонятно называл «гондоной», папа проверял маску и ласты. Он даже дал мне попробовать подышать через трубку, но поскольку нос у меня, как всегда, был забит соплями, я немедленно начал задыхаться и пускать пузыри. Пока я синел и булькал в тазике с водой, в комнату зашел дедушка, сорвал с меня маску и обозвал папу гусем лапчатым.

Папа не обиделся, надел ласты и маску и стал показывать мне, как правильно заходить в воду спиной. В этом наряде он был похож на Ихтиандра. Дедушка пошел жаловаться маме на кухню. Застал он ее за чисткой рыбы, занятием крайне трудоемким и неопрятным. Мама была и так раздражена, так что, особо не раздумывая, всучила папе мешок с рыбной чешуей и, не дав даже натянуть спортивные штаны, выставила за дверь его выбросить, благо ведро для пищевых отходов стояло всего пролетом ниже. Провинившийся папа послушно пошлепал в ластах по ступенькам.

И надо же, что именно в этот момент по темной лестнице поднималась приятельница семьи по имени Сима и с угрожающей фамилией Нашатырь. Полуголый, пахнущий сырой рыбой, правильно, но неуместно экипированный папа не знал, что правильнее сказать в сложившейся ситуации: то ли здравствуйте, то ли извините.

И поскольку на нем была маска, то он гундосо просипел что-то голосом, каким в дальнейшем переводчики, чтобы не быть узнанными, дублировали запрещенные фильмы, для верности нацепив прищепку на нос. Эффект был ошеломляющий. Только отрезвляющая фамилия спасла Симу от обморока при встрече с крупным представителем земноводных.

Наверху же ее ждали с нетерпением, потому что она несла папе с мамой дефицитные путевки на турбазу «Ленэнерго». Мои родители там еще никогда не были, и, судя по цене, которую запросила напуганная Нашатыриха, им должны были предоставить отдельные хоромы со всеми удобствами, видом на море и трехразовым питанием. Путевки на турбазу по тем временам очень ценились: они решали вопросы жилья и питания.

* * *

На деле база своими узкими бревенчатыми бараками, теснящимися друг к другу, скорее напоминала лагерь. В узкой, как кишка, темной комнате стояли две солдатские кровати с продавленными сетками и сиротской прикроватной тумбочкой, обгрызенной то ли голодными туристами, то ли крысами. Белье давали серое, застиранное, в подозрительных пятнах, но по меркам дикарей, которые спали вообще без белья и мылись прямо в море, это, таки да, были хоромы. Удобства во дворе никого не смущали, это было в порядке вещей. А самым главным считалось двухразовое питание: не надо было выстаивать бесконечную очередь в местной столовой, драться за обляпанный жиром поднос и в обмен на рубль получать красную бурду с нескромным названием «харчо» и котлету домашнюю с добавлением мяса и с таким количеством перца, что ее потом было не затушить литрами местного молодого вина с собачьим названием «Псоу». Так, во всяком случае, оправдывались по утрам курортники перед женами, потому что вино это пилось как вода, но встать после полбутылки было уже невозможно. Совершенно трезвая и ясная голова приказывала ногам идти, а те упрямо или совсем не слушались, либо шли в совершенно противоположную сторону на поиски приключений на свою же голову и на ту часть тела, из которой те самые ноги росли.

В столовой «Ленэнерго» кормили хорошо, даже разнообразно, и царил там повар по имени Гоги. Был он черен, носат и волосат, как положено истинному грузину. И, как всякий южанин, он любил женщин. В каждом заезде у него была дама сердца, которая ежегодно доставала путевку всеми доступными средствами, чтобы потом все оставшиеся одиннадцать месяцев вспоминать Гогины восточные манеры, сладкие витиеватые комплименты и, видимо, что-то еще, что давало заряд бодрости тусклыми вечерами, в перерывах между уроками с детьми, щами, стиркой и обслуживанием мужа, приросшего к дивану с пивом. Таких Гог на юге было много.

Недаром в ходу была довольно унизительная песенка, которую, кажется, даже приписывают Визбору:

Мелкий дождик из-за тучки

Брызнет по полям.

Едут беленькие сучки

К черным кобелям.

К маме это, конечно, не относилось, однако, как любая женщина, она любила комплименты и кокетничала, хотя лишнего никогда себе не позволяла. Папа все равно ревновал, но, по-моему, просто чтобы сделать маме приятное.

Дедушка же при виде кучи разноцветных тряпок ворчал, что все бабы одинаковые и у них одно на уме.

* * *

Кстати, вещи у мамы были уникальные. Была у нее тезка, тоже Вера, только повыше ростом. Их так и звали – Вера Большая и Вера Маленькая. Так вот, Вера Большая была модельер от бога. Сейчас она могла бы стать дизайнером мирового уровня. Вера Большая брала кусок ткани и без выкроек резала ножницами, потом шила на живую нитку и набрасывала полуготовый наряд на заказчицу. Все вещи сидели как влитые, полные клиентки становились стройными, где надо становилось выпукло, где не надо – впукло. Она кроила на глазок, почти не снимая мерок. Потом строчила на машинке, и швы у нее выходили фирменные. Позже она даже научилась шить джинсы: пришивала бирку, – и вуаля, ничем не хуже западных и уж точно лучше польских и индийских. Самой большой проблемой было раздобыть отрез, потому что в магазинах лежали ткани в основном солдатских или попугаичьих расцветок с какими-то дикими аляповатыми цветами или пролетарской символикой. Ну правда, кому хочется купальник или плавки с изображением серпа и молота?

Если удавалось достать, то из эластичного трикотажа Вера даже шила плавки. Дедушка, как всегда, ехидничал, что покупают отрезы для обрезов, на что папа гордо возражал, что к нему это не относится. Уже потом, через много лет, мой совершенно русский папа, став знатоком еврейской истории, решился на священный обряд, который обычно проводят на восьмой день после рождения мальчика. Много позже, после долгих колебаний и сомнений, на это решился и я, в дань памяти многотысячной истории моего народа. Лучше поздно, чем никогда. Впрочем, даже праотец Авраам, согласно Библии, совершил обрезание в возрасте девяноста девяти лет, поэтому я надеялся, что и мне зачтется. Крайнюю же плоть моего недоношенного и еле живого после тяжелых родов сына обрезали, как положено, на восьмой день, принеся в жертву часть, чтобы спасти целое. А когда спасли, то по еврейской традиции дали два имени: Миха – в честь еврейского дедушки Миши, и Иосиф – в честь абсолютно русского дедушки Осипа.

Глава четвертая

Как правильно делать искусственное дыхание, или Есть ли разница между эросом и купидоном?

Ехать отдыхать мои родители должны были со своими друзьями, Олей и Толей. Оля была вертлявая, немного косоглазая, причем косила в основном в сторону чужих мужей. Толя старательно не замечал или, по крайней мере, делал вид, что не замечает. Он был большой умница, интеллектуал с искрометным чувством юмора. Папе тоже было что сказать, поэтому их диалоги превращались в остроумную пикировку, на которую можно было легко продавать билеты и, возможно, даже окупить всю поездку.

Рядом с базой «Ленэнерго» было два пляжа: общий, слегка облагороженный парой облупленных скамеек и благоухающим неподалеку общественным туалетом, и дикий, известный только местной публике и туристам, возвращающимся ежесезонно, как перелетные птицы, на одно и то же насиженное, а точнее, належанное место.

На общем было шумно. Торговцы чурчхелой нанизывали ее на нитки, перекидывали через плечо, чтобы гроздья висели на их загорелых торсах, как патронташи. Женщины, все в черном, будто в вечном трауре, разносили вареную кукурузу, густо посыпанную солью, с капающим на песок растопленным сливочным маслом. На каменной набережной сидели джигиты, взглядами шлифуя шелушащиеся красные тела курортниц, смачно цокая языками вслед очередной даме с формами и без, отчего даже самые добродетельные матери семейств начинали активнее вращать сдобными бедрами и поправлять лопающийся на груди лифчик.

Дикий пляж был поменьше, расположен чуть в отдалении и интересен в первую очередь для любителей подводного плавания среди скал. Его-то родители и облюбовали: пусть каменистый, зато народу меньше и можно спокойно понырять и почитать, не отвлекаясь на местное население, раздающее дешевые комплименты даром, а молодое «Псоу» и кислую «Хванчкару» – за деньги.

* * *

Папа потом и сам не мог понять, что его дернуло в то утро, но он решил напугать маму, которая расположилась на каменистом пляже, нацепив на нос кусок газеты с многообещающими словами: «…хуй товарища», что в оригинале было частью невинной передовицы о шахтерах «Подстрахуй товарища в его нелегком труде».

Папа надел ласты, маску и, повернувшись обтянутым трикотажем задом к морю, зашлепал к воде. Фигура у него была совершенно великолепная. Оля, делая вид, что увлечена повестью из журнала «Нева», уже рисковала получить не временное, а перманентное косоглазие. Мама, казалось, ничего не замечала.

Папа, прощально взмахнув рукой, нырнул, и над его головой плотно сомкнулось Черное море. Вода сначала закипела, как кастрюля с картошкой, а потом ее как будто выключили, и через несколько булек наступил полный штиль.

Мама продолжала читать журнал. Через некоторое время она посмотрела на море, потом перевела взгляд на Толю, который зачем-то подошел к воде и тоже напряженно всматривался в лазурную гладь. Над головами орали бакланы, вдалеке гудел как улей общий пляж. Но на этом маленьком отрезке суши стояла мертвая тишина. Волны ласкали гальку. Шаловливо откатывались, опять протягивали мокрые щупальца, затаскивая мелкие камешки и шлифуя те, которые оставались лежать на берегу.

Мама в тревоге вскочила на ноги и дрожащим голосом позвала папу. Море презрительно шлепнуло в ответ очередную волну и с достоинством откатилось.

Мама, приложив ладонь к глазам, пыталась рассмотреть хоть какие-то признаки жизни на безмолвной глади, но так ничего и не увидела. И тогда она заметалась. На ее отчаянные крики слетелись не только чайки, но и обгоревшие пляжники.

Кто-то с трагическими интонациями в голосе стал рассказывать, что в этом же месте в прошлом году утонул чемпион мира по плаванию и про какие-то подводные течения. Другой умник добавил, что даже если найдут тело, то перевезти утопленника будет невозможно без специального разрешения.

При этих словах мама рухнула на гальку в полубессознательном состоянии.

* * *

А папа и правда ничего не слышал – он ставил рекорды по подводному плаванию.

Вдохнув полную грудь воздуха, он плыл под водой больше минуты. Затем на секунду поднимался, как кит, на поверхность, чтобы через трубку вдохнуть немного воздуха, и уходил опять на глубину.

Выплыв минут через двадцать у дальних скал, он снял ласты и направился уже по берегу к месту, где оставил маму в компании Оли и Толи. И тут он услышал крики о помощи, со всех сторон бежали люди. На берегу лежала без движения женщина в знакомом до боли купальникe и, кажется, уже не шевелилась, а над ней склонились скорбные отдыхающие, и кто-то уже пытался делать искусственное дыхание.

Папа похолодел. Побросав наловленных в камнях крабов, в три прыжка очутился у тела.

На подкашивающихся ногах он приблизился к лежащей на гальке маме.

Какой-то дочерна загорелый южанин излишне рьяно делал дыхание рот в рот и массаж сердца. При этом он, видимо, полагал, что сердце находится и справа, и слева, потому что его ладони покоились сразу на обеих маминых грудях. Отшвырнув спасителя, папа склонился над телом и белыми от ужаса губами прошептал мамино имя.

То ли помогли реанимационные мероприятия усатого добровольца, то ли мамино подсознание уловило почти беззвучный шепот, но она открыла мутные от слез глаза и уставилась на полумертвого от ужаса папу. И тут она завыла и вцепилась в его тогда еще кудрявые волосы.

Бедный мой папа даже не почувствовал боли, он решил, что его любимая Верочка от долгого пребывания под водой лишилась рассудка, и диким голосом завопил:

– Скорую!

Не дожидаясь, пока кто-то добежит до телефона и наберет «ноль три», он схватил маму на руки и дикими прыжками понесся в сторону дороги по огромным мокрым прибрежным валунам.

Мама отбивалась и кричала что-то про то, как папа утонул и она его бросилась спасать, как русалочка – принца из сказки Андерсена.

Папа, услышав, что его назвали принцем, ускорился. И тут его нога соскользнула, и он полетел вперед. Поскольку руки у него были заняты мамой, он со всей дури саданулся лбом об острый угол камня.

Падение отрезвило обоих.

Папино лицо немедленно залилось кровью. Ткнув пальцем в лоб, чтобы проверить глубину раны, промахнувшись и не почувствовав дна, он не нашел ничего умнее, чем спросить:

– Мозг виден? – и рухнул в обморок.

Мама в очередной раз осела рядом.

Немедленно подскочил южанин и привычно приладил руки на маминых грудях. Но тут, к счастью, подоспела скорая. Погрузили незадачливых утопленников и понеслись в город. В пути разобрались, кто утопленник, а кто спасающий, причем мама пришла в себя настолько, что сказала папе, что если бы он не упал, то она бы ему голову сама проломила.

По дороге подобрали роженицу и мальчика с переломом ноги и наконец причалили к дверям местной больнички. Ввалились в мрачный приемный покой, как с поля боя: папа с окровавленным полотенцем на голове и плачущим мальчиком в руках и полуголая мама, поддерживающая роженицу, которая то и дело принималась голосить.

Их встретил фельдшер со следами вчерашнего веселья на лице, повел мутными глазами справа налево и, сумев наконец сконцентрировать взгляд в одной точке, выдал на голубом пьяном глазу:

Налево нас – рать, направо нас – рать

Е… – битвою мать Россия спасена!

Для папы это было лучше любого обезболивающего.

Ну, роженицу – в больничку, мальчика – в гипс.

Папе лоб зашивали, как матрас, через край, мама бы лучше заштопала.

А фельдшер только приговаривал:

– Ничего, мужик! Голова болит – жопе легче.

Причем было непонятно, чьей жопе, потому что в той же комнате маялся мужик с геморроем, и главное было внимательно следить, чтобы небрезгливый фельдшер, обрабатывая папину рану и воспаленный геморрой, хотя бы сполоснул руки между процедурами.

Пока вернулись обратно на базу, спустились густые сумерки.

* * *

Где-то высоко, на седьмом небе, ругались греческий Эрос и римский Купидон. На самом деле разницы между ними большой не было, но они никак не могли выяснить, кто же из них главнее. Каждый вечер они устраивали соревнования по созданию уникального аромата южной ночи.

Сегодня была очередь Эроса. Он считал себя более чувственным и опытным. В этот раз Эрос добавил к благоуханию моря запах сырой рыбы, немного женских духов с унизительным названием «Может быть», душок гниющих водорослей и запах шашлыка. Немного подумав, плеснул несколько капель сока перезрелых персиков и кипарисового масла.

Эрос последнее время был недоволен собой: он никак не мог угадать с запахом магнолии. Несколько лишних капель настолько дурманили головы, что люди теряли всякий стыд и сливались в объятиях, даже толком не познакомившись. Потом Эросу доставалось от Высшего суда за последствия южных оргий. Купидон хихикал, а Эрос злился и уменьшал дозу. Ночи переставали быть ароматными, объятья становились пресными, разговоры скучными, и разочарованные пары расходились еще до полуночи.

Сегодня Эрос опять задумался над цветочным букетом. Может, чуть-чуть вербены? Пары, обнявшись, чинно сидели на скамейках, ожидая вечерней порции дурмана.

Наконец Эрос решился. Капнул вербены, немного мака, потом решил, что пересластил, и добавил запах апельсинового сада. Цикады уже трещали без умолку, заглушая плеск вечерней волны. Эрос вновь взялся за флакон с магнолией – еще только одну каплю! Но рука его дрогнула, он пролил лишнего, южная ночь мгновенно наполнилась пьянящим ароматом, и пары слились в страстных поцелуях. Эрос досадливо крякнул и столкнул с ухмылкой рассевшегося на облаке Купидона. Что-либо исправлять сегодня было поздно. Скоро с моря подует свежий бриз и запахи растают в прибрежном тумане. Днем ночные ароматы кажутся крайне неуместными и просто неприличными, как густые сладкие духи на невинной девушке. Эрос прикрыл усталые глаза, выключил луну и уснул. Торжествующий Купидон примостился рядом. Их время кончилось. Над Черным морем занималась заря. Чувственные запахи южной ночи сменял целомудренный аромат утра.

Глава пятая

Для чего пианисту Борису Шпилю был нужен длинный указательный палец, или Самый лучший из армян – это Робик Мхитарян

Наша квартира закрывалась, только когда никого не было дома. В остальное время дверь была слегка приоткрыта, только набрасывалась цепочка. Свет, всегда горевший на кухне, просачивался через эту щель на лестничную площадку с двумя квартирами. Входная дверь вела прямо на кухню, поэтому запахи бабушкиной стряпни можно было уловить еще в подворотне, которая соединяла улицы Чайковского и Воинова. Даже для Двойры с ухажерами ставилась миска с хрящиками, а уж любого человека, переступавшего порог квартиры, сначала кормили, а потом уже спрашивали имя-отчество. Нередко оказывалось, что прохожие просто ошиблись парадной, но расставались уже друзьями, обменявшись адресами и обещаниями приехать еще.

Надо ли говорить, что дедушкины однополчане были частыми и желанными гостями в нашем доме. После войны старались не теряться, часто списывались, так что по праздникам открытки и телеграммы слетались со всех концов Советского Союза. Более интернациональной семьи, чем наша, было и не придумать. Вы бы видели столы, которые накрывались в нашем доме, когда собирались однополчане с женами! Узбекский плов, грузинский шашлык, армянский коньяк, сибирские пельмени, украинские галушки и многое другое. Что там ВДНХ! Вот где была выставка достижений кухонного хозяйства! Всех объединяла настоящая дружба, испытанная войной, лагерями, голодом и страданиями.

В тот день за столом, накрытым красной клеенкой, сидели три друга: майор танковых войск Михаил Липшиц, полковник Иван Рябоконь и подполковник Роберт Мхитарян.

Они ели бабушкину фирменную фаршированную рыбу и форшмак, закусывали украинским салом, запивали горилкой и коньяком. Если бы не зарубежные гастроли, к ним присоединился бы знаменитый пианист Борис Шпиль.

Свела и развела этих людей война. Но послевоенная жизнь все расставила на свои места, и сейчас они сидели за одним столом пьяные и счастливые, хотя все могло быть и по-другому.

Правда, за этим столом не хватало главного человека – фельдшера Василия Савельевича Кравченко, но его уже давно не было в живых, а похоронен он был далеко под Псковом. Я там не был и знаю об этом только по рассказам, но говорят, что его желанием было – быть похороненным в той деревне, где он проработал фельдшером всю жизнь, откуда ушел на фронт и куда вернулся после войны. Его дети разъехались по всей стране, жена тоже умерла, но ее похоронили в Выборге, где жил старший сын Кравченко, тоже Василий. Дедушка все горевал, что стоит в Псковской области одинокий заросший мхом крест на погосте, поклониться некому, а человеку столько людей жизнью обязано, не на одну деревню хватит.

* * *

Историю чудесного спасения Робика Мхитаряна дедушка рассказывал мне много раз, и каждый раз она обрастала все новыми подробностями.

Был апрель, конец войны, сорок пятый год. Дедушка со своим танковым подразделением стоял в каком-то маленьком немецком городке. Хоть в воздухе уже вовсю пахло победой, бои по-прежнему шли кровопролитные, немец сопротивлялся как мог.

В том же городке стоял пехотный полк, которым командовал тогда полковник Рябоконь, и был у него в штабе адъютант Робик Мхитарян. Всю войну вместе – начинал Рябоконь майором, вояка был отменный, дослужился до полковника, а Робика своего никому не отдавал, он как талисман при нем был. Поговаривали даже, что берег его, сам на передовую, а Робика в штаб с пакетом, но это клевета, честный был мужик, бойцов своих жалел, всех сынками называл. Это дедушка у него перенял. И еще веселый был очень, Робика все дразнить любил. Присказка у него была: «Самый глупый из армян – это Робик Мхитарян!» А потом обнимет его и засмеется.

А Робик и сам весельчаком был. Статный, бравый – уж очень его женский пол любил, от поварих до телефонисток.

Придет, бывало, под утро в землянку, Рябоконь приподнимется на койке и качает головой:

– Эх! Самый ебкий из армян – это Робик Мхитарян!

И опять все смеются.

И вот однажды стоял Рябоконь у разрушенного, отбитого у немцев, здания, с ним еще солдаты и Робик рядом.

И тут из разбитого окна – выстрел.

Никто и ахнуть не успел, а Робик метнулся и Рябоконя прикрыл. Вздрогнул, оседать начал, и кровь из груди толчками по гимнастерке. По дому сразу очередями прошлись, и тихо стало. Стоят и смотрят.

На земле – Робик, Рябоконь склонился над ним и кажется ему, что все, потому что глаза у Робика уже внутрь смотрят, и видит он то, что другие не видят.

Рябоконь китель скинул, рубаху нижнюю на себе рвет, зажать пытается рану под сердцем.

Тут фельдшер Кравченко подскочил. Разрезал гимнастерку на Робике и понимает, что все – конец. Пулевое отверстие точнехонько между ребер прошло, и кровь даже не льется, а толчками пульсирует из раны.

Рябоконь трясет Робика:

– Ну, Робик, ну! Не смей! Самый сильный из армян – это Робик Мхитарян!

Кравченко смотрит на рану, поворачивается и вдруг кричит в толпу непонятное:

– Руки вверх!!!

Все машинально руки вверх подняли, а ближе всех стоял бывший выпускник консерватории по классу рояля Боря Шпиль.

Хватает его Кравченко за руку, смотрит на длинные пальцы бывшего пианиста, а ныне рядового, выхватывает бинт, быстро наматывает на палец, силой пригибает руку ошалевшего Бори к Робику и орет:

– Затыкай!

– Чем?! – перепуганно переспрашивает интеллигент в пятом колене Боря Шпиль.

Ну чем русский мужик может предложить заткнуть рану, если состояние и раны, и мужика критическое?

Кравченко громко обнародовал чем, а на деле точно воткнул палец Шпиля в пулевое отверстие и надавил сверху.

Ох, не зря до войны Боря полторы октавы брал – как по писаному палец в отверстие вошeл.

Тут и санитары подоспели.

Кравченко орет:

– Не вынимай палец!

А Борис уже и сам сообразил, переложили их вместе на носилки. Крови в Робике чуть осталось, а жизнь все-таки теплится. Так и доставили в полевой госпиталь в позе – музыкант сверху с пальцем в ране.

Ну что? Надо на стол, а палец нельзя вытаскивать.

Рябоконь чуть не с наганом к военврачу. Тот на войне еще не такое видел, а у сестрички – глаза с блюдца. Дали наркоз, хирург вокруг Бориного пальца рану обработал и говорит:

– Давай я расширять начну, а ты прижимай, вытаскивай только по моей команде. – И шутит еще: – Может, и тебе наркоз дать?

Шпиль только головой помотал. В туалет надо бы, а нельзя.

Аккуратно, чтобы не порезать, расширяет хирург рану и видит, что пуля под самым сердцем прошла, перикард задела, а длинный музыкальный палец Шпиля рану таки прижал, не дал развиться тампонаде. Вот ведь сообразил Кравченко! Снаружи такое бы не придавить. Захлебнулось бы сердце кровью и остановилось.

Так, потихоньку сдвигая палец, заштопали. Кровь перелили, еле-еле, но живет Мхитарян!

Рябоконь от операционной ни на шаг не отошел.

Хирург вышел и только руками развел:

– Я такого не видел за всю войну! Фельдшеру спасибо говорите!

И надо же было случиться, что на обратном пути машина Рябоконя подорвалась на мине.

И он тоже попадает в госпиталь, только в другой.

А там уже и победа.

После войны полковник долго в Армению слал запросы – нет, не нашелся Мхитарян, не выжил, наверное.

С дедушкой Рябоконь регулярно переписывался, а на тридцатилетие Победы приехал с женой в Ленинград. И пошли они вместе в Александринский театр на праздничный концерт. Сидит Рябоконь с дедушкой в пятом ряду партера, и вдруг объявляют, что слово предоставляется подполковнику Роберту Ашотовичу Мхитаряну. И выходит на трибуну сам Робик Мхитарян, грудь в орденах, и начинает говорить о Победе, о друзьях-товарищах, что с фронта не вернулись, и о тех, кто послевоенную жизнь строит.

И тут из пятого ряда поднимается полковник Рябоконь и громко, на весь зал, говорит:

– Самый лучший из армян – это Робик Мхитарян!

На секунду наступила мертвая тишина.

Робик запнулся, посмотрел поверх очков, ни слова не говоря сбежал вниз и остановился в шаге от полковника. Тут они и обнялись, молча и крепко.

Зал взрывается аплодисментами. Дедушка хлопает их обоих и уже обнимается, и плачет вместе с ними.

Вечер закончили в буфете. Директор театра прибежал, тоже, между прочим, бывший военный, за счет театра кормили и поили.

Роберт рассказывал, что после войны долго по больницам валялся, а когда восстановился, то вернулся не в Ереван, где его разыскивал майор Рябоконь, а в Очамчиру, к жене-абхазке, с которой познакомился в одном из госпиталей. Так там и осели, он стал преподавать в военном училище, дослужился до подполковника.

А потом и Борю Штиля нашли, тем более что его имя на всех афишах первым номером значилось. Мхитарян все слепок порывался с его руки сделать, да Боря не дался. Стеснительный был очень. А вот фельдшер Кравченко уже умер к тому времени. Вместе на могилку съездили, поклонились.

* * *

Девятое мая было одним из самых главных праздников в нашем доме.

Пока были силы, всегда приезжали дедушка Осип и бабушка Серафима.

Со своими героическими дедами я ходил на Пискаревское кладбище и стоял у памятника Мать-Родина, а потом на улице Воинова гордо сидел между майором танковых войск и полковником медицинской службы и каждый год с одинаковым восхищением разглядывал их ордена и медали. С нами за столом сидели военные и штатские, рядовые и генералы, покалеченные и невредимые, кавалеры орденов Великой Отечественной войны, Красного Знамени и даже Герои Советского Союза: все те, кто защищал Родину, не жалея своей жизни.

А мы, глупые дети, по-прежнему продолжали самозабвенно играть в войну. Чтобы мы не шумели, нас выгоняли «на нишенку» – в маленькую узкую комнату, где обычно отдыхала от суеты старенькая бабушкина сестра. Поскольку фашистом из нас быть никто не хотел, то негласно выбирали ее. Она ничего не слышала, мало что видела и потому не возражала.

Мы баррикадировали комнату и, забросав тапками воображаемую цель, прорывались с флангов, по-пластунски проползая под стульями. Условный противник в ночной сорочке не был готов к нападению и продолжал мирно дремать в кресле.

Главное было раздобыть карту укреплений. Использовали медицинскую карту, выдранную страницу было невозможно расшифровать. Группа дешифровальщиков во главе с Гришкой потела над анализом мочи или кала, выдвигая самые невероятные теории по поводу наличия сахара или белка. Потом фашиста пытали. Терпеливую старушку привязывали ремешком от халата к креслу, требовали выдать ключи от ставки Гитлера. За неимением бинокля фашист пользовался очками. Они изымались, противник становился беспомощным и сразу сдавался.

Однажды мы спрятали очки в стол и сами об этом забыли. Нас отругали, заказали новые, и история забылась. Через несколько лет, когда стол на нишенке разобрали для поминок бабушкиной сестры, очки с гнутой дужкой нашлись, только вот вернуть их было уже некому.

Глава шестая

Сказка про синюю звезду Мальвины Карловой, или Как коллективно извести майора противовоздушной обороны

В предыдущей главе я немного отвлекся. Итак, в тот день за столом, накрытым красной клеенкой, сидели три друга: майор танковых войск Михаил Липшиц, полковник Иван Рябоконь и подполковник Роберт Мхитарян. Говорили о войне, семьях, детях, внуках. Тут Роберт всегда сникал, слова цедил сквозь зубы, о семье рассказывал мало и старался перевести разговор на другую тему. Знали, что у него есть неженатый сын, и только. В детали Мхитарян не углублялся, хотя на другие темы говорил, как любой южанин, пространно и многословно.

Заслышав с лестницы звон стаканов и гул голосов, зашел на огонек наш сосед Карлов, сел у камина и пригорюнился.

Разница между слесарем Павлом Карловым и всем известным папой Карло была только в том, что литературный персонаж жил в каморке под лестницей, а Карловы – в мансарде под чердаком, и у Карло был нарисованный на холсте камин, а у Карлова – действующий. А главным сходством было наличие длинноносого потомства.

Дело в том, что у папы Карлова была дочь. Но, видимо, Господь, когда тасовал гены папы и мамы Карловых, увлекся сказками Карло Коллоди или Алексея Толстого, потому что наделил их единственное дитя очень длинным и тонким носом. Родители попытались исправить ситуацию, назвав дочь сказочным именем Мальвина, но лучше от этого никому не стало.

Дружила Мальвина с моей мамой еще со школы, они сидели за одной партой. Сначала в начальных классах, когда учительница рассказывала сказку о лисе и журавле, безжалостные дети разом поворачивали головы и смотрели на покрасневшую, готовую залезть под парту Мальвину – уж больно она напоминала журавля, который мог достать еду из глубокого кувшина. И как бы добрая учительница ни стыдила детей, они на переменах тыкали в несчастную девочку пальцами и еще долго дразнили журавлем.

Позже ее переименовали в Карлика Носа, а после мучительного для девочки изучения Гоголя – просто в Нос, но все-таки самой липучей была кличка Буратино.

Обделенная внешней привлекательностью, Мальвина обладала легким характером, наружности своей не стеснялась, хотя и иллюзий тоже не питала. Тут надо отдать должное ее родителям. Мальвина была поздним ребенком, папа и мама Карловы в ней души не чаяли и таки вбили в голову, что она, может, и не красавица, но обладает очень незаурядной внешностью. Так что закомплексованной она не была, тем более что бог, спохватившись, щедро компенсировал свою оплошность, одарив Мальвину умом, чувством юмора и удивительным литературным даром.

Она была прирожденная сказочница. Между прочим, Ханс Кристиан Андерсен тоже был долговязым подростком с удлиненными и тонкими конечностями, шеей и таким же длинным носом. Поскольку кличка Буратино намертво закрепилась за Мальвиной еще с детского сада, то все слезы по этому поводу она выплакала в раннем детстве, а потом, с годами, привыкла и даже научилась отшучиваться, да так, что обидчикам становилось стыдно. С тех пор ее больше не доставали, а даже наоборот – защищали от случайных бестактностей. Все особи мужского пола у Мальвины делились на Дуремаров и Карабасов-Барабасов. Некоторые, особо отличившиеся, относились и к той, и к другой категории.

Бог знает, сколько времени Мальвина прокрутилась перед зеркалом, разглядывая себя в анфас и в профиль и, как все девочки на земле, пристраивая на голове тюлевую занавеску на манер фаты. А поскольку ей было непросто представить себя Белоснежкой или Спящей красавицей, у Мальвины волей-неволей развилось богатое воображение, и вскоре она научилась мастерить кукол и сочинять удивительные сказки.

Собственно, талантом придумывать невероятные истории, как я понял с возрастом, обладают все женщины на свете, вне зависимости от возраста и внешности. Вопрос только в аудитории. Поскольку наиболее доверчивых слушателей женских сказок – мужчин – на горизонте не наблюдалось, то Мальвина выбрала самую благодарную аудиторию – детей и порой устраивала для них целые представления из собственноручно изготовленных кукол.

Сначала для этого она использовала картон, гофрированную бумагу и вату, потом ей купили швейную машинку «Зингер», и вскоре уже весь дом собирал лоскутки тканей и носил ей. А Мальвина шила удивительных кукол с печальными глазами. Одна, по имени Ицик, долго хранилась у меня. На целлулоидном лице с годами блекли краски, и мама старательно восстанавливала размытые черты, а после того как мамы не стало, глаза у Ицика стерлись окончательно. Меня не оставляло ощущение, что он их просто выплакал. Отдавать Ицика на реставрацию после того, как его касались мамины руки, я не хотел. Так он и сидел среди подушек, слепой и с отколотым кончиком носа, пока не потерялся в бесконечных моих скитаниях по городам и странам.

* * *

Как я уже говорил, Мальвина сочиняла детские сказки.

Например, малыш падал, разбивал коленки и плакал. Вместо обычных утешений Мальвина присаживалась на корточки, прикладывала к ранке подорожник и тут же придумывала сказку про Королевство Разбитых Коленок, разбойниц Царапку и Ранку и спасателей Зеленку и Синьку.

Малыши забывали о боли и хвастались друг перед другом, у кого вава больше. Когда у кого-то появлялись симптомы ветрянки, Мальвину вызывали раньше участкового врача. Мама, педиатр, смеялась, что после этого не она осматривала ребенка, а скорее ребенок гордо показывал ей разрисованную Мальвиной кожу. И как бы родители ни пытались оградить своих чад от ветрянки, случалось, что дети специально пробирались к соседям, чтобы заразиться и получить заветную татуировку, которой можно было похвастаться перед еще не заболевшими или уже поправившимися. Я, болевший в детстве всем без разбора, как ни старался, ветрянку не подхватил, а заразился ею гораздо позже, лет в двадцать пять. Как и все взрослые, переносил я все очень тяжело и с высокой температурой. А моя девушка потом долго пытала, что за Мальвину я звал в лихорадочном бреду.

Итак, Мальвина всегда была окружена детьми, в школе она брала шефство над учениками младших классов, а уж по части детских утренников и праздников ей вообще равных не было. Ее приглашали в детские сады, другие школы, дворцы пионеров и школьников. Более того, за неординарную внешность и яркие актерские данные ее пригласили сниматься для какого-то выпуска «Ералаша», но мама Карлова не пустила, боясь, что опять будет мусолиться тема «не суй свой нос в чужие дела», а это она педалировать уж никак не хотела. Словом, Мальвина, несмотря на немодельную внешность, была любима и популярна, ее никто никогда не обижал – скорее наоборот, оберегали от посторонних косых взглядов и усмешек.

Я, сколько себя помню, обожал ходить к ним в дом и смотреть, как Мальвина шьет кукол. Говорят, что их даже покупал театр Образцова.

Шли годы. Мальвина все ниже и ниже склонялась над швейной машинкой, из-под ее проворных рук выходили удивительные куклы, но она была по-прежнему одинока, жила с родителями в комнатушке бесконечной ленинградской коммуналки и все так же возилась с малышней. Я клянусь, когда Мальвина заводила свои сказки, заслушивались даже подвальные крысы. А уж про птиц и говорить нечего – наш двор был самым загаженным, несмотря на бесконечное шарканье метлы Расула. Голуби гнездились исключительно под сводами нашей крыши, вороны облюбовали старый тополь посередине двора. Птичьи родители могли спокойно улетать по своим делам, птенцы не роптали и не пищали под мелодичные сказки Мальвины Карловой.

* * *

Все было прекрасно до тех пор, пока не расселили квартиру на четвертом этаже. То, что теперь там будет жить военный, было понятно с самого начала: по двору забегали, как ошпаренные, молодые солдатики со значками ПВО[1], таская импортную дефицитную мебель и финские обои. Наконец однажды около подъезда остановилась черная «Волга», солдатик подобострастно открыл дверь, и из нее, отдуваясь, вывалился майор ПВО, щеки на погонах, а за ним его дородная супруга в импортном джерси с люрексом и с отливающей свежим лаком прической.

Брезгливо поджав и без того тонкие губы, отчего лицо ее стало напоминать почтовый ящик, она под руку с краснорожим супругом проследовала в сторону подъезда и, зайдя под арку, оглядела двор.

Мальвина в этот момент сидела на скамейке, окруженная толпой детей, включая меня, и с упоением рассказывала про карандашную страну, про жестокого Черного Карандаша и о чудесном спасении цветных Карандашиков при помощи волшебной Бритвочки.

Майорша была недовольна. Мужу в ближайшее время светила отставка, а повышения ни в чине, ни в должности, похоже, не предвиделось. Более удачливые подруги по службе были как минимум в чине полковничих или даже генеральш, а более молодые и красивые хотя бы физически иногда бывали под полковниками. Ей же из-за возлияний мужа и противозачаточной внешности, несмотря на обилие бирюлек и люрекса, не светило ни первое, ни второе. Майорша была зла, потому что жилье было не престижное, хоть и в городе Ленинграде.

Дом наш явно нуждался в капремонте, раны войны еще окончательно не залатали, люди, как она сразу поняла, тут жили простые, на веревках сушилось чиненое-перечиненое белье. Все это раздражало глупую и неудовлетворенную во всех смыслах этого слово майоршу.

А Мальвина, как нарочно, засмотрелась на майора, задумавшись о новой кукле для сказки про жирного борова.

И майорша, будучи и без того на взводе, не к месту взревновала и, особенно не таясь, прошипела:

– Ты посмотри какая длинноносая уродина! Такая же страшная, как и этот двор!

Эхо этих жестких слов сдетонировало, громко разнеслось по двору-колодцу и растаяло где-то высоко под крышей.

Все замерли. У Двойры на загривке поднялась шерсть, и впервые на моей памяти она зарычала. Расул что-то резко сказал на непонятном мне языке, но Гульнар, видно, поняла, потому что покраснела и неодобрительно покачала головой.

В решетчатом окне подвала мелькнули холодные бусинки глаз старой крысы. Загулили успокаивающе голуби над растревоженными гнездами, тополь вздрогнул листьями, и все стихло.

Может, в другой раз Мальвина бы и не обратила внимания, но как раз вчера она узнала о предстоящей свадьбе бывшего одноклассника, в которого была тайно и безнадежно влюблена, так что майорша не вовремя сыпанула соли на рану.

Мальвинины глаза налились влагой, белесые ресницы, напоминающие снежинки, подтаяли под тяжестью навернувшихся слез. Она что-то извинительно пробормотала притихшим детям и ушла, хлопнув тяжелой дверью подъезда.

Оскорбленный дом тоже как-то сник, стали виднее трещины в стенах, облупившаяся штукатурка, окна обиженно одно за другим замигали вечерними огнями, сумерки спустились во двор, надежно укрыв его от дневных обид.

Дети в тот день разошлись по домам без привычных упрашиваний, разговаривали шепотом и даже не шалили.

Вечером к нам пришла заплаканная мама Карлова. К тому времени я уже рассказал о том, что случилось во дворе. Ее усадили за стол, долго отпаивали чаем с вареньем, а она все жаловалась на судьбу, на то, что ей, скорее всего, не суждено увидеть внуков, и на ничем не обоснованную жестокость людей.

Она все сокрушалась:

– Ведь военный человек, супруга его с ним тоже по гарнизонам жила, разных людей повидали, надо же сердобольнее быть!

Бабушка украдкой утирала слезы и все подкладывала варенье.

Я, робко опасаясь очередного подвоха, спросил у дедушки:

– А что такое «сердобольный»?

И мой веселый дедушка на этот раз совершенно серьезно сказал:

– Это значит такой, у которого умеет болеть сердце.

– А разве это хорошо, когда болит сердце? – спросил я, наученный врачами, что болеть всегда плохо.

– Оно, сынок, по-разному болеть может, – вздохнул дедушка. – Порой оно болит, чтобы напомнить, что надо защищать слабых, уметь жалеть и помогать, быть аккуратнее со словами, дабы ненароком никого не обидеть. Ранить очень легко, а вот загладить вину куда как сложнее. Вот сегодня как тебе было, когда обидели Мальвину? Больно?

Я кивнул. После услышанного на улице мне было очень стыдно и неловко. Я стеснялся поднять глаза на Мальвину, хотелось убежать домой и никогда больше не выходить во двор.

– Правильно, – сказал дедушка. – Тебе было стыдно не за себя, а за кого-то другого, что еще хуже, потому что сам ты всегда можешь извиниться, а за другого ты не отвечаешь. А более стыдно чаще тому, кто явился свидетелем проступка, а не тому, кто его совершил.

Я прислушался к себе. Вроде ничего не болело, но не хотелось ни есть, ни играть, даже не было желания никого видеть. Я слонялся по комнате, где сидели невеселые взрослые, и не знал, чем себя занять. Мама пригляделась ко мне, зачем-то пощупала лоб, нахмурилась и отправила пораньше спать. Уже в кровати я уткнулся лицом в подушки и ни с того ни с сего вдруг заплакал.

Мама хотела было подойти, но дедушка остановил и громко, чтобы я услышал, сказал:

– Не трогай его, у него просто болит сердце…

В тот вечер взрослые долго о чем-то совещались на кухне. Я заснул только тогда, когда наконец услышал успокоительный смех дедушки.

* * *

Потом случилось вот что.

Утром к дому подкатила «Волга». Сидевший за рулем солдат-первогодок, аккуратно, без стука захлопнул дверь машины и побежал наверх доложить о готовности.

Дедушка выглянул в окно и язвительно прокомментировал:

– Ишь ты! Вылизанная, как кошачьи яйца!

Папа одобрительно хрюкнул и пошел на кухню бриться.

Шофер отсутствовал минут пять, потом я услышал, как сначала торопливо застучали по лестнице его сапоги, потом важно протопал генерал, скрипнула входная дверь, и через секунду вместо шума мотора раздался такой отборный мат, что я зарылся головой под одеяло, а дедушка вместе с прибежавшим недобритым папой, наоборот, высунулись в окно.

Под окном стояла машина, до изумления загаженная голубями – будто у всех птиц нашего и близлежащего района случилось несварение. Замерший от ужаса солдатик мог только вяло оправдываться: мол, вот только что, когда он пошел за товарищем майором, все было в порядке.

А майор, тряся щеками, нарезал круги с воплями, что его ждут в Генштабе и он не может появиться там в обосранном виде.

Дом радостно захлопал оконными створками – еще бы, такое бесплатное представление!

В довершение всего мстительная Двойра привела из подворотни облезлого кавалера, который невозмутимо задрал лапу на колесо машины. Майора чуть удар не хватил.

Солдатик с ведром кинулся за водой, но кран во дворе никак не желал открываться, хотя хозяйственный Расул всегда содержал его в порядке.

Наконец майора с «Волгой» кое-как обтерли, и они укатили.

Время было каникулярное, дети высыпали во двор. Как ни в чем не бывало вышла Мальвина и продолжила сказку ровно с того места, где остановилась вчера. Только она была чуть грустнее обычного, а мы слушали еще внимательнее.

В подворотне Гришка в открытую играл с приятелями в пристенок[2], и, как ни странно, ни мой дедушка, ни дядя Моня, которые расположились у выходящего во двор окна, ничего будто не замечали. Отмытая «Волга», сбросив в штабе майора, прикатила обратно за его супругой.

Солдатик пост оставить уже побоялся, так что мадам выплыла из подъезда сама.

Тут Гришка с друзьями отделились от стены и с издевкой, хором продекламировали стишок, которому, как выяснилось, их научил вчера дедушка при молчаливом одобрении бабушки, что уже совсем было событие из ряда вон выходящее.

– Мама служит в ПВО! Мозги – во! – Гришка показал фигу. – А жопа – во! – раскинул он руки в стороны.

Майорша превратилась в соляной столп, только лицо багровело под башней из выжженных пергидролем волос.

Под хохот всего дома Гришка продолжил:

– Папа служит в ПВО! Морда – во! – шире руки он уже не мог раскинуть. – А пися – во! – В майоршу опять нацелился маленький кукиш с обкусанным ногтем.

Лицо ее приобрело сизый оттенок, и она, не в силах выдавить ни слова, только открывала и закрывала набитый золотыми зубами рот, словно вытащенная из воды рыба.

От хохота дедушка с дядей Моней чуть не выпали из окна. Солдатик рухнул за машиной на колени, делая вид, что возится с ниппелем, и заливаясь слезами от еле сдерживаемого смеха.

Майорша хлопнула дверью и, забыв о намеченной поездке в комиссионный магазин, ретировалась в квартиру.

Наконец все поутихло, к вечеру обменялись впечатлениями, дали Гришке денег на мороженое, посмеялись и забыли. Но только не старая крыса.

* * *

У жильцов нашего дома был с крысами и мышами негласный уговор: люди не ставили на грызунов ловушек, а те не шли в квартиры и подкармливались в магазине-низочке.

Жили в мире и согласии. Крысы по подъездам не шастали.

Но однажды один из малышей крысиного потомства по неопытности заметался по двору, а дети, как водится, завизжали и попрыгали на скамейки.

И тут не растерявшаяся Мальвина, даже не подобрав ног, немедленно сочинила сказку про крысу Шушу и ее маленьких шушунят, которые живут в доме и ночью с крыши пытаются допрыгнуть до луны, думая, что она – сыр, и отъесть кусочек, а когда им это удается, то луна становится месяцем, пока у нее снова не отрастает бок.

Я даже сам маме говорил:

– Смотри, опять Шуша у луны бок съела!

Так вот, мстительная мудрая крыса обиду майорше не простила. Тем же вечером она собрала стаю.

Ей нужны были только самые опытные воины, готовые бороться за идею, а не за кусок сыра.

Ночью крысы прогрызли давно заделанный лаз в квартиру на четвертом этаже.

Утром вой майорши разбудил всех не только на Воинова, но и на соседней улице Чайковского.

Все ножки ее новой мебели были безнадежно попорчены зубами беспощадных грызунов. При этом они не съели ни кусочка со стола. Мальвина была отомщена.

Майорша вопила, что ни на минуту не останется в этом вертепе. Майор негодовал, возражал, но в итоге уступил, потому что знал, что в Гришкиной песенке была большая доля правды, и жену побаивался – кто знает, что может прийти в голову неудовлетворенной женщине? А потом слухи в ставке, позору не оберешься…

Они съехали через неделю.

А Мальвина как ни в чем не бывало по-прежнему шила своих кукол и рассказывала сказки, а надежды мамы и папы Карловых иметь своих внуков таяли с каждым годом.

* * *

Все это под стакан хорошего коньяка поведал папа Карлов за столом у нас в квартире.

Но Робик Мхитарян в ответ на такую печальную историю почему-то улыбнулся и попросил маму пригласить в гости Мальвину.

Мальвина пришла с мамой Карловой и собственноручно испеченным яблочным пирогом.

Под шумок она быстро рассказала мне сказку про молодого красавца-печника, который сделал уникальную печь, чтобы королевские повара пекли особенные пироги. А потом юноша-печник полюбил принцессу и посватался к ней. Король над ним только посмеялся, и печник в ярости разобрал печь. Пироги перестали получаться такими вкусными. Король долго разрывался между любовью к пирогам и чванством, но аппетит победил, и счастливая дочка вышла замуж за умелого печника.

Все посмеялись. Робик разговорился с Мальвиной, попросил показать кукол, в конце вечера взял ее за подбородок, пристально посмотрел в глаза, а потом заказал срочный разговор с Очамчирой.

– Манана, это я, – сказал он жене. – Выезжаю завтра с невестой для Вартана. Встречайте!

Манана что-то заголосила по-армянски, но Робик уже повесил трубку и повернулся к онемевшим Карловым. Мальвина молчала, но ее ресницы-снежинки подрагивали от подступивших счастливых слез.

Через четыре дня поезд Ленинград – Адлер встречали Вартан и вся семья Мхитаряна. Робик вышел первый и протянул руку Мальвине. Она легко сошла со ступенек и остановилась.

Прямо перед ней стоял плотный невысокий мужчина средних лет и очень выразительной наружности: у него были большие печальные глаза и нос, который, как клюв, рос прямо изо лба и заканчивался где-то на уровне подбородка.

Такую внешность я видел только у Фрунзика Мкртчяна.

В руках у мужчины был королевский букет роз. Он протянул цветы Мальвине, она оглянулась на улыбающегося Робика.

За столом их посадили вместе.

А потом была свадьба, и через год у Мальвины Карловой-Мхитарян родилась девочка, такая же чернявая, носатая, горластая и веселая, как Вартан и Мальвина.

Окрыленные Карловы уезжали на лето в Очамчиру и каждый раз привозили оттуда кипу фотографий. С них смотрели счастливые Мальвина, Вартан и маленькая девочка. Улыбка появлялась у любого, кто видел их лица.

Они часто приезжали в Ленинград, и мы возились с очаровательной Маргошей, веселой, как щенок, коверкающей слова одновременно на двух языках, смешливой и ужасно любознательной.

– Мама, – спросил я как-то, – почему они мне кажутся такими прекрасными, а чужие говорят, что они некрасивые?

И тогда моя умная мама взяла стул, и сняла с полки с запрещенным пока Куприным книгу, и прочитала мне сказку «Синяя звезда».

Про то, как в одной стране у короля и королевы родилась дочь, которая всем казалось невероятно уродливой, и как однажды она нашла умирающего принца, который казался таким же некрасивым, как и она сама.

Но сам принц Шарль считал невесту Эрну красавицей, они поженились, и у них родился сын, как две капли воды похожий на своих родителей.

И Эрна сказала Шарлю: «Любовь моя! Мне стыдно признаться, но я… я нахожу его красавцем, несмотря на то, что он похож на тебя, похож на меня и ничуть не похож на моих добрых соотечественников. Или это материнское ослепление?»

И тогда чужеземец-принц Шарль перевел ей вырезанную на стене фразу основателя ее страны: «Мужчины моей страны умны, верны и трудолюбивы; женщины – честны, добры и понятливы. Но – прости им бог – и те и другие безобразны». Ведь на самом деле синеглазая Эрна была дурнушкой лишь по мерке своего доброго внутри, но безобразного внешне народа, а во Франции, откуда был родом принц, она слыла бы первой красавицей.

Мама закрыла книгу и поцеловала меня.

В тот вечер я долго не мог уснуть, у меня опять болело сердце.

Я подозвал папу.

– Правда наша мама – самая красивая? – спросил я и заплакал.

– Конечно, – сказал папа. – Потому что она самая любимая!

Я согласно кивнул и наконец уснул.

И вот с тех самых пор для меня не существуют люди красивые и некрасивые, для меня мир разделился на любимых и не любимых.

Глава седьмая

Бордель находится этажом выше, или Полный нокаут

На пятом этаже нашего дома на улице Воинова жил боксер Мирон Попов. У Попова была собака, он ее любил.

Собака боксера была, естественно, боксером. Было совершенно очевидно, почему Мирон выбрал именно эту породу. Он смотрелся в свою собаку, как в зеркало: приплюснутый нос, вывернутые губы, прижатые уши. И еще они оба были самцами-производителями. Кстати, звали собаку ни много ни мало – Нерон.

Порог обтянутой дерматином двери боксеров Поповых обивали сучки как четвероногие, так и двуногие, иногда они приходили вместе, и их обслуживали групповым методом. Боксеры Поповы работали не покладая членов. Единственной разницей было то, что Мирону Попову приходилось предохраняться, а от Нерона Попова требовалось строго обратное: в рекордно короткое время оплодотворить максимальное количество боксерш и получить награду в виде щенка или в денежном эквиваленте. Породистые щенки были в ходу, стоили немало и успешно расходились по бескрайним просторам нашей родины.

Главное было – удержать Нерона Попова от грехов на стороне. По негласному закону заводчиков кобель, оприходовавший дворовую сучку, уже не котировался и списывался на пенсию. Так что Попов-старший блюл Попова-младшего как зеницу ока. Выводил гулять только на поводке и не отвлекался, даже когда тот поднимал лапу по малой нужде. Себя Мирон соблюдал существенно меньше, породу попортить не боялся, над этим уже в свое время постарался неизвестный татаро-монгольский воин, так что лицо Мирона украшал не только свернутый на строну нос, но и раскосые глаза.

Глаза эти, когда не были подбиты, смотрели на представительниц прекрасного пола масляно и призывно, литые мышцы ходили под рубашкой, так что самец Попов-старший был тоже нарасхват. Потомства он благоразумно не оставлял. Жили на доходы с продажи щенков, старший Попов уже стал подумывать о досрочном завершении спортивной карьеры, но тут случилось вот что.

Обычно на случку суки доставлялись мужчинами. Представители спаривающихся сторон обменивались коротким дружеским рукопожатием. Нерон, пуская слюни, приближался к даме. Опытная самка-производительница, даже не обнюхав жениха, поворачивалась задом. Неопытную грубо, по-садистски привязывали к батарее, не обращая вынимания на стоны и вопли сопротивляющейся невинной жертвы. Нерон деловито забирался на объект. Мирон и «отец невесты» чокались пивом и говорили о погоде, пока собаки замирали в замке, потом сука облегченно вздыхала, брезгливо стряхивала с себя задремавшего от удовольствия Нерона и направлялась к двери, даже не обернувшись, по-матерински вглядываясь внутрь себя навстречу зарождающейся жизни. На ближайшие три месяца интерес к кобелям в ней пропадал. Удовлетворенные «родители» прощались, деловито подсчитывая грядущие барыши и думая о новой моторке или рессоре для машины. Заводчики были народ состоятельный, доход был постоянный и надежный.

* * *

В тот день произошел сбой.

Сначала старшего Попова обескуражил телефонный звонок – смущенный голос долго и путано намекал о цели визита. Девушка, представившаяся Риммой, запинаясь, говорила, что для нее это в первый раз и она до сих пор никого к себе не подпускала, но все считают, что уже пора, и ей рекомендовали семью Поповых.

Попов-старший не очень понял, к кому из них двоих относилась просьба о помощи, но особенно не заморачивался, поскольку оба были в хорошей форме, так что ответил – мол, приезжайте, на месте разберемся.

Тут надо несколько слов сказать о самом Мироне. Простой деревенский парень приехал в Ленинград на завод после армии, даже не думая о спортивной карьере, но его борцовские качества быстро заметили и предложили развивать мастерство не в подворотнях, а в спортивной секции. Молодой горячий Попов быстро продвигался по спортивной лестнице, дорос до мастера спорта и даже кого-то крепко отбуцал на всесоюзных соревнованиях. При этом он как был, так и остался простым деревенским парнем. Его сексуальный опыт до сих пор сводился к деревенским девахам или плечистым регбисткам, с которыми он кувыркался на сеновале или в опустевшей раздевалке к обоюдному удовольствию сторон.

С годами Мирон слегка пообтесался, научился приглашать дам в кино, угощать мороженым и ситро. Что ни говори, а Ленинград был и остается культурной столицей! Правда, о том, что тут есть театры и музеи, Мирон знал только понаслышке. Слово «Эрмитаж» произносил с благоговением, но не понимая сути.

Потом он от завода получил комнату на улице Воинова и вообще стал завидным женихом. Но имелась у Мирона одна ахиллесова пята: веселый балагур, маленьких хрупких женщин он боялся как черт ладана.

В самом начале его спортивной карьеры их команду поселили в одном корпусе с гимнастками. По утрам команда боксеров в одинаковых синих трикотажных костюмах с надписью «СССР» обычно выходила на очередную пробежку. А навстречу, на тонких воробьиных ножках, весело чирикая, выпархивала сборная по художественной гимнастике.

Мирон завороженно смотрел на их точеные фигурки и чувствовал себя рядом с ними слоном в посудной лавке. Он боялся даже случайно задеть рукой семенивших мимо девочек, ему казалось, что он двумя пальцами может взять каждую из них за талию и переломить, как сухую былинку. Видя его смущение, хитрые язвительные девчонки фыркали и перемигивались.

Однажды за завтраком самая боевая, набравшись храбрости, спросила его имя. Мирон облизал пересохшие губы и почему-то вместо имени пробормотал фамилию, да еще и с ударением на первом слоге.

Девчонка прыснула, зарделась, окружающие загоготали. Мирон тоже покраснел, зачем-то вскочил и вылил горячий чай прямо на причинное место.

Народ совсем зашелся от хохота, а тут еще сосед по столу, числившийся в педагогическом институте за спортивные заслуги, хотя не знал даже адреса этого учебного заведения, решил проявить эрудицию и продекламировал Есенина, глядя в дымящийся пах Мирона:

– Клен ты мой опавший….

Дальше он не знал, но уже этого было более чем достаточно для того, чтобы до конца сборов к Мирону прилепилась кличка Опавший, поставившая крест на любых романтических похождениях в свободное от ринга время.

Впрочем, скоро сборы кончились, команды разъехались, Мирон победил на отборочных соревнованиях, восстановил статус среди товарищей по команде, и позор забылся. Но страх перед маленькими женщинами остался – такой вот посттравматический синдром.

* * *

Эту историю мне удалось подслушать, скрываясь под обеденным столом, когда папа и Мирон делились юношескими воспоминаниями под бабушкину закуску и неодобрительное мамино молчание.

Мирон заходил к нам часто. Его угощали, он любил поговорить, очень уважал дедушку, а тот называл его всегда «сынок» – впрочем, как и всех, кто годился ему в сыновья. Такой уж был мой дедушка.

Жил Мирон двумя этажами выше, и все, что происходило в его комнате, было для меня тайной. Семья категорически настаивала, чтобы я не присутствовал на собачьих свадьбах. Мирон клятвенно обещал. И слово свое держал, как я ни просил.

Впрочем, к половым подвигам самого Мирона дедушка относился с юмором и при виде его декламировал:

– Как у нашего Мирона на… – тут дедушка делал многозначительную паузу, – плече сидит ворона. Как ворона запоет, у Мирона… – опять пауза, – чуб встает!

Тут было не совсем понятно. Я даже как-то спросил у Мирона, где его ворона. Мирон вопроса не понял и почесал бритый затылок. Чуба у него, кстати, тоже не было. Спросить у бабушки я постеснялся, уже догадываясь, что после моих вопросов они с мамой часто устраивают дедушке на кухне выволочку в два голоса. Поинтересовался у папы, тот долго смеялся и сказал, что ворона улетела, а чуб Мирону подстригли в парикмахерской.

Впрочем, как я понял позже, «чуб» у абсолютно русского Мирона так и остался нестриженым, а вот у детей, которых в дальнейшем родила ему Риммочка Кац, все, как и было положено, было подрезано на восьмой день после рождения.

* * *

На следующее утро, точно в оговоренное время, дверной звонок робко тренькнул. Мирон открыл дверь и остолбенел.

На площадке стояла совсем юная тоненькая девочка в длинном пальто, к ногам ее жалась боксерша на поводке.

– Здрасьте, – пискнула заводчица.

Весь опыт боксера Попова-старшего улетучился.

Мирон отступил в темную прихожую и зачем-то нашарил на вешалке пиджак.

Девушка робко вошла в комнату, таща на поводке молоденькую холеную очаровательную собаку.

– Меня зовут Римма, а это Коко.

Мирон вытер вспотевшую ладонь о штаны и протянул руку. Маленькая ладошка, протянутая в ответ, утонула в руке Попова. Его сердце екнуло. Он с ужасом понимал, что не может отпустить эту доверчивую руку, и не знал, что делать дальше. Мирон никак не мог подобрать уместных приветственных слов. Даже простая фраза «проходите, раздевайтесь» прозвучала бы двусмысленно и пошло. Он просто молча кивнул и прошел в комнату, где у батареи ждал соскучившийся по сучьей ласке Нерон.

Пес посмотрел на хозяина и встал. К ужасу Мирона, его хозяйство было уже готово к осуществлению процесса.

Это был полный нокаут. Мирон на какое-то мгновение даже потерял дар речи. Нерон, расправив плечи, с видом серийного насильника приближался к несчастной Коко, испуганно жавшейся к хозяйке.

– Стоять! – рявкнул Попов старший.

Нерон удивленно замер.

Девушка совсем растерялась и начала оседать на пол. Мирон легко подхватил ее на руки.

Куда было нести бедную Риммочку?

Ну разумеется, в квартиру двумя этажами ниже, к моим бабушке и дедушке, которые готовы были взять под свое крыло всех, с кем сталкивала их жизнь. Оставив девушку на попечение бабушки, Мирон, взяв папу в помощники, отправился наверх доигрывать собачью свадьбу.

Тем временем бабушка с дедушкой выяснили, что Риммочка живет с тетей на Владимирском проспекте и учится в Педагогическом институте, а в свободное время ходит в секцию художественной гимнастики при Доме культуры. Тетка ее не балует, скорее, держит в черном теле, но выхода нет, потому что часть стипендии Римма должна отдавать за жилье, да еще надо исхитриться посылать деньги маме и брату в Мелитополь. Про папу она промолчала, а понятливые бабушка с дедушкой и не стали спрашивать.

Так вот, у тетки есть знакомая, которая сама постеснялась пойти по столь интимному поводу, так что отправили не посмевшую возразить Риммочку. Пока немного пришедшую в себя девушку расспрашивали и отпаивали чаем, я прошмыгнул на лестничную клетку. Обычно таинство оплодотворения происходило за плотно закрытыми дверьми, а мне строго-настрого запрещалось присутствовать при процессе под предлогом того, что собаки могут меня покусать. Сегодня в суматохе мне удалось тенью проскользнуть на лестницу, подняться на два этажа и спрятаться в лабиринтах ленинградской коммуналки под дверью Мироновой комнаты.

За дверью, кажется, дрались. Во всяком случае слышались громкие голоса, сопение, возня, звон разбивающихся предметов.

– Ну, попал?

– Ни черта не попал!

– Ты что, ноги нормально раздвинуть не можешь?!

– Да я раздвигаю!

– Идиот! Собаке раздвигай!

– Не туда! Куда суешь?!

Тут раздался страшный грохот, собачий визг, лязганье зубов, сдавленный вопль, а потом все стихло. В дверях показался Мирон с окровавленной рукой и в ужасе уставился на меня, сидевшего на корточках у двери.

Я, забыв о запретах и обещаниях, бросился вниз с криком, что Мирона покусали, а папу, наверное, съели.

Дедушка с несвойственной для его возраста прытью через несколько ступенек рванул на верхний этаж и захлопнул дверь. Через пару минут раздался гомерический хохот. Из квартиры вывалились целый и невредимый папа, дедушка, слегка цапнутый в сексуальных битвах Мирон с довольным Нероном и немного смущенной Коко.

Увидев окровавленную руку Мирона, Риммочка опять ахнула и привычно покачнулась. Мирон не без удовольствия подхватил ее.

На этом все, собственно, и закончилось.

С тех пор он так и носил свою дорогую Риммочку на руках.

* * *

А потом они съехали.

Риммочка же осталась в моей памяти Дюймовочкой из сказки. Конечно, Мирон не тянул на эльфа, скорее, он был похож на Гулливера, но конец у этой истории тоже был счастливый: они поженились и жили долго и счастливо.

Что касается сказки Андерсена, меня всегда мучил один вопрос: что почувствовала мама Дюймовочки, не увидев свою дочку в ореховой скорлупке на подоконнике? Я так ясно себе представлял, как она рыдала и металась в поисках девочки. И если это сказка со счастливым концом, то почему эльф и Дюймовочка, поженившись, не вернулись или хотя бы не навестили бедную маму? Я долго мучил родителей, бабушку и дедушку этим вопросом. Меня не устраивали невразумительные объяснения, что это только сказка.

Жизнь сама подсказала ответ. Как часто в эйфории, упиваясь минутой славы, мы забываем тех, кто незримо был с нами на пути к успеху. И только когда они уходят из жизни, мы осознаем глубину и невосполнимость потери и, глядя в прошлое, жалеем о несказанных словах благодарности, о том, что поскупились когда-то на взгляд или прикосновение, которые могли бы сделать бесконечно счастливыми тех, кто просто и беззаветно любил нас. Воспоминания об этих людях, сначала четкие, как лица на фотографиях, со временем желтеют и теряют свою яркость, становятся тусклыми и расплывчатыми и окончательно тают, чтобы вдруг однажды во сне проявиться ясно и отчетливо, как будто мы расстались только вчера.

Глава восьмая

О пионерах-самогонщиках, или Практические занятия по произведениям Гайдара

Бабушка Геня выросла в местечке под Витебском. Была она старшей дочерью в многодетной семье, поэтому ей приходилось не только заботиться о младших, но и вести хозяйство. Она даже умела доить корову. Дедушка хвастался, что в армии тоже доил коров. То, что их звали женскими именами, меня не удивляло, бабушкину корову, например, звали Маня, но что делали коровы на танковых полигонах, я так и не понял, хотя их там, похоже, было много, и имена у них были довольно редкие даже по городским понятиям.

Так, однажды к нам пришла бабушкина приятельница, которую звали Регина. Я, желая блеснуть воспитанием, вежливо поздоровался и неуклюже попытался сделать приятное, сказав, что таким красивым именем звали корову, которую дедушка доил в армии. Комплимент, как и вечер, не удался, дама ушла, даже не попробовав бабушкиных фирменных булочек с корицей, а дедушка свалил к соседу, обруганный и бабушкой, и мамой. Досталось и папе, который попытался заступиться, аргументируя, что он бы тоже доил, если бы на флот пускали коров или хотя бы коз. Мама отбрила, что, судя по папе, на кораблях и так одни козлы и бараны. На этом все надулись и разошлись по углам.

Я же, послонявшись от папы к маме в безуспешных попытках их помирить, отправился вслед за дедушкой в квартиру ниже этажом.

Там была коммуналка с тремя жильцами. Кто-то в паспортном столе был, по-видимому, большим поклонником русской литературы девятнадцатого века и поселил в одну квартиру слесаря Мазаева, учительницу Зайцеву и старушку Некрасову.

Точную дату рождения Клавдии Мефодьевны Некрасовой не знал никто. Казалось, что она жила в своей комнате с окнами во двор со дня постройки дома. Сколько я ее помню, она не менялась, ходила в одном и том же драповом пальто, лишь летом переодеваясь в вязаную кофту, и в неизменном фартуке и платочке. Карманы фартука словно были бездонными. Она доставала оттуда конфеты детям, корм голубям и даже косточку для Двойры. Расул поставил для Мефодьевны скамеечку перед парадной, во дворе, там она и сидела часами, если позволяла ленинградская погода. Все мамаши оставляли ей коляски, пока бегали по магазинам, а она с удовольствием нянчилась с младенцами, подкидывая их на еще крепких руках.

Каждый день она неизменно следовала с бидончиком в магазин-низок, покупала литр молока и четвертушку круглого за шестнадцать копеек, раз в неделю кусочек постной грудинки, и там по мелочи – пару картофелин, свеклу, кочан капусты. Никогда не лезла без очереди, хоть и пропускали, отрицательно качала головой и терпеливо ждала.

Продавщица Нина, завидев ее, зычно спрашивала:

– Ну что, Мефодьевна, как всегда?

Старушка Некрасова согласно кивала и протягивала чистый бидончик. Осмотревшись, просила сто граммов ливерной или сто пятьдесят российского.

Бабушка как-то спросила:

– Что ты, Мефодьевна, каждый день ходишь? Давай мы тебе по-соседски поможем – на зиму мешок картошки притащим или продуктов на неделю принесем.

– Нет, Генечка, спасибо! Я сама. Знаешь, пока двигаюсь – живу.

Что ж, это как раз было понятно.

Так и ходила бы Мефодьевна себе в магазин каждый день, да, на беду, в школе начали проходить Гайдара – «Тимура и его команду».

* * *

Тут требуется небольшое отступление.

Литературу в четвертом классе местной школы преподавала Ольга Альбертовна Зайцева, жившая в квартире с Мефодьевной.

Ее дед, Илья Евсеевич Зайцев, был зажиточным купцом, держал небольшое кожевенное производство, имел свой дом в Санкт-Петербурге и загородное имение в поселке Ильжо неподалеку от Луги. Во время революции купца, как водится, пристрелили, безутешную вдову с детьми уплотнили. Оставшиеся Зайцевы сгинули во время войны, а кого не дострелили немцы, тех сгноили в лагерях сталинские соколы. Чудом выжила одна Ольга Альбертовна. Дом, где ее семья жила раньше, экспроприировали, в комнате, которую ей оставили, находиться было морально тяжело, и путем несложного обмена она получила жилье в коммунальной квартире на улице Воинова.

Переехала с нехитрым скарбом: старинными фотографиями и какими-то дорогими сердцу мелочами, которые удалось сохранить в революционное лихолетье и не обменять на еду во время войны. Да и это почти все пропало в пятидесятые, когда уводили мать Оленьки по доносу соседки, метившей на одну из комнат Зайцевых. Саму Олю почему-то не тронули – может, просто-напросто про нее забыли. В Ленинграде ей попасть в институт не светило, поэтому она уехала к тетке в Воронеж, закончила там педагогический факультет, поработала по распределению в Кустанае, а потом все-таки перебралась в Ленинград и устроилась работать в школу учителем русского и литературы.

Жила Ольга Альбертовна весьма скромно, все, что оставалось с небольшой учительской зарплаты, тратила на книги. Соседи ее уважали и жалели, очень уж она была какая-то не от мира сего и терялась, как крот на свету. На ней в очередях всегда заканчивались продукты, билеты в театр, в кино и так далее. Мужчины, видимо, тоже закончились, потому что к своим почти сорока она замужем не побывала, да и не замужем была тоже не очень часто и неудачно. Детей от этих неудач, к счастью или к несчастью, не было.

Но учительницей Ольга Альбертовна была хорошей, ребята ее любили и кнопки на стул не подкладывали. Что с нее возьмешь? К завучу или директору не побежит, только виновато улыбнется, очки поправит и как ни в чем не бывало продолжит о творчестве Пушкина рассказывать. Даже зачинщикам бузы не по себе становилось. Весь интерес пропадал, не начавшись. Оценки она всегда самые лучшие ставила, но, как ни странно, ее ученики все первые места на районных олимпиадах занимали. Даже двоечники подтягивались и начинали писать одноклассницам стихи с банальными рифмами «кровь – любовь» и «глаза – гроза».

Старшеклассники же шли дальше, заимствуя известные строчки, но выдавая за свои, переделав только пару предложений. Разомлевшие одноклассницы прощали столь явный плагиат.

Твои глаза как два тумана,

Как два прыжка из темноты.

Каким путем, каким обманом

За партой оказалась ты?

Так что уроки Ольги Альбертовны даром не пропадали.

Гайдара она преподавала с таким комсомольским задором и искренностью, что отрядов тимуровцев в нашем и близлежащих дворах сформировалось больше, чем нуждающихся стариков и старушек. Наверное, средневековые рыцари так не боролись за руки и сердца прекрасных синьор, как юные тимуровцы за местных пенсионеров.

Сначала старое поколение отнеслось к помощи даже с восторгом. Ну а кто откажется, чтобы и мусор вынесли, и пол помыли, и в магазин сходили? Но отрядов было много, а старушек мало. По прошествии нескольких дней, когда в квартиру Клавдии Мефодьевны позвонили в течение часа четыре раза с предложением вынести мусор, добрая старушка осатанела. Ей не давали возможности самой сходить в магазин, лишив тем самым мелких ежедневных радостей. Она пыталась прошмыгнуть утром, пока дети спят, но не тут-то было. Когда она, как запуганная крыса, просовывала голову в дверной проем, раздавался воинственный клич дежурного и топот на лестнице. Старушку хватали под руки и практически выталкивали на улицу, невзирая на вопли, что она не одета и ей только вынести пищевые отходы на лестничную клетку.

Походы в магазин превратились в пытку. Не успевала Мефодьевна сделать и шагу, как у нее выхватывали авоську и торжественно почти доносили полуживую старушку до магазина-низка. Она, как могла, сопротивлялась и кричала, что ей надо в булочную, а это совсем в другой стороне, но отряд нес ее, как бандерлоги Маугли. В результате вместо привычной четвертушки круглого у нее скапливались целые буханки, не нужные и черствеющие под полотенцем.

О том, чтобы просто погулять, не могло быть и речи. Ее старательно переводили через улицу, даже когда она просто выходила посидеть на скамейке. Отряды сменяли друг друга, и в результате тихая прогулка превращалась в перебежки с одной стороны Воинова на другую, пока Клавдию Мефодьевну не отбивали подоспевшие родители. Взрослые приводили ее домой совершенно обессилевшую, где она кулем валилась на диван до очередного звонка в дверь с предложением вынести уже давно не существующий мусор. Вдобавок каждый день на двери рисовали пятиконечные звезды, которые не успевали стирать, и к концу недели дверь становилась похожа на борт военного истребителя, ведущего счет сбитым «мессершмиттам».

Сосед Мазаев ругался, непедагогично обещал повыдергивать пионерам руки и ноги и был внесен в черный список. За непонимание политической акции в него пуляли из рогаток и посылали угрожающие записки с изображением черепа и костей. Гайдар о пиратах вообще-то не писал, но в головах пионеров все жанры смешались в кучу.

Только в одной квартире пионеры были желанными гостями: у бабы Зины и дяди Леши. Баба Зина была профессиональная самогонщица и гнала из чего только можно, но самый качественный продукт выходил, конечно, из сахара.

Ее знали во всех ближайших магазинах и товар отпускали неохотно, потому что она успешно спаивала все мужское население Дзержинского района. И вот тут помощь пионеров оказалась бесценна. Им охотно отпускали сладкий товар и еще хвалили за помощь бабушкам и мамам. Дело дошло до того, что они стали разносить самогон по адресам и приносить деньги бабе Зине с пионерским салютом и чувством выполненного долга.

Как правило, гайдаровцы-самогонщики не вдавались в подробности, боясь потерять неиссякаемый источник дохода, ведь баба Зина с барского плеча еще и отстегивала на мороженое.

Через месяц местному участковому вкатили выговор за то, что на его участке самые высокие показатели попадания в вытрезвитель и мелких хулиганств. Местная милиция устраивала рейды по магазинам, подключили ОБХСС. Но нет, никаких следов левых товаров – напротив, продажа алкоголя даже заметно снизилась.

А прокололась баба Зина, как часто бывает, на пустяке, от жадности послав в магазин второй раз за день непроверенный кадр в лице звеньевой Леночки Першиной. На вопрос, какое бабушка варит варенье, вроде ягод не завозили, девочка на голубом глазу ответила, что ей не для варенья, а для самогона. Продавщица упала в обморок, а оклемавшись, позвонила в отделение. Аппарат бабы Зины конфисковали, гайдаровцы заскучали. Остальные пенсионеры к излишне рьяным пионерам стали относиться с подозрением и от предложений перевести через дорогу отбивались и скрывались в ближайших подъездах.

Впрочем, скоро тимуровский задор угас, отряды были расформированы, а пионеры засобирались на далекий Север по примеру Чука и Гека. Что ни говори, учительница Ольга Альбертовна была хорошая и класс заинтересовать умела.

Освобожденная от рьяных пионеров Клавдия Мефодьевна с удовольствием стала выходить по привычному маршруту в магазин. Правда, первое время все-таки оглядывалась и вздрагивала от звонков в дверь. И хлеб она почему-то покупать перестала.

* * *

Как-то вечером бабушке понадобилось зайти этажом ниже, я увязался с ней.

Я часто бывал в этой чистой светлой комнате, и пока бабушка разговаривала с соседкой, рассматривал фотографии на стене и таскал со стола печенье и конфеты.

Снимков было немного. Я особенно никогда не вглядывался: черно-белые, пожелтевшие: незнакомая молодая женщина и мужчина на набережной с двумя детьми, тот же мужчина уже в форме у пушки.

Это было скучно. То ли дело у соседа Мазаева: море, корабли, цветные фотографии приморских городов. Федор, как и папа, служил на флоте и рассказывал о своих выдуманных и невыдуманных путешествиях сочно, весело, с юмором. Смущал он меня тем, что учил громко и четко произносить название японского порта Нагасаки. Я стеснялся, проглатывал последние слоги, а Федор оглушительно смеялся. Я всегда старался улизнуть к нему, пока бабушки разговаривали.

Вот и сегодня я протянул руку, чтобы стянуть печеньку, а потом пойти или домой, или к Мазаеву смотреть телевизор, но вместо сладостей в вазочке лежали хлебные подсоленные сухарики. Мефодьевна перехватила мой разочарованный взгляд.

– Это пионеры, напокупали хлеба, вот и пришлось насушить сухарей, теперь сама грызу да соседу под пиво даю. Возьми, Геня, – своих угостишь. – Клавдия Мефодьевна насыпала полную тарелку.

Бабушка молча взяла.

Я пожал плечами. Зачем это нам? Бабушка только сегодня сладкого хвороста напекла, да и свежий хлеб есть. Голубей разве покормить?

Дома дедушка взял тарелку, приподнял, как взвесил в руке, взял один сухарик, подержал в ладони и положил в рот.

Я забрался коленями на стул и тоже взял один, скривился и выплюнул.

– Подними, – тихо сказал дедушка. – Дай-ка сюда.

Я протянул обмусоленный сухарик.

– Так они и не нашлись… – То ли вопросительно, то ли утверждающе сказал он бабушке.

Она покачала головой.

– Кто? – спросил я.

Дедушка посмотрел на бабушку, та кивнула. В семье был уговор: меня никогда не обманывали. Или говорили правду, или ничего. Вот и в тот раз мне рассказали всю историю семьи Мефодьевны.

* * *

До войны Клавдия вышла замуж, и у нее родились близнецы: Аля и Алик. Когда началась Великая Отечественная война, их должны были эвакуировать, но не успели, и Клавдия осталась с детьми в Ленинграде.

Она работала с мужем на Обуховском заводе. Оттуда он и ушел на фронт. Алю и Алика она успела запихнуть в один из последних грузовиков зимой сорок второго на попечение соседки, которая эвакуировалась со своими детьми. Думала, что спасла, отвела удар – оказалось, наоборот. Разбомбили грузовик на Ладоге. Как ни искала потом, куда только ни писала, не нашлись концы. То ли погибли, то ли их спасли, а документы у соседки были. Клавдия Мефодьевна никогда об этом ни с кем не говорила, только ночами, как умела, молилась за Алика и Алю да днем вглядывалась в лица – вдруг мелькнут знакомые черты?

На мужа в сорок четвертом пришла похоронка, он так и не узнал, что дети пропали, не могла она ему писать про такое. Осталась Клавдия наедине со своей надеждой, что дети уцелели после взрыва и живут где-то у хороших людей, зовут их папой и мамой. Даже верила, что спасли их вместе, что уж было бы чудом вдвойне. Только эта вера ей и осталась. Работой себя убивала, по двадцать часов в сутки, не помнила, спала ли, ела ли… Паек рабочий с соседями делила, от голодной смерти оберегала. Хлеб с тех пор никогда не выбрасывала, поэтому и покупала только по четвертинке. А после войны пошла в садик нянечкой работать.

Детей любила до беспамятства. Вот так бывает – можно уйти в свое горе, упиваться им и завидовать чужому счастью, а можно по крупице раздавать накопившуюся нерастраченную любовь и ласку. Хватило ей этой любви на всю оставшуюся жизнь.

Когда не стало Клавдии Мефодьевны Некрасовой, в нехитрых ее пожитках нашли тщательно завернутую медаль «За оборону Ленинграда» да дешевую бирюзовую сережку, подарок мужа на рождение близнецов. Вторая где-то затерялась.

Глава девятая

Какому богу молятся сексуальные маньяки, или До сраки дверцi

Все окна в нашей квартире на Воинова, пять, выходили на улицу. Летом, если их открывали нараспашку, был слышан шум Невы, а в тихие вчера даже звон трамваев на Литейном проспекте.

Большие арочные окна было невозможно помыть без стремянки. Бабушке это было уже тяжеловато, один раз она даже упала – к счастью, прямо на двуспальную кровать – и больше испугалась, чем ушиблась. Мужчинам такое важное дело не вполне доверяли, мама уставала, работая на полторы ставки, так что на генеральные уборки два раза в год приглашали помощницу. В ее обязанности входили окна, ангелы и верхняя часть камина. Иногда нанимали Гульнару, но когда она в очередной раз оказывалась беременной, то приглашались случайные гастарбайтерши, сосватанные или соседями, или продавщицами из «низка». Работать у нас они любили, потому что разговаривали с ними всегда уважительно, на «вы», и ни мама, ни бабушка в момент генеральной уборки на диване не сидели, а работали не покладая рук, разбирая шкафы, перекладывая одежду.

У мамы в шифоньере была отведена отдельная полка, где они с бабушкой хранили отрезы тканей. Мама старательно их каждый раз перестирывала, отглаживала и складывала до лучших времен. Хорошие ткани были в дефиците, а драгоценные бархатные и шелковые лоскуты и вовсе использовались лишь на отделку. Еще у нее была коробка с разноцветными нитками мулине и пуговицами. Я ужасно любил копаться в этих ящичках и шкатулках, каждый раз радуясь, когда удавалось найти парную пуговицу. Мама была большая рукодельница, она даже закончила какие-то курсы то ли по вышивке, то ли по вязанию. «Училась вышивать гладью», – смеялся дедушка Миша, только слово «гладь» звучало у него необычно и резало слух. Тут обижалась не только мама, но и почему-то папа. Более того, он на всякий случай стал встречать ее с курсов со странным названием. Все трое, включая дедушку, были довольны.

Во время знаменитых генеральных уборок папа тоже старался помочь чем мог. Но от него частенько было больше вреда, чем пользы.

Однажды взяли на подмогу провинциальную молоденькую абитуриентку, квартировавшую у соседей, в доме напротив. И вот дедушка Миша решил над ней подшутить.

За несколько лет до того случая деда Осип делал срочную операцию одному из нападающих игроков футбольного СКА города Риги. Тот неудачно получил бутсой прямо в пах от нападающего московского «Торпедо», и по прибытии в больницу его причинное место раздулось и посинело так, что он не то что идти, даже лежать мог только широко раскинув ноги и выл от боли и ужаса одновременно. При этом никого из медперсонала женского рода к себе не подпускал, даже дежурную врачиху.

Ну, вызвали дедушку. Тот сразу решил провести операцию, удалил гематому, обошлось. Многострадальный орган еще долго был лилового оттенка и от отека казался много больше, чем раньше. Оправившийся футболист гордо демонстрировал свое достоинство желающим в мужском сортире. Раньше-то гордиться особо было нечем, так – среднестатистический прибор. Спортсмен даже консультировался с дедушкой, нельзя ли отек оставить? Медсестер же перестал стесняться, гордо ходил на перевязки, раздавал автографы, жалея, что нельзя сфотографироваться прямо с поврежденным органом наперевес. Словом, это был его момент наивысшей спортивной славы. Естественно, на дедушку футболист молился и хотел отблагодарить.

Тут подвернулся случай. Незадачливого нападающего навестил друг – матрос, только что пришедший из полугодового похода. В одном из портов моряк в обмен на октябрятский значок с кудрявым Вовочкой Ульяновым и бутылку водки приобрел божка с острова Пасхи.

Судя по всему, это был бог, символизирующий мужское начало, а точнее конец. То есть сам глиняный божок был карманный, размером с палец, а вот причинное место у него было не меньше, чем у новорожденной особи мужского пола, и выглядело весьма внушительно. Такой, можно сказать, сексуальный маньяк. Неделикатный матрос предложил молиться божку, чтобы отшибленный орган не только зажил, но и работал. Футболист обиделся, но на всякий случай божка взял. За неделю в больнице он, правда, понял, что молиться нет необходимости, его орган с поставленной задачей справляется на ура, во всяком случае, так уверяли благодарные медсестры, так что очень символично было бы подарить сувенир хирургу-благодетелю.

Дедушка Осип от ужаса даже не сумел отказаться и принес божка домой, аккуратно завернув в газету «Правда». Бабушка Серафима, еще не того навидавшаяся на фронте и потом в госпитале, так и ахнула. Божка немедленно запрятали на антресоли, между рыболовными снастями и порванной резиновой лодкой. Да и забыли.

А однажды дедушка Миша отвозил меня на лето в Ригу. Прежде чем вернуться обратно, он решил пойти порыбачить. Полез на антресоли за удочками и среди прочего хлама извлек и легендарного божка с угрожающе торчащим мужским достоинством. Легко получив разрешение у бабушки Серафимы, деда Миша притащил фигурку в Ленинград. Бабушка Геня с мамой его, конечно, отругали и божка запрятали, но периодически дедушка его доставал, чтобы кого-нибудь разыграть.

* * *

Вот и сейчас во время уборки он выставил его на камин, а сам выжидательно спрятался за газетой.

Абитуриентка ловко шуровала тряпкой по полкам, пока не дошла до камина. Сначала она аккуратнейшим образом обработала вечно стоящие часы в виде Бетховена в кресле, потом как ни в чем не бывало взяла божка за выступающую часть и стала задумчиво протирать. И вдруг как очнулась: увидела, что держит в руках, ахнула и разжала кулак. Божок упал и, естественно, откололось то, что торчало…

Дедушка огорченно поднял членовидный осколок и почему-то продекламировал:

Уронили Мишку на пол,

Оторвали Мишке лапу…

Непонятно, что он имел в виду, но окаменевшая абитуриентка, зная, что хозяина квартиры зовут Миша, в ужасе зарыдала, и ее выпроводили, заплатив даже больше, чем договаривались. Дедушка долго пытался пристроить фигурке отломанный мужской символ. Сочувствующий папа даже сбегал в хозтовары за специальным клеем, но все уже не выглядело столь органично. В сердцах дедушка даже хотел выбросить кастрированного божка, но бабушка пожалела и оставила. Так он и пылился с тех пор на тумбочке, лишенный главного достоинства, опозоренный и жалкий.

* * *

После генеральных уборок вся команда хоть и валилась с ног, но долго не расходилась. Пили чай и ели пироги.

Помню, как бабушка горстью бросала муку на большую деревянную доску, чтобы тесто не прилипало, раскатывала его на тонкие пласты, накручивала конец на скалку и поднимала, проверяя на свет, достаточно ли тонкий лист и нет ли на нем дырок. Затем смазывала противень кусочком сливочного масла и укладывала на него первый слой так, чтобы он немного свешивался с краев, а потом сверху добавляла начинку: или заранее обжаренные яблоки с корицей, или мясной фарш, или мелко порубленные вареные яйца с зеленым луком и рисом. Я пускал слюнки, глядя на остатки начинки, и очень расстраивался, когда ее едва хватало. Потом бабушка раскатывала и укладывала сверху еще один тонкий лист, поменьше, чтобы нижний завернуть наверх и защипать в корочку. Вилкой она делала дырочки в верхнем листе и смазывала его желтком, чтобы пирог дышал, а корочка получалась красивая и румяная. Потом это произведение искусства отправлялось в духовку, и по всему подъезду разносились такие запахи, что желудки самопереваривались даже у голубей на крыше. Впрочем, иногда скалке находилось и другое применение.

Как-то раз у нас работала ядреная деревенская девица, которая гостила у кого-то из соседей и с удовольствием подрабатывала на уборке квартир. Оседлав по-мужски стремянку, да так, что было видно незатейливое исподнее, она ловко орудовала тряпкой и напевала грудным контральто про ямщика и лошадей. Работала она медленно, своим примером показывая ямщику, что спешить некуда и ни к чему.

Пришедшему с работы дедушке этот вой быстро надоел, и он, весело поглядывая на крепкие, оголенные дальше некуда ноги, исполнил бодрую частушку:

Из-за леса выезжает конная милиция,

Задирайте, девки, юбки, будет репетиция!

Бабушка в это время перекладывала кухонную утварь, и, на дедушкино несчастье, у нее под руками оказалась скалка. Репетиция чего – мне узнать не удалось, потому что дедушке с такими частушками было велено идти куда подальше, а смущенная деваха стала работать куда быстрее и перед тем, как задрать подол, впредь двадцать раз оглядывалась и краснела.

Получивший скалкой, но довольный и даже помолодевший дедушка отправился во двор, но задержался ниже этажом, где слесарь Федор Мазаев с ведром воды и тряпкой материл пионеров, опять разрисовавших входную дверь пятиконечными символами.

– Звездец какой-то! – ворчал Федя.

Дедушка сочувственно поддакнул и вызвался помочь.

* * *

Федору было уже за тридцать. Работал на заводе слесарем, вечерами играл на баяне и по пятницам приводил дам из рабочего общежития, которых привлекал не только ветреный баянист, но и коммунальная ванная с горячей водой. Соседи недовольно ворчали, но терпели. Федя же в благодарность безотказно чинил сломанную домашнюю утварь и велосипеды, менял замки в дверях – словом, с лихвой компенсировал причиненные неудобства. Прелести холостяцкой жизни хозяйственного Федора не тяготили – до тех пор, пока однажды в столовой, затрудняясь выбором между котлетами с добавлением мяса и серыми сосисками в презервативах, он не наткнулся взглядом на грудь раздатчицы Галины. О таких формах в ее родной Галичине говорили «обнять и в цицьках утопиться».

Федор стоял, не в силах отвести взгляд, пока голодная очередь не зашкворчала, как сало на сковородке. Тогда он неохотно переместился к компотам, но продолжал плотоядно оглядываться. Сел так, чтобы наблюдать за плавными движениями упакованной в тесный халат Гали. Заглотил то, что было в тарелке, даже не заметив, что случайно взял ненавистные капустные котлеты со склизкой малосъедобной подливкой. Протолкнул все компотом и опять встал в очередь.

Галя ловко орудовала черпаком, разливая гороховый суп по щербатым тарелкам. Был час пик, она раскраснелась, из-под колпака выбивались черные как смоль кудри, и вся она была как с пылу с жару, эдакая аппетитная румяная пампушка, хоть отщипывай, хоть откусывай. У Федора рот наполнился тягучей слюной. От волнения он поставил поднос с капустным салатом мимо рельсы, и тот полетел на пол, напугав стоящего впереди наладчика Кузьмичева. Ну, у того за плечами только дворовые университеты, и от неожиданности он громко вспомнил мать Федора, мать салата, а также мать всей сети общественного питания. У неробкого Федора голова ушла в ключицы. А Галина, невозмутимо плюхнув половник в остатки горохового супа, уставилась на Кузьмичева глазами цвета перезрелой вишни и выдала под хохот длинной очереди:

– І ти тим писком хліб їсти будеш? (И ты этой мордой хлеб есть будешь?)

Федор украинского не знал, и услышанное слово «писка» повергло его в шок. Ханжой он не был, какой-никакой опыт имелся, но как писка сочетается с хлебом, он не понимал. Вообще-то, он уважал и то и другое, но как-то по отдельности. Это как с ромовой бабой: ром – отдельно, бабу – отдельно. Покраснев, Федор ретировался из столовой, но о Галине не переставал думать до утра, и ночью его тревожили жаркие и стыдные сны.

На следующий день Федор с трудом дождался обеденного перерыва. Трепеща, как плотва на крючке, стоял он с липким подносом в нетерпеливой шумной очереди. Буквально за два человека до неаппетитных котлет и аппетитной Гали очередь застопорилась. Сзади роптали и нажимали. В другое время Федор развернулся бы и предложил с таким усердием давить клопов на стене, но сегодня слова застревали во рту, и он только тянул шею в предвкушении встречи с Галей.

Не глядя шлепнул на поднос пару тарелок и уставился на раскрасневшуюся в кухонном пару раздатчицу с распахнутым на мощной груди тесноватым белым халатом.

Галя ловко орудовала половником, разливая суточные щи, одновременно жалуясь кассирше на очередного несостоявшегося ухажера. При этом ни та ни другая никого вокруг не замечали и в выражениях не стеснялись.

Галя была явно расстроена и жаловалась кассирше на свой неудачный поход в кино.

– Запрошує він мене в кіно на дванадцяту годину. Я питаю, чого так рано? А він каже: бо на десять копійок дешевше! Півроку ходить навколо мене – не знає, на яку ступити. Чекає, що я йому сама цицьки на лопусі піднесу?

(Приглашает он меня в кино на двенадцать часов. Я спрашиваю, чего так рано? А он говорит: потому что на десять копеек дешевле! Полгода ходит вокруг меня – все без толку. Ждет, что я ему сама сиськи на лопухе поднесу?)

Кассирша сочувственно кивала, вникая в суть вопроса, а не в слова, которыми она передавалась. В украинском она сильна не была, но много ли женщинам надо, чтобы понять друг друга?

А вот оказавшийся в раздаточном зале повар немедленно подсуетился:

– Давай я тебя, Галина, утешу! Я не жадный, не вредный, а то, что женатый, так это ж поправить можно.

Шутил беззлобно, просто чтобы развеселить. Какой же мужик не хочет, чтобы ему улыбнулась симпатичная женщина?

Галина плавно развернулась, качнувшись, как корабль в шторм, и не задумываясь отбрила:

– Ти менi до сраки дверцi.

(Это смачное выражение можно приблизительно перевести как «Ты мне как рыбе зонтик»).

Тут и повар, и кассирша, да и те, кто стоял в очереди, хоть и не всё поняв, захохотали, шумно задвигали тарелками. Кассирша бодро застучала по клавишам, а повар ушел на кухню, в глубине души понимая, что не так уж он и шутил, предлагая Галине ласку и нежность. Но дома ждали жена и трое детей, и он озадачился, как из имеющегося мяса приготовить суп, рагу и еще отнести домой внушительный кусок вырезки.

На раздаче Галина шуровала половником, а Федор уже прикидывал, как бы так половчее сделать ей предложение руки и сердца, чтобы не нарваться на столь красноречивый отказ.

Помог случай.

Раз в год активный парторг, в прошлом – метатель молота средней руки, устраивал межцеховую спартакиаду. Федор эти мероприятия любил и был, несмотря на не очень высокий рост, разводящим в волейбольной команде. Когда надо, мог хорошо и погасить мяч, и блок поставить. Команда с успехом участвовала даже в межрайонных соревнованиях. Но там собирали чисто мужскую или женскую сборную со всего завода, а для межцеховых, за неимением однополого кворума, выступали в смешанном составе. И вот однажды, к ужасу Федора, на стороне противника оказалась Галя.

Федор старательно не бил в ее сторону, поэтому удары получались смазанные, а то и вовсе в молоко. Команда недовольно роптала, удивленная столь рассеянной игрой капитана, и все шло к поражению.

При следующем розыгрыше мяча рослый наладчик Рогозин взлетел над сеткой и пушечным ударом послал мяч прямо в Федора. Тот на автомате подпрыгнул, поставив руки в блок, и тут краем глаза заметил, что по другую сторону сетки неосторожно раскрылась Галя и от блока могло крепко в нее срикошетить. Она тоже уже поняла и даже машинально прикрылась локтем, но этого могло быть недостаточно, и тогда Федор, уже на лету, не понимая, что делает, просто убрал руки, и удар пришелся ему в лицо.

Потом ему казалось, что его качает на волнах, было приятно, но немного подташнивало. Он хотел попроситься на берег, но разбитые губы не слушались, и он только пускал кровавые пузыри.

Голова покоилась на чем-то очень мягком, и кто-то гладил его, ласково нашептывая материнским голосом:

– Що ж необережний такий? Писок геть закривавлений!

(Что ж неосторожный такой? Морда вся в крови!)

В ужасе, хотя и не чувствуя никакой боли ниже пояса, Федор потянулся рукой к паху, что, в принципе, сделал бы любой человек, не имеющий представления о том, что «писок» по-украински значит «морда». Не вполне осознавая, что творит, он стал бесстыдно себя ощупывать и, убедившись, что писок (в его понимании) не пострадал, попытался открыть глаза. Первое, что он увидел, с трудом разодрав слипшиеся от крови веки, были Галины мягкие груди и склонившееся к нему лицо с глазами цвета пьяной вишни.

Федор попытался заговорить разбитыми губами, но только что-то невнятно просвистел сквозь выбитые передние зубы.

Рядом столпились участники и болельщики. Слесарь Рогозин размазывал грязный пот и все оправдывался, хоть никто его особо не обвинял. Медсестра, тоже не знавшая украинского и несколько смущенная разговорами о писке, выдавливала всех из кабинета под предлогом того, что она не полностью осмотрела больного перед приездом скорой.

А Галя все гладила и гладила голову Федора, причитая:

– Йой, нерозумна дитина моя!

И тогда Федор, булькая и присвистывая, вдруг неожиданно для себя сказал по-украински:

– Виходь за мене!

– Ти менi до сраки дверцi, – ласково ответила Галя.

* * *

Года через четыре-пять мы на нашем первом жигуленке поехали в путешествие в Галичину, откуда на Воинова, пять, с достаточной регулярностью приходили письма от Федора и Гали. Бабушка с дедушкой умудрялись не терять связи чуть ли не со всеми бывшими соседями.

Галя и Федор встретили нас как родных. Не знали, куда посадить, чем угостить. Папа и Федор прикладывались к горилке, и быстро стало понятно, что на следующий день уехать мы не сможем, да не очень-то и хотелось. По двору бегали два сына Мазаевых, крепкие белоголовые с такими же, как у мамы, темно-карими глазами. Федор хвастался хозяйством: куры, утки, даже коза. А еще и огород: жердельки, груши, яблоки, помидоры – всего и не перечислишь, и, конечно, много цветов. Галина чего только к нашему приезду не наготовила, одних пирогов напекла штук десять, да с разной начинкой.

Я же, освоившись, бегал с мальчишками на заднем дворе, они хоть и много младше меня были, но веселые, боевые. Понимал я их, правда, через раз. Что там поймешь на их быстром сочном языке, приходилось переспрашивать. Они сами не всегда знали и бежали к отцу. Федор, овладевший языком и уже не впадавший в ступор от слова «писок», обстоятельно объяснял. Через день я уже сам хватал ртом с кустов порiчки (смородину), набивал карманы агрусом (крыжовником) и раздирал спину о колючки шипшины (шиповника).

Прощались со слезами, багажник был забит по завязку подарками для всех соседей.

Федор светился, не сводя глаз с еще более раздобревшей Галины. Похлопал ее по опять округлившемуся животу и, усмехнувшись, спросил:

– Ну, так уж и не нужен я тебе?

– Ти менi до сраки дверцi! – улыбнулась Галина.

* * *

Потом мы еще долго плутали по асфальтовым и грунтовым дорогам Украины. Машин было немного. Больше грузовые, иногда легковушки. Наш красный жигуленок резво шел по дороге на Киев. На переднем сиденье дремала мама, папины руки уверенно лежали на руле. Иногда он мигал фарами, чтобы поприветствовать машины с ленинградскими номерами. Мелькали высокие кроны деревьев, было уже совсем темно, глаза слипались.

Сквозь дремоту меня не покидало ощущение, что мы что-то забыли. Я даже, кажется, порывался сказать папе, чтобы он развернул машину, как будто движение назад может остановить и вернуть то, что безвозвратно промелькнуло мимо окон, осталось незамеченным, а на самом деле было бесконечно важным. Наверное, я уснул, потому что вдруг оказался один на обочине и увидел, что машина с папой и мамой проезжает мимо, а я только беззвучно открываю рот, потому что у меня пропал голос и не слушаются ноги. Я смог лишь помахать рукой габаритным огням и прочитать номерной знак: 35–10 ЛЕЩ.

Глава десятая

Приключения Алекса Шварца фон Муромца, или Drang nach Osten

Толковый словарь

Drang nach Osten – клише, появившееся еще в кайзеровской Германии и означающее «Натиск на восток».

ГДР – Германская Демократическая Республика.

Шнель (нем. schnell) – живо.

Арбайтен (нем. arbeiten) – работать.

Яйки, млеко, брод – яйца, молоко, хлеб (так коверкали русский язык фашистские оккупанты во время Второй мировой войны).

Ефим Копелян – актер, голос которого звучит за кадром в сериале «Семнадцать мгновений весны».

Микаэл Таривердиев – композитор вышеупомянутого телесериала.

Дедушка был человеком чрезвычайно общительным. Его невозможно было послать в «низок» или булочную на пять минут. Кончалось тем, что или Сене, или папе приходилось за ним бежать и чуть ли не силой отрывать от какого-нибудь старого или нового знакомого, родственника или просто уставшего от дневных склок продавца.

Бабушка смеялась, что дедушка опять пошел покупать сплетни.

Он их потом не просто пересказывал – они у него обрастали новыми подробностями, да так, что уже и невозможно было понять, где правда, а где выдумка.

Если бы ангелы на потолках нашей комнаты на Воинова умели разговаривать, то сколько бы они поведали совершенно невероятных историй, которых не прочитаешь ни в одной книге и не увидишь ни в одном кино!

Жизнь была лучшим режиссером, а мы все – профессиональными актерами, живущими, а не играющими свои роли. Годы гримировали нас, одевали в костюмы, соответствующие времени и месту, город подсказывал мизансцены, а из радио и телевизора доносилось музыкальное сопровождение: или скупой и страшный стук блокадного метронома, или оркестровая музыка и эстрадные шлягеры, или пронзительные, как зубная боль, звуки утренней пионерской зорьки, которую какой-то шутник поставил в сетку вещания ровно на семь сорок, так что то ли пионерская зорька звучала с еврейским акцентом, то ли еврейские «Семь сорок» с пионерским задором – понимайте и принимайте как хотите.

Насколько достоверна история, рассказанная дедушкиным заводским приятелем, дедушкой Марии Платоновой, не знаю, но могу подтвердить, что Маша и правда вышла замуж за Алекса Шварца, потому что с их дочкой я дружил и даже был в нее немного влюблен. Через годы они опять вернулись в Германию, и их следы затерялись. Круг замкнулся, потому что началась эта история во времена Великой Отечественной войны, когда Советская армия стояла на подступах к Берлину…

* * *

Алекс Шварц родился в Берлине в тысяча девятьсот сорок шестом году и был третьим ребенком сорокалетней Эрны фон Шварц.

Муж Эрны погиб в сорок третьем, оставив ее с двумя подростками, Ульрикой и Вальтером. После взятия Берлина советскими войсками аккуратная и чистоплотная Эрна устроилась работать в столовую для солдат и офицеров Советской армии, оставшихся восстанавливать разрушенную Германию. Обслуживала Эрна их, видимо, не только в столовой, потому что через год у нее родился сын, которого она назвала Алекс в честь папы-лейтенанта Алеши, а может, пехотного капитана Александра, а может, и майора танковых войск Аликперова. Сердце у Эрны было любвеобильным, вдовьи ночи жаркими, еще молодое арийское тело требовало нежности и ласки. Так и осталось непонятным, чье семя проросло в ее неразборчивых чреслах.

Шли годы, Эрна остепенилась и даже вышла замуж за героя немецкого Сопротивления и превратилась в добропорядочную бюргершу. Новый муж, Гюнтер, детей Эрны полюбил как родных, особенно младшего, Алекса, который своим полурусским происхождением напоминал Гюнтеру боевое прошлое и старых советских товарищей по подполью.

После создания ГДР в Берлин зачастили представители Советского Союза. Гюнтер всегда представлял дружественную немецкую сторону, вступил в ряды коммунистической партии Германии, и вскоре его стали отправлять в СССР как надежный и проверенный кадр.

После одной из таких поездок одурманенный советской пропагандой Гюнтер решил отправить Алекса в Ленинград учиться строительству мостов и коммунизма. Эрне не хотелось расставаться со своим любимцем, но перечить мужу она не посмела, хотя и боялась, что взыграют сильные русские гены и перетянут ее Алекса в далекий Советский Союз навсегда.

Она боялась бы еще больше, если бы знала, что привычный к конспирации Гюнтер втихаря списался со своим фронтовым товарищем, старшим и по возрасту, и по званию майором Иваном Платоновым, который в сорок пятом году был связным с германским подпольем. После войны они с Гюнтером не потеряли друг друга, переписывались и даже встречались, когда позже Гюнтер по делам партии приезжал в Ленинград. Жил Иван в Ленинградской области, в поселке Овраги, а его семья – в Ленинграде, на улице Дзержинского. Внучка Маша училась в Педиатрическом институте.

Намерения Гюнтера и Ивана были самые что ни на есть серьезные. Алекс в школе учил русский язык и объяснялся вполне прилично. Маша владела немецким в объеме школьной программы, так что как-нибудь молодые бы договорились. Впрочем, много ли слов надо, когда души и тела молодые, сердца горячие и объятия крепкие. Сумела же мама Эрна в далеком сорок пятом году договориться то ли с лейтенантом Алешей, то ли с пехотным капитаном Александром, то ли с майором танковых войск Аликперовым. Молодые не только объяснились, но и понравились друг другу настолько, что в Берлин полетели письма, в которых Алекс выспрашивал родительского благословения на брак с русской студенткой Машей Платоновой.

Гюнтер довольно потер руки, успокоил взволнованную Эрну, и молодые стали оформлять необходимые документы для вступления в законный брак. Если родительское разрешение получить удалось довольно быстро, то на отмашку КГБ и других дружественных организаций требовалось время. Молодые его зря не теряли и через пару месяцев объявили об ожидающемся прибавлении в семействе. Машеньку несильно пожурили за неосторожность, дед Иван хмыкнул в усы и на лето поселил молодежь у себя на веранде, под предлогом того, что внучке необходимы свежий воздух и витамины, а на самом деле еще и потому, что ему требовалась рабочая сила в виде молодого и здорового Алекса, который через какое-то время превратился просто в Алика.

Алик, пожив в студенческом общежитии, к тому времени, конечно, пообтесался. Его уже не корчило от загаженных до изумления туалетов с неработающим сливом и ржавых душевых кабинок, где праздником было наличие даже холодной воды. Он научился пользоваться не туалетной бумагой, а газетой, оставлявшей на белом арийском заду типографскую краску. Он научился не блевать от ливерной колбасы, и его кишечник перестал с шумом и свистом выплескивать содержимое после употребления «домашних» котлет из соседней кулинарии. После того как уснул головой в сортире, он усвоил, что градус понижать нельзя – можно запивать пиво водкой, но не наоборот, иначе через час он этим «ершом» обрыгает весь институтский коридор, и наутро его, еле живого, заставят мыть весь этаж. Словом, этот экзамен он уже мог сдать на твердую четверку. А жизнь тем временем приготовила ему новые испытания.

Пока слегка беременная Машенька употребляла свежевыжатые соки и, заботливо укутанная в плед, наслаждалась свежим воздухом, Алик пахал от забора и до обеда.

Хозяйственный Платоныч, как его окрестили дачники, славился размахом. На его участке был засажен каждый сантиметр. Он даже умудрялся проращивать чеснок между усами клубники. Целыми днями дед ходил по городу с лопатой и тяпкой. Но годы брали свое, и перекопать землю под картофельные грядки ему уже было не по плечу – сказывался артрит, заработанный от лежания в засаде прямо на холодном снегу. Хоть неизвестный солдат, он же родной отец Алика, был товарищем по оружию, и даже отчим юноши служил в дружественных войсках армии Сопротивления, Платоныч несправедливо взимал контрибуции с ни в чем не повинного будущего мужа внучки.

Ладони бедного Алика быстро покрылись кровавыми мозолями, лицо обветрилось и покраснело, он не мог разогнуться от постоянных болей в спине. Но перечить не смел, потому что боялся огорчить замученную то ли токсикозом, то ли витаминами Машеньку.

Платоныч, поначалу журивший работника за нерасторопность, вызванную скорее немецкой педантичностью, чем ленью, уже сурово покрикивал на выверяющего длину грядки чуть ли не по линейке Алика. Правда, употреблять очень уместные в сложившейся ситуации «шнель» и «арбайтен» все ж таки стеснялся. Обходился вполне понятным и не вызывающим лишних вопросов простым русским матом. Но делал это тихо, чуть ли не на ушко. Алик хоть иногда и не все понимал, только обиженно сопел и возражать не решался. Не было смысла: по-немецки не поймет, а по-русски интеллигентному Алику явно не хватало опыта, да и неудобно было перед невестой.

* * *

Километрах в пяти от поселка жили на кордоне егерь с женой. Сыновья их с семьями давно перебрались в Ленинград. Звали и стариков, но они уперлись: ни в какую – и все. То ли не хотели быть прихлебателями, то ли и вправду не могли расстаться ни с хутором, ни с Карельским перешейком и его грибами, ягодами и густой июньской мошкарой. За годы обросли хозяйством, в поселок ездили крайне редко, за хлебом, да за пенсией раз в месяц. А так вели натуральное хозяйство: скотина, огород. Только зимой бывало тоскливо, но тоже дела находились. Старый хозяин охотился понемногу, но скорее не для добычи, а так, чтобы не растерять навык прицельной стрельбы. Снайпером в войну служил, не один десяток фрицев на счету. Ну и тренировал руку: кто знает, как жизнь повернется? Кордон одинокий, лихие люди могут забрести.

А тут дачники разведали про кордон и стали летом за молоком и яйцами наведываться. Хозяева с удовольствием продавали. Все ж таки прибавка к пенсии, внукам в Ленинград всегда подбросить можно – самим-то уже немного надо.

Позже они завели лошадь и сами стали молоко в поселок возить, а пока только самые шустрые до них добирались, все же пять километров, да по лесной дороге, не каждому по зубам, точнее по ногам.

Ну, Платоныч и решил Алика под это дело подписать. Набросал схему на листке бумаги, и в пять утра Алик, дрожа от утренней прохлады Карельского перешейка, вывел за калитку мокрый от росы велосипед.

Платоныч вышел проводить. Картина была еще та. Не хватало только музыки Таривердиева и тревожного голоса Копеляна за кадром.

У Платоныча защемило сердце: он увидел, что Алик совсем не умеет ездить на велосипеде. По крайне мере лет десять не сидел он в седле. «Ничего, – успокаивал он себя, – до кордона недалеко, рукой подать, доедет. Все будет в порядке».

И Алик, вихляя по проселочной дороге, как пьяная курва на танцплощадке, потея и ругаясь по-немецки, скрылся за поворотом.

С утра моросило, Алик набросил плащ-палатку, подол которой цеплялся за проржавевшие спицы велосипеда, что скорости не прибавляло. Дорога была неровная, на ямках подбрасывало, порой нога соскальзывала с мокрой педали, и Алик больно ударялся о раму, а то и вовсе оказывался на земле. Над оврагами стелился туман, что-то гукало, квакало и чмокало на болоте.

Но через какое-то время слегка распогодилось, даже то там, то тут стали пробиваться сквозь облака робкие солнечные лучи. Алик осмелел и приосанился. Гремя болтающимся на руле бидончиком с привязанной для верности крышкой, велосипедист весьма лихо вырулил на развилку. На всякий случай обстоятельный Алик решил свериться с картой. Он сунул руку в карман и помертвел. Нарисованной на обложке журнала «Огонек» карты не было – должно быть, выпала из кармана при падении. Оставалось полагаться исключительно на память и везение.

И вот на перепутье трех дорог стоял немецкий Алекс Шварц фон Муромец, чесал свою стриженую немецкую репу и думал, куда ему податься. Родился бы пораньше, был бы ростом повыше да телом покрепче, так Васнецов бы с него картину писал.

Скомандовав себе Drang nach Osten, Алик вильнул вправо. Будь у него хоть какая-то сноровка, он бы сориентировался по следам проезжавшей вчера груженой телеги, но в немецкой школе этому не учили, а в институтский стройотряд иностранцев посылали неохотно, опасаясь не столько за неокрепшую буржуазную психику, сколько за престиж великой и могучей Советской страны, который мог бы при строительстве коровников сильно пошатнуться. Так, например, случилось под городом Опочка, к названию которого упившиеся вусмерть студенты приписали спереди заглавную букву «П». Студенты уехали, а кликуха осталась. А зря, этот город, расположенный в Псковской области, по-настоящему героический, не одно столетие внешним врагам сопротивлялся.

Но nach Osten, так nach Osten – промокший, уставший, но целеустремленный Алик заскакал по кочкам в сторону предполагаемого кордона.

По прошествии некоторого времени он засомневался в правильности выбранного направления. Проселочная дорога превратилась в заросшую тропу, справа выпью стонало болото, дождь усиливался и нещадно колотил по плащ-палатке.

Алик изо всех сил пытался восстановить в памяти карту, но, увы, ни обещанного поворота, ни заброшенного блиндажа, «от которого рукой подать», он не заметил. Надо было возвращаться к развилке. Проклиная молоко, Платоныча и велосипед на обоих известных ему языках, Алик развернулся. И тут судьба сыграла с ним еще одну шутку: острый камень пропорол шину велосипеда, руль повело вправо, тело влево, и несчастный Алекс навернулся об корягу и затих.

А тем временем в поселке Платоныч поглядывал на часы. Даже если идти пешком, и то можно было уже сто раз обернуться туда и обратно. Машенька тоже проявляла беспокойство. Терпеливо прождав еще час, Платоныч договорился за бутылку с соседом, и на мотоцикле они рванули по следам незадачливого Алика. Матерясь и подпрыгивая на корягах и выбоинах, они добрались до развилки и остановились. Внимательный Иван ухватил взглядом хорошо заметный на влажной дороге велосипедный след, который уводил в сторону, строго противоположную кордону.

Минут через пять они увидели лежащий на дороге покореженный велосипед и следы ползущего тела. Чуть дальше тело, видимо, встало на ноги, но следы вели прямо к болоту. Мотоциклист протрезвел, а Платоныч похолодел. Долго они носились вдоль заросшего осокой и камышом рваного берега и не переставая орали. Отозвалось только глухое болотное эхо. Следы Алекса терялись на подходе к чавкающей трясине. Последний отпечаток сапога они разглядели на мшистой кочке метрах в трех от берега.

Потыкали зачем-то у берега палкой, но в само болото сунуться не решились. Как возвращаться домой и что делать дальше, было непонятно.

Наверное, надо было вызвать спасателей, а ближайший телефон был на кордоне.

Как доехали, Платоныч уже не помнил. На ватных ногах слез с мотоцикла, зашел в избу, еще не зная, куда звонить и что говорить, и увидел сидящего за столом Алекса в одежде с чужого плеча, но живого и почти невредимого. Только под левым глазом краснел свежепоставленный фингал.

– Твою мать, – осел на стоящее в сенях ведро Платоныч.

– Герр Иван, – представил хуторянам будущего родственника вежливый Алик. – А это герр Матвей, – указал он на несколько смущенного столь необычным обращением хозяина хутора.

Поскольку рот у Алика был набит, то «герр» прозвучало не очень прилично, но оба герра были так счастливы, что все живы и даже не слишком покалечены, что и не обратили внимания на столь фривольное обращение.

Ну, выпили, закусили, опять выпили.

Перебивая друг друга, Алекс и герр Матвей рассказали, что произошло с того момента, как Алекс навернулся с велосипеда, до появления на хуторе полумертвого от ужаса герра Ивана.

Оклемавшись после падения, Алекс понял, что на велосипеде с погнутой рамой и пробитым колесом он никуда не доедет.

Надо было двигаться пешком, только вот куда – непонятно. Аукать по-русски Алекс еще не научился, поэтому прокричал «помогите» на обоих языках и замолчал.

И вдруг отчетливо услышал коровье мычание. Раздавалось оно где-то за болотом. Алик уверенно шагнул с берега, зачерпнув сапогом студеную жижу, и, чертыхаясь, зашлепал по вязкой трясине.

Говорят, бог любит дураков и пьяниц. Так и непонятно, как Алексу удалось не провалиться и не утопиться, но факт остается фактом: мокрый, грязный, голодный, но целый и невредимый, да еще и с помятым, но вполне пригодным бидончиком он выбрался на березовый пролесок. Ориентируясь на знакомое мычание, Алекс приближался к околице.

С другой стороны, с ведром помоев для выгребной ямы, двигался старый дед Матвей.

От волнения незадачливый Алекс забыл русский язык и, протягивая грязный бидончик, с просительными интонациями произнес:

– Яйки, млеко, – и машинально почему-то добавил: – Брод!

Матвей окаменел и плеснул помоями себе на ноги. Мысленно повторил год своего рождения, имя, фамилию и число. На всякий случай открыл и закрыл глаза. Немец по-прежнему протягивал бидончик и даже полез в карман – за деньгами, но бывший рядовой Советской армии и нынешний пенсионер всесоюзного значения жест истолковал иначе и, покрепче ухватившись за кривую дужку, запустил ведро прямо в лицо улыбающемуся Алексу фон Шварцу.

Ну, потом разобрались, отмылись, извинились, а там и перепуганные гости нагрянули.

Долго еще сидели за гостеприимным столом, только сперва Машеньку предупредили, позвонили в поселковый магазин. Сын продавщицы сбегал, передал, что к вечеру будут. Наконец гости засобирались домой.

Перед отъездом вышли к ограде, к той самой березовой роще, откуда появился чудом спасшийся из болота Алик.

Для начала мая стояли удивительно теплые дни. Пронзительную тишину нарушал монотонный стук, напоминающий метроном или стук капели о подоконник. Гости недоуменно завертели головой.

Дед Матвей подошел к ближайшей березе. К влажному стволу была прикручена обычная стеклянная банка. С самодельного желобка стекал каплями березовый сок.

– Уже все, последние березкины слезки, – тихо сказал Матвей и протянул банку Алику.

Тот припал губами к краю и сделал глоток. Сладковатая жидкость приятно охладила охрипшее от криков о помощи горло. Отпив, он передал банку Платонычу. В тот день, почти через тридцать лет после войны, полурусский-полунемец Алекс фон Шварц, он же Алик, пил березовый сок из одной кружки с рядовым Матвеем Фроловым и капитаном Иваном Платоновым в знак окончательного примирения между двумя народами, и было это, возможно, не менее важно, чем глоток спирта из алюминиевой кружки, которую когда-то передавали друг другу лейтенант Алеша, пехотный капитан Александр, а может, и майор танковых войск Аликперов на улицах разрушенного Берлина.

Глава одиннадцатая

Ежик в авоське, или Как заикание может привести сначала к вселенскому позору, а потом к счастливому браку

Ежегодные попытки отдать меня в садик ни к чему хорошему не приводили: не отходив и недели, я заболевал, и меня тут же забирали домой. Возможно, стоило бы перетерпеть и дать мне заработать иммунитет, но слишком уж велика была опасность, что инфаркт бабушка и дедушка заработают быстрее. Так что я рос домашним ребенком, но при этом легко общался со сверстниками и не тушевался, общаясь со старшими детьми и даже взрослыми, за словом в карман не лез, а от уличных выражений краснел, но не слишком. Все-таки дедушкина и папина школа.

А уж на даче, в летние месяцы, когда бабушка и дедушка были по горло заняты хозяйственными делами, мне предоставлялось еще больше свободы. Условия, даже в фешенебельном Сестрорецке, были весьма скромными. Жили мы в частном секторе, за водой ходили к колонке, готовили на маленькой плитке, а стирали и вовсе вручную. Так что я не только целыми днями гулял с друзьями, но и помогал бабушке с дедушкой по дому. Например, в мои обязанности входило ходить к колонке за водой. Ведро я, конечно, притащить не мог, но в несколько заходов бидончиками наполнял большой алюминиевый чан у входа. Могли меня послать за хлебом, за молоком и за другими мелочами, что считалось вполне нормальным.

Самым продвинутым был папа. Он разрешал мне существенно больше и не очень переживал по поводу моих разбитых коленей и ободранных локтей. Он легко мог взять меня в пирожковую или пельменную, напоить квасом за три копейки из немытой бочки, в которой на дне кишели опарыши, или водой с сиропом из единственного стакана в привокзальном автомате с газированной водой. Если честно, то сладкие пирожки, из которых прямо на подбородок вытекало горячее повидло, я любил больше, чем изысканные миндальные пирожные из «Севера». Мама, смеясь, говорила, что у нас с папой низменные вкусы.

Папа все же иногда зарывался. Однажды ему крепко влетело от бабушки, когда он послал меня в ларек за пивом. И, представьте себе, пиво мне продали! Продавщица, крикливая Зинка, пожалела кудрявого мальчика, подумав, что если не продаст, то папа с похмелья может и накидать, и даже не обжулила, налив целый бидон почти без пены.

Естественно, я ждал лета с нетерпением, как и все городские дети.

Но однажды летом мы на дачу в Сестрорецк не поехали. Не знаю почему – может, пропустили момент, когда надо было вносить деньги, может, цены стали заоблачными, а может, родители попали под влияние дальних родственников, которые приобрели шесть соток в новоиспеченном садоводстве «Яблочное» на сорок третьем километре Средневыборгского шоссе.

Покупать участок мы не решались, да и денег особо не было, но тут подвернулся случай. Соседка родственников с изысканным именем Эльвира вышла замуж за военного и собралась уехать с ним в Мурманск. У нее был участок в том же садоводстве – очень неухоженный, заброшенный. Продать его или не успели, или пока не хотели, но решились сдать за символическую плату и обработку земли. Для переговоров пригласили молодую семью на Воинова – так сказать, представиться и обсудить детали натурального обмена. Они нам – землю, участок и дом, а мы им – труд на плантации и услуги по охране территории. Мама, правда, сразу сказала, что ложиться грудью на борозду она не собирается, максимум, на что способна, – выращивать цветы.

Вечером пришли Эльвира с мужем. Познакомились, сели за стол и как-то незаметно, слово за слово, они нам рассказали историю своего знакомства, которое началось на вышеупомянутых шести сотках садоводства «Яблочное».

* * *

Про таких худосочных женщин, как Эльвира, дедушка ехидничал: «Туберкулезная, с одним ребром».

О чем она думала, когда приобретала садовый участок, одному богу ведомо, ведь тяжелее чайника ей ничего держать в руках не доводилось. Сама Эльвира утверждала, что собиралась не выращивать на нем морковку и картошку, а отдыхать.

Единственное, что она купила из дачного инвентаря, – это гамак, который натянула между двумя одичавшими старыми яблонями, а на остальном участке у нее была трава по пояс. Вместо растянутых треников Эльвира нашила ярких сарафанов, купила несколько соломенных шляп и собственноручно приладила на них искусственные цветы.

Быт ее сводился к минимуму. Эльвира пила на веранде чай, согретый на примусе, с медом или вареньем. День проводила в гамаке, читая Чехова и Тургенева, потом перебрасывала через плечо махровое полотенце и шла на озеро, где плескалась в студеной воде до синих губ. Озерные берега заросли кустами желтой акации. Старожилы рассказывали, что дно покрыто каким-то редким илом. Кожа от смеси ила и акации после купания покрывалась склизкой коричневатой пленкой, но зато потом становилась бархатной.

Омрачало настроение только то, что периодически на озеро наведывались деловые дачницы, лишенные нормальных средств гигиены. Вооружившись хозяйственным мылом и раздевшись до хлопчатобумажных трусов и ядовитого цвета бюстгальтера с пуговицами на спине, они, не стесняясь, намыливались во всех местах, крикливо переговариваясь и отфыркиваясь, а самые наглые даже снимали портки и сверкали ядреными задами, вызывая эрекцию даже у комаров.

У Эльвиры эти банные сцены вызывали чуть ли не рвотный рефлекс, они разрушали всю ее иллюзорную жизнь тургеневской барышни. Она спешно натягивала сарафан на влажное тело и ретировалась к себе в заросший двор, куталась в плед с томиком Бунина или Куприна и читала до темноты, потом шла на веранду, зажигала лампу и слушала пластинки Баха или Чайковского.

Звуки музыки разносились по всему поселку и раздражали собравшихся на вечерние посиделки соседей. Эльвиру не звали, да она бы и не пошла, предпочитая уединение. Причиной тому было легкое заикание, особенно заметное, когда она волновалась.

* * *

Закончила Эля Комаровская педагогический институт, но после первой школьной практики перешла на библиотечное отделение. Ей очень не повезло: в классе, куда ее назначили, оказалось два ученика с вполне заурядными фамилиями, но волнение первого дня сыграло с ней дурную шутку. Когда на перекличке она дошла до фамилии Бляхман – ее заклинило.

Вся красная, со вспотевшей спиной, она снова и снова пыталась произнести злополучную фамилию, но выдавала только: «Бля… бля… бля…» Класс лежал на партах от хохота. Алик Бляхман и так не был сильно любим за свою подростковую неуклюжесть и неумение постоять за себя, а в тот день благодаря несчастной практикантке к нему еще и намертво приклеилась неуважительная кликуха. Это, однако, не помешало ему позже дорасти до профессорского звания в университете Южной Каролины, но до конца школы он терпел насмешки и безропотно откликался на «Аля-бля».

Но и это было не все. Жестокий класс ждал, когда и так расстроенная провальным первым уроком Эльвира дойдет в списке до буквы Х.

Когда она увидела фамилию Худяков, ей захотелось сразу выбежать из класса. Но только она открыла рот, как рослый Игорь Худяков, гроза учителей и директора, потенциальный клиент детской комнаты милиции, бузотер и драчун, поднялся с галерки и мрачно оглядел класс. Веселье сразу прекратилось. Под взглядом Худякова смешками подавились даже самые смелые шутники.

– Просто Игорь, – тихо сказал он.

– Хорошо, Игорь, садитесь. Спасибо! – без запинки произнесла Эльвира.

Худяков еще раз обвел глазами класс и сел на свое место.

Эльвира закончила перекличку и перешла к теме урока.

Кое-как, с помощью Игоря Худякова, и ни разу не вызвав к доске Алика Бляхмана, Эльвира практику закончила и сразу перевелась на другое отделение. По окончании устроилась в институтскую библиотеку, а когда освободилось место, перешла в районную. Общение с читателями сводилось к минимуму, так что легкое заикание вовсе даже не мешало. Проявлялось оно по-прежнему только в минуты сильного волнения, как случилось однажды на даче, когда теплым июльским вечером Эля сидела на веранде дачного домика, пила чай из изящной фарфоровой чашки и читала сама себе вслух «Суходол» Бунина:

Мухи сонно и недовольно гудели по потолку жаркой, темной избы. Каждую ночь что-нибудь будило их. То корова чесалась боком о стену избы; то крыса пробегала по отрывисто звенящим клавишам фортепиано и, сорвавшись, с треском падала в черепки, заботливо складываемые тетей в угол; то старый черный кот с зелеными глазами поздно возвращался откуда-то домой и лениво просился в избу; или же прилетал вот этот филин, криками своими пророчивший беду…

За окном в сумерках чернели и качались деревья, Эльвире и так было жутковато, а тут на крыльце послышалось какое-то царапанье, возня, потом все стихло, опять что-то зашебуршало, то ли пискнуло, то ли скрипнуло и наконец затихло.

«Крыса!» – с ужасом подумала Эльвира и подобрала ноги на диван.

Подождав немного, она осмелела и слегка приоткрыла дверь.

На крыльце что-то заворочалось и запищало. Эля включила фонарик. В углу запутался в брошенной сетке маленький ежик. Нервы Эли не выдержали, и она с воплем бросилась на соседний участок.

Богатый соседний дом принадлежал полковнику в отставке Рощину. Сам полковник был пока нечастым гостем, на его участке трудились солдаты-первогодки. Но сегодня он сидел на веранде в майке и трениках и смотрел футбол, негодующе хлопая себя по ляжкам при очередном промахе своего любимого киевского «Динамо».

Эльвира вихрем влетела в дом к полковнику, даже не постучавшись. От неожиданности тот тоже не поздоровался и не встал в присутствии дамы, как полагается мужчине и офицеру.

– У меня там ё… ё… – вдруг начала заикаться Эльвира.

Полковник несколько смутился. С этой же буквы начиналась тирада, которую он выдал сегодня утром, распекая нерадивых солдатиков за раскуроченное хозяйство. Но эта фраза никак не предназначалась для ушей интеллигентной соседки.

– Ж… ж… – краснея, лепетала несчастная Эльвира, с ужасом наблюдая, как у полковника краснеет и потеет лысина.

Да, он хорошо помнил, куда он послал вестового и какими эпитетами снабдил ту самую ж…, но совершенно не знал, как себя вести и что говорить соседке, которая, видимо, это услышала и от негодования уже, кажется, находилась на грани обморока. К счастью, из дома, привлеченный возбужденными голосами, выглянул сын полковника, Рощин-младший – потомственный военный, капитан третьего ранга Северного флота.

Объяснились, вызволили несчастного ежа, потом попили чаю. Назавтра капитан укрепил соседке гамак, поправил забор, смазал замки и задвижки, а еще через неделю уехал на службу в Мурманск. После месяца звонков, телеграмм и писем он вернулся, чтобы просить руки и сердца Эльвиры. Получив согласие и благословение полковника Рощина и родителей Эли, молодые расписались и засобирались в Мурманск.

* * *

Вот такую историю рассказали нам за чаем хозяева садового участка.

Мои родители, растрогавшись, обещали следить за хозяйством и по возможности обработать угодья. Эльвира с капитаном, категорически отказавшись даже от символической платы, обнялись с бабушкой и мамой и уехали со спокойной душой.

После их ухода папу, тоже служившего на Северном флоте, потянуло на воспоминания. Кое-что, видимо, не предназначалось для моих ушей, поэтому для начала он увел дедушку в дальний угол комнаты.

Папины морские истории я прекрасно помнил и поэтому внимательно вслушивался, делая вид, что читаю книгу.

– У нас на крейсере был помощник капитана Рычков. Когда мимо него проходили по палубе, надо было спросить: «Разрешите пройти?», а он всегда отвечал… – Тут папа понизил голос, но я все равно по губам прочел: «В жопу!».

Дедушка расхохотался и оглянулся на меня.

Я снова уткнулся в книжку, но щеки мои предательски покраснели.

– И что это означало? – полюбопытствовал дедушка. – Можно было пройти или таки идти, куда послал?

– А я так и не понял до конца службы! – расхохотался в ответ папа.

Потом он достал альбом со старыми фотографиями и подозвал меня.

На снимках легко угадывался папа, не очень тщательно выбритый, килограммов на десять моложе, всегда веселый и бравый моряк Северного флота.

Он рассказал мне, как однажды был бочковым и нес в кают-компанию огромную кастрюлю борща, но поскользнулся на мокрой палубе и вывернул весь суп, и потом эту палубу драил вне очереди. И еще о том, как сначала матросы-первогодки спали в гамаках и как трудно было в этом гамаке удержаться и не грохнуться на пол, и о том, как некоторых молодых матросов укачивало не только от моря, но и от самих гамаков.

Весь вечер мы листали альбом, где он был с друзьями, командирами, бабушкой Серафимой и дедушкой Осипом, с какими-то девушками с ярко накрашенными глазами и губами.

На одной фотографии было написано «Одному из многих – единственному из всех», на другой «Люби меня, как я тебя». Папа в шутку называл фотоальбом гербарием воспоминаний. Мама после свадьбы не выбросила ни один из этих глянцевых снимков. Она любила папу вместе с его прошлым, а он просто любил маму.

Однажды мама, чтобы поддразнить его, ехидно назвала коллекцию «Александр Иванов и его девушки», на что он, обычно скупой на проявления чувств, вдруг взял ее за подбородок и негромко процитировал Константина Симонова:

Искал хотя б прохожую,

Далекую, неверную,

Хоть на тебя похожую…

Такой и нет, наверное…

Больше мама так не шутила, наоборот, купила новый альбом в зеленом бархатном переплете и держала его в одном из ящиков зеркального шкафа «Хельга».

А потом, когда мамы не станет, папа в одночасье сам уничтожит все чужие женские снимки, окружив себя фотографиями и вещами единственной по-настоящему любимой им женщины.

Глава двенадцатая

Как вы яхту назовете, так она и поплывет, или Навозная лихорадка

Вопрос о садоводстве был практически решен, хотя мама еще сомневалась. Последней надеждой был звонок в Ригу, но бабушка Серафима и дед Осип работали и не могли выехать со мной на три месяца на взморье. Им совсем мало оставалось до пенсии, и они хотели уже окончательно перекочевать под Ленинград, например в тот же Сестрорецк, но на будущий год. Сейчас же пришлось бы или нанимать домработницу, или мотаться каждый день из Риги, или отбывать со мной вахту всем по очереди, а значит, перебираться в Юрмалу на лето и ленинградским бабушке и дедушке. Кроме того, там не было моих друзей, и я закапризничал. Родителям пришлось смириться. Мама, правда, категорически отказалась высаживать рассаду и покупать полиэтилен на парник. Папа поддержал.

И все-таки бабушка Геня под давлением знакомых решилась на эксперимент. Подоконники быстро заполнились коробочками с ростками помидоров, огурцов и нелюбимых мной болгарских перцев. Дедушка доставал рассаду и семена на рынке. Периодически совершались набеги на магазин хозтоваров. В маленьком коридорчике между нишенкой и нашей комнатой складывались орудия начинающего садовода: лопаты, грабли, тяпки и даже цинковое ведро. Последнее было куплено для воды, но применялось в дальнейшем для совершенно другой субстанции.

Я с удовольствием ходил с дедушкой по магазинам, как будто этим мог приблизить лето. До сих пор помню запах обойного клея и хозяйственного мыла. На полках стояли сложенные одно на другое оцинкованные корыта, ведра, бидоны всех размеров, шайки, лейки. Посетители придирчиво выбирали лопаты, подбрасывая их на ладони и оглаживая черенки. Коричневые бруски хозяйственного мыла были сложены на манер средневековых замков или египетских пирамид.

Однажды я видел, как мужчина и женщина чуть не подрались из-за лопаты. Каждый тянул ее в свою сторону и норовил ткнуть ею соперника. Обстановку разрядил подвыпивший покупатель. Сначала он просто наблюдал за потасовкой, а когда дело дошло до крепких выражений, вдруг продекламировал на весь магазин:

Я тебя, дуру, лопатою

Ласково бил по спине,

Ты крикнула: «Черт полосатый!»

И улыбнулася мне.

Мужик отпустил черенок, жестом уступая женщине право на покупку. Та же, в свою очередь, смущенно поправляя мохеровый берет, пыталась всунуть лопату обратно в мозолистую руку покупателя. Так они и вышли рука об руку, для равновесия прихватив и грабли.

* * *

Как только сошел снег, мы поехали на разведку в «Яблочное». Настроение у всех было самое весеннее, вагон был набит не только дачниками, но и молодежью, выбравшейся на природу на входные. Кто-то вяло переругивался из-за места, бренчала гитара. Солнце било в замызганные окна электрички, мелькали названия станций, сменялись пассажиры, а за окном проносились леса Карельского перешейка с заплатами потерявшего зимнюю белизну снега и прорехами проталин, на которых поднимали головы первые подснежники и желтела мать-и-мачеха.

«Яблочное» ничем не отличалось от других садоводческих хозяйств.

Если посмотреть на любое садоводство с высоты птичьего полета, то земля в нем разбита на клетки размером в шесть соток. Перелетные птицы узнают родные края по направленным в небо задам огородников, трудящихся над грядками.

Сверху ландшафт напоминает гигантскую шахматную доску, да и страсти между фигурами, копошащимися на своих участках, разгорались в те времена нешуточные: ударники садоводческого труда, вспоминая бурную комсомольскую юность, боролись за урожай и поднимали целину. Чуть ли не вручную просеивали они мерзлую майскую землю. Бедные перегноем почвы Карельского перешейка, увы, не слишком плодородны, и, чтобы вырастить достойный урожай, надо было их серьезно удобрять.

Если дедушка и бабушка смутно помнили основы земледелия и садоводства из своего детского и подросткового опыта проживания в местечке, то папа с мамой соприкасались с землей, только когда их отправляли на сельскохозяйственные работы в институте.

Конечно, они и покопали картошку, и заполнили не один грузовик тугими капустными кочанами, но как-то так сложилось, что больше всего они преуспели в сборе моркови. Бригадир Саша Иванов раздавал студенткам картонки с дыркой, куда следовало просовывать каждую морковку. Если проходила, то считалась маленькой и отбраковывалась в нестандарт, а вот корнеплод, не пролезавший в дырку, именовался стандартом. Стандарт и нестандарт рассортировывали по разным ящикам.

Определение стандарта, естественно, вызывало исключительно фрейдистские ассоциации у озабоченной молодежи. Через несколько дней студенты мужского пола презрительно стали называть некоторых сокурсников «нестандарт». Понятно было, о чем речь. Опозоренные студенты краснели и опускали глаза под презрительными взглядами особо продвинутого женского состава комсомольско-молодежных бригад. Это было клеймо на все годы обучения в институте, шансов у таких студентов на личную жизнь в альма-матер не было, и они искали подруг на стороне – в пединституте или на филологическом факультете университета, где из-за хронического недостатка тестостерона на курсе котировался даже самый безнадежный нестандарт.

* * *

Но на собственном участке сортировать было нечего, и скромный земледельческий опыт моих родителей не пригодился. Единственное, что папа сделал, – это вручную вспахал грядки, получив в награду жесточайший приступ радикулита.

Поднять-то целину он поднял, но теперь землю надо было удобрять. Навоз в магазине не купишь. Особо рьяные садоводы договаривались на скотоводческих фермах. Но навоз не семена, в кармане не увезешь. Да и в общественный транспорт с ведром коровьего дерьма не полезешь. В конце концов, никакой урожай не стоит пожизненного позора.

Зажиточные дачники – владельцы «Запорожцев», пытались даже заполнять навозом багажник. Так что потянулись по пригородным трассам вереницы благоухающих «мыльниц» или «букашек», как назвали «Запорожцы» в зависимости от модели. Других машин в садоводствах почти не водилось. «Победы» и «Волги», за редким исключением, принадлежали представителям иной социальной прослойки, и, вымытые до блеска, они направлялись на совершенно другие дачи, где обитала зажиточная элита.

Садоводство «Яблочное» и прилегающие к нему имели весьма выгодное, с точки зрения добычи удобрений, расположение. Три раза в неделю хозяин дальнего хутора привозил на продажу молоко и яйца. Приезжал он на телеге, запряженной старой кобылой, а за телегой шла корова. Непонятно, зачем хозяин таскал ее с собой, но именно она вызвала нездоровый ажиотаж у той части поселка, которая особо преуспела в борьбе за урожай.

Хозяина хутора с коровой встречали еще на подходах к садоводству. И не потому, что дачники так любили молоко: в поселковом магазине оно было тоже неразбавленное и ничем не хуже хуторского. Основной добычей владельцев огородов был свежий навоз. Ведра заготавливались с вечера, чтобы не терять с утра драгоценных минут. На рассвете поселок просыпался от звона будильников. Надо было успеть одеться и затаиться в зарослях с заветным ведром в надежде на то, что корова решит опорожниться именно под этим кустом.

Самые отчаянные проходили километр по грунтовой дороге, чтобы первыми завладеть заветной лепешкой. Это было рискованно, корова не предупреждала, где ее одолеет желание, и всегда был шанс зазря плутать по ночному лесу, но при этом вожделенная куча досталась бы более ленивому соседу. Если бы владельцы коровы были настоящими бизнесменами, они бы уже давно разбогатели. Им даже не обязательно было покидать хутор – обуянные страстью наживы огородники сами в любую непогоду добирались бы до кордона и платили бы за навоз куда щедрее, чем за молоко или яйца.

Менее щепетильные хозяева других хуторов уже наладили продажу навоза. Причем, как шельмоватые торговки разбавляли сметану кефиром, они разбавляли коровье дерьмо собачьим, а особо наглые даже, кажется, и человечьим.

Впрочем, человечье дерьмо тоже шло в оборот, так сказать, безотходное производство. Канализации в садоводстве не было. На каждом участке стоял неприметный домик, оснащенный доской с дыркой, под которую подставлялось ведро. В него разрешалось справлять только большую нужду: во-первых, ведро с жидкостью было тяжелое и быстрее наполнялось, а во-вторых, человечья моча богата нитратами и портит урожай.

Раз в неделю, а то и в несколько дней, небрезгливые дачники сливали ведро в выгребную яму, которая была разделена на четыре части. Очередность строго соблюдалась, так как отходы должны были настаиваться как минимум три года. Чтобы амбре не разносилось по окрестностям, яму засыпали торфом и опилками. В конце сезона яму закрывали досками, на следующий год заполняли другую, и так далее. На третий год дерьмо вперемешку с опилками и пищевыми отходами превращалось в царский компост и шло на удобрение урожая. Урожай съедался, переваривался и пополнял компостные ямы – такой вот круговорот дерьма в природе. Процесс кропотливый, неприятный и долгосрочный. Поэтому хуторская корова считалась священным животным, ей поклонялись и всячески старались ублажить.

* * *

Наша местная благодетельница ко всем прочим достоинствам обладала и весьма незаурядным характером. Всех нормальных коров звали Зорьками, Звездочками, ну в крайнем случае Машками. Они и вели себя как нормальные коровы: сонно жевали траву, отгоняя хвостами назойливых слепней, исправно доились, безразлично подставлялись, когда их крыл бык-производитель, не испытав коровьего оргазма от минутного соития.

Наша местная корова была особенная. Когда ее мама Мурка была на грани отела, на хутор к бабушке и дедушке приехал внук, перевести дух от зубрежки на первом курсе медицинского института, а точнее, поправить здоровье после бесконечных возлияний и любовных встреч в общежитии, которые привели к лечению триппера и переэкзаменовке по биохимии.

Биохимию надо было сдать кровь из носу, потому что стипендии незадачливому внуку и так было не видать, как и своих оттопыренных ушей, но вылететь из института означало загреметь на два года в армию, а по сравнению с двухгодичным сроком на солдатских нарах цикл Кребса[3] казался отдыхом на лужайке. На одной из таких лужаек и разрешилась корова Мурка чудесной здоровой телочкой. Понаблюдав за процессом родов и пару раз чуть не выблевав собственный желудок, незадачливый будущий медик пришел к выводу, что акушерство и гинекология его не интересуют, а последствия практических занятий по предмету могут быть совершенно непредсказуемыми и абсолютно не входящими в его планы. Его начали мучить ночные кошмары, в которых он сначала любовно оглаживал девушку в белом подвенечном платье, потом платье покрывалось черными пятнами, превращаясь в шкуру, бока девушки наливались, пока она сама не превращалась в корову-производительницу, из чрева которой чья-то грубая рука доставала ребенка размером с теленка. Студент просыпался в горячечном поту и в беспамятстве хватался за цикл трикарбоновых кислот как за спасательный круг, с облегчением погружаясь в мир лактат- и пируватдегидрогеназ.

Народившуюся телочку он, желая щегольнуть ученостью, назвал Дегидрогеназой. Мудреное слово оказалось не по зубам бабушке и дедушке, и, когда студент отбыл в город, Дегидрогеназа, к имени привыкшая и только на него откликающаяся, превратилась в Гидру.

Студент, между прочим, биохимию сдал на отлично, остался потом на кафедре. Пока учился, работал лаборантом, после окончания института поступил в аспирантуру, защитился и дослужился до профессора. В институтской зачетке у него была только одна тройка – по акушерству и гинекологии, которую и то поставили с натяжкой, уж больно просил за него завкафедрой биохимии.

Характер у Гидры был под стать имечку. Со временем она из норовистой телушки выросла в упрямую и вредную корову. Естественно, хозяева неоднократно пытались сводить ее с быком, потому что, как известно, до первых родов корова молока не дает, а держать яловую на хуторе было не с руки.

Кого только не приводили Гидре! Даже известный на весь район лучший бык-производитель Динамит потерпел фиаско. Поигрывая мышцами, а также другими необходимыми атрибутами оплодотворения, он несколько раз подкрадывался к Гидре с гладкого тыла. Но Гидра блюла свою честь лучше послушниц женского монастыря. Динамит, больно получив рогами в бок, сник и отправился восвояси не солоно хлебавши. Причем не менее брутальный хозяин честно пытался выступить в роли играющего тренера, грубо и неделикатно делясь жизненным опытом по части покрытия особей женского пола. Пустая трата времени и энергии! Оба ушли со двора пристыженные, размышляя о превратностях судьбы. А тем же вечером владелец Динамита впервые получил от ворот поворот от кладовщицы местного сельпо, что, похоже, означало конец осеменительной карьеры для обоих чемпионов.

Хозяева хутора уже готовы были везти строптивую корову на продажу, но однажды Гидра углядела на ромашковом лугу мирно пасущегося быка Федю. Если бы Карельский перешеек был немного ближе к Африканскому континенту, можно было бы предположить, что его укусила муха цеце. Растолкать Федю не мог никто, даже самая брехливая собака пастуха, которой однажды удалось поднять из берлоги медведя.

Меланхоличный Федя разбудил в Гидре материнские чувства. Она смотрела на него печальным коровьим взглядом и призывно мычала. Федя то ли не понимал, то ли ему было лень, знай себе продолжал сонно жевать траву. Гидра уже и терлась об него боком, и игриво дула в ухо – все было бесполезно.

Когда стало ясно, что естественным путем расшевелить Федю не удастся, пригласили специалиста по искусственному осеменению.

Поскольку владельцы коровы не сомневались, что семя любого другого быка не приживется в теле строптивой Гидры, то для столь деликатного процесса решили использовать Федю. Ну, взяли быка не за рога, а за кое-что другое и с большим трудом таки получили дозу драгоценного семени. Гидра через дырку в коровнике внимательно следила за манипуляциями и ревниво мычала.

Впрочем, как только осеменитель зашел в стойло, Гидра охотно приняла позу ожидания и терпеливо снесла унизительный процесс искусственного оплодотворения. Как говорится, плохонький мужичок лучше, чем никакой. В положенный срок Гидра легко отелилась. Но Федя теленка не признал, смотрел равнодушно, словно бы и не замечал. Гидра повздыхала-повздыхала и приняла нелегкую судьбу матери-одиночки. Присмирела, до самозабвения полюбила телочку, которую без всяких биохимических изысков назвали Стрекозой, за игривый и легкий характер. Гидра аж заливалась молоком, так что хватало не только на Стрекозу, но и на жителей двух соседних садовых участков. Парное молоко было жирное, вкусное, сладковатое, а главное – мгновенно скисало после грозы, что по народным приметам считалось единственным достоверным признаком по-настоящему свежего молока.

* * *

Детям же ни от грозы, ни от солнца ничего не делалось. Нас было не загнать домой, и мы целые дни проводили на поляне за последней линией участков. Не думаю, что это было лучшее место, потому что играли мы прямо под линией высоковольтной передачи, но как-то это особенно никого не волновало. Просто удивительно, что нас не гоняли взрослые. Может, им просто не приходило в голову, что мы сможем забираться на вышки? А мы это обожали и висели на них, как виноградные гроздья. Старшие ребята научили нас садистским частушкам, которые мы мгновенно запомнили и потом хвастались сомнительными знаниями дома.

Недолго мучилась старушка

В высоковольтных проводах.

Ее обугленную тушку

Нашли тимуровцы в кустах…

Бабушка приходила в ужас от моих декламаций, а я приносил все новые и новые перлы, типа «Девочка в поле гранату нашла…» или «Лежит папа на диване, весь от крови розовый…».

Дедушка хохотал и успокаивал бабушку.

А мы гуляли от восхода до заката, убегали в лес за черникой и земляникой, пробовали на язык ложные белые и пили чуть ли не из болотных луж. И, представьте, ничего нам не делалось! Мы только крепли и здоровели.

В это лето я впервые влюбился. Я толком еще не понимал, что такое со мной происходит. Но когда я видел обсыпанное веснушками лицо соседской девочки, то у меня пересыхало в рту и язык прилипал к небу. Я начинал делать какие-то совершенно неожиданные вещи: то громко смеялся и старательно отворачивался от нее, то делал вид, что занят какими-то деревяшками, то украдкой косился на ее загорелые, покрытые цыпками ноги. Вечером, в постели, я думал о ней, потом зарывался в подушку, и мне становилось стыдно от глупых детских мыслей и недетских непонятных желаний.

Я часто представлял, как спасаю ее, когда она тонет в болоте или падает с дерева.

А потом ее семья уехала. Я с тоской смотрел, как они грузились в такси с черными шашечками. Девочка была не по-дачному одета, выглядела нарядной и от этого почему-то очень взрослой. А я прятался за забором, пока меня не окликнули пришедшие попрощаться бабушка и дедушка. Я неловко, боком, подошел, сунув руки в карманы, так и стоял, насупившись, до тех пор, пока не хлопнула дверь такси и оно, шурша, не покатилось по нашей линии и не скрылось за поворотом. Мне одновременно хотелось бежать за машиной и в противоположную сторону. На меня уже с интересом поглядывали.

И тогда я почувствовал, что глаза наливаются предательскими слезами. Я повернулся и кинулся между домами на опустелую поляну. Где-то высоко гудели провода, кажется, даже начинался дождь или это по моему лицу текли слезы. Я бросился на землю там, где мы всегда играли вместе, и зарылся лицом в траву. Меня звали, но я не откликался. Через некоторое время я поднял голову и перевернулся на спину. Над моим лицом на фоне бездонного неба качались кисти иван-чая. Кузнечик перепрыгнул с одного цветка на другой, ловко удержал равновесие и поскакал по своим делам. Пора было идти домой. Зазвенела бидонами молочница, мирно прошествовала Гидра, вынашивавшая очередного Фединого теленка.

Я шел полем к проходу между домами, сбивая руками головки ромашек. Попадались колокольчики, васильки. С какой-то ненужной жестокостью я стал выдергивать их с корнями, как будто цветы были виноваты в том, что лето кончается, девочка уехала, а лепестки ромашки так и не ответили на главный вопрос: любит – не любит.

Глава тринадцатая

Жопа Мирра, или Демьяновны бульон

После бурного и насыщенного событиями лета строго по расписанию наступила осень, очередная попытка отдать меня в садик закончилась воспалением среднего уха, и я опять остался на попечении бабушки. А она только и рада была этому: ей со мной было хоть и хлопотнее, но веселее.

Бабушка Геня была не такая общительная, как деда Миша, подруг у нее было не очень много. Самая близкая, Люба, жила недалеко на улице Пестеля. И раза два в месяц мы наведывались к ней в гости.

Путь наш пролегал через три двора-колодца прямиком на Чайковского, потом мимо «низка», по Фурманова и вдоль Соляного садика на угол Пестеля. Во втором доме от угла, на втором этаже, во второй комнате направо жила Люба Кревская из того самого далекого местечка под Витебском, где в семье сапожника Лейбы Фишельсона родилась когда-то моя бабушка. Во время войны пути подруг разошлись, но потом Люба вышла замуж и тоже переехала с семьей в Ленинград. Дедушка Миша помог с пропиской и комнатой в коммуналке.

Дверь в квартиру на Пестеля был обита рваным дерматином.

Пока бабушка звонила или прощалась с подругой, я пальцем расковыривал дырки, припадал глазом к грязному отверстию в надежде увидеть за ним волшебную страну, как в сказке про Буратино. Ничего подобного. Дверь под обивкой была самая обычная, деревянная, еще и покрытая пылью. Мой любопытный нос, тоже немалый, но все-таки короче, чем у деревянного человечка, забивался трухой и ватой, начинал чесаться, и я принимался чихать. Потом, во дворе, я выдумывал, что дырки прогрызла крыса Шушара. Мои басни к концу дня обрастали такими подробностями, что однажды к маме пришла соседка и с участливым видом спросила, как я себя чувствую после того, как меня укусила за нос крыса. Мама пришла в ужас, но потом, разобравшись, долго смеялась.

У двери коммунальной квартиры на Пестеля, как и у всех коммуналок, висели звонки, под которыми были прилеплены бумажки с написанными чернилами фамилиями жильцов. Однажды прорвало трубу у соседей сверху, и вода залила всю лестничную клетку. Мало того что вся стена была в желтых подозрительных пятнах, так еще и все бумажки размыло и стало толком не разобрать ни имен, ни фамилий.

В одной из комнат проживал заслуженный пенсионер всесоюзного значения Стебунов Николай Григорьевич. Вода, хлынувшая с потолка, не только смыла первые две буквы его фамилии, но и основательно подпортила образ тихого благообразного старичка. Кумушки на коммунальной кухне сразу вспомнили, как он, не постучавшись, зашел в ванную комнату, где намыливалась обнаженная соседка, как, вроде бы случайно, но с завидным постоянством он натыкался в сумрачном коридоре на другую соседку, а почтальонша, с округлившимися глазами, рассказывала, как Николай Григорьевич долго зазывал ее якобы на чай после того, как она принесла ему пенсию. Фамилию, конечно, быстро подправили, а вот подмоченную репутацию так восстановить и не удалось. Но самое интересное, что пенсионер после этого как-то воспрянул духом, помолодел, купил себе новый костюм и даже стал перебрасываться шутками на коммунальной кухне. Как говорится, назвался груздем – полезай в кузов.

* * *

И вот однажды, как бывало уже не раз, отправились мы с бабушкой в гости на Пестеля. Дверь в тот день открыла соседка тетя Надя, не выпуская сигареты изо рта, кивнула и ушла в темную жаркую глубину коммунальной кухни.

Моя бабушка, которая не переносила курения в помещении, никогда не высказывалась по поводу тети Нади. Дело в том, что Наденька Сапрунова по молодости тоже не переносила табачного дыма. А потом началась война. Надя и ее мама не эвакуировались, обе работали на Адмиралтейском заводе. Когда паек совсем урезали, то кто-то дал Наде самокрутку и сказал, что от голода помогает. И правда, Надя хоть и давилась едким дымом, но есть хотелось меньше. Блокада и война закончились, а привычка мало есть и много курить осталась. Надежда и сейчас не тратилась на приличные папиросы, курила самую дешевую махорку. Соседи ворчали, но терпели, потому что когда кто-то попросил ее дымить на лестнице, она глянула отсутствующим взглядом, как будто на минуту вернулась в прошлое, и задумчиво произнесла:

– Главное в блокаду – курить! – и жадно затянулась.

Больше с этим не приставали.

А еще в квартире на Пестеля все время играла музыка. Причем не радиола, не магнитофон «Астра», а самая настоящая живая музыка.

В первой комнате направо жила тетя Зина и ее муж – дядя Костя, который играл на абсолютно всех доступных инструментах. Если бы у него были орган или арфа, он, наверное, научился бы играть и на них. Но у него была только трофейная гармонь, и все же он умудрялся устраивать настоящие концерты и был желанным гостем на всевозможных общественных мероприятиях. Однажды их пригласили на свадьбу в ресторан. Костя долго присматривался к музыкантам, а когда оркестр ушел на перерыв, опрокинул сто граммов для храбрости и поднялся на сцену.

Потыкал пальцем по клавишам рояля, прислушался, повторил, даже пропел что-то себя под нос – и вдруг сел и заиграл нехитрую мелодию, но сразу двумя руками. Пианист остановился в отдалении, переглянулся с подоспевшими оркестрантами, а дядя Костя все увереннее и увереннее играл песни, которые всегда исполнял на баяне. Когда он закончил, аплодировали не только гости, но и оркестр. Ему даже предложили попробовать на трубе, но он отказался.

Когда Костя был не в духе или с похмелья, он запирался в комнате поправлять настроение. Через несколько минут раздавался печальный звук гармони: она то шумно вздыхала, то нервно вздрагивала, не очень понимая, как себя вести, выводила неожиданные рулады, сама пугалась и замолкала, срывалась, повторялась, заикалась, но и вдруг, окрепнув, заполняла паузы между звуками, начинала слушаться движения мехов между нотами, и бессмысленная какофония превращалась в цельную мелодию. Музыка эта заполняла все пространство, уже не могла удержаться в рамках одной квартиры, выплескивалась во двор-колодец, заполняла его до краев, переливалась с Пестеля на Фурманова, просочившись между ветвями деревьев в Соляном садике, текла до самой набережной и, смешавшись с шумом Невы, затихала где-то под Литейным мостом.

Пока дядя Костя играл вне времени и пространства, остальные жильцы занимались самыми прозаичными коммунальными делами: вываривали в больших котлах постельное белье, втихаря снимали пробы из чужих кастрюль и незлобиво переругивались из-за очереди мыть места общего пользования, в которых муж тети Любы, дядя Толя, сушил березовые веники.

Во-первых, он запасал веники для бани на всех соседей на год вперед, а во-вторых, в общей уборной они успешно выполняли роль ароматизатора. Ниже, под вениками, на вбитых в крашенную ядовито-зеленой масляной краской стену гвоздях, были развешаны деревянные сиденья для унитаза, с гордо написанной чернильным карандашом фамилией владельца.

Однажды какой-то подвыпивший шутник из гостей приписал к каждому слово «жопа». Как ни стирали, так и осталось: «Жопа Король», «Жопа Стебунов» и так далее. На одном из сидений было уважительно написано только имя: «Мирра». Хозяйка стульчака и впрямь отличалась монументальным задом, так что «Жопа Мирра» звучало весьма символично. Гордая Мирра даже не делала попытки оттереть или поменять сиденье. Наоборот, если бы могла, то надевала бы его на шею, как сбрую, и выставляла бы на всеобщее обозрение. Но народ бы этого, конечно, не понял, тогда на шее носили только рулоны туалетной бумаги, нанизанные на веревку по десять штук (больше в одни руки не отпускали). Счастливые покупатели выглядели словно местные папуасы, готовые танцевать обрядные танцы, чтобы достать дефицит. Продавцам поклонялись, приносили билеты на дефицитные спектакли в ложу или на концерт, а то и просто одаривали денежными знаками, которые меркантильные «святые» очень даже уважали.

* * *

На коммунальной кухне всегда сушилось белье и пахло щами. Я ужасно смущался при виде прицепленных за вытянутые бретельки лифчиков и бесстыдно развешенных за штанины распятых панталон. Я пробирался, стараясь отводить взгляд и путаясь головой в застиранных простынях и полотенцах. Женщины на кухне хихикали, глядя за моими пертурбациями с закрытыми глазами. Бабушка понимала, брала за руку, выводила из лабиринта сушащегося белья и отправляла в комнату к Любе, там снабжала книжкой, а сама шла на кухню, где соседки делились тайнами, жаловались на мужей, гордились детьми, ругались, шумно и слезно мирились, одалживали луковицы и деньги, хвастались нижним бельем, бесстыдно задирая юбки, – словом, вели обычную коммунальную жизнь, как повелось с тех далеких времен, когда в барские квартиры стали заселять по несколько семей.

Коммунальные привычки, как вирусы, проникали в организм, внедрялись в гены и передавались по наследству, вызывая необратимые изменения не только у первого поколения коммунальных кухонь, но и у внуков и правнуков. Потомки, может, уже и жили в отдельных квартирах, но иногда вели себя так же, как их бабушки и матери, привыкшие к общественному быту. Это была взрывоопасная смесь умений: постоять за себя в любой ситуации, сплетничать, ругаться по ничтожному поводу и в то же время поделиться последним куском, дарить дорогие сердцу вещи и втихаря отсыпать себе сахар или соль, занимать для соседей очередь в магазине и увеличивать газ под чужой кастрюлей, чтобы потом злорадно наблюдать, как выкипает суп.

Вдоль стены бок о бок стояли две стандартные плиты. У каждого жильца была своя конфорка, и пользоваться чужой можно было исключительно с разрешения владельца.

На одной конфорке всегда стояла объемная кастрюля с булькающим супом. Она принадлежала Эльзе Карловне Гофман, по мужу Демьяновой. Была она обрусевшей немкой и со временем превратилась в Эллу Кирилловну Демьянову, а с годами и вовсе в Демьяновну. Когда-то она работала редактором в одной из центральных газет и занималась переводами, благо в совершенстве знала немецкий и английский. Ходили слухи, что говорила она и на запрещенном эсперанто, но поскольку для того, чтобы ее сослать в места не столь отдаленные, достаточно было ее немецкого происхождения, слегка облагороженного мужем Демьяновым, то дознаваться никто не стал. Каким-то чудом сталинские соколы облетели ее стороной, и она осталась в Ленинграде.

Работала Демьяновна всю жизнь с утра до ночи и называла себя ломовой лошадью интеллектуального труда. Жила одиноко, дочь с семьей уехали на Север на заработки, муж умер, так что, выйдя на пенсию, Демьяновна осталась не у дел. Конечно, она продолжала делать небольшие переводы, но глаза были уже не те, да и сказывался артрит, печатать становилось тяжело, так что она, как сама говорила, целыми днями «слонялась по хозяйству».

Будучи весьма одаренной интеллектуально, она была чрезвычайно плохой хозяйкой. Демьяновна хлопотала с утра до вечера, при этом такой беспорядок и такое количество грязной посуды на кухонном столике я видел у нас дома только сразу после праздничного ужина человек на сорок.

Еще она варила бульон. Стоило только кому-то захворать, Демьяновна немедленно нарисовывалась на пороге в своем запятнанном годами байковом халате с оторванными пуговицами и с кастрюлей, к которой прилипали руки. Чуть ли не силой она вливала в рот несчастному больному ложку несъедобного пойла и уходила довольная, оставив на столе кастрюлю. В период эпидемии гриппа концентрация бульона в местной канализации достигала такого уровня, что около люков во дворе собирались желтые вонючие лужи. Прохожие скользили на замерзших желтых пятнах и незаслуженно материли ни в чем не повинных дворовых собак. Дворник ругался и засыпал лужи песком, но на следующий день они появлялись снова – и так до конца эпидемии.

Соседи пробовали не возвращать кастрюли, но Демьяновна начинала использовать и другие подручные средства, включая чайник и таз для стирки белья. Бульон из таза отдавал хлоркой, зато лучше спускался в туалете.

С утра Демьяновна отправлялась по квартирам в поисках очередного захворавшего. В некоторых дверь просто не открывали, гробовым голосом Левитана говоря, что они закрыты на карантин по случаю бубонной чумы или оспы. Демьяновна устраивала засаду на участкового врача во дворе и, как профессиональный шпион, выспрашивала адреса и явки. Врачиху стали подкупать, прося не раскрывать диагноз и адрес.

А потом Демьяновна стала забывать выключать плиту, путать имена соседей, заговариваться. Бывало, открывала газ, чиркала спичкой и уходила в коридор, обжигая пальцы и забывая зажечь конфорку. Соседи забили тревогу – оставлять ее одну стало небезопасно. Дежурили по очереди. По ночам Демьяновна перестала спать и ходила по коридору в ночнушке, бормоча на разных языках несвязанные друг с другом слова. Иногда садилась прямо на пол и дремала, пока утром ее не подбирали сердобольные соседи. С трудом нашли адрес дочери, отбили телеграмму, пока ждали ответа, Демьяновну пришлось отправить в Куйбышевскую больницу. Через десять дней приехала дочь, но мать в сознании уже не застала.

Только перед самым концом Демьяновна открыла глаза и сказала:

– Сi alvenis…[4]

Выходит, правду говорили: знала она эсперанто.

Поминки были тихие. Собрались соседи, дочка плакала, винила себя, что поздно приехала, ее для вида успокаивали, но в глубине души осуждали.

А потом комнату освободили, часть вещей дочь увезла, что-то разобрали соседи, часть выбросили на помойку. Туда же отправили и старую кастрюлю для бульона, и проржавевший чайник. Дверь парадной скрипела, заедала, не хотела выпускать старый комод, пришлось снимать ее с петель.

* * *

Дверь эта, как и все двери старых домов, была свидетелем и участником любых событий. Она радостно хлопала, приветствуя новорожденных и молодоженов, громыхала, впуская и выпуская вечно спешащих мальчишек, предупредительно скрипела, чтобы успели отскочить друг от друга целующиеся парочки, бесшумно захлопывалась, провожая в последний путь.

Наша, на Воинова, была с норовом и иногда заедала.

Помню, однажды я долго безнадежно дергал ее, и тут кто-то из мальчишек пинком ноги распахнул дверь изнутри. Дверь поддалась и со всего размаху ударила меня по лицу, да так, что я захлебнулся собственной кровью вперемешку с молочными зубами. Мальчишки, конечно, испугались и убежали. Я кое-как забрался по лестнице, меня подташнивало, голова кружилась, из расквашенного носа ручьем текла кровь.

Дверь в квартиру открыла баба Геня…

В рекордные минуты приехавшая скорая не знала, за кого хвататься: то ли заниматься моим носом, то ли вызывать кардиологическую помощь для бабушки, то ли психиатрическую и милицию – для дедушки, который метался по лестнице с отверткой, угрожая найти и убить Расула за неисправную дверь.

Пару молочных зубов и старый замок вырвали с корнями.

В ноздри и дверные петли еще некоторое время капали, соответственно, лекарство и машинное масло, но, увы, и нос, и дверь так и остались навсегда слегка перекошенные, и поэтому первый хлюпал, а вторая хлопала, особенно громко и жалобно – вслед навсегда покидающим дом обладателям ордеров на отдельную квартиру.

Счастливчики гордо шествовали по лестнице, демонстративно брезгливо переступали через лужу у подъезда, снисходительно махали ручкой старушкам на лавочке и садились в грузовик или в такси, прижимая к себе настольную лампу или узел с вещами, чтобы пару часов трястись навстречу отдельной благоустроенной квартире в скучных однотипных новостройках.

Покидая старые коммуналки, мы были абсолютно счастливы, перед нами открывались новые горизонты, казалось, что от порога собственной квартиры начинается какая-то новая дорога, легкая и беззаботная.

Сначала мы идем по ней спокойно, с достоинством, поглядывая по сторонам. Потом постепенно ускоряем шаг и переходим на бег, не замечая, что что-то потеряли, кого-то сбили с ног, обидели, не протянули руку, не замечая, как навсегда остаются за поворотами те, кто не могут удержать темп и, задыхаясь, начинают отставать, пока окончательно не потеряются из виду. Мы машем им, обещая вернуться, но, как правило, не возвращаемся и всё стремимся к эфемерной цели, которой никогда не достигаем, потому что не хотим понять, что идем по дороге без конца, дороге от самого себя.

Глава четырнадцатая

Что общего между спинкой минтая и молодой женой выпускника Фрунзенского училища, или Метаморфозы кожаного пальто

Традиционные советские свадьбы праздновались два дня подряд. Первый день – официальный. Он начинался с Дворца бракосочетания на набережной Красного Флота или на Петра Лаврова, куда с помпой подкатывали на «Волге» с кольцами на крыше и куклой на капоте. Во дворце торжественный обряд вела тетка с «халой» на голове и лентой вокруг необъятного бюста, натянутой, как перевязь Портоса, щелкал вспышкой фотограф, потом все ехали в ресторан. А на второй день гуляли дома. Это был уже более расслабленный и веселый праздник, когда гости и родственники не натянуто улыбались плоским шуткам нанятого тамады, а от души смеялись тостам друзей, напоминавшим скорее номера студенческих капустников или КВН. Поэтому двум свадьбам, о которых я хочу рассказать, надо традиционно посвятить несколько глав, тем более что оба брака оказались весьма прочными и счастливыми, несмотря на то что оба они свершились по расчету. Но, как говорится, лишь бы расчет был правильным!

* * *

Как-то раз, когда мы с бабушкой навещали тетю Любу на Пестеля, женщины на коммунальной кухне обсуждали предстоящее замужество дочки тети Нади – Иры.

Сама Надежда после войны выучилась на бухгалтера, муж работал на заводе, а вот на дочь у нее были самые серьезные планы. Для начала она должна была поступить в институт. До сих пор высшего образования в семье ни у кого не было.

Училась Ира без особого усердия, но приличный аттестат получила и поступила в Тряпку, как неуважительно звался в народе институт текстильной и легкой промышленности. Можно было говорить, что дочка – студентка. Первая часть задачи-максимум была исполнена, теперь нужно было серьезно подготовиться ко второй части программы – замуж за военного.

Ира мамин энтузиазм не разделяла, понимая, что с молодым мужем-лейтенантом сразу после выпуска в Ленинграде удержаться вряд ли удастся, а, соответственно, придется ехать с ним в отдаленные районы нашей бескрайней Родины. Это ее не слишком вдохновляло – Ира уже вкусила прелести свободной жизни: новые продвинутые друзья таскали ее на студенческие капустники, Ира научилась пить портвейн и курить втихаря от матери.

Тетя Надя сразу учуяла запах сигарет и вина и сделала выводы: мобилизовала знакомых и нашла репетитора по самому, как ей казалось, важному предмету в жизни каждой женщины – как правильно выйти замуж. На свой скромный послевоенный опыт она не полагалась, тогда любой мужчина был в цене: инвалид, безработный, пьющий, бьющий, лишь бы был. Впрочем, ей-то как раз с тихим дядей Пашей скорее повезло: пил только по случаю получки да и то не до беспамятства; голоса за всю жизнь на свою Наденьку не поднял, не то что руки; мечтал о моторке, чтобы рыбачить по выходным. Только однажды чуть не ушел к другой женщине, но Надежда подняла общественность, партком, завком и таки изжила соперницу. С тех пор дядя Паша как-то совсем притих, даже вроде стал меньше ростом, только и слышно было: «Да, Наденька!», «Сейчас, Наденька», «Уже сделано, Наденька».

Время прошло, все забылось, Ира подросла, дядя Паша уже, наверное, и не жалел ни о чем или просто подчинился энергичному и волевому характеру Надежды. Укрепив свою ячейку общества, тетя Надя взялась за создание новой семьи. Тут ошибиться было нельзя. На кону стояла судьба ее единственной дочери. Как и любой матери, ей хотелось видеть ее обеспеченной и счастливой, причем по важности – именно в таком порядке. Прожив всю жизнь в коммуналке и с трудом сводя концы с концами, она желала вывести дочь на другой социальный уровень. Трезво оценив возможности и родословную, тетя Надя пришла к выводу, что лучше, чем замуж за военного, партии не найти.

Тут подготовка требовалась не менее серьезная. Если с поступлением в институт Ира кое-как справилась сама, походив на подготовительные курсы, то вторую часть плана, не менее значимую, Надежда на самотек не пустила. Миссия репетитора была доверена многоопытной Диане, которая когда-то жила в квартире выше этажом, а сейчас бывала там только наездами, чтобы навестить маму, а точнее, оставить ей на попечение внука, пока она сама отрывалась по полной, приезжая с Дальнего Востока, где ее муж проходил службу и довольно быстро рос в чине. О Диане и ее судьбе стоит рассказать отдельно…

* * *

Еще с детсадовского возраста Диана решила для себя, что выйдет замуж за военного.

Жила она с матерью-одиночкой и бабушкой. Денег хватало еле-еле, одевались во что попало. В ту же группу детского садика ходили вместе с Дианой дочки майора инженерных войск и летчика. Папы в форме робко переминались с ноги на ногу среди детских шкафчиков и вежливо снимали фуражку, разговаривая с воспитательницей. Подружки гордо держали пап за руки и свысока смотрели на столпившихся в раздевалке детей. Остальные мужчины выглядели не так солидно и терялись на фоне пап в формах. Диана завороженно смотрела на военных, пока взмыленная от беготни после работы по магазинам мама пыталась натянуть на нее ватные рейтузы.

В школе Диана укрепилась в своем решении. Одноклассники, мечтавшие о карьере инженеров, архитекторов, врачей и спортсменов, ее не интересовали. Будучи девочкой весьма привлекательной, она имела возможность выбирать. В восьмом классе портфель Диане носил Костя Корякин, который хотел поступать в Военно-медицинскую академию, в девятом его сменил Игорь Рожкин, готовившийся в училище имени Фрунзе, а в десятом ее встречал курсант училища имени Дзержинского.

Кульминацией был приезд в школу делегации португальских моряков. Диана скромно стояла в первом ряду вместе с подружками, поглядывая из-под длинных ресниц на заморских красавцев. По сценарию девочки должны были на прощанье вручить морякам памятные подарки от имени школы. Млели все дамы, включая завуча и директрису. Учительницы младших классов щебетали и откровенно кокетничали. Преподавательница английского, которая должна была переводить высоким гостям, отводила взгляд и путалась в элементарных речевых оборотах. Всеми забытый физрук обиженно хрустел пальцами в углу и жаловался на женскую непостоянность пожилому физику, которому дамские пассы были давно до лампочки.

Делегация, выслушав невнятный доклад, осложненный путаным переводом, ничего не поняла и вежливо направилась к выходу. И тут один из моряков, поравнявшись с Дианой, взял подарок и, вместо того чтобы пожать ей руку, наклонился и поцеловал ее в щеку. Актовый зал охнул. Поцелуй для моряка не значил ничего, это был просто акт вежливости и внимания к симпатичной девочке. Для Дианы же этот поцелуй стал судьбоносным.

На следующий день она проснулась самой популярной девочкой школы. За право нести ее портфель или уступить очередь в столовой боролись первые красавцы школы. Подруги завидовали до обмороков. Но для Дианы этот поцелуй окончательно все расставил на свои места, и если когда-то в ее душу и закрадывалась шальная мысль попробовать сменить гнев на милость и позволить штатскому проводить ее домой, то сейчас, когда она ощутила на своей щеке обветренные губы морского офицера, шансы гражданских ухажеров упали до ничтожно малых величин.

Получив аттестат зрелости и даже поступив в институт имени Крупской на языковой факультет, Диана стала, как по расписанию, ходить на танцы в военные училища.

Через некоторое время она из любительницы превратилась в настоящую профессионалку. Она научилась различать «зеленых» – малооплачиваемых сухопутных от «черных» – морских курсантов с большим будущим и чеками для отоваривания в «Березке». Заманчиво было также то, что подводники уходили в море на полгода, и это вовсе не означало, что их избранницы обязаны безутешно вглядываться в штормовые просторы Тихого океана на Камчатке или в холодные воды Балтийского моря в Кронштадте или Мурманске. Можно спокойно вернуться в Ленинград и продолжать вести светскую жизнь, не боясь, что нагрянет ревнивый супруг, над головой которого аж до четырехсот метров соленой воды. К моменту прибытия можно прикинуться верной Пенелопой и ждать на берегу с цветами и борщами. Потом, погуляв несколько дней и отоварившись в военторге, отправиться в ведомственный дом отдыха в Крым или на Кавказ, чтобы демонстрировать наряды и печально закатывать глаза, сетуя на тяготы военной службы. Конечно, потом придется снова вернуться на базу, но ненадолго, потому что муж, получив очередное звание, опять отправится в автономку. Через несколько лет можно дослужиться до капитанши второго, а то и первого ранга. Ну, а при идеальном раскладе – стать контр-адмиральшей.

Расчет был точный и почти беспроигрышный. Конечно, нынешний лейтенант, будущий контр-адмирал, мог и не согласиться, что жена при первом удобном случае сваливает в культурную столицу и неизвестно чем там занимается, но всегда можно родить ребенка и под этим предлогом уезжать в Ленинград, где счастливая бабушка, радуясь внуку, будет закрывать глаза на вечные отлучки и «ночевки у подруг».

Диана была девушка напористая и таки выходила себе очень перспективного мужа.

* * *

Из характеристики члена КПСС Александра Полякова: «Истинный партиец, характер нордический, выдержанный. С товарищами по работе поддерживает безукоризненные отношения, беспощаден к врагам СССР, отличный спортсмен, чемпион Ленинграда по теннису, холост, в связях, порочащих его, замечен не был. Отмечен наградами и благодарностями училища имени Фрунзе».

Видимо, парторг вышеупомянутого училища был большим поклонником сериала «Семнадцать мгновений весны», который как раз вышел на экраны в год, когда Александр Поляков с товарищами по старой традиции обрядили в тельняшку ни в чем не повинного бронзового Крузенштерна, поставив тем самым большую жирную точку на своем казарменном прошлом и отметив наступление настоящей жизни морских офицеров.

Характеристика советского Штирлица не слишком помогла. Ни в Кронштадте, ни в Таллине Сашу с молодой женой не оставили, а отправили в воинскую часть аж под Владивосток. Квартиру им предоставили соответственно лейтенантскому чину: облезлую однушку с видом на голые сопки и океан, в котором, как клецки в бульоне, плавали подводные лодки.

Начали обживаться, обрастать хозяйством. Диана, проводив мужа на службу, утром бежала по магазинам, в надежде разжиться чем-нибудь съестным, потом занималась домом. Устроиться на работу для женщин в маленькой военной части было практически невозможно, но она познакомилась с парой ленинградских жен, у них образовалась компания, в которую они с достаточной долей великодержавного шовинизма не допускали иногородних, в частности заносчивых москвичек.

На втором месяце службы объявили трехдневные учения. Это было первое расставание, и не очень знающая, как правильно себя вести, молодая супруга даже попыталась всплакнуть на колючей мужниной зимней шинели. Муж умилился, поцеловал жену в пробор и удалился в компании двух матросов. Диана, потынявшись по квартире пару часов, решила заняться генеральной уборкой. По большому счету квартире нужен был бы ремонт, но, во-первых, зимой его не делают, а во-вторых, в планы честолюбивой четы не входило задерживаться надолго во Владивостоке – они надеялись вскоре перебраться на Камчатку, ближе к Японскому морю и двойному окладу.

Пока же хозяйственная молодая решила постирать занавески, пропитанные вековой пылью и запахом «Беломора». Чихая и отплевываясь, Диана выварила хлопчатобумажные шторы в цинковом тазу, выполоскала в ванной и решила просушить на балконе.

Одеваться было лень, и она выскочила в одном халатике, наброшенном на практически голое тело. Развесив белье и стуча зубами, она дернула балконную дверь. Дверь не поддалась: то ли случайно защелкнулась задвижка, то ли заело, но Диана оказалась запертой на балконе, на двадцатиградусном морозе с китайским пустым тазиком и мокрыми простынями, пока муж ушел на три дня в учебное плавание. Сначала она даже не поняла масштабов трагедии и почему-то подумала о том, как в Ленинграде вывешивали за окна замороженные спинки минтая, на которые зарились обнаглевшие дворовые коты. Через пару минут Диана уже мечтала о котах, а еще лучше – больших теплых уссурийских тиграх. Мысль о том, что тигр не может забраться на третий этаж по карнизу и вообще скорее попытается ее не согреть, а съесть, в отмороженный Дианин мозг не приходила. В панике она настолько перестала соображать, что даже не пыталась позвать на помощь, только дергала и дергала без толку дверь. Наконец, собрав остатки разума, Диана решила разбить балконное стекло тазиком. Она уже замахнулась, когда, на ее счастье, на соседний балкон вышел покурить сосед, находящийся после автономки в заслуженном увольнении. Его жена, заведующая продуктовым магазином, удалилась на полчасика на работу, чтобы пополнить запас выпитого за пару дней спиртного и съеденных дефицитных продовольственных товаров.

Сосед, увидев окоченевшую Диану и выслушав ее сбивчивый рассказ, предложил единственный верный вариант – перелезть через балкон к соседям и вызвать слесаря, чтобы тот открыл входную дверь. Можно было бы самому перелезть к соседке, но это бы ничего не решило – дверь снаружи открыть было невозможно. Единственное, что он немедленно сделал – это перебросил соседке шубу жены, ее сапоги на меху и шапку. Хотел предложить финские шерстяные рейтузы, но постеснялся. Да и размер, мягко говоря, был не тот: женины рейтузы пятьдесят четвертого размера хрупкая Диана могла завязать над головой.

Дальше надо было как-то перелезать через парапет. Страшно, третий этаж, но замерзнуть – еще хуже, и Диана решилась. Придвинув к самому краю балкона ветхую табуретку, она забралась на нее. На другом балконе стоял наготове сосед. Диана закрыла глаза, наклонилась вперед – и полы шубы и халата разошлись, открыв не предназначенное для посторонних глаз полупрозрачное белье из «Березки». Сосед даже взобрался на ящик с рыболовными снастями и с готовностью распахнул объятия, чтобы принять в них Диану. Руки их встретились, и тут с улицы раздался визг:

– Ах ты ж, сучка подзаборная! Мужа еще след не простыл, а ты уже к чужому в койку прыгаешь!

Сосед отпустил от неожиданности руки, Диана покачнулась, удержала равновесие и открыла глаза.

Внизу верещала нагруженная сумками жена соседа. Но это было не самое страшное. Чуть поодаль, в компании разинувших рот матросов, стоял Дианин муж и наблюдал за всем происходящим нехорошим взглядом. Трехдневные учения перенесли на следующий день, и он, естественно, вернулся домой, а тут такое.

Ну, кое-как объяснились, дверь быстро открыли, Диану в горячей воде отмочили, водкой растерли, остатки все вместе выпили и даже закусили принесенными дефицитами.

Но, как говорится, ложечки нашлись, а осадок остался.

У соседки была знакомая из начальственных кругов. Что там ей нашептала ревнивая завмаг, история умалчивает, но через полгода, к обоюдному удовольствию и соседей, и самой Дианы, ее мужа перевели на Камчатку.

Там и денег больше платили, да и служба быстрее пошла.

* * *

Так что стала Диана-охотница лет через пять-шесть женой капитана первого ранга. Время от времени, пока муж уходил в автономку, она приезжала в Ленинград на улицу Пестеля.

Рассказывала Диана о гарнизонной жизни много и охотно, но как-то с юмором, без многозначительного поджимания губ, с удовольствием делилась нарядами, легко дарила дорогие вещи и вела себя так непринужденно, что ей не только не завидовали, но и делали вид, что не замечают ее частых отлучек из дому и поздних приходов, после которых она спала до полудня и от ее кожаного пальто пахло не только французскими духами, но и коньяком вперемешку с дорогим мужским одеколоном и еще чем-то неуловимо порочным, но притягательным и загадочным, как и она сама.

Пальто было действительно единственным в своем роде. Привезли его из Швейцарии, что по тем временам было все равно как с Луны. Никто не знает, как оно попало к Диане и каких денег стоило, но даже я помню его необычный цвет жженой карамели и совершенно невероятную легкость. Мама с удивлением говорила, что оно весит не больше пары перчаток. Ездить в таком пальто в переполненном метро или трамвае было все равно что идти в баню в бриллиантовом колье. Диана передвигалась исключительно на такси, но, к сожалению, в отличие от далекой Швейцарии, в советских такси порой перевозили и продукты, и товары для ремонта. В конце концов пальто в некоторых местах покрылось то ли сальными, то ли масляными пятнами. Отечественные пятновыводители тоже не предназначались для столь деликатной кожи – от всех манипуляций она потемнела и сморщилась. Кто-то предложил помыть пальто в мыльной воде.

Диана надела пальто на себя, и ее подруга с дрожью в руках стала намыливать и аккуратно застирывать засалившиеся места. Диана вертелась в узкой ванной, а в открытую дверь подглядывали любопытствующие соседки. Мужская часть квартиры тоже пыталась прорваться, но их выгоняли дружным визгом, как будто Диана стояла в ванне, подобно Афродите, не в верхней одежде, а только в морской пене. Но не в женской стыдливости было дело – грубый мужской взгляд мог осквернить священный процесс очищения швейцарского кожаного пальто.

Не уверен, что ноги Иисуса омывали с большим благоговением.

А потом пальто распяли, и оно сушилось на жадном до тепла ленинградском осеннем солнце. Еще в процессе стало ясно, что оно было безнадежно испорчено, но теплилась надежда, что, высохнув, оно вдруг снова шелково заструится между пальцами и вернет себе уникальный карамельный цвет.

Чуда не произошло. Реанимационные мероприятия привели к тому, что пальто цветом и качеством стало походить на старую кожанку рабочего Путиловского завода и в нем можно было только разносить пролетарские листовки, но никак не щеголять в светском обществе.

Диана недолго погоревала, отоварилась в «Березке» очередной дубленкой, а заскорузлое пальто забрала запасливая тетя Надя в надежде реанимировать. В хозтоварах продавалась только красная и чернильно-синяя краска в порошке. На несколько дней коммунальная кухня превратилась в лабораторию алхимиков. В старой цинковой шайке развели краску и опустили туда пальто. На следующий день на общем совете цвет забраковали: пальто выглядело так, будто на него вылили чернильницу. Терять было нечего, добавили красного порошка. И получился роскошный бордовый цвет. Сушили за окном, которое выходило прямо на Пестеля. Как стемнело, на улице раздавались то визг тормозов, то приглушенные вопли одиноких прохожих, которые почти теряли сознание, завидев мерно раскачивающееся на уровне фонарного столба привидение. Потом тетя Надя через мокрую простыню пальто отпарила. И получилось почти идеально. Подкладка, правда, стала пятнистой, но, во-первых, если застегнуться, то не видно, а во-вторых, может, так было задумано неизвестным швейцарским дизайнером.

Смущал только воротник: тетя Надя опрометчиво попробовала помазать кожу для блеска растительным маслом, но оно впиталось и оставило пятно.

Казалось, все труды пропали даром. Но тут вмешалась моя мама.

В тот год она начала вышивать бисером («бисерить», как это называл дедушка). Мама была, несомненно, наделена настоящим талантом художника, потому что из-под ее руки выходили удивительно тонкие и со вкусом сделанные вещи: какие-то цветочки, бусы, ночнички. Она замахнулась даже на большую люстру, но это был проект на несколько лет. Папа из чертежной доски соорудил ей рабочий столик, на который прикрепили кнопками лист ватмана с нарисованными цветами. В тот год на прилавках в изобилии были чешские бусы из мелкого разноцветного бисера. Мама покупала их, разрезала, собирала мелкие бусинки в баночки из-под кремов и майонеза. Потом она кропотливо нанизывала бисер на тонкую леску, в точности повторяя рисунок на ватмане. Из-под ее рук появлялся изумительной красоты орнамент.

Так вот, узнав о беде, мама на пару вечеров оторвалась от люстры и вышила на воротнике пальто из бисера лилию, благо пятно напоминало клеймо на плече Миледи.

В этом чудо-пальто с геральдическим знаком французских монархов Ира, дочка Нади, превратилась в королеву. На улице огладывались, на галерах Гостиного двора фарцовщики предлагали неслыханную цену за эксклюзив.

* * *

А мама вернулась к люстре, стала дальше терпеливо нанизывать одну за одной маленькие блестящие бисеринки на полупрозрачную леску. Когда работа была закончена, дедушка с папой бережно натянули бисерное полотно на металлический каркас, закрепив по углам позолоченными листочками то ли от старой броши, то ли с крышки шкатулки. Гости дома ахали и предлагали отнести люстру в Эрмитаж или Русский музей.

Я столько времени провел на табуретке, завороженно наблюдая за маминой работой, что, казалось, мог по памяти нарисовать каждый цветок. Лучше бы я запоминал мамины руки или ее лицо, поглощенное работой. За все последующие годы с лески не упала ни одна бисеринка, оборвалась только самая дорогая нить – мамина жизнь.

Глава пятнадцатая

Как парикмахерша может стать вершителем судеб, или Чем опасны религиозные обряды

И вот тетя Надя слезно попросила Диану поделиться успешным опытом с ее Ирочкой.

Возложенная на нее миссия пришлась Диане по душе, и она рьяно взялась за дело. Надо было произвести фурор в училище Фрунзе, которое уже готовилось к очередному выпуску. Сама Ира была на последнем курсе, так что ей светило распределение на три года, и проблему надо было решать быстро и безошибочно.

Переделанное пальто, конечно, выглядело отлично, но для того, чтобы произвести неизгладимое впечатление, этого было недостаточно. Диана решительно перебрала скромный гардероб Ирины. Кримпленовые платья попугаичьих расцветок отвергла сразу, остановились на скромной водолазке и юбке колоколом, оставшейся от выступления в ансамбле народного танца во Дворце пионеров имени Жданова. Широкие складки скрывали мальчиковые бедра и придавали Ире хоть какие-то формы. Добытые с боем в Гостином дефицитные сапоги-чулки удачно завершили образ.

Потом Диана потащила Иру в парикмахерскую на Садовой, рядом с Пассажем. Там работала ее знакомая Валя Мирская.

Начинала Валя женским мастером, но после одной истории переквалифицировалась на незамысловатые бобрики и полубоксы…

* * *

Были у Вали знакомые, дочка которых славилась длинными волосами. И правда, было на что полюбоваться: две косы, каждая в руку толщиной, ниже пояса – гордость родителей, но мука для самой девушки, которая устала таскать на голове эту тяжесть и к тому же хотела выглядеть посовременнее.

Тем более с некоторых пор появился повод: по вечерам стали раздаваться телефонные звонки. Неизвестный абонент только молчал и вздыхал в трубку, как больная корова, но девушка каждый день с трепетом ждала семи вечера и к телефону никого не подпускала. Бессловесный роман был в самом разгаре, и, естественно, девушка искала в каждом соседе по дому и школьном приятеле своего тайного поклонника, а оставаясь наедине с собой, еще более задумчиво и критично вглядывалась в зеркало.

И вот однажды она решилась на переговоры с матерью по поводу модной стрижки. Та, зная, что отец будет категорически против, только махала руками и охала. Пришлось прибегнуть к банальному шантажу. Или волосы, или невинность – поставила ультиматум жестокая, как все подростки, дочь. Пришлось согласиться на меньшие жертвы и отправиться вместе в парикмахерскую.

Когда косы распустили и волосы упали на спинку парикмахерского кресла, даже Валя Мирская, к тому времени уже известная умением воспроизводить модельные дамские стрижки из заграничных журналов, засомневалась, но, как говорится, желание клиента – закон.

Мама положила валидол под язык, Валя щелкнула стальными ножницами, и первые пряди упали на затоптанный мраморный пол…

На улице ветер непривычно холодил неприкрытую шею, но девушка спешила домой, гордо демонстрируя безразличным прохожим стрижку по последней парижской моде. Мама торопилась домой меньше. Разъяренный отец, по слухам, не разговаривал с обеими неделю и в тот же вечер с горя напился, хотя был трезвенником.

В семь часов вечера раздался привычный телефонный звонок, не без волнения девушка подняла трубку.

На этот раз абонент на другом конце провода заговорил:

– Я любил только твои прекрасные косы, а теперь ты такая же, как все! Прощай навсегда! – И в трубке раздались короткие гудки.

Утром зареванная девица вместе с уже переставшей что-либо соображать мамой прибежали в парикмахерскую. Там посокрушались, посочувствовали, но обратно же волосы не приклеишь?

Валя Мирская эту драму приняла так близко к сердцу, что решила больше не вершить чужие женские судьбы, а заняться мужскими. Может, заодно и свою получится устроить, рассудила она. Так, кстати, и сложилось – вскоре она вышла замуж за солидного чиновника, своего постоянного клиента.

С тех пор Валя только изредка поддавалась уговорам и соглашалась сделать укладку или модную стрижку по блату.

* * *

Случай с Ирой был особый, да и просила за нее Диана, которая снабжала парикмахершу дефицитами из валютных магазинов, так что мастерица превзошла самое себя и превратила незамысловатую стрижку Ирины в произведение искусства.

Тетя Надя даже прослезилась, увидев, как преобразилась дочка. На Диану она уже готова была молиться.

Тем же вечером в сопровождении подруг Ира отправилась на танцы в училище имени Фрунзе. Диана проводила, дала последние наставления, где стоять, по какому принципу выбирать и, чуть ли не перекрестив, благословила на удачу.

Сначала Ира несколько смутилась в большом зале, но потом освоилась и даже приняла несколько приглашений. Но кавалеры ей не понравились, и каждый раз она с облегчением возвращалась на свое место у стены и не соглашалась на второй танец, хотя и звали.

Когда же оркестр заиграл культовую песню Кола Бельды «Увезу тебя я в тундру», все девочки засуетились и стали выдвигаться вперед, всем своим видом показывая готовность ехать хоть к седым снегам, хоть на край земли, но, конечно, все-таки предпочтительнее к теплому морю в заманчивый Севастополь.

И тут перед Ирой появился коренастый молодой человек.

– Разрешите представиться: курсант Андрей Сирин.

Ира протянула руку.

Андрей уверенно обхватил ее за талию – достаточно крепко, чтобы вести, но не нахально, без ненужных прихватываний. К своему изумлению, Ира почувствовала, что танцевать ей приятно и спокойно. Она даже плотнее положила руку на погон, раньше же она еле касалась плеча партнера кончиками пальцев, готовая тут же отстраниться, когда музыка смолкнет.

Андрей ловко кружил даму по залу, избегая столкновений с топчущимися рядом парами.

А тем временем солист надрывался:

Увезу тебя я в тундру, увезу тебя одну,

Ярким северным сияньем твои плечи оберну.

Звездный иней загорится

на ресницах серебром,

Сколько хочешь самоцветов,

мы с тобою соберем!

Когда музыка кончилась, Андрей проводил девушку на место, спокойно поблагодарил и растворился в толпе. Сколько Ира ни вглядывалась, в тот вечер она его больше не видела.

Всю неделю Ирина ходила задумчивая, ни с кем своими переживаниями не делилась. Тетя Надя сунулась было за помощью к Диане, чтобы та разговорила дочку, но и ей Ира отвечала уклончиво и неопределенно.

В следующую субботу она пришла к училищу одной из первых и долго ждала у железных ворот, когда наконец дежурные впустят стайку промерзших девушек в ярко освещенный гардероб училища. В этот вечер она отказывала всем, хотя они с Андреем ни о чем и не договаривались и она даже не знала, есть ли у него девушка.

От одной этой мысли ей становилась не по себе. Когда же Андрей вырос как из-под земли, сердце Иры на секунду сбилось, а потом она доверчиво положила левую руку на жесткий погон курсанта Сирина.

Потом они гуляли в его увольнительные, потом пришли на Пестеля знакомиться с родителями, а потом она приняла предложение руки и сердца, даже особо не раздумывая, как что-то само собой разумеющееся.

Подали заявление во Дворец бракосочетания на Краснофлотской набережной, как положено, получили приглашение, а в нем – талоны в магазин для новобрачных: на кольца, две простыни, две наволочки, два двуспальных пододеяльника, одну скатерть и четыре полотенца. Если повезет, можно было купить немецкий бюстгальтер и белые югославские туфли.

Таки повезло, купили, но с одним маленьким нюансом: размер обуви у Ирины был тридцать седьмой, а туфли были только тридцать шестого размера. Пришлось Ире познать несчастную судьбу Золушкиных сестер, которые пытались натянуть маленькую туфельку, чтобы соответствовать стандартам принца. Что только ни делали: наливали в туфли спирт, подкладывали вату, даже аккуратно разбивали задник молотком.

Короче, в туфли Ира кое-как втиснулась, но ногти после свадьбы посинели и через два месяца сошли. А гипюровое платье оказалось впору, только слегка подкоротили.

* * *

Первый день отмечали в «Октябрьской» у Московского вокзала. Столы были расставлены под большое декольте[5], между ними сновали юркие официанты с подносами дежурного оливье, украшенного кляксой не самого свежего майонеза. На столах, как и положено, была нарезка мясная, рыбная, заливное и даже маленькие пиалки с микроскопическим плевком красной икры.

Тетя Надя тщетно пыталась сверить с важным мэтром количество еды, но вскоре отчаялась доказать, что заплатили за гораздо большее количество – как ни старайся, а он все повернет по-своему. Тем более, что недостаток закусок с лихвой компенсировался избытком спиртного, принесенного хозяевами праздника.

Чтобы гости не скучали и не забыли зачем собрались, тетя Надя настояла на тамаде. И тут им очень повезло: не без участия всемогущей Дианы вести свадьбу уговорили известного не только в Ленинграде, но и за его пределами Эдика Гурвича.

* * *

Много лет назад маленький Эдичка впервые вышел на сцену детского сада в роли то ли зайчика, то ли ежика и настолько хорошо сыграл, что в восторг пришли все: не только воспитатели и его папа и мама, но и прочие родители. А ведь обычно взрослые на утренниках смотрят только на своих детей, до слез умиляясь, даже если чадо просто бессловесно стоит на сцене, изображая елочку или грибок.

Потом Эдичка выступал и в школьной самодеятельности, повысив свой уровень до Гамлета, Ромео и даже молодого Павки Корчагина. Не менее успешно он бренчал на гитаре и даже сколотил ансамбль с непонятным названием «Три клопа на одной стенке». Родители его всячески поддерживали, не понимая, что сами роют себе могилу,– они-то думали, что это увлечение не помешает, а даже поможет Эдику поступить в престижный вуз. Так сказать, уравновесит тяжелый пятый пункт[6].

Как гром среди ясного небо прозвучало решение поступать в театральный институт. Родители долго пытались переубедить, что хлеб артиста неблагодарный – можно легко прожить посредственным инженером, врачом, юристом, но если не попасть в струю в искусстве, то артиста ждет забвение, безденежье, одиночество и, наконец, голодная старость. Однако Эдик был непоколебим, поступил и окончил курс театра-студии на Моховой. Он даже умудрился сорвать аплодисменты на выпускном спектакле, но потом ни в один столичный театр его не взяли. Он помыкался в домах творчества на периферии да и вернулся опять в Ленинград, посрамленный и не очень понимающий, как жить дальше.

Тут подвернулся случай. Заболел или запил ведущий какого-то запланированного мероприятия, и один из бывших сокурсников вспомнил, что Эдик вел студенческие капустники. Пригласили его попробовать. Вечер удался, шутки ведущего были искрометны и тонки, гости не скучали, никто даже не напился и не подрался. Гонорар оказался много больше того, что Эдик зарабатывал за месяц в провинции.

Так и пошло. Его стали приглашать вести свадьбы, юбилеи, встречи выпускников. Он никогда не повторялся, честно готовился, писал сценарии и через год уже был на вес золота. Его выходные были расписаны на несколько месяцев вперед. Он даже попытался специализироваться на подпольных еврейских свадьбах, потратил время на изучение обычаев, добыл аксессуары. Но однажды произошел неприятный казус.

По традиции на еврейской свадьбе жених должен разбивать ногой стакан. Обычно заранее запасались специальным тонким бокалом, но тут закрутились, забыли и заменили тем, что оказалось под рукой. Эдик, как положено, завернул стакан в салфетку и положил под самодельной хупой[7].

Увы, когда писался Талмуд, не было граненых стаканов завода Гусь-Хрустальный. Жених несколько раз безуспешно топал ногой, разозлился и ударил так, что целехонький стакан срикошетил прямо в лоб будущей тещи. Та рухнула как подкошенная. Вызвали скорую, тещу увезли. Эдик хватает рыдающую невесту, папу невесты, самого жениха, отпаивает кого водой, кого водкой, и они вместе мчатся на такси за скорой в больницу.

А там слегка оклемавшаяся, но еще зеленого цвета теща мается тошнотой от сотрясения мозга. Потом затошнило и невесту по причине токсикоза, и в заключение к ним присоединился и невестин папа, перебравший натощак водки. Персонал уже замаялся тазики подносить, да и другие больные поступают. А невеста между приступами голосит, что хупа так и не состоялась. Пришлось Эдику прямо в приемном покое, между топчанами, обляпанному в блевотине, совершить священный обряд. После этого он зарекся вести религиозные свадьбы. Не по грехам наказание.

* * *

А вот на свадьбе Иры и Андрея в ресторане гостиницы «Октябрьской» он мастерски держал зал, честно отрабатывая выплаченный вперед немалый гонорар.

Так что первый, официальный день свадьбы, прошел весьма успешно. Хотя потом, когда Иру спрашивали, она говорила, что самым счастливым был момент, когда она сбросила невыносимо жавшие и натершие ноги туфли.

Она их позже подарила своей свидетельнице, приятельнице по курсу, Кате Жабиной, прыщавой кривоногой девочке из провинции. Неказистая внешность не помешала ей первой выйти замуж за курсанта того же училища и стать Катей Змиевской. А на свадьбе Иры Катя даже удостоилась комплимента от Эдика и про себя улыбнулась.

Добыть наряд на выход было непросто, но расторопная Катя умудрилась купить у фарцовщиков изумительной красоты польский вишневый ночной пеньюар с гофрированным воротничком, завязывающимся под горлом.

Что для советских неприхотливых девчонок были буржуазные изыски, какие там пеньюары на коммунальных кухнях или в общежитиях? Так что ночная сорочка, удачно скрывавшая уже наметившийся животик, очень даже сошла за вечерний наряд. Кроме Кати да невесты этого никто так и не понял.

* * *

Расходились уже после полуночи. Усталые ночные таксисты помогали грузиться подвыпившим гостям, все норовящим обняться с женихом, невестой и почему-то с таксистами тоже.

Ира и Андрей первую брачную ночь должны были провести на Пестеля, родители предусмотрительно оставили их одних осваивать новые, купленные на талоны, простыни, а сами поехали к нам на Воинова, где планировался второй, менее формальный день свадьбы. По дороге домой Ира попросила шофера остановиться на набережной Невы. Подобрав подол гипюрового платья, она подошла к парапету.

На следующий день после празднования дома молодая семья по распределению должна была уезжать на Камчатку, и кто знает, как скоро они вернутся домой? Она спустилась к самой воде, шофер курил в машине, опустив окно. Андрей деликатно стоял наверху, придерживая открытую дверь.

Ире перед грядущими изменениями в жизни захотелось минуту побыть наедине с собой. Она какое-то время смотрела на черную воду Невы. Потом размахнулась и бросила в воду букет роз. Река приняла букет, покрутила на месте, разобрала по цветку и понесла их дальше. Одна роза отделилась и ткнула уснувшую на воде чайку. Чайка вскинулась, крикнула горлом спросонья и полетела на другую сторону, к Петропавловской крепости, где уже спокойно спала на мокрых и холодных камнях до самого утра.

Глава шестнадцатая

Сколько яиц у синиц, или Дипломатический конфуз

На следующий день, сквозь сон, я услышал приглушенные голоса. Еще в пижаме, полусонный, я открыл дверь и сунул голову на кухню. Там уже хозяйничали бабушка, приглашенные родственники и подруги. Готовили стол для второго дня свадьбы. Конечно, что-то надо было делать загодя, например холодец. Дедушку посылали за дефицитными говяжьими ножками в «низок». Холодильник забивался под завязку. В холодные зимние дни мясные и рыбные деликатесы вывешивались в форточку, доводя до обмороков соседских кошек. Дворовые собаки захлебывались лаем и слюной под окнами.

Готовый холодец заранее разливался по глубоким тарелкам, на дно которых бабушка выкладывала разрезанное на кольца крутое яйцо и звездочки из отварной морковки. Ни холодец, ни крутые яйца, ни тем более вареную морковку я терпеть не мог, поэтому меня можно было без опаски оставлять наедине с холодцом. Другое дело – бабушкина выпечка. Тут уже рот наполнялся слюной не только у меня, но и у случайных прохожих, оказавшихся под окнами в минуты, когда бабушка доставала из духовки пироги или посыпала сахарной пудрой только что извлеченный из кипящего масла хворост.

* * *

Но было одно особенное блюдо, которое вызывало у меня просто щенячий восторг. Тейглах.

Гораздо позже я узнал, что это блюдо принято готовить на еврейский Новый год, Рош ха-Шана. В нашей интернациональной семье отмечались все праздники, но поскольку педалировать еврейскую тему в Советском Союзе было небезопасно, то тейглах называли орешками в меду и готовили на многие торжества.

Накануне свадьбы бабушка вытащила свою специальную большую кастрюлю, смешала в ней мед, воду и сахар, высыпала заранее разрезанные на маленькие кусочки жгутики из теста, закрыла крышку и приложила палец к губам. По обычаю тейглах должен был готовиться в абсолютной тишине и под закрытой крышкой, а то шарики из теста могли не подняться – так, во всяком случае, говорила бабушка.

Я затих в углу, поглядывая на каминные часы в виде сидящего в кресле Бетховена. Сочинял ли он музыку, прислушиваясь к собственной глухоте, или просто задремал, я не задумывался, меня больше волновала минутная стрелка. Ровно через пятнадцать минут молчание можно будет нарушить, бабушка откроет кастрюлю, засыплет в нее орехи и еще через пару минут начнет шумовкой доставать румяные шарики и раскладывать их на большую доску, предварительно политую холодной водой.

А потом начиналось самое главное. Основными любителями тейглах были мы с папой. В день, когда орешки в меду остывали на кухне, нас было оттуда не вытащить. Я отколупывал медовые орешки в открытую, папа – втихаря. Ему попадало, мне все сходило с липких от меда рук. Чтобы сполоснуть пальцы, пришлось бы открыть воду на кухне и тем самым выдать себя, так что все дверные ручки после наших набегов были липкие и сладкие. Мама неубедительно ругалась и хватала отнекивающегося папу за руки, чтобы проверить ладони на липкость. Он подносил руки к ее лицу, а она, смеясь, целовала его сладкие пальцы. Потом папа целовал маму. Я до сих пор не уверен, так ли в действительности папа любил тейглах? Он же не был сластеной. А может, ему нравилась сама игра?

Много лет спустя, когда мамы не стало, а папа по уровню знаний еврейских традиций уже мог тягаться с историками и раввинами, он всегда отказывался от орешков в меду, виновато говоря, что это не по его части.

* * *

Последние две недели перед свадьбой весь пол был завален газетными обрезками. Вечерами старались скорее закончить все дела и собирались за столом, вооружившись ножницами, клеем и кипой фотографий Иры и Андрея.

Привычка делать стенгазеты осталась у мамы с папой с института. Сначала это были пропагандистские советские агитки, которые выпускались под неусыпным оком комсорга Иванова. Впрочем, папа умудрялся даже из этого сделать хохму. Так, над дверью в деканат повесили плакат:

«СТУДЕНТ, ПОМНИ: ВРАГ НЕ ДРЕМЛЕТ!»

Правда, проректор тут же распорядился это безобразие снять, папе попытались вкатить строгача, но он отбился, утверждая, что имел в виду исключительно бдительность и ничего, кроме бдительности. Проректор кисло согласился, потому что ему и так было чем заняться: надо было вывешивать список победителей межвузовской олимпиады по латыни, сильно смахивавший на список отъезжающих на постоянное место жительства в Израиль. Ну а что было делать, если первое, второе и третье места заняли с большим отрывом Гимельфарб, Рискин и Лихтштангоф? Проректор скрипел зубами, советовался с коллегами по кафедре, перепроверял лично работы, но сделать ничего не смог. Поздравили победителей тихо, без помпы, грамоты вручил сам проректор, а обиженный невниманием к успехам своих учеников завкафедры латыни, Иосиф Маркович Либерман, участвовать в награждении отказался, а потом вообще уволился и перевелся в Первый медицинский. Между прочим, большой специалист был, «Илиаду» на древнегреческом читал.

Газеты мама с папой делали разных размеров: иногда обходились листом ватмана, а в исключительных случаях фотографии и подписи крепили к оборотной стороне обойного рулона и стенгазета занимала всю стену. Потом рулон сворачивали и прятали на антресоли, где он пылился до какого-нибудь юбилея, а то и вообще выбрасывался после очередной генеральной уборки.

* * *

В утро свадьбы кухня постепенно наполнялась народом. Со всей парадной несли табуретки, столы, тарелки, ложки и вилки. Все возможные поверхности были заставлены полными салатницами и блюдами с деликатесами.

Дедушка был главным дегустатором. У него была привычка пробовать из всех тарелок, пока бабушка не выгоняла его из кухни.

А в комнате гости столпились у стены – до появления молодых все внимание было приковано к стенгазете.

Свадьба – это событие из ряда вон выходящее. По такому случаю в хозтоварах был выбран плотный рулон дешевых обоев такой чудовищной расцветки, что оклеить ими стены мог бы только слепой или безумец. В этот раз газета растянулась на всю длину комнаты.

Читатели организованно продвигались слева направо: сначала умилялись, глядя на голопузых малышей, от школьных лет молодых переходили к студенческим и курсантским, заканчивая выпускными вечерами и первыми совместными фотографиями новобрачных.

Под каждой фотографией красовался вырезанный из газеты или журнала заголовок. Вот интересно, сами редакторы «Известий» или «Правды» понимали, сколь двусмысленны заголовки в передовицах? Самые банальные названия статей из советской газеты придавали фотографиям новый смысл и подтекст.

Много вопросов вызвала подпись «На год раньше срока» под фото очаровательного голопузого младенца женского пола. Тетя Надя краснела и отнекивалась, но потом все-таки призналась, что поженились с отцом Ирочки они только через два года после рождения дочери, да и то потому, что без штампа их не селили в один номер в санатории. Сама Ира таким признанием была шокирована, ведь с двенадцати лет мама вела с ней воспитательные беседы на тему, что до свадьбы ни-ни и не давай поцелуя без любви!

Но это еще было сравнительно безобидно, дальше следовали более интригующие подписи.

С одной из фотографий смотрели дочерна загоревшие, по пояс раздетые курсанты на сборе картошки. Вырезка «Негры требуют работы» смотрелась очень органично, хоть была и расистской по сути. Или, например, весь курс при полном параде, на выпуске, под снимком – заголовок из «Правды»: «США готовит диверсантов».

Кое-что, как я вчера подслушал, мама забраковала. Папа долго доказывал, что к комбинации из фотографий казармы со спящими курсантами и целующихся Иры и Андрея очень подойдет заголовок «Конец ручному труду». Мама не согласилась, заявив, что это грубо и пошло.

Та же судьба постигла вырезку из «Мурзилки», которую Гришка под шумок пытался пристроить к фото нынешнего выпуска училища Фрунзе с контр-адмиралом в центре:

Стоит дуб. У дуба двенадцать гнезд,

В каждом гнезде по четыре синицы,

У каждой синицы по четырнадцать яиц,

Семь беленьких да семь черненьких.

«Мурзилка» № 6 за 1972 год

Во-первых, загадку просто не смогли отгадать, во-вторых, решили, что жених может обидеться, а в-третьих, за такую загадку хотелось оборвать яйца самому редактору «Мурзилки». Так что синиц-мутантов тоже забраковали.

Кстати, загадку легко решила моя дорогая Любочка (дальняя родственница, с которой мы очень дружили) – ее с родителями тоже пригласили на свадьбу. Она объяснила, что дуб – это год, в году двенадцать месяцев – гнезд, в месяце четыре недели – птички, а в неделе семь суток: черное яйцо – ночь, белое – день.

* * *

Оставив смущенных взрослых осознавать меру своей испорченности, мы с Любочкой занялись своими делами: нам доверили развлекать пса по имени Беня, пока временная опекунша, а по совместительству тетка Бениного хозяина, помогала на кухне.

Оба, и Беня, и его хозяин, были дипломатами. Александр Устинов служил в одном из посольств стран третьего мира и проводил там значительную часть времени. В благодарность за верную службу его наградили орденом и породистым щенком с двумя дипломами: одним о чистоте неизвестной нам породы, а другим – о собачьем образовании, приравнивающемся как минимум к университетскому в человеческом эквиваленте. Судя по количеству гербов на дипломе, Беня должен был разговаривать на нескольких языках, складывать в уме трехзначные числа и водить машину.

Наверное, языкам, которыми в совершенстве владел Беня, не были обучены ни сам хозяин, ни опекунша, потому что они не сумели ему объяснить даже элементарных вещей – например, что нельзя гадить в коридоре. После каждого казуса Беня только доверчиво хлопал длинными коровьими ресницами и сокрушенно покачивал головой, не понимая, что от него хотят.

В те недолгие недели или месяцы, когда Александр приезжал с докладами в центр, он терпеливо заботился о своем питомце, остальное время с ним проводила тетя дипломата, что было не так просто, ведь с Беней надо было гулять. С виду он казался милой и безобидной собачкой, которую хотелось обнять и приласкать. Но только до той поры, пока ей навстречу не попадались овчарка с улицы Фурманова или дог с улицы Пестеля. Тут Беня забывал, что он дипломат, и вставал на дыбы. Несчастной тетке дипломата-старшего приходилось удерживать поводок двумя руками, пока Беня хрипел и сквернословил, теряя престижный статус собаки из высшего общества. Дог и овчарка в недоумении долго оглядывались, не считая возможным вступать в конфликт с собакой низшей весовой категории, но и допускать такого хамства они тоже не хотели. Кончилось это тем, что Беню начали просто обходить, а он, приняв это за капитуляцию, совсем зарвался и начал лаять на дворовых котов. Это для него плохо кончилось – безграмотные коты, проигнорировав родословную Бени, начистили ему однажды морду.

Сегодня Беня тусовался на кухне, заливисто лая, когда кто-то появлялся на пороге. В результате его два раза облили бульоном, один раз уронили на него ложку с майонезом и три раза наступили на лапу. В довершение всего он поднял ногу и аккуратно написал прямо в таз с чищеной картошкой. На этом терпение бабушки лопнуло, и она отправила нас с Любочкой и опозорившимся дипломатом на квартиру к его опекунше, чтобы мы не болтались у всех под ногами.

Через какое-то время Беня под майонезом завонял. Он тщетно вгрызался в слипшийся бок, но, увы, акробатическим этюдам его не обучали, а кошачья ловкость собакам не доступна.

Естественно, Любочка предложила его помыть.

Эту процедуру пес как раз знал очень хорошо, и как только мы чуть приоткрыли дверь ванной, он с разбегу влетел в нее и, обдав нас веером брызг, плюхнулся в ванну, почему-то полную мыльной воды. Кто ж знал, что именно в этот день тетка дипломата решила замочить кружевные занавески, привезенные племянником чуть ли не из Брюсселя в благодарность за заботу о собаке? Мы в ужасе смотрели, как Беня грязными лапами месит и терзает жалобно трещащие кружева. От расправы нас всех спасло только то, что вскоре прибыли новобрачные и дом наполнился тостами, хохотом, стихами и танцами.

Единственным огорчением было то, что молодым предстояло ночным рейсом прямо из-за стола отправляться к месту прохождения службы.

К концу вечера веселье постепенно увяло. Тетя Надя в предчувствии разлуки тихо плакала в углу, как будто это не она хотела выдать дочку за военного. Как говорится, сама напросилась! Когда уже почти все было выпито и съедено, изрядно нагулявшиеся мужчины в который раз попытались спеть матерную частушку:

Не ходите девки замуж!

Ничего хорошего…

На них цыкнули и, не дав допеть до конца, выгнали встречать такси, чтобы ехать в аэропорт.

Несмотря на поздний час, мы все вышли на улицу. С Невы дул промозглый ветер. Было холодно, и я спрятался под мамин плащ. Тетя Надя уже плакала навзрыд, дядя Паша сморкался и успокаивал жену. Ира ежилась в тонком свадебном платье и наброшенном сверху кителе и застенчиво улыбалась.

* * *

Как потом оказалось, она так и не усвоила главного из уроков многоопытной Дианы. Обосновавшись с мужем в военном городке на Камчатке, она ни разу не сбежала в Ленинград ни будучи беременной, ни с первенцем на руках. Ира научилась готовить обеды из ничего, когда не завозили продукты в поселок, сама делать ремонт, шить одежду, а главное, научилась ждать мужа из долгих автономок, бессонными ночами прислушиваясь к ураганным ветрам, несущими волну на военный поселок, когда выбивает стекла и тяжеленные подводные лодки на рейдах ударяются о причал, а мелкие суденышки океан просто выплевывает на берег, как косточки из вишен.

…Океан мутило. Он громко вздыхал и сплевывал соленую волну. В его нутре что-то шевелилось и раскачивалось. Океан сердился, гнал волну на сопки, но легче ему не становилось. Он подставлял поверхность норд-осту в надежде, что студеный ветер принесет долгожданный покой и облегчит страдания. Ничего не помогало, внутри все булькало и переворачивалось, вызывая очередной приступ дурноты.

Обычно его не очень беспокоило происходящее в его чреве. Он с пониманием относился к суете мелких рыбешек, они только щекотали его изнутри, даже крупные рыбы и киты берегли его покой и двигались с достоинством и уважением. Иногда, правда, дельфины забывались и выскакивали на поверхность с шумом и плеском, гоняясь друг за другом или провожая маленькие катера и большие лайнеры.

Сегодня все было не так. Тревога зарождалась где-то на глубине, шла почти с самого дна. Это было не только колебание воды, но и знакомый шум, предвещающий битву с неподвластным ему зверем. Зверь рвался наверх или уходил на глубину, совершенно не считаясь с мощью океана. Он делал это легко и непринужденно, будто плескался в мелком пруду. Океан обижался и, как мог, показывал свое могущество, призывая штормы и даже иногда цунами. Зверь ревел всеми машинами, но держался стойко, только в исключительных случаях спасаясь на глубине. С другой стороны, океан всегда уважал зверя и пытался помочь, выталкивая на поверхность, когда тот горел изнутри или просто зарывался носом в песок, хороня в своих отсеках что-то живое и непонятное, которое долго стучалось и слало неясные океану сигналы, а потом и вовсе замолкало навсегда. Бороться с раненым зверем океан не любил и считал это ниже своего достоинства. Он признавал только честную битву титанов.

Сегодня же зверь был полон сил и рвался на поверхность по команде «дифферент на корму», которую отдал капитан первого ранга Андрей Сирин. Уже в перископах было видно сумрачное небо и колебание волны на поверхности, когда океан напрягся и отрыгнул огромное черное чудовище. Оно вылетело на поверхность, плеснув волной на прибрежные камни, и океану сразу стало легче. Внутри все улеглось, огромная подводная лодка шла в сторону пирса, а вокруг уже шныряли катера да истерили чайки и бакланы.

На сопках олень поднял голову и снова занялся кустом багульника.

Океан опять проиграл битву, но почему-то не огорчился. Он еще раз послал высокую волну в сторону уходящей к берегу лодки, а потом и вовсе успокоился и занялся своими обыденными делами.

Глава семнадцатая

Эфиоп твою мать, или Могут ли дохлые мухи вызвать приступ эпилепсии

У моих папы и мамы была любимая игра – в отдельную квартиру. Нам неплохо жилось всем вместе, но их тоже можно понять: свое жилье есть свое жилье. От идеи снимать квартиру отказались сразу – не было денег, да и, пока я был совсем маленький и часто болел, проще было жить вместе. Квартира хоть и числилась коммунальной, но жили-то в ней все свои, так что как-то само собой вышло, что после свадьбы родители остались на Воинова. А вот перед школой, когда я стал самостоятельным настолько, что меня было вполне возможно оставить одного дома и даже поручить какие-то мелкие хозяйственные хлопоты, вопрос об отдельном жилье стал возникать все чаще и чаще.

Родители ходили по улицам, изучая фасады домов, и даже украдкой заглядывали в окна первого этажа.

– Ты хотела бы здесь жить? – спрашивал папа маму.

Она подхватывала игру и начинала перечислять плюсы и минусы именно этого здания, удаленность его от магазинов и центральных дорог. И все на полном серьезе, как будто им уже кто-то предложил переехать. Они обсуждали меблировку комнат, цвет обоев, люстры или просто абажуры, даже цвет гардин и качество штор, если они были задернуты и заглянуть в комнаты не удавалось.

Мама даже стала собирать вырезки из журналов, относящиеся к устройству быта и приданию уюта квартирам. А потом все чаще и чаще стало звучать слово «кооператив»[8]. Сначала идея просто витала в воздухе, принесенная Семеном и его женой, которые уже стояли в очереди на отдельное жилье, мамиными и папиными друзьями, жившими с родителями и мечтающими разъехаться. Наконец эфемерная мечта приобрела реальные формы: на дедушкином заводе появилась возможность встать в очередь на кооператив, и ему, как ветерану войны и передовику производства, предложили вступить одному из первых.

Но это было недешевое удовольствие. Лишних денег особо не водилось. Никто не любил экономить, а дедушка всегда говорил, что черный день и так черный. И потом, в нашей семье все были бессребрениками. Давали в долг, дарили, покупали, просто помогали всегда и всем чем могли.

И тем не менее баба Геня аккуратно собирала по червонцу с зарплаты и невеликих дедушкиных премиальных, так что на сберкнижке у нее накопилось около восьмисот рублей. Папа позвонил посоветоваться в Ригу. Оказывается, и бабушка Серафима с дедушкой Осипом тоже копили потихоньку. У них было еще больше, и все-таки рублей пятисот не хватало.

Продавать было нечего. Пианино уже давно кому-то подарили. У мамы было колечко, которое ей купили на шестнадцатилетие, но за него много бы не дали, да и жалко.

Решили взять в долг. Помог Сеня. Он поговорил с прижимистым тестем по душам за парой бутылок хорошего коньяка. Поутру стонущий тесть готов был не только одолжить пятьсот рублей, но и просто потратить их на бутылку холодного пива. Поскольку Сеня сам был не в форме, то позвонил папе, и тот принес холодного «Жигулевского», с благодарностью взял пятьсот рублей под расписку и радостно побежал домой.

Сеня жил на Лиговке, рядом с Московским вокзалом. Вспомнив, как у дедушки пару недель назад в трамвае увели кошелек, папа решил, что надежнее будет пройтись пешком. Тщательно спрятав деньги во внутренний карман плаща, он двинулся в сторону Воинова.

* * *

Идти было довольно далеко, но вскоре дали о себе знать волнение и бутылка пива со шпротами, от которых папа не смог отказаться, боясь огорчить мающегося похмельем Сениного тестя. В животе забурчало.

Пришлось заскочить на вокзал. В общественном туалете толпилось довольно много народу, и осторожный папа решил воспользоваться кабинкой, которая оказалась загаженной до невозможности. Боясь запачкать плащ, папа аккуратно повесил его на крючок и сосредоточился на процессе.

Гнусавый голос диспетчера по вокзалу объявил, что через десять минут отходит дневной на Москву. За дверью засуетились, побежали, какая-то женщина из зала заполошно звала Колю. Захлопали двери кабинок, да еще и почему-то замигала затянутая паутиной лампочка на потолке. Общее волнение передалось папе, он непонятно зачем заспешил и выскочил из кабинки. Потом сообразил, что все это его не касается, облегченно вздохнул, тщательно вымыл руки и вышел в зал ожидания, краем глаза отметив группу чернокожих иностранных туристов, пугливо жавшихся к переводчику.

Неспешно лавируя между приезжающими и отбывающими, папа вышел на площадь. На улице было прохладно, папа решил было запахнуть поплотнее воротник плаща и тут помертвел. Никакого плаща на нем не было. Не помня себя от ужаса, он рванул обратно в туалет.

Продающая цветы старушка у входа наклонилась к торговке семечками:

– Не успеет, сердечный!

Непонятно, правда, имела она в виду электричку или туалет, куда влетел несчастный папа.

Дверь в кабинку оказалась запертой изнутри. Папа отчаянно дергал ручку и почему-то кричал:

– Пусти, сволочь, убью!

Сволочь внутри что-то лепетала не по-русски, но упиралась и не пускала.

Папа поднатужился, и дверь слетела с петель.

Из сломанной кабинки выскочил чернокожий человек со спущенными штанами и выпученными глазами. Несмотря на болтающиеся у щиколоток брюки, он мухой вылетел за дверь и заголосил.

Папа же, отдышавшись, схватил нетронутый плащ и судорожно нащупал в кармане заветные пятьсот рублей, завернутые в «Советский спорт».

Бедный папа даже не успел утереть пот, как на него налетело еще несколько чернокожих иностранцев, яростно размахивая руками. Из того, что они верещали, папа понял только два слова: Эфиопия и терроризм.

Этих двух слов было достаточно для расстрельной статьи.

– Эфиоп, твою мать! – в ужасе выдохнул папа.

Высшая мера – несколько завышенная цена за использование общественного туалета и даже за кооперативную квартиру, которую вряд ли дадут жене и ребенку врага народа.

Тут подоспела милиция, переводчик, любознательные вокзальные зеваки и торговки семечками и пирожками.

Эфиопы, стуча ногами и тряся над головой руками, исполняли вокруг папы ритуальный танец. Судя по всему, они перешли на родной амхарский, да еще и помноженный на какой-то диалект, потому что растерявшийся переводчик выдавил только то, что группа товарищей крайне недовольна и грозит международным скандалом. Перепуганный молоденький милиционер вытащил наручники, двое других заломили папе руки.

И тогда папа понял, что спасти его может только чистосердечное признание. И стал каяться: рассказал, как они с женой с трудом собрали деньги на отдельную квартиру и теперь залезут в долги, как он оставил плащ в туалете и ломился в занятую кабинку, испугавшись, что деньги пропадут. Он, правда, приукрасил, что тесть с тещей превратили его жизнь в ад и если он не съедет вместе с женой и сыном, то его просто сживут со свету.

Переводчик по привычке синхронно переводил. Толпа сочувственно ахала и патриотично роптала, что из-за какого-то иносранца – именно так обозвали обиженного эфиопа – пострадает хороший человек.

Сдернутый с горшка иносранец-эфиоп задумался. Ему стало дурно от одной мысли о проживании вместе с собственной тещей, которая лично совершала невероятно жестокий обряд обрезания молоденьких девушек, и, когда бывала недовольна зятем, то есть почти всегда, давала понять, что легко исполнит и обряд мужского отрезания, не ограничившись обрезанием.

Сработала мужская солидарность. Ведь теща – она и в Африке теща. По единодушной просьбе группы папу отпустили.

Эфиоп что-то быстро затараторил и, ко всеобщему изумлению, вытащил кожаное портмоне и стал совать папе иностранную валюту. Папа в ужасе замахал руками – к международному терроризму и разбою ему не хватало только валютных махинаций. Чем брать валюту, проще было попросить милиционера застрелить его на месте, чтобы не мучиться.

Тут объявили поезд на Москву, который должен был доставить делегацию дружественного народа Африки из Северной столицы в столицу официальную. Эфиоп напутственно пожелал папе, чтобы его теща kiss your ass.

Переводчик заторопился, вольно перевел, что группа претензий не имеет, и они заспешили к поезду. Толпа рассосалась, милиционер миролюбиво засунул незаряженный пистолет в кобуру и заливисто засвистел какому-то нарушителю порядка.

Международный инцидент был исчерпан, и папа с крейсерской скоростью рванул на Литейный, чтобы без глупостей сесть на четырнадцатый трамвай и доехать до Воинова.

* * *

Дома он не слишком распространялся о событиях на вокзале. Всю историю мы узнали уже гораздо позднее, а пока, собрав необходимую сумму денег, родители поехали смотреть на новый кооперативный дом.

Собственно, никакого дома пока и в помине не было. На пустыре месили грязь еще несколько семей, стая приблудных собак и местные алкаши. Но обнадеживало, что в отдалении уже вырыли фундамент для подобного дома и даже подвезли оборудование.

Какое-то время ушло на оформление документов. Разумеется, половина потерялась и пришлось добывать некоторые справки заново, но это были уже мелочи.

Время шло, рыли котлованы. Казалось, что по пустырю прошлись гигантские кроты. А потом, как грибы после дождя, стали вырастать панельные хоромы – мечта молодых семей, долгие годы деливших квадратные метры с родителями, бабушками и дедушками и другими родственниками.

И час настал. Дом торжественно сдали в эксплуатацию, разрезали ленточку. Одну бутылку шампанского разбили, несколько других распили, и начался процесс великого переселения народов.

Квартира на Воинова превратилась в складское помещение. По случаю покупали обои, унитаз, диван, шифоньер и еще какое-то невероятное количество нужных и ненужных вещей. Дедушка даже где-то отхватил дефицитную швейную машинку Veritas, хотя шить никто не умел.

Квартира нам досталась на третьем этаже. Первый раз поехали смотреть все вместе. Пахло свежей краской, лаком для пола и почему-то деревянной стружкой. Жилье новое – как выразился дедушка, муха не сидела. Увы, это было бы неправдой, потому что как раз мух было полно.

Во дворе стоял огромный мусорный бак, который еще не успели вывезти. В него сбрасывали не только строительные, но и пищевые отходы. Над ним роем кружили мухи и, залетая в квартиру, приклеивались к свежевыкрашенным дверным проемам и рамам. Так что новые благоустроенные квартиры мгновенно превратились в братскую могилу для несчастных насекомых. Крайне неприятное и неэстетичное зрелище. Мух пробовали извести мухобойками, но это было и хлопотно, и бесполезно. Тогда кто-то посоветовал купить и развесить длинные клейкие ленты, чтобы мухи, залетая в комнату, тут же попадали в ловушку. Это помогло не только ловле мух.

* * *

Для перевозки вещей дедушка нанял на заводе машину и пригласил несколько крепких парней. Командовал ими некто Паша Цымбалюк, малый молчаливый, но невероятно сильный. Гвозди пальцами выдирал, подковы гнул – эдакий былинный герой.

Ловко разобрали мебель, потому что шансов пронести ее по узкой лестнице не было никаких. Кое-что даже спускали на тросах из окон – эркерные окна были шире дверных проемов.

Меня предусмотрительно отправили к соседям, поскольку не все то, что говорили грузчики, годилось для детских ушей. Не взяли меня и на разгрузку – что там произошло, я потом узнал, подслушивая разговоры на кухне.

Доехали без приключений.

У нового дома уже стояло несколько машин, счастливые новоселы активно заселялись. А на улице знакомились дети, рисовали классики на свежеуложенном асфальте, кто-то уже попал футбольным мячом в окно первого этажа, где-то грызлись собаки, выясняя, кто будет альфа-самцом местного значения. Словом, начиналась нормальная жизнь типового многоквартирного дома.

Первым наверх, взвалив на себя несколько коробок, пошел Цымбалюк. Через некоторое время сверху раздался крик, мат-перемат и такой топот, будто кто-то танцевал чечетку.

Все, побросав вещи, кинулись наверх.

На полу валялись растерзанные кули и коробки. Сам Цымбалюк, как слепой, махал перед собой руками, отбиваясь от невидимого врага и при этом отчаянно матерясь. Но самое ужасное, никто не мог понять, с кем он так отчаянно сражается. Цымбалюк выписывал ногами невероятные пируэты, хватался за лицо, бился о стены и при этом не преставая голосил. Уже хотели бежать вызывать бригаду скорой помощи, решив, что с несчастным случилось что-то вроде эпилептического припадка, но, приблизившись, рассмотрели, что все его лицо обмотано липкой лентой с присохшими к ней трупами мух, комаров и мотыльков. Одна полоска плотно закрывала глаза, так что видеть он практически ничего не мог. Стараясь отодрать от себя клейкую ленту, Цымбалюк еще больше в ней запутывался и, натыкаясь на стены, оставлял на ней отпечатки пальцев. Скоро новые обои можно было сдавать на дактилоскопическую экспертизу. На крик сбежались соседи. С трудом остановили несчастного Цымбалюка, который, даже когда его отмыли и напоили водкой, долго дергался и отплевывался. За несколько минут квартира, где муха не сидела, превратилась в помойку, где муха не только сидела, но неоднократно справляла нужду, и не одна, а с приятелями.

Папа с дедушкой понимали: если все это увидит мама, то их обоих замуруют в обгаженные стены. Дедушка мгновенно сориентировался. Еще внизу он заметил, что в трехкомнатную квартиру на пятом этаже гордо заносили редкие финские обои. Это был шанс спасти ситуацию.

Дедушка обладал невероятным умением мгновенно сходиться с любыми людьми, даже теми, которые ему были не очень приятны. Торгашей и дельцов, например, он сильно недолюбливал. Но ситуация была нестандартная.

Чем он охмурил заведующего магазином хозтоваров, так и остается загадкой, но пришел он довольный и с несколькими рулонами редких импортных обоев. Обойный клей достали без проблем, а остальное было делом техники. Так что благодаря несчастному Цымбалюку и дедушкиной находчивости в нашей небольшой двухкомнатной квартире красовались роскошные финские обои, предмет зависти всех соседей и мамина гордость.

* * *

За пару недель перевезли тяжелые вещи, расставили в серванте перемытую посуду, но все время возвращались ночевать на Воинова. Несколько раз папа с мамой оставались в новой квартире, но меня не брали под предлогом того, что буду путаться под ногами, а на самом деле они до последнего оттягивали отъезд. Как бы ни радовались за нас бабушка с дедушкой, все понимали: так, как раньше, уже не будет никогда.

Приближался конец августа, надо было готовиться к школе и ждать больше было невозможно. Мы уже отоварились на школьным базаре в Доме ленинградской торговли. В углу стоял ранец с пластмассовым пеналом – в таком пенале не страшно, если вдруг протечет чернильная ручка, – были надписаны и аккуратно обернуты дневник и букварь, в шкафу висела тщательно отпаренная форма скучного мышиного цвета.

Настал день переезда.

Внизу стояло такси. Наш сосед-шофер Коля помог загрузить чемоданы – он не мог допустить, чтобы нас перевозил кто-то другой. Денег, как его папа с дедушкой ни уговаривали, не взял. Колина жена, Галя, утирая глаза, зачем-то напекла пирожков и сунула нам пакет с собой. Мы переезжали всего-то на другой конец города, но провожали нас всем подъездом.

Вдруг почему-то завыла Двойра, ее шуганул расстроенный Расул. В подвальном окне мелькнули влажные глаза Шушары. На третьем этаже мама Мальвины Карловой подошла к окну, держа на руках маленькую улыбчивую Маргошу.

Мне по малолетству и глупости было ужасно радостно, и я не понимал слез соседей, виноватых улыбок папы и мамы, бесконечных объятий и обещаний часто приезжать. Я заскучал и стал глазеть по сторонам.

На мостовой что-то блеснуло. Я нагнулся и подобрал монетку в десять копеек.

– Орел или решка? – улыбнулся Коля.

– Решка, – ответил я.

– Брось, – посоветовал он. – Можно подбирать только те, которые орлом вверх.

Я крепче зажал монетку. Было все-таки жалко.

– Брось на счастье. Это примета такая.

– Чтобы когда-нибудь вернуться, – тихо подсказала мама.

Я раскрыл ладошку, посмотрел сначала на монетку, потом наверх.

Крыши домов нависали над улицей тяжелыми бровями. Окна слезились от утренней мороси, капли соскальзывали с карнизов, скатываясь по щербатым стенам дома. Дверь парадной то открывалась, то закрывалась, скрипя и заикаясь, тугая пружина удерживала ее, не давая протиснуться папе с последним чемоданом.

И тогда я размахнулся и бросил монетку.

Она ударилась о стену, отскочила на мостовую, покрутилась и провалилась прямо в канализационный люк.

* * *

Мягко хлопнули двери, и такси плавно двинулось с места, а я, став на колени на заднем сиденье, смотрел, как удаляются машущие нам вслед бабушка и дедушка. А потом такси свернуло на улицу Фурманова, а оттуда – на набережную.

Мимо плавно проносился каменный парапет Невы, слева приближалась ограда Летнего сада. Опытные таксисты знали, что именно здесь надо чуть прибавить скорость, чтобы машина взлетела на маленьком горбатом мостике через Фонтанку. И тогда на мгновение появится удивительное ощущение, будто что-то обрывается в животе, образуется пустота, а потом, как по команде, взлетает стая бабочек и крыльями щекочет тебя изнутри. Дыхание останавливается, бабочки замирают, чтобы через миг взлететь опять на следующем мостике – через Лебяжью канавку. Но ты уже готов, заранее поджимаешь ноги и задерживаешь дыхание, и от этого второй прыжок в воздух не такой свободный и яркий, как первый, хотя все-таки тоже полет. Даже частые поездки по набережной не уменьшают остроты ощущений, а уж новички всегда визжат и хватают за руки соседей. Таксисты снисходительно улыбаются и снижают скорость.

Коля глянул на меня в зеркало заднего вида и придавил педаль газа, я привычно сгруппировался. Машина оторвалась колесами от небрежной Кутузова, на мгновение зависла в воздухе, потом уверенно приземлилась на все четыре колеса и покатилась дальше уже по Дворцовой набережной.

Эпилог

Я еще не раз вернусь и буду оставаться ночевать на улице Воинова, но уже всегда буду проситься скорее вернуться на проспект Космонавтов, к друзьям и книгам, в свою комнату. Бабушки и дедушки часто приезжали к нам, а я прятался за учебниками и стеснялся, когда они приходили за мной в школу или забирали из секций, я ведь так гордился своей самостоятельностью. Они терпеливо принимали мое эгоистичное взросление.

Спустя годы они все начнут уходить один за одним, а дом на Воинова будет стоять, покорно встречая новых жильцов, которые примутся безжалостно крушить стены и старинные камины в погоне за новыми стандартами. В проемах старых стен появятся новые стеклопакеты, нелепые, как избыток косметики на молодящейся старушке.

Со временем и наша комната перешла посторонним людям. Новые жильцы перекрашивали потолки и лепнину, старательно затирая следы черноплодной рябины на падшем ангеле, но она вновь и вновь проступала на его шкодном лице.

Переклеивались обои на стенах, циклевались и перестилались полы, облицовывался новым кафелем старый камин. А в углу у кухни, под всеми слоями, на куске бордовых обоев с золочеными вензелями навсегда остались отпечатки моих липких от меда рук, которыми я бросил монетку, чтобы однажды вернуться – и только спустя много лет понять, что на самом деле никуда и не уходил.

Благодарности

Я очень благодарна всем моим друзьям и родственникам, которые помогали мне в работе над этой книгой. Спасибо за то, что не обижались за преувеличенные иногда до карикатурности образы, за ваше чувство юмора и свободное владение народным фольклором. Эта книга – моя благодарность вам за то, что вы есть в моей жизни. Все совпадения фамилий, имен – случайные, кроме животных: кошки и собаки настоящие, но поскольку читать они не научились, то и бояться мне нечего.

Примечания

1

ПВО – войска противовоздушной обороны или, как говорил деда Миша, те, которые сами не летают и другим не дают.

2

Пристенок – азартная игра с монетками, очень популярная в Советском Союзе на протяжении многих лет. Монетки одинакового достоинства бросали об стенку, стараясь сделать так, чтобы монетка легла достаточно близко (чтобы можно было дотянуться большим и указательным пальцами одной руки) к монетке соперника. Тот, кому это удавалось, забирал обе монетки.

3

Цикл Кребса, или цикл трикарбоновых кислот – непрерывная цепочка реакций внутри клетки, приводящая к выработке жизненной энергии.

4

Ты пришла… (эсп.).

5

То есть подковой, но в те годы это называли именно так: «под большое декольте».

6

Пятым пунктом в советских анкетах шел вопрос о национальности. Отсюда расхожее выражение «инвалид пятой группы».

7

Хупа – балдахин, под которым, согласно традиции, стоит еврейская пара во время бракосочетания.

8

Имеется в виду ЖСК – жилищно-строительный кооператив, объединение граждан или организаций с целью строительства жилья. Чтобы участвовать в ЖСК и претендовать на кооперативную квартиру, надо было не только внести немалые по советским меркам деньги в качестве первого взноса (остальное потом платили в рассрочку), но и стоять на учете по улучшению жилищных условий. Продвинуться в очереди можно было за крупную взятку.

Content

Жанна Юрьевна Вишневская
Дети Воинова. Коммунальные конфорки

Дети Воинова

Предисловие

Глава первая Как на Lamina cribrosa поселился crista galli…

Глава вторая Спелый прыщ на любимой попе

Глава третья Игра в ножички

Глава четвертая Пасхальные страсти на Кузнечном рынке

Глава пятая Lingua Latina non penis canina, или Уроки языковедения

Глава шестая Собака бывает кусачей только от жизни собачьей

Глава седьмая О пупе и молочнице

Глава восьмая Созвездие Гончих Псов, или Мираж Бурштейна – Ибрагимбекова

Глава девятая Падший ангел, или  Литовская народная песня про Неман

Глава десятая Спасительные кальсоны, или Лишь бы перископ стоял!

Глава одиннадцатая Мимо окон проплывают поезда, или Семь взяток на мизере

Глава двенадцатая Эверест Гии Купатадзе, или Что видно у Дюка со второго люка

Глава тринадцатая Сказка про Ваську-водолаза и Песю-золотую рыбку, или Как я научился плавать

Глава четырнадцатая Обгаженные регалии, генерал Горыныч, или Сказка о золотых шарах

Глава пятнадцатая На ком женился хан, или Как правильно пишется слово «сосиски»

Глава шестнадцатая Как из десяти блядей сделать белых лебедей, или Предсвадебное сафари Зямы Купервассера

Глава семнадцатая Как арбузом лишить невинности, или Проклятие дедушки Крылова

Глава восемнадцатая Что общего между частями света, странами и неуставными отношениями некоторых работников культа с девицами легкого поведения, или Как расчленяли Наполеона

Глава девятнадцатая Что объединяет творчество Достоевского и Конан Дойла, или Туманы Воинова-стрит

Глава двадцатая Как евреи справляли в Ленинграде субботу, или В лапах маньяка-эксностриса Феди Петрова

Глава двадцать первая Как удержать жизнь за узду, или Судьбоносная фамилия

Глава двадцать вторая Почем в Ленинграде были мальчики, или Жертва сексуальных домогательств

Глава двадцать третья Праздники полов в СССР, или Обмен имени Пушкина-Кацнельсона

Глава двадцать четвертая Трагедия Аркаши Хайль-Пипкина, или Дачные уроки анатомии

Коммунальные конфорки

Предисловие

Глава первая Неожиданные последствия пребывания папы в застенках КВД

Глава вторая Знал ли Майн Рид о средстве от блох, или Как обучить простую дворняжку кавалерийскому галопу

Глава третья Что такое бархатный сезон, или Ихтиандр с улицы Воинова

Глава четвертая Как правильно делать искусственное дыхание, или Есть ли разница между эросом и купидоном?

Глава пятая Для чего пианисту Борису Шпилю был нужен длинный указательный палец, или Самый лучший из армян – это Робик Мхитарян

Глава шестая Сказка про синюю звезду Мальвины Карловой, или Как коллективно извести майора противовоздушной обороны

Глава седьмая Бордель находится этажом выше, или Полный нокаут

Глава восьмая О пионерах-самогонщиках, или Практические занятия по произведениям Гайдара

Глава девятая Какому богу молятся сексуальные маньяки, или До сраки дверцi

Глава десятая Приключения Алекса Шварца фон Муромца, или Drang nach Osten

Глава одиннадцатая Ежик в авоське, или Как заикание может привести сначала к вселенскому позору, а потом к счастливому браку

Глава двенадцатая Как вы яхту назовете, так она и поплывет, или Навозная лихорадка

Глава тринадцатая Жопа Мирра, или Демьяновны бульон

Глава четырнадцатая Что общего между спинкой минтая и молодой женой выпускника Фрунзенского училища, или Метаморфозы кожаного пальто

Глава пятнадцатая Как парикмахерша может стать вершителем судеб, или Чем опасны религиозные обряды

Глава шестнадцатая Сколько яиц у синиц, или Дипломатический конфуз

Глава семнадцатая Эфиоп твою мать, или Могут ли дохлые мухи вызвать приступ эпилепсии

Эпилог

Благодарности

Примечания