Наталья Борисовна Русинова

Тайна проклятого дара

© Наталья Русинова, текст, 2025

© Юлия Миронова, илл. на обл., 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Пролог

Стоянко сам не понял, как заблудился.

Вроде бы только что бежал по тропе между двумя кривыми кустами ольшанника, спасаясь от преследователей. Про это место ещё народ в деревне баял, мол, вход в лесное царство, заходить надо с поклонами да краюхой хлеба.

А он нынче и без краюхи, и без поклонов. Думал лишь, как ноги благополучно унести от задиры Фрола и его сотоварищей. Вот и промчался, земли под собой не чуя. Пот так и лился струёй по хребту.

«Сироту да бедняка каждый норовит обидеть, – приговаривал частенько старик Анисий, подсовывая ему то пряничек, то ломоть пирога с мясом. – Ничего, Стоян, ты телом пока слаб, зато духом крепок, а сердцем, наоборот, мягок. Это хорошее дело, даже в лихую годину тебя достойным человеком сохранит».

Сейчас же Стоянко лишь зубами скрипнул, вспоминая дедовы речи, тихие да тягучие. Конечно, ему-то куда спешить? Его поганый Фролка с дружками не дразнит ежедневно, не цепляется к заплаткам на коленях и локтях, не тычет пальцем в кривые да косенькие лапоточки! Неужто непонятно, что был бы батька в живых, сплёл бы какие получше? А так что у самого получилось…

И вот на тебе, пошёл за новым лыком в лес и столкнулся с давними недругами прямо на опушке! Драпал так, что ажно сердце чуть из груди не выскочило, задыхался от быстрого бега, хватаясь за бок, в который словно вилы воткнули. А злые насмешки летели ему в спину комьями грязи, только били больно не по плечам и спине, а по самолюбию.

«Ничего я не добрый, – думал он, кусая губы, чтобы не расплакаться. И так мчался через лес, не разбирая дороги, – слёзы застилали глаза. Потому и заплутал. – Не желаю я доброхотом быть. Злодеям легче живётся, они ни о чём не переживают…»

Всё, решительно всё пошло с утра наперекосяк. Лапоточки порвал, и седмицы проносить не удалось. Матушка рассердилась с утра, что чашку расколотил, ещё и пирог, из печи доставая, едва на пол не вывернул. В сердцах и велела убираться к лешему.

Он и убрался – к деду Анисию, через дыру в заборе между дворами. Добрый сосед накормил его хлебом и простоквашей и отправил в лес за лыком. Принесёшь, мол, самого лучшего, я уж сам тебе новые лапти сплету. А на матушку велел не сердиться, объяснил, что бранится она от большой усталости. И надобно ей чаще помогать, ибо он, Стоянко, после батькиной кончины у неё одна надежда и опора.

Вот и пошёл Стоян за лыком, а вышел непонятно где. Он озирался по сторонам и понимал, что никогда в этих местах не бывал. Сосны высоченные, голову запрокинешь – всё равно верхушек не видать. Ветви сомкнуты над головой, будто крыша огромного дома. Чуть пониже плотная можжевеловая стена – сколько ни вглядывайся, ни одного просвета не найдёшь. И коряги серые то тут, то там валяются в колосках мятлика.

– И впрямь леший водит, что ли? – пробормотал он и вздрогнул: голос прозвучал в здешней тишине тоненько и жалобно. Тут же поспешил выругаться – ему уж десятый год, почти взрослый мужик, а пищит, как плаксивая девчонка! – Не води! Не боюся я тебя! Выпусти, а не то…

И на этих словах в лицо ему дохнуло смолой да ледяным ветром. Так мог бы дышать можжевеловый куст, будучи живым. Стоянко невольно задрожал, обхватил себя тощими ручонками, пытаясь спрятаться от холода, который так и лез под рубашку. По колючей плотной стене прошла рябь, затем ещё и ещё. Мальчишка невольно попятился.

А затем кусты с шелестом раздвинулись, роняя на землю пригоршни зелёно-рыжих иголок, и на тропу вышел он. Стоянко успел увидеть руки-сучья едва ли не до земли, поросшие мшистыми страшенными бородами. Светлые, почти белые волосы, что рассыпались в беспорядке по плечам. Личину, вырезанную из древесной коры – точно такую же таскали на Святках деревенские парни, что прятались за колодезным срубом и пугали до истошного визга явившихся за водой баб. И глаза в ней моргали совершенно человеческие, потому Стоянко и всплеснул сердито руками.

– Ты чего вырядился? Ещё и ветки под рукава насовал! До зимы ещё прорва времени! Или тебя Фролка подослал? Ну? Чего молчишь? Отвечай! Кто ты?

Чужак и впрямь молчал, тихонько покачиваясь из стороны в сторону. Затем моргнул раз, другой – и на деревянной личине будто сам собой проступил безгубый рот, съёжился в скорбную гримасу. Лес вокруг заскрипел ветвями, зашелестел колосками мятлика, бросил оторопевшему Стояну в лицо горсть сухих листьев.

– Хозяин… прис-с-с-слал за тобой, – зашипело в ушах. – Пш-ш-ш-шли…

Стоянко силился что-то сказать и не мог. Тело сковало стылым ужасом от пяток до гортани. Он понял наконец, что деревянная личина была настоящим лицом. Заперхал, пытаясь откашляться, рванулся с места что есть силы, пытаясь одолеть навалившуюся дурноту…

Лес перед глазами дрогнул, накренился. Стоянко упал головой в мягкий зелёный ковёр, усыпанный сосновыми иголками. Увидел кусочек синего неба в вышине и запоздало удивился, отчего оно здесь такое высокое.

А затем мир заслонила деревянная харя с кривым безгубым ртом.

Глава 1

Ночь на Ивана-травника

– Яринка! Яринка! – визгливый голос бабки Агафьи разносился по саду. – Куда запропастилась, окаянная?!

Яринка вздрогнула и едва не скатилась с толстой ветки, ложившейся краем на высокий дощатый забор. Место, где живое дерево соприкасалось с мёртвым, щедро оплетали колючки. Вжалась спиной в шершавый ствол, стараясь даже не дышать.

Нет, пронесло. Бабка с кряхтением потелепалась к ульям, стоявшим за их двором на косогоре, под которым начинался широченный луг. Яринка выдохнула с облегчением. Хорошо, ветка пополам не треснула от её ерзаний во все стороны. Хотя, в ней и весу-то особого нет, с чего там трескаться? Жилы да титьки, как метко, хоть и обидно, заявил один из соседей.

Вот Варькины бы прыжки дерево не выдержало точно. Раздобрела сестрица к прошлой зиме, и неудивительно – к сватовству готовится, и жених даже нашёлся. Вперёд сестры замуж решила выходить. Но Яринка не обижалась. Ей-то что? Ни рожи, ни кожи, вдобавок характер скверный, язык острый, а кулак проворный, в переносье обидчиков бил справно ещё сызмальства. И получается, что присматривались женихи больше к приданому, чем к самой невесте. А коли так, зачем они нужны?

Лучше уж при стариках своих пожизненно остаться, приглядывать за обоими, а там видно будет. От Яринки в семье сплошная польза: работы тяжёлой не чурается, пчёл с пасеки не боится и в лекарских травах, хоть немного, да понимает. У Варьки не получалось бабкину науку перенять, а Яринка на лету схватывала. За глаза её некоторые соседи ведьмой называли, но уж это было неправдой. Просто в дальних глухих деревушках, вот как их Листвянка, лекарей иных нет. Или травами да баней тело и дух врачуешь, или помирать придётся. К тому же дед тяжело болел уже много лет, как без снадобий?

Вот и обучились обе потихонечку, нужда заставила, а добрые люди знаниями помогли. Не всегда получалось, конечно. Помнится, зим семь назад дед Еремей пробовал её зельем от ломоты в костях полечиться, так в нужнике двое суток сидел. С малыми перерывами. Ох, и отлупила ж её тогда старая Агафья! А главное – за что? Ломота у деда сразу ведь прошла. Побегай-ка во двор до ветру и назад, в тёплую избу!..

– Яринка, бабка тебя ищет! – раздался у смородиновых кустов голос младшей сестрицы. – Злющая она сегодня. Сватов ко мне со дня на день ждёт, а дома не метено, не убрано, половики не выбиты, стенки не подмазаны, печь не белена с осени…

– Ну так сама бы подмела да убрала, – огрызнулась Яринка. – Я вам нанималась, что ли, с утра до вечера грязь на веник наматывать? И так до петухов сегодня встала, притирки вам с подружками для красоты готовила.

Послышались шорох и ойканье – Варька полезла через заросли, и ягодные пятна расцветали на рукавах её рубахи. Встала рядом – щекастая, курносая, румяная, как маков цвет. Светлые кудри из-под платка выбиваются. До чего ж хорошенькая! Яринка ей даже не завидовала – толку-то? Ей и вполовину такой красивой не стать никогда, хоть заполоскайся в тех зельях да притирках. И волос в потёмках да при свечах в избе вроде каштановый, а на свету тёмно-рыжий, чем больше за ним ухаживаешь, тем ярче сияет. И конопушки по телу рассыпались, пуще всего – по носу и плечам. И глазищи непонятного цвета – как папоров лист, иссохший от жары.

То ли дело сестрица. Жених её говорил, мол, в Торуге куколки в богатых лавках продаются из фарфора заморского, страсть как на Варю похожи: голубоглазые, крутобёдрые и волосы будто золото! И стоили те куколки не меньше стельной коровы. Да и вообще цены в столице на всё непомерно задраны: порт рядом, иноземцев прорва, вот и купцы всякий стыд потеряли. Потому и привёз Ванька невесте из гостинцев алый платок с кистями да резное коромысло. Варька и обиделась – не по нраву его дары пришлись.

По правде говоря, дары-то, может, и ничего, да сам Ванька выглядел неказисто – тоже щекастый, лицом нежный, нравом кроткий, тьфу, срамота одна. Это девке округлой да тихой быть хорошо. А мужику зачем? Ещё и грамоту почти не разумел, только закорючки на бересте ставить мог: кому, куда и за сколько продан тот или иной мешок муки. Он же сын лавочника, ему иных знаний и не надо, прибыль считать да в оборот пускать – и хватит.

А Варьку с Яринкой заезжий княжеский кметь четыре года назад и считать, и читать обучил в благодарность за спасённую жизнь. Дело было так: ехал он по первым заморозкам из Торуги в дальнее Зауголье с дарами к святым отцам. Золотишко вёз да книги – тяжелющие, богато украшенные, переплёт из тончайшей кожи. Да тронулся в путь с пятью конниками всего. На них скопом в лесной чаще и навалились разбойники, охрану в капусту порубали, а дядьку Бориса ранили сильно. Он от боли сомлел, а негодяи решили, что помер. Золотишко пригребли себе, книги бросили. Одна только и уцелела, остальные снегом побило, страницы попортило.

Обнаружили его поутру девки, что по дикую рябину в лес пошли. Ох и крик поднялся! Хорошо, Яринке в тот день тоже дома не сиделось, решила с ними проветриться. Живо велела дурным визгуньям сухую да побитую морозом траву рвать, которая пожёстче. Сама же в то время ножичком ивовых ветвей настругала. Да, ножик у неё всегда был с собой, а как иначе? Не всякая трава корни да побеги без боя отдаёт, иногда и срезать приходится. И не голыми руками, а через рукавицу.

Дотащили раненого до деревни на волокуше из веток, связанных стеблями, а там и мужики деревенские помогли. Поселили кметя у бабки Агафьи да деда Еремея – у них снадобий навалом, раны перевязывать научены. Однако чаще за ним ухаживала Яринка. У Агафьи и без него забот было по горло, а с Варьки в лекарских делах проку никакого, она кровищу едва завидит – в обморок падает.

Поначалу робела – мужик чужой, огромный да жилистый, весь седой да в шрамах с палец толщиной, будто крапивой его с утра до ночи стегали. Мало ли, чего от девицы захочет? Ему поди откажи, здоровенному-то… Напрасно боялась. Воин княжий её не обижал, молча терпел промывания едкими настоями, только шипел сквозь зубы. Протянул как-то мозолистую лапищу, погладил Яринку по голове. Та аж обмерла, а дядька улыбнулся ласково и сказал хриплым басом:

– На дочку ты мою похожа, ягодка. Такая же проворная да бойкая.

Так и звал её с тех пор – дочкой да ягодкой. Иногда забывался и называл Настасьей, но Яринка понимала, что к чему. И Настасье той отчаянно завидовала. Своих-то родителей она плохо помнила, а Варька и вовсе не знала. Померли от лихорадки Свят да Маланья, почитай, зим шестнадцать назад, как раз в ту пору, когда младшая дочь родилась. Именно тогда дед от горя хворать начал, будто проклял его кто. Бабка всю тяжёлую работу по дому выполняла, а следом и Яринка подтянулась, как чуть подросла. Жили не шибко богато, но и не голодали. Куры на насестах задорно квохтали да справно неслись. Две коровёнки в хлеву дружно мычали и так же дружно доились. А вот лошади не было – кому с ней управляться, в поле пахать да объезжать регулярно? Потому и муку с зерном у соседей выменивали на сметану с творогом, мёд да целебные настои.

Куском хлеба старая Агафья сирот ни разу не попрекала. А вот ленью да безалаберностью – бывало частенько.

А дядька Борис ни разу плохого слова не сказал, пока жил с ними ту зиму. Причём ведь аккурат к празднику Богоявления дружинники за ним приезжали из Торуги – оказывается, не простого воина девки спасли, а сотника, которому прочили должность воеводы. Вдобавок родственника самого князя! Неблизкого, правда. Про такое родство люди говорили: «Твоя бабушка его дедушку из дальнего села за уд срамной вела». Но всё ж таки своя кровь, пусть и крепко разбавленная.

Однако сотник ехать домой наотрез отказался – куда едва живому, застудиться по дороге и помереть уже окончательно? Потому и остался. Хотя его и староста Антип к себе зазывал, мол, у меня места больше, перины да подушки мягче.

Нет, тот ни в какую. Только и сказал, как отрубил:

– Не пристало воину пузо на перине растить. Мне и тут хорошо.

А сам, едва очухавшись, взялся за посильную работу – стыдно сиднем сидеть, когда три бабы вокруг целыми днями выплясывают: то поесть, то попить, то до нужника довести. Все лавки с сундуками в доме починил. Ложек да плошек настругал целую кучу – красивых, резных, не у каждой купчихи такие есть! Варька с Яринкой ахали восторженно, а сотник только посмеивался. И объяснял, что у воина руки не под одну саблю растут, и должен он уметь не только разрушать, но и созидать. И много чего ещё интересного и непонятного говорил.

А потом взялся девок обеих грамоте обучать, по той уцелевшей книге. Истории в ней были занятные: про витязей, которые нечистое войско побеждали силой духа, про храбрецов, что действовали не телесной могутой, а хитростью, и про красных дев, выходивших замуж по любви за князей да царей. В крайнем случае за воина, который одним махом семерых побивахом, или за удальца, каких мир не видывал: мог и жар-птицу добыть, и яблоки молодильные, и много чего ещё.

Вот с тех пор Варьке и втемяшилось в башку, что муж ей нужен непременно городского сословия, чтобы грамоту разумел. И обязательно добрый да щедрый. А Ванька – сын лавочника, только деньги считать умеет. Читать ему без надобности. И деньгу на куколку из фарфору зажал, стервец. Потому Варька и обижалась и на Ивана-травника гулять с ним идти не хотела.

Бабы деревенские бы её не поняли, зато Яринка прекрасно понимала. Она-то вообще никаких замужей не жаждала, пропади они пропадом. Деревенские парни на язык злы, обзывают головешкой палёной и курицей рябой, а сами в вырез рубахи, на груди, пялятся. На Иванов день у костра плясать с ней все готовы, а жениться… Вопрос хороший. Приданое-то есть, но не шибко богатое. А к нему и характер неуживчивый, и дед с бабкой, которым надо помогать с каждым днём всё. А невестка в новой семье – в первую очередь работница. А тут к ней вдобавок два нахлебника…

Да и за кого идти? Один дурак-дураком, второй запойный, третий скотину тиранит, лошадей за малейшее непослушание кнутом до мяса охаживает. В дальнюю деревушку тоже не хочется, Агафья хоть и вредничает, да всё ж своя кровь, родная… А там кто Яринке поможет в случае беды?

– Сестрица, не хочу я за него, – прервал тягомотные мысли Варькин жалобный шепоток. – Помоги мне! Отвадь его от дома! Вместе со сватами!

– А потом меня бабка следом за ними из дому попрёт, – Яринка мрачно усмехнулась. – А родичи его с нами вообще расплюются, ни муки не продадут, ничего. Жить как будем? Поле пахать? Или тебя вместо лошади в плуг запряжём?

Варька ничего не ответила, лишь стояла, глотая слёзы.

– Ну чего ты ревёшь, а? Ну чего? – Яринка вмиг прекратила ёрничать, спрыгнула на землю и протянула руки. – Иди сюда.

Варька с готовностью уткнулась ей в плечо и захлюпала носом. Вот уж кто любил её беззаветно и искренне, безо всяких условностей в виде уборки, стряпни и беленького личика. И вроде бы причина для слёз совершенно дитячья – эка невидаль, куколку не купил! – а всё равно обида ведь искренняя, горькая.

– Ладно, – Яринка взяла сестру за пухлые щёчки и звонко чмокнула в самый кончик носа. – Придумаем что-нибудь. И не плачь, Иванов день сегодня. Будешь много реветь – водяник украдёт.

* * *

Нынешний год выдался нехорошим: по окрестностям то и дело шныряли банды лиходеев, искали, чем поживиться. А у них в Листвянке пятнадцать дворов всего, даже церкви своей нет. Зато живут далече, практически у глухого леса. Даже степняки, четверть века назад прокатившиеся по столице и окрестностям злобной вооружённой ордой, до их медвежьего угла не добрались.

Однако именно в те годы деревенские собрались скопом да поставили вокруг Листвянки укреплённый тын выше человеческого роста и две башенки деревянные, с которых мужики да парни днём и ночью дозор по очереди вели. Целое поколение на этих башнях выросло.

Степняков не дождались, хвала богам и старым, и новому. А вот лесные тати ломились порой. Получали по ведру горящей смолы на головы, а кто с первого раза не понял, тех секли и плетьми, и батогами, и чем ни попадя.

Ибо народ, живший в краю под названием Лесистая Балка, с чужаками особо не церемонился ни в их деревне, ни в остальных. Ещё и князь Мирослав даром хлеб не ел и подати просто так не собирал – постоянно прочёсывали леса его дружинники. После чего численность разбойников в округе уменьшалась. Жаль, ненадолго. Здешний люд жил справно, не бедствовал, лес – он накормит и напоит, ещё и оденет. Потому нет-нет да шныряла вокруг всякая пакость, до чужого добра жадная.

Но сейчас, в великий праздник, временно позабыли о лиходеях. И без них дел хватало: молодёжь искала берёзки поветвистее по окрестным рощицам, плела венки, а к ночному гулянию снаряжала котомки да лукошки с варёными яйцами, хлебом и молоком.

Ярина тоже собиралась в лес – за банными вениками да дикоросами. Ночь на Ивана-травника раз в году бывает, и, если не напугаешься в чащу идти, будешь вознаграждена за смелость… Ну, если повезёт. Диких зверей да лихих людей со счётов сбрасывать тоже не стоило.

Но уж веников настругать и где-нибудь поблизости можно, лишь бы без посторонних глаз. Дюже полезные они, если в это время заготовить. А раньше ни-ни: старики говорят, примета плохая. Непременно чесотка нападёт.

К Иванову дню местные готовилась загодя. Яринка ещё сидючи на ветке над забором видела, как сын старосты, зубоскал, насмешник и похабник Прошка, тащился с огромным ведром к запруде. Друзья его, вечно нечёсаный Ешка да драчливый Венька, уже шарахались по улице в самом драном тряпье и косились в сторону их с Варькой избы. Точно, грязью облить удумали, поганцы, ждут, когда кто-то из сестёр за калитку выйдет!

Обычай дедовской, говорят. Всякая людина в нынешнюю пору должна быть вымыта или хотя бы в воде обмочена. А что вода вперемешку с болотной жижей – так предками заведено, и поди докажи, правда или нет. И хихикают при этом мерзко. Сами, небось, с Масленицы как следует не мылись…

Яринка со вздохом открыла сундук с приданым, которое шила-вышивала долгими зимними вечерами.

Швея из неё была так себе, и хвастаться особливо нечем. Из подарков будущему мужу лишь рубаха с косым воротом, портки из небеленого сукна да пояс. Зато не тканевый, а кожаный, с тиснением и узорами, пробитыми шилом. Дядька Борис научил и сам же подходящий кусок кожи помог выделать. На вышитые тканевые пояса, которые носили деревенские, смотрел чуть насмешливо. А однажды и скривился, мол, девицам такое можно, а мужику на кой ляд? Пояс должен быть широкий и крепкий, чтобы и кошель на него повесить, и ножны для клинка. А если серебряными бляхами по всей поверхности украсить, и вовсе хорошо.

Бляхи из драгоценного металла Яринке взять было неоткуда, пришлось довольствоваться тем, что есть. Но всё равно вышло справно: кожа крепкими нитками прошита, крохотные дырочки в обережные узоры складываются – вот утица с детушками, вот петухи, а вот лист травы петров крест, что от любой нечисти защитит…

Она аккуратно отодвинула вещи в сторону, нащупала под ворохом тряпья старые мужские портки – её собственные. В лес без них никак – комарьё заживо сожрёт. Собрала в лукошко лент, накануне нарезанных (на березки повязать), печёные яйки да хлеба два ломтя – себе и лесовикам. Обмотала ступни тряпицами, натянула сверху кожаные поршни – добротные, с двойной подошвой.

Последним в лукошко лёг нож с потёртой рукоятью в старых деревянных ножнах.

Яринка вышла на крыльцо, оглядела двор. Пёс сердито чесался у будки, выкусывая надоедливых блох, серая котишка Мурка намывала морду, сидя на заборе у битого горшка, – к гостям, не иначе. Точно, сваты же к Варьке собираются! Но не сегодня, поди. На Ивана-травника какое сватовство?

Не удержалась – зевнула, прикрывая рот. Хотелось вздремнуть хоть часок, да некогда. Столько забот сегодня! Ночью тоже в лес надо, ещё и подружки Варькины к кострам прыгать непременно уволокут. Хоть сейчас бы за вениками успеть.

Она вышла со двора, погружённая в думы, но чутьё не подвело – подняла голову аккурат в момент, когда подлец Прошка подкрадывался к ней из кустов с ведром мутной жижи. Не стала ни ругаться, ни здороваться. Просто посмотрела в глаза и сказала отчётливо:

– Прокляну говнюка.

Прошка тут же уронил ведро. А затем, видать, сам на себя разозлился – нашёл кого испугаться! Неприятная морда его перекосилась от гнева.

– Ну и дурища. Сидишь целыми днями в избе да листья прелые перебираешь, как ведьма лесная. Ни посмеяться с тобой, ни иного чего. Пчёлы да коровы – друзья твои первейшие. Так и помрёшь в девках. Никто тебя замуж не возьмёт. Того и гляди будешь брёвна сама таскать да сарайку латать.

– И ребёночка у тебя не будет, ежели только нагуляешь от кого. Смотри, Яринка, сегодня как раз ночь такая, когда всё можно, успевай! – поддакнул из кущей кто-то из Прошкиных дружков. – Всё равно невестой тебе вовек не стать, страхолюдине конопатой.

Вот не зря дядька Борис говорил, что нельзя дураков слушать, иначе сам таким же прослывёшь. Да только Яринка напрочь в тот миг про его слова забыла, так обидно ей сделалось. Аж до колючих брызг в глазах. Так бы и стукнула неведомого шутника корзинкой по лбу!

Да вот незадача: здоровенного Прошку никак ей не обойти без нового скандала, а пока он в сторону отодвинется – обидчик удерёт. И не опознать по голосу никак, чтобы потом при случае хвост накрутить.

Нечаянная злость опалила горло, и Яринка в сердцах ляпнула:

– Да я лучше с лешим лягу, чем с кем-то из вас, недоумков!

И рванула, сжав кулаки, по улице вверх.

Может, парни и припустили бы следом, гогоча и улюлюкая, но чужих глаз и ушей вокруг хватало. А Яринку, какой бы вредной она ни была, жалели: сирота, сызмальства даже тяжёлой работы не чурается, бабку с дедом пестует. И те же девки деревенские в спину шипеть могли, конечно, но перед ватагой парней непременно бы заступились.

Потому поганцы остались на месте, обиженно ворча ей вслед. А Яринка почти бежала к выходу из деревни, где за частоколом сначала шло ржаное поле, а затем развилка: направо – к речке Коврижке и мосту на наезженный тракт, налево – в берёзовый лесок с редкими вкраплениями ельника, из-за которого целились острыми пиками-макушками в небо вековые сосны. Огромный бор, и за месяц пешком не обойти. Да и на конях несподручно, в глубине и троп никаких почти нет, и мелкая коза не пролезет.

Как пролетела через поле – от обиды и не запомнила. Очнулась уже на опушке. Над ухом тут же загудел комар-кровопийца.

«Веток насобираю, отдышусь чутка – и к речке. Пока вечер не настал и девки с венками к воде не потянулись, хоть искупнусь немного», – подумала она, прихлопывая гнуса ладонью. Жаль, с Прошкой и его дружками так же нельзя.

От встречи с парнями осталась только досада на саму себя. На дураков чего внимания обращать? А вот сама могла бы сдержаться, да и лешего всуе упоминать не стоило. Не те дни нынче, опасно. Его, конечно, вживую никто не видел, но ведь пропадали же порой люди в чаще и с концами. Вдруг не зверь дикий их поел, а духи нечистые к себе прибрали?

И дядька Борис здешний лес не любил. Ляпнул однажды в сердцах, что тот отнял у него самое дорогое, и замолчал, ни слова больше тем вечером не проронив.

А вот самой ей здесь было уютно. Порой уютнее, чем дома, и уж тем более на посиделках с другими девицами. Они в глаза-то улыбаются, а за глаза могут всякое говорить. Лес же никогда не обижал её и не пугал. Ни единого раза она здесь не падала, не ломала конечности, не наступала на гадюку или другую подобную пакость, не скатывалась по насту или грязи в овраг. А если нагрянут разбойники – Яринка наперечёт знала все укромные места, где можно затаиться и не выдать себя, даже если злодейский конь прошагает едва ли не над самой головой.

Она низёхонько поклонилась и вступила под прохладный берёзовый полог. Пахло свежей зеленью, смородиновыми листьями и мокрой землёй – неподалёку звенел ручеёк. Где-то в глубине тропы тоненько свиристели лесные птахи.

Через несколько сотен шагов, когда по пути стали попадаться коряги, поросшие мхом, да поваленные деревья, она положила краюху хлеба на самый приятственный с виду пень. Пахнущее сдобой и тёплым домом лакомство тут же облепили муравьишки.

– Прими дар, лесной хозяин, да открой путь-дорожку к травам заветным, – скороговоркой и шёпотом выпалила Яринка. – И прости, что во владения твои вторгаюсь да ветви ломать буду, я не со зла, мне для дела важного…

И осеклась – на миг ей показалось, что в спину упёрся чей-то колючий взгляд. Обернулась (и тут же ойкнула тихонечко: нельзя ведь оборачиваться, когда что-то мерещится!) – никого. Огляделась по сторонам, шикнула сама на себя, на трусиху, сквозь зубы. Снова посмотрела на пень – и ахнула: ломоть хлеба пропал, будто и не было.

Зубы невольно забили чечётку, по спине прошёл холодок.

– Белка, наверное, утащила, – громко сказала она, чтобы разогнать внутренние страхи. – Или ворона.

Однако вокруг было тихо, ни белок, ни ворон, ни иных птиц. Только скрипели ветви деревьев, качаясь на ветру. Но откуда тут ветер? Вона какие берёзы высоченные. Листвяной полог над головой плотный, словно холстина для парусов, которые на заморские корабли ставили. Яринка от дядьки Бориса не раз о них слыхала – сукно чуть ли не с ладошку толщиной, удержит любой ураган.

Вот и здесь – сучья-то постукивали, но как бы сами по себе. А затем кудрявая зелёная ветка, годная на веник, а то и на венок, вдруг со скрипом отломилась от ствола и упала к её ногам. Яринка взвизгнула, отшатываясь назад, запнулась и упала на спину. Только и успело мелькнуть в голове: «Там же камни да корни, хребет расшибу…»

И замерла, уже лёжа на земле. Больно не было, наоборот: мягко, словно в перине, набитой соломой, хорошо просушенной, но не колкой. Яринка осторожно повернула голову влево-вправо и обнаружила, что лежит на ковре из густого мха. Уютный, пушистый, несказанно приятный наощупь, он покрывал и узловатые корни берёз, и мелкие камушки, и тропу, поперёк которой она рухнула…

Ещё сто ударов сердца назад никакого мохового ковра тут не было.

– Ма-ма-мамочки, – Яринка не узнала своего голоса, внезапно осипшего. Засучила ногами, отползая в сторону, и тут ей на коленки рухнула другая ветка.

И Яринка завизжала. Визг взлетел под кроны деревьев, отчего они заскрипели, ей показалось, с осуждением.

– Чего ш-шумиш-ш-шь?.. – вдруг зашептало вокруг. – С-с-сама же хотела веток наломат-т-ть…

– И веники вязать! – вдруг взвизгнуло откуда-то из-под седалища, и Яринка с новым воплем буквально подлетела в воздух. Чудом вскочила на ноги, но тут же пошатнулась и едва не упала снова. Помешал шершавый берёзовый ствол, о который она опёрлась спиной.

А затем с ужасом поняла, что не может и шевельнуться – по телу, как живые, ползли побеги лапчатки гусиной, привычного лекарям да травникам растения, чей отвар останавливал кровь и избавлял от судорог. Но обычно лапчатка стелилась по земле, и то больше у воды и на дне оврагов, где было не так жарко. А тут побеги в руку толщиной, откуда только взялись? Ухватили за ноги, оплели запястья. Самый толстый стебель обернулся вокруг талии и прижал Яринку ближе к стволу, она и ахнуть не успела. Дёрнулась раз, другой – бесполезно.

Вот сейчас бы вспомнить молитвы или же, наоборот, выругаться, как пьяный Прошка, что на той седмице после загула в местном кабаке потерял серебряную бляху с пояса, да так и не нашёл. Говорят, нечисть здешняя страсть как бранных слов не терпит, разбегается в ужасе. Но горло словно сжала чья-то невидимая ледяная рука.

Поэтому Яринка могла лишь наблюдать, как пространство вокруг затягивает зеленовато-белёсый туман, в котором не видно окрестностей уже на десять шагов в стороны и как выходит из него неведомое существо. Росту высокого, не меньше двух с половиной аршин. Тело, похожее на человеческое: конечностей по две, голова одна и тулово нормальное, да только сплошняком заросшее мхом. Белые волосы копной падали на плечи и спину, свисая почти до самой земли.

Лицо у существа было человеческим. И определённо мужским – густые мохнатые брови, борода до самой груди. Непонятно только, молодой или не особо… Да и есть ли у него возраст-то?

Яринка не удержалась, до боли прикусила себе нижнюю губу, чтобы не расплакаться. Про существо, к которому она попала в лапы, она слышала совсем другое. Нем, но голос имеет: орёт, угукает, плескает в ладоши. Людям показывается в виде зверя с рогами или старика в зипуне, у которого левая пола под правую заткнута, не как у обычных мужиков. Не подпоясанный.

Нынешнее чудище не имело с этими представлениями ничего общего. Разве что голова седая, как бабка и говаривала. И глазищи зелёные, и сияют гнилушками болотными.

– Здравс-с-ствуй, девица, – то ли прошипело, то ли прошептало чудище. – Неуш-што боиш-шься меня?

Голос, вкрадчивый, как шелест листвы, мутил рассудок. Казалось, звучит он со всех сторон. А затем рука с чёрными, словно обугленными пальцами, коснулась её щеки.

– От-тпусти, батюшка лесной, – с трудом просипела Яринка сквозь комок, стоявший в горле. – Не губи… Я же с дарами к тебе, к милости твоей… з-з-за вениками…

Будь они трижды прокляты, те веники, лучше бы она вообще сегодня со двора не выходила! И травы туда же – к лешему…

– Ко мне, ко мне, – усмехнулось чудище, и Яринка поняла, что ляпнула это вслух. – Куда ж ещё? Я тут вс-с-семи травами, вс-с-семи деревьями заведую, зайцы да белки мне служат, волки да медведи кланяются. Дар твой звери уже схарчили, велели благодарнос-с-сть передать. Ветвями березоньки поделились, веники справные выйдут, бери, сколько пожелаешь. С-с-сама ж хотела. И не только этого хотела.

Леший приблизился вплотную. Нет, лицо скорее молодое, чем старое. Нос узкий, чуть горбатый, скулы острые, кожа белая, аж с прозеленью. Ровная – ни морщин, ни пятен. Коли не борода с усами, не стариковские брови да не глазищи страшенные, может, и красивым бы показался.

Подумала об этом Яринка, и холод пополз изнутри по животу, подбираясь к горлу. Конечно же, слышал он недавнюю ссору с Прошкой. Там по улице прорва деревьев тянется, а это, как известно, глаза и уши лесового. А сок в ветвях да стволах – кровь его. Ранишь дерево просто так, веселья ради или с умыслом злым, будешь наказан жестоко.

Ляпнешь глупость несусветную или обещание, которое не сдержишь, – будешь наказан втройне. Нечисть людского вранья не любит. У Яринки потемнело в глазах от безысходности. Не иначе как сам леший её за язык и тянул…

Палец – холодный, чуть шершавый – проскользнул по губам, огладил подбородок. Не сжимая, не хватая, как деревенские парни. И не противно, если уж на то пошло. Просто… страшно очень. От лесовика не пахло мужиком, да и вообще человеком. Пах он папоротником, древесной корой, влажным туманом и холодом.

– Или врала ты, девица? – снова прошелестел он, и в его вопросе почудилась угроза. – Там, в разговоре с остальными деревенс-с-скими? Что скорее со мной бы легла, чем с ними?..

«Сожрёт, – мелькнула заполошная мысль. – Скажу, что соврала – сожрёт непременно. Или зверям хищным отдаст. А если согласиться со сказанным в запале… Матушка моя, да что ж тогда он со мной сделает?! Он же… чудище!»

Пятерня с чёрными пальцами спустилась чуть ниже, по шее и к ключицам. Туда, где начинался вырез рубахи.

И тут в напуганную голову пришла мысль, внезапная, как вспышка молнии в грозовом небе. Из холода Яринку махом бросило в жар. Она быстро-быстро задышала. Только бы получилось, только бы получилось!..

Лешему же поведение её явно не понравилось. Он нахмурил кустистые брови.

– Што, на попятную реш-шила? Чего ревёш-ш-шь? Не по нраву я тебе? Больно страш-шен да космат?

– Не решила, – ответила Яринка, вжимаясь в ствол дерева, и слёзы наконец-то потекли по её щекам. От страха и одновременно от облегчения, но чудищу знать это вовсе не обязательно. – А реву от того, что ты такой же, как и остальные мужики! Бесстыдник да охальник, даром что в сказках наших про тебя говорят, мол, справедлив ты и людей безвинных не обижаешь, а меня уже вот… оби-и-идел!

И она разревелась. Прямо как надо – с подвыванием, хлюпающим носом, дрожащим голосом. И сквозь поток слёз увидела, как леший вытаращился на неё во все глаза.

– Чего это я бес-с-стыдник? – прошептал он. Яринке показалось, с обидой. – С-с-с ума сошла?

– А то! – мигом пошла она в атаку, даром что привязанная. Но и хватка лозы в тот момент вдруг ослабла, освобождая руки. Ярина, недолго думая, ткнула лесовика пальцем в грудь. – Ещё имени моего не спросил, а уже лапищи под рубаху тянешь! Не стыдно? Вижу по глазам, что ни капелюшечки! Вот и они такие же! Затащить меня на сеновал – очередь бы выстроилась, как в городскую лавку за орехами на меду! А жениться никто почему-то не хочет, рожей не вышла и характером! И приданого у меня мало! А я замуж хочу, вот чего! Я девица честная, не гулящая!

Ох, рисковала она сейчас. Или сожрёт, или просто башку на бок свернёт за эти её выкрутасы. А то и проклятие какое наложит, и побежит она зайкой безмозглой в самую чащу, и родных забудет…

Ишь, чего удумала – лесовому хозяину дерзить, мелюзга сопливая! Он живёт на свете тысячи зим, все окрестные холмы да равнины – его вотчина. И вроде бы крепость неподалёку, и княжий двор в семи днях езды верхом, а здесь аж двенадцать поселений в округе, но лес всё равно казался нескончаемым. Люди рубили деревья для постройки жилья, выжигали землю под поля да огороды, но ни одна сила на свете не способна победить густую чащу. Ибо людской род рано или поздно сгинет, а лес как стоял, так и будет стоять.

А значит, и хозяин останется. Как без него? Хуже нет на свете, чем здешнее царство без владыки. Ибо такая нечисть на его место в случае беды придёт, что и подумать страшно. И что с людьми да зверями сделает – тоже.

– Вот, значит, как? – лесовик прищурился, сияние в глазах чуть попритухло. – Чтош-ш-ш… не серчай, сглупил я и впрямь. Нехорош-шо вышло.

Но прежде чем Яринка успела с облегчением выдохнуть, он снова ухватил её за подбородок. Глаза его, зелёные и блестящие, как заколдованные смарагды, смотрели, казалось, в самую душу. И тревога противным мокрым комком затрепетала в животе.

– Я правила вежес-ства знаю. Жениться, говориш-шь? Так я с-согласен. Хорошая ты девка, с-справная. Крас-сивая. И делом всегда занята, не как иные вертихвос-стки, я давно за тобой с-с-смотрю. И горячая, небось, в любви плотс-ской, даром что девица ещё. Рыжие – они завс-сегда горячие.

Палец вновь скользнул по губам.

– Ладно. Готовьс-ся к свадьбе, крас-с-савица моя. Как веселье нынешнее у племени людс-ского схлынет, так и отпразднуем. А приданое мне твоё не надобно. У меня всего хватает, с-сама увидишь. Будешь в парче да бархате ходить, на золоте есть, на пуховой перине с-спать. А на пляс-ски ваши сегодня не ходи, ни к чему. Опас-с-сно это, вдруг случится чего?

А затем он шагнул к обомлевшей Яринке вплотную и наклонился, будто пытаясь поцеловать. На миг ей почудилось, будто губ коснулось дыхание – нездешнее, холодное, травяное.

Дальше она уж ничего не помнила – в глазах потемнело, а ноги подкосились. Провалилась во мрак без вкусов, цветов и запахов, только звон препротивный в ушах стоял. «Руда в жилах порой так шумит от беспокойства, аж набатом в голову отдаёт», – вдруг вспомнила она слова дядьки Бориса. А затем поплыла по невидимым волнам, бестелесая и нагая, искоркой-душой.

И сколько так плавала – одним богам ведомо. Но очнулась на закате, когда в ухо ткнулся чей-то сопящий мокрый нос. Взвизгнула, подскочила с земли и только успела заметить круглый зад здоровенного ежа, улепётывавшего со всех ног в кусты. Неизвестно ещё, кто кого больше напугался! Почесала зудевшее ухо, вытащила из спутавшейся косы несколько сухих листьев. Огляделась по сторонам – ни тумана, ни лешего. Птицы горланят в берёзовых кронах, спорят, кто кого перекричит. И мха под спиной не обнаружилось, как раз наоборот: хребет ныл и чесался от долгого лежания на древесных корнях.

– Примерещилось, чтоль? – ошалело пробормотала она, потирая взопревший от жары лоб. Тут же поморщилась – и искупаться не успела. Сейчас всю деревенскую молодёжь к речке вынесет на суженых гадать. Вот же леш…

И осеклась, сама себя стукнула по губам. Огляделась – ни следа пугающего гостя. Только ветки рядом лежат, прямо одна к одной ровненькие, красивые, хоть сейчас веники вяжи да сушиться вешай. По состоянию их было видно, что работали острым лезвием. Рядом у корней, подтверждая её мысли, лежал нож, весь в древесном соке.

– Я сомлела от жары, похоже, – выдохнула она с облегчением. – Воды с собой не взяла, пожалела руки, чтобы лишнего не тащили, а в итоге и голову напекло. Ужасы всякие мерещились, даже у бабки в сказках таких страстей не было!

В самом деле, не леший же ей берёзовых прутьев настругал. Всякий знает – нечисть никак не может к железу и серебру прикасаться. Богами ей запрещено, и старыми, и новым. Значит, всё сама сделала, а потом сморило за работой, и вот тебе, пожалуйста, – едва замуж не вышла! Яринка не выдержала и захрюкала со смеху.

В груди сделалось жарко и легко. Всё позади, это просто морок. Нет никаких чудищ, день сегодня ясный, а ночь ещё яснее будет, полнолуние же. Да, за травами в лес идти больше нельзя, уж очень реальным кошмар оказался. До сих пор поджилки от одной мысли о невольном замужестве тряслись.

Вдоль берега Коврижки надо поискать, когда девки с парнями по окрестным рощам да сеновалам разбегутся. Вода в ночь Ивана-травника тоже великую силу обретает. А если и там нечисть водится, так её хмельные мужики отпугнут.

Яринка торопливо собрала ветки, увязала их лентой, положила на пенёк вторую краюху хлеба и побежала в деревню.

* * *

Дома тем временем царила суета. Бабка Агафья едва ли не с порога встретила старшую внучку бранными словами, но взгляд у неё бегал туда-сюда – неужто и впрямь переживала?

Мысли Яринки подтвердил и дед, сидевший у стола с миской щей в узловатых пальцах. Он давно уже передвигался с трудом, и руки порой тряслись, как у больного падучей. Поэтому и ел из деревянной миски, иначе в избе ни одной бы целой глиняной посудины не осталось.

Яринка облокотилась спиной на прохладную бревенчатую стену. От облегчения кружилась голова – она дома! А Прошка с дружками… Да что он ей сделает? Ну обольёт грязной водой, так она придумает, чем отомстить, да так, чтобы отец-староста ничего не заметил. С их семейством тоже враждовать не с руки.

– Бабка за тебя беспокоилась, – шепнул дед Еремей, когда Агафья выгребла золу из печи и понесла на улицу. – После полудня как заметалась по избе, за сердце хватаясь. Беда, говорит, с Яринкой стряслась, надо бечь да искать. Я едва остановил. Куды, говорю, старая, собралась? Соседей повеселить разве что. Яринка и волка по хребту палкой огреет, не побоится. Самая бойкая из здешних девок. Погодь до вечера, сама вернётся. И вот, так оно и вышло. И чего переживала?..

Он грустно вздохнул.

– Но ты её, внученька, всё равно побереги. Сама же знаешь, как страшно ей и тебя ещё потерять. Ты и так по березнякам да ельникам цельными днями бегаешь, как тот лесовик…

Внучка в ответ согласно закивала, хотя горло враз пересохло. Чуяла ведь бабка беду, не зря чуяла. Вдруг всё же не примерещилось?

Остаток дня прошёл как во сне. Яринка развесила над лавками веники на просушку, отчего по избе вскорости пошёл хороший терпковатый дух увядающих листьев. Заставила себя поесть – ещё ж к Коврижке вечером идти. Тем более Варя вернулась на закате и с довольным видом заявила, что на общую гулянку не собирается, потому как с Ванькой повздорила.

– Я им всем сказала, что тебе буду с травками помогать. Насобираем добра всякого, запасы на зиму сделаем… – мечтательно сказала она, вытягиваясь на лавке во весь рост. – Маришка с Евлашкой просились с нами, мол, Яринка знает, где всё самое полезное для красоты растёт, а я их припугнула. Нельзя, говорю, вам в лес. У Яринки дар, а у вас глупость одна. Леший ночью украдёт, будете знать!

Яринка тут же вскипела.

– Варька, ну сколько раз говорено, что нельзя в такие дни нечистую силу всуе поминать?! Хочешь, чтобы взаправду явился? Будешь ерунду всякую молоть – не возьму с собой, объясняй потом Ваньке своему, почему ты дома весь праздник просидела!

Вскочила с лавки и удрала, делая вид, что не замечает, как обиженно дрожит у сестрёнки нижняя губа. Заплачет поди. Тут же стало стыдно. Но Яринка отогнала от себя дурные мысли и направилась в коровник, проверить, чисты ли стойла. Ибо лучшее средство от любой тоски и хандры – дело, которым можно занять руки.

К вечеру она как раз успела вычистить навоз и присыпать пол душистой соломой, а затем вымыться в баньке. Была она крохотной, но добротной: предбанник с двумя лавками да столом, мойка и парилка. Здешнюю печку-каменку никто не топил – париться семейство будет в субботу, как все добрые люди. Но плескаться у домашней печи после труда в хлеву тоже неправильно: навозный дух по избе разойдётся. И ароматные веники его не перебьют.

Собралась уже затемно. В привычное лукошко легла старая дедова рубаха, в которую можно было заворачивать травы, требовавшие отдельного от остальных хранения – колюку, дурман, адамову голову, что использовалась для многих дел, от заживления ран до окуривания охотничьих силков. А ещё старики говорили, что она каким-то образом помогает увидеть нечистую силу.

«Я и без адамовой головы её сегодня видела, – невольно фыркнула Яринка. – Достаточно было солнца, что напекло дурную башку».

Варька уже ждала её – заплаканная, с распухшим носом, и Яринке стало её очень жалко. Повиниться, рассказать о случившемся? Нет, нельзя. Худое дело поминать нечисть в ночь Ивана-травника – снова явится. От одной мысли о лешем, что её едва не поцеловал, у Яринки подкашивались ноги.

Потом расскажет. Через седмицу, не раньше. Или зимой, когда землю укроет снегом, люди осядут по домам, а в лесу примет власть боярин Мороз с длинной седой бородой и жена его, владычица Стужа. Тогда и можно – дома у печки, под защитой икон и чуров. Поэтому она лишь виновато обняла Варьку, коснулась губами её лба и шёпотом попросила вместо венчика надеть платок, чтобы комарьё не сожрало.

Улица была пуста, лишь в открытые окна кабака лился многоголосый мужицкий гогот. И то правильно. Куда ж им ещё? Неженатая молодёжь ближе к лесу да речке удрала: костры жечь, венки по воде пускать, плясать с тем, кто по сердцу, до рассвета миловаться и звёзды считать. А дитя следующей весной народится – так никто мать не осудит. Хорошее время, всё можно в эту ночь.

Ярина и Варя весёлую кутерьму, полную факельного дыма и задорного девичьего визга, обошли: травы собирать надо со спокойной душой и ровным сердцем. Глаза должны и в темноте находить нужный стебелёк или листик, нос должен чуять правильные запахи. У плакун-травы аромат свежесорванного бурьяна и мёда, у полевой рябинки – горького вяжущего зелья. А вот кочедыжник ничем не пахнет, его найдёшь, только ежели знаешь, где и что искать. А как искать, если дым с костровой гарью ударят в ноздри и голову?

Поэтому и выбрались из деревни косогором. Зацепили лишь самый краешек поля и то бежали, согнувшись в три погибели, чтобы из-за кустов их никто не заметил.

Впереди показалась Коврижка, речушка тихая, полноводная, но характером дивно покладистая. Кое-где по берегам её, изъеденным ветром да высушенным солнцем, обживали норы вострокрылые ласточки. Вдалеке за пригорком по воде, что в ночи казалась чёрной, плясали крохотные огоньки – это девки венки пускали с зажжёнными свечами внутри. Заручались благословением огня и воды, просили себе счастья в любви.

Но сёстры держали путь чуть дальше: к небольшой развилке, где рукой было подать до второго моста, добротного, который выдержал бы и отряд конников. Справное местечко – лес рядом, ивы практически над водой растут, и берега пологие, можно спуститься к самой реке. А там уж трав целебных прорва, собирай не хочу. Будут к зиме здешним невестам на выданье лучшие притирки для белизны лица, а старикам – масло от костоломной болезни, когда так колени к ненастью выкручивает, хоть на стену лезь.

Ярина спустилась сама, помогла скатиться Варьке, в темноте весьма неловкой. Подошвы кожаных поршней проскальзывали по густо выпавшей росе. Прижала палец к губам – не шуми, мол. Огляделась по сторонам – и замерла.

Прямо у воды на широких листьях папоротника искрились россыпи золотистых звёзд. Варя раскрыла рот, а затем сделала шаг в ту сторону.

– Стой, куда?! – зашипела Яринка, хватая сестрицу за руку. Ну что за недотёпа, а? – А вдруг это морок колдовской?

– Яринка, это ж папоров цвет! – запищала та возмущённо. – Пусти! Бабка ж говорила, под ним клад надо искать! Разбогатеем, приданое тебе заведём, как у знатной боярыни! И мужа в самой Торуге найдём!

– Да не хочу я никакого мужа! А значит, и богатое приданое мне ни к чему!

Она от одного-то жениха сегодня еле удрала, пусть во сне, зато страх был самым настоящим, хватило по горлышко!

– Ну и ладно, – отмахнулась упрямица. – Значит, деда к княжьему лекарю свозим, вдруг знает, как его на ноги поставить? А то горбатимся втроём на хозяйстве, сил уже никаких…

«Уж молчала бы, горбатится она», – невольно фыркнула про себя Яринка, но всё же сдалась. Взявшись за руки, они осторожно, едва ли не на цыпочках, подошли к зарослям. Обе вытянули шеи, пытаясь разглядеть, что же здесь происходит.

Звёздочки вели себя странно, будто живые. Качались над листьями, подмигивали, завораживали. Речка тихонько шумела в такт их монотонному движению. Яринка сама не заметила, как выпустила Варькину ладонь, сделала шаг, ещё один. Кожаные подошвы захлюпали по мокрым камням, но вода оказалась не ледяной, она приятно обволакивала натруженные за день ступни, ласкала, шелестела тихонько, приглашая войти поглубже. Лунные блики скользили около ног, взбирались под подол, и невесть откуда взявшийся смех – лёгкий, переливчатый, как жемчуговые бусины, – заставлял Яринку улыбаться в ответ. Как же хорошо! Как же хо…

Да уж, хорошо, что хватило разума взглянуть себе под ноги. Из толщи речной воды, куда Яринка залезла уже по бёдра, на неё лупилась здоровенная харя, смахивавшая на лягушачью. Вокруг безгубого рта спутанными клочьями водорослей качалась бородёнка, ровно такие же космы, только погуще, шевелились вокруг головы. Глаза величиной с половину бабьей ладони смотрели на незваную гостью, не отрываясь.

Ох, как же она заорала! Казалось, от крика её треснет пополам берег. Сзади завизжала Варя. Вот она кинулась к Яринке, вцепилась в юбки и потянула на себя – откуда только силёнки взялись? Напрасно – пятки словно приклеились к камням.

Чудище поднялось во весь рост – аршина три будет, не меньше. Жирное брюхо, покрытое пятнами, вздымалось и тут же опадало. Борода и патлы на воздухе повисли мокрой, вовек нечёсаной копной болотной тины. Оно что-то булькнуло, выплёвывая воду, затем протянуло перепончатые лапы и крепко схватило Яринку за плечи.

Новый ужас, ещё сильнее прежнего, сковал нутро. Лесовой со своими вениками хотя бы отдалённо походил на человека и зла ей пока что никакого не сделал. Водяник – а это был именно он, Яринка не сомневалась – оказался похож на перекормленную жабу. И уж насчёт его интереса к молодым девицам все сказки да предания сходились в одном – сначала утопит, потом в жёны возьмёт.

Но едва жабья пасть довольно ухмыльнулась, как Яринка ощутила, что ивовые ветви, качавшиеся над берегом, вдруг резко нагнулись едва ли не к самой земле. А затем бросили плети-побеги в воду, оплели ей живот и локти и дёрнули вверх. Рядом охнула Варька – сестрицу тоже подхватило ветвями и понесло на безопасный берег.

Водяник зарычал, низко и с прибулькиванием. Река поднялась и захлестнула берега. Жирное пупырчатое тело ползло за ними. Одну лапищу тварь разжала, но вторая стиснула Яринке ногу с удвоенной силой. От боли потемнело в глазах, и она даже не заметила, как практически у самого локтя в воду, затопившую ивовые корни, скользнуло что-то большое и косматое.

Мир вокруг вспыхнул сотнями зелёных лесных огоньков. Ярче всех горели два – в глазницах разъярённого лешего.

– Убрррррррал лапищи! – заревел он разбуженным среди зимы медведем, а затем оглянулся через плечо и добавил, уже потише, но не менее грозно: – Велел же дома с-с-сегодня с-сидеть! Ну что за девки пошли, ни разума, ни с-страха…

Водяник осклабился. Жабья пасть растянулась от уха до уха, являя миру треугольные зубы, какие и приписывала молва речной нечисти.

– Б-было ваше, стало наше! – довольно булькнул он, не разжимая пятерни. Но хотя бы тянуть перестал. – У меня эта девица давно на примете, так что иди, дальше мхом зарастай, головёшка лесная!

Глаза лешего вспыхнули ещё ярче, белые волосы на голове зашевелились как живые.

– Выволоку наружу да отхлес-с-стаю крапивой по бокам, – зашипел он, и руки его, похожие на деревянные сучья, начали удлиняться. – Не пос-с-смотрю, что ты здеш-шними водами владееш-шь. Берёзам прикажу все берега затянуть, они за год-другой вс-сю воду в себя вберут, полям отдадут, а ты останешьс-ся квакать в тине!

– Эй, ну чего ты? – вмиг сник водяной, его рожа пошла цветастыми пятнами, брюхо побледнело. Но в следующий миг он оживился: – А давай девок поделим? Их тут две, смотри! Старшую бери себе, так уж и быть. Рыжие – они горячи, но непокорны, я непослушания не терплю. А б-беляночку – мне…

Варька, висевшая в объятиях дерева и глотавшая слёзы, тоненько заскулила. А Яринка так и вскинулась.

– Не надо! Это сестрица моя!

И затараторила, давясь словами:

– Пожалей нас, господин лесной, спаси от утопления! Замуж за тебя пойду сразу же, как захочешь, верной женой буду… Клянусь жизнью своей!

И прикусила губу. Расплакаться бы сейчас, да слёзы махом высохли, а отчаяние затопило душу. Всё, обратной дороги нет. Дневной морок был правдой, не сном.

Да только живой быть лучше, чем мёртвой, как ни крути. Пусть жизнь в глухом лесу без родных и близких. Пусть в друзьях ходят ежи да белки, волки да медведи. Пусть из еды только грибы да ягоды на мшистом пне – откуда у лешего золото и аксамит? И пускай постель из мха да прелых листьев, и пусть муж страшный, седой да бородатый – живут же бабы и со стариками беззубыми, всякое в жизни бывает. Все терпят, и она не хуже.

А водяник утопит их с Варькой и всё. Будут обе потом с другими мертвячками плясать в бледном свете луны, всклоченные волосы гребнем чесать, парней в сети заманивать. Человечину жрать, сладкую руду пить прямо из жил ещё трепыхающегося молодца…

Лучше уж с лешим. Он хотя бы за всё живое. И Варька ему, поди, не нужна, отпустит с миром. Замуж за своего Ваньку выйдет, прекратит дурью маяться. Муж с коромыслом всяко приятнее, чем с перепонками да жабрами. Сестрица как раз примолкла и перестала биться в ветвях, лишь моргала испуганно. Яринка сама виновата – не рассказала ей, что сегодня в лесу произошло.

Да и какое теперь это имело значение? Выпутаться бы, выйти невредимыми из передряги! Яринка с мольбой смотрела на лешего, и почему-то сейчас, с горящими в темноте глазами, с белой копной спутанных волос и телом, что поросло мхом от макушки до пяток, казался он менее страшным, чем огромная жаба из Коврижки.

Лесовой глянул на неё в ответ задумчиво и словно бы печально. Затем повернулся к речке:

– Не с-согласен. Девица младшая мне теперь с-с-свояченица. А значит, нечего тебе, образине, даже с-с-смотреть в её сторону! Обе мои, и я их защи-щаю. А теперь убрал грабли, как и было с-с-сказано!

Река вздыбилась медвежьим хребтом, затем опала на землю, захлестнув и берег с ивами, и лесовика. Но тот будто не видел и не слышал ничего, он с пугающей скоростью ринулся на водяного, прямо на ходу ощетиниваясь острыми сучьями.

Водяной завизжал, словно баба, увидевшая в печном горшке вместо каши здоровенную крысу. Но всё же извернулся, отпустил Яринкину ногу, схватил лешего за волосы и потянул на себя. Тот взлетел над толщей воды, как пустая высохшая колода, а затем оба опрокинулись в реку.

Девок отбросило подальше на берег, миг – и гибкие ветви, оплетавшие их тела, расслабили хватку и поползли назад. Вода клокотала, словно кипевшие щи в котелке, только вместо привычных репы, лука да моркови с капустой в ней плавали обломанные сучья, клочья ряски да тины. Да показывалась на поверхности то белая борода, то жабьи вытаращенные зенки: нечисти дрались, как озлобленные хмельные мужики у ворот кабака. Леший явно был ловчее и двигался проворнее, но водяник в своей стихии, она ему помогает.

– Бежим! – взвизгнула Варька, хватая сестру за руку.

Но Яринка оставалась на месте, не сводя глаз с бурлящей поверхности реки. Сердце билось в клетке из рёбер, будто вот-вот её проломит. Не хотела она никуда бежать, страх заставлял стоять на месте.

Не за себя страх. За него, нечаянного жениха. Который не обязан был спасать девку, не умеющую держать язык за зубами. Ещё и наглую – при первой встрече замужества потребовала! Но согласился же, значит, понятие о чести и благородстве имеет.

И заступился за бедовую свою невесту сразу, в день знакомства, хоть она его и ослушалась.

И Варька осталась, дрожа и заливаясь слезами. И тоже глядела на воду, в которой двое бились насмерть.

Но вот жабоподобное чудище взвыло, заперхало, заплескало лапами – леший взял верх и теперь с рыком поволок его на сушу. Однако водяник вывернулся из ломких сучковатых пальцев и с воплем рухнул назад в спасительную реку. Нырнул – и только круги по воде пошли.

И стало тихо-тихо. Только шелестели ивы, поглаживая ветвями мокрый берег и шатавшегося от усталости хозяина. Лесовик нехорошо кренился на бок, руки уменьшились до привычных, почти человеческих. Чёрные пальцы мелко-мелко дрожали, точно у живого мужика, натрудившегося за день едва не до потери сознания. Он сделал шаг, другой и с тихим стоном осел на колени.

Яринка кинулась к нему, забыв обо всех страхах. Подхватила за плечи, удержала от падения ничком в траву. И с ужасом увидела, как по груди его медленно расплывается тёмное пятно.

И кровь у лешего в жилах тоже текла, как у живых. Правда, старики бают, что синяя она, потому и бледны лесные обитатели, никакое палящее солнце их не берёт. Но какое значение сейчас имел её цвет? Их с Варькой спаситель был ранен и, возможно, умирал. В груди его всё клокотало с каждым сиплым вдохом и выдохом.

– Варька, дедову рубаху давай! Там, в лукошке! – крикнула Яринка, укладывая несчастного головой себе на плечо. Зашипела сквозь зубы – холодная вода с белых волос тут же начала стекать за шиворот, прямо по груди. Кожа вмиг покрылась пупырышками.

Варя торопливо сунула ей мятый холщовый комок, и Яринка хотела было прижать его к ране, но вдруг остановилась. Словно неведомая сила завладела её руками, а таинственный голос шепнул в ухо совсем иное. И она, сама не понимая, что творит, вскочила, придерживая дрожащего лесовика за плечо. Затем выпрямилась, встряхнула рубаху – и накинула её на затянутые мхом плечи.

Тело лесовика вспыхнуло зарницей. Яринка отшатнулась, зажмурившись, прикрыла ладонями глаза. Сзади громко ахнула Варя.

Яринка смахнула со щёк набежавшую влагу, разомкнула веки…

Лешего на берегу не оказалось. Вместо него сидел, скрючившись и дрожа всем телом, голый мужик. Худой, голенастый, заросший бородищей по самые уши, взлохмаченный. Но волосы оказались совершенно обычными, тёмными, треть княжеского подворья с такими ходит. Он поднял на девиц глаза – дикие, напуганные, но тоже человеческие.

– Проклятый, – всхлипнула позади Варька. – Обращённый в чудище против воли…

И Яринка сразу вспомнила предания из тех, что бабка в редкие спокойные дни у печки по вечерам рассказывала. Да, чаще всего лешие живут одни, кличут роднёй зверьё да самые старые деревья в округе. Но порой и людей воруют. Девок и молодых баб – знамо дело, для чего, старух – чтобы за маленькими лесенятами приглядывали. А мужиков в самом расцвете да детей – для услужения.

И тогда правильно, что в каждом уголке чащи свой отдельный хозяин имеется, навроде воеводы при князе. Буде у лесного владыки хоть тысячи пар глаз и ушей – за порядком в огромной вотчине в одиночку всё равно не уследить. Для этого и нужны помощники.

А чтобы те не разбежались, даёт им владыка не только колдовскую силу да способность подчинять своей воле всё, что в округе растёт и бегает, но и привязывает крепко-накрепко к месту проклятием. Удрать не смогут – неминуемо зачахнут и умрут по дороге, а то и просто дубовой колодой станут, сухой и безжизненной. А ежели прямо посреди людного места?

И внешность им меняли на какую-нибудь страшенную, чтобы честной народ в стороны от одного вида разбегался. Назад оборотиться они могли лишь ненадолго, от простых, но приятных любому человеку вещей – густой и горячей пищи, бани да чистой одёжи.

Яринка осторожно присела рядом, и мужик скорчился ещё больше.

– Не-не-не смотри, – прошептал он, стискивая колени и прикрывая срам руками. Яринка опустила взгляд, но всё же решительно выпростала из дрожащих пальцев рубаху и натянула её воротом на взлохмаченную голову. Мужик тут же протянул руки, ныряя в рукава.

Дедова рубаха доходила ему аккурат до середины бёдер.

«Молодой, – вдруг поняла Яринка. – Костяшки сбиты, но руки гладкие, не корявые и не узловатые. И лоб высокий, без морщин».

– Как тебя звать? – она постаралась придать голосу ласковости.

– Не помню, – проклятый качнул головой. Как раз из-за туч выкатилась луна, и в её скудном свете Яринка увидела, что патлы его, почти чёрные, местами отливают серебряной сединой. Это ж сколько он натерпелся, что так рано головушка белеть начала?!

Яринка погладила его по плечу, уже не чинясь. На душе стало легко-легко. Проклятый, как ни крути, живой человек, не чудище. Просто опутанный злыми чарами. А значит, и замуж за него выходить не так страшно, как за настоящего лешего.

Сбоку зашевелилась Варька. Сестрица успела прийти в себя, собрать корзинку, перевязать растрёпанную косу и оправиться.

– К нам пойдёшь, бабка с дедом всё равно спят, – решила она за всех. – Тебе помыться бы да побриться, а потом поесть, вона как брюхо ввалилось. И одёжу новую дадим, у Яринки в сундуке есть, как раз всю прошлую зиму шила…

И то верно. Жениху наряд готовила – жениху и достанется.

– Можешь сам идти? – спросила Яринка, убирая руку с чужого плеча. – Как раны твои? Крови не вижу.

Мужик тихонько фыркнул в бороду.

– При превращении в человека и назад в лешака тело заживает, – объяснил он. Голос его тоже стал обычным, чуть хрипловатым, но без лишнего шипения.

– Вот и славно. Есть хочешь? Дома щи с бараниной, огурцы из кадушки, хлеб вчера пекли, пирог с требухой… Я понимаю, что тебе надолго отлучаться из леса нельзя, но до нашей избы рукой подать.

– Масло можем достать! – подхватила лукошко Варя. – И мёду! Взвара нацедим – это питьё такое, с перцем да мёдом, дюже полезное. У нас горшок огромный в печи стоит… Хочешь?

Мужик обвёл обеих мутноватым, но вполне осмысленным взглядом, и сёстры поняли, что он тихонько улыбается.

– Хочу.

Глава 2

Огненная клятва

Хорошо, что дед по вечерам пил травяные настои для хорошего сна, без них боль в ногах даже задремать бы не позволила. Потому и спал спокойно на печке под двумя одеялами. И бабка, умаявшись за день, храпела на лавке. Аж скатерть качалась от её дыхания туда-сюда.

И никто из них даже не шевельнулся, когда Яринка с Варькой прокрались в избу и принялись хлопотать. Пока затопили в бане печь, нагрели воду, принесли для мытья яичный настой, овсяную муку и щёлок, уже и полночь минула. По-хорошему, нельзя в такое время в баню ходить – считается, что здешний хозяин уж больно крут, непременно обожжёт паром или обварит кипятком.

Но проклятый лесовик, видимо, к нелюдям был ближе, чем к людям, поэтому никто им не помешал, ни банник, ни жёнка его, обдериха.

Для гостя, спасшего им жизнь, сёстры не пожалели ничего – и новый рушник дали, и воска с угольным порошком для свежего дыхания, и квасу целый кувшин прямо под дверь парной поставили. Сама Яринка вдобавок принесла женихову одежду из сундука. Перевернула в мокрой мыльне шайку вверх дном, положила на неё рубаху, портки и кожаный пояс, а рядом поставила старые сапоги дядьки Бориса, которые он бросил, когда уезжал. Продадите, мол, коли нужда будет. Сапоги были хоть и старые, но добротные и красивые, ни единой заплатки, ни единой дырочки. Дед Еремей сам бы носил, да впору не пришлись. Может, их спасителю пойдут?

Из еды взяли всего понемногу, но и этого хватило, чтобы уставить в предбаннике целый стол. Горячие щи с капустой да бараниной, здоровенный ломоть хлеба с маслом, сало с зелёным лучком, яички печёные – свежайшие, только сегодня из-под курицы вынули. Притащили кувшин молока, а к нему пирог с требухой.

Гость сначала откисал в жарком пару, затем хлестал себя вымоченным в шайке берёзовым веником и охал, аж на улице было слышно. А затем затих – видать, оделся и сел трапезничать. Яринка с Варькой как раз тащили в баню разогретый горшок с ароматным взваром, взявшись с двух сторон за ручки – в толстых дедовых рукавицах, чтобы не обжечься.

– А он красивый, ты заметила? – вдруг фыркнула Варька, с озорством посматривая на тёмное банное окошко.

– Он весь в лохмах, чего бы я там заметила? – подняла Яринка брови.

– А я тебе говорю, что красивый, вот увидишь! – стояла на своём сестра. – Сейчас бородищу сбреет только и патлы проредит. Он и ножницы попросил, и бритву. Я дедову дала, всё равно не пользуется…

Ну даёт, а? Такого страху натерпелась, а уже на едва знакомых мужиков с интересом пялится! Но Варька тут же добавила:

– А он только на тебя смотрит. Ты ему точно по нраву!

Огляделась воровато по сторонам и прошептала:

– Мы его от порчи избавим! Придумаем как! Выкупим у лешего или в церкву столичную поедем, отмолим. Будет тебе муж справный, всё ж лучше, чем нашенские дурачки и жадины. Он, поди, городской да знатный, видела, какие пальцы тонкие? И ступни тоже. Словно у благородного!

– Не приглядывалась, – мотнула Яринка головой. – Я больше переживала, что ему жабья морда рёбра поломала, и смотрела, как идёт, не кренится ли на сторону. Давай уже взвар внутрь затащим, болтать на ходу тяжело.

Но сестрица не унималась.

– Замуж за него выйдешь, семью его найдём. А потом он нас к себе заберёт непременно! А там, глядишь, и мне жених достойный сыщется… Яринка, а вдруг братец младший у него есть?! Вот хорошо бы вместе нам зажить, одной большой семьёй! В Торуге работы всяко меньше, и деда лучше полечат.

– Иди уже, трындычиха! – Яринка ускорила шаг. Придумает же сестрица, а? Даром что семнадцатый год пошёл, а как ляпнет чего – ну дитя сущеглупое, наивное.

Но у самой сердце в груди предательски застучало. А вдруг? Всякой девке хочется молодого да красивого в мужья. Да, молва не зря гласит, что главное в семейном благополучии – полная кубышка. И хорошо жить в большом и тёплом доме, вот как их изба. Но в итоге по хозяйству горбатятся они с бабкой и мужицкой работой не брезгуют, только для совсем тяжких дел наймитов зовут.

Ни разу Яринка не видела, чтобы старая Агафья на жизнь жаловалась. Ругалась, хворостиной их по двору гоняла за невычищенный коровник да несбитое масло, а потом плакала втихомолку – это бывало. Но ни словом не попрекнула ни болеющего деда, ни бойких прожорливых внучек, которых ещё и одеть да обуть надобно. Но только слепец не заметил бы, как ей тяжело.

При таком раскладе замуж пойдёшь за кого угодно, хоть за лешего в его натуральном обличии. Лишь бы он о престарелой родне невесты тоже позаботился. Яринка дурой не была, понимала: сейчас они не бедствуют, потому что бабка здорова. Сляжет она, и не справятся две девки с таким хозяйством. Две коровы, пасека, дом да репище – непременно мужская рука нужна.

Но ведь настоящего счастья на одних деньгах да припасах не построишь. И замуж хочется за порядочного, не чета Прошке и остальным. А ещё – за молодого да крепкого, работящего и сердцем не злобливого. А если красавцем окажется – больше и мечтать не о чем.

Яринка первой сделала шаг в предбанник и ахнула, едва не выпустив горшок из враз ослабевших пальцев.

Леший в человечьем обличии сидел за столом, доедая щи из пузатой миски. Вот деревянная ложка застучала по дну, и он со вздохом отставил посудину в сторону. Окунул в растопленное масло кусочек хлеба, сунул в рот, прожевал, а затем увидел вошедших хозяек. Тут же схватил с лавки мокрый рушник, обтёр губы и снова улыбнулся – смущённо и с благодарностью.

Варька не просто не соврала, она даже не приукрасила. В озорном пламени толстой восковой свечи (вот уж этого добра было в доме полно, с собственной пасекой-то!) лицо гостя было видно хорошо, почти как днём. Огромные тёмные глаза с пушистыми ресницами – любая девка о таких мечтает. Как и о бровях: у лесовика они были кустистыми, старческими, у сидевшего за столом человека – соболиными, гладкими, чуть изломанными на вершинке. Аж завидно!

Вдобавок леший выбрился начисто, словно устал носить усищи с бородой. И теперь явственно были видны и тонкий нос с едва заметной горбинкой, и заострённый подбородок, и высокие скулы. Губы разве что тонковаты для писаного красавца, но улыбался он мягко и ласково, невольно заставляя сердце стучать ещё шибче.

Он подскочил с лавки, шагнул навстречу и протянул руки, подхватывая взварник. Голыми ладонями взял – и ничего, даже не дрогнул. А посудина-то здоровенная, ещё и полная горячего пития.

И вблизи Яринка разглядела, что её нечаянный жених и впрямь молод, чуть больше двадцати зим. И ровнёхонький, в поле да на репище задом кверху целыми днями не стоял: спина не сутулая, живот колесом не выпирает. И до чего ж справно на нём сидела рубаха, и как же шёл ему кожаный пояс! И портки впору пришлись и по длине, и по ширине. Да даже сапоги обхватывали ногу так, будто парень в них и родился.

– Как тебя звать? – спросила она.

Гость, как раз водрузивший горшок в середину стола, замер на месте.

– Не помню, – с горечью ссутулил он плечи. – Хозяин чаще лешаком зовёт, так то звание, не имя. Или Дубиной. А настоящее имя вроде как знает, да не говорит…

– Правильно, на кой ему? – тут же влезла в разговор Варька. – Он тебя за холопа никчёмного считает, раз кличку дал хуже, чем у собаки! Уверен, что не врёт насчёт имени? Мож, и не знает ничего…

– Не уверен. С нашим хозяином ни в чём уверенным быть нельзя. Одно только знаем: ослушаешься его приказа – и накажет, пожалеешь, что вообще на свет родился.

Парень снова сел на лавку, перевёл на сестёр задумчиво-печальный взгляд.

– Посидите со мной, – попросил он вдруг. – Я с вольными людьми, почитай, зим пять не говорил, так близко не подходил.

– Конечно! – Варька отозвалась первой, и Яринка внутри себя обрадовалась – сестрица хоть и слыла даже среди любящих подружек чересчур легкомысленной, зато общий язык с людьми находила сразу и любую неловкость сглаживала своей трескотнёй. Сама Яринка не умела так ловко чесать языком. Тем более в присутствии парня, красивее которого никого не видела.

И который вроде как собирался на ней жениться. А вдруг теперь не захочет?! Разглядит её поближе и передумает.

Но тут гость взглянул на неё в упор и подвинулся, давая место рядом с собой. Яринка намёк поняла – села, надеясь, что в полумраке не видно её лица, которое вмиг залило жаром от смущения. Варя умостилась напротив и без обиняков сказала:

– Ты ешь, ешь. В лесу, небось, лягухами да жабами питаешься да диким мёдом?

Парень тут же прыснул со смеху в кулак.

– Прямо сырыми ем, ага. И водяника бы сожрал, если бы не удрал, скотина склизкая. Мы ж не настолько одичавшие! На подворье у хозяина есть и кухня, где самые изысканные яства готовят, и библиотека с редкими заморскими свитками да книгами, в которых страницы из телячьей кожи, и зала для пиров, и спальни, где вместо лавок постели, как у иноземных королей, и много чего ещё…

Он неловко дёрнул уголком рта, словно думал, улыбнуться или нет.

– Когда в лесу дел по горло, там, конечно, не до изысков. Ягоды едим, мёд, коренья… Я к ним не привык, правда, до сих пор. Служу хозяину тринадцатую зиму, а всё равно живот иногда пучит. И счастье, когда удаётся украсть горшок с кашей у зазевавшихся дровосеков. Или сами они дары съестные приносят. Да даже блину холодному на пеньке рад, лишь бы не горелому.

– Беееедненький, – протянула Варька, расстроенно оттопырив нижнюю губу. И тут же спохватилась: – Да ты кушай, кушай! Мы тебе и с собой завернём! Или… В гости к нам снова приходи!

Разговор длился долго. Гость всё никак не мог наесться, а затем и напиться – после щей выдул кувшин молока, употребил в один присест почищенные сёстрами яйца, закусил шматочками сала с остатками ковриги. Яринка в очередной раз тихонько выдохнула с облегчением: нечистая сила, по поверьям, смертельно боялась соли. Раз парень не брезгует салом, значит он действительно человек, просто заколдованный.

И лишь за огромной чашкой сбитня с пирогом гость начал рассказывать о себе.

Попал он в услужение к хозяину обыкновенным, с его слов, путём – был уведён у родителей. Скорее всего, кто-то из них сгоряча велел мальцу, путавшемуся под ногами, убираться к лешему – и всё. Отмолить то ли не успели, то ли вообще не стали этого делать. Но тут же со вздохом признался, что порой во снах чует и плач матери, и глухую тоску отца, да только где и как их найти – непонятно.

Служба же его состояла в том, чтобы пугать людей, не пуская их в чащу, пока хозяин вершит свои злодейские дела.

– Нас, лешаков, у него много, у каждого свой угол в здешних краях, который мы вдобавок оберегаем. За порядком следим, чтобы звери да птицы плодились, чтобы еды всем вдоволь хватало, чтобы люди лишнего не брали без нужды… Ну и в чащу носа не совали, хозяину не мешали. Он же из палат своих каменных не выходит почти, у него там слуг полно, ведьмы разные на посылках. И целые горницы всякой пакости – и котлы, что сами собой греются, и лягушачьи лапы с нетопыриными крыльями на просушке под потолком висят, и уроды всяческие в здоровенных стеклянных банках… Вы стекло-то видели? Оно навроде глины, только нагревается до белого каления и прозрачным становится, как вода. И вот там в вонючей жиже те уроды и плавают.

– Зачем? – вытаращила глаза Варя.

– Для опытов. Кто живучий, кто не очень, кто выдержит воздействие яда, и огня, и кислоты… Он всё хочет бессмертных воинов вывести, которых ничего не берёт, и при этом покорных.

– Он человек? – не выдержала уже и Яринка. – Как он вас украл тогда? Ведь только нечисть может выманить детей из родного дома…

Парень замер на лавке.

– Не ведаю, – наконец, опустил он голову. – Но настоящего лешего из быличек мы и сами не видели никогда.

Яринка призадумалась. Сквозь сомкнутые ставни банного окошка забрезжила синеватая полоска – недалеко до рассвета. Надо бы порядок поскорее навести, чтобы бабка с дедом ничего не заметили. Но так хотелось слушать дальше диковинные, хоть и пугающие, рассказы о банках с уродцами да чёрнокнижном колдовстве!

И тут она сама вспомнила кое-что из бабкиных старых присказок: нет хуже, чем лес без хозяина, ибо заведётся в нём такое, что и словами не передать…

– Нет у нас никакого лешего, – негромко сказала она. – Я так думаю. Иначе колдун бы целым лесом не заправлял. А почему приговоры да проклятия работают и откуда у него столько силы, чтобы подчинить своей воле полста человек, – уже другой вопрос.

– Этого мы тоже не знаем, – с горечью ответил парень, перекидывая за спину тёмные волосы. Подхватил со стола верёвочку, увязал их в хвост и продолжил: – В хоромах его много мест, куда нам ходу нет, среди прочего подземелье. И там такое, говорят, обитает, что и водяной по сравнению с ним дитятей добродушной покажется. Кто пробовал туда ходить – назад никогда не возвращался. Может, там наш хозяин и ворожбу поганую плетёт, и силу копит. Проверять это на собственной шкуре, как вы понимаете, больше никому из нас не хочется.

Варька, явно желавшая задать ещё сотню вопросов, вздрогнула и замолчала. Затем объявила, что хочет спать. Байки о чудищах да ворожбе, мол, хороши, когда они у тёплой печки звучат да в безопасной избе. А не в бане после полуночи.

– И мне пора, – спохватился гость, а потом взглянул тёмными глазищами на Яринку. – Проводишь?

Она хотела сказать, что обычно парни девок провожают, а не наоборот. Но сердце её вновь дрогнуло от радости – ночной спаситель явно не хотел с ней прощаться. Поэтому торопливо кивнула, пока он не передумал.

Впрочем, сразу они и не распрощались. Сначала гость помог занести в дом взварник и остальную посуду. Двигался по скрипучим половицам почти бесшумно. Кошка, спящая на остывшей печной загнетке, едва ухом шевельнула.

Пока Варя развешивала в укромном месте на заднем дворе мокрый рушник, а Яринка расставляла на полках взятую посуду, гость, стоящий в дверях, с любопытством озирался по сторонам. Затем прищурился, глядя на спящего деда.

– Кости у него ломит, да? Я травы для снадобий потом принесу. Хорошие, из самой чащи. Знаю, какие точно помогут.

– Буду благодарна, – невольно заулыбалась она. – Ну что, готов идти?

Лешак в человечьем обличии потоптался неловко, а затем вдруг спросил:

– А ты правда замуж за меня пойдёшь? Не обманываешь?

– А возьмёшь? – с усмешкой ответила Яринка, поднимая брови. – У господина твоего, небось, в услужении и красавицы есть, из числа тех колдовок. А я девка простая, деревенская. И приданого у меня богатого нет. Может, найдёшь завтра кого личиком милее да станом тоньше. И характером покладистее.

Лешак тоже усмехнулся, показывая ровные белые зубы. Ну точно как молодой охальник на гулянке с девками.

– А ты поближе подойди, и скажу, возьму или нет.

– Я листвянских парней за такие разговоры в нос сразу бью, – предупредила Яринка. – Не люблю подобных выкрутасов, я девица порядочная.

Но в сени зашла, ещё и дверь в чистую половину избы за собой прикрыла.

– Знаю, что порядочная, а ещё добрая… и очень красивая. Как солнышко рыжее. Я ж наблюдаю за тобой третью зиму… Украдкой, когда ты в лес ходишь за травами. Тропки под ноги помягче стелю, чтобы гулялось легко да поближе к земляничным полянам.

Лешак окончательно смутился, щёки его порозовели.

Ярина же невольно заулыбалась. Так вот почему в лесу ей всегда было спокойнее, чем в родной деревне!

Она сама не заметила, как гость вдруг шагнул и оказался близко-близко. Положил руки ей на плечи, и Яринка поразилась, какие же они всё-таки тяжёлые. И тёплые. Нет, он не хватал, не стискивал, не пыхтел в лицо смрадным луковым или чесночным духом, как часто бывало с деревенскими. Не тянул лапищи к девичьим прелестям, не норовил залезть под рубаху без спроса. Наверное, поэтому она и не испугалась.

Пальцы – мягкие, человеческие, с ровными округлыми ногтями – ласково погладили её по щеке, заправили за ухо выбившуюся прядку волос. Яринка всхлипнула – и сама уже потянулась его рукам навстречу. Поднялась на цыпочки, чтобы коснуться носом щеки. А затем…

– Ой, а чего вы тут делаете? – Варя стояла в дверях с хитрющей улыбкой, уперев руки в бока. – Бабка сейчас проснётся и всыплет обоим по первое число, не посмотрит, кто простой человек, а кто – не очень.

Яринка смутилась – талант сестры появляться не вовремя сейчас превзошёл все ожидания. Зато лешак ещё крепче её обнял, прижимая к груди и не давая отодвинуться.

– Сватаюсь, – нахально подмигнул он. – Что, Варвара-краса, отдаёшь мне в жёны сестру свою старшую Ярину? Обещаю беречь и почитать, не обижать, не жадничать, куском хлеба не попрекать. Наоборот, озолочу. И всю вашу семью тоже. Со стариками потом поговорю, а пока твоей поддержкой заручиться желаю.

Яринка почувствовала, как щёки вновь заливает жаром. Вдруг захотелось рассмеяться, схватить гостя в охапку и стиснуть грудину крепко-крепко, чтобы аж рёбра свело. Пусть знает, что не он тут один сильный!

– Отдаю, – с готовностью откликнулась Варя. И не удержалась, всхлипнула: – Это хорошо, что ты не жадный. Мой-то Ванька как раз такой, куколки из фарфору собственной невесте пожалел…

– Далась тебе эта куколка! – возмутилась Яринка. Нашла время и место причитать!

– Далась! – Варька упрямо стояла на своём. – Я коромысло сама бы себе потом купила иль заказала, кому надо. А платков красивых у меня и так половина сундука, я для того и на пасеке торчу целыми днями, и масло со сметаной сама не ем, на продажу вожу. А куколку мне бабка в жизни купить не позволит!

Последняя фраза прозвучала очень жалобно, и Яринка не стала спорить. Зато вдруг заговорил лешак:

– А ты ему про куколку говорила? Ну, что хочешь её? Иван твой – сын лавочника, я и за ним наблюдаю, когда они с отцом в город за товарами ездят. Парень он хороший, зря нос воротишь. На днях у лесного озера телегу с конём посреди дороги остановил, потому как утка с выводком едва под копыта не попала. Дал мамаше спокойно детей до воды довести. Отец его потом изругал за задержку, а Иван с ним спорил, дескать, животину безвинную тиранить негоже, она тоже жить хочет. А что под копыта лошади утята лезут – так малые ещё, глупые…

– Не говорила, – Варя растерянно приоткрыла рот, но тут же нашлась. – А мог бы сам догадаться, если любит по-настоящему!

Лешак вздохнул, точно ласковый отец, увещевающий непослушное дитя. Отпустил Яринку и шагнул уже к порогу.

– Как тебе сказать… – с неловкой усмешкой почесал он затылок. – Я и про женитьбу-то по-настоящему тоже не думал, пока Яринка не напомнила, как должен себя честный мужик вести. Да, я в лесах совсем одичал, в человека ведь редко оборачиваюсь, нужды до сего дня не было. А теперь совестно. Потому как к девице красивой полез, а надо было сговориться сначала. Яринка меня за это пристыдила и правильно сделала… Я к чему веду? Иван может и не догадаться, как тебе та куколка в душу запала. Скажи ему и посмотри, как себя поведёт. Если скажет, что всё это глупости – уже делай выводы. А пока не гони. Если и вправду хоть немного любишь.

Варька задумчиво потеребила кончик косы.

– А как вы с Яринкой познакомились?

– Она сама тебе расскажет, уже времени нет болтать, рассвет на носу, – лешак развёл руками. Остался бы мол, подольше, да нельзя: – Мне пора возвращаться. Ярина, так проводишь меня?

– Провожу, обещалась же.

– Вот и славно, – тонкие губы тронула слабая улыбка. – А ты, Варвара, с женихом поговори. Он славный парень, не чета сыну старосты. Вот уж мерзота мерзотой, во всех окрестных деревушках такого нет! Силки на зверей ставит даже весной, когда они потомство выводят. Жаб да лягушек ногами топчет смеха ради, по птицам из рогатки стреляет. И за девками на покосе подглядывает, когда они в самую жару рубахи коротенько подвязывают да на отдых ложатся. Пялится из опушки, в кустах сидючи, а сам пятерню немытую из портков не выпускает. И сказать стыдно, чего той пятернёй делает…

Варькины щёки мигом налились краснотой, будто свекольным соком.

– Ах он, рукоблуд поганый! – едва не взвилась она с крыльца. – Да мы его с подружками!.. Да я самолично…

– Тёмную ему устройте, – посоветовал лешак. – А коли начнёт брехать, мол, неправда это всё, так и скажи: жених Яринкин тебя, охальника, видел, и сам при случае башку на бок скрутит, ежели ещё раз подобную мерзость учудишь.

С этими словами он кивнул Варе, прощаясь, вышел из дому и побрёл к калитке. Яринка – за ним.

Небо на востоке начинало потихоньку алеть. Но саму деревню, опоясанную частоколом, ещё окутывал предрассветный туман. Двери кабака были плотно заперты, а из ближайших кустов доносился густой запах сивухи и молодецкий храп. Избы стояли с прикрытыми ставнями, сонные и тихие.

Когда они уже брели по полю, Яринка почувствовала, как лешак сжал её ладонь в своей, и ответила тем же. Идти вот так, навстречу рассвету и рука об руку с красивым парнем, было несказанно сладко. Вдвойне радовало, что свидетелей вокруг не оказалось, видать, все ушли к Коврижке. Одни – пускать венки по воде и гадать на счастливую судьбу, другие – венки те ловить, а следом и их хозяек. То-то визгу будет на всю округу!

– Ты так и не ответила на вопрос, – вдруг негромко сказал он. – Пойдёшь ли за меня? Я… Не хочу заставлять. Если тебе противно… Я ж чудище, всё понимаю.

И ссутулился, опустив плечи.

А Яринка развернулась к нему – и сама уже обняла, как и хотела там, в сенях.

– Вот потому и пойду. Потому что ты не заставляешь. Ты благородный и честный и никакое не чудище. Проклятие мы с тебя снимем. Я придумаю как.

– Не давай опрометчивых обещаний, – запротестовал было лешак. – Ты уже ляпнула одно сегодня, не подумав.

– И ещё раз ляпну, – вдруг рассердилась Яринка. – Ты ведь мне не веришь, хотя наблюдал за мной почти три года, сам же признался. Хоть раз я кому-нибудь сбрехнула? Я за своё правдолюбство вечно страдаю, в деревне меня чураются, только вот Прошка с дружками, стервец, всё покоя не даёт.

– Башку ему оторву. Или возьму в замке зелья какого, за шиворот ему вылью и станет он дубовой колодой до конца дней.

– Девки местные тебе только спасибо скажут, – Яринка даже не испугалась грозных обещаний. – Так скажи, веришь мне?

Лешак смотрел на неё задумчиво, без улыбки. Но рассвет, занимавшийся за Яринкиной спиной, украсил его лицо золотыми и розовыми мазками. И до чего ж он в эту минуту был хорош, аж сердце мёдом растекалось.

– Верю, – с грустью сказал он. – И боюсь за тебя. Что принесу в твою жизнь только несчастье. Узнает хозяин, что мне кто-то по сердцу пришёлся – непременно попытается изничтожить этого человека. Лишь бы мне больнее сделать.

Вот тут бы Яринке испугаться по-настоящему и понять, что её невольное замужество может обернуться большой бедой. Но в какие это времена девки слушали разум наперёд сердца? Поди, и мир тогда бы рассыпался в труху.

Вот и сейчас из всей речи своего спасителя она явственно расслышала только два слова.

– А я тебе взаправду по сердцу? Не привираешь ради красного словца?

– Взаправду. С той самой минуты, как в первый раз увидел. Только понял это лишь сегодня, когда пуще смерти испугался, что водяник тебя утащит на дно. Потому и кинулся в драку, хотя он во много раз старше и меня бы мог запросто утопить. Но, видимо, добрые силы на нашей стороне, получилось тебя и Варю спасти.

Яринка вздрогнула – жабьи зенки речного чудища накрепко засели в памяти. Только бы не приснились теперь в плохую ночь, от такого страху и сердце остановится!

– Зато ты вон сильный какой. Колдовство твоё взаправду будто у настоящего лешего из быличек!

– Так я и не хуже настоящего, – парень невольно приосанился. – Всякое могу. Даже разбойника в дерево оборотить, который зверей лесных почём зря тиранит. Или людей. Ещё будучи мальцом на посылках у колдуна, превратил в осину подлеца, который девку из соседней деревушки снасильничать пытался. Девка, правда, от увиденного чуть умом не тронулась. Визжала так, что надорвала глотку в один миг. Удивительное дело – что обидчик листьями и корой покрылся, ей оказалось более страшным, нежени бесчестие и поругание…

Яринка в ответ лишь утешающе погладила пальцами его ладонь. Что уж тут скажешь? Она ещё вчера бы эту девку прекрасно поняла.

Так они и дошли практически до леса рука об руку. И увидели на опушке одинокий костёр. Лешак тут же зашипел от злости – какая сволочь бросила открытое пламя рядом с деревьями? А если погорит тут всё?! И хотел уже затушить, но Яринка ухватила его за рукав.

– В наших краях парни с девицами сговариваются о браке, прыгая вместе через огонь на Ивана-травника, – лукаво улыбнулась она. – Если опасаешься, что уйду – привяжи меня к себе клятвой. Я не нарушу.

Пламя отражалось в тёмных глазах, отблески его играли на бледном лице. Яринка запоздало вспомнила, что лесная нечисть, как и зверьё, очень боится пожаров и уже хотела извиниться и взять свои слова назад. Но лешак снова стиснул её пальцы, на этот раз – почти до боли.

– Хочу. Ибо я в первую очередь человек, а не чудище. Сама же сказала.

Миг – и оттолкнулись оба от земли и взмыли в воздух. Яринка почуяла, как россыпь искр легонько (спасибо мужским порткам под юбкой) куснула её за ноги – и вот уже оба стоят в густой траве под берёзовым пологом. И парень хохочет, запрокинув голову, ну совсем как человек. И Яринка хохочет вместе с ним – от внезапно нахлынувшего восторга. Всё получилось! Он смог!

А потом он хватает её в объятия и уже без спроса, без разрешения склоняется к лицу. И она подчиняется, запрокидывает голову, касается ртом его губ, пахнущих чабрецом и взваром. Кружится голова. Вкус мёда на губах, языке. Дрожь в ногах, слабость во всём теле. Жар, идущий от мужской груди, ощущается даже сквозь рубаху.

И мир будто замер вокруг, ожидая, пока они намилуются, придерживая рассвет, отводя чужие любопытные глаза. Никто из местных парней да девок на опушку так и не вышел, и костёр затух сам собой.

И потому Яринка не стала сопротивляться, когда её уложили на невесть откуда взявшуюся подстилку из мягчайшего мха. Когда непривычно тонкие и гладкие пальцы распустили завязки на вороте рубахи. Когда до одури сладкие губы заскользили по шее, осыпали поцелуями оголённые плечи. Только ахнула, когда мужская рука сжала полушарье груди, – не от стыда, от резкого, почти на грани с болью, удовольствия, вдруг вспыхнувшего внизу живота.

Лешак, похоже, воспринял её возглас иначе – убрал ладонь, и поцелуи его стали медленными и почти невесомыми. Он скользнул выше, от груди к шее, и со вздохом вернул ворот рубахи на место.

– Прости, – шепнул он, уткнувшись носом ей в волосы. – Я помню о правилах вежества. И не обижу тебя.

– Да я… – сладкий туман никак не желал отпускать бедовую Яринкину голову, она часто и тяжело дышала. – Сама же…

И даже ведь стыдно ни капли не было, вдруг мелькнула запоздалая мысль. Хороша невеста, ничего не скажешь, дня ещё с женихом не знакомы, а уже чуть ноги не раздвинула! И ведь не соврала ни капли: ляпнула ещё днём, что лучше с лешим ляжет, – и вот, пожалуйста.

– Не стыдись себя, – вновь раздался шёпот у самого уха. – Ты горячая, потому на ласку отзываешься сразу же. И доверяешь мне, потому и не боишься. Всё будет, ягодка-Яринка моя. Поженимся – и всё будет, и даже лучше, чем сейчас…

Так они и остались валяться в обнимку на мягкой лесной подстилке. Пахло свежим мхом, молодой берёзовой порослью, грибами и совсем чуть-чуть прошлогодними прелыми листьями. И травами для полоскания волос – от парня, положившего голову Яринке на грудь. Он почти не шевелился, только сопел тихонечко, поглаживая её по плечу. Она же перебирала тёмную гриву, пропуская между пальцами редкие седые пряди. И сердце сжималось от любви и сострадания. Так и поцеловала бы каждую из них.

Над краешком леса занималась заря. Едва заметные солнечные лучи раскрашивали мир золотым и алым, показывая его в лучшем виде. И казалось, что нет в нём ни горя, ни несчастий, ни болезней, ни одиночества. Только лес вокруг. Только седые пряди в её пальцах, тяжёлая голова на груди, которую и сдвинуть бы чуть в сторону неудобно, но даже шевелиться не хочется, настолько хорошо.

– Дай мне имя.

– Что? – Яринка, уже начавшая проваливаться в дремоту (всю ночь ведь не спала), даже не поняла сразу, чего от неё хотят.

– Дай мне имя, – повторил парень, глядя ей прямо в глаза. – Моё старое забрал хозяин, я не знаю, вспомню ли его когда-либо. А кличка, которую я получил взамен, оскорбительна, права сестрёнка твоя. Так дай мне новое. Кому это доверить, как не тебе?

Яринка призадумалась на краткий миг – и имя возникло в её голове, будто всегда там сидело. А теперь вдруг решило проявиться, вместе с достойным его обладателем.

– Ты мне жизнь сегодня ночью спас, считай, подарил. А потом и себя, не побоявшись через Иванов костёр рука об руку прыгнуть. Значит, Даром тебя назову. Ибо для меня ты и есть лучший подарок на свете.

Заря занималась над горизонтом, юная, ласковая, румяная. Как счастливая невеста. Как сама она, Ярина.

А вскорости в деревне заголосили петухи.

– Бабка уже проснулась наверняка! – Яринка подскочила с места, сонную негу как рукой сняло. – Ох, боги, увидит, что меня дома нет – ругаться будет до вечера! Грядки не полоты, не политы, да и воды в кадушке меньше половины, надо было натаскать, а мы забыли!

Да уж, воды им вчера вечером было вдоволь и без кадушки. Но бабке ведь этого не объяснишь. Опять начнёт попрекать, мол, лентяйки, только бы на гулянки с подружками бегать. И вроде понимаешь, что она это не со зла, а от большой усталости, но так не хотелось портить прекрасное утро большой семейной сварой!

– Не печалься, ягодка моя, не думай о заботах, всё само собой наладится, – лешак, ставший нынче Даром, чмокнул её в щёку. – Беги домой, я через поле дорожку проложу. Три шага, и ты на месте. Не моя там вотчина, ну да ничего. Я пока на седмицу пропаду, тоже работы по горло. Но приветы передам непременно, чтобы не скучала ты. А потом и сам явлюсь в гости. Будешь ждать?

Яринка в ответ улыбнулась и крепко-крепко его обняла.

– Одёжу подаренную носи смело, ты жених мне теперь, – и тут же спохватилась. – А дорожку через поле тебе можно прокладывать, раз не твоя вотчина? Там, поди, полевик живёт, а ну как осерчает?

– Не осерчает. Ему чревато – мыши у меня в лесу прожорливые, рожь да пшеницу любят, – Дар снова ехидно осклабился, как ночью в сенях. – Поворчит немного, да и пойдёт к лешему. То есть снова ко мне.

Торопливый и очень жаркий поцелуй, поворот спиной к деревьям, легонький толчок в спину – и Яринка шагнула в странный туман, вдруг клубами взметнувшийся из-под земли. Ещё шажок – и вышла у родной калитки. Прижала гудящую от недосыпа и счастья голову к дощатому забору, тихонько засмеялась.

«Ладно уж. Пусть бабка ругается. И пусть спать не придётся до самой ночи. Всё равно ведь хорошо…»

Так хорошо, как никогда в жизни до этого ни было.

– Яринка! – раздался окрик со двора.

Агафья спешила к ней, на ходу подвязывая передник, вымазанный в муке. Вид у неё был совершенно не сердитый, а даже немного растерянный.

– Яринка, кровиночка, ну прости меня, дуру старую! – запричитала она на ходу. – Это ты обиделась за вчерашнее, да? Никогда так больше не делай, не гробь себя! Я поворчу и отойду, а здоровье ни за какие деньги не купишь!

– Я… Чего? – Яринка оторопела.

– Да как же? – бабка всплеснула руками. – Я поднялась, гляжу – Варя спит, тебя нет. Думала, может, гулять с парнями ускакала. Выхожу на улицу – кадушка полная воды, двор выметен, на репище ни единого сорняка, грядки политы! Потом в бане рубаху твою домашнюю нашла, мокрую насквозь… Это ты воду таскала да облилась, ласточка моя? А потом погреться решила, потому и каменку затопила, чтобы домой не идти? Не стерпела вчерашних обидных слов? Ну прости меня за язык поганый, сама ж понимаешь, не со зла я…

И вот тут-то Яринка поняла, что имел в виду Дар, когда просил ни о чём не беспокоиться. И заревела в голос. От усталости, облегчения и запоздало накатившего страха (могла ведь утонуть нынешней ночью!) едва не подкосились ноги. Бабка охнула, распахнула калитку, обняла внучку, принялась гладить по голове.

– Пойдём, нечего соседям повод для сплетен давать, – шептала она. – Умничка ты у меня, вся в матушку. Но гробиться так всё равно негоже. Иди-ка, ложись спать. А до этого поешь, я блинов напекла и коров подоила. Сегодня ничего не делай боле, поняла? Отдохни хоть маленечко, ибо работа на земле да в доме никогда не кончится, свойство у неё, у проклятущей, такое.

Яринка молча кивала в ответ. Было стыдно, что ко всему этому добру она и пальца не приложила, а теперь притворяется, будто и впрямь трудилась целую ночь. Особенно перед Варей, которая тоже не спала, но ей вряд ли дадут отдыха. И перед бабкой с дедом – им пока придётся врать напропалую.

Но, с другой стороны, она работает, сколько себя помнит. Иная лошадь пашет меньше. И разве не заслужила она хоть немного счастья и спокойствия?

С этими мыслями Яринка вошла в избу, ополоснула руки и лицо, переоделась, подхватила с ароматной стопки ещё горячих блинов парочку верхних, нацедила в чашку молока. Задумалась, уставившись в распахнутое для свежести окно, – не раскроить ли сегодня ещё одну рубаху для Дара? Как раз ткань подходящая имеется. Или таки вспомнить о принятых в деревне правилах вежества и подарить ему к кожаному поясу ещё и вышитый?

Но дремота начала морить Яринку раньше, чем эти мысли успели окончательно оформиться в голове. Поэтому она зевнула, перебралась на полати между стеной и печкой, закуталась в одеяло и наконец-то забылась глубоким сном.

Глава 3

Гости званые да желанные

Седмица пролетела как один день. Хотя казалось порой, что время тянется мучительно медленно, будто толстая шерстяная нить в слишком узком для неё игольном ушке.

И вроде бы происходило что-то: люди лихие объявились за тридцать вёрст отсюда, обоз с пушными шкурами, ехавший к Торугу, ограбили. А князь в ответ вновь отправил часть дружины прочёсывать леса. В Листвянке тоже новостей хватало – дед Глузь спьяну сломал соседке, бабке Овсянихе, забор и теперь чинил его уж который день. Удивительно, что так долго, ибо сломал-то за один присест. Овсяниха от такого расстройства надумала в очередной раз помирать – не вышло. А жёнка бондаря Сергия, половину лета неловко переваливавшаяся с ноги на ногу, как утка, благополучно разродилась мальцом.

Но если раньше Яринка от подобных известий лишь отмахивалась, то сейчас и вовсе будто не слышала. Ходила, погружённая в думы, и настроение её колыхалось туда-сюда, как утлая лодочка на речных перекатах.

День после Ивана-травника она проспала. Встала ближе к вечеру, голодная и употевшая под мягким тёплым одеялом. Ополоснулась, переплела косу, пополдничала кашей с ягодным вареньем. Вышла на улицу, позёвывая в кулак, и тут услышала голоса из-за калитки.

Беседу вели бабка Агафья и староста Антип, злой, как сам диавол.

– Прошенька мой пришёл к обеду весь исцарапанный да побитый, с выдранными волосьями, – пыхтел он сердито. – И молчит, окаянный, не признаётся, кто его так уважил, хотя видно, что бабьё лупило. Это где такое видано, чтобы на безвинного спящего человека в чистом поле напасть, одеяло сверху набросить и отмутузить до синяков?! Смотри, Агафья, ежели узнаю, что твои девки в этом бесчинстве участвовали…

– Мои девки сегодня со двора и не выходят, умаялись после ночной вылазки, – степенно ответила бабка. – А насчёт безвинного Прошки я бы крепко поспорила. Раз отлупили, значит было за что. Али сам не догадываешься? И неча моих внучек зазря чехвостить. За своим отпрыском следи, клейма ставить негде. А будешь и дальше гадости говорить про Яринку с Варей – не видать тебе ни мёду справного, ни зелий от грудной жабы да парши, понял?

– Да я… – так и поперхнулся от злости Антип. – Да и не надо! Посправнее твоей старшой травники в округе имеются, к ним пойду!

– Иди-иди, и Прошку своего падлючего забери! – не осталась в долгу Агафья. – Может, у тех травников девки найдутся, к которым он лапищи начнёт тянуть, а от здешних отстанет!..

Яринка дальше слушать не стала – кинулась через двор к ограде, за которой обильно росли капуста, морква да лук всяческих видов. Там и вцепилась в ствол любимой берёзки с веткой поперёк забора, утирая выступившие от смеха слёзы.

Похоже, Варька, как проснулась, сразу удрала из дому, чтобы сообщить остальным девкам о гнусных Прошкиных делах. И те даже работу на поле ненадолго забросили, чтобы отомстить подлецу. Это что же получается, бабка их всех прикрыла? Ведь с утра в гости точно никто не заходил, она бы и сквозь сон услышала шумных сестрёнкиных подружек. Потому как щебетали они громче птиц, что весной ищут себе пару для продолжения рода.

«Хорошая она всё-таки, – с нежностью думала Яринка про Агафью. – И, если вспомнить, в присутствии других ведь нас не ругала никогда. Дома и за уши трепала, а на людях – ни-ни. Потому что мы одна семья».

Она прижалась спиной к шершавому стволу и прикрыла глаза. Солнце потихоньку клонилось к закату, лучи его ласково щекотали нос и щёки. В воздухе разливались ароматы полевых цветов и мёда – за репищем как раз стояли улья. А чуть ниже по косогору и до самой Коврижки, чьё русло огибало деревню стальной подковой, тянулся огромный луг с травой по пояс, а кое-где и по грудь. Её за нынешний год один раз уже скашивали под корень – через месяц снова вымахала, как ни в чём не бывало.

Настроение у Яринки было таким хорошим, что хотелось взять и запрыгать на месте, как серая котишка Мурка вокруг клубка бабкиных ниток. Одного только не хватало для полного счастья – Дара под боком. Ярина невольно замечталась. Вот снимут они проклятие – не могут не снять, обязательно что-нибудь придумают! – и заживут дружно, как Варька и хотела. Он и без лешачьих умений хорош и наверняка в помощи по хозяйству отказывать не будет.

А ещё Дар целовался так волшебно, что ноги подкашивались. Опыта в любовных делах у Яринки было мало, и весь сплошь дурацкий. Парни лезли к ней то со слюнявыми лобзаниями, то сразу же совали руки, куда не следовало бы. Ещё зачастую и под хмельком!

Дар же нынешней ночью будто пробовал её на вкус, как незнакомое, но изысканное лакомство. Осторожно, не спеша, не пытаясь схватить сразу всё. Никогда в жизни она подобного не испытывала. От воспоминаний вновь тягуче заныло внизу живота. Скорее бы седмица прошла!

И тут тонкие ветви-прутики берёзы, опушенные охапкой листьев, с тихим шелестом наклонились и сначала нежно пощекотали ей кончик носа, а затем погладили по щеке. Ей бы самое время испугаться, но нет, новые слёзы – уже от умиления – так и брызнули из глаз. Она развернулась стремительно, уткнулась носом в крапчатую кору и зашептала:

– Моя хорошая, передай Дару привет от меня, скажи, что я тоже… Скучаю, очень-очень!

И торопливо, пока не заметил кто-то из домочадцев, несколько раз коснулась губами берёзового ствола.

Следующий привет случился через два дня. Яринка сидела под берёзой, перебирая корзину с мелкими подосиновиками да маслятами, – бабка обменялась с кем-то из соседей на жбан мёда. Очищала грибы от хвои, налипших прошлогодних листьев да вездесущих слизней. И только с досадой подумала, что надо бы у Дара попросить действенного средства от этой напасти, как почувствовала резкий укол в босую ступню. Ахнула от неожиданности, наклонилась и увидела в траве здоровенного ежа размером с кошку. И как только пролез под забором такой упитанный?

Ёж встряхнулся и сбросил с колючей спины прямо к Яринкиным ногам свёрток из листа лопуха, перетянутого на концах длинными пучками травы. Внутри оказалась земляника – меленькая, но ровная, одна к одному. Не меньше двух пригоршней мужской руки. Яринка сунула одну земляничку в рот и замычала от удовольствия – ягода растеклась по языку сладчайшим соком…

Остановилась с трудом, когда от лесного дара осталась едва ли половина. Надо же ещё домочадцев угостить!

Ёж продолжал топтаться у ног, пофыркивая и тяжело дыша.

– Маленький, да ты пить, наверное, хочешь! – догадалась Яринка. – Я сейчас, сейчас, ты только погоди!

И ринулась в дом, прихватив корзину с грибами. Здесь она налила в миску воды, сгребла из корзинки со стола варёное яичко, затем чуть подумала и завязала в чистую тряпицу два пирожка – с творогом и малиной.

Колючий гонец охотно полакал колодезную воду, умял почищенное яйцо, глянул сначала на свёрток и девицу, опустившуюся перед ним на колени, затем снова на миску и скорлупу от яйца – и с тихим вздохом, в котором явственно читалось почти человеческое: «Да как вы мне надоели, два дурака, со своей любовью!», подставил спину под новую ношу. Яринка с улыбкой наблюдала, как он проворно перебирает лапками вдоль забора, пытаясь найти дыру, в которую можно пролезть.

Затем ещё на несколько дней округу затянуло серыми дождевыми тучами, и гости из леса не приходили. Привычно шелестела ветками берёза, никак не отзываясь на прикосновения. И Яринка в редкие минуты безделья бродила по избе и двору, вся в тоске и печали. В чувствах Дара она не сомневалась. Девок, которые не по нраву, спасать от гибели в чужую вотчину не кидаются. Ещё и рискуя собой. Но он ведь не просто парень, а проклятый лешак, что ходит в холопах у колдуна. И пусть власти у него местами поболя, чем у князя, – зачем она, если нет настоящей свободы?

«А вдруг беда какая приключилась? Вдруг колдун узнал, что у него невеста теперь есть, и наказал за это жестоко? – переживала она. – Или же водяной решил отомстить, или полевик, что я по его владениям безнаказанно бегала? И теперь Дар томится взаперти, и никто ему даже воды не подаст?»

Чтобы отвлечься от дурных мыслей, Яринка решила заняться делом – простирнуть немногочисленные нательные сорочки, а потом дошить Дару пояс и новую рубаху. Обережные узоры по вороту и рукавам потом пустить можно. Вдруг лешаку и вовсе носить их опасно, пока проклятие не спадёт?

Она собрала бельё в огромную корзину, поволокла в предбанник – к речке идти в сырую дождливую погоду не хотелось. И едва прошагала мимо дощатого нужника, стоявшего близёхонько к забору, как за ним раздалось басовитое хрюканье.

В дыре, так и стоявшей незаделанной после ежиного прихода, торчал здоровенный серый пятак. Яринка поначалу аж обмерла, затем перекрестилась. Видение не исчезло, лишь хрюкнуло ещё громче, будто с насмешкой.

«Да это ж кабан!» – догадалась она.

Перехватив сучковатую палку, Яринка двинулась к забору. Чего пришёл, громадина такая? Здоровый да неповоротливый, почешется боком о забор и повалит! Она торопливо придвинула к забору деревянную колоду для рубки дров, поднялась и взглянула вниз.

Кабан, похоже, явился через луг, только тамошняя высоченная трава скрыла бы его целиком. Сейчас он вжимался задом в кусты смородины, и на мясистой его спине стояла привязанной корзинка, доверху наполненная отборными белыми грибами. Но откуда их столько всего через седмицу после Ивана-травника? И красивые, один к одному! Яринка представила, какими вкусными они будут, если потушить их в сметане, и рот невольно наполнился слюной.

Зверь вновь хрюкнул, уже с явным недовольством – долго, мол, ещё будешь стоять? Она отогнула одну из досок, с трудом протиснулась со двора наружу. Но едва успела взять корзину в руки, как кабан вдруг жалобно взвизгнул и принялся чесать пятачком бока. Выходило у него это плохо – слишком неповоротливый, чтобы изогнуться, как следует.

– Гнус кровопийственный тебя донимает? – пожалела его Яринка. – Погоди, хрюнечка, я скоро вернусь!

Дома она с хитрющей улыбкой показала Варьке лукошко с лесными дарами, дождалась восхищённого аханья и жестами поманила её на улицу. Сама же прихватила несколько тряпиц, сосуд с полынным маслом и тот самый пояс, который едва успела закончить. Его она и положила в опустевшую кабанью корзинку, присовокупив туда же один из пирогов с заячьей требухой, которые вчера пекла бабка.

Варя поначалу аж вскрикнула, увидев за забором громадного зверя. Яринка сердито шикнула, напомнив про принесённое им лакомство, а затем скормила четвероногому гонцу пару морковок, вытащенных прямо с грядки, и принялась тереть покрытые щетиной бока тряпицей, вымоченной в масле. Вблизи кабан был не только страшным, но ещё и плохо пах. Но Яринка не морщилась, терпела – гостинец же от Дара передал. Варя постояла рядом, затем шмыгнула носом и принялась помогать.

Вскорости кабан, довольно хрюкая, побрёл назад, ломая кусты и унося на спине полупустое лукошко. Небо над головой потемнело, снова начал накрапывать дождь. Сёстры стояли рядом, уставшие, насквозь пропахшие полынью и зверем, который привык валяться в грязи, и довольно улыбались.

– Я девкам сказала, что Яринка жениха нашла, – шепнула вдруг Варя. – И он Прошку за поганым делом и видел. А что в лесу околачивался – так послали гонцом из Торуги в Коледовку, а через лес самая удобная дорога проходит.

– Может, не надо было? – забеспокоилась Яринка. – Он только в человека начал оборачиваться. А если нечаянно истинный облик примет?

– Истинный его облик как раз человечий, – стояла на своём сестра. И в этом вопросе ей можно было верить, уж побасенок она на своем веку слыхала прорву и от заезжих сказителей, и от местных стариков. – Главное – в церкву его не водить пока, вдруг пучить да крючить начнёт. Хорошо, что у нас в Листвянке её нет.

Затем помолчала немного и добавила:

– Дар у тебя хороший. Я над его словами подумала и решила с Ванькой поговорить. Оказывается, куколку ему батька дарить запретил, мол, деньги лучше потратить на что-то полезное. Он и купил платок да коромысло.

– Девятнадцать зим парню, а батьку до сих пор слушает, – покачала головой Яринка. – Дурной знак.

– Хороший, – Варька довольно прищурилась. – Как батьку слушает, так и меня слушать начнёт. Это в браке первейшее дело.

– Варя, ну ты даёшь! Думаешь о выгоде, как прожжённая баба! Ты хоть немного его любишь?

– Я не прожжённая, а мудрая, – степенно ответила сестра. – Насчёт любви – не знаю пока. Но мужик, который махоньких утяток жалеет, – хороший мужик. Ни жену с малыми детьми, ни скотину тиранить не будет.

Яринка только присвистнула. Ей бы Варькину уверенность! В хозяйственных делах, работе по дому и в поле, сборе целебных трав и составлении мазей, сбивании сметаны и варке хмельного мёда на продажу она разбиралась хорошо. А вот в отношениях между парнем и девкой не понимала ничегошеньки.

Но точно была уверена, что Дар ей по нраву. Как и она ему. И пусть они знают друг друга без малого семь деньков, всё равно их чувства взаимны. А это ли не главное?

* * *

На седьмой день после Ивана-травника Яринка не легла спать и после полуночи – так ей хотелось расквитаться уже с шитьём.

Они всласть намылись с сестрой в баньке после того, как полечили кабанчика от гнуса, постирали сорочки. Так как погода стояла ненастная, бельё развесили сушиться в светелке на чердаке, где стоял топчан с периной для сна. Обычно тут жили редкие гости – или сами девицы, если приехавшие не могли по каким-то причинам взобраться наверх, как покалеченный дядька Борис.

Здесь Яринка и ночевала уже которую ночь, в тишине, покое и уюте. Не так жарко, как в самой избе. Пахнет хорошо, свежим сеном и выстиранным бельём. Вдобавок затяжной дождь сегодня прекратился, и ночное небо в полуоткрытом оконце подмигивало россыпью звёзд.

Сейчас она открыла нараспашку и дверцу чердака – напустить побольше свежего воздуха. Отсюда в темноту двора уходила узенькая дощатая лесенка, которая оканчивалась практически в зарослях марьяшки, чьи белые венчики поникли, отяжелевшие после дождя.

До чего ж хорошо пахнет на улице! Яринка прикрыла глаза и блаженно зажмурилась. Так сладко, необычно! Она силилась понять, что это за аромат, затем до неё дошло – розовые лепестки. Лавочник, отец Ваньки, однажды привёз горсточку с самого княжеского подворья. Яринка их охотно выкупила, а потом использовала в притирках для лица и волос. Толку с них особого не было, краше она не стала. А вот дивный аромат сопровождал её долго, до следующего мытья.

Но откуда он здесь, когда запасы уже кончились?

Сбоку почудилось шевеление, Яринка вздрогнула, повернула голову и обнаружила, что вверх по лесенке ползут неведомые колючие побеги, покрытые аккуратными мелкими листьями. Вот она моргнула удивлённо, и прямо на её глазах завязались и тут же распустились алые бутоны дивной красоты. Такие же побеги расползались по земле вокруг избы, оплетая лавки, крыльцо и даже валявшиеся неподалёку вёдра.

Аромат от этого благолепия исходил воистину сказочный – давленая малина прямо с куста, вперемешку с травяным соком.

«Розы», – догадалась она, и сердце забилось в груди часто-часто. Такое мощное чародейство обозначало лишь одно – творящий его колдун где-то совсем рядом.

Или не колдун, а просто существо, которому подвластна природная стихия.

Дар смотрел на неё, выглядывая из-за забора, и улыбался.

– Ты такая красивая в этих цветах, – сказал он, не здороваясь, будто и не уходил никуда. – У хозяина на подворье есть иноземные картины в золочёных рамах, на них намалёваны красавицы из разных земель. Но ты… Ты лучше них всех.

Тёмные с проседью волосы были перехвачены шнурком. Рубаху и пояс он надел те, что подарила Яринка, а вот портки сменил на более плотные. Но главное – на плечах ладно сидел скроенный кафтан из зелёного сукна, ничуть не уступавший тем, что водились у княжьих людей. Яринка так залюбовалась видом жениха, что и сама его не поприветствовала. Только ляпнула невпопад:

– Что такое картина? И эти розы иноземные – они настоящие?

– Про картины я тебе потом расскажу, – пообещал Дар. – А розы – не совсем, это морок такой лешачий, но неопасный. Хотел тебя красотой порадовать. Ну что, пригласишь в гости?

– Конечно! – она так и подхватилась с места. – Сейчас только масляную лампу запалю. Домашние уже спят, ты сюда ко мне забирайся. Я как раз вторую рубаху тебе дошила, примеришь. Голодный?

– Нет, – Дар помотал головой. – Я недавно с рынка, что в Торуге, там и поел в трактире. Пора к обычной жизни привыкать, раз теперь повод появился из чащи нос высунуть. Мне-то через лес недалече, одна нога здесь, другая там. Не телепаться семь дней, как людям без лешачьей силы в крови.

Два удара сердца – и он перемахнул через забор, словно дикая коза. Ещё миг – и сапоги его ступили на дощатые половицы, усыпанные слоем сена. За спиной его виднелось звёздное небо. Яринка тихонько рассмеялась от счастья, ударившего хмелем в голову, Дар же молча распахнул объятия.

Он тоже пах свежевыстиранным бельём, а ещё травяным соком. За седмицу на нижней половине лица отросла щетина, от которой он оставил аккуратную волосяную полоску вокруг рта и на подбородке. Яринка уколола об неё кончик носа и возмущённо зафыркала.

– Пришлось отпустить, – покаялся Дар шёпотом, поглаживая её по волосам. – А то другие лесовики сказали, мол, так положено. Без хотя бы малых бороды с усами в ваших краях или отроки ходят, или содомиты. А мне ж перед твоей роднёй надо прилично выглядеть. Надумают ещё срамоту какую-нибудь…

– Ты поэтому так нарядился?

– Нет, для тебя. Ночью мне кому ещё показываться на глаза? Просто… привыкаю. И да, я это всё не украл, не подумай плохого. Монеты со старинного клада обменял на торжке на ваши медяки да серебрушки, на них и купил. И вот ещё!..

Он сунул пальцы в кожаный кошель, висевший на поясе, и достал оттуда ожерелье из медных и стеклянных шариков, блеснувших при скудном свечном пламени зелёным. Бусины мягко зашуршали, ложась в Яринкину ладонь.

– Это ж так дорого! – ахнула она. – Я такие в Листвянке только у старостиной жены видела.

– Не дороже тебя, – Дар чмокнул её в лоб. – Я же обещал, что будешь в золоте да аксамите ходить. Это вот первый к ним шажок. Побрякушки драгоценные я, правда, брать сегодня побоялся. Вдруг проследил бы кто за мной? Пришёл в рубахе да домотканых портках, а ушёл с дорогими цацками и в богатой одёже? Подумали бы, что вор. А золотишко из кладов старое, его лучше сбывать потихоньку, а не тебе носить. Мало ли, по какой причине оно в землю закопано. А если на нём тоже проклятие?

Яринка бы век так стояла, прижавшись щекой к его плечу, и слушала. Про потаённые клады, про лесные обычаи, да даже про жизнь у колдуна! Страшно, но очень интересно ведь. Дар, видимо, это понимал, потому продолжал говорить. Сообщил со смешком, что вепрь по имени Секач вернулся позавчера не только с гостинцами, но и благоухающий полынным маслом, от запаха которого шарахались все сородичи. Сам же кабан был счастлив, насколько может быть счастлив дикий зверь, – наконец-то его прекратили донимать вши да власоеды.

– Заявил мне на своём, на зверином, мол, всегда ты у нас был не от мира сего, зато невесту выбрал достойную, сердцем добрую, к зверям милосердную. Я, говорит, одобряю, – со смехом вспоминал Дар. – И щёки так важно дул, будто он лешак, здешним хозяйством заправляющий, а не я.

– Это теперь весь лес в курсе, что у тебя невеста появилась? – Яринка тоже заулыбалась. – Варя девкам растрепала, сейчас и по деревне слух пойдёт. Скоро и бабка узнает.

– Ну, весь или нет, а моя часть точно в курсе. Звери по болтливости своей от людей не шибко отличаются. А птицам ещё и проще, крылья за спиной, за час уже сплетню по всем закоулкам разнесли. А колдун далече отсюда, к нему зверьё моё не ходит, не летает и не ползает. Не любит его. И товарищи мои по несчастью тоже языки прикусят. Противиться его воле никто из нас не в силах, но уж не говорить всей правды – милое дело. Кстати, вспомнил я одну историю, ягодка. Десять зим назад одна девица увела-таки лешака из его владений, отвоевала своё счастье.

– Да ты что! – Яринка вмиг подобралась, отодвинулась в сторону, чтобы сладкий любовный морок не туманил разум. – Рассказывай скорее, да в подробностях!

Дар плюхнулся в кучу сена в углу, скинул сапоги и довольно охнул, вытягивая уставшие ноги. Яринка примостилась рядом.

– Я сам не знаю подробностей, ибо ещё в те годы старался больше времени в лесу проводить, нежели на его подворье. Но хозяин наш заявил, что освободит лешака от проклятия, если девица явится к нему ни голая, ни одетая, ни пешком, ни верхом, ни с подарочком, ни без подарочка. Она завернулась в рыбацкую сеть, приехала на детской палочке с лошадиной головой и притащила птицу, которая улетела, едва колдун взял её в руки. Ох, как он тогда рассердился! Да делать нечего, отпустил. Правда, потом жилось им нелегко, лешака по старой памяти всё тянуло в чащу. Среди людей тоска замучила. А хозяин наш с тех пор строго-настрого запретил детские игрушки да рыболовные сети на подворье таскать. Жаль, такая хорошая задумка была…

Дар снова сник, как в первую встречу, когда спросил Яринку, взаправду ли она пойдёт за него замуж, и заранее боялся ответа.

Яринка же и тогда не стала поддаваться смурным мыслям, и сейчас не собиралась этого делать.

– Значит, что-нибудь придумаем, – заявила она твёрдо. – И насчёт тяги к лесу… Если в бабкином доме жить будем, так вот он, под боком. Хоть каждый день в чащу бегай.

– Я примаком к твоей родне не пойду, – мигом нахмурился Дар. – Ещё не хватало! Уж найду, какой из кладов выкопать да продать. Хватит и на хоромы, и на золото с аксамитом. Только об одном переживаю, что будет у тебя со мной морока одна.

– После того как с репища у нас в одну ночь сорняки пропали, а вода в кадушку словно сама собой набралась? За такого мужа, как ты, наши бабы ещё и передрались бы. Так что не выдумывай. Я рубаху тебе ещё одну сшила. Встань-ка, примерить хочу по плечам, хватит ли ширины.

Она взяла в руки пошитую одёжку, встряхнула, избавляя от древесной пыли и возможных заноз. Сзади раздался шорох. Яринка повернулась и обнаружила, что Дар вешает рубаху, в которой пришёл, на верёвку, где уже болтались не только выстиранное бельё, но и кафтан.

– Ты чего? – выдохнула она, не в силах отвести взгляда от поджарого живота, по которому внутрь портков уходила дорожка жёстких волос. Сглотнула, когда лешак отодвинул сорочку, что висела на пути, и вышел на середину светелки. На груди его болтался незнакомый то ли оберег, то ли просто монетка на шнурке, Яринка даже приглядываться не стала. До монетки ли ей сейчас, когда под кожей, которая даже на расстоянии пахнет сухими травами и теплом чисто вымытого тела, вот так перекатываются мышцы? Когда мужская грудь, едва опушённая тёмными волосками, кажется такой… бесстыдной?

– А чего я? – нахально подмигнул он. – Сама же сказала, что надо мерять. Так давай, я готов.

Яринка, чувствуя, как от жара начинает пощипывать уши, подошла. Приложила рубаху к плечам – как раз, зря переживала. Сейчас впору было переживать о собственных ощущениях. Что с ней происходит? Или она мужиков в одних портках никогда не видела? Да их на поле ежедневно вот так по десятку ходит. Как от работы упарятся, рубахи побросают на уже скошенное и дальше пошли.

Но деревенские-то поплоше выглядели, чего уж там. Вон, Прошка весь в родинках да пятнах, ещё и пузо преогромное от сытой жизни. А Ванька, жених Варьки, был щеками пухл, а телом худощав и бледен. Да и разоблачаться на людях не любил, стыдился. Об остальных и говорить нечего, и смотреть не на что – самые обыкновенные мужики.

А Дар напоминал хищного зверя, который вышел на охоту за наивной девкой-зайчишкой. И нет, Яринка доверяла ему и знала, что дурного он не сделает… Но доверяла ли она сейчас самой себе?

Он будто чувствовал её смятение – усмехался вроде по-доброму, но так многозначительно, что уши продолжало жечь, будто крапивой. А затем вытянул рубаху из Яринкиных рук, кинул себе за спину, попав точнёхонько на верёвку, – и положил ладони ей на плечи.

– Чего глаза прячешь? Или не по нраву я тебе?

Яринка едва не фыркнула от возмущения. Понимает же, что к чему, и сам её дразнит!

– Или смущаешься? Так зря, обещал же, что не трону, пока с колдуном и со свадьбой вопрос не решён, и слово своё сдержу. Но ходить-то мне перед тобой в таком виде разве нельзя? – Он довольно оскалил зубы. – Чтобы ты видела, какое сокровище в мужья берёшь.

Вот уж сокровище: сам красив, а язык остёр, как бритва, даром что дичком в лесу живёт. Зубоскал похлеще здешних парней! Тем Яринка и ответить при случае могла, а здесь…

«Постой-ка, – вдруг мелькнула мысль. – А чего это не могу? Ему смущать меня, значит, можно, а мне стой да терпи? Не на ту напал!»

– Точно не тронешь?

– Обещал же, – тихонько шепнул он, привлекая её к себе. – Ничего не сделаю плохого и постыдного, ничем таким не обижу.

– Ладно, – Яринка постояла чуток, набираясь смелости, а затем обняла жениха крепко-крепко и провела кончиком носа от ямки у плеча до межключичной впадинки. Дар дёрнулся и с шумом вдохнул сквозь стиснутые зубы.

– Ты что творишь?!

– А что, нельзя? – Яринка захлопала ресницами. – Я же обещания такого тебе не давала. Неужто не нравится?

И скользнула уже губами вверх по его горлу до самого подбородка.

– Ярина! – зашипел Дар, кадык на шее дёрнулся под её губами. – Ты играешь с огнём!

– Так вели прекратить, и я тут же перестану, слово даю!

Ладони её легли на мужскую спину, пальцы пробежались по лопаткам сначала мягкими подушечками, затем – ногтями. И вот тогда Дар тихо зарычал ей в самое ухо.

– Зар-р-раза, да ш-штоб тебя…

– Леший утащил? – она рассмеялась. – Так утаскивай, чего стоишь.

Зря она это сказала – Дар тут же подхватил её на руки, будто она ничего не весила, и понёс к валявшейся в другом углу перине. Яринкино сердце стучало так, будто вот-вот выскочит из груди.

Похоже, сейчас ей впервые в жизни придётся сполна ответить за собственное ехидство. Но от одной мысли об этом вскипала в жилах кровь. И не верилось, что потом он передумает и уйдёт, окончательно поняв, что невеста его не так уж и хороша и вообще бесстыдница.

Но коварство Дара воистину не знало границ – он просто вытянулся на перине во весь рост, а её положил на себя. Принялся целовать, медленно и сладко – в губы, в изгиб между плечом и шеей, в мочку левого уха. Яринка плавилась в его руках, как масло в кринке, которую нерадивая стряпуха оставила на самом солнцепёке. Всхлипнула, почуяв, как в бедро ей упирается что-то горячее, твёрдое. Нечто такое, чему явно тесно в мужских портках.

И тут он бросил её целовать, а затем и вовсе заложил руки за голову.

– Я-то держу слово, сладкая моя невестушка. Обещал не трогать – и не трону больше. Так что давай уж сама, раз ничего такого не обещала.

– Ты! – у Яринки от возмущения вкупе с горячим желанием аж помутилось в глазах. – Да я тебе!..

И хотела было стукнуть его ладонью по голой груди, да коварный лешак вмиг сгрёб её запястья правой пятернёй, а левой обхватил за талию. Она и пикнуть не успела, как уже вытянулась рядом с ним, обездвиженная и гневно сопящая.

Больно не было. А вот обидно – очень даже.

– Нельзя, ягодка, – потихоньку шептал Дар в ухо, пока она лежала, повернувшись к нему спиной и едва не плача от невозможности унять пламя внизу живота. – Ты же сама меня потом не простишь. Не хочу я, как ваши деревенские, свататься приходить, когда невесту повалял уже по всем кустам и узнал и вдоль, и поперёк, и спереди, и сзади. Неправильно это.

Яринке очень хотелось с ним поспорить. Нет стыда в том, чтобы любить друг друга даже до брака, если сговорились уже, если обоим вместе сладко да хорошо! Неужто бросил бы, когда узнал, что невеста горяча? Сам же эту черту в ней нахваливал в первую встречу!

А Дар помолчал недолго и вдруг признался:

– Я на подворье у колдуна какого только сраму не нагляделся. Он же привечает колдовок да ворожей разных, а они за это своим чародейством его могущество поддерживают. Ох, чего они только не творят, ты бы видела! И с двумя, и с дюжиной, и при всех, не стесняясь. И зовут ещё – присоединяйся, мол. Только сам колдун ими брезгует. У него своя полюбовница есть, самая сильная из ведьм, Ольгой кличут. Красивая баба, умная, но опасная. Говорят, у неё в междуножье зубы растут, и только хозяина она укусить ими не может. Потому и шарахаются от неё остальные, мало ли…

– Зубы? В междуножье? – Яринка аж вздрогнула. Любовный жар, что перекатывался в теле тягучим клубком, растаял в один миг. – Ужас какой!

А затем новая думка в голову пришла, нехорошая. Раз уж такой разврат у колдуна творится, значит, и Дар тоже в нём участвовал? И так горько ей стало, аж слёзы в глазах защипали. Хотя, если здраво рассудить – они знакомы всего седмицу. Мало ли, что там до неё было? Лучше не спрашивать, зря только душу растравишь, да тревоги разбередишь…

И спросила, конечно, не удержалась. Дар внимательно на неё посмотрел, затем осторожно вытер предательскую влагу с её щёк.

– Честно тебе сказать? Ничего у меня ни с кем не было. Навидался-то я действительно всякого, тут опыта у меня столько, сколько у иных султанов заморских с их гаремами не бывает. А вот самому… нет. Я однажды глянул, как помощницы Ольги с другими лешаками, хмельного упившись, свальный грех устраивают, да причём в их нечеловеческом обличии – и будто отрезало. Потому на подворье и не появляюсь без крайней нужды. Лучше уж в лесу под ёлками спать, коренья жрать да с Секачом наперегонки бегать смеху ради. В последние пару-тройку лет ещё за тобой подглядывал.

Дар приподнялся и сел. Яринка даже впотьмах отчётливо видела, что он сам донельзя смущён, щёки аж полыхают.

– Не подумай дурного, я не смотрел, когда ты в реке плескалась да мокрая в одной рубахе из воды выскакивала. Хотя аж скулы сводило, так хотелось глянуть. Но когда закрывал глаза и думал о тебе, видел не всякое срамное, а глаза твои. Словно листья папоротника по осени, зелёно-рыжие. И взгляд твой – ласковый и строгий. И когда я о нём вспоминал – даже там, у колдуна, становилось легче.

Остатки гнева словно канули в небытие. Она сама уже села рядом с женихом, смущённо потерлась носом о его плечо. А тот вздрогнул и вдруг выпалил:

– Я не за себя боюсь, за тебя, понимаешь? Хозяин наш – злодей, конечно, но правила вежества хотя бы на людях соблюдает. И девок невинных не трогает. И если его слушаться во всём, можно как-то и прожить, охранники у него вон, как сыр в масле катаются… Но в последние годы он всё чаще требует заблудившихся людей не гнать из лесу, а ему приводить. Только пропадают они потом с концами, и куда – неизвестно. А я среди прочих его холопов самый непокорный и никого не привожу. Наоборот, стараюсь так народ шугнуть, чтобы вообще в чащу не лезли. Не хочу в его злодеяниях участвовать. Мало ли, может, он их жрёт заживо или кровь сцеживает для чернокнижных зелий. Ну, хозяин и злится. Раньше, бывало, и кнутом драл под горячую руку, сейчас терпит, скрипя зубами, – со мной порядок в окрестных лесах держится, звери да птицы других лешаков так, как меня, не слушают. Но найдёт моё слабое место – отомстит непременно. Поэтому и нельзя нам ни жениться, ни иного чего, пока он жив.

Дар замолк, оборвал сам себя на полуслове и опустил голову. Но Ярина поняла. Прижалась к его плечу ещё крепче.

– Прости, – виновато шмыгнула она носом.

Дара, её Дара – и кнутом?! За то, что был в первую очередь человеком, а не нечистью?

Лешак сжал кулаки.

– Чтоб он провалился, змей подколодный. Своими бы руками задушил, если бы проклятие не мешало. Сдохну, пока подберусь к нему вплотную. Или с ума сойду.

Яринка гладила его по руке, успокаивая.

– Теперь, кажется, моя очередь настала сказать тебе: «Не кручинься». Что-нибудь придумаем! У одной девки получилось, значит, и у нас получится. Надо голову только поломать как следует. Тут не сила нужна, а хитрость…

Так они и сидели бы, обнявшись, долго-долго. И любовалась бы Яринка украдкой на то, какой жених её ровный да хорошо сложенный. Если вниз смотреть, лёжа щекой на его плече, так хорошо всё видно. Даже то, на что невинным девицам и через одежду-то смотреть не полагалось, особенно до брака.

Да только вдруг из кучи сена в противоположном углу раздался внезапный визг.

– Чужааак! Хозяин, чужааак у дома!

Прежде чем Яринка успела заорать со страху, Дар сгрёб её в охапку и прикрыл рот ладонью.

– Тише-тише, ягодка, это свои, – и уже совсем другим тоном, высокомерным да недовольным, процедил: – Михрютка, у тебя совсем остатки разума под шапкой сгнили? Чего орёшь, как полоумный, чего невесту мою пугаешь?

– Прости, хозяин! – так же визгливо, но уже чуть тише отозвался голосок, и из соломы вылез человечек. До чего ж престранный: рубаха на нём алая, будто гребень петушиный, портки цвета запёкшейся крови, ступни босые да грязные, сам неподпоясанный. На вытянутой голове сидела широкая пятнистая шапка, ну точь-в-точь как у мухомора в лесу: красная, а сверху словно белый бисер просыпали. И росточком с мужскую ладонь будет, не боле.

– Это кто? – испуганно прогудела Яринка в Дарову ладонь. Отодвинула её от лица и добавила. – Я его визг слышала, когда мы в первый раз с тобой встретились, он про веники баял…

– Моховик, – с досадой поморщился Дар. – Помощничек в делах злодейских, растудыть его в качель.

– Злой ты, хозяин, – надул губы Михрютка. – Я тебе помогаю, перед колдуном покрываю, а ты…

– И лезешь вечно не в своё дело, за что и браню я тебя постоянно. А ты ещё и Яринку второй раз напугал.

– Так чужак же, – жалобно напомнил человечек. – Чичас всех разбудит, и старшая хозяйка вам всыплет по первое число.

Яринка решила ничему не удивляться. Ну, моховик. Маленький, размером меньше кошки. Подумаешь! Влюблённого в неё лешака уже ничего не переплюнет.

– Где чужак? – поднялась она с перины.

– Там! – снова взвизгнул моховик, указывая тонким корявым пальцем в окошко.

Если на сам чердак можно было забраться со двора через дверцу, то окошко его выходило практически к забору по левую сторону избы. За ним как раз росли те самые смородиновые кусты. Сейчас из них торчала голова Ваньки, жениха младшей сестрицы. Увидев Яринку, он заулыбался во весь рот.

– Яринка, здравствуй! А я к тебе! – Он сделал шаг и тут же зашипел – кусты по ту сторону никто не подстригал и не прореживал, и они успели изрядно зарасти чертополохом да колючками. – Поблагодарить хотел жениха твоего, ну и тебя тоже, что Варю надоумили со мной поговорить… Ой!

И тут же опустил взгляд. Было, отчего: Дар со свойственным ему нахальством высунулся между Яринкиным плечом и оконным проёмом едва ли не по пояс – как был, без рубахи.

– Благодари, – осклабился он многозначительно, и Ванька смутился ещё больше.

– Я не вовремя, да? Извиняйте, не хотел, слово даю, что не нарочно!

– Ладно уж, – махнул рукой Дар, скорчив при этом такую мину, будто их с Яринкой прервали на самом интересном месте.

Яринка возмущённо пихнула его в бок локтем. Лешак тут же прекратил изгаляться над наивным парнем, покаянно ткнулся ей лбом в плечо и сказал уже нормальным тоном:

– Сейчас спустимся, поговорим. Заодно и познакомимся. Чай, не чужие теперь.

Ванька стоял у забора, неловко переминаясь с ноги на ногу, – слишком худоватый и неказистый для жителей богатой Листвянки, которые в целом выглядели намного сытнее. Но если подойти поближе, можно было разглядеть и добрые светлые глаза, взирающие на мир с любопытством ребёнка, и кудри, что задорно топорщились надо лбом, и изгиб рта, который бывает лишь у весёлых людей, не привыкших держать камни за пазухой. Удивительное дело, и как такой парень вырос в семье лавочника, что думал день и ночь лишь о содержимом сундуков да кошелей?

Он, не чинясь, протянул Дару руку для приветствия, и тот хлопнул по ней ладонью так же легко, без раздумий.

– Рад знакомству. Я Иван, сын здешнего лавочника Игната. Ты из наших краёв? Чьих будешь?

– Из Торуги, на княжеском подворье служу. Езжу гонцом по всяким поручениям, – чуть с заминкой ответил Дар. – Как мимо Листвянки еду, так к Яринке и захожу. Сегодня вот ночью получилось. Звать меня Даром, а из какого роду я – к сожалению, не знаю. Сирота.

– Ничего, – Ванька посмотрел на собеседника с сочувствием. – Раз Яринке ты по нраву, значит, и мне тоже родичем будешь. Не страшно ездить в одиночку? У нас тут тати по окрестностям ошиваются, на позатой седмице двух мужиков из соседней деревушки обокрали да изувечили…

– Не боюсь, – мотнул головой лешак, затем с деланной хитрецой прищурился, предвосхищая дальнейшие расспросы. – Я родню Яринки больше боюсь, потому коня и привязываю в лесу. Он злой, только меня к себе и подпускает, лиходеям и вовсе башку копытом проломит, пусть только ближе подойдут. Да и волка не пожалеет.

– Так ты ещё сватов не засылал? – вытаращил глаза Ванька. – И среди ночи при этом к Яринке ходишь? А если кто чужой увидит? Хочешь, чтобы слухи про неё нехорошие пошли?! Ты ж чужак, тебя никто тут не знает!

– На днях зашлю, – Дар поднял обе раскрытые ладони, словно показывая, что пришёл без злого умысла. – Думаешь, легко найти в середине лета в княжеском дворе незанятого человека, который не только сам уважение среди народа имеет, но и близких знакомцев в вашей Листвянке? И придёт за меня словечко доброе замолвить? Меня родичи Яринины и погонят взашей, чужака. Кто родную кровинку отдаст незнакомцу из неведомо какого роду-племени?

Ванька согласно кивнул – и впрямь, как тут быть, если знакомых нет? Тем более про характер Яринкиной бабки знала вся округа.

Постепенно завязалась беседа. Ванька охотно рассказал про работу в лавке и про батькиных охранных псов, которые тоже злющие, не хуже Дарова коня, но это потому, что их обучали припасы от воров охранять. А в отношении к домашним и тем, кто с чистым сердцем в гости приходит, добрее и ласковее неразумных щенков.

– В псарне обучены, чтобы не только охраной были, но и защитой, и другом, – объяснял Ванька. – А ты как, любишь животину? Небось, в лесу всякого интересного насмотрелся, пока с поручениями ездишь?

Яринка испугалась – у Дара от такого вопроса аж глаза в темноте зелёным блеснули. Ибо и ежу понятно: хочешь приятное сделать лесному хозяину – спроси о зверях, что в его вотчине обитают.

Хорошо, Ванька ничего не заметил! А лешак охотно начал рассказывать о белках, меняющих шубу с рыжей на серую каждую осень, о закромах, которые они набивают доверху орехами и желудями, да так про них и забывают из-за скудной памяти. О зайцах, что зря слывут среди людей трусами, ибо могут вдарить задними лапами по носу даже волка, если тот покусится на зайчат. О медведях, которые после зимней спячки выползают на свет божий и падают ничком в густую траву, накапливая хоть какие-то силы под ласковым солнышком. И только потом идут искать пропитание.

Яринка потихонечку выдохнула. Нет, Дар не сболтнёт лишнего. Всё, о чём он рассказывал, знал любой пастух или охотник. Но Ваньке, сыну небедного лавочника, в чащу без крайней нужды не ходившему, его байки оказались в диковинку. Он стоял, едва рот не разинув, так ему было интересно.

Один раз только отвлёкся – на оберег, висевший у Дара на шее.

– Символ древних богов, да? – уважительно присвистнул он. – Я где-то видел уже подобное, не могу вспомнить где.

– Вроде того, – быстро сказал лешак, пряча оберег под ворот рубахи. – Всё, что от семьи моей осталось.

И продолжил разговор, как ни в чём не бывало. Тем более Ванька слушал охотно, а порой ещё и вопросы задавал о жизни того или иного зверя. Похвалился, что даже малевать их пробовал угольком на бересте, правда, батька-лавочник за это его выпороть грозился. Мол, глупости оно всё, только бесов тешить. Дар фыркнул с презрением и тут же поведал, что у иноземцев есть обученные люди, малюющие красками по холстине целые сады и красавиц, которых потом королям не стыдно показать. И никаких бесов это не тешит, а вот высказывания подобные отлично тешат чужую глупость и малограмотность.

Яринка не стала прерывать затянувшуюся болтовню, тем более она оказалась очень интересной. Но на всякий случай отправилась проверить, не разбудили ли они кого-нибудь. А то увидят её с чужаком любопытные соседушки и назавтра же бабке обскажут всё в подробностях, ещё и приукрасят. Мало ли, кого черти вынесут ночью за калитку.

Сама она из россказней Дара мало что поняла, но всё равно порадовалась, что жених у неё такой умный и уж грамоту наверняка не по одной книжке учил.

«Точно из знатных, у колдуна бы шиш его так наукам наставляли, – думала Яринка, обходя избу вдоль забора. Во дворе было тихо, даже собака не лаяла и не гремела цепью. – Украли его двенадцать зим назад, и ему точно было не меньше десяти. Значит, сызмальства обучали».

И оберег у него интересный, вроде бы даже с позолотой, а может, и из чистого золота. Яринка на чердаке не приглядывалась, что висит у Дара на груди, ибо тело жениха, снявшего рубаху, заинтересовало её намного больше. А когда глазастый Ванька на него указал, и сама присмотрелась повнимательнее.

Потускневший от соли, пота и времени, оберег представлял собой небольшой и плоский, словно монета, кругляш, на котором вставал на дыбы конь с длинным хвостом и развевавшейся по ветру гривой. Интересно, чей он? Хорошо бы поузнавать, не носит ли кто из княжьих людей подобные. Выходцы из благородных родов частенько считали себя потомками того или иного первозверя: тура, коня, сокола, медведя или ещё кого, такого же сильного и свободолюбивого.

Эх, съездить бы в город, поговорить с людьми! Да только никого ж она там не знает, кто ей, чужачке, откроется? Ещё и засмеют: небось девка-дура отдалась заезжему молодцу, даже имени не спросив, только оберег и запомнила. А теперь затяжелела от него и концов сыскать не может.

Она оглядела канавку у дороги и двор соседей Евсеевых. За ними возвышался кабак с закрытыми ставнями и запертой дверью. Вот уж где стояли засовы похлеще, чем в лавке у Ванькиного отца! Товар украденный хоть найти потом можно, те же псы по запаху отыщут. А брагу с медовухой – нет, только и гадать останется, в чьём ненасытном брюхе они осели.

И тут в кустах кто-то заворочался и захрюкал. Ярина сразу и не подумала испугаться – может, это Секач? Если уж моховик Михрютка не побоялся залезть в избу, то кабан вполне мог ждать хозяина где-то неподалёку.

В общем, она не отскочила, и зря – «кабан» вдруг с кряхтением встал на задние лапы, точнее ноги, и в свете луны, что как раз выкатилась из-за туч, показалась помятая Прошкина морда. Волосы, торчащие из-под шапки, прилипли к потному лбу. Рубаха разорвалась на груди, и в прорехах торчала неопрятная волосня, покрывавшая почти бабьего вида титьки – плод неуёмного потребления пирогов с ягодами да пива. Вот и сейчас от него несло сивушным духом.

– Напугал, дурень, – сердито выдохнула Яринка.

В голове тут же мелькнула мысль, что ещё седмицу назад она охотно назвала бы сына старосты лешим, но после знакомства с Даром… Как можно было вообще равнять эту образину с красавцем-лешаком?!

– Т-т-ты, – просипел в ответ сын старосты, смрадно дыша. – Я т-т-тебя, с-с-стервь… С-сглазила меня, небось. Девки надо мной с-смеются!

Он вытер с мурла пьяненькие слёзы и погрозил ей пальцем.

– Ходишь важная, как пава в тереме богатея… Брезгуешь мною.

– Совсем ополоумел, что ли? – Яринка отшатнулась в сторону. – На кой бес ты мне сдался? Домой иди, проспись!

– А ну с-стой! – зашипел Прошка не хуже змеи и шагнул из кустов, протягивая лапищи. – Неча хвостом вертеть, а потом пятиться! Ууууу, так бы и порешил всех баб! Все о мошне с серебром думаете, за неё и ноги раздвинуть готовы, а сами…

Сын старосты был пьян, и хмельная злоба придавала ему сил. Он скрючил пальцы на манер старой рассказчицы побасёнок, что изображала перед слушавшими её детьми бабу Ягу и потянулся к Яринке. Но испугаться она не успела. Едва уловимое движение сбоку – и она удивлённо ойкнула, схваченная за плечи и отдёрнутая в сторону. А Прошка с матюками и хрюканьем, достойным вепря Секача, со всей дури впечатался рожей в забор.

Тот дрогнул и заскрипел. С берёзы, что подпирала доски со стороны двора, на голову Прошке с шуршанием рухнуло прошлогоднее птичье гнездо.

– Т-ты кто? – рыкнул он, обернувшись и увидев незнакомого черноволосого мужика в дорогом кафтане.

– Жених это Яринкин, – ответил вместо Дара Ванька. – А тебе чего не спится? Шатаешься ночью, честной народ пугаешь, ещё и под хмельком. Не стыдно завтра будет в глаза отцу смотреть и соседям?

Ох, как же перекосилась морда у Прошки! Небось и протрезвел махом. У самого глаза загорелись не хуже, чем у лешака.

– Жених? – зарычал он сквозь стиснутые зубы, не сводя глаз с Дара. – Ишь, выискался! Ты кто таков? Откуда взялся? Ты вообще знаешь, кто я?!

– Знаю, – подтвердил Дар, и на лице его заиграли желваки. – Пугало огородное, которое за девками в поле подглядывает со срамными помыслами. Руки хоть мыл потом? Хотя, судя по виду твоей рубахи, мытьё и стирка тебе вовсе не любы. Зря, может, и бабы бы в твою сторону смотрели ласковее.

Прошка замер, переваривая услышанное. Так его ни разу в жизни не оскорбляли.

– Дар, ты что? – Яринка похолодела. – Это ж сын старосты! Антип и так житья нам не даёт, а если ты Прошку покалечишь…

– То есть в рожу двинуть ему нельзя? – лешак с деланной грустью оттопырил нижнюю губу, а потом ухмыльнулся: – Ладно, не очень-то и хотелось. Я к нему, вонючему, и прикасаться не хочу, брезгую. Да и опасно это, вдруг кулак в брюхе застрянет. Не у всякой бабы, что двойню носит, такое имеется.

– Да я т-тебя… – от злости Прошка принялся заикаться. Глаза его налились кровью. – Да я т-тебя, с-с-с…

– Сожрёшь? – подсказал услужливо Дар, отодвигая Яринку за спину. – Страшно-то как, я и портки уже обмочил. В твоё пузо мы с невестой, поди, вдвоём вольготно поместимся. Иван только поперёк горла встанет, уж больно локти у него острые.

Может, Прошка и побоялся бы лезть на высокого и крепкого парня, к тому же богато одетого. Явно не из простых и приехал издалека, а ну как прямиком с княжеского подворья?.. Но Ванька не выдержал и хрюкнул со смеху, и это стало последней каплей. Прошка взревел быком во время весеннего гона и кинулся на обидчика.

Дар сдержал обещание и бить в рожу не стал. Вместо этого сдвинулся к Яринке, а сам подставил ногу. Неуклюжий Прошка не успел остановиться, наткнулся на неожиданное препятствие и с воплем рухнул в траву.

– Всю округу, небось, перебудил, – посетовал лешак, поднимая изрыгающего хмельную брань Прошку за шиворот. – Охолонуть бы этой скотине немного. Где тут у вас родник какой или колодезь?

Задумчивый взгляд его остановился на канавке, что была вырыта у кабака.

– Какое, однако, справное местечко, – Дар прищурился, приподнимая сына старосты в воздух. Тот махал ручищами, пытаясь достать наглеца, но без толку, лишь рубаха его опасно трещала. – Как думаете, отсюда долетит?

И сам себе же ответил:

– Похоже, что нет. Надо поближе поднести.

Ещё с пяток ударов сердца – и Прошка непременно оказался бы в канаве. Но тут калитка хлопнула и на улицу вышла, подслеповато щурясь, Агафья – без платка, в тулупе поверх сорочки для сна. Две седые косы, что приличествовали замужним бабам, свободно лежали на плечах.

– Вы чего тут орёте? Прошка, ты опять нажрался, пакостник, и девок задираешь? На этот раз Яринку тиранить удумал?

Дар поморщился и разжал пальцы. Сын старосты снова рухнул на землю, но тут же с кряхтением принялся вставать.

– Эт-то он всё! – дрожащий палец, изгвазданный в земле, ткнул в сторону лешака, что стоял с самым невинным видом, сложив руки на груди. – Жених Яринкин! Это он меня бить-истязать удумал! Я батьке всё расскажу!

– Я тебя пальцем не тронул! – возмутился Дар. – Ты в бане не был седмицы две, не меньше, мне противно!

Агафья даже не изменилась в лице. И Яринка невольно позавидовала бабкиной выдержке. Сама же едва не схватилась за голову – кажется, объясняться придётся уже сейчас.

– Рассказывай, – милостиво дозволила бабка, будто княгиня в белокаменных палатах. – Пущай над тобой вся Листвянка уже в голос смеётся.

Прошка скривился, будто на больной зуб попало что-то твёрдое.

– Батька не позволит! – запальчиво заявил он. – Языки вам всем узлом завяжет! Забыли, гляжу, кто я, и кто вы…

– Да как же ж забыть? – Агафья подняла брови. – Первый во всей Лесистой Балке рукоблуд. За что и отлуплен был апосля ночи Ивана-травника. Уж каждая здешняя баба об этом знает теперь.

Она сделала ещё шаг и угрожающе нахмурилась.

– Слухай сюда, гад ползучий. Ежели не уберешься немедля восвояси, а потом ещё и начнёшь языком трепать о том, что здесь произошло, – вовеки невесту себе в этих краях не найдёшь, понял? Бабье племя, может, и тихо живёт, перед мужиками не высовывается без нужды, да только жисть спортить могём, мало не покажется. Расскажем по всем деревням, чем ты занимаешься, за женщинами на покосе подглядывая, так ни одна девка и стоять с тобой рядом не захочет, побрезгует. Пусть тебе потом батька у басурман жену покупает. Отстань от Яринки и нашей семьи, по-хорошему прошу.

И то ли до Прошки и впрямь начало доходить, что он здесь в меньшинстве, то ли Агафьины слова звучали не в меру грозно – но сын старосты вдруг разом сник. Затем обвёл всех нехорошим мутным взглядом, сплюнул себе под ноги да и побрёл восвояси, пошатываясь и бормоча бранные слова. Только шапка, подбитая бархатом, осталась валяться в траве.

И тогда бабка Агафья посмотрела на Дара. Тот не стал дожидаться, пока вопросительный взгляд её сменится на нелюбезный, а потому сразу взял быка за рога.

– Я вас ещё не знаю, но уже люблю, – заявил он. – Спасибо, что остановили. А то я бы его в той канаве искупал всенепременно.

Бабка искривила рот – непонятно, пыталась сдержать ругань или смех. Потом ответила, так же степенно и с достоинством, как и до этого разговаривала с хмельным Прошкой.

– Ишь ты, прыткий какой. Насчёт любви погоди пока. Ванюшка, иди домой, соколик. Варя всё равно спит, я будить её не пойду, назавтра работы много.

Дождавшись, пока Ванька торопливо пожмёт Дару ладонь и скроется за поворотом, где стояла богатая изба лавочника, бабка сложила руки на груди.

– Рассказывай, – велела она без обиняков.

Лешак лебезить не стал, корчить из себя невесть что перед деревенской старухой – тем более.

– Даром кличут на княжеском подворье, а как в детстве звали – того не ведаю, сирота я. Родных своих никогда не видел и не знал. Служу… – он снова запнулся, – по разным поручениям. Письма вожу по Лесистой Балке, грузы ценные, но небольшие. Я быстрый, и конь у меня под стать. Только он зол дюже, лишь меня к себе подпускает. Я его оставляю в лесу у тракта. Иначе он бы ржанием всю округу перебудил.

Бабка кивнула – объяснение её вполне устроило. Но тут же нахмурилась.

– Что ж ты днём не явился в избу честь по чести, не познакомился с нами? Почему о том, что у старшей внучки жених появился, я узнаю от блудливого поросёнка, по недоразумению вышних сил рождённого человеком?

Тут уже устыдилась Яринка.

– Бабушка, милая, мы хотели сказать, честное слово!..

Дар шагнул вперёд, вставая с ней рядом.

– Хотели, – кивнул он. – Я через два денёчка вновь буду тут проездом из Чурилково. Собирался как раз подгадать, чтобы днём мимо Листвянки проехать и к вам в гости зайти, познакомиться.

Помолчал чутка и добавил:

– У меня честные намерения в отношении вашей старшей внучки. И мы не охальничали, пусть здешний лес будет свидетелем моим словам!

«Разве что самую малость», – Яринка прикусила нижнюю губу, чтобы не рассмеяться.

Однако именно последние слова бабке явно понравились. Во всяком случае нахмуренный её лоб разгладился.

– Добро. Будем ждать в гости, – и тут же строго сказала: – Яринка, тебя жду во дворе. Попрощаться дам, смущать не буду, сама молодой была. Но засиживаться неча, вы ишшо жених с невестой токмо на словах.

И ушла, плотно прикрыв за собой калитку. Стоять за забором, подслушивая, не стала – было слышно, как шуршат под её шагами камушки, усыпавшие тропинку к дому.

Яринка со вздохом облегчения кинулась Дару на шею.

– Я уж думал, со двора метлой погонит, – зашептал тот, стискивая её в объятиях. – Пришлось бы искать каких-нибудь ваших знакомцев из иных деревень, зачаровывать или подкупать, беря в поручители.

– Спасибо, что украсть не удумал, – зафыркала Яринка, уткнувшись носом в богатую ткань кафтана.

Пальцы, поглаживавшие её по плечам, чуть дрогнули.

– Мог бы. Но я человек, а не чудовище. И хочу в твой дом войти как полагается.

– А твоё проклятие? – Яринке стало тревожно. Как не вышла Дару боком его же собственная тайна.

– Ну, в избу-то вашу я заходил спокойно. Мимо красного угла с божницей бродил, мимо печки. И ничего, ветки из спины не полезли, листьями не оброс. Может, пища ваша человеческая помогла. А может, и проклятие не такое сильное, как я раньше думал. Или его потихоньку снимает даже твоё присутствие.

И Дар крепко, но бережно прижал её к груди.

– Пора мне, ягодка, – и запустил себе руку под ворот рубахи, доставая и снимая с шеи оберег. – Возьми, пожалуйста, пусть у тебя побудет эти дни. Ваньке ещё раз покажи обязательно, вдруг и впрямь вспомнит, где подобное видел. Это всё, что у меня осталось с детских лет, с поры, когда я ещё не был лешаком… – и вдруг выпалил. – Придёшь завтра в полдень? Туда, где краюху на пенёк клала. Я встречу. Подумаем, как знакомство с твоими стариками грамотно обставить.

Яринка кивнула, стискивая в пальцах кругляш, оплетённый кожей. Лёгкое касание горячими сухими губами её рта – и лешак исчез, просто шагнув под сень небольшой берёзовой рощицы, что как раз начиналась от угла их забора.

Бабка обнаружилась во дворе – неужто переживала за непутёвую внучку, решив её дождаться? Или же надумала потихоньку скандал закатить, втайне от домашних?

Но нет, Агафья просто стояла, растерянно озираясь и принюхиваясь.

– Яринка, я перетрудилась, может, сегодня или от жары голову напекло… Да только розами мне пахнет. Вот отсюда и до угла избы. Аккурат как лепестки, что отец Ванькин с княжьего подворья привозил. Не чуешь ничего?

От наведённого Даром морока не осталось и следа. Но пахло во дворе и впрямь как в райских кущах. Да и ладони Яринки до сих пор хранили аромат нежного колдовского цветка, достойного княжеских садов.

– Это от меня, бабуль, – живо нашлась она. – Дар несколько капелюшек привёз с торжка в крохотном сосуде. Много брать не стал, побоялся, что обманут, подсунут дрянь. Сказал, в следующий раз побольше купит. А ещё бусы подарил, зелёные такие, стеклянные…

– Ишь, расщедрился, ну надо же, – бабка покачала головой. И вроде как с усмешкой, но Яринка видела – не сердится. Наоборот, такой дорогой гостинец внучке её явно обрадовал.

А затем тихонько сказала:

– Дар твой – наполовину степной басурманин, тебя это не пугает, не смущает?

– Как басурманин? – опешила Яринка. Она даже и не думала о происхождении лешака. Просто найти бы его родню!

Басурман она самолично видала только в Торуге и то издалека. Были они коротконоги, коренасты и круглы лицом. Глаза раскосые, лисьи, кожа тёмная, задубевшая под ветрами да палящим солнцем. Не зря кое-где народ звал их копчёными.

Дар же отличался от парней из дружины, что приезжали в своё время забирать выздоровевшего дядьку Бориса, лишь цветом волос и бровей, ну и глазами, походившими на тёмные спелые вишни. А форма их привычная, как у местных. Кожа светлая, и росту с шириной плеч у него хватало. Да, статью богатырской он не обладал, ну так и драться его учили разве что сызмальства, до того, как колдун украл. Поди и забыл, как клинок в руке держать.

Потому и не заподозрила Яринка в женихе чего-то необычного. И нет, его происхождение совершенно не смущало, о чём она бабке и призналась сразу же.

– Хорошо, – взгляд Агафьи неожиданно потеплел. – Догадываюсь я, почему он сирота. Сколько зим ему, чуть больше двадцати?

– Больше. Но насколько – он не ведает.

– Я зато ведаю, – и бабка вдруг опустила глаза. – Четверть века назад творилось на границах светопреставление, как ты помнишь. То мы их селения выкашивали да жгли, то они – наши. Тогда едва замирились с ними, дядька Борис в этом первейшее участие принимал, несмотря на то что едва кметем успел стать. В первую же большую битву вместе с сыном ихнего хана, сопливым Бузулеком, попали в яму, да такую огромную, что поодиночке вовек не выбраться. Просидели почти седмицу и договорились как-то о мире, иначе пропали бы непременно от голода и жажды. Не доверились бы друг другу – вовек бы не вылезли. С тех пор и начали потихоньку вражду сводить на нет. Ох, сложно было, даже мы тут в глухом краю страху натерпелись, а что творилось там, где княжий двор стоит, да ближе к степям – и помыслить жутко.

Яринка кивнула, до сих пор не понимая, что к чему.

– Как ты можешь догадаться, в таких войнах перво-наперво страдают бабы. Мужикам-то чего, они год дерутся, год брагу вместе хлещут. Откупились вирой за посеченных в битве родичей, остальным велели козни не строить и наново вражду не разжигать. Потому и растёт и тут, и там уж второе поколение без войны и без злобы… Вот только про бабьё, что от ихних распрей больше всего мучилось, позабыли, будто так и надо. Мол, нашему племени и так положено век от века страдать, – Агафья невольно скрипнула зубами. – И можешь сама угадать, почему во время войны на свет появлялись дети навроде твоего Дара. Никому не нужные, напоминающие матерям о таком, что хотелось забыть накрепко.

Тихо-тихо было вокруг. Только шелестели берёзы за забором, да сонно посвистывали в листвяных кронах ночные птахи. Да у Яринки скрутило всё внутри от разом навалившейся боли. Чужой боли, но разве ж меньше она от этого стала бы?

– Так-то вот и было, внученька, – нехорошим ровным голосом сказала Агафья. – Потому он и сирота, и родню не помнит свою. Хорошо, грех на душу его мать не взяла, не удавила безвинное дитя сразу после рождения. Подкинули куда-то или иным путём избавились… Эй, да ты ревёшь никак? Прекращай, ну чего развела сырость в самом деле!

Она сгребла широкими ручищами хлюпавшую носом Ярину в охапку и крепко-крепко прижала к груди.

– Всё наладится, горюшко моё. Приедет в гости твой Дар, посмотрим с дедом на него. Не чванлив ли, не злоблив, не охальник ли навроде Прошки, не лжец ли. Уж гнильё завсегда видно в человеке, это вам, девкам, легко голову задурить. А мы, старики, хоть и подслеповаты становимся со временем, да сердце у нас зоркое. И ежели подлец он – погоним со двора, уж не обессудь. А ежели добр нравом да тебя любит и вправду…

Бабкина ладонь погладила её по затылку.

– А ежели любит, то и наплевать, какие там иноземцы поганые в его родню затесались. Их, может, в живых уже и нет, и кости сгнили. А дети не должны страдать за грехи отцов.

– Бабушка… – захлёбывалась тихим плачем Яринка, уткнувшись Агафье в грудь. – Бабушка, да почему ж люди такие злые, почему мир их не берёт?! Неужто не хватит на всех земли, хлеба, рыбы в реках, зверья в лесу? Почему больше всех мучаются испокон веков самые слабые и безвинные? Да как же можно?..

– Как можно – одни боги ведают, – вздохнула та, продолжая поглаживать внучку по макушке. – А я считаю, даже в самую нелёгкую годину надо человеком оставаться, а не сволотой. Тому же мы с дедом и вас с Варькой учили. Но то мы. А как и чем другому жить – уж каждый для себя сам решает.

Берёзовые ветви качались над их головами, ласково шелестели, будто рассказывали: ничего, пусть сейчас больно и тяжело, но завтра будет новый день. И все печали растворятся в лучах золотого и ласкового солнышка, как щепоть соли в яишенке, поджаренной для гостей хлебосольной хозяйкой.

Глава 4

Лихие люди

Спала Яринка плохо. Половину ночи проплакала, обнимая так и не надетую Даром новую рубаху. От сочувствия к несчастным бабам и ко всем малым да слабым, оказавшимся во время той войны меж двух жерновов. И от стыда со злостью – на саму себя.

С малых лет она считала, что судьба их с Варькой изрядно обидела – родителей лишила, у деда здоровье отняла. А её вдобавок наградила неприглядной для здешних краёв внешностью, на которую липли только охальники да похабники. И то зубоскалили промеж собой, что хороша Яринка разве что титьками да мягкостью бёдер. А морда конопатая, и по плечам с грудью будто медную крупку рассыпали.

«Поглядеть бы ей промеж ног, вдруг и там рябая?» – гоготал как-то на посиделках Прошкин дружок Венька. Она, конечно, потом его подкараулила у пруда и одёжу под камень попрятала, пока языкастый подлец купался. Ох и весело же было смотреть потом из кустов, как он пробирался чужими огородами к родной избе, прикрывая срамоту сорванным по дороге лопухом!

Со скуки ведь Яринка и придумала себе однажды, что уставшая вусмерть бабка её не любит, ей только дай повод покричать. А Варька – что женишок её глупец и тиран, коромысло вместо куколки купил и грамоте особо не жаждал учиться.

От скуки да спокойной жизни, в которой хватало горя, но не случалось по-настоящему великой беды, которая подминает под себя целые города. Теперь Яринка понимала, что старая Агафья берегла, как умела, двух подрастающих девиц от всякого лиха. Гулеванить особо не пускала, иногда и запирала дома, если те начинали задавать неуместные вопросы – почему подруженькам можно на посиделках с парнями на ночь оставаться, а им нельзя? Почему в лес надолго и далеко тоже нельзя, а уж в город съездить, даже в сопровождении кого-то из местных мужиков, тем более? Яринка с Варей однажды засобирались в Торугу с соседом Евсеем – сдать перекупам на торжке свечи с мёдом и посмотреть на заморские корабли, на которых привозились редкие шелка да сукно, да диковинные звери – богатеям для показа и увеселений. Агафья, естественно, никуда их одних не пустила. А когда сама собралась в княжеское городище, оказалось, что корабли те пару дней как уплыли и ехать с ней сестрам смысла уже не было.

И как же они за это обижались на бабку, словами не передать! Даже грозились порой в разговорах друг с другом выйти замуж непременно в чужую деревню и никогда больше в Листвянку не возвращаться.

А нынче Яринка осознала, что большой мир страшнее, чем казалось двум наивным дурёхам, жившим в глухом медвежьем углу. Что с юными девками по дороге в Торугу могло случиться и самое плохое, такое, что представить себе страшно. Тут её Прошка порой обижает, но его можно шугнуть, и отстанет до следующего раза.

А с лихими чужаками как быть? Ведь Евсей даже с помощниками не отбил бы их от разбойников. А с озлобленными врагами, что врываются в чужие избы с огнём и мечом, и плевать, кто встретится на пути – мужик или дитя, старуха или молодая девка? Девка даже лучше. Её можно с особым наслаждением втоптать в грязь, оставить на теле и в душе раны, которые никогда по-настоящему не заживут.

Самое страшное, что могло случиться с мало-мальски приглядными девицами, едва начавшими невеститься, в их жизни уже не случилось. Всё, они взрослые, а ещё полны сил, которые позволяли противостоять житейским невзгодам. И голова на плечах имеется, и разума в ней худо-бедно, но хватает. И за это стоило благодарить именно Агафью, которая дала внучкам вырасти вдали от всех опасностей, а ещё спасла от нищеты, бесчестия, необходимости отдавать себя в чужие жадные руки за кусок хлеба. От ненужных и ненавистных детей, которые виноваты лишь в том, что отцом их стал душегуб и насильник.

И ещё до слёз было жалко Дара. Ярина понимала: если бабка права насчёт его происхождения, несчастного мальчонку могли просто увести в лес и там оставить, даже к лешему не понадобилось бы посылать. Но тут же на ум приходили слова матушки, которую она помнила очень смутно, – лишь ласковые руки да кроткий взгляд голубых, как у Варьки, глаз. Маленькая Яринка однажды явилась домой в слезах – Прошка, и тогда отличавшийся поганым нравом, кинул в неё комок грязи, обозвав уродиной. Тогда матушка перебирала ей встрёпанные волосы и шептала, что Прошка дурак, потому как дети, рождённые в любви, не бывают некрасивыми. А ведь они с отцом очень-очень её любят!

Батька же ласкать да нежить детей не особо умел, поэтому лишь погладил её мозолистой ручищей по затылку и пообещал привезти с ближайшей ярмарки новёхоньких игрушек. А потом пошёл и оттаскал Прошку за ухо, не испугался ни визга на всю деревню, ни последующего гнева старосты Антипа.

«Они меня любили, и Варьку тоже, – думала Яринка, пялясь опухшими от слёз глазами в потолок. – И бабка с дедом нас любят. А мы принимали это как должное, ещё и сердились, что любят не так, как нам хочется. До чего же стыдно, сквозь землю бы провалилась – и то бы не помогло!»

Но теперь именно матушкины слова грели болевшее от переживаний сердце, и Яринка хваталась за них, как утопающий за жердь, протянутую с берега. Дар красивый, красивее на белом свете нет. Значит, родители точно любили и его, и друг друга. А что один из них родом из далёких степей – так всякое бывает. Боги порой так распоряжаются людскими судьбами, что не угадаешь, в каком из краёв найдёшь своё счастье.

Ночка выдалась бестолковая. Поэтому вскочила Яринка с петухами, спустилась на улицу, ещё не продрав как следует сонные глаза, умылась дождевой водой из кадушки – и сразу же принялась хлопотать. Задала курам зерна, собрала с насестов яйца, подоила и покормила коров, проведала пчёлок. Занесла в избу молоко – будет, чем Варьке заняться сегодня, сметана сама себя не взобьёт – и пару бадеек воды. Агафья как раз хлопотала около печки.

– Уже вскочила? И чего тебе не спится?

– Да я в лес хотела сегодня сходить, трав-то так и не насобирала на Иванов день, – виновато опустила взгляд Яринка. – Как раз к закату должна назад поспеть. Пустишь?

– За травками-то? – бабка хитро прищурилась. – Да пущу уж. Али молодой я не была?

Яринка так и вылетела из избы, сославшись на забытый в бане гребешок для волос, а на самом деле едва сдерживая смех.

«Зря Дар про Чурилково упомянул, оно же тут всего в десяти вёрстах, конному обернуться туда-сюда и пары часов хватит, – думала она, наливая в шайку прохладной водицы, чтобы уже нормально ополоснуться и переодеться. – И понятно, что гонец не будет два дня ждать передачки на княжий двор где-нибудь в комнатах у мыльни или у старосты. А найдёт, чем себя занять, встречами с девицами в том числе. Надо было хоть Коледовку упомянуть, она подальше…»

Оделась в лес, как обычно. Только рубаху взяла потоньше, из приятного, по-особому выделанного льна, что будто ласкал кожу – бабка в своё время удачно обменялась на здоровенный жбан мёда с кем-то в Торуге на ярмарке. Ткани как раз впритык хватило на нательное и ей, и Варьке. Да оберег, что лешак вчера дал, нацепила и сразу же сунула под вышитый ворот. Здешнему люду видеть его нечего, а Дар порадуется.

И лишь когда она с корзинкой выходила за околицу Листвянки, её вдруг окликнул Стенька, сидевший под сторожевой башенкой с кувшином кваса.

– Яринка, ты сильно далече не забредай, хорошо? Лихие люди в округе шарятся, до сих пор их поймать не могут никак.

Ярина лишь кивнула в ответ. Разговаривать ни с кем не хотелось – ну их, весь настрой на важное дело собьют. Так и перебежала поле с лукошком в охапку, молясь про себя, чтобы никто больше из знакомых по пути не встретился.

Едва она ступила под листвяной полог опушки, как дышать стало легче. Тропинка стелилась под ноги, уводя подальше от поля и людей. Берёзки шелестели ласково, где-то в вышине стучал по корявому стволу длинноносый дятел – ну точно мужик, прибивавший в их доме полки пару зим назад. Ещё бы шутил за работой похабно – и не отличить друг от друга.

Яринка и раньше не особо боялась чащи, а сейчас и вовсе будто пришла к себе домой. И готова была поклясться, что мухоморы вдоль тропинки нарочно стоят ровнёхонькими рядами, будто вояки на княжеском смотре. Как ни крути, а красивый гриб, хоть и ядовитый. Глядеть на него приятно, ежели мимо бредёшь.

Не удивилась она, и завидев тот самый злополучный пень, на который седмицу назад клала краюху хлеба, чтобы задобрить здешнего хозяина. Только теперь лежал на нём венок из папоровых листьев с вкраплениями лесной марьяшки и плакун-травы. И до чего ж восхитительно смотрелись белые лепестки вперемешку с пурпурными венчиками! Не хуже, чем в уборе какой-нибудь заморской королевишны.

Яринка засмеялась.

– Выходи, Дар! Я же знаю, что ты здесь.

Миг – и лешак встал на тропе, довольно улыбаясь. Понимал, что нежданный гостинец пришелся по душе. И снова возникло чувство, что они и не расставались на ночь. Будто ушёл Дар по делу какому и тут же вернулся.

– Примерь, – сказал он вместо приветствия.

Яринка послушалась. Тёмные глаза жениха будто засветились изнутри.

– Венец для лесной княгини, – торжественно объявил он и склонил голову.

– Шутишь, что ли? – зафыркала Яринка. – Какая я княгиня? Простая деревенская девка. Нашёл, кому поклоны бить.

Впрочем, слушать подобное было приятно. Да и венок сел на лоб и макушку как влитой.

– Ни капли не шучу. Я здешнего леса князь, а ты моя невеста. Значит, княгиня. А как одолеем колдуна и снимем с меня проклятие – будет тебе настоящее золото со смарагдами да яхонтами.

Дар шагнул к ней вплотную, положил руки на плечи. И Яринка не выдержала, сама потянулась к его губам, прикрыв глаза – от стеснительности и одновременно предвкушения. Наградой ей стал поцелуй – быстрый, горячий, подминающий под себя остатки её воли. Век бы так стояла, чувствуя, как наливаются приятной истомой колени и низ живота, как скользят мужские ладони по плечам и спине, как теребят будто в нетерпении узорчатый поясок на юбках.

– Удивительная ткань, – прошептал лешак, оторвавшись от неё, чтобы перевести дыхание. Глаза его уже походили на колдовские зелёные огни, что заманивают путников в лес и на болото, и Яринке несказанно это нравилось. – Мягче шёлка, хоть и не такая гладкая. А как пальцы ласкает! Поженимся – только в ней ходить у меня будешь.

– Дар, ты знаешь, сколько она стоит?

– Не знаю и не хочу. Это твоё дело, цены на торжке знать. А моё – деньги давать на всё, на что пальцем покажешь, – и он рассмеялся. – Кажется, так принято в хороших семьях?

– Если только в богатых, там, где нужды нет.

– И у нас не будет. С чего бы? У меня тайников с золотом да серебром по всему лесу на три жизни вперёд припасено. И старинных слитков, и иноземных монет. Обменяем на наши деньги в городище или в порту и будем жить припеваючи.

Солнце грело затылок, лёгкий ветерок обдувал чуть взопревшую под косой шею. И Яринка снова запрокинула голову и потянулась к губам жениха.

– Я бы даже без денег с тобой жила, – призналась она. – Не верю, что не придумали бы, как заработать. Когда в семье лад и никто не ленится, остальное потихоньку приложится само, мне так бабушка говорила. И вот ещё что скажу – богатства у нас и не водилось никогда. А вот любви хватало на всех, пусть и вперемешку с трудностями. Я только вчера окончательно поняла, как же нас с Варькой любят, хоть и ругают порой на все корки.

– Знаю, что и без толстой мошны тебе мил, – Дар легонько дунул ей в ухо, отчего по телу прошла приятная дрожь. – Потому и нет сейчас на белом свете человека счастливее меня. И плевать на хозяина, ведь со мной ты, а вместе мы придумаем, как его одолеть. Я сам уже в это верю, с каждым днём больше и больше. И от этой веры словно цепи невидимые спадают с плеч. И рассказывать посторонним про его злодейские дела тоже проще теперь. Может, и впрямь проклятье истаивает потихоньку… А бабуля твоя от усталости бранится. Ну да ничего, скоро всем вам станет полегче жить, я помогу. А пока пойдём.

– Куда?

– Ко мне в гости. А то я у тебя дважды уже был, а ты у меня ни разу. И не переживай, со мной можно весь лес обойти за часок-другой.

Яринка и не переживала. Да, понимала, что доверие к нечаянному жениху перешло все разумные границы. Но всего за семь деньков он уже показал себя с самой лучшей стороны. Не могут люди, жалеющие совершенно чужую старуху, а до этого спасшие жизнь малознакомым девицам, быть погаными даже в глубине души.

Шагнули раз – и лес вдруг выровнялся по сторонам тропы сплошной стеной, подёрнутой туманом. Шагнули другой – и встали у крохотного озерца, так походившего на синюю чашу, расписанную золотом, подобные купцы из-за трёх морей привозили. Дорогущие – жуть, Яринка такие лишь в лавке Ванькиного отца видела, и те стояли не на продажу, а для привлечения зевак, местных и заезжих. Глядишь, купят чего-нибудь, пока глазеют.

Лес здесь был другим. Высоченные сосны подпирали небо, и Яринка, сколько ни силилась, не могла разглядеть их верхушки. По стволам то и дело мелькали озорными молниями рыжие беличьи хвосты. «Тут! Тут! Тут!» – носилась под сумеречными кронами нехитрая и прерывистая песнь дятла. «Красиво-сиво-сиво!» – отзывалась ему из кустов близ озера крохотная теньковка. «Прришли-прришли-прришли!» – радовался над их головами сизокрылый скворушка.

А вот тропки под ногами больше не было. Землю покрывал сплошняком мшистый ковёр, щедро усыпанный разномастными шишками. Покачивался под ногами, мягко обволакивая ступни в кожаных поршнях. Пахло грибами, хвоей и жирной влажной землёй.

В хоровом пении лесных жителей Яринка не сразу услышала знакомое хрюканье и едва не упала, когда под коленки ей приветливо ткнулся здоровенный пятак. Но не рассердилась, вместо этого со смехом принялась чесать за ушами уже знакомого вепря, запрокинувшего морду вверх. Нижние клыки у него были жёлтыми от времени и пугающе торчали из пасти, но маленькие глазки смотрели весело и доверчиво. И до сих пор пахло от щетинистой серой кожи полынным маслом.

– Секач, не наглей, – строго сказал Дар, но в глазах его тоже таилась улыбка. – Яринка вообще-то моя невеста, ты не забыл? Мою голову ей и чесать. Кыш, поганец! Пеньку в карты вместо зайцев проиграю!

Кабан в ответ разинул пасть и взвизгнул – Яринка могла поклясться, что насмешливо.

– И не дерзи, а то шиш тебе в следующий раз, а не половинка пирога Яринкиной бабули!

Лес вокруг походил на сказочный терем с внутренним двориком, в котором неведомые чародеи создали пруд неземной красоты. По поверхности его бежала лёгкая рябь. Солнце играло в ней золотыми бликами, так похожими на иноземные монеты. По берегам стелился белокрыльник, нежные белые чаши его робко выглядывали из-под мясистых листьев. Белка в не по-летнему пушистой шубке прыгнула Яринке на подставленную ладонь, обнюхала пальцы в поисках съестного, разочарованно дёрнула усами – и только рыжий хвост мелькнул в кустах.

– Здесь звери такие доверчивые, – удивилась она. – У всех лешаков так?

– Нет, только у меня. Я умею с ними дружить и договариваться, потому они мне скорее товарищи, чем какой-нибудь народ в подчинении. Иначе нельзя. Как мирить тех, кто поссорился и не может поделить территорию? Как помочь раненому или покалеченному в драке? Это же не всегда приятно, а порой ещё и очень больно. Потому и подчиняется мне здешний лес как родному. И хозяин меня терпит, хотя будь его воля – уже давно бы гнил в подземелье.

Лицо Дара вдруг стало непривычно жёстким. Яринка, почуяв перемену в настроении жениха, живо сделала шаг к нему и обняла.

«Ежели беда какая мужика гнетёт, так надобно его успокоить да утешить, – наставляла когда-то их с Варей бабка. – Ибо горести да невзгоды, хоть и неизбывны в людском веке, но всё же конечны. А жену, что поддержала в лихую годину, мужик не забудет и в лучшие времена».

Помогло. Дар тихонько выдохнул, уткнувшись носом ей в волосы.

– Я же непокорный. Раньше по юности он меня колотил за это постоянно, пока другие лешаки не возмутились. Дескать, служим тебе верой и правдой, а ты с нашим братом вот так? Мы хоть к месту и привязаны, и обличие на людское насовсем сменить не в силах, но какую-никакую собственную волю всё же имеем. Поэтому теперь почти не колотит, а больше опутывает заклинаниями, да без толку – я всё его злое чародейство переплавляю со временем в собственное могущество. Вдобавок эту часть бора оставить не на кого, здесь зверьё мне под стать. С ними договариваться надо, а не повелителя корчить. Я умею, а у других не выходит. Потому тут у меня богатств хватает – и леса хорошего навалом, и зверей тоже: и волков, и рысей, и медведей, и мелочи всякой разной. И вот этой толстой морде невесту скоро отыщем, – лешак протянул руку и сам погладил Секача промеж ушей.

Яринка задумалась над его словами, а затем вспомнила вчерашний разговор с бабкой.

– Дар, а ты знаешь, что в тебе басурманской и нашенской крови пополам? Может статься, именно это тебе и помогает?

– Знаю, – кивнул он. – Тоже думал над этим. Но нет, в лешаках ходят ещё двое украденных когда-то детей, что рождены матерями от иноземцев. Оба подчиняются, как и положено. Одного из них хозяин вдобавок больше других ценит и почти не трогает, потому как отпрыск его народа – ляхов. И имя у хозяина ляшское – Твардош…

Дар ахнул, едва окончив фразу, прикрыл рот ладонью, словно испуганный мальчишка. Затем уставился на Яринку во все глаза.

– Я его имя перед незнакомыми ему людьми теперь произносить могу, – прошептал он изумлённо. – Раньше не мог, рот будто ядовитым чем до мяса жгло. Похоже, проклятие и впрямь спадает рядом с тобой!

Яринка в ответ только головой покачала. Вот уж дали родители имечко колдуну в своё время! Чуяли, небось, какая тварь из него вырастет.

– А давно он здешним хозяйством управляет? Князь Мирослав, люди баяли, ляхов велел гнать в своё время поганой метлой из наших краёв. За то, что они прямо в его посаде едва заговор не учинили.

– Хороший вопрос, – Дар дёрнул плечом. – Видать, не всех до конца прогнали. Иноземцы два с лишним десятка зим на нашей земле сидели и вон какие корни пустили! С места не сдвинешь и не найдёшь, даже если захочется. На подворье к нему могут только звери провести или другие лешаки, но им запрещено. Если только не расколдует их кто, не обратит в человека, не накормит и не умоет водицей из церкви. Вот тогда можно попробовать договориться…

Дар присел на пенёк, тоже затянутый мхом снизу доверху, и потянул Яринку к себе на колени.

– Я слышал как-то болтовню хозяйских ведьм обо мне. Одна причитала, мол, хорош собой Дубина, даже жалко его. Убьёт дурака непокорного хозяин рано или поздно. А вторая отвечала: «Неча было любимое дитя воровать, на них его чернокнижие вполсилы действует, сам же знал, кого украл». Я тогда избитым лежал и сил не нашлось спросить, взаправду ли они знают мою родню. А когда очнулся, они обе исчезли куда-то и с концами… Подозреваю, не без участия Твардоша.

Яринка всхлипнула и обняла Дара крепко-крепко. Будь он проклят, тот колдун, три тыщи раз!

– Я тоже думаю, что тебя родители любили, – шепнула она. – Матушка моя говорила, что от любви рождаются только красивые дети, а ты…

И смутилась, прикусив себе дурной язык. Но Дар услышал.

– Я – что? – немедленно потребовал он объяснений.

– Очень красивый, – выдохнула она, чувствуя, как от смущения горят щёки. – Я таких, как ты, и не видела никогда.

Дар издал странный звук, будто очень хотел прыснуть со смеху, но сдержался. Вместо этого притянул Яринку к себе ещё ближе, уткнулся носом ей в шею. И принялся целовать нежное место меж шеей и плечом – осторожно, не спеша, будто пробуя на вкус.

– Скажи это ещё раз, – прошептал он, и от его дыхания у Яринки по спине забегали мурашки.

Сладко, до чего же сладко! Она прикрыла глаза, запрокинула голову, подставляя горло под чужие ласки. Венок соскользнул с её волос, упал за спину в траву.

– Красивый… Очень… Лучше во всём мире не бывает…

– Ещё…

Птичий неугомонный щебет будто стих, подёрнулся пеленой. Гул в ушах заглушил его – так пела кровь в жилах, разгорячённая, молодая, живая. Яринка нетерпеливо завозилась у жениха на коленях. Хотелось чего-то иного, нестерпимо хотелось, аж до стеснения в горле. И не думалось больше ни о чём.

Мужская ладонь сжала девичье колено, сминая юбки, а затем и подол нижней рубахи. Сдвинула досадную помеху в сторону и заскользила уже по голой коже – горячая, сильная. В низ живота Яринке будто плеснули жидкого огня. Она всхлипнула и подалась навстречу ласкающим пальцам.

Но Дар словно ощущал тайное и мучающее невесту пламя и теперь нарочно издевался, не давая ему выхода. Пальцы его гладили, дразнили, выписывали по коже узоры, да только не там, где с каждой минутой становилось всё тяжелее, всё жарче. Остановить бы его, ведь не за этим она сюда пришла. Да и Секач где-то рядом. Сквозь пелену сладкого морока, окутавшего разум, Яринка явственно слышала его хрюканье. Смотрит же. А вдруг понимает всё?

Но мысли её, спутанные и бестолковые, напрочь перекрывало ощущение огненной волны, что плескалась и билась изнутри, ища выход, не давая даже вздохнуть спокойно.

– Не… могу… больше, – Яринка удивилась собственному голосу, такому хриплому, словно горло её вовек не знало воды.

Дар с неприкрытым торжеством засмеялся, запрокинув голову. А затем резко и без предупреждения впился в шею жадным поцелуем, одновременно просовывая ладонь между её бёдер. Туда, где будто неведомый охотник натягивал до предела тетиву.

И тетива лопнула, едва пальцы коснулись разгорячённого лона. Пламя выплеснулось наружу вместе с Яринкиным криком и дрожью, сотрясающей тело. Внутри что-то сжималось и разжималось в такт биению сердца, и было это так восхитительно и сладко, что аж слёзы брызнули из глаз. Она непременно рухнула бы на землю с мужских коленей, не придержи её Дар свободной рукой.

– Ну ты даёшь, – шептал он, целуя её мокрые щёки. – Так быстро!.. Горячая… Моя…

– Твоя, – шептала она в ответ, всхлипывая и дрожа. – Твоя…

Тело покинули последние крохи силы. А мягкий лесной ковёр так и манил к себе, звал вытянуться во весь рост. Да и на пне неудобно: то ли обнимают друг друга, то ли держатся, чтобы не упасть. А главное – ей-то, сидящей боком, можно лишь оглаживать жениховы плечи и часть спины, до всего остального не дотянуться. И Яринка сползла с чужих коленей на землю, потянула Дара за собой.

– Тоже хочу, – выдохнула она, ужасаясь собственной смелости. – Можно?..

Чего именно она просила, и вслух произнести было бы стыдно, особенно незамужней девке. Но Дар будто ждал этого – сгрёб её в охапку, да так и лёг с ней на землю. Яринка успела увидеть вепря, жевавшего неподалёку остатки венка. Лешак проследил за её взглядом, а затем поморщился.

– Секач, скотина невоспитанная… Иди лесом! Сидит тут, зенки выпучил, уши развесил! Больше не на что во всей округе посмотреть?!

Вепрь едва успел укоризненно хрюкнуть в ответ, как вдруг невесть откуда потянуло холодом. У Яринки озябла спина. Дар приподнялся на локте, с тревогой огляделся по сторонам.

– Что-то нехорошее надвигается.

Не успела она ответить, как от ближайшей сосны донёсся знакомый уже визг.

– Хозяин!.. Хозяйка!..

Михрютка, похожий на мухомор-переросток, выкатился клубком из-под корней, поправляя алую шапку.

– Да что ж это такое? – рявкнул Дар. – Не чаща, а торжок посреди Торуги! Какого беса тебе надо именно сейчас?! Оставьте нас в покое, ни поговорить не даёте, ни… иное что!

– Дык это… – оторопел Михрютка, и ротик его исказился в горестной гримасе. – Там это… На хозяйкину деревню лиходеи напали! Конные! С железом и факелами!

* * *

Как оба летели назад, Ярина потом вспомнить не смогла. Спасибо Даровым лешачьим умениям. Шаг-другой – и оба вывалились даже не на опушке леса, а посреди ржаного поля. Лишь частокол да забор бабкиной избы отделяли их от родного Яринкиного двора.

Вот только не было больше частокола. Вместо него торчали из земли порубленные доски, и щепа валялась по сторонам, будто кто-то лупил по ограде с размаху здоровенным топором.

А крыша избы занималась пламенем – не меньше десятка горящих стрел торчали в стрехе и около печной трубы. Если бы не дождь, ливший накануне, она бы уже полыхала не хуже закатного зарева перед морозами.

Крики доносились с середины деревни – бабий визг, мужская ругань, лязг оружия. Пахло гарью. Похоже, напали на Листвянку сразу с нескольких сторон, придя огромной ватагой. И в этот раз даже не попытались выломать ворота. Зачем? Если лиходеев два десятка, и все на лошадях да при луках. Подпали стрелы да выпусти – и начнётся пожар. Листвянским будет не до защиты ворот.

«Это уже не попытка поживиться чужим добром, это самый настоящий разбойничий налёт», – мелькнула в Яринкиной голове заполошная мысль. Вот завопил Ванька, и у неё похолодело нутро, но следом вдруг раздался многоголосый мужицкий вопль и рычание собак.

– Кобелей своих выпустил, – выдохнул Дар прямо на бегу. – Но против оружной шайки даже такие собаки долго не протянут.

Он влетел во двор первым. Старая Агафья, перемазанная с ног до головы печной сажей, скрючилась у бани. Лицо её было мокрым от слёз, платок сбился на плечи, открыв седую голову.

– Ногу… свернуло вбок… – залопотала она, словно малое дитя, едва завидела обоих. – Не могу ступить… Дед… в избе! Варька у соседей, а тама чужаки к ним во двор въехали…

По ту сторону забора, где стояла изба Маришки Евсеевой, как раз донеслись гулкие удары – кто-то пытался высадить входную дверь.

Дар замер лишь на миг.

– Береги! – мотнул он головой в сторону рыдающей Агафьи.

И кинулся в горящую избу. Яринка успела заметить – стиснул зубы и кулаки, преодолевая страх. Ведь нет для лесных обитателей ничего страшнее пожара. Но переживать было некогда – Яринка кинулась к бабке, усадила ту на крыльцо бани, проворно ощупала ногу.

– Ничего страшного, бабуль. Жилу потянула да через колено… Подыши, пройдёт.

Легко сказать! Лиходеи вот они, за забором. Как ещё к ним никто не забрался? Может, повезло, что их изба на самом отшибе? Банда буянила в кабаке – даже досюда доносился звон глиняной посуды и вонь браги – да во дворе у Евсеевых. И в середине улицы, где и разворачивалась основная битва.

– Варька… – Агафья всё никак не могла успокоиться, рвалась из Яринкиных рук. – Варька у Евсеевых…

На пороге избы в клубах дыма показался кашляющий Дар. Зелёный кафтан, купленный вчерашним днём на торжке, дымился в нескольких местах, на рукавах зияли прорехи. Старый Еремей сидел у него на горбушке, стискивая плечи одной рукой, а другой – скрученный рушник, из которого торчал угол иконы. Бабка ахнула, громко и с облегчением.

– Бежать сможете? – Дар ссадил деда рядом на крыльцо бани. Дождавшись мотания головой, помрачнел. – Ладно, тогда слушайте. Если полезут во двор – закройтесь изнутри бани. Яринка, поливай стены водой из кадушки. Ежели подпалят – дышать только через мокрые тряпки на лице.

И оглянулся, пытаясь рассмотреть через забор, что происходит в соседнем дворе.

– Трое, оружные. Ломают вход. Варвара у соседей?

Ответом ему послужил грохот двери, рухнувшей с петель. И бабий вскрик – у самого их забора.

– Варька! – ахнула Яринка.

И верно. Сестрица, чумазая и зарёванная, пыталась пролезть через сдвинутую доску, но не получалось. За спиной её всхлипывала Маришка Евсеева, лохматая и в одной рубахе – не иначе как волосы собирались умащивать Яринкиными снадобьями, потому и не оделись для встречи гостей. Дар кинулся к ограде, выломал сразу две доски, втащил ревущих девок внутрь.

– Батька с матушкой к старосте пошли на разговор, мы одни в избе были, через окошко вылезли, – затараторила Маришка, вцепившись лешаку в локоть, как старому знакомцу. – Лиходеи пса зарубили, во дворе всё покрушили, потом в избу начали ломиться…

Яринка растерянно переглянулась с бабкой. Каждому ведь известно: любая шайка во взятом поселении перво-наперво шарит по избам, овинам да амбарам в поисках самого ценного. Режет мужчин и стариков, насильничает баб, вяжет детей – перепродать потом иноземцам на невольничьи рынки. А уж потом, упившись хмельной браги, идёт крушить, ломать и жечь дотла.

– Они пришли убивать, – подтвердил её догадку Дар. – Это не лесные тати. Их кто-то нарочно наслал на Листвянку, чтобы устроили здесь светопреставление.

В калитку грохнуло. Да так, что запор едва не вылетел из дощатого полотна вместе со скобами. И во двор вошла смерть.

У смерти были кольчуги, покрытые грязью, кровью и копотью. Факелы и мечи в пятнах руды. Смерть скалилась зло и радостно, упивалась близкой добычей. Глаз у ней было много, шальных и голодных. Вспыхнувших, будто волчьи, при виде зарёванных девок в одних рубахах.

Наверное, так же входили смерть и боль четверть века назад в избы, которым не посчастливилось стоять близёхонько от мест, где бушевала война. Где железо с хрустом и влажным клёкотом разрывало живую плоть, входило в открытое горло, незащищённую спину убегавших селян. Где дети теряли родителей в один миг. Где старики взывали ко всем на свете богам, упрашивая забрать их жизни, только бы уберечь от беды внуков, – но никто их горячие мольбы не слышал.

Где немытые и пропахшие брагой мужики рвали на части женщин и девиц, едва начавших невеститься. Грубо, целой сворой. Калечили, уродовали, подминали под себя, задирая подолы, разрывая рубахи в клочья. А потом, если повезёт, дарили истерзанным бабам быструю смерть клинком по горлу. Если же нет…

Яринка стояла прямо, не смея даже сглотнуть от ужаса. Это разожравшемуся Прошке легко было при случае залепить кулаком в харю, когда он совсем терял берега. Или другому кому, налакавшемуся хмельной браги до умопомрачения.

Ныне пришедшим страшно было даже заглядывать в глаза – бесов чёрный огонь плясал в них. Ни капли пощады врагам. Сломать. Измучить, изуродовать, и плевать, кто по ту сторону – старик или баба, дитя или собака, что кинулась защищать хозяина.

– Гля, мужики! – загоготал первый, тыча клинком в сторону Дара, замершего истуканом. Маришка так и не выпустила его руки. – Этот петушок, похоже, с княжеского подворья залетел! Дюже нарядный, будто девица на выданье!

– Так даже лучше, – отозвался второй и смачно харкнул на землю. – Башку ему отсечь и на колья у ворот насадить. Пусть дружина полюбуется, как на пепелище приедет.

– А с остальными что? – спросил третий, с нехорошим прищуром разглядывая деда с бабкой. Те тоже не двигались. Куда уж теперь? Агафья-то успеет скрыться в бане, а Еремей ни за что. Он и на ноги не подымется без чужой помощи.

– Старичью руки-ноги переломать, вздёрнем потом на воротах, – второй снова сплюнул. – Девок…

И глаза его, наполненные звериной злобой, остановились на Яринке. У которой и до этого ледяной пот стекал по спине ручьём. А сейчас от страха совсем перехватило дыхание.

– Конопатую мне. Я титьки, как у ней, люблю, – и он оскалился. – Шоркать меж ними дюже сладко. А если ещё и рот разинет пошире, так вообще…

И вот тогда глаза Дара полыхнули. Словно с самого дна глубокого омута поднялось зелёное пламя.

А затем подул ветер, да такой, что в нём разом потонули и визг отшатнувшейся Маришки, и хоровые вопли душегубов. Волосы лешака заструились вокруг головы, как живые, посветлели на глазах. За спиной охнул дед Еремей.

Яринку пробрал озноб от макушки до пяток – злодеи, ворвавшиеся во двор, вопили и корчились, но из безобразно разинутых ртов не доносилось больше ни звука. Они менялись на глазах – тела их корёжило, вытягивало вверх и в стороны. Вот на одном из них лопнула кольчуга, не выдержав крепости отвердевшего и посеревшего тела. Вот глаза у второго заволокло прозеленью, миг – и прыснули из крапчатого лица ветви, наливаясь свежей листвой.

Полста ударов сердца – и встали рядком у калитки берёзка да два тополя, зашумели, сгибаясь под порывами ветра. Пламя, успевшее вылизать крышу избы до горелых пятен величиной с корову, потухло ещё раньше. Маришка, белая от ужаса, стонала сквозь ладонь, которой сама себе зажимала рот. Варька просто не сводила с Дара глаз, и по щекам её струились слёзы. Дед Еремей держал перед собой икону, и руки его ходили ходуном от нервной дрожи.

У Яринки непременно подкосились бы ноги, не успей она ухватиться свободной рукой за дощатые, чуть покосившиеся перила банного крыльца.

И только старая Агафья не двинулась с места. Лишь на лбу её выступили мелким бисером капельки пота.

– Кто ты? – а вот говорила бабка с усилием, будто горло у неё сузилось до размеров ендовы для церковного масла.

Дар закусил губу. Яринка видела – мало не до боли. Не так он хотел свести знакомство с её семьёй. Не липким страхом войти в дом, не чудищем, от которого прячут детей, о котором говорят лишь украдкой и шёпотом. Носят угощенье на опушку, молясь про себя – только бы не вышел, только бы не показался!

Но всё же ни одной жилки не дрогнуло в его лице. Не дрогнул и голос, давший ответ.

– Лешаком люди кличут. Проклят я сызмальства, украден у родной семьи колдуном, против воли служу ему много зим. Но пусть боги, хоть старые, хоть новые, покарают меня прямо на месте, если замыслил против вас хоть что-то дурное. Если пришёл в ваш дом с камнем на сердце и со злобой в душе.

А затем перевёл взгляд на Яринку – печальный, потухший. И хотел что-то добавить, но тут крыша кабака, что стоял сразу за избой Евсеевых, полыхнула пламенем.

– Горим! – взвизгнула первой Варька. И неудивительно. Она-то не боялась Дара. А вот лиходеев с оружием и огнём… – кабатчик вчера крышу к зиме перестилать начал, там соломы немеряно! Сухой! Вспыхнем всей улицей!

У Дара дёрнулся кадык на горле. Яринке показалось, что ещё немного – и он расплачется. Но нет, сдержался. Лишь шепнул одними губами, она едва расслышала.

– Прости, счастье моё.

А после круто развернулся и вышел за калитку – туда, где полыхало, где ещё кипела битва.

– Куда?! – бабка немедля ухватила рванувшую следом Яринку за юбки. – К чудищу в лапы?

Но внучка дёрнулась так резко, что Агафья охнула и разжала пальцы.

– Он. Не. Чудище, – дрожащим голосом отчеканила Яринка – на смену страху пришла злость. – Он мой жених. Хранитель и спаситель здешних лесов. А сейчас он выручает из большой беды целую деревню.

– Бабушка, он и нас с Яринкой седмицу назад от утопления спас! – подлетела к ним Варька. – Он хороший! Он человек!

Бабка её не слушала – она уронила лицо в ладони, и плечи её затряслись, словно в припадке. Но неожиданно отозвался дед Еремей, серый, как домотканое полотно.

– Он с божницы сам всё собрал, когда из дому меня вытаскивал. Иконки трогал. И Мурку, что под лавку забилась, споймал одним движением и в окошко открытое кинул, чтобы в пожарище не угорела. Не могёт нечисть добро творить и к святым руками голыми прикасаться, а значит, он и впрямь человек…

А Маришка, до этих слов стоявшая истуканом, вдруг ахнула.

– Он же ж безоружный! Тама два десятка конников! Он не совладает с такой толпой…

Дальше Яринка не слушала. Забыв обо всём, она опрометью кинулась в распахнутые ворота. Промчалась мимо калитки, висевшей на одной петле, мимо канавы, в которой ночью Дар грозился искупать хмельного Прошку, и домишка Евсеевых, что зиял сорванной дверью и покорёженными ставнями, будто череп пустыми глазницами. У порога неподвижно лежал околевший пёс, и кровь его пролилась не только на дорожку к дому, но и на густую траву вокруг. И странно, чужеродно смотрелись в алой луже бело-жёлтые венчики примятых цветов.

Избы горели. Пыхал огонь из-под стрехи старостиной избы, полыхала крыша кабака. Со двора бондаря Сергия, державшего не только корову, но и лошадей, а потому всегда имевшего в запасе прорву сена, тянуло едким чёрным дымом. У дома бабки Овсянихи ничком лежал на досках старый Глузь, и рубаха его набрякала алыми пятнами прямо на глазах. Не чинить ему больше сломанный соседский забор. Да и бабке не стоять больше над ленивым дедом, не зудеть недовольно в ухо. Желание её наконец-то сбылось – Овсяниха неподвижно сидела на собственном крыльце, запрокинув голову и неловко раскрыв рот. В груди её, в кровавом ореоле, торчала рукоять ножа. Яринка стиснула ладонью рот, пытаясь удержать рвущийся наружу плач.

«Боже праведный, да что ж творится?! Смилуйся над детьми своими неразумными, защити!»

Слышал ли Бог с небес мольбы земных детей своих – одному ему известно. Однако ветер, свистевший по-разбойному над Листвянкой, не давал пожару двигаться дальше. Едва видимые глазу смерчи танцевали скрученными воронками, прокатываясь по обеим сторонам улицы, и огонь исчезал в их ненасытном брюхе. Только запах оставался – гари и мокрого дерева.

Яринка не обращала на это особого внимания. Зато видела, как выбегает из дома бондаря его жёнка, спасая новорожденное дитя, что бьётся в её руках, и как с криком отшатывается в сторону от шагающего в середине улицы Дара. Тело его менялось на глазах. С треском лопнул и сполз с расширявшихся плеч дорогущий зелёный кафтан, затрещали портки, покрываясь прорехами. Остались в чавкающей грязи на обочине подмётки старых сапог дядьки Бориса.

Лешак колдовал прямо на ходу. То ли морок изменял его тело, то ли неведомая ворожба – не понять. Зато Ярина сразу же вспомнила ещё одну быличку, рассказанную когда-то бабкой у печки: лесовики не растут, как люди: потихоньку, не спеша, однажды останавливаясь насовсем и с возрастом только пригибаясь ниже к земле. А могут по необходимости встать вровень с самыми высокими деревьями в лесу или же уменьшиться, подобно малейшей травинке.

Дар шёл по искалеченной лиходеями деревне, вырастая с каждым шагом, и ветер свистел у него за спиной. Белые волосы трепетали, подобно мшистым бородам на мёртвых соснах. Кто-то из разбойников вылетел из-за поворота, замер посреди улицы, выпучив глаза, но тут же с воплем ринулся в атаку, размахивая клинком. А Дар лишь взмахнул рукой – и сучья, что вдруг оказались острее стали, пронзили насквозь броню, обагрились кровью. Мужик несколько раз харкнул алыми пузырями и затих на обочине, пялясь застывшими глазами в небо.

Дар, будто не замечая его, брёл дальше. Взвыл ещё один лиходей, врастая корнями в почву. Так и застыло его уродливое лицо с перекошенным от ужаса ртом, сложилось складками тёмной коры, растянулось по стволу тополя, что теперь всегда будет стоять у колодца. Брошенный у ног-корней топор оплетала неведомая трава. Миг – и рассыпалось лезвие ржой да окалиной. Пойдёт дождик – впитается всё в землю, переварится в жирном почвяном чреве, даст по весне пищу для новых семян.

За поворот к утоптанному пятачку около двухэтажных старостиных хором, где кипел бой, лешак вышел, будучи ростом вровень с её крышей. Улица враз наполнилась криками, лошадиным ржанием и топотом копыт – кони, на которых приехала шайка, оказались умнее своих владельцев и рванули за околицу сквозь выбитые ворота.

Следом не выдержал вожак – здоровенный, заросший бородищей, с грязной повязкой через левый глаз. Яринка поняла, что он тут за главного, по иноземному шелому – не с острой маковкой, как в княжьей дружине, а с широким металлическим гребнем. Головы остальных были непокрыты. Вожак волок за косу по земле Евлашку, одну из местных красавиц, что задирала Яринку больше всех. Но увидел выходящее на открытое пространство чудище, бросил девку и рванул к Дару, размахивая клинком. Напрасно – резкий порыв ветра тут же подхватил его, раскрутил, вопящего, в вихре, пронёс над десятком изб и выкинул в поле далеко за околицей. Крик его оборвался вместе с ударом о землю.

Евлашка вытерла слёзы и кровь с лица, оглянулась на склонившегося над ней лешака и сомлела. Рухнула, закатив глаза и бестолково разметав по земле руки и ноги.

Откуда-то сбоку надрывно заголосил Прошка. Сам староста сидел в пыли у обочины, богатая шапка, подбитая бобровым мехом, валялась неподалёку. Он неистово крестился, рука его ходила ходуном, губы двигались, шепча молитву. Один из оставшихся головорезов, получивший сквозной удар острой веткой в шею, забился в предсмертных корчах, харкнул алым из разодранного горла прямо Антипу на рубаху, но тот лишь прикрыл глаза, продолжая бормотать.

И тогда шайка дрогнула и с криками побежала за околицу. Напрасно – лешак поднял ногу, походившую на корявый ствол, и топнул ею по земле. Она глухо застонала в ответ, дрогнула, пошла трещиной…

Недолог был бег напавших на деревню разбойников. Трещина распахнулась огромной безгубой пастью, едва успела доползти до ног того, кто улепётывал первым. Земля сомкнулась над их головами, сыто сглотнула добычу и замерла.

И стало тихо-тихо. Не лязгали мечи, не орали люди, не свистел в ушах ветер. Только Прошкины всхлипывания доносились из кустов у старостиной избы. Да стоял на коленях Ванька посреди улицы, и по щекам его тоже текли постыдные для мужика слёзы. Но по иной причине – у ног его корчился один из псов, похожих на огромного волка. Брюхо его было распорото, в зияющую прореху вывалились кишки. Ванька поглаживал широкую лобастую голову и тоже что-то шептал.

Дар стремительно втянул сучья-руки, уменьшился в размерах и стал почти похожим на самого себя. Лишь сквозь разодранные едва не в клочья портки с рубахой торчал мох, покрывавший тело. Да привычная чёрная копна волос теперь выглядела белее снега.

Ванька поднял на него взгляд. Не отшатнулся, лишь нижняя челюсть его дрогнула, будто он пытался что-то сказать. В отчаянных и тёмных от горя глазах его сквозила мольба.

Он больше боялся не Дара, поняла вдруг Яринка, а гибели четверолапого друга, вставшего между хозяином и головорезом с обнажённым клинком. И это её так удивило, что она замерла на месте. А Дар вздохнул, будто человек, опустился на колени рядом с умирающим псом, положил руки на распоротое брюхо и запел без слов. И песня его звучала как дождь, что поливал иссушенную летним зноем землю. Как поле пшеницы, которое щекотал длинными пальцами ветер.

Так пел сосновый бор, стоявший глухой стеной на защите Лесистой Балки от негодяев всех мастей. И пусть иногда они всё же приходили – было их в разы меньше чем тех, кто хотел поживиться здешним добром, но погибал по пути в зубах и когтях диких зверей или от дерева, что вдруг накренилось и упало на маковку в самый неожиданный момент.

Пёс содрогнулся всем телом – а затем громко заскулил, жалуясь на боль. Поднял голову, ткнулся носом в ладонь сначала лешаку, затем хозяину. Раны его затягивались прямо на глазах.

– Будет… жить, – Дар говорил с трудом, присвистывая, как во время первой их с Яринкой встречи. – Корми его… с-с-свежим мяс-с-сом… с-седмицу, не меньше…

И замер, прислушиваясь к чему-то. А через миг земля снова дрогнула. И налетел порыв ветра, в разы сильнее предыдущего. Антип с воплями покатился по обочине дороги и рухнул в канаву. Ванька ринулся на едва дышащего пса, прикрывая его собственным телом.

Яринка кинулась к Дару, шатаясь и путаясь в юбках. Обвила руками шею, уткнулась носом в прореху на груди. Расплакалась от облегчения. Живой!

– Я поговорю с деревенскими! – горячо зашептала она. – Они не испугаются, ты всех спас…

И осеклась. Дар смотрел на неё глазами нелюди, но отчаяние в них сквозило самое подлинное, человеческое.

– Поздно, – сказал он мёртвым голосом. – Хозяин узнал.

А затем вдруг заорал, схватившись за голову. Тело его выгнулось дугой, упало на землю рядом с жалобно подвывающим псом, забилось в корчах. Яринка кинулась подхватить, но Ванька её удержал. Дар попытался отползти в сторону, да куда там. Новый смерч подхватил его, закружил в воздухе, вынес за околицу – и только след его простыл.

А Яринка осталась стоять столбом посреди улицы. Онемевшая, растерянная, скованная навалившимся отчаяннием по рукам и ногам крепче, чем любой на свете цепью.

Но рано она погрузилась в кручину. Из кустов на неё надвигалась новая беда, потрясая огромным пузом.

– Ведьма! – заголосил Прошка, тыча в неё пальцем. – Чудище к нам в Листвянку привела, душу продала диаволу!

– Люди, да что ж это делается? – завопила следом очнувшаяся Евлашка. – Враг рода человеческого обманом забрался в нашу деревню! Яринка осквернила память предков, предала веру в единого Бога, открыла бесам путь в наши дома…

– Да он тебя спас, дуру, от поругания! – так и вызверилась Яринка в ответ. – Кинули бы тебя на четвереньки прямо посреди улицы, задрали рубаху да оприходовали скопом!

Евлашка вскочила на ноги.

– Да лучше пусть разбойники бы меня… – она запнулась, но тут же завизжала с удвоенной силой, – чем оборотень, порождение бесовское! Он надо мной склонился, когда я падала – небось, под юбку заглянуть хотел!

– Чего?! Он бы тобой побрезговал! – сорвалась на крик и Яринка. – Дар объедки за сворой не подбирает! Ты этой юбкой перед половиной деревни вертишь!..

Девка покраснела от злости, но тут же нашлась.

– Люди, вы слышите?! – завопила она, оглядываясь на толпу, что выходила из домов да сараев, где пряталась в надежде, что лиходеи их не достанут. – Внучка Агафьи бесу отдалась, бесстыдством с ним занималась, в Листвянку его пустила, а сама на честных девиц напраслину наводит!

Толпа гневно заворчала. Как назло, и Ванька исчез вместе с истерзанным псом – видать, поволок несчастного в тёплую и безопасную избу. А сам небось запрётся теперь изнутри и не выйдет до вечера, и не заступится за них с Варькой. И с невестой всякие отношения разорвёт. Кому нужны девки, водящие дружбу с нечистью?

– А ты бы роток свой прикрыла, Евлашка, – вдруг раздался голос Агафьи.

Бабка шла к ним со двора, опираясь на палку, – ноги её держали с трудом. Но сурово поджатые губы явственно показывали – этой палкой старуха при необходимости и по затылку обидчика огреет, не постесняется. Потому народ с опаской расступился, давая ей дорогу.

– Может, жених Яринки моей и чудище лесное, да только деревню нашу именно он спас. А твои женихи, – она с презрением выплюнула последнее слово, – где сидят? Под стрехой на чердаках да в овинниках? Трясутся, как крысы в подполе, когда к ним кошку запускают? Дар и Яринку уберёг, и всю нашу семью с Маришкой Евсеевой, а затем и остальных. Или скажете, лучше было бы сдохнуть в собственной кровище да в говне из вспоротых кишок, когда рядом ваших дочерей насильничают? А уцелевшим потом в чужие края идти с нищенской сумой, подаяние просить, потому что от нажитого добра останется одно пепелище? Ась?

И она обвела суровым взглядом притихшую толпу. Но тут заговорил староста Антип, некстати вылезший из канавы. Бородища его была в пыли, под левым глазом набухала «слива», а шитый золотыми нитками кушак, что обычно обхватывал рубаху по пузу, где-то потерялся.

– А ты нас не стыди, Агафья, – нахмурился он. И мужики подхватили его слова согласным ворчанием. – Яринка твоя душу диаволу продала, и ты с ней заодно. Сталбыть, тоже на путь греха вступила? И не стыдно тебе, на старости лет? О загробной жизни подумала?

– Подумала, – Агафья стиснула палку покрепче. – Кто первый Яринку тронет – того в неё, загробную, и спроважу с размаху. Пущай ноги у меня плохо ходят, зато рука крепче иной мужицкой! А спаситель наш никакое не чудище! Он проклятый мальчишка в холопстве у колдуна. Защищает здешний лес от всяческого лиха и нас заодно. Постыдился бы, Антип! Бородища едва ль не до пупа, а умишка так и не нажил! Дар деда моего из пожарища вынес вместе с иконами! И ничо, токмо потом оборачиваться в лешака начал…

– Так потому и начал, что к иконам прикоснулся! – живо воспрял духом Антип. – Бесовское ведь отродье! Божья длань его на чистую воду и вывела… А ты мелешь всякое за-ради спасения внучки, неча тебя добрым людям слушать! Нет твоим словам веры!

По толпе пронёсся шепоток. Стенька, с утра охранявший ворота, а нынче стоявший с перевязанной головой, размашисто перекрестился и сплюнул на землю.

– Бей ведьму! – вдруг заорал Прошка, подхватывая с земли булыжник. – Нет у нас церквы в деревне, потому и зло явилось безнаказанно! Ничо, отстроим новую в уплату за грехи, как с ведьмой и её роднёй расправимся! Батюшку пригласим, он все грехи нам отмолит…

И сказать бы что-то в своё оправдание, закричать, объяснить, что всё было не так! Потребовать справедливого суда в конце концов. Но у Яринки язык от волнения прирос к нёбу. Бабка посерела лицом, на лбу выступила испарина. Как жаль, что не были они обе ведьмами под стать тем, что служили колдуну! И не могли защитить себя от разъярённой толпы, натерпевшейся страху перед вооруженными головорезами, а потому готовой сорвать гнев хоть на ком-нибудь.

Худо бы пришлось обеим. А затем и деду, и Варьке, и всем, кто с ними дружил… Но тут из-за сомкнутых спин раздался сначала строгий окрик, а потом и рычание. Да такое злобное, что люди отшатнулись в стороны.

Ванька – щекастый изнеженный юнец, никогда не повышавший голоса в беседе, особенно со старшими, – шёл к прижавшимся друг к другу женщинам, молодой и старой, стиснув кулаки. А рядом шагали три огромных пса ростом ему по бедро. Из оскаленных пастей капала на землю слюна.

Каждый в Листвянке и окрестностях знал – собаки у лавочника Игната не обучены гавкать. Они нападают сразу же, без предупреждения, едва прикажет хозяин или его сын. И рвут на части заживо. Ибо с татями, решившими покуситься на чужое добро, иначе нельзя.

– Кто Яринку с семейством её тронет или камень кинет, на того собак спущу, – пригрозил Ванька, судорожно сглотнув – ох, как же нелегко ему давались эти слова. – Насмерть не загрызут, зато руку или ногу откусят непременно. Серый дома на охапке соломы отдыхает после Дарова излечения, но ничо, троих для защиты тоже хватит.

– Ванька, стервец, ты чего удумал?! – едва не захлебнулся криком лавочник, до сего момента в сваре участия не принимавший. – Собак – и на собственных соседей?..

Толпа заворочалась-забурчала, но один из псов рявкнул зло, и народ вновь отшатнулся в стороны. Евлашка попятилась за спину Стеньки.

Ванька не обратил на отца ни малейшего внимания. Вместо этого он не сводил взгляда с Яринки. А затем потребовал.

– Поклянись памятью родителей, что Дар не желал причинить нам всем вреда и что он действительно проклятое дитя, а не пакость нечистая.

– Клянусь, – ответила та без колебаний.

Ванька будто вздохнул с облегчением, но голос его оставался твёрдым.

– Дай мне оберег. Тот, что висит у тебя на шее. Про который жених твой говорил, мол, с детства только такая память и осталась.

Это решение далось ей значительно труднее. Пальцы сами собой вцепились в тёплый золотой кругляш. Но делать было нечего – отдала. Ванька взглянул внимательнее на потемневший от времени узор, кивнул собственным мыслям и поднял оберег над головой.

– Я вспомнил, у кого видел подобное, – громко сказал он. – Люди, взгляните! Это крылатый конь, прародитель богатырей, что жили на свете задолго до нас и совершали славные подвиги! И многие витязи почли бы за честь носить такой на груди. Но только один род в Торуге надевает его собственным сыновьям с первых дней, просто по праву рождения.

Он помолчал немного, собираясь с духом.

– Я сразу коня не опознал, потому как узор потемнел от времени, а видел я его в темноте. Но теперь вспомнил. Это знак рода Мстиславских. Воеводы Бориса, который служит князю Мирославу много лет и которого Яринка нашла израненным четыре зимы назад, а потом выходила. Ну, когда он ещё сотником был…

А затем победно взглянул на отца.

– А ты говорил, что малевать всякое разное угольками по бересте стыдно и грешно! Да не малевал бы я – в жизни бы тот узор не вспомнил…

И тут охнула старая Агафья. Громко, протяжно, схватившись за грудь. Замотала головой в разные стороны. Потом пошатнулась и непременно упала бы, не подхвати её под руки Варька с Маришкой – и когда только успели прискакать? Обе причёсанные, умытые, прибранные. На Маришке поверх рубахи узорчатый летник, на Варьке – старый дедов тулупчик, доходивший едва ли не до колена.

Яринка тоже бросилась к ним, обмирая от страха за бабку, – а ну как сердце не выдержит? Напрасно. Агафья вцепилась ей в ладонь с такой силищей, что едва не хрустнули косточки.

– Когда твоего Дара из дому увели? – рыкнула она не хуже Ванькиных псов, и взгляд её был страшен. – Ну, говори! Живо!

– Две… двенадцать зим назад, – Яринин голос невольно дрогнул. – Бабуль, ну ты чего?

Бабка отпустила её руку, а затем отодвинула в сторону девок, что подхватили её под локти, и шагнула вперёд, опираясь на палку.

– Двенадцать зим назад Борис отправил в Зауголье к святым отцам отряд со съестными припасами, – громко сказала она так, чтобы все услышали. – Но больше десятка вооружённых конников сгинули в лесу, будто и не было их никогда. Не нашли ни лошадей, ни истерзанных тел, ничего.

Она вытерла пот со лба и закончила сдавленным голосом.

– С ними был мальчишка-десятилеток, начавший учиться ратному делу, потому его и взяли так далеко. Старший Борисов сынок. Наследник рода. Его тела тоже не нашли.

Толпа ахнула, как один человек. Но тут заверещал Прошка, про которого все уже успели забыть.

– Наследник воеводы?! Эта рожа басурманская?! Да что ты плетёшь, старуха? На нём пробу негде ставить, степняцкая кровь так и бурлит! Чёрного кобеля не отмоешь добела…

И взвыл обиженно – староста, стоящий рядом, вдруг отвесил ему хорошую затрещину.

– Заткнись, олух, пока в амбаре под замок не посадил как скорбного разумом! – и повернулся к Агафье, недоумённо нахмурив брови. – Что-то путаешь ты. Жену воеводы звать Алевтиной. Я её не видел никогда, но мнится мне, нашенская она, не степнячка… Откуда у них тогда чернявое дитятко?

– Я тоже не видела, но знаю поболя твоего, потому как жизнью знакомых людей интересуюсь, – бабка задрала нос. – Алевтиной она стала, как окрестили. А до этого звали её Сылу, что на ихнем басурманском значит «красивая». Борис рассказывал, что женка его и впрямь была нежнейшей красавицей, словно цветочек полевой… – она запнулась. – Пока сына они не потеряли.

Народ молчал, опустив головы, и даже не шушукался. И вдруг подал голос Ванькин отец.

– Я слова Агафьи подтверждаю. Жёнка Борисова – сестрица побратима его, Бузулека. Борис взял её за себя как знак примирения меж двумя народами, ведь княже имел уже двух жён и никак не мог поставить степную королевишну выше них. Воевода же был молод, пригож собой, знатен, богат и, вообще, дальний родич князя. На тот момент более подходящего жениха не нашлось. Свадьбу сыграли по обязательству, а получилось…

Лавочник тоже вздохнул, неловко дёрнув плечом.

– Получилось, что полюбили они друг друга. И ещё дочка у них потом народилась, Настасья. А у сынка старшого могилка есть прямо на Борисовом подворье, но свояк мой, что в городище живёт, божился ещё семь зим назад – каждый, мол, в округе знает, что пусто в ней. Ведь тела мальца и впрямь не нашли.

Яринка даже не заметила, как сестрица подошла к ней со спины и осторожно обняла, поглаживая по плечу. В горле стоял колючий ком, от которого больно было глотать.

– Надо ехать на княжье подворье, сообщить весть, – глухо сказала бабка в нависшей тишине. Воздух пропах кислым людским потом, костровой гарью и копотью с затухших крыш.

– Не надо на подворье, – ответил лавочник. – Воевода с частью дружины у Коледовки третьего дня засели, мне тестюшка сказал. Татей по округе ловят. До нас просто не добрались, не думали, что душегубы в такую глухомань заявятся.

– Я поеду! – вскинулся Ванька. – Сейчас лошадь запрягу! Я оберег видел своими глазами и подробно его опишу при надобности. Или… Яринка, может, дашь мне его с собой в дорогу?

Ох, как же неуютно стало под пристальными взглядами жителей едва ли не всей деревни! Яринка с детства особое внимание к себе не любила, а уж тут… Но решение пришло ей на ум чуть раньше, чем заговорил Ванька, и отступаться от него она не собиралась.

– Не дам. Потому что я поеду с тобой.

– Ополоумела совсем? – зашипел из-за чужих спин Прошка. И чего неймётся ему, змею подколодному? – И так семью опозорила на всю округу, ещё к дружине ехать удумала с чужим парнем?! Или мужиков в деревне не осталось и упредить воеводу Бориса больше некому?

Яринка развернулась к нему так стремительно, что Прошка испуганно охнул и втянул голову в плечи.

– Я еду не к дружине, а вызволять своего жениха, с которым мы обменялись клятвами в ночь Ивана-травника, – голос её зазвенел от ярости. – И, если ради этого надо опозориться на всю округу, значит я сделаю это сколь угодно раз. Лишь бы позор этот помог вернуть Дара родителям. Ну, ещё вопросы есть?

Никто не ответил. Наоборот, люди избегали её взгляда, ёжились под ним, будто под иголками.

Выручила Варька.

– Я тоже поеду, – объявила она, старательно не замечая, как бабка темнеет лицом. – Как ни крути, дядька Борис жил в нашей семье, а значит, нам он доверится. И о жизни Дара в плену у колдуна мы знаем больше, чем любой из здесь присутствующих. И стыдить нас будет не за что – мы с Иваном обе поедем, уж сестра сестре завсегда поможет честь соблюсти. Лиходеев всё равно в живых не осталось, бояться некого. А до Коледовки от нас, если напрямки, не шибко долго, к закату уже будем там.

Она почесала перепачканный в саже нос.

– Мужикам лучше остаться, похоронить павших да помочь погорельцам с починкой изб. Еще не хватало, чтобы ночью крыша кому-нибудь на голову рухнула!

И на этот раз спорить с ней никто не стал. И неудивительно – своя-то рубашка к телу всяко ближе. И важнее, чем соседкино благочестие.

Глава 5

Ещё один лешак

Кобеду измученный дед вновь спал, напившись настоев от ломоты в костях. Бабка молча сидела на лавке – серая и неподвижная, как камень, пока Яринка спешно собирала вещи в дорогу. С крыши избы доносились голоса – отец Маришки с сыновьями кузнеца починяли поломанное да обгоревшее, выдёргивали и собирали в кучу стрелы с тёмным оперением – пригодятся для показа княжьим дружинникам. Может, опознают врага по оружию.

На душе у Яринки было неспокойно, тревога за Дара не позволяла усидеть на месте. И она металась по избе, как тот самый вихрь, затушивший горевшие дома, хватаясь то за одно, то за другое.

Бабка поднялась с места, когда Яринка уже обматывала ступню тряпицами. Кожаные поршни, которые требовалось обувать поверх добротного слоя ткани, валялись рядом на полу. Постояла немного, будто раздумывая, а затем положила рядом с котомкой свёрток с ещё не остывшими пирогами, которые пекла к обеду, и нож, хорошо наточенный, с широким лезвием.

– Постарайся, чтобы тебя им не прирезали где-нибудь по пути, – сказала она, пряча намокшие глаза. Яринка прикусила себе изнутри щёку, чтобы телесная боль хоть немного отвлекла от боли душевной. Иначе и сама непременно бы расплакалась.

– Я обещаю беречь себя и Варю, бабуль, – только и шепнула она в ответ.

Ванька тоже зря времени не терял – успел не только набить котомку нательными вещами и провизией, но и запрячь в телегу коня, и даже отыскать в поле за околицей бездыханное тело главаря шайки. Здесь же нашёлся клинок с потёртой от времени рукоятью, однако лезвие, хоть и испачканное в крови, было наточено и смазано со всем тщанием. Лесная шайка так за оружием обычно не ухаживала.

– Покажем воеводе шлем вожака и клинок, может, он лучше знает, чьё это вооружение, – объяснил он сёстрам, когда все трое выезжали из Листвянки сквозь покосившиеся ворота. Провожать их вышел сам староста, непривычно тихий и молчаливый.

– Боится, поди, что мы расскажем дядьке Борису, как сынок его Дара басурманской мордой обзывал, – прошипела Варька, оглядываясь по сторонам.

Яринка сестре не ответила. Какое ей дело до чьих-то дурных слов, когда в груди от беспокойства болит так, что трудно дышать? Если колдун на расстоянии способен на подобное, что же творит он с непокорными холопами самолично, в собственных хоромах? В памяти услужливо всплыли горшки да сосуды с уродами внутри, и она невольно содрогнулась.

А потом нечеловеческим усилием запретила себе погружаться в страшные думы о будущем. Никому от её переживаний легче не станет, а вот сама она из сил непременно выбьется, не успев и доехать до Коледовки.

«Воин не должен хоронить себя и друзей раньше времени, иначе в битве дрогнет рука», – рассказывал когда-то дядька Борис. Вот и нечего ей нюни распускать.

Но чем дальше отъезжали от родного дома, тем Яринке становилось беспокойнее. Не покидало ощущение, что сейчас она нужна совершенно в другом месте. Телега как раз миновала ржаное поле, мост через Коврижку, днём тихую и сонную, а теперь катилась по расчищенному тракту через лес. Здесь он ещё был светлым, звонким, берёзовым. Перекликался птичьими голосами, хвастался перед путниками гладенькими шляпками длинноногих опят, что росли целыми семействами на корягах. Вот зацокала сердито с ветки, свисающей над дорогой, белка, явно изругала на своём, на трескучем, незваных гостей на все корки. Жеребец с презрением заржал в ответ, высоко задрав морду, и забияка юркнула назад в листву.

Ничего вокруг не выказывало, что лес вот уже несколько часов обретается без хозяина. Кроме хлебной краюхи на пеньке, мимо которого они как раз проезжали. Никто на неё не позарился, кроме мурашей, и у Яринки невольно дрогнуло сердце. Где же ёжик, носивший ей землянику, где лакомка Секач, с которым Дар делился бабкиными пирогами? Где, в конце концов…

– Хозяйка-а-а! – вдруг раздался из-за пенька уже знакомый высокий вопль, практически на грани с визгом. Варя с Иваном вскрикнули от неожиданности. Яринка же с облегчением выдохнула.

– Тебя-то мне и надо. Ванюшка, тормози!

Моховик Михрютка выкатился клубком на дорогу, одним прыжком залетел в телегу, затем ей на коленки – и встал крохотным, с ладошку, человечком в широкой алой шапке.

– Беда, хозяюшка, беда! – залопотал он, не обращая внимания на испуганные взгляды двоих чужаков.

– Знаю, что беда, – вздохнула Яринка. – Рассказывай поскорее.

Как ни крути, а нехорошие вести в их ситуации лучше, чем вообще никаких.

Рассказывал Михрютка из рук вон плохо. Пищал, хлопал ручонками, хватался за алую крапчатую шапку и тянул со всех сил, словно хотел оторвать. Вдобавок знал он немного. Лишь то, что Дар окончательно попал в немилость к Твардошу, затащен на его двор в самой глухой части леса силком и теперь ожидает своей участи в подземелье.

– Дюже гневался колдунишка, ажно грозу над собственным подворьем вызвал ненароком! Боимся мы, что он того… Хозяина до смерти изувечит.

Яринка едва не застонала. Как же успеть добраться сначала к княжьей дружине, а потом вместе с ними в самую чащу, где и обитал лиходей?! Как проникнуть в его вотчину, ведь там наверняка всё запечатано заклятиями и чёрной ворожбой, и просто выломать ворота или тын, как сделали сегодняшние тати в Листвянке, не выйдет?

А главное – как одолеть Твардоша? В побасёнках, что сказывала бабка у печки по вечерам, и в древних легендах, которые они с Варькой узнали из книжки дядьки Бориса, обычно девицы стояли за плечами героев и ждали, пока те одолеют врага. А нынче герой, спасший их деревушку от поругания, сам отчаянно нуждался в помощи.

Михрютка же продолжал бубнить себе под нос, как завороженный.

– Другие лешаки тоже гневаются, весь бор гудит от корней до макушки. Так хотят они поспорить со своим повелителем! Спасти собственную невесту с семейством от гибели – то не проступок! Здешний лес испокон веков народ от всяческой беды защищал, и никто против не был! А как колдун поганый четверть века назад объявился, так и…

– Погоди, – встрепенулась Яринка. – Уже все проклятые знают про меня?

– Знают, – пискнул с торжеством моховик. – И завидки их берут непередаваемые! Давненько о таком не слыхали, чтобы простая девица с лешаком по доброй воле сошлась. Не за злато с серебром и прочие богатства, не из страха, не потому что клятву дала, а по любви! Подворье шепчется украдкой, что любовь эта с нашего хозяина проклятие снимать потихоньку начала, оттого он и колдунишке подчиняться перестал. И на каждое слово перечил всю седмицу, приказы не слушал. Потому на самом деле и пострадал, никак не за то, что явил себя миру…

Михрютка ойкнул и едва не скатился на дно телеги.

– Надо звать других лешаков и заручаться их помощью! – выпалила Яринка. – Иначе не справимся. Лучше сейчас задержаться чутка, нежели застрять в непролазном лесу со всей княжьей дружиной, пока проклятый Твардош будет умучивать Дара до смерти.

Конечно, тут же запереживала – вдруг сестрица с женихом откажутся помогать? Варьке злоключений на Ивана-травника по самую маковку хватило, и с лешим познакомилась, и с водяным. И с мелким Михрюткой – прямо сейчас, против воли.

Но нет, оба переглянулись встревоженно и кивнули. А Ванька добавил, спрыгивая с облучка в мягкую траву:

– Я, как чуял, одёжу с собой запасную взял. Рубаху – и вовсе ни разу не надёванную. Ежели Дар в человека обратился от старой дедовой рубахи, значит, моя новая для другого лешака тем более пойдёт. Потом покормим, а там и разговорим.

Тихо и ласково шелестели берёзки вокруг, будто соглашаясь с каждым его словом.

* * *

Готовились ко встрече со всем тщанием. Правда, пришлось проехать ещё три версты по тракту до условной границы, где заканчивалась Дарова вотчина и начинались владения другого лешака. Михрютка лишь знал, что колдун называл того Пеньком.

– Они с нашим хозяином дружбу водили, – пояснял моховик, уплетая пожалованный ломоть хлеба с маслом размером с самого себя. И ничего, даже не подавился ни разу. – Пенька, правда, его же собственные звери не уважают, дюже болтлив да хвастлив. Но зато и споймать его будет легче. Поди и не согласится сразу рубаху-то надеть. Удерёт ещё, ищи потом другого лешака! А другие далече, хозяина спасти не поспеем.

Потому решили действовать не нахрапом, а хитростью. И воспользоваться мудростью пращуров. Для этого Ванька оделся как подобает: переменил сапоги на ногах с левого на правый и наоборот, вывернул кожух наизнанку, распоясался. На тропинке, как раз делившей владения лешаков на две половины, он поклонился, положил на землю чистую тряпицу с куском пирога и громко позвал здешнего хозяина пополдничать.

Однако никто, кроме вездесущих муравьишек, тут же облепивших пожалованное лакомство, на зов не явился. Время шло, Михрютка лишь разводил ручонками – у Дара была причина явиться пред Яринкины очи в самую первую их встречу. Пенёк же не питал нежных чувств ни к кому из незваных гостей, а потому сводить личное знакомство не торопился.

И вот уже солнышко позолотило макушки сосен, день близился к закату, а трусливого Пенька ни на тропе, ни где-то ещё поблизости не наблюдалось. Михрютка даже навёл на девиц морок, сделав их невидимыми для людей, в том числе для проклятых колдуном – оказывается, шапка его была зачарованной и помогала отвести глаза как самому, так и стоящим рядом.

Вот и замерли они по обе стороны тропы, дабы при необходимости быстро схватить лешака под локти и укутать в рубаху.

Ванька всё ходил между ними туда-сюда, и сёстры видели – начинает злиться.

– Может, он тоже в застенках у этого Твардоша? – шёпотом спросила Варька. – И зря мы тут стоим, гнус кровопийственный кормим?

– Нет, – пискнул Михрютка. – Пенёк где-то в округе. Я чую его. Они лешачьей силой одарены самую малость. А мы-то в ней родились и выросли…

– Как же позвать его? – задумалась сестрица. – Бабка сказывала, что лешего можно увидеть, ежели загнуться, как наймит, что урожай на репище собирает. И промеж ног себе посмотреть. Тогда и явится…

– Ага, поглазеть на выставленный зад, особенно бабий, – мрачно поддакнул Ванька. Лицо его блестело от пота – под листвяным пологом было жарко. – Обойдётся. У меня получше задумка есть, я сказок по малолетству тоже вдоволь переслушал и кое-что знаю.

Он помялся немного, а затем вдруг попросил.

– Заткните уши только. Батька считает, что при девицах немужатых такое говорить стыдно…

– Какое? – живо заинтересовалась Варя.

Ванька лишь фыркнул в ответ и уже сам отошёл в сторонку. Варя, конечно, затыкать ничего не стала, зато Михрютка странно сверкнул чёрными бисерными глазами и поспешил натянуть грибную шапку на уши.

А Ванька откашлялся, прочищая горло, – и громко, с чувством и расстановкой выдал такой поток брани и скабрезных слов, что Яринка едва не присвистнула изумлённо.

«И то верно, – подумала она со смешком, перехватывая рубаху поудобнее. – Каждая собака на селе знает, что нельзя в лесу сквернословить – леший покарает жестоко. Но для кары надо бы показаться виновнику во всей красе…»

И пространство вокруг прямо на глазах начало заволакивать туманом странного цвета – как если бы свежее молоко, едва слитое по крынкам, перемешали с измельчённым щавелем. Блёкло-зеленые сгустки расстелились по траве, укутали телегу с испуганно заржавшим жеребчиком, обняли Ванькины колени, а затем и бёдра, защекотали ноги притаившимся девицам.

А затем раздался рёв, но не низкий рокочущий, как у Дара во время драки с водяным, а более походивший на вопль драчливого кота, защищающего своё подворье от иных хвостатых сородичей.

– С-с-совсем ополоумел, человечишка?! Да чтоб язык у тебя отс-с-сох от таких р-речей! Пр-ращуры до с-седьмого колена в домовинах пер-р-реворачиваются от стыда за потомка своего!

Ванька испуганно охнул, когда из тумана вылетело на него неведомое чудище. Ростом оно было пониже Дара и потоньше в плечах, но ручищи с чёрными пальцами, сияющие глаза-гнилушки и косматые белые патлы выглядели не менее угрожающими. А вот борода у лешака по прозвищу Пенёк подкачала – росла по лицу кустистыми пучками. И лицо само было вовсе не пугающим – щекастым, с широким вздёрнутым носом.

В голове у Яринки сразу же мелькнула смутная догадка, но подтверждения своим мыслям она получить не успела – лешак ухватил Ваньку за плечи и затряс, будто дерево с переспелыми грушами. Сын лавочника, конечно, сбледнул с лица, аж губы посерели. Но страха не выказал. Наоборот: вцепился Пеньку в тощие костистые запястья и заорал что есть мочи.

– Давайте!

Девки так и кинулись с двух сторон. Неуклюжая полнотелая Варька вдобавок споткнулась и рухнула на колени, но не растерялась – обхватила заоравшего лешака за ноги и крепко стиснула, не давая ступить и шагу. А Яринка растянула Ванькину рубаху в стороны и обняла ею Пенька за плечи. И веки зажмурила, памятуя о прошлом опыте.

Потому и вспышка яркого света в этот раз больно по глазам не ударила, хоть и вышибла невольную слезу. Лесовой обмяк в её руках и как-то враз уменьшился. Яринка нечаянно уткнулась носом в давно немытые и нечёсаные патлы и удивилась – неужто он ниже Ваньки? А затем открыла глаза и удивилась ещё больше. Если Ванька выглядел в свои девятнадцать чуть покрепче иной девки, то Пенёк и вовсе походил на отрока – несуразный, сутуловатый, очень худой. Нос и в человечьем обличии оказался широким и чуть приплюснутым, подбородок – кругленьким, с ямочкой. Щёки – мягкими и тоже конопатыми, как у Яринки. И глаза удивительные – узкие и разного цвета: один тёмный, как лесной орех, второй – будто небо над Листвянкой в летнюю пору.

– В-вы чего? – пролепетал Пенёк, и нижняя губа его обиженно задрожала. Однако он тут же ощерился и зашипел: – Я лешак, я вас в колоды дубовые всех превращу! Чего удумали, издеваться надо мной?!

– Тише, не вопи! – вскочил ему на плечо моховик. – Это невеста хозяйская с роднёй, из беды его выручать едут! И они знают имя колдунишки, с ними можно говорить обо всём без утайки!

Пенёк раскрыл рот и сделался похожим на чумазого лягушонка. Заозирался по сторонам, и Яринка поняла, что наведённый Михрюткой морок схлынул. Потому что шальные глазища разного цвета вперились прямо в неё.

– Ты, чтоль, та девица, которая Дубине новое имя дала и тем самым к себе привязала? – присвистнул он с явной завистью. – Властитель наш, Твардош, по этому поводу распереживался дюже, всё выспрашивал у него, как тебя звать и где живёшь. Клялся, что желает лишь посмотреть на тебя и не обидит, даже пальцем не тронет. Да только Дубина всё равно ему не поверил и ни словечка не вымолвил, даже когда его били.

Яринка неслышно сглотнула. Затем не выдержала – отошла в сторону и принялась сердито вытирать рукавом выступившую влагу на ресницах.

Вместо неё встала Варька.

– Помоги нам, – попросила она с жаром, сложив руки на груди. – Мы и тебя вызволить хотим, и остальных. Родителей ваших найти… Расскажи, что в логове колдуна происходит! Можно ли туда пробраться с вооружённой дружиной? И где негодяй держит Дара?

– Дара… – задумчиво протянул Пенёк, перекатывая слово во рту, как сладкий орешек с мёдом. – Красивое имя. Я тоже такое хочу…

И с интересом взглянул на разрумянившуюся Варю, у которой из-под платка выбились и прилипли к взопревшему лбу золотистые кудри.

– Дашь мне новое имя, девица?

– Не даст, – ревниво заявил Ванька, вклиниваясь между ними. – Яринка – невеста твоего товарища, они брачные клятвы друг другу дали и через костёр на Ивана-травника рука об руку прыгнули. Потому у них и всё получилось. А как с тобой быть – мы не знаем. Но непременно придумаем. А пока…

Он многозначительно подвигал бровями, ну точно как отец в лавке, что пытался всучить зашедшему за свечами простаку полтора пуда ржи «из заморских краёв, лучше нашенской, и всего за серебрушку!»

– Пирожков хочешь? Свежих, бабуля Яринки с Варей с утра напекла! Ещё хлеба с маслицем в дорогу дала, груш вяленых – сладких, не дичков, как в здешнем лесу! А я пряников взял с орехами калёными и квасу, лучше во всей округе нет, рецепт батька мой с княжьего подворья за большие деньги выкупил!

Яринка едва не выругалась с досады – такая трата времени! – но промолчала. Понятно ведь – чтобы лешак им доверился и заговорил, его надо и покормить, и обогреть.

– Буду, – чуть поколебавшись, ответил Пенёк.

И пошёл к телеге, сверкая тощими ягодицами. Ванька тут же возмутился, мол, хоть бы рубаху пониже натянул, при немужних девках-то. А потом махнул рукой и достал из котомки ещё и запасные портки.

Но, справедливости ради, смотреть там было не на что. Разве что жалеючи. Этого паренька явно надо было кормить досыта и допьяна, чтобы его ветром пополам не переломило.

Ванька подал Пеньку даже не кусок, а почти половинку круглого румяного пирога. Тот вцепился в лакомство, как лесной зверёк – обеими руками, и впрямь походившими на чьи-то лапки. Сразу же сунул в рот, задвигал челюстями и довольно замычал.

Варя наблюдала за ним, и во взгляде её читались пополам жалость и лёгкое презрение.

– Дикий совсем, – шепнула она Яринке. – Как же хорошо, что в той части леса, которая около Листвянки, порядками заведует именно Дар! Представляешь, пришлось бы замуж идти… за вот такое? Тощий, колченогий, ещё и зануда, каких поискать! Поди, водяника, на нас напавшего, не побил бы, а умучил нравоучениями до смерти!

Яринка не удержалась и прыснула в ладошку тихим смешком.

– А ещё он чистый степняк по крови, заметила? – прищурилась сестрица. – Чернявый, мордой лунявый и нос широкий. Получается, колдун и в иных землях напакостил?

Ну конечно же! Яринка едва не хлопнула себя, недогадливую, по лбу. Вот почему дёргалось внутри странное предчувствие, едва она увидела лешачий плоский нос! Пенёк не здешних кровей, он степняк!

– Получается, что да, – кивнула она. – И мнится мне, в нашем случае это даже хорошо. Ежели с первого раза колдуна одолеть сил у дружины не хватит – можно басурман позвать на помощь. Надо бы этого Пенька показать дядьке Борису. Пойдёт ли только с нами по собственной воле?

* * *

Напрасно она переживала. Пенёк, трескавший нехитрую деревенскую снедь за обе щёки, менялся прямо на глазах. Внешне всё тот же лохматый и неприбранный юнец, он будто становился менее острым и колючим. Даже злой огонёк в разноцветных глазищах попритух.

– В баньку бы тебе, – смущённо хмыкнул Ванька, наблюдая, как лешак достаёт из копны волос жука, рассматривает его со всех сторон и дует на ладонь, чтобы тот отлетел подальше. – Иначе вскорости и вшей заведёшь.

– В баньку – это хорошо, – зевнул наевшийся Пенёк. – Ещё к ней бы мёда хмельного, раков варёных да бабу сисястую…

– Ты вымойся сначала! – возмутилась Варька. – Бабу ему! Лучше скажи, как нам Дара спасти! Только и ждём, пока ты наешься и заговоришь!

Лешак согласно кивнул, облокотился спиной на котомки, сваленные кучей в телеге, почесал выпятившийся после трапезы живот и принялся рассказывать.

И сёстры возблагодарили всех на свете богов, что из невольных холопов колдуна им попался именно он. Память у Пенька оказалась отличной, разум – цепким, а чутьё – почти звериным. Дар при всех его достоинствах был слишком горделив для тесного общения с себе подобными, предпочитая большую часть времени проводить в лесу с диким зверьём, а не в хоромах хозяина. Пенёк же старался обзавестись знакомыми везде, где только можно, и легко втирался в доверие. И слушал. И запоминал.

– Нас, лешаков, хозяину Твардошу служит много – полста рыл, если не боле. И все мы подспудно надеялись, что нас выручат рано или поздно. Родители или герои, может, какие. Глупо звучит, да? Но надежду эту окаянную ничем не задушишь и не убьёшь, как сиротскую тоску по мамке да батьке, – рассказывал он, прихлёбывая квас прямо из кувшинного горлышка. – Самим сбежать никак не можно – Твардош каждого, кто к нему приходит, опутывает заклятиями, заставляющими ему покориться. Мы до сих пор не поняли, как именно, то ли в еду какой дряни сыплет, то ли в питьё, но главное – человек добровольно принимает пищу из его рук. Привезённых мальчишек до превращения в лешака он просто голодом да жаждой морит по два-три дня, а потом кормит от пуза – ну и всё…

Сладкое питьё то и дело проливалось на грудь, но чумазый Пенёк этого не замечал – подумаешь, пятном больше, пятном меньше. Пятки с коленками у него были ещё грязнее. Ванька же пыхтел расстроенно – новую рубаху было жалко. Но в итоге махнул рукой – невелики издержки. Лишь бы дело задуманное сладилось!

А Пенёк продолжал говорить, и столько горечи было в его нехитрых россказнях, столько неизбывной полудетской тоски, что Яринке даже просто слушать его было тяжко. Словно каменюка острая выросла в груди да вдохнуть как следует не давала.

– Ведьмы тоже его со злым умыслом тронуть не могут, иначе с ума сойдут, насчёт этого он давно позаботился. И уйти ни у одной так и не вышло. В остальном же им можно делать, что по нраву. Хоть в винах заморских купаться, хоть жить сразу с тремя как муж с женой.

Ванька сплюнул в траву, а Варя побледнела.

– Это ж святотатство какое! Батюшки в церквах бают, мол, должон один супруг быть у человека и на всю жизнь! Князю вот только скрепя сердце дозволили, и то вторая жена невенчанная у него ходила, покуда первая не померла от горячки.

Пенёк посмотрел на неё со злой усмешкой.

– Полагаешь, ему есть дело до святости? Лиходею, у которого уроды в заморских сосудах плавают, разрезанные от маковки до пяток? И который сызмальства служек своих лупит, выучивая покорности? А будешь орать непотребно во время порки – потом ещё и прикажет солью раны присыпать, чтобы больше мучений нам досталось… Хорошо, что у нас заживает всё при обороте в лешачий вид и назад в человечий. Иначе Дубина бы уж давно к праотцам отправился, его Твардош чаще других истязает. Вот и сегодня…

Он взглянул на Яринку с явным сочувствием.

– …Сегодня Твардош его не только излупил, но и в заговорённые цепи заковал, чтобы Ду… Дар обернуться в лешака не мог и раны его не заживали. Так и уволокли его в подземную темницу, всего в крови да бездыханного, – голос его дрогнул. – Мы заступиться пытались, как могли да только Твардош объявил, мол, Ду… Дар правило непреложное нарушил: в людских поселениях лешачью личину не являть даже за-ради благих дел…

Пенёк расстроенно шмыгнул носом.

– Твардош, падлюка такая, ещё и увещевал его, мол, скажи только, как невесту звать и где живёт, так сразу и прекратятся твои мучения. И клялся перед нами всеми, что не обидит тебя. Чего прицепился, мы так и не поняли. Жолка, Ольгина первейшая подруженька да советчица, ужо всем разнесла, что Твардош подозревает, будто новая ведьма в округе объявилась и Дара окрутила, и Твардош из-за этого задёргался. Потому как силы собственные у него иссякают, да и у ведьм, что питают его, тоже. Им источники нужны для ихнего чародейства, а где эдакое диво найти в глуши? Ведьмы-то силушку известно где находят – в плотских утехах с мужиками здоровенными! А с нас-то проку мало, мы заклятиями поуродованные, сами на чужой ворожбе существуем.

– А Яринка-то ему зачем? – удивился Ванька. – Она ж не ведьма.

– Ну как не ведьма? – Пенёк даже руками всплеснул. – Имя дала, тем самым к себе привязала. Дар и до этого непокорным был, а в последнюю седмицу будто с цепи сорвался, в вотчину Твардоша и носа не казал. Отбрехивался делами в собственном лесном хозяйстве. А потом мы и поняли, что это за дела…

И невольно запыхтел, как дитя около торговца-лотошника с диковинными резными игрушками. Ясно было – завидовал.

Яринка снова потёрла лоб. Что-то странное крутилось в голове, непонятное для её малограмотного умишка, но очень важное. Как же сейчас она досадовала на саму себя! Что порой слушала вполуха россказни дядьки Бориса о том, как возник, рос и ширился их край, о князе и хитрых иноземцах, с которыми ему приходилось сталкиваться, о том, как предавали его друзья и протягивали руку помощи враги.

– Не вяжется что-то, – задумчиво протянула она. – Как это у колдуна, у которого могущество на исходе, получилось на расстоянии пленить Дара с помощью ветра и утащить глубоко в лес? Мы ни разу такой ворожбы не видали. Человеку обычному подобное и не под силу.

– Душу, может, продал диаволу? – Варька зябко поёжилась.

– Не знаю, Варь. Но думаю, если бы так, его могута его была бы нескончаемой. Жаль, отца Дионисия из Коледовки рядом нет, спросить бы у него…

Воцарилась тишина. Только объевшийся Пенёк сыто сопел, поглаживая брюхо. Откинулся на котомки, задрав голову кверху, смежил веки – того и гляди захрапит.

– Не колдунская это сила, – вдруг тихонечко пискнул Михрютка, о котором успели забыть. – Заёмная. Украденная.

– У кого? – вскинулась Варька.

– Не могу, – Михрютка так разволновался, что натянул мухоморовую шапку едва ли не до середины щёк и исчез. Потом снова появился, сдвинув её на макушку, и забормотал, заикаясь: – Нельзя говорить. Голова лопнет. Заклятие тож. Поганое.

И возмущённо стукнул кулачком себя по колену.

– Не о том думаете! Надобно войско княжье во двор к колдунишке провести и хозяина нашего из лап его вызволить! А как, ежели там засовы крепкие, а ворота и стены заговоренные, и сломать их простым людям не под силу?!

– Не под силу, – подтвердил Пенёк, широко зевнув. Тут же смутился, вытер рот и выпрямился. – А туда ещё добраться надо. Я бы провёл, но проклятие…

– А пока княжьи воины доберутся до чащи и возьмут штурмом ворота, колдун Дара до смерти умучает, – мрачно подытожил Ванька. – Вот же ж незадача, а? С какой стороны не поцелуешь, везде на задницу попадёшь!

– Надо в Коледовку ехать к дружине! – подхватилась с места Варя. – Пенька с собой возьмём! Так даже лучше, покажем лешака и оберег сына, а там видно будет… Яринка, а ты чего сидишь?

Яринка действительно сидела тихо, как мышка, даже особо не прислушивалась к разговорам. Мысль, пришедшая ей в голову, казалась дурной и очень опасной. Но думки кололись в черепушку изнутри, будто острые булавки, и отогнать их не выходило.

А может, это и к лучшему?

– Михрютка, в книжке, по которой нас батька Дара читать учил, был сказ про диковинную разрыв-траву, что растёт в укромных уголках леса. И якобы смельчаку с чистым сердцем с её помощью можно открыть любые двери и сломать любые оковы. Не слышал ничего про подобное?

– Слыхал, конечно, – даже удивился моховик. – Вы, люди, кочедыжником её кличете. Просто тот, что растёт рядом с людьми, полной силой не обладает. Им разве что хвори некоторые лечить можно. А чтобы двери открывать… Нет, такая лишь в заповедных местах водится, где гуляет ещё древняя ворожба. И куда колдуну не пробраться ни за что.

Кочедыжник?! И всего-то?

– Славно, – кивнула она, стараясь унять трепещущее сердце. – Есть у меня мыслишка одна.

Яринка сжала ладони у груди, чтобы не выказать волнения, и выпалила.

– Я пойду к колдуну. Раз он пообещал, что не тронет меня. Дар говорил, мол, клятвы он скрепя сердце держит. Заявлюсь, подобно той девке, что десяток зим назад пришла за женихом, потребую его отдать. А там придумаю, как Дара вызволить и ворота открыть.

Надо было видеть глаза сестрицы и Ваньки! По куриному яйцу, не меньше.

– Ополоумела совсем?! – выдохнули они хором, а Варька гневно добавила. – Ты рассказ Пенька внимательно слушала? Он крепкого да могучего Дара излупил мало не до смерти, а тебя и вовсе пополам переломает с одного размаху!

– Нет, – вдруг поддержал Яринку Пенёк. – Чернокнижные чары не терпят нарушения слова, ломаются. Ведьмы, что хозяину служат, не раз об этом говорили. Не умучает и не убьёт. А вот обмануть, хитростью заставить съесть или выпить что-то заговоренное, чтобы подчинилась или закрыть в покоях якобы для пущей безопасности, – запросто.

– Для этого и нужна разрыв-трава, – пояснила Яринка. – Я помню, как бабка мне о старинных заговорах с ней рассказывала – взрезать кожу на руке до мяса, пустить руду, смешать с листьями, сжав оную в кулаке, стукнуть по замку. Только вот слова заветные не запомнила, мне и не надо было. Зачем мне ломать замки? Свои я и так отопру, а чужие без надобности, я ж не грабительница.

Что придётся ломать чужой замок, вызволяя из плена дорогого человека, она в своё время даже и подумать не могла. Знала бы – выучила заговор назубок!

– Не надо слов, – подал голосок Михрютка. – Разрыв-трава из заповедных мест и без этого сработает.

– Но как же ты там – и одна? – на Варьке не было лица. – Он же злодей, каких наши края не видывали! А ты чем собралась его одолевать, веточками да листиками? Может, то бабкины враки, а не заговоры, про кочедыжник-то!

Сестрица готова была вот-вот расплакаться, и у Яринки непременно дрогнуло бы сердце, но тут заговорил Пенёк.

– Она не будет одна. Ей любой лешак подсобит при нужде. Их с Дуби… Даром историю уж каждый в лесу знает, даже последняя букашка. Мы не можем напрямую вредить хозяину, но помочь доброй и храброй девке отыскать жениха, ещё и из наших – да любой на это пойдёт, если только он не подлец навроде Твардоша.

– Я с хозяйкой пойду! – выскочил вперёд Михрютка. – Меня в шапке-невидимке никто из людского племени не учует! А лешаки не выдадут, они свои!

– А добраться туда как? А ежели заплутаешь в одиночку? – не сдавался Ванька. – Может, сначала за дружиной, а там уже решим?

– А дружина нам, бабам, не ровен час, велит остаться в Коледовке, – вдруг сообразила Варя, затем задумчиво почесала нос. – Может, и права Яринка, и надо колдуна отвлечь, одновременно войско к его логову приводя. Да только как же дома…

– Только заяви про бабку и её тревоги, и я с тобой до скончания века разговаривать не буду, – пригрозила Яринка, вставая с места. Всё, решение принято и отступать от него нельзя, пока и впрямь не струсила и не сбежала. – Иван, я тебе отдам оберег, покажешь его дядьке Борису. Вы с Пеньком – в Коледовку тогда, я – к колдуну в логово.

И тут же раздосадовано поморщилась.

– Знала бы я, что такая оказия приключится, – заранее подумала бы, как и на чём ехать! Девица, которая десять лет назад жениха вызволила и Твардоша обманула, прискакала на палке верхом, в рыбацкой сетке и с птичкой в руках. Но теперь всё это на его подворье под запретом.

– Всё, да не всё, – глаза Пенька вдруг полыхнули, как у мальчишки, предвкушающего недоброе забавы ради. – Михрютка, зови животину, с которой вы оба якшались, как с роднёй, раны врачевали да спать по зиме укладывали. Должен же быть и с них хоть какой-нибудь толк, акромя визга с колючками да прожорливых глоток.

* * *

Всю свою жизнь, тихую и, положа руку на сердце, довольно тоскливую Яринка находила отдушину в сказках да быличках. Сначала их рассказывала матушка перед сном, затем, после смерти родителей, бабка. Знамо дело, рассказывала редко, когда заботы да хлопоты не стояли над душой целой вереницей. Дед болен, бельё не стирано, ульи на пасеке заменять пора, внучкам к зиме новые валенки справить надо – до сказок ли тут?

Четыре года назад, когда она запретила себе и думать обо всяких глупостях (почти невеста ведь!), появился дядька Борис с единственной уцелевшей книгой, и в её жизнь вошли древние легенды, не только привычные с детства, но и иноземные. О косматых великанах из диких северных земель, где ветер выдувает всю зелёную растительность на корню, делая деревья кривыми и хилыми. О мелких гнусных человечках с крыльями, что подобны стрекозиным, живущих на россыпи далёких островов в неуютном холодном море. И вроде делился с ними тамошний люд молоком да хлебом, как и в здешних деревнях принято, но мелкие крылатики благодарности по этому поводу не испытывали. Наоборот, пакостили в домах благодетелей похлеще местных банников да овинников! И откуда столько злобы бралось в крохотных головёнках?

Поэтому Яринка больше любила сказки, который каждый в их землях знал. Ведь именно здесь они нарождались, в краях, залитых солнечным светом, богатых лесами, густым разнотравьем, полноводными реками, в которых кипела жизнь. И пусть через границы регулярно лезли то степняки-басурмане с востока, то ляхи с запада – их злоба, их клинки, годами пившие чужую кровь, не могли заткнуть рты местным сказителям. Наоборот: на свет появлялось всё больше быличек про богатырей, победивших одним махом целое войско. А ещё – про жар-птиц с золотыми перьями, про княжича с серебряными по локоть руками, оседлавшего самого свирепого тура в небесном стаде, про молодильные яблочки, про тайную ворожбу, способную срастить изрубленное тело и вернуть умершего жениха невесте…

И казалось, что вот она достойная жизнь. О которой не стыдно и мечтать. В самом деле что может быть лучше, чем судьба героя, который защищает не только родную землю, но и бьёт злодеев и в иных краях?

Наивной она была. Не понимала, что вояк, не успевших стать героями, мир знавал намного больше, нежели тех, кто прославился в веках. Сколько полегло в земле после первого же боя с чудищами? Сколько умерло в плену, в застенках у врага да вовсе на чужой стороне?! И сколько стало героями не по собственной воле, а потому что просто больше некому было защитить родную землю и близких?

О тех, кто не умел держать в руках ни меча, ни лука, ни булавы, не знал тайных лесных троп, но полез противостоять большой беде, история и вовсе умалчивает. Чего говорить-то про них? Дураки и есть. И кровь их дураковая зря только в землю проливалась. И плоть их зря сгнивала в лесах да болотах, и только ветер гулял в пустых черепах да белых клетках из рёбер.

Однако же в сказках именно дуракам порой везло так, как богатырям и не снилось. И только на это сейчас у Яринки была надежда. Ну и немного – на помощь лесного царства.

Бор вокруг был живым. Она шла, и пространство менялось вокруг. То и дело из зеленовато-молочного тумана показывались ветви старых сухих осин да тополей, качали ей вслед, будто желая удачи. А замрёшь на краткий миг – и на морщинистой коре ближайшего дерева вдруг проступало стариковское лицо с глазами, что смотрели на неё с тоской и печалью.

Нынешним днём больше некому было защитить лес от колдуна-захребетника, ступившего в чащу в нелёгкую годину и теперь державшего в страхе даже существ, которых люди не зря звали нечистью. Только ей, Яринке. Да двум-трём десяткам дружинников дядьки Бориса, чей сын, искалеченный и едва живой, томился у поганого Твардоша в подземелье. Справятся ли?..

Яринка сжимала кулаки, чтобы ногти впивались в ладони и боль помогала хоть ненадолго отогнать трусливые мысли. Нельзя сейчас думать ни о Даре, которого, может, уже нет в живых, ни о бабке с дедом, которые и сами умрут от горя, если с непутёвыми внучками случится беда.

«Я придумаю, как открыть ворота дружине», – думала она, шагая вперёд. Секач рысил по левую сторону, то и дело ломая тушей встречные мелкие кустики. Он так же, как и Яринка, не замечал препятствий. Потому что тоже любил Дара – как мог, по-звериному. И не хотел, чтобы его то ли хозяин, то ли друг сгинул в лапах колдуна.

Михрютка вихрем вился по тропе на три шага впереди – колдовал, открывая человеку заветные пути-дорожки. Сделаешь шаг – и прошёл версту, сделал второй – и добрался в самую глухомань. Только лешие да их помощники из дивного потустороннего царства так умели.

Но в первый раз за долгие годы Михрютка вёл человека в чащу не смеха ради, чтобы тот плутал, пока не лишится сил, а для всеобщего блага. И делал это на совесть. Яринка даже не запыхалась и не устала, пока они искали в заповедных уголках кочедыжник – и нашли его, раза в три мясистее и зеленее, чем тот, что рос на опушке около Листвянки. И пока набирали в заговоренный сосуд ключевую воду из встреченного на пути родника – жаль, никак не напиться впрок. У колдуна нельзя брать ни пищу, ни воду, Яринка накрепко это запомнила.

Шапка у моховика оказалась волшебной – под неё уместился и запас воды, и бабкин нож, и горстка листьев, а ещё юбки и рубаха, в которых она заявилась в лес. И будто канули в бездну, даже ало-крапчатая ткань не натянулась.

Раздеваться донага было страшнее всего, а уж соглашаться за замену, которую предлагал Пенёк, и вовсе стыдно. Но Яринка молчала, стискивая зубы, пока творилась над ней тайная лесная ворожба.

Ничего. Колдун же пообещал, что не обидит её. А лешаки, глядишь, и вступятся по необходимости. Твардош не отменил старого условия, хоть и сделал всё, чтобы отчаянные девки больше не повторили подвиг самой первой невесты, вырвавшей заколдованного жениха из его лап.

Но всё равно поджилки затряслись, как студень на хлебосольном столе, едва моховик негромко пискнул.

– Пришли.

И тут же исчез, словно растворился в траве. Одновременно с этим Яринка почуяла, как нечто маленькое взбирается по правой ноге, цепляясь за талию, подтягивается выше и усаживается на плечо.

– Я с тобой, хозяюшка, – шепнул он в самое ухо. – Никто, кроме тебя, меня не почует, пока сам не откроюсь.

Секач же осторожно потёрся о левое колено и хрюкнул, тоже будто напоминая, что рядом. Яринка вздохнула и ласково почесала его за ухом.

– Ты уж потерпи, хрюнечка, я постараюсь долго тебя не мучить.

Высоченные сосны, стоявшие вдоль тропки, внезапно расступились в стороны, и перед ними открылось огромное подворье, огороженное частоколом высотой в два человеческих роста. Не стояло бы оно в низине – и не разглядеть, что там внутри.

А посмотреть было на что. Такого размаха небось и в городище у богатеев не сыскать!

Яринка знала, как должны выглядеть иноземные замки, по описаниям дядьки Бориса: хоромы в несколько ярусов, с башенками, толстыми каменными стенами. Крыши покатые, золочёные, грозно тянутся высокими шпилями к небу.

Колдун не стал строить ничего подобного. Домом ему служила высоченная скала, сплошь изъеденная ходами. Яринка видела широкие коридоры-гульбища, по которым могли проехать рядом два конника. Окна, вырубленные прямо в камне, с расписными деревянными ставнями. Двери – огромные, дубовые, с распахом по-иноземному – сразу в обе стороны. Прямо целая крепость, созданная для укрытия от посторонних глаз и отражения вражеских атак.

Привлекли её внимание и стражи на воротах – здоровенные бугаи в кожаных доспехах с заклёпками, вооруженные копьями и булавами. Головы их покрывали такие же шлемы, как и напавших на Листвянку ушкуйников. И она едва не вскрикнула от внезапной догадки, но успела прикусить себе язычок. Потому что оба бугая вытаращились, глядя на гостью, а затем нехорошо осклабились. Страх снова забился в груди заполошной птицей.

Но отступать было поздно. И поэтому Яринка, стиснув зубы, двинулась по тропинке, спускаясь к подворью.

Пока она добиралась, у ворот выстроилась целая толпа. Вот выскочили из-за плеч охранников девки с шальными горящими глазами – неприбранные, лохматые, срамота одна. А уж на наряды и вовсе смотреть неловко: у кого плечи оголённые и титьки почти что наружу вывалились, у кого подолы с одной стороны задраны едва ли не до колена, край юбки подоткнут за пояс. Так и в Листвянке бабы делали, занимаясь работой по дому, но не при гостях же и уж тем более не при чужих мужиках!

– Откуда такое чудо-юдо? – зашлась одна из них в визгливом хохоте. – Лучше коня во всём лесу не сыскала?

Михрютка с Пеньком говорили, что здешним бабам палец в рот не клади – откусят по локоток. И в словесной стычке лучше сразу дать отпор, иначе потом заклюют. Хорошо, что ворожбу плести в поместье хозяина без его дозволения им всё равно запрещалось. Якобы для порядка, но на самом деле чтобы вся ведьминская сила на его делишки мерзкие шла.

«Ушки на макушке держи, – учил и без того напуганную Яринку Пенёк. – Колдовки не все плохие, но вредности да сучности в них выше крыши. Хлебнули, значится, от мира дерьмеца всякого и тем же отдариваются. Но злобствовать не должны, если сразу же их осадить. Токмо перед Твардошем веди себя смирно, зови господином – так иноземцы знатных людей кличут. И вот ему не вздумай дерзить!»

Яринка, привыкшая огрызаться едва ли не с самого детства, и без его наставлений не смолчала бы. А тут сами боги велели.

– Смотри лучше за собой, вдруг титьки ненароком из рубахи выпадут? – посоветовала она. – И коня моего не замай, а то нос любопытный откусит непременно.

И пока ведьма, раскрыв возмущённо рот, пыталась подобрать слова для ответа, Яринка повернулась к стражам.

– Зовите хозяина. Я с ним говорить приехала.

– Ты совсем обнаглела, девка? – прищурился тот, что повыше. – Наш хозяин со всякой букашкой беседы не ведёт. Поворачивай да теки отсюда, пока цела!

– Нет, ты погоди, – второй осклабился ещё шире. – Я бы на неё поближе глянул в таком-то наряде, а может, и не только глянул…

Толпа у ворот взорвалась паскудным, стрекочуще крикливым смехом, словно на птичьем базаре. Яринка невольно вздрогнула, но взгляда не опустила.

– Нечего на меня глядеть. У меня жених есть, я за ним приехала. И господин ваш меня не тронет. А вот вам всыплет, поди, если вы так со зваными гостями обращаетесь.

– Да кто тебя звал, дура конопатая… – начала было красная от злости ведьма, но её перебили.

– Тише, Жолка, – прозвучало вдруг за спинами собравшихся. И вроде негромко, даже вкрадчиво, а смешки да ужимки с их лиц будто ветром сдуло. Толпа поспешно расступилась, и на утоптанный пятачок перед воротами вышел человек в тёмно-сером кафтане.

Увидь его Яринка где-нибудь на торжке – скользнула бы взглядом мимо, даже не останавливаясь. Мужик и мужик, сотни их таких по улицам городища да в порту околачивается. Седой, не шибко высокий, среднего телосложения, одёжа без вычурности, без каких-либо украшательств. И захочешь – не запомнишь. Лицо только бледное чересчур, наверняка из своей каменной громадины без крайней нужды не вылезает. И морщинистое, но от обжорства да винопийства не обрюзгшее, стало быть, держит себя строго.

«Плохо дело, – мрачно подумала Яринка. – Гордеца да любителя сладко поесть и мягко поспать обмануть было бы проще».

А с другой стороны, чего она ждала? Что злодей, много зим держащий в рабстве прорву народу, окажется дурачком, которому попоёшь в уши, и он сразу же растает от восторга?

Но тут колдун поднял на неё глаза – и Яринке стало по-настоящему жутко. В них будто полыхало пламя. И не колдовское, как вроде бы принято у чернокнижников, когда простому человеку сразу видно, кто стоит перед тобой.

Так же смотрел порой староста Антип на коней, на которых приезжали в Листвянку княжьи люди за податями. На дорогие сбруи, усыпанные серебром, на вычищенные копыта, на гладкие и длинные гривы с хвостами, что были краше, чем косы у иных девок. Деревенских коренастых лошадушек стригли коротко, чтобы ничего их от работы в поле да на извозе не отвлекало. А тут не понять, то ли лошадь, то ли невеста. И Антип отчаянно хотел завести в конюшне хоть одну такую красавицу.

Но лошадей тех разводили лишь для княжьей дружины да гонцов, даже сборщикам податей давали их изредка. И деревенскому старосте, пусть и очень денежному, в жизни такую было не купить, заложи хоть весь двор и избу со скотиной и домочадцами.

Оставалось смотреть на гарцующих лошадей из-за забора одуревшими глазами. Одержимыми.

Колдун Твардош так же глядел на всё, что его окружало. На лес, обступивший скалу с трёх сторон, на истоптанную сухую землю под ногами и даже в небеса. Достать бы, ухватить, присвоить!..

Только на служек своих пялился с брезгливостью, отклячивая губу. Надоели, похоже, до плеши.

А вот на Яринку поначалу взглянул с недоумением. Экая нелепица – девка верхом на здоровенном вепре, одна нога по земле волочится, другая кабаний бок пяткой легонечко трогает. И вместо рубахи у неё – и помыслить стыдно, не то что вслух произнести! – листья папоровые друг с другом сплетены, облепили тело от плеч до живота, а ниже юбкой лохматой качаются едва ли не до пят. Но тело сквозь них всё равно проглядывалось.

От стыда у Яринки взопрела спина. Отец Дионисий из храма в Коледовке однажды сказал, что в листьях прародители всех людей по земле обетованной ходили, ничего не стыдясь. Но то перволюди, кроме них тогда в мире никого не было. А сейчас на неё пялилась куча народу. Одни – с насмешкой, другие – с вожделением, третьи – с осуждением. Но лишь колдун пугал её по-настоящему – в его глазах читался интерес. Не тот, что бывает у мужика к молодой бабе.

А будто у пакостного мальчишки, изловившего на камнях узорчатую ящерку и теперь раздумывающего – отпустить просто так, оторвать хвост и только потом отпустить или же умучить до смерти забавы ради?

Но помнила она и другой наказ Пенька – не выказывать испуга, не поддаваться страху. Иначе сожрут и не поморщатся. Поэтому Яринка подхватила стоящее на кабаньей спине лукошко и соскочила на землю.

– Здрав будь, господине Твардош. Мне лес поведал, будто ты хотел со мной поговорить. Так вот, я пришла. Как и велено тобой однажды: ни голая, ни одетая, ни пешком, ни верхом. Отпусти моего жениха-лешака. Он нарушил запрет, спасая нашу Листвянку от беды.

Колдун насмешливо приподнял брови. Ах, и вправду, ещё одно условие чуть не забыла!

– Прими подарочек из самой чащи, – Яринка медленно опрокинула лукошко на бок, и из него выкатился ёж.

В толпе за спиной Твардоша раздался смешок, затем звук затрещины и испуганное ойканье. Колдун взглянул на «подарочек», свернувшийся клубком, и глаза его нехорошо сузились.

– Ты издеваешься надо мной?

– Как можно? – Яринка ахнула с деланным изумлением, стараясь придать говору простецкое звучание. – Самого лучшего в лесу споймала! Глянь, жирный какой! Всенепременно в хозяйстве пригодится! На зелья чародейские можно пустить иль ещё на что…

Секач громко хрюкнул, то ли подтверждая Яринкины слова, то ли возмущаясь её предложением зло надругаться над безвинной животиной.

Колдун ответил не сразу – похоже, потерял дар речи от девкиной наглости.

– А получше ничего для меня не нашлось? – наконец поинтересовался он вкрадчиво. – Пояса расшитого, например? Мешочка с монетами? Лошади златогривой? За любимого жениха обычно дают самое дорогое.

– Нет, господине, – смиренно отозвалась Яринка. – Где ж за половину дня найти мне эдаких богатств? Чтобы справный пояс пошить, седмицу времени надо, на остальное – и того побольше.

– Что ж ты, девка, столько лет небо коптишь, а богатства никакого не нажила? – усмехнулась Жолка, поправляя бусы в два ряда. Дорогущие наверняка. Зелёные камни, отражавшие солнечный свет, так и играли бликами на пышной груди.

– Да откуда ж у честной девки богатство? – Яринка притворно вздохнула. – Я себя сызмальства для жениха блюду. А за работу в поле да на репище дорогими камушками обычно не платят, да и за мёд с пасеки тоже.

И довольно усмехнулась про себя, когда лицо колдовки, сразу не понявшей намёк, удивлённо вытянулось, а затем перекосилось от злости.

– Ладно, – Твардош покачал головой. – На что-нибудь да сгодится.

Присел, потянулся ладонью к лежащему на земле ежу. Через миг сначала взвыл, отдёрнув руку, а затем зло выругался. И было отчего: лесная тварь вдруг со всей дури вдарила колючками по пальцам. Ещё и зубами клацнула, показав кончик морды из ощетинившихся иголок.

– Да чтоб ты сдох! – взревел Твардош, потрясая рукой. – Скотина глупая! Провались сквозь землю!

Ёж словно ждал этих слов. Три удара сердца – и он скрылся в ближайших кустах.

– Пошёл ваш наказ исполнять, – Яринка с грустным вздохом поглядела ему вслед. – И не споймать его заново, уже, небось, где-то под корягой затаился…

И вот тут глаза колдуна нехорошо потемнели. Кажется, он понял, что его сейчас обвели вокруг пальца.

– Посмеяться надо мной решила? Или просто полоумная?

– Полоумная, – охотно согласилась Яринка, вспомнив вдобавок, что юродивых да убогих обижать среди людей не принято. Во всяком случае не сразу до смерти. – Меня в родной деревне потому и замуж никто не брал, токмо вот лешак и согласился… Отпусти его, господине! Ну зачем он тебе? А у меня он как свет в окошке!

Только бы проклятый чернокнижник поверил, что она простая деревенская девка, ещё и разумом скорбная, а потому не стал бить-истязать, ещё и на виду у всех! Под пристальным взглядом Твардоша коленки у неё затряслись так, что папоровые листья подозрительно зашуршали.

– Господин, не отдавай девке Дубину, я сам её замуж возьму! – некстати осклабился один из стражей. – Правда, на одну ночь всего…

Толпа снова разразилась хохотом. Секач встал, прижимаясь к Яринкиному левому бедру и пытаясь загородить от жадных взглядов, но получалось плохо.

Но тут Твардош вдруг рявкнул:

– А ну закрыли рты! Или давно языки никому не укорачивал?

Хохот затих моментально. Люди притулились к частоколу, тревожно переглядываясь. Во втянутых в плечи шеях, в опущенных головах читался ужас перед господином, который невозможно избыть никакими ласковыми да вкрадчивыми словами.

Колдун же нехорошо ухмыльнулся.

– Ладно, твоя взяла. Отпускай вепря и пойдём. Решу, что с вами обоими делать.

Развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Яринка сжала кулаки, чтобы унять предательскую дрожь.

– Беги, хрюнечка, – шепнула она. – Дальше я сама.

И припустила следом, стараясь не обращать внимания на шепотки и колючие взгляды. Народ расступился, давая ей дорогу. Яринка шла, опустив голову и молясь об одном – только бы никто из колдовок не догадался протянуть руку и сдёрнуть лист папоротника с груди или того, что пониже! Но нет, кто-то даже поглядывал на неё с явным сочувствием, и от этого становилось совсем не по себе.

Невидимый Михрютка молча трогал её крохотной ладошкой за ухо, как бы сообщая: я здесь, ты не одна.

А затем ворота захлопнулись за её спиной, отрезая любые пути к отступлению.

Глава 6

В логове у колдуна

Село Коледовка стояло на невысоком пригорке вдоль болота, на котором тамошние девки собирали клюкву, достойную княжеского стола. Особенно если с мёдом ею угощаться. Позади простирался лес, сплошняком ёлки да берёзы. Грибов здесь была прорва, коледовцы ими торговали по всему краю с поздней весны и до глубокой осени.

«И чего грабители на нашу деревню покусились? – недоумевала Варька, разглядывая с опушки небольшое торжище, что раскинулось прямо у ворот. – В Листвянке в сравнении со здешним богатством и брать-то нечего, а тын такой же высоты, ломать его одинаково несподручно. Здесь хоть народу поболя живет, дык все самые крепкие нынче на дальних покосах. Оборонить баб с детьми да стариков почти и некому».

Ответ явился сам собой в виде двух молодых дружинников в кольчугах, как раз выходивших из ворот. Если неподалёку ещё два-три десятка таких, то грабителей можно понять. Полоумные да чересчур смелые в разбойных ватагах живут плохо и недолго и кончают дни с проломленным черепом или сталью в брюхе.

Оружные соколы Мирослава безжалостно щемили лиходеев во всех углах Лесистой Балки, преследуя даже по оврагам да буеракам. Князь специально нанимал на службу местных, кто знал леса как свои пять пальцев и платил золотом. Неудивительно, что желающих попасть в дружину хватало с избытком. Каждый здешний молодец мечтал обзавестись и булатными клинками, и конём стоимостью в двухэтажные хоромы, и аксамитовым кафтаном, в котором так лестно ловить восхищённые взгляды деревенских девчонок. Но брали в княжье войско самых крепких да проворных, и то с ранних лет. Ведь взрослого и закостеневшего, а потому неповоротливого мужика ратному делу учить сложнее.

Один из дружинников вёл в поводу лошадь, навьюченную мешками – не иначе как припасы брали у старосты. Свои-то проели уж точно. Сколько они окрестные леса прочёсывают? Седмицы две, не меньше. Да от княжьего подворья семь дней добирались сначала до Листвянки, а от неё до Коледовки – ещё полдня, если с телегами. Это им с Ванькой повезло – Пенёк тайными тропами быстро провёл, конникам нипочём за ними не угнаться.

Княжеские дружинники не стали теснить коледовчан и ночевать в избах, пропахших печным дымом, щами с капустой да куриным помётом. Вместо этого раскинули шатры неподалёку, аккурат у протоки, где Коврижка делилась надвое, как посечённый волос: одним концом дальше текла, вторым в болото упиралась. Потому и пахло здесь не гнилью, а ледяной водицей, и всякая живая тварь спешила в этих краях плодиться и размножаться. Лягух в этом году прорва развелась, а следом и цапель. Вот и сейчас окрестности то и дело оглашались их воплями.

Пенёк на выезде из леса запросился подождать их с дядькой Борисом на опушке, но Варька с Иваном не решились его отпустить. Вдруг заново хозяина испугается и удерёт со страху? Ищи потом лешего в самой чаще!

Но трясущегося от ужаса парня обоим было жалко – дикий ведь совсем. Поэтому его уложили на дно телеги, прикрыли соломой, уворованной на ближайшем поле, да так и проехали мимо Коледовки в сторону протоки. Пенёк тихонько кряхтел из-под лавки и всё пытался вцепиться Варьке в ногу – заявлял, что с ней ему не так страшно.

Кучу шатров на речной развилке и костёр с висевшим котелком они заметили издалека. А затем в воздухе запахло ячменной кашей, лошадиным потом, несвежими холщовыми обмотками под сапоги да сыромятной кожей. Сразу видно – мужицкий лагерь! Неужто и баб с собой в помощь никаких не взяли? Кинули бы клич по Коледовке – половина села бы с утра на бережке стояла, выбирай-не хочу. Вояки хоть и грубы порой, особенно после боя, зато защитники и красавцы, любо-дорого посмотреть. И не жадные, ибо скопидомов ни старые, ни новые боги не любили. Девке иль бабе красивой серебряную монетку за труды и ласку пожаловать – милое дело. А молодые дружинники иногда и золота не жалели.

А тут молодёжи хватало. Приглядевшись повнимательнее, Варька заметила, что усатых да с бородищами вокруг костра всего пятеро сидит, остальные чуть старше Ваньки. Похоже, в этот раз взял воевода с собой молодых соколов, едва вставших на крыло.

И правильно. Где ж им боевого опыта набираться, если со степняками война почти четверть века как закончилась, а ляхов ещё раньше со здешних земель попёрли? Только и остаётся разбойный люд по окрестностям гонять.

– Ох ты ж, кажись, коровью тушу на жарёху привезли, как просили! – вскинулся один из молодцев, усатый да румяный.

– Лучше, Стёпка! – ухмыльнулся его чернявый сосед. – Девицу прехорошенькую!

Варька смутилась и опустила глаза. Не надо было мужчин так пристально разглядывать, ещё и при Ваньке. Надумают теперь срамоту всякую. Но языкатые вояки не унимались.

– Что корова, что девка – жарить одинаково весело! – задорно крикнул усатый, и поляна тут же вздрогнула от многоголосого ржания. Аж костёр заплясал с утроенной силой.

Варька от злости едва из телеги не выскочила.

– А шутки подобные шутковать перед чужими невестами тебя никак матушка научила?! Иль батька в детстве мало порол?

Дружинник Стёпка не обиделся. Лишь вздохнул так громко и печально, что Варя поняла – притворяется.

– Нету батьки у меня. Степняки в войну зарубили. Бедный я сиротинушка, некому меня пожалеть да приголубить, некому вихры на головушке пригладить нежной девичьей ручкой…

Чернявый сосед, недолго думая, прямо по тем вихрам отвесил ему подзатыльник, а затем оба снова заржали, будто жеребцы.

– Нет у них ни мамки, ни батьки, ни князя, ни воеводы. Правила вежества им не писаны, они седмицу назад токмо из лесу вылезли оба, дикие совсем. Девиц смущать научились, и больше ничего. И каши им нынче давать, я смотрю, не надо, разве что берёзовой – вдруг разнёсся по поляне зычный мужской голос.

Насмешники мигом притихли и уставились в траву под ногами. Зато Варька радостно завизжала и таки выскочила с телеги на землю едва ли не вприпрыжку.

– Дядькааааа! – и, не чинясь, повисла на шее здоровенного седого мужика, вышедшего к гостям.

– Варвара, ты, что ли, птенчик желторотый?! – ахнул тот, сгребая её в охапку. Затем чуть отстранил на вытянутых руках, будто она ничего не весила. – Дай-ка посмотреть на тебя… Какая красавица выросла! Поди и замуж выскочила уже? Или нет? Коса, вижу, одна, платок не по-бабьи завязан.

Глаза бывшего сотника, а ныне воеводы Бориса, серые и чуть запавшие на худощавом скуластом лице, смотрели внимательно и цепко. А ещё он улыбался, и улыбка эта не очень вязалась с суровым лицом.

Он оглядел смущённую Варьку и впрямь как добрый родич – дитя, не шибко близкое, но любимое, которое давно не видел, но ни на день не забывал.

– Что-то вид у тебя невесёлый. Никак захворала? Иль с бабой-дедой плохое приключилось? Или с сестрицей?

Варька тоже не сводила с него глаз и явственно видела – да, бабка оказалась права. Тот же, что и у Дара, чуть горбатый нос. Губы, чересчур тонкие для писаного красавца. Та же длинная шея с острым кадыком – у басурман таких и не бывает.

– Мы к вам, дядь Борис, разговор есть важный, – она решила сразу брать быка за рога. – Это жених мой Иван. А беда у нас и впрямь приключилась – общая для обоих наших семейств.

По лицу воеводы пробежала тень, он поставил Варю на землю и молча мотнул головой, глядя куда-то в сторону. Дружинники тут же кинулись к телеге, начали распрягать жеребчика. Спросили у соскочившего с облучка Ваньки, надо ли вести скотину на водопой и кормить и, услышав утвердительный ответ, тут же занялись делом. Однако телегу по просьбе того же Ваньки шевелить не стали и котомки забирать – тоже.

– Рассказывайте, – коротко бросил дядька Борис.

И тогда Варька без слов взяла его за руку и вложила в широченную мозолистую ладонь оберег Дара, который ей отдала Яринка перед расставанием в лесу.

Лицо дядьки окаменело. Пальцы стиснули кругляш с такой силой, что Варька испугалась – вдруг ненароком пропорет кожу на ладони?

– Откуда? – севшим голосом спросил он.

Варька оглянулась по сторонам. Воины притихли, настороженно наблюдая за гостями. В воздухе разливалась почти осязаемая тревога, несмотря на весело потрескивавший костёр и густые, сладкие ароматы разваренного ячменя с мёдом, щекотавшие ноздри.

Телега же и вовсе начала потихоньку заволакиваться туманом, едва видимым глазу, – Пенёк переживал больше всех.

– От сына вашего, дядь Борис. Он проклят и в плену у колдуна, обращён в чудище, в наших краях служит заместо лешего. Яринка в логово к колдуну пошла, его спасать. Иначе до утра не доживёт…

Воевода взглянул на неё уже с нехорошим прищуром. Варька испугалась: неужто решил, что она над его горем насмехается?

Нет, тут рассказами не поможешь. Надо показывать. Она обернулась и позвала.

– Пенёк, выходи! Не бойся, тут все свои!

И торопливо зашептала, поднявшись на цыпочки и прильнув к дядькиной груди.

– Это тоже лешак из числа украденных детей, мы его выманили из чащи. Не пугайте его, а то он всё здесь вверх тормашками поставит. Предложите ему хлебушка или ещё чего вкусного, он изголодался по человеческой пище.

Пенёк высунул нос из-за облучка. Растерянно взглянул на Ваньку, затем настороженно – на остальных. В нечёсаных патлах торчала сухая солома. Глаза блестели, как у дикого кота, но даже с расстояния в полтора десятка аршин было видно, что они разного цвета.

Дядька Борис молча уставился на лешака, а тот – на него. Кадык у воеводы на шее дёрнулся раз, другой, будто он что-то силился сказать, но не мог. Вместо этого шумно задышал, хватая воздух перекошенным ртом.

– Ольг, – хриплым голосом окликнул он, не сводя взгляда с Пенька. – Бегом в шатёр, растолкай лиса. Тащи его сюда хоть за шкирку, хоть за ногу.

Чернявый молодчик, который зубоскалил с товарищем насчёт коров и девок, опрометью кинулся куда-то за спины вояк.

– Здравия тебе, паренёк, – вдруг непривычно ровным голосом сказал дядька Борис. Будто к недалёкому или вовсе умалишённому обращался. – Хлебушка хочешь? Или пряничка медового? Сей же час велю подать.

Лешак тут же ощерился, становясь ещё больше похожим на неприрученного зверька.

– Какой я тебе паренёк, мне двадцать третья зима минула! Или на старости лет зрением ослаб? Или думаешь, раз я мелким уродился, можно меня оскорблять почём зря?

Варька едва язык себе не прикусила. Пенёк не иначе как совсем рассудка лишился, в таком тоне с княжьим человеком говорить, едва ли не с первым после правителя!

А дядька Борис ничего, только заулыбался ещё пуще, ещё ласковее. А сам потихонечку начал подгребать ближе, протягивая руки ладонями вперёд.

– Да вот стал подслеповат, ты прав. Думаю, надо поближе подойти, посмотреть на тебя… Не бойся, дитятко, не обижу. Пряничка хочешь?

– Иди ты с пряничками своими! – Пенёк нырнул назад в телегу, только глаза по медному пятаку сверкали испуганно и сердито. – Или думаешь, я вчерашний и не знаю, зачем здоровые мужики к парням с угощениями сладкими лезут? Варвара, ты мне говорила, дружина у князя Мирослава сплошняком хорошая, порядочная, а воевода лучше всех… А они вона какие!

По толпе вояк пронёсся недовольный гул – за подобные намёки в дружине били морды, причём сразу и без лишних слов. Но воевода велел им заткнуться одним движением руки. Сам же взглянул на ощетинившегося Пенька с непонятными Варьке горечью и обидой.

– Ремня бы тебе всыпать, засранцу, за подобные думки. Я к тебе с добром, а ты…

Что хотел ответить Пенёк, уже никто не узнал. Дружинники расступились, и к телеге выкатился, позёвывая, богато одетый степняк. Возраста – чуть младше воеводы, сам ростом пониже, плечами пожиже. Круглое лицо по низу опушала жёсткая, но реденькая бородёнка. На чёрных с сединой волосах сидела узорчатая парчовая шапка, шитая золотыми нитями и подбитая собольим мехом. На плечах – кафтан дивной красоты: вроде бы здешнего покроя, но от золотых и зелёных цветов, густо разбросанных по ткани, рябило в глазах. А вот портки были странные – широкие, перехваченные шнурками у самого сапожного голенища, отчего басурманин напоминал петуха из бабкиного курятника. Сам от сытости аж переливается, краше грудки и перьевых штанов и во всей Листвянке не найти. А ниже колена – голые ноги с острыми шпорами.

– Ну шьто ты орёш-шь, ворон старый, доброму человеку спать мешаешь! – сердито залопотал он, всплёскивая руками. – Думал – поеду с вами, от важных дел отдохну, от бабьих причитаний! Дома некуда от их визга спастись бедному Бузулеку, то шелков им купи, то усьмы, то бус заморских, голову на подушку преклонить не дают, и здесь то же самое…

– Цыц, морда лисья, – перебил его воевода. – Сюда смотри. И не вздумай ручищами махать, чай, не пугало огородное.

Пенёк растерянно переводил взгляд с одного на другого, а затем на всякий случай ссутулился, втиснув голову в плечи. А басурманин замер, раскрыв рот. И Варька едва не ахнула, раньше Пенька увидев то, на что сразу не обратила внимания.

Глаза у Бузулека тоже были разными, один – цвета неба, другой – цвета осенней земли, напитанной дождями. И такими же узкими. Он моргнул раз, другой…

…И с криком, больше походившим на вопль подстреленной хищной птицы, кинулся к телеге.

Пенёк от неожиданности напрочь забыл, что он тут грозный лешак и может обратить всех присутствующих во что-нибудь деревянное и ветвистое. Вместо этого вскочил на ноги, попятился, но споткнулся о котомку под ногами и рухнул через край повозки прямо в раскрытые объятия дядьки Бориса.

– Держи, удерёт! – рявкнул он, стискивая заоравшего юнца.

Дружинники во главе с Бузулеком кинулись к ним. Варьку оттолкнули, и она едва не упала, успев только заметить, что около телеги образовалась куча-мала из навалившихся тел.

А дальше по глазам полыхнуло уже привычное зеленоватое зарево. Мужики заорали, Варя зажмурилась, развернулась стремительно и ткнулась носом в мягкий ворот знакомой рубахи. Той, которую сама же всю зиму и расшивала обережными узорами.

Ванька обнял её крепко, но при этом бережно, не стискивая, а прижимая к груди, как величайшую драгоценность. И пусть он был почти вполовину её худее, да и ростом не особо велик в сравнении с княжьими соколами – всё равно у Варьки словно крылья за спиной выросли.

В ушах стояли крики и вопли, всхлипывания Пенька, лопотание Бузулека, от волнения мешавшего в речи местные и басурманские слова. Испуганно ржали лошади, стоявшие ближе к реке, и им тоненько вторил жеребчик лавочника.

А Варя всё стояла и стояла, уткнувшись Ваньке в грудь, – и отчего-то не могла надышаться ароматом домотканого полотна, выполосканного в полынной воде. И мягким, едва ощутимым запахом его тела – не вперемешку с потом и железом, как у здешних дружинников. Нет, от Ваньки шёл дух вот только испечённого хлеба и тёплой шерсти, вроде бы собачьей. Совершенно не противный.

«Замуж надо выходить не за ликом красивого, а за того, кто тебе пахнет хорошо, – наставляла в своё время их с Яринкой старая Агафья. – Вам ведь потом одну койку делить много лет».

И только сейчас Варя поняла, что имела в виду бабка. Дух, шедший от Ваньки, ей ну очень нравился! Так бы и стояла, пряча нос в складках рубахи. Пытаясь скрыться от враждебного мира, наполненного чужеродным колдовством, проклятиями, болью – своей и чужой, переживаниями за сестру, за бабку с дедом и за деревенских (хоть и сволочи, и едва Яринку камнями не забили, так со страху же), а теперь ещё и запахами костра, железа и содержимого чужого желудка.

– Пенёк… блюёт, – тихо шепнул ей на ухо Ванька. – Не смотри.

Варька, конечно же, посмотрела. Лешак стоял на четвереньках, поддерживаемый под впалое брюхо и степняком, и воеводой сразу с двух сторон, и изрыгал из себя с такой охоткой сожранный хлеб с пирогами вперемешку с масляно-чёрной, дымящейся жижой. И разило от неё ядом, горько до тошноты.

– Это проклятие так выходит? – испуганно охнула Варя.

– Не знаю, – отозвался Ванька, с огорчённым вздохом убирая руки с её плеч. – Спросим потом, как оклемается.

Пенёк наконец опорожнил живот, со стоном выпрямился, а затем рухнул без сил в объятия Бузулека, стоявшего рядом на коленях.

А дядька Борис поднял запавшие глаза на Варьку, и она вдруг поняла, как же он устал. И как ему сейчас было радостно и при этом невыносимо больно. Но воевода сдержал чувства, лишь скривился, с трудом приподнимаясь на ноги. И ещё дышал тяжело. Похоже, нынешние переживания, если и не подкосили могучего вояку насовсем, то сняли с его души изрядный кусок брони, которую он годами с таким трудом наращивал.

Поэтому Варька снова к нему шагнула и порывисто обняла, и впрямь как близкого родича. Наплевав, что подумают остальные дружинники. И сам дядька Борис не отшатнулся, прижал её к себе.

– Маленькая моя, – голос его дрогнул. – Где ж вы нашли их… обоих? Наших мальчишек?

И кивнул на Бузулека, так и державшего Пенька за плечи. Седой степняк молча трясся, словно в лихорадке, и жиденькая его бородка была мокрой от слёз.

– Это Козимай, его старший. Тоже в своё время пропал, да прямо из городища, когда с отцом в гости приезжали. Думали, снова из-за этого война начнётся, но Бузулек поверил, что мы не виноваты. Ведь и у меня тремя зимами ранее…

И не договорил. Стиснул зубы, да так, что на лице заиграли желваки.

«Значит, колдун везде детей воровал, не только в чаще да по окрестным деревням, – сообразила Варька. – И знали бы мы об этом раньше – не стали бы подозревать лешего и прочую нечисть. Не-е-ет, тут ежели и подлость, то только человеческая».

– Это Яринка вашего сына нашла, дядь Борис, – шепнула она, решив пока не рассказывать про их брачную клятву. – А сегодня он Листвянку от набега спас, за что его колдун наказал, у которого они в рабстве… Твардошем негодяя звать, слышали же?

– Твардош?! – и воевода выбранился, да так грязно, что на него оглянулись все. Даже Пенёк с Бузулеком подняли головы. – Лис, ты слышал? У Твардоша они всё это время были. Говорил же он нам, что отомстит, когда мы его чуть не вздёрнули на воротах за того дитёнка несчастного!

Бузулек тоже не остался в долгу – выругался на своём, басурманском. Но в том, что это были бранные слова, Варька, глядя на его лицо, не сомневалась. Как и в том, что несчастье упомянутого вскользь дитяти явно не взялось ниоткуда само по себе. А уж если Твардош руку к этому приложил…

«Там, небось, и повешенья на воротах было бы мало», – со злостью подумала она.

– Зря я тогда брюхо ему не вскрыл и кишок на палка не намотал! – подтвердил её мысли степняк, коверкая слова. – Сколько бед на свете приключилось из-за одного паучьего вымеска!

Он с кряхтением поднялся на ноги, подал руку Пеньку, который растерял остатки сил и теперь даже стоял с трудом.

– Говорил я князь ваш-шь ещё двадцать зим назад, что где-то в лесах он осесть, как байбак в норе! Что надо было искать день и ночь! А он что?

– Ты князя-то не лай, – нахмурился воевода. – Искали день и ночь. И что? Пять десятков вояк в чаще сгинули, с конями и полным обмундированием…

– У него там подворье богатое с охраной и ведьмами. Может, потому до него никто и добраться не может? – вклинился в разговор подошедший Ванька. В руках он сжимал окровавленный шлем главаря шайки. – Воевода, я понимаю, что мы не вовремя с другой напастью, но вот эти к нам сегодня в деревню приезжали грабить да убивать. Мы и привезли шелом вместе с клинками и стрелами, посмотри, сделай милость. Не этих ли татей вы ищете?

Воеводе Борису хватило одного беглого взгляда, чтобы вновь ругнуться.

– Ляховское добро. Старое, но до блеска начищенное, видно, что хозяин за ним следил. А ведь ляхов в городище и во всей Лесистой бабке нет уж больше двадцати зим. Мы их гнали тогда до самых Кривых гор и велели не возвращаться под страхом смерти. Одного вот только хотели повесить на воротах – не удалось, сбежал из-под надзора, подлюка…

И дядька снова замолчал. Затем легонько подтолкнул Варю к жениху, а сам протянул руку за шлемом. Повертел его в руках, пощёлкал ногтем по стальному гребню, взглянул на стоявшего за спиной чернявого молодчика.

– Ну, Ольг, что скажешь?

– Что не разбойная банда орудовала в Листвянке, как и в других деревушках, – пожал тот плечами. – Это засланцы. Неясно только, чьи и для каких целей.

– А тут и думать нечего, – воевода скривился. – Твардошевы, я так полагаю. На меня четыре года назад лезли точно такие же ряженые. Я мало что помню с того дня, но вот эти петушьи цацки накрепко в голове засели. И бились они по-ляховски – бестолково, будто не привыкли в лёгкой броне ходить. Не будь их два десятка, а нас всего ничего, и неизвестно бы, в чью пользу расклад случился. Поди, мстил колдун за то, что мы его на чистую воду вывели. Сначала сыновей украл, а потом и за нас принялся.

Он швырнул шлем на землю, пихнул его ногой прямо в костёр и продолжил.

– Твардош же поначалу, как в Торугу приплыл, вёл себя тише воды, ниже травы и скарб свой поганый держал за стеной в укромном месте. Но со временем осмелел и зачал Мирославу в уши напевать: подсоби, мол, мне, дай полную свободу в действиях. И будешь вечно молодым и здоровым, я ворожбу особую знаю…

– Хорошо, что князь не послушался, – покачал головой Бузулек. – Плохо, что в порубе под тремя замками подлеца не запер, поверил дружине своей, что на охране в ту ночь стояла…

– Опять начинаешь? – рассердился воевода. – Посмотрел бы я на тебя под чернокнижной ворожбой! От неё и без портков через всё подворье побежишь, голым задом сверкая, сенным да кухонным бабам на смех! Вот и выбрался, и наверняка помогли ему. И теперь он головорезов в деревни посылает, чтобы народ роптать начал. Дескать, подати мы за защиту платим, а её и нет! А что потом случится, догадываешься?

– Что? – простодушно моргнул степняк.

– Война, лис, война. Самые гонористые после очередного нападения за топоры да вилы схватятся, затем соседей взбаламутят и всем скопом до Торуги пойдут. С нас же спрашивать – чего мы на собранные деньги жируем, а за порядком не следим? Начнут иноземцев резать… Сам же знаешь, мы только с вами более-менее замирились. С нурманами и вовсе пару лет как торговать начали да дела важные совместно решать. Найдутся дураки, подпалят им корабли с товарами и пропадут наши договорённости. А колдун тем временем будет жить припеваючи – никто в лес с поисками больше не полезет, будет просто не до него. Подомнёт под себя одну деревушку, затем две-три, а разбойный люд, которого отовсюду погнали, уже сам к нему будет на службу приходить… Понимаешь, чем это всей Лесистой Балке грозит, а впоследствии и твоим степям?

– Понимаешь, – передразнил друга Бузулек, а затем с жалостью покосился на Пенька, переминавшегося рядом с ноги на ногу. Какая-то сердобольная душа накинула ему на плечи походное одеяло, и теперь лешак ещё больше походил на неведомую зверушку, найденную в чаще и ставшую человеком лишь по чьей-то колдовской прихоти. – А ещё понимаешь, что сын твой тоже там… остался. И надобно его вызволять. Козимай говорит, ему шибко худо. И что их там, таких же проклятых да украденных, в плену томится великое множество…

Воевода искривил рот.

– А нас три десятка. И даже если коледовских дёрнем в подмогу – хватит ли сил? И успеем ли дойти?

– Я доведу, – чуть слышно шепнул Пенёк, а затем повторил, уже громче и твёрже: – Сила моя лешачья никуда не делась, почему – не ведаю. А вот проклятие колдунское спало, и больше я воле Твардоша не подчиняюсь. Раньше меня от одной мысли о том, что хорошо бы его ночью в коридоре изловить да по темечку вдарить, пополам скручивало от боли. А теперь аж руки трясутся – вот бы удушить иль пристукнуть чем потяжелее…

– Ещё ж Яринка у него! – напомнила Варя. – Нельзя ждать, дядь Борис! А ежели к утру оба сгинут?

Воевода с тяжким вздохом обтёр лицо ладонью.

– Без ножа режешь, Варвара, – горько заявил он. – Или людоед я какой, и не болит у меня душа за родного сына, которого уже оплакать тыщу раз успели, и за девицу, что меня самого от гибели спасла? Да только здесь дружины у меня всего ничего, три десятка кметей. Мало мы за эти годы вояк потеряли? Надо ещё и соколов молодых в расход пустить? Чтобы потом уже их отцы меня и в глаза, и за глаза проклинали, дескать, своего сына на смерть послал и наших от злой ворожбы не уберёг, ты этого хочешь? Такие вопросы с полпинка не решаются!

Варька помотала головой. Прикусила нижнюю губу, чтобы не расплакаться.

Однако Пенёк-Козимай стоял на своём.

– Яринка обещала с открытием ворот помочь. И дружина у него не шибко велика, на самом подворье за раз десятка два находится, не боле, остальные шастают по всяким поручениям злодейским. А лес там густой, почти непролазный, Яринку моховик с кабаном вели, потому и быстро прошла. Я тоже вас проведу за час, а то и меньше. А потом могу притвориться, что вернулся по каким-то делам, внутрь войду, разузнаю, была ли днём девка из Листвянки, а дальше уже поглядим.

Лицо Бузулека тут же вытянулось.

– Вай-вай, за что мне наказание такое, сына найти, чтобы снова его потерять в колдунском логове? – заквохтал он, всплёскивая руками. – Разве мало настрадался бедный твой отец, Козимай? Мать твой за эти годы весь глаз выплакал, ей-ей! О нас с ней ты подумал?

Пенёк всхлипнул, будто малое дитя, и Варьке вновь стало его очень жалко. Но не опустил взгляда.

– Я каждый день о вас с матушкой думал. Просто не ведал, не гадал, кто вы и где, – и он осторожно погладил чумазыми пальцами отцово плечо. – Но и остальных бросить будет последним свинством. Если не одолеем Твардоша сейчас – может статься, что не одолеем уже и никогда. Давайте посмотрим, как дела в чаще обстоят, а там уж решим.

– Каша готова! – раздался от костра зычный голос одного из взрослых бородачей. – Кто последний, тому и котелок драить!

Вояки тут же засуетились, похватали стоявшие на земле миски да плошки. Кто-то ушёл к воде ополаскивать посуду, кто-то – к костру, становиться в очередь. И только Ольг остался на месте.

– Воевода, нашему гостю вымыться бы, пока ты решение принимаешь, – шепнул он со смущением. – У него в волосах жуки бегают, я с расстояния в пять аршин вижу…

– Дело говоришь, – одобрительно кивнул дядька Борис. – И одёжу выдадим другую, поприличнее этой.

– Это приличная! – возмутился Ванька. – Рубаха новая, я сам её ни разу не надел!

И воевода не выдержал, улыбнулся самым уголком рта.

– А тебе я чуть позже рубаху из дорогого иноземного сукна пожалую, да не одну. В благодарность за спасение сынка моего побратима. А с внучками Еремеевыми у меня вообще отдельный разговор будет, дай Бог силы проклятого ляха уже изловить да башку поганую с плеч снести. Не девки, а герои похлеще добрых молодцев из той книги со сказками!

Он наклонился, чмокнул зардевшуюся от похвалы Варьку в макушку и тут же принял строгий вид.

– Варвара с Иваном – ко мне в шатёр, расскажете ещё раз обо всём, прямо с самого начала. Ольг, пошли мальчишку какого-нибудь в село, пусть старосту приведёт с отцом Дионисием. Помощь Козимаю – тоже на тебе. Прикажи воды поболе вскипятить, проследи, чтобы вымылся как следует да переоделся. И упаси вас боги, хоть старые, хоть новые, налить ему медовухи! И если среди вас хоть одного сегодня под хмельком увижу – погоню из дружины взашей.

И Ольг тут же покраснел, словно девица перед сватами. Похоже, как раз замышлял нечто подобное.

– Дык это… Для очищения души и тела изнутри, – попытался он возразить, но дядька Борис лишь строже свёл брови.

– Берёзовые пруты, говорят, чистят ещё лучше. Не только душу с телом, но и характер, от гонору да желания спорить со старшими. Смотри, Ольг, проверю на твоей заднице, а дома ещё и батька добавит, не посмотрит, что двадцать третью зиму на белом свете живёшь и вроде как взрослый мужик!

– Да ладно, я чего, я ничего, – буркнул Ольг, старательно пряча глаза.

* * *

Каменные полы неприятно холодили пятки даже сквозь двойной слой кожи на обувке. Поднимаясь по высокому крыльцу следом за Твардошем, Яринка тряслась, как отнятый от мамки щенок. Сначала просто от страха, а теперь ещё и от холода.

Да уж, в охапке листьев шагать по мрачным стылым коридорам оказалось совсем нерадостно. Бредущие навстречу служки смотрели на неё настороженно, а некоторые – даже с брезгливостью.

Она думала, колдун сразу поведёт её к Дару в застенки, и побоялась спрашивать, в каком он состоянии. Сама скоро увидит. И ещё переживала, что поганец заманит её в другой закуток подземелья, где закроет под замок на веки-вечные. И тогда вся надежда на лешаков с Михрюткой да на дружину дядьки Бориса.

Но она-то до их прихода доживёт, у моховика в колдовской шапке и одежда её, и нож, и запас воды. А Дар, избитый, а может, и искалеченный?..

– Чего носом шмыгаешь? – недовольно оглянулся колдун. – Реветь собралась?

– Нет, господине Твардош, – помотала она головой. – Зябко просто.

– А не выделывалась бы и пришла договариваться в нормальной одежде, не зябла бы, – тут же скривился он. – Как там тебя, Ярина? Скажи, Ярина, для чего устроила весь этот балаган? Я и так бы тебя принял.

– Жениха вернуть хочу, – напомнила Яринка. И всё-таки не выдержала, спросила дрогнувшим голосом: – Он жив?

– Да что ему сделается, скотине упрямой, – Твардош отмахнулся. – А сказал бы сразу, как тебя найти, я бы и пальцем его не тронул. Так, пожурил разве что за ослушание…

«Ага, не пальцами, а заклинаниями чернокнижными, от которых и человек, и лесовик одинаково бы мучились», – мрачно подумала Яринка.

А вслух спросила:

– Зачем я вам, господине Твардош? Я простая деревенская девка, грамоте почти не обучена, колдовского дара во мне нет. Травки только немного знаю, дык вы меня в этом деле четырежды за пояс заткнёте.

– А вот сейчас и посмотрим насчёт дара, – тут же оживился колдун.

Они шли ещё долго, то поднимаясь по лестницам наверх, то спускаясь вниз. Мрачные коридоры потихоньку расширялись, становясь чище. Здесь на полу уже лежали иноземные ковры с узорами, от которых у Яринки с непривычки зарябило в глазах. Порой с разных сторон звучали визг и хохот, от которых колдун оборачивался и морщился.

– Ты впрямь девушка порядочная, не как эти? – кивнул он в сторону слухового окошечка, из которого вдруг донеслась грязная бабья брань.

– Да, господине, – Яринка кивнула, а потом и добавила на всякий случай: – Я и слов-то подобных не знаю, честным девицам не положено! У нас в Листвянке только мужики пьяные так ругаются. И ещё грабители, которые сегодня на деревню напали…

– Знаю, – поморщился колдун. – Я бы давно им языки узлом завязал, да недосуг всё…

И замер посреди коридора, опешившая Яринка едва в него не врезалась.

Стало совсем неуютно. И горько. Хотя чего она ожидала от подлеца, гаже которого не было во всей Лесистой Балке? Дар ведь предупреждал.

– Ваши засланцы были? – глухо спросила она. – Зачем?

Колдун развернулся. Ни капли раскаяния не отразилось в неприятно стылых глазах. Только досада, что признался, не подумав.

– Мои, – и колдун снова скривился недовольно. – А Дубина мне всё испортил, сволочь, планы спутал. Влез, куда не просили, за что и поплатился. Давно напрашивался. Ну что ты накуксилась? Сказал же, реветь тут только не надо, бабьих слёз не терплю. Раз пришли, значит надобно было для моих дел.

– Не буду реветь, – Яринка лишь кивнула в ответ.

Очень хотелось вцепиться в поганую харю ногтями и драть её, подобно дикой кошке. Да нельзя, стража вмиг оттащит. Себя погубит и Дара не спасёт.

Поэтому она продолжала шагать, глядя в спину Твардоша, стараясь подмечать даже мелочи, ничего, на первый взгляд, не значащие. Сутулый – наверняка постоянно сидит. Кафтан висит, будто с чужого плеча, значит, к излишествам да нарядам любви не питает.

Руки белые, пальцы ровные. Переломать бы их по одному за умученных лешаков, за пропавших ведьм, что на беду свою пожалели однажды Дара! За деревенских, за Маришкиного несчастного пса, за погоревшие избы, за напуганную до полусмерти жёнку бондаря Сергия, едва успевшую родить и со страху бегавшую, как здоровая. Нутро у неё болеть теперь будет долго…

А этот идёт, как ни в чём не бывало, ровный да гладкий. Ни стыда нет у него, ни совести, ни страха перед божьим гневом, ни сочувствия к малым да слабым. И рожу несёт недовольную. Плюнуть бы в неё от души!

– Чего сопишь? – вновь обернулся колдун. – Устала? Пришли уже.

С этими словами он завернул за угол, и оба очутились перед высокой дверью, окованной железными узорами. Щелчок пальцами, и она распахнулась будто сама собой. Изнутри повеяло пылью, а ещё травами и теплом живого огня. И Яринка, поколебавшись, шагнула внутрь следом за хозяином.

Дверь захлопнулась за их спинами, и одновременно с этим Яринка заорала, отскочив назад и больно ударившись плечом о засов.

И было отчего заорать – на неё смотрело, выпучив белёсые глаза, чудище высотой не меньше трёх аршин. Однако через миг Яринка поняла, что оно неподвижно и, более того, мертво. Чудище плавало в огромном сосуде из прозрачного кварца, по сероватой коже его плясали сполохи пламени.

– Кто это?

– Ифрит, – пожал плечами Твардош. – Поймал в землях у сарацинов. Те лопотали, мол, сильнее ифритов только боги, так как состоят они целиком из пламени и оттого могущество их не знает границ… Я решил проверить. За это меня погнали из пустынных земель, еле ноги успел унести. Иначе непременно казнили бы за святотатство.

– Зачем? – тупо повторила Яринка недавно заданный вопрос.

Но Твардош её понял.

– Захотел узнать, так ли могуч сей огненный дух, как о нём говорят древние легенды, – и он усмехнулся. – Как видишь, я оказался хитрее, а значит, и сильнее. Твари эти, подобно многим духам природы, привязаны к определенным местам или предметам. Освободить их якобы может только Всевышний или человек, которому взамен они исполнят три желания. Я нашёл его в оазисе, сидевшего там тыщи лет, а потому изрядно скучавшего. Не знавшего, что мир вокруг необратимо меняется. Подумать только, предложил мне за свою свободу дворец и сокровища!

Яринка покачала головой – дворцы и замки она видела в книжке дядьки Бориса. Огромные, красивые, до небес. Правда, одной уборки сколько, но, если к дворцу и впрямь полагалась прорва злата с серебром – так можно наймитов пригласить, пускай убираются. И охрану выставить.

Стоил ли уродец, плавающий сейчас в огромном сосуде, потерянных богатств?

– Стоил, конечно, – даже удивился колдун, и она мысленно застонала. Ну что за дурная манера – не замечать, как проговариваешь собственные думки! – Богатства легко находятся и теряются, дворец с собой на другой край света не унесёшь. А знания и опыт – вот тут.

И он постучал себя пальцем по лбу.

– Я не просто колдун, или, по-вашему, чернокнижник. Я заклинатель и алхимик. Понимаешь меня, девица? Вижу, что не очень. Так вот, богатства, дворцы, бабы, прочая чушь меня не интересуют.

И он со странной, даже пугающей нежностью провёл ладонью по стенке сосуда.

– Только знания и опыт. Именно они в итоге дают власть над миром. Безграничную власть. Я не верю в чудеса. И не верю в богов, поскольку ни разу их не видел. И сколько ни звал – бесполезно, они меня не слышали. И диаволы ваши не явились, даже когда я предлагал им душу. Думал – объявится хоть один рогатый, я и его поймаю. Шиш там! То ли струсили, то ли никаких диаловов в мире не существует. А ещё умучивал людей, которые проклинали меня и взывали ко Всевышнему. Языки им оставлял для этих целей. Думаешь, хоть кто-то явился покарать меня или спасти несчастных?

Яринка сглотнула. Хорошо, что не стала ничего есть в лесу, хотя Варька с Иваном настаивали. Иначе бабкины пироги вперемешку с желчью очутились бы прямо на полу, вероятно, на колдунских сапогах.

А Твардош невольно распрямил плечи и приосанился, глаза его заблестели. Видно было – привык говорить помногу и перед публикой. И говорил бы чаще, да вот беда: похваляться перед служками за прошедшие годы надоело до колик в печёнке.

А девка только пришла, совсем дурёха наивная, глядишь, послушает и посмотрит с восторгом. Всё равно в глуши лесной выбирать не приходится. Поэтому Яринка и слушала, хотя с души воротило от одного хвастливого его вида. И как язык не болит столько молотить? Иная собака меньше брешет!

– И этот ифрит… дурень он. Как будто я не знаю, что после освобождения он может убить спасителя, если просидел в одном месте больше двух тысяч лет! Я и приказал сначала наделить меня первым даром – ловить и скручивать потусторонних тварей, обладающих чародейской силой. Затем вторым – впитывать в себя магию, текущую по жилам других колдунов и ведьм. А третьим желанием повелел ему обрести живую плоть. Ну и вот… сидит, голубчик. Потому что я оказался умнее. Жаль, не догадался истребовать с него возможность забирать силу и у самих тварей, только у людей. Думал, это невозможно. А сейчас жалею, что не попробовал…

– Но ведь это чудо, его же жалко! – пролепетала Яринка.

И самой же стало смешно. Кому жалко? Этому подлецу?

Колдун тоже усмехнулся.

– Человек – мера всех вещей, Ярина. Так древние говорили. И ему решать, что с этими вещами делать. Хоть возвысить, как рукотворного бога, хоть сломать. Вот я захотел докопаться до истины – что есть чудо? За счёт чего в мире появляются существа, наделённые иными способностями? А самое главное – где источник жизни в людях и нелюдях? Вот взять мавок, например, что на вашей земле обитают: девки-мертвячки, страшилища с пустыми рёбрами, за счёт чего существуют – непонятно. Сколько их за годы переловил и пытался умучить до окончательной смерти, не кормил, без воды оставлял – бесполезно, становились уродливыми и неподвижными, но жили! Я резал им грудную клетку, пластал с головы до ног, обычный человек скончался бы уже от невыносимой боли, но этих не брало ничего! Только если башку отрубить. И с прочей нечистью та же петрушка… Ну да ничего, разгадать эту их способность не_жизни в итоге получилось, чему я очень рад.

И осёкся, словно сболтнул лишнее. Затем махнул рукой – иди, мол, следом. И повёл Яринку мимо сосуда с ифритом в глубину комнаты.

Посмотреть тут и впрямь было на что: стол размером с печку, на нём среди кучи пергаментных свитков – золочёная чернильница и россыпь гусиных перьев для письма. Рядом странная лавка – коротенькая, но широкая, со спинкой и сидушкой, на которых небрежно валялись волчьи шкуры. И прорва полок, только не прибитых к стенам, а в странных коробах. И на каждой стояла куча глиняной посуды разного размера, а ещё те самые банки с уродами, о которых говорил Дар. Яринка моментально их опознала. И едва снова не заорала от ужаса, присмотревшись к той, что стояла ближе всех.

Внутри плакал моховик, такой же, как Михрютка, что сейчас вцепился ей в ухо и трясся, как осиновый лист. Распотрошенный, с полым брюхом, зеленоватым изнутри, без глаз и шляпки, с лысой, как яйцо, остроконечной головой. В других сосудах, стоящих рядком на полках, плавали чьи-то глаза, пальцы, языки… Яринка торопливо отвернулась – её опять начало тошнить.

Видят боги, скажи ей кто ещё пару зим назад, что она искренне пожалеет паскудных нечистиков и мавок – высмеяла бы перед всей деревней, не посрамилась! Теперь, если выживет, до конца дней не будет зарекаться ни от чего.

Твардоша же распалили собственные разговоры, он стал дёрганным, бродил по богато обставленной комнате величиной с две их избы, потрясал руками, клонил голову на одну сторону.

– Я выследил, поймал и выпотрошил десятки тварей, о которых по всем уголкам земли шепчется малограмотный люд. Даже жар-птицу из ваших наивных сказочек изловил однажды. Ту самую, про которую говорят, мол, песни её возвращают зрение слепцам. Знаешь ли ты, глупая девчонка, что у неё под хвостом? – и он разразился злым каркающим смехом. – Обычная куриная жопа! Тварь оказалась настолько тупой, что позарилась на крошки хлеба да на яблоки, запечённые с мёдом! И неудивительно, мозгов в её головёнке было с твой ноготок. Какое там может быть чудо? Истинное чудо в мире лишь одно – человеческий разум. И только для тех, кто умеет благодаря ему хранить и накапливать знания. Остальные… расходная материя, плоть для опытов.

«Он действительно верит в то, что говорит», – поняла Яринка, и холодок пробежал по её спине. Она мало что поняла из колдунских мудрёных слов, но даже её крохотного, с жар-птичий, умишка хватило для осознания, что Твардош безумен. Да что говорить – у неё самой сейчас в чреве будто рылась чья-то жестокая рука!

– Я лично видел и щупал жилы, по которым текла кровь, бабьи потроха, сердце, кишки с говном. Любви не нашёл. Души и совести тоже. Стало быть, придумали их люди, чтобы дурочек типа тебя за нос водить. Вот вроде взрослая девка, а явилась за Дубиной в самую чащу, в листьях и на кабане…

– Неправда! – не смогла она промолчать. – Есть любовь!

– Есть приязнь. К родителям и детям, к мужикам и бабам для постельных утех, – снисходительно поднял брови колдун. – Заставляющая творить глупости, которые опасны даже для собственной жизни. Вот ты ко мне явилась за Дубиной, хотя понимаешь наверняка, что можешь оказаться в цепях рядом с ним. А Дубина кинулся на выручку вашей деревушке, защищая её от моих же посланцев, и для того лешачью натуру явил, хотя это строжайше запрещено. И карты мне все спутал, и перечить удумал. За что и поплатился.

– А ещё вы клятву дали, что меня не тронете, – осторожно напомнила Яринка и подсластила неприятные слова. – Вы же сам справедливый, хоть и не добрый. Собственные запреты не нарушаете. И тех, кто вас слушает, не наказываете.

И поняла, что угадала. Колдун тут же снова приосанился – похвала девки, пусть и малограмотной деревенщины, была ему по сердцу.

– Не нарушаю, – горделиво надул он щёки. – Я с теми, кто мне не лжёт и не перечит, честь по чести обращаюсь. Вот ты, хоть и стала посмешищем для всего двора со своею скотиною, но была вежлива и поставленные много зим назад условия выполнила. За что же тебя наказывать? Девица ты скромная, неглупая, даром что наивная да безграмотная. Но послужить на наше общее благо можешь…

Яринка невольно попятилась.

– Вот как эти? – она ткнула пальцем в уродцев в склянках.

– Зачем? – даже удивился колдун. – Думаешь, я за годы не изучил человеческое нутро вдоль и поперёк? Мне гораздо интереснее, что ты умеешь. И как так вышло, что за седмицу Дубина окончательно отбился от рук, едва сошедшись с тобой. Да, ты дала ему имя, а в заклинательстве и подобных ему науках слово имеет первейшее значение. Но нужно обладать силой ворожеи, чтобы слово это оживить. А её-то я в тебе и не чувствую!

Твардош шагнул к ней так стремительно, что Яринка ойкнула. Ухватил за подбородок, приподнял, заставляя смотреть себе в глаза.

– Что в тебе есть такого, чего я не вижу? – прищурился он. И тут же поморщился. – Не трясись. Как женщина ты мне не по вкусу. Как источник силы – вероятно, но её нужно будить, а пока я не чую в тебе даже её задатков. Но как-то ведь ты заставила Дубину подчиниться.

И вцепился ей в подбородок, словно клешнями.

– Отвечай! Почему он нынче слушает тебя, а не меня?!

– Не знаю! – Яринка отшатнулась, выставляя руки перед собой. – Нет во мне никакой силы! Я не ведьма! Отдайте жениха, мы уйдём, и никто вас больше не потревожит!

– Чтобы однажды снова какая-нибудь деревенская девка заклятие подчинения мне поломала? – усмехнулся Твардош, брезгливо обтирая пальцы о кафтан. – В первый раз я решил, что случайность. Ворожба дала осечку. Чурбан тогда уже был слаб и болен, и я решил: невелика потеря, на воле сдохнет быстро, а до смерти никому ничего не расскажет. Ибо понимал, скотина: начнёт болтать – найду и язык узлом завяжу и ему, и девице, которая за ним явилась.

Он вновь глянул на неё с прищуром, на этот раз – с заинтересованным.

– А получается, не случайность. В совпадения я не верю. И поэтому рад, что ты явилась сама и я смогу докопаться до истины. Хорошо всё-таки, что Дубина – дурак и сам себя наказал тем, что попёрся деревню твою спасать.

Яринка невольно ухватилась руками за живот, словно защищая его от полоумного мясника, желающего постичь в чужих кишках тайны мироздания.

– То есть вы нарочно наслали на Листвянку лиходеев, чтобы мы попались в силки, как два дурных зайца? А до этого на другие деревни, чтобы лесовой, в чьих угодьях они стоят, рано или поздно не выдержал и кинулся на защиту?

Называть Дара по имени в присутствии колдуна она опасалась, хотя подозревала, что он всё знает.

Но Твардош лишь с презрением осклабился.

– Думаешь, мне заняться больше нечем, кроме как выслеживать одну простодырую деревенщину и одного непокорного лешака, по которому батоги давно плакали? Само так вышло. А зачем я оружных татей на поселения отправляю, то не твоего дуробабьего умишка дело. Всё, устал я с тобой лясы точить. Признаешься, как сняла заклятие с Дубины, – и катитесь на все стороны. Нет – сдохнет он самое позднее к утру. Утомил уже перечить по каждому поводу. В конце концов, и лешаки мне скоро не понадобятся, и без них справлюсь…

Вот тут бы Яринке пасть на колени, вымаливая колдуна о милости. Или дать пожару, что бушевал внутри, разгореться окончательно и впиться-таки в поганую харю ногтями. Но нет, ноги будто окаменели, а грудь отозвалась болью, едва стоило набрать в неё побольше воздуха.

Может, и к лучшему? Потому что всего через пару-тройку ударов сердца в дверь заколотили так, что дрогнул потолок, а пергаментные свитки, беспорядочно сваленные на краю стола, с шуршанием осыпались на пол. Твардош аж подпрыгнул от неожиданности.

– Кого там черти принесли? – рявкнул он, откидывая засов в сторону.

На пороге стоял один из стражей, что встречали Яринку у ворот.

– Господин, твари из леса у подворья! Ломают частокол со стороны, откуда солнце встаёт!

– Опять? – так и взвился колдун. – Вот погань, неужто мало ей? И именно в момент, когда всё почти готово!.. Сейчас разберусь, мало не покажется!

И торопливо оглянулся.

– Отведи девку на кухню. Вели, чтобы дали ей похлёбки… и прикрыться чем-нибудь! Смотреть на эти листья тошно.

Глава 7

Новые союзники

Впыльном и на этот раз безлюдном коридоре воняло смолой и жжёными тряпками. Стражник шагал, насвистывая под нос срамную песенку про вдову мельника и старого водяного, известную в их краях, и от нехитрой мелодии на душе у Яринки стало совсем гадко. Значит, местный житель и, судя по виду, такой же головорез, как и тати в Листвянке. Своих же убивали да грабили. И в истязании Дара наверняка он тоже участвовал.

Чтобы отвлечься от дурных мыслей, она принялась размышлять. Похоже, врагов у Твардоша в здешних краях хватает, и далеко не все его боятся. И не зря его перекосило от принесённых вестей, как жабу, раздавленную тележным колесом. Нет у него силы в достатке, правильно Пенёк подозревал.

Тоска вновь затянула на сердце тугой узел. Как же сбежать и вызволить Дара? Успели ли Варька с Иваном добраться до воеводы?

И как дядька Борис воспринял известия, с которыми они явились? Поверил ли? Или решил, что над ним насмехаются и велел погнать взашей?

Задумавшись, Яринка не заметила, как её провожатый остановился и обернулся. И влетела в услужливо раскрытые объятия, ткнувшись носом в стальной нагрудник на иноземном кожаном доспехе.

– Хороша ты, девица, – обдал её паскудным луковым духом страж. Двух передних зубов у него не хватало. – Может, в кухню через нашу каморку пройдём? Я не обижу, орешками на меду угощу…

– Иди ты со своими орешками! – зашипела Яринка, тщетно пытаясь оттолкнуть наглеца. – Я к жениху пришла! Или не слышал? Хозяин ваш клялся, что меня не тронет!

Лицо стража перекосилось.

– Брезгуешь, значит? Ладно, стервь рыжая, – и немытая пятерня вдруг ухватила её за горло. – Не хочешь по-хорошему, значит, никуда не пойдём. Здесь всё равно без крайней нужды никто не шастает. А хозяин, может, и клялся, но мы-то нет!

Он вдавил Яринку в каменную кладку, да так, что у неё едва не хрустнули рёбра, а в глазах потемнело от боли.

– Потерпишь. не убудет с тебя. А Дубине всё равно до утра не дожить, так что думки эти из головы выброси…

И осёкся – обоим по ногам вдруг хлестнуло холодом.

– Отпусти её, Рымарь, – раздался сухой скрипящий голос. – Хозяин и вам обещал, что башку не открутит, ежели ему подчиняться будете без вопросов. Но мы-то такого тож не обещали. Могём и открутить, получается.

И из полумрака по левую сторону коридора, где заканчивался свет факелов и начинался спуск вниз, вышло странное существо. Вроде мужик, молодой и даже собою приятен: глаза большие, скулы высокие, нос ровнёхонький, сразу видно – в пьяной драке ни разу кулачищем на бок не свёрнутый. Подбородок…

А не было видно подбородка – утопал он в зелёной поросли. Из такой же зелёной копны волос торчали небольшие рожки, формой походившие на лосиные.

«Лешак!» – от облегчения у Яринки едва не подкосились ноги, но она удержалась – рванула из разжавшихся ручищ, спотыкаясь и едва не падая. Нет, она наверняка могла бы залепить в наглую харю кулаком, как проделывала это много раз с деревенскими. Но такие здоровенные бугаи, ещё и оружные, к ней ни разу не лезли. Да и подними она крик дома – всегда бы нашлось, кому заступиться.

А этот без церемоний свернул бы шею, как курёнку. Или башкой о каменную кладку вдарил, чтобы аж мозги из ушей потекли. Это не сытые ротозеи из Листвянки и окрестных поселений. И потому Яринка нырнула незнакомому лешаку под локоть, как бельчонок, убегавший от злодея-коршуна, в родное дупло, в мамкины объятия. Тот торопливо и при этом бережно подтолкнул её себе за спину.

Рымарь зло зарычал.

– Чтоб тебе провалиться, пенёк трухлявый, колода дубовая! Шаритесь по замку, не в своё дело лезете!

– Ещё одно слово – и поползёшь отсюда, – тем же спокойным голосом посулил лешак. – А вот гусеничкой или палочником – не знаю, тут уж на что сил хватит. Но обещать, что тебя первая же хозяйская холопка при встрече ногою прихлопнет, могу с чистой совестью.

– П-п-погань шелудивая, – скрипнул зубами красный от гнева страж, но глаза его нехорошо забегали – видать, напугался. Но выказать свой страх было срамно, поэтому он просто плюнул на чисто выметенные полы, развернулся и ушёл.

И когда он скрылся за поворотом, Яринку затрясло от пережитого ужаса. Но она нашла в себе силы тихонько шепнуть:

– Спасибо тебе.

– Не за что, – как ни в чём не бывало отозвался лешак, а затем пояснил: – Ты – лесовая невеста. Вдобавок Дубину вызволять из лап хозяина пришла, не побоялась. Тебя любой из нас от беды защитит.

– Пришла, но боялась, – честно призналась Яринка, шмыгая носом. Очень хотелось расплакаться прямо тут. – И сейчас боюсь. Колдун сказал, что он к утру…

И не удержалась – обхватила себя руками, пытаясь унять внутреннюю дрожь. Стояла в охапке листьев перед чужим мужиком, пусть и проклятым, и от страха, обиды и стыда снова хотелось реветь в голосину. Да только не время ведь и не место…

Губы лешака сочувственно изогнулись.

– Не печалься, девица. Когда ты печалишься, мне почему-то… – он запнулся на миг, раздумывая, и решил: – Мне тоже грустно. А Дубина крепче нас всех, его так просто не убить. И если бы он умер, мы бы все почувствовали. Ему действительно худо, он в здешнем подземелье цепями прикован, больной и избитый. Но так просто на тот свет мы не уходим. Вызволишь ты его. Успеешь. Пойдём.

Он тронул её за локоть, и Яринка, торопливо кивнув, двинулась с места.

С лешаком, пусть странно заторможенным, выдававшим слова по капле, как жадный служка в церковной лавке – масло на лампадку в домашнюю божницу, ей было совсем не страшно. Он вдобавок тоже не пах мужицким потом, только можжевельником и холодной росой. И сразу вспоминались сосны у озера, куда Дар водил её в гости. И мшистый ковёр под ногами, и хрюканье Секача, и жадные поцелуи на пеньке.

– А ты правда мог бы превратить этого Рымаря в гусеницу или палочника? – осмелев, спросила она.

– Нет, конечно, – дёрнул её провожатый уголком рта, словно пытаясь улыбнуться. – У нас только Дубина умеет людей в деревья обращать да в диких зверей, и то в большой ярости. А чтобы в насекомую поганую – тут даже ведьмы наши не справятся… Но стражам про это знать вовсе не обязательно, как ты понимаешь. Больше нас боятся – меньше лезут. А так мы просто шугаем, только лиходеев всяких наказываем. Но они сами заслужили…

Яринка согласно кивнула. Ведь действительно, её лес никогда не обижал. Существа, которые водились в нём в избытке, тем более. Ни звери, ни птицы, ни те, кого народ зовёт нечистой силой.

Но кто более нечист – колдун, изничтоживший сотни существ, потакая собственной гордыне, или маленький Михрютка, что не побоялся сунуться в самое опасное в этом лесу место для спасения хозяина?..

Ох, Михрютка! Яринка замерла, вдруг осознав, что привычной тяжести на плече нет. Неужто моховик свалился, когда Рымарь прижал её к стенке? Или, что ещё хуже, остался в комнате с распотрошёнными уродами?!

– Михрютка! – тихонечко позвала она, озираясь по сторонам. Её нечаянный спаситель не выдаст, а других вроде бы вокруг и не наблюдалось.

– Я не Михрютка, – странно взглянул на неё лешак. – Меня хозяин Комелем кличет.

Яринка лишь отмахнулась. Где же, ну где?! Она тщетно пялилась в сумрак коридоров по обе стороны. Бесполезно – в скудном освещении факелов и веснушек на собственных руках не разглядеть, не то что свалившегося с плеча нечистика. И потом, он же невидим. Может, валяется где-то около стены? Она опустилась на колени и начала вглядываться в пятна на полу – должно же существо из плоти и крови (а она доподлинно в этом убедилась) отбрасывать хоть какую-то тень?

– Комель, я потеряла… друга, – тихонько сказала она. – Маленького, с мою ладошку. В шапке, как у мухомора. Ты же не выдашь нас Твардошу? Дар говорил, вы можете лгать и недоговаривать.

Вот теперь лешак удивился, аж глаза зелёным полыхнули.

– Ты ещё и моховика притащила? Но как он не побоялся с тобой идти? Они же глупы и трусливы, их калачом сюда не заманишь. Да и не проникнут они за стену просто так, у хозяина защита от нечисти стоит… Если только не с человеком вместе. Спрятавшись под волосами или за пазухой.

– Михрютка умный, – возразила Яринка. – Да, он боится, как и я, но любит Дара и вызвался мне помочь…

От стены раздался тоненький всхлип, и одно из теневых пятен на полу зашевелилось. Моховик, стянувший шапку, таращился на Яринку во все глаза, не двигаясь с места. Она тут же протянула к нему сомкнутые ладони.

– Напугал!.. Я уж думала, ты там остался, в этой погани!

– Нет, – пискнул тот, взбираясь по руке ей на левое плечо. – Я отходил… слушал.

– А упредить не мог?! – рассердилась Яринка. – У меня сердце чуть не лопнуло, за тебя переживаючи! Мало мне бед да хлопот, ещё и ты добавляешь?

Моховик потупил взор, и щёки его полыхали вровень с шапкой.

– Помочь хотел. Узнать.

– Узнал? – с ехидством поинтересовался Комель.

– Узнал! – с вызовом повторил Михрютка. – Наши, лесные, сейчас здешние стены ломают! Вызволять пришли…

– Кого, Дара? – вскинулась Яринка.

– Не Дара, – моховик из красного вмиг стал бледным, как та поганка в сосновом бору. – Не могу говорить… Запрещено! Заклятие большое, страшное, жжёт до смерти!..

Он надул щёки.

– Надо скорее в подземелье идти! Нечего болтать попусту.

Яринка рассердилась ещё пуще – нашёл время говорить загадками! – но решила промолчать. Ничего, дойдут до подземелья и разберутся. Главное – добраться.

Комель же взглянул на обоих задумчиво, а потом изрёк.

– М-да. Повезло Дубине с невестой.

Так и потелепались: лешак впереди, Яринка с Михрюткой на плече за ним. Поскольку скрывать было уже нечего, она попросила моховика достать из шапки рубаху с юбками и торопливо переоделась, справедливо рассудив, что Твардошу вряд ли доподлинно известно, в чём ходят кухонные слуги. Пока она сдирала с себя опостылевшие папоровые листья и натягивала одёжу, стуча зубами от холода, Комель целомудренно отводил глаза, что ей очень понравилось. Вот вроде бы нечисть и диавольское отродье, по мнению старосты Антипа, а ведёт себя лучше, чем его же обнаглевший от безнаказанности сыночка-скотиночка.

Моховик вновь стал невидимым и сидел на плече тихонечко, как мышонок под половицей. Но теперь всё поглаживал её то по уху, то по прядке волос, выбившейся из косы, – видать, совесть пробудилась.

«Неправ был колдун – есть в потусторонних существах и душа, и стыд, – растроганно думала Яринка. – Просто не найти их под пытками да издевательствами и на лезвии ножа, которым брюшину вскрывают, – тоже».

Они прошли три поворота, поднялись по лестнице – такой узкой, что Ярина побоялась широко расставлять локти, а лешаку и вовсе пришлось пригнуться, чтобы не обломать рожки. Здесь несло не только сыростью и тленом, но и незнакомым сладковатым духом, походившим одновременно и на церковный ладан, и на розы, которые вдруг выросли прошлой ночью во дворе избы.

– Бабы хозяйские в зале для танцев веселятся, – Комель усмехнулся так многозначительно и похабно, что стало ясно – ничего путного от их веселья ждать не приходится. – Пройдём вдоль стены, там огорожено. Но от меня ни на шаг.

Визг и хохот Яринка услышала ещё на подходе. Запах съестного и хмельной браги – тоже. За последним поворотом её сразу же ослепил непривычно яркий свет из той самой залы, и она не сразу заметила молоденького стражника, стоявшего под распахнутой дверью на карачках и блевавшего в угол.

– Этот уже навеселился, – заметил лешак, проходя мимо, и тут же снова повторил. – Не отходи от меня. Они, когда под хмельком, особенно дурны…

Закончить он не успел – едва оба вступили в залу, как навстречу выплыл, пошатываясь, ещё один юнец. Растрёпанный, распоясанный, в портках, надетых задом наперёд. В руке он сжимал кувшин, залитый вином. В тёмных пятнах были и рукава рубахи, и пальцы.

– О, девка с ёжиком! – обрадовался юнец, а затем окинул мутным взглядом стоящего рядом лешака и недоумённо икнул: – А Дубина сдох уже, что ли? Ч-ч-чего это ты с другим? Бросай его, он же, говорят, того… деревянный! Везде!

И загоготал паскудно.

– Деревянный, – спокойно согласился Комель. – Везде. Потому и бабы здешние меня любят больше, чем тебя. Смекаешь, о чём толкую?

Юнец, хоть и едва стоял на ногах, смекнул очень быстро. Но едва он успел побагроветь от гнева, как лешак вдруг протянул ладонь и ухватил его за шею. Миг – и хмельной дурень осел на пол, закатив глаза. Кувшин из рук, впрочем, не выпустил.

– Поспит и очнётся к полуночи, – пояснил Комель, укладывая его поудобнее. – Протрезвеет заодно. Идём.

И потянул Яринку к длиннющей перегородке, что тянулась вдоль всей стены. На деревянные палки высотой со здоровенного мужика была натянута плотная узорчатая ткань.

– Не бойся, это ширмой называется, иноземцы придумали. Справная вещица! Сюда прячутся, когда в общей зале ветрено и хочется вдобавок скрыться от чужих глаз. И мы с тобой скроемся, а то начнётся: куда идёте, выпейте с нами…

Зала была без окон, зато сразу с двумя сквозными дверьми. Ярина невольно поёжилась – в их краях такого не строили. Дверь в доме должна быть одна и непременно на восток, чтобы жильцы могли приветствовать восходящее солнышко. На закат же вход и выход ставили только дураки. Понятно почему – эдакое непотребство только для нечистой силы хорошо, чтобы в избу легко проникнуть да напакостить. И хорошо, ежели в горшок с кашей или щами наплюют, а вдруг младенчика уворуют?!

Похоже, тут колдун ничего менять не стал. Лишь стены сгладил чародейством, понавесил в изобилии бронзовых светильников, внутрь которых заливалось масло, устлал пол мягкими коврами. Столы стояли ближе к концу залы, поэтому их прихода никто не заметил. В прорехи в золочёной ткани Яринка видела баб с бесстыдно распущенными волосами и в рубахах, что едва держались на плечах. Естественно, ни на одной не было ни креста, ни символа старых богов.

Они угощались вином, как не в себя. Неприметные служки в серых хламидах едва успевали обносить столы кувшинами и закуской. Прищурившись, Яринка углядела Рымаря, тискавшего за грудь одну из хмельных баб, что облокотилась на его плечо. Та отхлебнула прямо из стоящего рядом кувшина, вытерла рот, а затем, не чинясь, поставила посудину и сунула руку под стол. Рымарь закатил глаза, и лицо его враз сделалось глупым-глупым.

Яринка брезгливо отвернулась и поспешила следом за Комелем.

– Здесь такое непотребство постоянно? Это ж сдохнуть можно рано или поздно! От похмелья или болезней срамных!

– Я тут пятнадцатую зиму. Не сдох же, – пожал плечами лешак. – Зато время скоротать можно. У Твардоша всё равно денег немерено, да и припасов полные подвалы. Ему наёмники из деревень награбленное привозят, а потом он торгует с кем-то из приезжих. В порту и городище знающие люди товар сбывают да зелья колдовские, а затем покупают что нужно. На опушку леса везут, а там уж мы забираем и сюда переправляем, тайными тропами. Чего с этими яствами да вином делать, не любоваться же. Или зря спины ломаем, всё это добро таскаючи?

Ярина только вздохнула. Теперь она прекрасно понимала Дара, который годами предпочитал здешним сборищам общество Секача и Михрютки. Лучше уж с медведями да кабанами по лесным тропинкам носиться, чем с этими…

Из западных дверей тоже тянуло сыростью и тленом, несмотря на располагавшийся здесь большой открытый очаг, похожий на печь без заслонки. Тепла с него было чуть, зато вони, копоти и треска выше крыши. И потому Яринка сразу не услышала тихую возню вперемешку с кряхтением, которые доносились из самого тёмного угла за очагом. Не удержалась – нос любопытный из-за края тканной перегородки высунула. И тут же об этом пожалела.

Там на широкой лавке иноземного вида, откинувшись на спину и прикрыв глаза, сидел ещё один лешак, чуть постарше Дара. Даже внешне на него похож – тоже высокий, гибкий да скуластый, патлы белые, длинные. По телу в тех местах, где у человеческих мужиков торчали волосья, у него рос зеленоватый мох. Яринка только сейчас поняла, что у Дара даже в его лешачьем обличии всё самое бесстыдное скрывалось корой или листьями. И первое, что он сделал после превращения, – попросил их с Варей на него не смотреть. И у Комеля тело было частично покрыто корой, почти как одёжей. Всё же какие-то понятия о правилах вежества они сохраняли даже в потустороннем обличии.

Лешак в углу у очага стеснительностью этой не страдал. Самое бесстыдное сейчас всё равно оказалось прикрыто копной Жолкиных волос. Ведьма покачивала головой меж его широко раздвинутых ног, стоя на коленях, а он знай притягивал её за затылок ближе к себе. И кряхтел, шоркая пятками по полу, – видать, было ему очень сладко.

Яринка ринулась назад, вжалась в стену. От невыносимого, просто чудовищного стыда аж дыхание перехватило.

– Я не-не-не пойду мимо, – заикаясь, прошептала она. – Там… там…

Комель высунул нос, чтобы взглянуть на происходящее, присвистнул тихонько и осклабился.

– М-дааа. Скучная Жолка сегодня, без огонька. Умеет лучше. Пошли, в нашу сторону сейчас никто и не взглянет.

И обернулся.

– Эй, ты чего как рак варёный? Устыдилась, что ли? Тебе жених неужто не объяснял, что супружество – оно не токмо для рождения наследников и не для того, чтобы с хозяйством было легче управляться? А ещё за-ради приятностей всяких?

– Не объяснял, – Яринка помотала головой и тут же возмущённо зашипела: – А с чего бы он мне объяснял?! Я честная девица! Он меня до свадьбы берёг! Я ничего такого и не знаю, мне не положено!

– М-дааа, – снова повторил Комель. – Не повезло Дубине с невестой.

Яринка так и вылетела из-за перегородки, будто кто недобрый пинка под зад отвесил! В три прыжка преодолела расстояние до двери и сердито зашагала по коридору, даже не пытаясь смягчить шаги. Если до этого она тряслась от холода в пыльных каменных ходах, то сейчас от жаркого возмущения казалось, что из ушей вот-вот повалит пар, как от закипающего котла с водой.

Но поскольку была она в мягких поршнях, а не в дорогущих сапожках с набойками, даже топота не вышло. Она просто шлёпала по выглаженному людским трудом полу, как утка, не замечая ничего вокруг.

И лишь когда Комель нагнал её за очередным поворотом и положил руку на плечо, остановилась, кусая губы. А затем, не дожидаясь, пока лешак вновь спросит что-нибудь гадкое, ткнула его пальцем в грудь, поросшую листьями.

– Дару со мной повезло, понял?! Я его из беды выручать пришла, а ещё понимаю во всём и люблю! А это в супружеских отношениях первейшее дело! А остальное…

Она перевела дух и буркнула уже потише:

–Остальное… Потом как-нибудь сами решим. И ничего я не устыдилась! Старым богам всегда была угодна горячая плотская любовь, особенно молодая, мне бабушка потихоньку от деда сказывала, когда шестнадцать зим стукнуло. А с новым… отец Дионисий из Коледовки считает, что главное – в брак вступить и блюстися блуда на стороне. А там уж… Поговорка такая есть: «Грех – пока ноги вверх, а как опустил, так Бог и простил»[1], не слыхал?

– Не слыхал, – Комель тихонько рассмеялся. – Но одобряю. Правильная поговорка.

Кажется, он на её выпад совсем не рассердился. И потому Яринка заметно приободрилась.

– Противно мне не потому что они… вот так. А потому, что у вас тут все со всеми! Ещё и на людях! Даже зверьё неразумное для срамных дел в кусты прячется, чтобы лишние глаза не пялились, а вы?! Свою невесту вот там представь на месте Жолки, любо было бы глядеть?

– Нет, – согласился лешак. – Не любо. Но у меня и невесты никогда не было.

И снова усмехнулся кривенько.

– Не встретил я ни разу девицу на воле, которая бы не драпала от меня с визгом. И никому из наших с этим не повезло. Только Дубине и Чурбану… очень давно. Потому для нас это тоже навроде былички или побасёнки, которую можно у печки рассказывать. О родителях, детях и невестах, которые примут тебя таким, какой ты есть.

Из коридора, откуда они только что ушли, доносились отголоски смеха и женского визга. Кто-то вдобавок начал дуть в свиристелку, от музыки которой нормальному человеку захотелось бы не плясать, а заткнуть уши. Комель стоял у стены, большой, рогатый и очень печальный, и у Яринки вновь перехватило горло, но уже от жалости.

– Я тебе тихонечко на ухо что-то скажу, хочешь? – осмелела она окончательно, а затем, дождавшись, пока лешак наклонит голову, шепнула: Сюда дружина княжеская едет, Дара вызволять. Его отец – сам воевода. Моя сестрица с женихом и одним из ваших, которого Пеньком кличут, уже наверняка добрались до места, где они лагерь разбили. Вас всех вытащат и проклятие снимут.

С лица Комеля, и без того сероватого от природы, и вовсе сошла всякая краска.

– П-правда? – голос его дрогнул.

– Правда, – Яринка почуяла, как на глазах против воли выступили слёзы, и заморгала, чтобы их смахнуть. – Так что будет у тебя невеста. И дом. И родители, если они ещё живы… Ну хоть кто-то из родичей остался обязательно! Моих отца с матерью лихорадка забрала, а бабка с дедом ничего, скрипят потихонечку. И дальняя тётка в Торуге обитает, почти под княжьим подворьем. У тебя тоже непременно кто-то есть в живых! Найдём! Главное – выбраться отсюда и Дара из подземелья вытащить.

– Дара, – протянул Комель, ну точно как Пенёк на поляне в лесу. – Красиво.

И вдруг потянул её за рукав.

– Пойдём. Не надо на кухню. Знаю, кто нам поможет.

Яринка не успела даже испугаться, не то что воспротивиться. Только ахнула – кому он собрался рассказывать о планах против хозяина? Тут же все поголовно не могут сделать с ним ничего дурного: ни напасть и башку отсечь, ни отравить, ни даже просто сбежать от проклятия!

Но лешак не стал дожидаться ответа, а просто сжал тяжёлыми (и впрямь как дерево!) ручищами её плечи и чуть толкнул вперёд. Шаг – и вступили оба в уже знакомое зеленоватое марево. Другой – и вышли у огромного окна, в которое лился закатный солнечный свет.

Ярина высунула нос наружу и испуганно охнула, разглядев совсем близко верхушки высоченных сосен, протяни руку – и дёрнешь. И земли не видать из-под сплетшихся игольчатых ветвей, так высоко они забрались.

В здешнем коридоре было свежо и сухо, не то что внизу. Никаких факелов, пропахших смоляными тряпками и дымом. Только ароматы леса да полнотелых дождевых туч. И дверка впереди всего одна, резная и лёгкая, явно не из векового дуба. И много-много золотых пятен-зайчиков на полу – по количеству распахнутых окон.

И снова ковры повсюду, от вида которых Яринка невольно разинула рот, – это ж какую прорву деньжищ они стоили? Она смутно, но всё же представляла себе, сколько работы понадобилось заморским мастерицам, чтобы соткать подобное. Поди год, не меньше.

И цвета затейливые. Одного красного – всяческих видов: и как руда в жилах, и как маки в поле, и как подаренный Варьке платок с кистями, и как стылое рассветное небо в канун праздника Богоявления… Где подобную краску найти? У иноземцев, вестимо. В здешних краях такого не делают.

Один ковёр наверняка стоил не меньше их избы, причём со всей утварью. Другое дело, что покупателя в Лесистой Балке на эдакое диво бы не нашлось. Куда его? Любоваться разве что, иногда доставая из сундука. Да травами едкими пересыпать, чтобы бабочка-огнёвка не пожрала.

А здешний люд по нему вот так запросто – и грязными сапогами… Что легко досталось, цениться по-настоящему не будет, правильно старики говорят.

Задумавшись, Яринка пропустила, как дверца открылась словно сама по себе, беззвучно. И как кто-то так же бесшумно, будто и вовсе не касаясь пола, вышел на порог комнаты. И лишь потом повернула голову.

Она видела однажды на торжке в городище ярких иноземных птичек в клетках. Округлые и жёлто-красные, похожие на наливные яблочки, они прыгали по жёрдочкам и щебетали так, будто не было на земле никакого горя, а сами они не томились в плену, пусть изобильном и удобном.

– Зачем им на волю? – даже удивился тогда торговец, горбоносый чернявый мужик. – Я их кормлю лучше, чем иной купец собственную жену с детьми! Полетать можно и в горнице, коли окна прикрыть. А выпорхнут наружу – их вороньё в два счёта до смерти забьёт и утащит.

Яринка, втайне желавшая, чтобы птички расправили наконец крылья и улетели в небеса, отошла тогда от его лотка очень задумчивая. И как бы ни старалась бабка разговорить её в тот день, ни словечка больше не проронила.

Женщина, стоявшая в дверном проёме, очень походила на одну из таких птичек. Одеяние пёстрое, аж в глазах рябило, сплошные ткани дорогущие да слоями! У них в деревне так Евлашка на посиделки наряжалась – две расшитые рубахи, нижняя и верхняя, юбки, венчик со стеклярусом да мелкими жемчужинками, сверху платок узорчатый, а на плечи шуба, подаренная отцом. Чтобы знали, как богата первая красавица Листвянки и как много приданого за ней дают.

Но на Евлашке смотрелись эти одеяния отвратительно, чего уж греха таить. В шубе со своим ростом и широким задом она походила на сторожевую башню около ворот. А эта стояла как боярыня, сложив ручки на груди – беленькие, гладкие, с нежными пальчиками, чуть пухловатые. Такие бывают от сытой жизни, без обжорства с утра до вечера, но всё равно полной достатка и праздной неги, когда всю работу по дому за тебя делают другие. Глаза синющие, косы чистое золото, вокруг головы колосками перевиты. Неужто каждое утро так плетётся? Это ж сколько времени надо… И юбка верхняя расшита золочёными кругляшами, так похожими на монеты.

Женщина смотрела на Яринку, не отрываясь, и у той вмиг зазудели шея, плечи и лицо. Ведьма, чтоб её!

– Не надо на меня никакую ворожбу накладывать, – Яринка спешно прикрылась руками. – Я с добром.

Колдовка только усмехнулась с нехорошим прищуром. А затем повернулась к Комелю:

– Это она? Про которую весь двор с обеда языками чешет?

– Она, – кивнул тот. – И за ней следом помощь идёт. Всеобщая, а значит, и наша. Выручай, Ольга, время пришло.

Если бы Яринка могла – рванула сей же миг отсюда, только пятки бы засверкали. Но вот беда – от услышанного её, наоборот, словно приморозило к полу.

Ольга! Та самая главная помощница Твардоша! Ведьма с зубами в срамном месте! И к ней Комель обратился за поддержкой?!

«Сдаст обоих хозяину. Непременно сдаст. Сейчас заклятье какое-нибудь наложит, что руки-ноги отнимутся, а потом Рымаря с остальными позовёт – и всё», – подумала она, едва не плача от досады.

Ведьма снова усмехнулась недобро… И мотнула головой в сторону двери.

– Девицу ко мне. Ты стоишь здесь, развесив уши. Малейшее подозрение, что за нами следят, – стучишь.

Глава 8

Ведьмина боль

Такой красоты, как в Ольгиной горнице, Яринка не видала ни разу в жизни.

Когда за исцелившимся дядькой Борисом весной приехали дружинники, то привезли от князя Мирослава немалую благодарность всему их семейству. Бабке с дедом без заморочек – кошель серебра. Вот тогда они и зажили хорошо: денег хватило и на расширение избы, и на обустройство горницы на чердаке, и на новые баньку с сараем, и на многое другое. До сих пор сколько-то монет на чёрный день у Агафьи лежали в закромах.

Яринке же с Варькой вручили большую шкатулку всякого милого женскому сердцу добра: гребешков, перстеньков да лент разноцветных. Варька свою часть на посиделки с тех пор регулярно таскала, в дарах княжьих её папаша Ванькин-то и приметил. И сыну намекнул, присмотрись, мол, девка хороша и телом, и нравом, а ещё работящая. И приданое, гляди, какое, часть самим князем-батюшкой пожалована!

Так и зудел пару годин над ухом – подумай, Ванечка, девок-то в окрестных деревнях навалом, да только двоих представитель знатного рода из самой Торуги ненавязчиво опекает, за спасение своё благодарит. Раз в год стабильно присылает к празднику Богоявления съестные дары – то коровьей туши пуда четыре, то пару барашков, то ещё чего. Пригодится такое знакомство в жизни всенепременно!

Ванька отца послушал – к Варьке начал потихонечку присматриваться. И как же хорошо, что разглядел в ней лёгкий да заводной нрав прежде всего остального! А полюбил уже потом – за ясные васильковые глаза и улыбку, никак не за прикопленное в сундуках добро.

Яринка свои украшения вовсе не трогала – куда ей? Излишнее внимание к себе привлекать, чтобы ещё больше народу конопатой уродиной дразнилось? И шутили про корову, которой не идёт седло, предназначенное для рысака?

Только вот алые да зелёные ленты из диковинного заморского шёлка носила, пока не истрепались. Дорогой материал и хрупкий, его бы на свадьбу поберечь. Но нет, не могла она держать эдакую красоту в сундуке, как взаперти. Ленты будто сами просились к расшитой рубахе, к узорчатым поясам, к тоненьким венчикам с бисером да яшмой. Сносила за два года и переживала потом долго. Попросить у бабки денег на новые совести не хватало.

Так вот, у Ольги тем самым шёлком были расшиты не только подушки, но и одеяло, небрежно кинутое на огромное ложе. А точнее, на перину толщиной с немалое бревно. Уютное гнёздышко для постельных утех, не иначе. Яринка живо представила на нём развалившегося Твардоша в чём мать родила и поспешила отвернуться.

Здесь расшитые ковры не только лежали на полу, но и висели на стенах. Многочисленные сундуки сверкали окованными бочками, словно хвастались росписью: сплошь маки да лилии с изогнутыми лепестками. У одного из них, на низеньком, будто для карлы, столике, лежали разрезанные груши, стоял запотевший кувшин. Кусочки плодов подёрнулись рыжеватым налётом – видать, не голодала ведьма никогда. Небось, выкинет, не станет есть. Или служкам отдаст.

Вот только не было в горнице, нарядной, как расписное яблочко, ни единого окна. И дух здесь стоял вроде бы приятный, но несвежий. Ветер не гулял по этим углам, выдувая тоску и печаль. Скука поселилась в каждом из них, оплетая всё, до чего дотянется, невидимой, но прекрасно ощущаемой паутиной. И узорчатые масляные светильники не разгоняли до конца ядовитую темноту. Да даже в выстуженном коридоре с распахнутыми окнами было в разы приятнее находиться!

– Завидно? – усмехнулась ведьма, внимательно за ней наблюдая.

Яринка помотала головой. Убранство здешнее ей, конечно, понравилось. Но смысл завидовать несбыточному? И половины этих богатств у неё не будет никогда. Даже если дядька Борис благосклонно воспримет весть о том, что они с Даром теперь жених и невеста, а князь даст добро на свадьбу – у воеводы тоже нет одеял и подушек, так обильно расшитых блестящим заморским шёлком.

А если уж к богатству прилагались тоска с кручиной… Нет, ни за какие коврижки.

В глазах у Ольги мелькнуло понимание.

– Это хорошо, что ты независтливая, – кивнула она, будто прочитала Яринкины мысли. – Иначе уже скакать бы тебе отсюда лягухой остроносой.

Но тут же нахмурилась.

– А теперь скажи – почему я должна сейчас поверить, что ты нас выручишь? Почему бы мне не кликнуть сейчас Твардоша и не выдать вас со всеми потрохами?

И ответ на этот вопрос у Яринки уже имелся.

– Потому что такие, как ты, летать высоко должны, под облаками. И сами судьбу свою решать, для того и сила колдовская вам дается. А ты сидишь в золочёной клетке без окон, где и кусок в горло не лезет, седого да морщинистого старика по ночам ублажаешь. Неужто по душе тебе такое?

Ольга широко улыбнулась, но глаза её оставались холодными.

– Не по душе, ты угадала. Я, конечно, не шибко его моложе, да только красоту навести много силы не надо, поддерживать её тем более. И это не будет мороком, тело моё останется упругим, глаза зоркими и ясными, кожа ровной, без морщин и пятен. А он же…

Она поморщилась.

– И на такую малость пойти ради меня не согласен. Глупости это всё, говорит, мне сила до капелюшечки на важные дела нужна. Спасибо, что мне дозволяет себя в красоте держать. И то подозреваю – лишь потому, что ложиться в койку с постаревшей тёткой Твардошу, как любому мужику, неохота.

– Так помоги нам! – воскликнула Яринка, не удержавшись. Аж пальцы задрожали от переживаний – вдруг согласится. – Дружина княжеская нас всех вытащит отсюда! Если подсобите с остальными колдовками, так воевода вам сбежать поможет, ещё и наградит! И святым отцам не скажет, что ворожей отпустили!

– Воевода, – усмехнулась Ольга. – Это который со степняком косолапым побратался и на сестрице его женился, дабы мостик дружбы между народами растянуть?

Дождавшись кивка, ведьма сжала губы.

– Басурмане много зим назад напали на нашу деревню в двух седмицах езды отсюда. Я тогда только вышла замуж. За любимого. У меня была родня, дом, кубышка в подполе, и дитя ворочалось во чреве. Первое, желанное. Догадываешься, что произошло в итоге?

Яринка вздрогнула. Бабкины ночные рассказы о том страшном времени всплыли в голове во всех подробностях. И удивительная вещь – казалось, будто с ночи прошло не меньше суток, а целая жизнь. А сама Яринка повзрослела махом на сто лет.

А вот Агафье, заставшей лихие времена, наверняка казалось иное – что беда эта отступила вот только недавно. При том что их крохотной семье повезло – никто от руки степняков не погиб. Лихоманка потом забрала намного больше – их с Варькой родителей да у тётки, что жила в Торуге, мужа с детьми.

– Они тебя…

– Меня? – Ольга зло расхохоталась, и глаза её блеснули алым, точно как у диаволицы из рассказов отца Дионисия. – Это я их. Потом, когда вернулась домой из леса, где грибы собирала, и обнаружила вместо собственной деревни пепелище. Басурмане не пощадили никого, даже в полон не взяли. Только добычу да скот. Скотину, обезумевшую от дыма, огня и страха, волокли через поле, ругаясь на всю округу. Тогда я в первый раз колдовала с такой яростью. Никто и не знал, кроме семьи, что во мне ведьмовской дар имеется, боялись, что церковники с родной земли погонят. Но тогда меня ничего уж не сдерживало. Поле преогромное от моей ворожбы в один час будто угольной пылью покрылось.

И замолчала, опустив глаза.

А Яринка, дурища бестолковая, возьми, да и ляпни.

– А… дитя?

– Скинула. Не выдержало тело такого потока заёмной силы, – просто ответила Ольга. – С тех пор вот и ни разу…

И через миг оскалилась диким зверем.

– Только жалеть меня не смей, поняла, девчонка? Я сама жалею лишь, что не вышло тогда весь басурманский род под корень извести. А теперь как думаешь, захочу я помогать тем, кто с ними дружит? Попробуй себя представить на моём месте?

Ведьму было жалко до слёз. Но всё же Яринка ответила, не опуская взгляда:

– Представила. Я бы захотела. Потому что бабушка мне рассказывала тоже… всякое. Про то, как на войне чаще всего страдают бабы – с любой стороны. Мужики то дерутся насмерть, то хмельным бок о бок угощаются, то виру друг другу выплатили за убитых – и забыли обо всём. А бабы потом таких детей, как мой Дар, в колодцах топят да в лесу оставляют.

И не удержалась, всхлипнула горестно. Дар в застенках мучается, а она в тёплой горнице с главной здешней ведьмой лясы точит! Но поддержка колдовки нужна была, как воздух, поэтому Яринка продолжила:

– Моих мать с отцом лихоманка забрала одной зимой, мне едва четыре стукнуло, а сестрице младшей и года не исполнилось. Дед от горюшка ногами ослаб, бабка нас почти в одиночку подняла. Так что понимаю я твою скорбь. Да, ты скажешь, наверное, что нельзя равнять погодную стихию или лютую хворь с вражеской армией. Но басурмане та же стихия, понимаешь? Их целая орда, озлобленная на поле брани, – и ум у этой орды один на всех. И у наших мужиков то же самое, ежели ярость глаза застит. Один отряд сегодня выкосит деревню противника, оставшиеся в живых назавтра соберут свою ватагу, найдут налётчиков и изничтожат вместе с семьями, а дальше что? Уже родичи убитых будут мстить врагам и их детям? И так до тех пор, пока ни одного человека на земле не останется?

Тут уж настал черёд Ольги неопределённо передёрнуть плечами. Но губы при этом тоже покусывала, явно стараясь отвлечься на иную боль, телесную. И Яринка приободрилась – всё же не каменное у ведьмы сердце.

– Воевода Борис с басурманином Бузулеком потому и побратались. И породнились через сестрицу Бузулекову, чтобы вражду эту прекратить. Чтобы не умирали отцы и мужья, женщины не выжигали поле силой, от которой кипит кровь. И не гибли дети во чреве. Ты отомстила лиходеям, уничтожившим твой мир, но нынешние поколения ни в чём не виноваты. Они сами родились после войны и никому не мстили.

Ведьма молчала, поглядывая в сторону, словно её очень заинтересовал узор на одном из ковров.

– Садись, – буркнула она наконец. – В ногах правды нет.

Яринка послушно села.

– Я не дура, – снова усмехнулась Ольга. – Понимаю, что давно бы уже могла уехать на север, где живут нурманы и где колдовок ещё ценят, а не приравнивают к служительницам диавола. И где ничего мне о прошлом больше не напомнит. Хотя… У нас ещё можно при случае скрыться в лесах. На родине Твардоша заклинателей и жгут, и в реках топят: выплыла – ведьма, не выплыла – добрая христианка, мир её праху.

Она налила из кувшина розоватую жидкость в чашку, сделала глоток.

– Порой жалею и о другом – что эту скотину не успели изловить и сжечь ещё до того, как он сбежал в ваши края со своими ифритами да чучелами жар-птиц. Но коли есть деньги, можно купить что угодно, хоть ладью с командой, хоть припасы на полгода пути… И заткнуть рот деньгами тоже можно любому. У Твардоша в Торуге свои люди есть, они помогают со снабжением. И головорезов они же ищут, которым терять уже нечего, предлагая у колдуна служить…

Яринка тихонько скрипнула зубами. Ну конечно же, Комель говорил про товары, которые они на себе таскают в чащу. Их же надо кому-то с судна снять, выгрузить да лешаков снарядить, без шума и посторонних любопытных глаз. Значит, есть у колдуна помощники, и не из простых. И наказание княжеское их не пугает.

– Помоги нам, – снова повторила она. – Я поговорю с воеводой, даст он вам ладью. Поплывёте за море к нурманам… Сколько вас тут, ведьм?

– Немного, чуть больше десятка. Не все, кто пришёл сюда однажды по приглашению Твардоша, до нынешних дней дожили… Будешь?

Ольга кивнула на кувшин. Яринка, памятуя о том, что в замке колдуна нельзя принимать ни еду, ни питьё, покачала головой.

– Правильно. Я сама не уверена, что стенки посудины не натёрты изнутри очередным чародейским порошочком, лишающим или воли, или разума. Что он поит всякой дрянью остальных ведьм, могу поручиться. Меня до недавних пор не трогал, я единственная уже с разбуженной силой родилась, мне глушить рассудок ничем нельзя, иначе она из-под контроля выйдет. Он сам меня нашёл… сразу после того, как всё случилось. Посулами льстивыми убедил, обещал обучить чародейству, всяким книжным премудростям. И ведь не лгал, многому выучил, на крыло поставил, да только для своей же пользы. Я с остальных колдовок силу собираю через ритуалы да ему потом передаю… Сама понимаешь как. Но винить себя мне не за что. Иначе один путь бы меня ждал – в петлю, от невыносимого горя. И Жолка пять зим назад по той же причине ему согласилась служить…

– А с Жолкой чего? – изумилась Яринка. – Вот уж язык вообще без костей. Я приехать не успела, как она меня с ног до головы словами облила, словно помоями.

– Не обращай внимания, – отмахнулась Ольга, а затем пояснила с грустью: – Жолка с ума сходит потихонечку. Она же невестой была, пока в их деревню боярин Тихомир из городища не явился с тремя помощниками. Охотились на вепрей в тамошних угодьях, заехали переночевать. Увидел девку хорошенькую, совсем юную, посулил бусики жемчуговые за то, что она постель ему придёт стелить да останется. А Жолка с гонором оказалась, даже за горсть золота не пошла. Так и объяснила, что честь девичья – это всё, что у неё есть, так как она сирота и приданого немного. И этот дар уже её жениху обещан, свадьба скоро, потому никак не можно, извиняйте, батюшка. Ну, этот пёс шелудивый и предложил золото её жениху. Чтобы тот норовистую деревенщину, которая знатному мужу посмела дать отпор, в ближайший лесок увёл через час, как они уехали. И чтобы молчал потом, когда та вдруг пропадёт…

И сама замолчала. В навалившейся разом тишине было лишь слышно, как стрекочут птицы в сосновых кронах – там, на воле, за частоколом в два человеческих роста.

А Яринка лишь хватала ртом воздух, как беспомощная рыбка, что оказалась на суше, и не могла никак вдохнуть.

– Комель нашёл её в лесу спустя два дня – в таком виде, что и сказать страшно. Она раскачивалась из стороны в сторону, выла, как волчица, что лишилась всей стаи, и глаза её горели жёлтым. Иногда ведьминская сила долго спит в теле и просыпается от больших потрясений. Потому и выжила, её ж бездыханной бросили… А там уж мы через ворожбу узнали и про подлость благоверного, и про остальное.

Ольга залпом осушила чашку, поморщилась – видать, питьё было кислым, как и вся её здешняя жизнь.

– До боярина Тихомира мне потом дотянуться не удалось, будто сам он под защитными чарами ходит. А вот до женишка и помощников – получилось, своими ногами к нам на подворье пришли, Комель ещё и путь-дорожку через лес проложил, чтобы побыстрее. А затем Твардош опутал их неподвижными чарами. И дал Жолке в руки нож…

– Хватит, – Яринка содрогнулась. – И что, неужто стало ей потом легче?

– Нет, конечно. Я тогда и поняла, что мстить надо с холодной головой или не мстить вообще. А не как Жолка – едва оправилась, сила в крови бурлит, выхода требует, а обида отравляет душу ненавистью… Сама понимаешь, мало что от её насильников осталось. А Твардош только за одно её отругал – грязно, мол, работу выполнила. С тех пор и понесло её: брага, мужики… Лешаками начала понукать, будто холопами, хотя мы все здесь в одной упряжке, все его холопы.

Глаза Ольги снова нехорошо блеснули, и Яринка поняла, что ведьма тоже полна ненависти, только к своему хозяину. Однако ж терпит его, в постель с ним ложится… Ждёт, пока месть окончательно созреет в душе? Или с вольной земли придёт кто-то типа Яринки, пусть слабый, но неподвластный Твардошевым чарам, и выручит их всех?

– А потом две колдовки пропали, которые Жолке раны врачевали в своё время. Аккурат как Дубину выходили после избиения хозяином. Она и заявилась к Твардошу выяснять, куда запропастились подруженьки. Тот ответил, что не её это умишка дело, что ей надо быть благодарной за спасение и не интересоваться вещами, которые её не касаются. И нет бы дуре заткнуться, но она посмела возразить, голос повысила…

Кусок груши исчез между пухлыми ведьмиными губами. Яринка сидела как на иголках, ожидая, пока та закончит жевать, но не торопила. И малоумному понятно, что такие разговоры легко не льются, надо порой и дух переводить.

Ольга молчала, и лишь тоненькие, едва заметные стройки белёсого дыма потекли у неё по пальцам. Вот они сложились в цветок, повисший прямо над столом. Он пустил бутон, затем раскрылся широкой чашечкой, затрепетал чуть изогнутыми лепестками, как живой… и разом опал, скукожившись до горелой черноты.

– И тогда он напомнил, что после случившегося место ей в дружинном весёлом доме со срамными девками, и жаль, что церковь таковые строить больше не велит. Иначе быть бы там Жолке первой из блудниц. И отправил… напитываться силой. К тем молодчикам на воротах. С тех пор она и не просыхает почти. Иногда только ко мне придёт, заведём разговор о былых временах, о том, как я училась колдовскому ремеслу, и нет-нет да блеснёт у неё в глазах огонёк жизни. И появится девка, которая мечтала грамоту освоить, собиралась у себя в деревне уроки брать, их там вроде бы в церкви буквенным всяким делам учили… А потом глядь – снова привычная Жолка: вечно неприбранная, хмельная да гулящая баба. Как зальётся хохотом порой – аж крестным знаменем себя осенить по старой памяти охота. Кажется, будто черти её разбирают.

Ольга всё-таки не выдержала – прикрыла глаза.

– Но я бы скорее откусила себе язык, чем осудила её. А ты, девица? Осудишь теперь Жолку за пакостные речи? Или за распутство? Или за то, что она не может справиться со своими внутренними бесами и они терзают её душу день и ночь?

– Да как же вы это терпите?! – Яринка не выдержала и взвилась с места. – У вас один только бес здесь водится – хозяин Твардош, чтоб ему кипеть в котле до скончания времён! Явился, когда вы болтались меж жизнью и смертью, умученные негодяями, что отняли у вас самое дорогое! Посулил спасение – а что дал взамен? Подземелье и склянки с уродами? Ворожбу на крови да чужие взрезанные глотки? Плотские утехи с немытыми и пропахшими брагой мужиками? Или с обращёнными в лешаков, что были украдены и прокляты ещё мальчишками?

– Тише, – вздрогнула колдовка, озираясь по сторонам. – Комель у дверей, но вдруг и у стен есть уши?

Яринку трясло. Она никогда и не думала, что способна испытывать такую ненависть. Прошка с дружками, иные обидчики – все сгорели в один миг в том яростном пламени, что сейчас полыхало у неё в груди.

И Жолку теперь она отлично понимала. Твардош ведь ей самой ничего не сделал, только возлюбленному. Но дай ей кто-нибудь нож да обездвиженного колдуна… И одни боги знают, чем бы всё закончилось. Полыхавшая крыша бабкиной избы и разрубленный пополам пёс Маришки Евсеевой до сих пор стояли перед глазами. А крики Дара звенели в ушах.

– Помоги нам, Ольга, – вновь повторила она. И, окончательно осмелев, выпалила: – У тебя, поди, и зубы в междуножье от чёрной ворожбы выросли, да? Или Твардош заклинание какое навесил? Разве ж можно подобное творить…

И осеклась. Ведьма смотрела на неё так, будто сидящая перед ней девка вдруг превратилась в неведому зверушку, которая затем ещё и обложила хозяйку горницы срамной бранью.

– Что-о-о у меня в междуножье?! – протянула она ошарашенно.

– Так это… зубы, – от смущения у Яринки вспыхнули даже кончики ушей. – Ну… там.

– Кто сказал? – ведьма тоже подхватилась с места, многочисленные юбки качнулись туда-сюда. – Кто посмел про меня ляпнуть такую… такую…

Заикаясь, она всё никак не могла проговорить последнее слово.

– Дар, – созналась Яринка. – А ему – ваш хозяин, дескать, только он может с ведьмой в этом вопросе справиться, а вы к ней не лезьте…

Ольга живо обернулась к двери и крикнула.

– Комель! А ну поди сюда!

Комель высунул рогатую голову из-за двери, настороженно взглянул сначала на разгневанную ведьму, затем на Яринку.

– Что стряс…

– Зубы, Комель, – ответила Ольга, тяжело дыша. – Где там у меня ещё зубы растут, поведай?

И вот тут лешак, вечно спящий на ходу, наконец встрепенулся и тоже покраснел.

– Ну… ты знаешь, где. Чего меня допытываешь?

– Я знаю? – монетки на юбках колдовки заплясали, словно живые. – Это я знаю?!

Она сама раскраснелась под стать макам, намалёванным на сундуках. И хуже всего, что ковры на стенах начали трепетать, качая бахромой в такт её движениям.

– Вон пошёл! – вдруг заорала она. – Пока рога не обломала!

Дождавшись, пока за лешаком захлопнется дверь, Ольга тяжело опустилась на сундук с подушками. Протянула руку к кувшину, но пальцы тряслись, как у лихорадочного, и Яринка кинулась помочь. Налила полную чашку, протянула. Ведьма осушила питьё до дна, вытерла взмокший лоб и выругалась:

– С-старый козёл! – и голос её задрожал от подступивших к горлу слёз. И куда делось надменное выражение с холёного личика? – Это он всем растрезвонил, чтобы они ко мне не ходили, не пялились, чтобы я ни с кем за его спиной… Чтобы никто мне силы не дал, как остальным, чтобы я только от него зависела, раз нельзя мне разум затуманить…

Так глупо Яринка не чувствовала себя уже давно. И поскольку терять ей было уже нечего, она сделала ещё одно необдуманное движение – протянула ладонь и погладила разъярённую колдовку по плечу.

Та живо очнулась и рыкнула:

– А ну, не замай!

Дождавшись, пока девка отскочит в сторону, Ольга снова приложилась к чаше, вытерла рот и скомандовала:

– Шкатулку вон ту со стола неси, которая с лилиями на крышке. Полётное зелье тебе дам, без него через подземелье не проберёшься и жениха не освободишь. Больше ничем выручить не смогу, увы, заклятие мешает… А, хотя нет, ещё найду Комелю ключи от закутка со старой одёжей. Без теплых кожухов и сапог вам наружу не выбраться. Назад не возвращайтесь, погибнете. Только вперёд. А там уж придумаете, как дружине ворота открыть. Чай, не маленькие.

– Вот так… просто? – оторопела и Яринка. – Ты нам поможешь?

– Не просто, – мрачно усмехнулась Ольга. – Не могу я по-настоящему помочь ни себе, ни Жолке и остальным. И уж тем более не пойду против колдуна, которому мы все невольно подчиняемся. Хотя, видят боги, за придуманные зубы в срамном месте я бы его прямо сейчас по всему двору в блин раскатала…

Глаза её зло блеснули.

– А вот помочь пришлой девице выручить из беды возлюбленного мне не будет стоить ничего. Ты заклятию не подвергалась, ты и запустишь пришлое войско внутрь. А если будешь умницей, выйдешь в лес не только с женихом.

– А с чем же… – начала было Яринка, но ведьма протянула руку и бесцеремонно прикрыла ей рот, приказывая замолчать.

– У стен есть уши, дурёха. Иди, сама разберёшься. Если хватит ума. Надеюсь, мы все в тебе не ошиблись. Слишком уж ставки высоки.

* * *

В третье блуждание по коридорам внутри горы Яринка уже не боялась ни приспешников Твардоша, ни иноземных чудищ. То ли Ольгины наставления помогли, то ли поддержка Комеля… То ли чёткое понимание, что за колдуна в случае битвы с княжьей дружиной его слуги вступятся разве что будучи под воздействием заклятия, но никак не по собственной воле.

А сил поддерживать заклятие на всех и не хватит, поди, уж Ольга как-нибудь постарается напакостить. Может, и не питала она к здешним подруженькам да лешакам родственных чувств, но выдумку про зубы в срамном месте полюбовнику точно не спустит. Яринка то и дело прыскала со смеху, прокручивая в голове их разговор, и смущённо зажимала рот ладошкой, когда Комель оглядывался и сердито шикал, а затем озирался по сторонам – не услышал ли кто?

Он как раз несказанно волновался: вожделенная свобода маячила перед самым носом. И упустить эту возможность из-за дурной девки, которая не понимает всей важности дела и гогочет за его спиной громче стражей на воротах?

Сама же Яринка до сих пор не могла поверить, что всё прошло так легко. С другой стороны, героям и дуракам везёт, все на свете сказки этому учат. Оставалось определиться, к кому она ближе – к первым или вторым?

Ещё вспомнился почему-то хмельной мёд, который варили при княжьем дворе в Торуге специально обученные люди. Староста Антип в своё время мечтал, что будет варить такой же, если не лучше. Даже рецепт выведал у кого-то из лично знавшихся с княжьими служками. Закупил у Агафьи мёда обычного, поставил бражку честь по чести. А к зиме бочки в подполе бахнули так, что Прошка спросонья в окно выпрыгнул, визжа со страху. Думал, или басурмане вновь напали, или сами диаволы.

С бабкой Антип тогда разругался вдрызг. Пообещал ославить её товар на всю округу, чтобы никто больше эдакую дрянь не брал. Затем купил мёда в Коледовке, не поленился телегу с лошадью туда-сюда гонять.

На второй раз бахнуло прямо в следующую же ночь, как сусло залили в бочки. Отец Дионисий, как раз приезжавший в Листвянку крестить двух новорожденных и отпевать одного покойника и ночевавший по соседству у бондаря Сергия (ибо у старосты хоромы пропахли густым хмельным духом, дарившим замечательное настроение, но изрядно мешавшим любому делу), запросил тот самый рецепт, а прочитав его, хохотал до слёз.

– Надурили тебя, Антип, неможно по ентому медоставу в одиночку ничего путного сотворить, – признался он наконец, вытерев влагу с круглых щёк. – Тут работы на целую братчину в два десятка человек! Рано или поздно бахнуло бы непременно, у Агафьи мёд лучше нашенского коледовского, поэтому долго простоял. Так что ты или людей нанимай да плати живыми деньгами, или брось это дело, на княжьем подворье готовое бери. А лучше в Зауголье на монастырских землях, у них медовуха в этом году дюже сладкая удалась.

Антип тогда разобиделся на всех страшно, но к бабке всё ж таки с извинениями пошёл. И княжьим людям, продавшим ту записульку, тоже не стал высказывать. Своим умом сообразил – те не виноваты, что он дурак и в одиночку решил такое дело провернуть.

И теперь Яринка думала – не потому ли у колдуна всё и сыпалось, что заправлял он хозяйством один и злодейские умыслы вынашивал тоже в одно рыло? Он просто образованный и более умный, нежели староста, потому и четверть века пакостит. Думал, у сказочного ифрита научился тварей подчинять, одинокой несчастной бабе голову задурил, в золочёную клетку посадил – и уже молодец. А на самом деле просто везло.

Как и ей сейчас.

Даст боги, повезёт и дальше. Ведьмино зелье холодило ладошку, но зубами она больше не стучала – Комель предусмотрительно завёл её в какой-то закуток, где от пола до потолка стояли пыльные сундуки. Окинул оценивающим взглядом Яринкино телосложение, особенно задержав взгляд на груди. Но прежде чем она успела возмутиться, крякнул: «Если не влезешь, придётся мужицкое вздевать» – и откинул крышку одного из сундуков.

Внутри неопрятной кучей была навалена одёжа. Из-под окованной железом крышки вдобавок пахло застарелым потом и плесенью.

– Это чьё? – отшатнулась она, зажимая нос.

– Чьё было, тому уже не надобно, – отрубил лешак, давая понять: дальнейшие расспросы бессмысленны. – Надевай, чего стоишь? В подземельях здешних холодно. И Дубине тёплую одёжу возьми.

Как бы ни спешила Ярина вызволять Дара, надевать предложенное оказалось выше её сил – уж больно грязное. Она сама, уже не чинясь, залезла в стоявшие рядом сундуки, выбирая те, на которых меньше пыли, и вскорости нашла дорогие сапоги, явно на ногу почти возмужавшего отрока, а ещё коротенький кожух, который носили вояки. И то, и другое пришлось ей впору.

А ещё на дне сундука обнаружились не только моток ни разу не использованной верёвки, но и узелок, в который были завёрнуты ещё одни сапоги, размером поболе, кафтан с рубахой из тонкой, отлично спрядённой шерсти, и две пары суконных тёплых портков. Похоже, пропавшие без вести в здешнем лесу и впрямь исчезали не просто так. Вдруг и среди лешаков найдутся бывшие княжьи воины, не только украденные мальчишки?

Зато теперь она чувствовала себя увереннее. Переоделась сама, начиная с мужицких портков – в них всяко приятнее бегать по промозглому подземелью. А вещи, что предназначались Дару, вместе с юбками сложила в найденную здесь же котомку. И даже невидимому Михрютке предложила рукавицу из овчины, куда он залез с огромным удовольствием – видать, совсем озяб среди каменных стен. Повесила её на пояс и кивнула:

– Я готова.

– Полётное зелье выпей, – напомнил лешак. – Без него не пройти ямы, они там на каждом шагу. Расшибёшься насмерть, падая с высоты. А если и выживешь – там на дне, говорят, чего только не водится. Сожрут и костей не оставят.

Яринка зябко поёжилась. Пока что на поверку все чудища оказались либо проклятыми, либо колдунами, либо потусторонними созданиями в сосудах да склянках. Но как знать, может, Твардош оставил парочку самых злобных живыми для охраны подземелья?

Шли на этот раз долго – потому что приходилось красться вдоль стен и коридоров, прячась в тенях, что к ночи казались живыми и очень опасными. Постепенно тревога Комеля передалась и Яринке.

«А вдруг колдун Дара искалечил насовсем? И никогда он больше на ноги не поднимется или кровью харкать начнёт? Или нутро всё ему отбили и даже оборот в лешака не поможет?» – думала она.

Но тут же изнутри толконулась злость вперемешку с задором – и пусть! Дядька Борис тоже еле живой после драки с лиходеями был, но поднялся же потихоньку! И Дар поднимется. А если нет…

Решение пришло в тот же миг – единственное возможное, и ни о каком ином она не стала бы даже думать.

«Значит, выспрошу досконально у бабки, как ухаживать за хворыми, и будем жить, как они с дедом. Ничего, я сильная, я сдюжу. И дядька Борис поможет. В ноги им с женой упаду, поклянусь, что не брошу Дара до конца жизни, пусть насквозь больного. Вместе с напастями справляться легче!»

Яринка вытерла взопревший от переживаний лоб и двинулась дальше, стараясь даже идти на цыпочках.

Так и добрели потихоньку. Однако в конце пути, у решётки, за которой начинался вход в подземелье, их ждало неприятное: охрана, гоготавшая на весь коридор из каморки с распахнутой дверью.

– Ты ж говорил, они в это время обычно напиваются и дрыхнут, – растерянно прошептала Яринка.

– Видать, из-за сегодняшнего нападения лесных не рискнули, Твардош увидит – от них самих мокрого места не оставит. А ну как явится проверять, достойно ли они службу несут? – шепнул Комель в ответ. – Они-то хмельные, по голосам слышу, но недостаточно…

Обернулись они одновременно, заслышав позади шаги. В дымном факельном освещении посреди коридора стояла Жолка, растрёпанная и тоже под хмельком, сжимавшая в обеих руках по кувшину с брагой. Рубаха сползла с плеча, краска для губ – с насмешливо искривлённого рта. Меж пышных грудей спускалась в ложбинку тоненькая нитка яхонтов вперемешку с жемчугами. И будто чьей-то насмешкой торчал в волосах повядший бутон лилии – символа непорочности.

– Так и знала, что вы здесь, – пьяненько икнула она.

Мысли забегали в голове у Яринки, словно ошпаренные – как быть?! Да, Михрютка способен наложить на них с Комелем морок невидимости, но топот их выдаст непременно, если начнут убегать! И Жолка молчать не станет. Наоборот, поднимет хай до самых верхних этажей.

«А может, это Ольга всё и затеяла? – подумалось вдруг. – Обнадёжила, налила в уши ядовитого тумана, а сама к полюбовнику и…»

Закончить мысль Яринка не успела – Жолка вновь усмехнулась и прижала палец к губам.

– Тише, дурёха, не вопи. Вся дружина здешняя сбежится.

А затем перевела взгляд на Комеля.

– Сколько времени вам надобно?

– Немного, – тот пожал плечами. – Замок вскрыть, Ярину внутрь впустить, потом морок мне наложить, чтобы всё нетронутым выглядело.

– Много, – поморщилась ведьма. – Вот же лешак всра… Ох, извиняй, Комель.

Она перехватила кувшины одной рукой, задумчиво почесала нос – ну точно совсем юная Варька за лоскутом бересты, на котором дядька Борис учил её складывать буквы в собственное имя.

– Ладно, – вздохнула она наконец. – Отвлеку я их. Заведу спор, что за принесённое хмельное двух серебрушек мало, пусть золотой дают. Не поможет – рубаху с титек уроню, будто невзначай, а там разберёмся.

И тут же нахмурилась.

– Комель, токмо сделай милость, ковыряйся в замке быстрее! Не как у бабы в срамном месте. А то я тебя знаю, чурбана деревянного…

– Ладно, красавица, как пожелаешь, – лешак расплылся в ухмылке, будто его только что похвалили.

Жолка моргнула несколько раз, пытаясь смягчить сухие от постоянного винопийства глаза, облизала губы, поправила грудь в вырезе рубахи – совершенно бесстыдно, не стесняясь ни Комеля, ни Яринки. Та всё никак не могла прийти в себя от удивления.

Лишь выдавила тихонько.

– Почему?..

Жолка подошла ближе, взглянула на Яринку в упор. Изрядно потасканная, пахнущая розовыми маслами вперемешку с сивушным духом и мужицкой потиной. Удивительно, но щёки у неё до сих пор оставались румяными и гладкими безо всякой краски. И конопушки она выводить не стала, хотя наверняка могла бы. Но зачем? Они были рассыпаны по лицу не щедрой горстью, как у Яринки, а крохотной золотистой щепоткой, и несказанно ей шли.

Глаза у неё были пустыми. И страшными.

– Я видела, как его били, – сказала она хрипло. – Твоего жениха. Он мог прекратить это в любой момент, просто назвав твоё имя. Но предпочёл терпеть, только бы не выдать тебя Тв… твари этой.

Затем зло выдохнула сквозь зубы, глотнула браги прямо из кувшина, раскашлялась. Яринка дёрнулась с места – постучать по спине, но Жолка лишь выругалась в ответ.

– Не замай, девка, не поможет… – и продолжила на таком же сиплом выдохе. – А потом ты за ним явилась, дурища наивная, в одних листьях. На что надеялась? Не боялась, что кинут тебя посреди двора и либо оприходуют скопом, либо также исколотят, переломав все рёбра?

Яринка лишь пожала плечами, но Жолку её ответ и не интересовал.

– Дура, как есть дура. И он такой же… Два скудоумных дурака вы, вот чего.

Она вновь приложилась к кувшину, и Яринка заметила, что руки у неё дрожат.

– Так сделайте милость, катитесь отсюда! Облобызайте друг друга в церкви перед толстым бородатым попом, наплодите кучу таких же наивных дураков-детишек и сдохните в один день в глубокой старости, поняли? Иначе пусть этот мир пропадёт к чертям собачьим, ничего в нём годного уже не останется.

И двинулась вперёд той же шатающейся походкой. Добрела до конца коридора, встала на островке света, что лился из распахнутой двери в каморку, нарочито-громко поставила кувшины на пол и приосанилась. Через пару ударов сердца стены едва не дрогнули от хоровых мужских воплей, и наружу высыпало сразу трое молодчиков, широкоплечих и почему-то одинаково рыжих.

– Жолкаааа! – заверещал чей-то пьяный голос за их спинами. – Покажь, чего принесла?

– Две браги, – усмехнулась ведьма, кивая на сосуды у ног. – Умаялась тащить, хребет до сих пор ноет. Ещё и под юбку прятать пришлось, чтобы из залы вынести…

– Так в междуножье бы запихала, у тебя тама и коня спрятать можно! – задорно отозвался голос, и закуток стражей снова огласился хохотом.

– Зато к тебе в голову и воробушек не поместится, – не осталась Жолка в долгу, деланно надув губы. – А ну вас к нашим лешакам, пойду я. Хамите только, нет чтобы бедной девушке монетку за труды пожаловать иль ещё чего…

– Жолонька, ясочка, ну куды собралась? – тут же забубнил один из рыжих, преграждая ей дорогу. – Это Измор нажрался и хамит, ты ему заклятием язык завяжи в три узла, и заткнётся. Не уходи! Я тебе камушек подарю, настояшшый смарагдовый!

– Ага, все вы про камушки поёте, а как показать…

– Дык я ж это, ща! – подскочил на месте рыжий. – Пошли, глянешь!

– Ладно, – и Жолка милостиво кивнула, позволяя ему увести себя под рученьки, как заморскую королевишну. Остальные, подобрав кувшины, двинулись следом.

Только на пороге она остановилась.

– Дверь не просто закройте, но и запритесь изнутри. Ещё не хватало, чтобы хозяин узнал, что я вам бражку тайком ношу!

– Как скажешь, ясочка, – отозвался рыжий, и дверь захлопнулась за его спиной.

Яринка с Комелем рванули к решётке, не сговариваясь. Замерли, услышав рассерженное шипение Михрютки, не успевшего наложить морок невидимости. Подождали, пока моховик укроет их чародейской пеленой, и вновь ринулись вперёд, стараясь не топать. Из каморки стражей доносились пьяный басовитый гогот, стук глиняных кружек и здравницы (донельзя похабные), а ещё Жолкино многозначительное хихиканье.

Ещё половину часа назад Яринка бы несказанно злилась, едва его заслышав. Теперь же с трудом сдерживалась, чтобы снова не расплакаться. Она не была совсем уж наивной, понимала, что показ обнажённых телес перед хмельной мужицкой толпой может плохо для ведьмы закончиться. И от осознания, что Жолка пошла на это с мыслями, что от неё не убудет, а они с Даром спасутся, нестерпимо болело сердце.

«Выберемся – потребую для этого боярина Тихомира суда, – сердито сопела она, дожидаясь, пока Комель ломал запоры на решётке. – С Даром поговорю, он точно поверит мне. Нельзя такое оставлять безнаказанно…»

Лешак прекрасно слышал её пыхтение, но, похоже, истолковал его по-своему. Едва последний запор с хрустом распался на две части и решётка тихонько отошла в сторону, как он выпрямился и негромко сказал:

– Я к Жолке сам-первый в жизни не лез и ни разу не обидел: ни словом, ни действием. И больно… никогда не делал. И Ветка – ну который в зале с ней был, – тоже. Здесь не все злодеи, как и в большом мире. Добрых тоже много. Просто зло лучше видно.

– Знаю, – шмыгнула носом Яринка. – Теперь знаю.

Глава 9

Два пленника

Щербатая каменная лестница уходила в стылую темноту. Яринка потрогала первую ступеньку ногой и ойкнула – мокро и скользко. Того и гляди, навернёшься и покатишься кубарем, а в самом низу и шею сломаешь. И ухватиться не за что, ни перил, ни чёрта лысого. Решётка с поломанными замками и Комель остались за поворотом.

Она вздохнула, перекрестилась и, поворачивая ступню боком, вдавила ногу в следующую ступеньку. Стоять прямо. Не цеплять склизкий край, чтобы не соскользнуть в пустоту. Не уронить котомку с одёжей и факел. Не хлюздить – сквозь слёзы не видно ловушек. Не топать – Комель же говорил, что в подземелье водятся всякие твари. Лишь бы дойти благополучно туда, где держат Дара! А там уж видно будет. Главное – дойти. Освободить, одеть, помочь обратиться в лешака, чтобы тело зажило.

«Освободить, одеть, помочь оборотиться, – тяжело бухало в ушах, пока Яринка спускалась, держась за стены. – А вдруг не подземелье это вовсе, а вход в саму преисподнюю к диаволам рогатым?»

Во рту вмиг пересохло от страха. Но она стиснула зубы и продолжила ползти вниз. Ничего. Слизни с бабкиного огорода тоже медленные, а капусту за три седмицы повыедят, если их не собирать и не уничтожать. Чем она хуже? «Поспешай медленно», – говорили предки, и теперь Яринка прекрасно эту поговорку понимала. Тут быстро и никак – соскользнёшь и рухнешь, все кости на ступеньках этих треклятых оставишь. И как здесь охрана ходит? Колдун-то летает, небось. А Дара? Как же Дара сюда несли? Может тоже… сбросили?

Нога её, наконец, ступила на пол, такой же мокрый и склизкий. Зубы невольно забили чечётку – по ногам неприятно тянуло сквозняком. Яринка плотнее запахнулась в кожух, прижала котомку с одеждой к груди, чтобы согреться.

– Куда дальше? – шёпотом спросила она.

– Туда, вестимо, – Михрютка, вновь ставший видимым, высунул головёнку из рукавицы на поясе и махнул тоненькой лапкой. Скудного факельного освещения хватало лишь на небольшой пятачок под ногами, а дальше коридор уходил в непроглядный мрак. – Оттудова несёт человечиной… и живой, и дохлой.

И осторожно погладил её по руке.

– Хозяюшка, ты зелье-то ведьминское выпила?

– Выпила, – с досадой скривилась Яринка. – Не помогает оно. Я попыталась взлететь, чуть глаза от натуги не лопнули. Так бы спустились без хлопот, ноги не били.

– Может, условия какие надобно соблюсти? – моховик задумался. – Я в ихних колдунских делах не шибко силён, но сдаётся мне, не всё так просто. Это ж не брага, чарку махнул в себя да сразу окосел.

– Конечно, условия есть – быть ведьмой! По крови или обращённой, как Жолка. А я кто? Простая деревенская девка. Правильно колдун сказал – малограмотная и неумная, – Яринка сердито отмахнулась. – Ладно. Пошли.

Вдруг из темноты донеслись едва слышные мужские стоны. И столько в них было невыносимого отчаяния, что она подорвалась с места, как ошпаренная.

– Дар!

Но Михрютка тут же ущипнул её за запястье.

– Нельзя! – зашипел он. – Это не хозяин! Это чудища здешние с пути тебя сбивают, на гибель заманивают!

Яринка остановилась, вновь едва не плача. Стоны раздавались то впереди, то из-за спины, то сбоку, из отнорка, в котором пахло гнилыми тряпками. Вздрогнула – показалось, что её окликнули по имени.

– Дар? – неуверенно спросила она в пустоту.

– Я здесь, ягодка, – прошелестела темнота его голосом. – Плохо мне, помираю, колдун рёбра переломал, ноги искалечил, мочи нет терпеть… Помоги!

Яринка охотно помогла – трижды перекрестила угол, из которого доносился голос, бормоча под нос молитву.

– Люди с поломанными рёбрами так ловко языком не ворочают! – рявкнула она зло, когда в ответ раздалось карканье, мало похожее на воронье.

Факел в руках ходил ходуном. Тьма плескалась по стенам коридора, как живая, шелестела прямо в уши, лопотала разными голосами. Плакала старая Агафья, кряхтел дед – упрашивали вернуться. Сердито шептала матушка – попрекала непутёвую дочку, что бросила стариков одних, а теперь бестолково сгинет здесь, во мраке.

– Кто их накормит да обиходит? – зудело прямо над ухом. – Кто подаст воды, когда они слягут окончательно от непосильного труда? Кто растопит печку в холодной и пустой избе, если в живых не останется ни той, ни другой внучки? Всё из-за твоей глупой любви…

Яринка лишь стискивала зубы крепче, продолжая брести вперёд. Заставляя себя прислушиваться не к гомону тварей из темноты, а к Михрюткиному сопению. Моховик ехал в рукавице, как богатая невеста в свадебном возке – в мехах да шитых нарядах по самые уши и, знай, озирался по сторонам.

Это её и подвело. Заглядевшись на дружественно настроенного нечистика, она пропустила появление другой твари, злобной. Подняла голову, когда почуяла впереди движение вкупе с дуновением ветерка…

Она даже не разглядела чудище как следует. Мелькнула здоровенная пасть с клыками, с десяток лап, белёсые глаза снулой рыбины. Заорала, прянула назад, споткнулась, рухнула оземь. Хорошо, догадалась до этого котомку за плечо перевесить, она-то и смягчила падение. Факел улетел в сторону, Яринка рывком перекатилась на живот, не обращая внимание на Михрюткин вопль, – если огонь погаснет, её ничего уже не спасёт. Протянула руку, задевая камень, что торчал посреди пола, как последний зуб во рту глубокой старухи.

Пальцы коснулись факельной деревяшки как раз в момент, когда пол вдруг разъехался в стороны и Яринка с визгом ухнула в пустоту. Желудок скрутило, подступила тошнота. Факел, кувыркаясь в воздухе, полетел следом и через десяток ударов сердца стукнулся о камни внизу.

И тогда Яринка осознала две вещи.

Первая – пол над её головой вновь сомкнулся, отрезая единственный знакомый путь к отступлению, но вместе с рыбоглазым чудищем. И вторая – факел упал на землю раньше неё, хотя был раз в десять легче. А это значило, что…

– Я лечу, – просипела она онемевшими от пережитого ужаса губами. – Я не падаю! Михрютка!

Моховик не отозвался – он смотрел вниз, тихонько попискивая. Рукавица ходила ходуном от дрожи, видать, тоже успел напугаться до икоты. Хотя ему-то чего, он же нечисть. Нечистики-то не помирают, как люди, они живучие, сам Твардош говорил…

Яринка сама присмотрелась к творившемуся внизу и едва не заорала вновь. Факел почему-то не затух при падении, а продолжал тлеть, и в скудных отблесках пламени были видны змееподобные тела, кишащие на полу. Чёрные, гладкие, каждое толщиной с мужицкую ляжку, не меньше. Пламя потрескивало, и кто-то из тварей то и дело вздрагивал, задевая его хвостом. Но никто не шарахнулся далеко в стороны, как делали обычные звери при виде огня.

Твари были заняты – они толклись, будто угри в тесном ведре, над кусками исторгнутой Яринкой трапезы. Вот одна подняла плоскую бугристую головёнку, обтёрла морду длинным языком, смахивая внезапно свалившееся с небо лакомство в пасть, и Яринка поспешила поднять глаза.

Как ни странно, здесь оказалось светлее, чем наверху. Стены едва уловимо мерцали, и от этого хорошо была видна неглубокая, но широченная яма, не меньше залы для танцев, через которую они проходили. Яма полнилась жирными змеюками с уродливыми шишковатыми головами. Но сколько бы их ни было, а человеческие кости, валявшиеся то тут, то там, твари хоть и обглодали, но окончательно пожрать не смогли. Вдобавок Яринка хорошо различала и грязные тряпки в углу, бывшие когда-то женскими рубахами, и валявшийся рядом с ними кафтан, в котором одна из гадин свила целое гнездо со змеюшатами…

И лешачьи рожки, торчащие на одной из черепушек с пустыми глазницами.

У Яринки пересохло во рту. Она смогла лишь дёрнуть Михрютку за шапку, тыча пальцем в увиденное.

Моховик её понял и покачал головой.

– Нет, той шкилетине поди зим пять уже, кости аж обтёртые до блеска гадючьими языками. А хозяин жив. Он где-то там, я чувствую.

И кивнул на неширокий просвет с узорчатой аркой в противоположной стороне пещеры. Яринка, недолго думая, взмахнула руками, будто загребая толщу воды, и медленно поплыла вперёд. Удивительно, но лететь оказалось почти так же тяжело, как и перебираться через реку.

Твари внизу провожали её заинтересованными взглядами. Одна даже попробовала оттолкнуться от пола и допрыгнуть до вожделенной добычи, но сорвалась и с громким шлепком ударилась о каменный пол. Там и осталась, щерясь безгубой пастью на остальных гадин.

Но потихоньку-полегоньку Яринка добралась до просвета. Взмахнула ладонями снизу вверх, словно отталкиваясь от невидимой подушки над головой, и встала на каменистый пятачок практически под аркой. За ней начинался ещё один коридор, для которого колдун не пожалел и трёх масляных ламп. Явно заговоренных – пламя хоть и билось от сквозняка, словно рыба в сетях, но не гасло.

Край коридора, непривычно низковатого, уходил дальше в темноту. Куда именно, Яринка приглядываться не стала. Гораздо больше её занимали решётки, вмурованные в пол и потолок по обе стороны неширокого прохода. Они разделялись стенками из кривой каменной кладки, толкни любую – и она осыплется на другую сторону.

Но толкать здесь было некому – почти все клетушки пустовали. В одной будто в насмешку стояло поганое ведро, изъеденное ржой. Мисок, в которые наливали бы воды или похлёбки для узников, Яринка так и не увидела.

В самой последней темнице на ворохе нечистых тряпок ничком лежало полуобнажённое мужское тело. Вытянутые руки, прикованные цепями к стене, одно запястье вывернуто под неестественным углом. Лохмотья, оставшиеся от рубахи и портков, были пропитаны кровью, спина и ноги расцвели здоровенными кровоподтёками. Били батогами, поняла Яринка, и от злости потемнело в глазах.

Пусть. Самое главное она всё равно разглядела – в слипшейся копне чёрных волос густо серебрилась седина. Яринка зашаталась и едва не упала, но успела ухватиться за край одной их решёток, да так и поползла вперёд, перебирая прутья дрожащими от волнения руками.

Засов брякнулся о камни, дверь в темницу со скрежетом распахнулась. Дар не пошевелился, только тихонько застонал.

– Дар, – дрожащим голосом позвала она. – Дарушка…

И вот тогда он дёрнулся и зарычал: зло, отчаянно, давясь кровавой слюной.

– Будь ты… проклят… Твар… тварина… Не лезь… в голову… Нет её тут… не скажу…

– Дарушка! – Яринка упала рядом с ним на колени, едва не захлёбываясь плачем. – Михрютка, давай разрыв-траву! Я ладонь порежу, пусть врастает…

– Не надо ладонь, сам справлюсь, – моховик выскочил из рукавицы, уцепился лешаку в волосы и пополз, как заправская букашка до самого затылка. – Хорошо хоть голову не проломили, окаянные. Ничего, хозяин, ничего, потерпи малость…

Моховик лепетал тоненько, как заботливая матушка с болеющим дитятей, и Яринке сразу стало стыдно. Она ухватилась за цепи и чуть приподняла, чтобы Михрютке было удобнее залеплять склизкие от крови кандалы растёртыми листьями. Так старался, что показалось на миг, будто кочедыжник вот-вот вспыхнет в его снующих туда-сюда ладошках. Но нет, трава только обильный сок пустила.

Что он там шептал над проклятой сталью, запирающей не только пленника, но и колдовскую мощь в его жилах, Яринка не расслышала. Но вот соскользнула на пол одна цепь, затем вторая, и от этого звука она будто всколыхнулась. Живо подхватила жениха под затылок, прижала к губам баклажку.

– Дар, Дарушка, выпей воды хоть глоточек…

Напрасно, вода выливалась из перекошенного от боли рта. Ласкового, сладкого, целовавшего её так, как и в сказках не бывает. Сейчас губы обметало белым налётом, а сами они словно одеревенели. Как и одеревенело у самой Яринки нутро – тоже от боли, а ещё от накатившего отчаяния.

Они такой путь проделали, все ловушки прошли, от колдуна сбежали – и ради того, чтобы обнять Дара напоследок перед кончиной?!

– Превратись в лешака, хозяин, – тихонечко бормотал Михрютка. – Ты ж можешь, ты вона какой могучий, столько вытерпел, и смотри, хозяюшка за тобой пришла, и я пришёл, и цепи зачарованные мы сняли. Ну не могёшь же ты помереть, мы столько натерпелись, чтобы тебя вытащить, и одёжу принесли тёплую, вона полная котомка, ну давай же…

Дар его услышал. Сипло выдохнул, с протяжным полустоном-полурыком опёрся на локти, закашлялся, разбрызгивая по сторонам кровяные сгустки. Затем мотнул головой – и волосы его стремительно начали белеть. По коже, как по старому пню, поползли моховые строчки, чуть замедляясь там, где на их пути встречались порезы или кровоподтёки. Обволакивали разорванную плоть, заполняя её новой живой тканью, – подумаешь, зелёной да мохнатой, в лесу на деревьях и не такое можно увидеть. Сглаживались отеки да бугры из-под батогов, выравнивались переломанные запястья и ноги.

Дар с кряхтением поднялся на четвереньки, затем опёрся на колени, посмотрел на Яринку глазами, в которых словно сияли болотные гнилушки. Снова бледный, едва не до синевы, и копна волос на плечи упала такая же белая.

И он первый же отвёл взгляд.

– Зачем явилас-с-сь? – прошипел он, как в первую их встречу в лесу. – Я вс-с-сем богам молилс-ся, ш-штобы тебя не наш-шли, а ты… Неужто жизнь не мила?

Но теперь Яринка понимала, что за его колкими словами стоит смертельная усталость, а ещё тревога. Не за себя – за неё. За девку, которая страшно рисковала и собой, и близкими, только бы спасти жениха.

– Дурак! – заплакала она разом от обиды и облегчения, уткнувшись лбом в плечо, пахнущее древесной корой и папоротниками. – Как есть дурак! Лучше спроси, зачем мне жизнь без тебя!

Михрютка взобрался на хозяйское колено с другой стороны, тоже прижался к боку, как ласковый котёнок. Дар замер, обдумывая услышанное, затем обнял её – осторожно, едва касаясь. Словно переживал, что Яринка снова его испугается.

– С-счастье моё, – прошептал он чуть слышно, уткнувшись ей в волосы. – Прос-сти. Я же о тебе бес-спокоюсь. Пропадём тут в подземелье оба…

– Не пропадём, – Яринка быстро вытерла рукавом зарёванное лицо и уже сама обхватила Дара за локти. – Нас скоро вызволят, хороший мой. Отец твой с дружиной уже сюда мчатся, Варька с Иваном и Пеньком к нему поехали, а я сюда. Ни верхом, ни пешком, ну и дальше, как ты рассказывал. Ведьмы нам помогут…

И осеклась – Дар вытаращился на неё, будто видел в первый раз.

– Отец?.. – растерянно моргнул он.

– Отец, Дарушка, – Яринка не выдержала и заулыбалась, продолжая всхлипывать. – Ты Мстиславский, сын древнего воинского рода. Батюшка твой – воевода Борис, а матушка – степнячка Сылу, сестра хана Бузулека… Тебя и впрямь любили, родной! И очень по тебе тоскуют, дядька Борис недаром говорил, что лес наш проклятый, отнял у него самое дорогое…

Дар снова моргнул – и тут его скрючило едва ли не пополам, Ярина едва успела подхватить жениха за живот, давая не упасть носом в пол, а хотя бы встать на четвереньки.

А затем его начало рвать – чёрной жижей, маслянисто-блестящей и несказанно вонючей. Долго рвало, но Яринка, стиснув зубы, крепко держала его под брюшину.

И только охнула, когда он прямо в её руках начал снова оборачиваться человеком. Почернела копна длинных волос, которую Яринка сжимала в горсти, чтобы та не испачкалась. Мох зашевелился, как живой, и тоже схлынул, оставив под собой голую чистую кожу – ни синяка, ни ссадины, ни пореза.

Михрютка, кряхтя от натуги, подтащил к коленям тяжело дышащего хозяина баклажку с водой. Дар осушил её до половины, а затем откинулся Яринке на плечо и закрыл глаза. Она же обняла его крепко-крепко, пытаясь согреть, – кожа под её ладонями была сплошняком покрыта мурашками.

– Дарушка, милый, одеться бы тебе, – зашептала она. – Застудишься…

– Это невидимые цепи колдунского проклятия лопнули, как он про себя узнал, – подсказал Михрютка, трогательно сложивший ручки у груди. – Яд из хозяина весь вышел. Теперь вспомнит всё потихонечку!

– Так он теперь не лешак? – ахнула Яринка.

Дар вместо ответа вытянул ладонь, и дрожащие пальцы вмиг затянуло мхом, который так же быстро сошёл на нет.

– Лешак, – просипел он – горло до сих пор плохо слушалось. – Что за бесовщина? Если проклятие спало, то и сила должна уйти вместе с ним. А я просто в человечий облик вернулся… Ах ты ж трухлявая кочерыжка! Сижу тут перед невинной девицей с голым срамом наперевес!

Он вскочил, пошатываясь, сгрёб котомку, вытряс её содержимое на пол и принялся одеваться. Яринка целомудренно опустила взгляд.

– Не переживай, я тут за полдня насмотрелась всякого, особенно в зале для плясок. Кажется, удивить меня уже нечем.

– Вот потому я и не хотел, чтобы ты сюда приходила, – прогудел Дар из ворота рубахи, пытаясь одновременно протиснуться в рукава. – От такого зрелища вообще ложиться с мужиками расхочется.

– С мужиками – да, – с улыбкой согласилась Яринка, – Мне хватит одного-единственного, который сейчас стоит передо мной. И от него меня ничего не отвратит.

И Дар наконец тоже тихонько улыбнулся.

Он всё ещё был бледен после пережитого. Да и пальцы плохо слушались, умаялся, пока кафтан на рубаху натянул, не позволяя рукавам задраться до локтя. И сапоги обувал, шипя под нос ругательства. Но всё же это был уже привычный Дар – сильный, решительный, отважный. Не позволил ведь ей даже ремешки на сапогах потуже затянуть. Лишь шикнул: «Ягодка, я не дитя малое, сам справлюсь. Ты бы мне ещё нос сопливый вытерла».

– Пора, – вдруг сказал Михрютка, наблюдавший за обоими со странным выражением на крохотном личике. – У нас ишшо тут дело одно.

Он аж приплясывал в нетерпении, дёргая то Дара за портки, то Яринку за рубаху. И всё кивал на выход из темницы – не тот, что с гадами в яме, а противоположный.

– Твардош сам без крайней нужды в ту часть подземелья не ходит, опасно, – помрачнел Дар. – Может, подождём, пока я хоть немного силы подкоплю, чтобы вас при случае защитить?

– Да некогда ждать! – всплеснул ручонками моховик. – Идти надобно! Нет там для вас опасности!

– И что же там?

– Не могу говорить, – Михрютка зажал себе ладошками рот, затем прогудел неразборчиво. – Помру на месте от заклятия колдунского, если ляпну. Сами увидите.

– Идти в любом случае надо, – Яринка поднялась с пола, начала растирать колени, занемевшие от долгого сидения. – На обратной стороне гадов неведомых прорва, некоторые длиной с человека. Я сама пролетела, мне Ольга зелье полётное дала, но двоих не подниму.

– Ольга дала тебе ведьминское зелье?! – не поверил Дар. – Первейшая помощница Твардоша?

– Дала, – подтвердила Яринка и не удержалась, фыркнула: – И никаких зубов у неё в междуножье нет, это Твардош выдумал, чтобы она силу из других мужиков тянуть не могла, только с подружек-колдовок – через ритуалы особые, потому как сам колдун с ними спать брезговал. Она же рождённая ведьма, сильнее других. А остальные такими стали во время большого потрясения, вот как Жолка. Она нам тоже помогла, я тебе всё по пути расскажу…

Так и побрели потихонечку, Впереди Михрютка, затем Яринка и Дар – замыкающим.

Моховик продолжал уверять, что впереди ничего опасного для людского племени нет, однако вёл себя странно. Будто вот-вот сорвётся и побежит вприпрыжку, невзирая на кромешную темень впереди и бросив друзей. Но Яринка решила не заострять на этом внимания. Может, где-то впереди, в самой глубокой норе, томятся в плену и его родичи. И одна у них дорога из темницы – к поганому колдуну на опыты да в бутылку, с распоротым брюхом. Конечно, их тоже надо выручить.

У самой же Яринки после всего случившегося будто тяжеленный камень с плеч упал. Пусть расхаживала в листьях перед сворой озлобленных и голодных до бабьей ласки мужиков, пусть терпела унижения и боялась, пусть видела тошнотворное и срамное, творимое на людях. Ничего. Дар, сейчас сжимавший её пальцы в тёплой своей ладони, определённо стоил всех мытарств.

Она тихонько рассказывала ему обо всём, что узнала, пока новый коридор, уже не освещённый никакими факелами, уводил их ещё глубже под землю. Хорошо, что не было здесь ни сырости, ни коварных каменных выступов, за которыми могли прятаться ловушки, ни тварей, опасных для жизни. А ещё Михрюткина шапка вдруг начала светиться, хоть немного разгоняя кромешный мрак.

– М-да, – протянул Дар, когда Яринка дошла до разговора с Ольгой. – Воистину нет ничего на свете страшнее разгневанной бабы. Что ж, это нам только на руку. А насчёт Жолки… Придумаем что-нибудь. Не захотят люди суд над поганым боярином учинить, так лес его в покое не оставит. Сгинет подлец однажды ненароком, и костей его не сыщут.

А коридор уводил их всё глубже, и вокруг становилось теплее. Яринка расстегнула кожух, смахнула со лба выступивший пот, Дар спустил с плеч кафтан. Михрютка же, наоборот, залез назад в рукавицу на поясе.

– Плохо тут, – пояснил он невразумительно. – Людям хорошо, а лесу…

И Яринка сама увидела сухие пучки мха, застывшие на стенах уродливыми лишайными пятнами. Раньше ни в одном из коридоров подобного не было.

– Мёртвое, – прошептал Дар за её спиной. – В нём вообще нет жизни, я такого ни разу не видал. В обычном лесу даже ссохшееся растение способно перегнить в земле и стать пищей для новых семян. Это же сгодится разве что отравить почву.

Вскоре под потолком появились и трещины. Словно сотни неведомых созданий пытались его проломить и забраться внутрь, но пока что ни одному этого не удалось. Вот одно из мшистых пятен с тихим шорохом осыпалось Яринке под ноги, и она наступила сапогом прямо в ошмётки, похожие на речных червей-волосатиков. Михрютка тут же с визгом нырнул в рукавицу. Сама Яринка застыла на месте, но ничего страшного не произошло. Ни через миг, ни через десять ударов сердца.

– Ты не ведьма! – пискнул едва слышно моховик. – Совсем-совсем не ведьма!

– А ты сомневался? Я ж говорила и не раз, – удивилась Яринка. – А что, это плохо?

– Это хорошо! – отозвался Михрютка с непонятным ликованием в голосе. – Ты и поможешь, выручишь из беды весь лес…

И Дар не выдержал.

– Значит так, – сказал он сердито, кладя Яринке на плечо тяжёлую ладонь. – Ни я, ни моя невеста не сделаем больше и шага, пока ты, нечистая душонка, не признаешься, куда нас завёл и зачем. Потому как мне самому с каждым шагом всё поганее: то виски ломит, то кишки скручивает. Может статься, ещё с половину версты пройдём, и я таки сдохну, как и надеялся Твардош.

– Не сдохнешь, хозяин, – заверил Михрютка. – Мы почти пришли, а ты ещё на ногах. Потерпи уж немного. Потом все спасёмся, и хозяйка, и остальные проклятые, и ведьмы глупые, что злодею доверились… А плохо потому, что душа лесная внутри тебя болит.

– Это какая в кишках-то душа? – нахмурился лешак. – Совсем разума лишился?

– Лесная, и не в кишках, а в брюхе, – моховик со вздохом вновь полез Яринке на плечо. – Часть, что связывает всех проклятых друг с другом, и нас – с вами. Или ты думал, что от колдунишки поганого она идёт, эта сила? Да он бы лопнул, как чирей на заду у Секача, ежели бы попробовал всю её в себя вместить… Смилуйся, хозяин, не мучай. Сам сейчас всё поймёшь.

И в этот миг они как раз завернули за поворот и очутились в низёхонькой круглой пещере. Посади Дар Яринку на плечи и встань во весь рост – она непременно достала бы пальцами до потолка. Вдобавок тут было светло: плотное на вид – захочешь и дотронешься! – сияние струилось ввысь из ямы в самом центре пола. Но удивительное дело – за очерченную угольком границу оно не заходило никак, хотя покачивалось, будто живое. Яринка невольно засмотрелась на диковинку. Красиво! Будто сотни чашечек папорового цвета собрали в кучу, высушили да смололи в сияющую муку, из которой потом сварили густой кисель. Вот он сейчас и колыхался перед вошедшими полупрозрачной стеной.

Однако Михрютка с Даром её восторга не разделяли – первый тихонько постанывал, опять вцепившись ей в косу, второй снова начал бледнеть, держась за живот. Видать, та самая лесная душа не давала нутру покоя.

– Иди, хозяюшка, – умоляюще прошептал Михрютка. – Тебе эта дрянь ничего не сделает и даже не почует тебя, а вот нам и находиться рядом нехорошо…

И Яринка решилась. Раз её саму не пучит и не крючит, а моховик уверен, что иначе им не выйти из подземелья, придётся рискнуть. Она подошла к угольной черте, стараясь не касаться сияющего потока, и встала на цыпочки, чтобы заглянуть в яму.

И от увиденного её махом бросило в жар и холод.

Здешняя яма оказалась глубже, чем та, с гадюками-переростками. Пол её устилал ссохшийся мох, точно такой, как в коридоре. И на этом мертвяцком ковре лежало… Дерево? Человек? И не разглядеть доподлинно.

Тело пленника, запертого в сияющей темнице, менялось едва ли не каждый миг. Вот стрельнули в стороны тоненькие и пушистые, как у смородиновых кустов, корешки – и тут же опали горсткой сухостоя на моховую подстилку. Вот лицо – всё же человек? – исказилось мукой, по ввалившимся щекам и шее поползла кора, а худые руки со скрюченными пальцами, что скребли сейчас пол, подёрнулись желтоватой листвой, которая опала следом за корешками…

Но тут пленник поднял на неё глаза. Огромные, с яркой прозеленью, какая бывает лишь у трав, растущих в заповедных уголках чащи, Яринка сегодня насмотрелась на них вдоволь. И она замерла, утонула в этих глазищах.

В них дышал и жил лес, шелестел лиственными кудрями, качал игольчатыми лапами. В них переливалось синим и голубым летнее небо, краше которого она никогда не видела. Даже в августовские тёплые вечера, когда и солнце, и луна одновременно стояли в вышине, пусть и по разные стороны небосклона, похожего на аксамит для платья сказочной принцессы.

А затем в ушах у Яринки зазвучала песня – без слов, но сейчас они были и не нужны. Так пел лес, качаясь на ветру. Так пел дождь, поливавший иссушенную землю, и она вторила ему, расцветая, давая силу корням, стеблям и побегам. Так пели травы по весне, наливаясь соком.

Так пел Дар, исцеляя Ванькиного пса, – но сила его песни не шла ни в какое сравнение с тем, что Яринка слышала сейчас.

«Это я, – вдруг раздался прямо в её голове скрипучий голос, и перед глазами засияли кудрявые берёзовые ветви, сквозь которые светило солнце. – И это тоже я, – узловатые корни сосен стелились по земле, усыпанной иголками – зелёно-рыжими, как Яринкины глаза. – Всё это я…»

Зелень Комелевой бороды и его рожки. Мох, укутывавший тело Дара, лечивший ему раны, нанесённые проклятым колдуном. Тайные тропы, открываемые ворожбой Михрютки. Трещины в потолке коридора по которому они шли…

Теперь Яринка знала – это древесные корни ломали толщу скал, резались о каменные осколки, истекали липким соком вместо крови, но всё же не отступали. Потаённая сила, что в отчаянии пыталась прорваться под землю, разрушить стены проклятой темницы и увядала под ворожбой, несущей смерть.

И только самое могучее существо в здешних землях жило, несмотря ни на что. Иссушенное, голодное, измученное, уже десятки зим оно против воли отдавало всю чародейскую силу проклятому Твардошу и исполняло его приказы.

«Это заёмная сила. Украденная», – вспомнила Яринка слова Михрютки при встрече с Пеньком.

И поняла наконец, кто был перед ней. И сглотнула, пытаясь промочить пересохшее горло. Зато глаза тут же предательски набрякли слезами. Вот дурная баба, чуть что – и реветь!

– Верёвку сюда! – крикнула она, обернувшись на Дара с Михрюткой, стоявших у стены. Те мигом вздрогнули и засуетились, забыв и про болевшее нутро, и про страхи.

Верёвка рухнула в яму, раскручиваясь на лету. Яринка вцепилась в её конец, молясь всем богам, чтобы хватило длины.

«Обвяжись, – мысленно попросила она. – Колдовать тут не получится, опасно. Завяжи узел, и мы тебя вытащим».

Пленник бестолково завозился, пытаясь затянуть узел на тощем и сероватом, как древесная кора, теле, но тщетно – пальцы его не слушались. Что же делать?

– Воды, – тяжело дышащий Дар встал за спиной. – Воды ему надо, чистой, родниковой… Она не зря во всех сказках помогает узникам из цепей выбраться.

Следом за верёвкой полетела баклажка. Глаза пленника вспыхнули ещё ярче, он перекатился на бок, ухватил посудину прямо на лету, отшвырнул пробку в сторону и прижал горлышко к губам.

А затем Яринка услышала – или всё же ощутила нутром? – чужой стон облегчения, прокатившийся дрожью и по её телу. Узник приподнялся на четвереньки, затем выпрямился и потихонечку встал. Нагнулся за верёвкой, затянул её вокруг тулова несколькими узлами и поднял глаза на спасителей.

Яринка с Даром потянули одновременно, не сговариваясь. И пусть лешак тяжело дышал, на лбу его выступила испарина, а кадык на шее ходил ходуном – похоже, его продолжало тошнить. И пусть у самой Яринки от волнения тряслись ноги. Всё равно пленник потихоньку, вершок за вершком, приближался к краю ямы.

А затем выполз из сияющего киселя на прохладный каменный пол, да так и рухнул – с тем же звуком, что и скрипящая дубовая колода. Все трое кинулись к нему, Яринка и Дар подхватили за плечи – или всё же за ветви? – и подтянули повыше, помогая сесть. Михрютка взобрался к нему на колени и теперь плакал, не стесняясь слёз. Крохотное его личико скукожилось, глазки превратились в щёлочки.

А пленник размежил веки, и оттуда вновь полыхнуло зелёным. Оглядел своих спасителей – и из его живота вдруг выстрелила третья то ли рука, то ли ветка. Подхватила плачущего нечистика, подняла поближе к лицу. Брызнувшие во все стороны новорожденные листики, нежные, пахнущие терпкой зеленью, окутали Михрютку невесомым одеялом. Волосы Дара словно подёрнулись зелёной вуалью, лица коснулись тоненькие побеги. У Яринки защекотало уши и шею под косой, крохотная веточка ласково огладила щёку, затем кончик носа, и она едва не чихнула.

Страшно не было. Спасённый обволакивал их листьями, укутывал ветвями, закрывая от остального мира. И Яринка успела удивиться, как же быстро исчезло пространство вокруг. И как резко покинули её остатки сил, и как отяжелели веки, закрываясь сами собой. И как зашумело в ушах, будто они сидели не в подземной темнице, а в самой чаще…

И темень перед глазами вспыхнула яркими пятнами, которые сначала смешались меж собой, а затем растеклись в стороны. Пронзительный птичий крик ввинтился в уши – то кричали чайки в порту. Большая вода до самого горизонта, крохотные лодчонки и огромные корабли с диковинными чудищами да сисястыми бабами на носу. Шелест парусов под порывами ветра. Стаи рыбёшек, прыгающих по волнам.

По мостику самого большого судна сходит человек. Голова покрыта капюшоном, из-под которого торчит один подбородок. Под плащом угадывается алого цвета одёжа, похожая на дорогущий кафтан.

– Хоть один ящик мне попортите, пока будете спускать – прокляну, – шипит он на уставших портовых носильщиков.

Вспышка. Снова крики в ушах. Вопит совсем юный степняк – чернявый, луноликий, но в рубахе местного покроя, и вышивка на ней обережная: утицы да петушки. За его спиной дядька Борис, Яринка с трудом его узнала. Молодой совсем, сокол, едва вставший на крыло. Ещё и близко не воевода, и даже не сотник, но уже дружинник, прошедший первую войну. Ноздри узкого и чуть горбатого носа раздуваются от тяжелого дыхания.

– Он негодяй! – кричит степняк, тыча пальцем Яринке за спину. – Убийца! Безумец!

Вокруг стоит ропот. В зеленоватом тумане за спинами степняка и дядьки Бориса угадываются фигуры бояр и дружинников.

– Признаёшь ли ты вину, лях, за зверское убиение безвинного дитяти путём умучивания до смерти чёрной ворожбой? – звучит грозный мужской голос. У Яринки по спине невольно бегут мурашки.

– Не признаю, – раздаётся в ушах уже знакомое кичливое карканье Твардоша. – Он ещё до этого помер, всё дело мне попортил, сучёныш…

А вот и колдун. Намного моложе, чем теперь, но такой же гадкий. Плаща и алого кафтана на нём больше нет, вместо богатой одёжи лохмотья, на руках цепи. Волосы взлохмачены, на скуле здоровенный синячище.

Но в глазах его горит натуральный бесов огонь.

– Я отомщ-щ-щу, – шипит он не хуже гадюк в подземелье, глядя на степняка и будущего воеводу. – Обоим вам отомщ-щу! Сдыхать будете, меня вс-с-споминая! Самого дорогого лишитесь!

Снова вспышка. Мрачные застенки подземной тюрьмы, детские всхлипывания в темноте и тарелка похлёбки на сыром и вонючем полу – наваристой, густой. От запаха копчёного мяса текут слюнки. Чернявый мальчишка лет десяти хватает миску обеими руками, тянет к лицу, ест, как собачонка, и давится, не обращая внимания на лежащую рядом ложку. А через несколько ударов сердца падает на пол ничком, держась за живот, захлёбывается криком, но поздно – одежда на нём лопается и оседает на пол рваными тряпками, а тело покрывается мхом и корой.

А дальше картинки запрыгали перед внутренним Яринкиным взором, словно пьяные скоморохи в балагане. Вспышка – и полыхают Жолкины глаза, а побелевшие от напряжения пальцы сжимают рукоять ножа. Вспышка – и горько плачет в безлюдной горнице черноволосая степнячка, утирает кругленькое личико, прижимает к груди узорчатые сапожки, явно принадлежавшие когда-то мальчишке-отроку. Вспышка – и густой сияющий кисель падает с небес в глубокую яму, и сидящее внутри существо захлёбывается воплем. И Яринка кричит вместе с ним – её саму словно рвут на части заживо.

– Будешь ещё брыкаться, скотина нечистая, и свору свою на помощь звать? – ввинчивается в уши вкрадчивое шипение Твардоша. – Будут лесные твари снова стены подземелья выламывать? А? Каково тебе нынче?

Боль, невыносимая боль, от которой невозможно дышать.

– Ну что, по-доброму отдашь чародейскую силу или снова тебя наизнанку вывернуть? – спрашивает проклятый колдун. А затем усмехается: – Вот так-то лучше. Заманивай ещё детей в чащу, ты же слышишь и видишь, кто из селюков к тебе отпрысков посылает. Девок не надо, мрут быстро, только мальчишек. Их тут ужо лешаки мои встретят…

А затем ломота в теле исчезает, перестаёт сжимать голову невидимый обруч. И проступают сквозь пелену тумана высоченные деревья. Воздух щекочет ноздри – сладкий от аромата только что пролившегося дождя. Тоненько поёт в ветвях соловушка. Пофыркивает в корнях, поросших мхом, худая лисица, жалобно скулит, глядя прямо Яринке в глаза. У неё тощие лапки и розовые сосцы на брюхе, оттянутые к низу.

– Захворала, моя хорошая, лисенята все соки из тебя выпили? – ласково гудит в Яринкиной голове, и кажется, что этим голосом говорит всё пространство вокруг. – Поди, съешь ту травку, что я тебе давеча у норы вырастил. К утру уже полегчает, охотиться сможешь, как и раньше. Не дело это – помирать, у тебя дети совсем малые.

Текут слезинки по вытянутой лисьей морде, оставляют бороздки в рыже-белой шерсти. И сама Яринка тоже плачет – от жалости к бору, в котором есть защита и прокорм каждому, от малого муравьишки до здоровенного медведя. К лесному хозяину – настоящему хозяину, плоть от плоти этой земли, вросшему в неё тысячей корней. Берущего из самых недр земной матушки прорву силы – и щедро отдающего её всему живому на поверхности.

Как же они теперь… без его помощи? Лешаки наделены частью его умений, но ведь силы их всё равно недостаточно! И колдуну они больше подчинены, хоть и питаются полностью от могуты настоящего лешего.

Ярость вновь заклокотала у Яринки в груди, поползла обжигающим полынным отваром до самого горла.

– Плохо они без меня, – прошелестело в голове. – Вот уж четверть века плохо. Проклятые мальчишки худо-бедно справляются, но не все… Помоги нам, девица. В здешнем подземелье творится великое зло, противное самой жизни. А сами коридоры опутаны чарами, сквозь которые нам в одиночку не пробраться. Ни мне, ни жениху твоему, ни малышу-моховику. Только ты и сможешь нас вывести наружу.

– Я? – опешила Яринка. – Но я же не ведьма! Во мне нет чародейского дара, я обычная деревенская девка!

В ушах раздался ласковый смешок, будто листья зашелестели на ветру.

– Да, ты не ведьма. И в этом наше спасение. Выйти своими ногами из проклятущего подземелья может только человек без колдовской силы в крови. А мы уж двинемся по твоим следам, не отставая. Так и выползем потихонечку. Гости у нас на пороге долгожданные – отец жениха твоего с дружиной да сестрица с милым другом. Земля мне об этом поведала, я хорошо теперь её голос слышу. Надобно их встретить как можно раньше. А мне – напитаться силой от земли и помочь лесному войску сбросить проклятие. Иначе всем скопом не одолеть нам колдуна…

Тревожно стало Яринке, аж зубы застучали. Не за себя она боялась – за остальных. Получится ли пройти подземелье до конца? А главное – что ж за зло, противное самой жизни, таится в здешних недрах?

Но время утекало сквозь пальцы, и медлить было нельзя. Не успеют выйти до тех пор, как Твардош её хватится – и пропадут все трое ни за медный грош. Их помощи ждут не только лешаки и ведьмы, но и вся Лесистая Балка.

А может, и целый мир, ведь колдун успел напакостить во многих землях.

«Ольга знала, что Твардош держит в плену настоящего лешего, как и Михрютка, – мелькнуло вдруг в голове. – А сказать не могла, заклятие мешало. А в драке ведьмы на чьей стороне будут? Вдруг хозяин их заставит биться против дружины?»

– Не заставит, мы их повяжем, – вновь зашептало в ушах. – Кто смогёт, будет раненых лечить… наших. Бой выйдет тяжёлым, их помощь понадобится. Зла хозяину они не причинят, это верно. Ни убить, ни проклясть. Но лечить людей он им не запрещал никогда, даже своих врагов, чтобы можно было мучить их как можно дольше. Не бойся, девица, я их позову… сам. Ибо каждая в былые времена в лес хаживала, съестные дары на пеньках оставляла, мне до земли кланялась и милости просила. Чтобы скотина пропавшая вернулась, чтобы травка целебная нашлась, чтобы грибов набралось целое лукошко. А иногда люди иной помощи искали…

Снова перед глазами заплясали цветные пятна. Яринка увидела грязную избу, где на столе стоял пустой кувшин браги, а рядом, над крошками на неряшливой скатерти, вились мухи. Здесь же щекой на столешнице лежала в беспамятстве хмельная баба, платок сполз с нечёсаной головы. Подле неё храпел, привалившись к стенке, мужик с бородищей, в которой застряли куски зелёного лука.

– Батюшка, есть охота, – плакал сбоку детский голосок. – Дай хоть хлебушка, батюшка, животик болит…

Мужик дёрнулся на лавке, открыл мутные зенки и сердито зарычал.

– Иди к лешему, дармоед! Токмо жрать и можешь с утра до вечера, никак не напасёшься на тебя! И ныть ишшо! Иди подаяние наново проси, ничегошеньки не собрал на завтра, батьке даже селёдки не на что купить, последнюю доел! Не стыдно тебе?

Снова вспышка. Ночь, двухголосый храп на печи, тоненькое одеяло на лавке, всё в дырах. Темно, хоть глаз выколи, но вошедшему в избу не нужен свет. Он и без того видит мальчонку – худенького, чумазого, серого от недоедания, и только волосы на шишковатой головёнке сияют льняным золотом, будто солнышко. Мальчонка хватает с протянутой горсти незнакомца сладкую землянику, толкает в рот, давится, не обращая внимания, что ягода в ладони никак не кончается. И что сама ладонь – будто лодочка из шершавой берёзовой коры.

– Пойдёшь со мной, малец? – раздаётся в темноте голос, едва слышимый на фоне родительского храпа. – Одна тебе дорога ведь теперь. Или со мной, или с батькой бражку пить, с сумой нищенской ходить… А мне служить станешь – богатым будешь да сытым. А хочешь – шкуру медвежью на тебя надену, станешь самым сильным в лесу. Правда, домой больше не вернёшься…

И мальчонка кивает, закусив до боли нижнюю губу.

– Я отдал его знахарке, что в чаще жила, – предвосхищает Яринкины расспросы леший. – Вырос справный лекарь, многим людям помог… Давно только это было. Детей я забираю, не без этого. Да только сама ж знаешь: Богом, которому вы свечки в церкви ставите, людскому племени самый драгоценный дар вручен – свобода выбора. И никого из тех, кто противился, я раньше не забирал. Только вот сейчас, когда колдун меня мучает. А с женихом твоим совсем плохо вышло – они с сыном хана степного против моей воли попали сюда. Это месть, поганая и злая, как и вся ворожба иноземного чернокнижника-подлеца.

Леший говорил всё ровнее, всё чётче. Будто устал молчать много лет. И Яринка подумала, что даже такое могучее существо не может вынести одиночества. Да, лес в его подчинении, все звери и птицы, но не как холопы, а скорее как братья-сёстры младшие да неразумная детвора. Не зря ж достать его из плена пытались столько лет. Помыслить страшно, как он соскучился!

– Выведу… – голос её дрогнул, и она тут же повторила: – Выведу!

И даже не усомнилась ведь, дурища. Куда собралась, не зная дороги, ещё и без факела?!

– Я покажу, куда идти, – вновь прошелестело в ушах. – Пора нам.

И морок схлынул вместе с обнимавшими её ветвями. Осталась пещера с золотым смертельным сиянием над ямой, и пленник, уже сам поддерживавший их с Даром за плечи. Не разглядеть его лицо, будто подёрнутое туманом, – то ли человеческое, из кожи и плоти, то ли деревянное, покрытое корой. Лишь глаза сияли двумя смарагдами. И смотрели они на Яринку с теплом, какого вряд ли бы кто ожидал от потусторонних существ, именуемых среди людей нечистью.

Дар же трясся, будто в припадке, и щёки его были мокрыми.

– Я вспомнил… – шептал он, с усилием кривя губы. – Я всё вспомнил…

Затем выругался, попытался смахнуть с лица позорные для мужика слёзы, но Яринка потянулась к нему и крепко обняла.

– Плачь, Дарушка, – зашептала она. – Если не плакать в минуты тяжкого горя, то сердце не выдержит и разорвётся. Так и бабка мне говорила, и батька твой.

Лешак в ответ лишь стиснул кулаки.

– Дожился, собственная невеста меня защищает и утешает, когда это я должен быть ей надеждой и опорой, – рыкнул он. – А сам же расхлюздился, как дитя сопливое.

– Ничего, мой хороший, ничего, – Яринка прижала его к себе ещё крепче. – Крепкие несгибаемые дубы в бурю первыми гибнут, тебе ли не знать? А тоненькие ивы гнутся до земли, но не ломаются. Боль иногда сгибает пополам, но она не вечна. Вставай, мой хороший, вставай. Обопрись на меня. Надо идти.

Да, теперь Яринка понимала, как становятся героями простые люди, не богатыри и не прославленные чародеи. Когда за спиной чудища с поганым колдуном, впереди свобода, а под боком тот, кто выручит из беды весь лесной край, но ему нужно время окрепнуть, совсем немного времени…

Да никакие голоса из темноты больше её не остановят!

Она выпрямилась, стиснула руку Дара, который всё ещё нетвёрдо держался на ногах, и повернулась к лешему. Тот уже вырос едва ли не до потолка и больше напоминал дерево с высохшей кроной, нежели человека.

– Только куда идти? Я ж дороги не знаю и в темноте не вижу…

Леший в ответ сложил руки-сучья в некое подобие гнезда, качнул ими из стороны в сторону. Резко запахло растёртыми в ступке листьями смородины, меж ветвей полыхнуло закатным солнцем, и к ногам взвизгнувшей от неожиданности Яринки упал вытянутый череп. То ли лосиный, то ли олений, то ли и вовсе кого-то из нечистиков. Из глазниц его лился свет.

– Есть у людей сказка про девицу, которая вернулась в родную деревню с черепом, даром лесной ведьмы. Именно он помог сжечь дотла всех её обидчиков, чьи души были чернее ночи. Насади его на палку, и он защитит тебя от здешней тьмы и тварей, что скрываются в углах. Главное – иди вперёд, не оглядываясь.

Годная палка нашлась прямо на выходе из коридора. Так и пошли: впереди Яринка с черепом, который сидел в руке не хуже факела, следом Дар – его пришлось вести под локоть. Похоже, подземелье и впрямь было пропитано ядовитым чародейством, и если леший, самое могучее создание в здешних краях, худо-бедно терпел, то проклятый юноша, наделённый частью его силы, а до этого крепко избитый и едва успевший зарастить раны с переломами, с трудом переставлял ноги.

Михрютка в рукавице попискивал тоненько – видать, тоже было худо. Лешего Яринка не видела, ибо только дураки во всех на свете сказках и быличках оглядываются назад, себе на беду. Но слышала, как он то ли идёт, то ли ползёт следом, постукивая сухими сучьями над её головой, шурша гибкими корнями по пыльному полу.

А коридор тянулся вперёд, уводя их выше и выше. Тьма по-прежнему плескалась в углах и отнорках, ядовитая и злая, но теперь её шёпот был едва различим.

– Продалась нечистым, отринула веру в Бога и пращуров, наплевала на устои и правила вежества… – шипела она сотнями гадючьих языков.

Но какое было дело Яринке до чужих паскудных речей? Теперь она доподлинно знала: все они, и люди, и нелюди, не зря живут на земле бок о бок много столетий. Не всегда в мире и согласии, ну так и со степняками не сразу замирились, хотя вроде бы к одному человеческому племени принадлежат. А ежели и с басурманами общий язык нашли – найдут и с существами с Той стороны. Ведь, как ни крути, желания и у тех, и у других одинаковые – чтобы земля, на которой они живут, ширилась, множилась и процветала. И они вместе с ней.

И даже когда из очередного отнорка вылезла, скаля зубы, новая тварь, облезлая и сутулая, Яринка испугалась лишь на краткий миг. А затем с руганью размахнулась палкой с черепом и огрела проклятущую прямо по маковке. Та взвизгнула и истаяла во мраке клочком сизого тумана.

А за спиной раздался едва слышный смешок:

– Какая ж ты смелая, пташка, – прошелестело ближе к потолку. – Удивительно, и откуда столько отваги в обычной деревенской девчонке?

Ответ пришёлся сам собой, Яринка даже не раздумывала:

– Потому что я своё спасаю, родное. Жениха. Маленького друга. И тебя, хранителя здешних лесов, подле которых живу. И которые очень люблю. Когда за своё стоишь, даже перед чернокнижниками не боязно. Главное, успеть выйти, пока Твардош неладное не заподозрил.

– Выйдем, – пообещал леший. – Я чую запах листьев и травы, слышу, как шумит сок в корнях деревьев. Мы совсем близко к поверхности.

И не солгал – как только прошли третий поворот, уже и Яринка почуяла ароматы ночного леса, напоённого влагой после дождя. С наслаждением набрала полную грудь воздуха и рассмеялась на выдохе – от облегчения и счастья закружилась голова.

А когда сделали ещё сотню шагов, коридор резко вильнул вбок и окончился поросшей мхом площадкой, почти полностью заваленной камнями. Сквозь редкие щели виднелось звёздное небо. И тогда леший аккуратно оттеснил их с Даром в сторону, а сам с усилием толкнул в преграду многочисленными руками-сучьями – и она раскатилась в стороны, будто ничего и не весила.

Они вышли, и здешний бор обступил их со всех сторон высоченным живым частоколом, укрыл от чужих глаз, оберегая и защищая. Дар перестал цепляться за Яринку, и теперь стоял неподвижно, запрокинув голову, и дышал глубоко и шумно.

– Никак не могу поверить, что выбрались, что я жив и снова вижу звёзды, – прошептал он.

Лес шелестел вокруг, бросал на их лица капли воды, будто пытаясь смыть накопившуюся в подземелье пыль и смертельную усталость. Леший же тихонько возился сзади, то ли распрямляя ветви и вырастая до небес, то ли, наоборот, пуская корни глубоко в землю. Яринка не стала оглядываться – ей и без того было хорошо, даже шевелиться не хотелось.

Но здешний владыка вдруг невежливо, хоть и мягко подтолкнул их обоих корнями прямо под седалища. Будто пинка выдал.

– Идите вперёд, никуда не сворачивая. Найдёте желаемое. А мне войско лешачье от проклятия избавить надобно. Время не ждёт.

Вдобавок и Михрютка выскочил из рукавицы, едва они вышли из пещеры, и скрылся в зарослях, густо усыпанных каплями росы. Только трава ему вслед закачалась.

Яринка снова тронула Дара за локоть, подняла палку с черепом повыше и пошла вперёд. Свет из пустых глазниц – нездешний, но совсем не пугающий – по-прежнему рассеивал темноту впереди, подсвечивая коварные булыжники и коряги под ногами. Деревья шелестели над головами, порой касаясь ветвями макушки – не цепляясь за волосы, а будто поглаживая.

И поэтому огонь впереди они не сразу заметили, лишь когда прошли ещё пару сотен шагов. Да и что там замечать – небольшой костерок на поляне. Гораздо раньше услышали фырканье лошадей и мужские голоса. Дар замер, принюхиваясь к чему-то, а затем исхудавшее лицо его вдруг озарилось улыбкой.

– Варя с Иваном здесь проходили совсем недавно, дрова собирали. Пахнет полынной водой, хлебом из печи… и псиной. Хорошей такой псиной, сытой, ухоженной и хорошо вычесанной. Я этот запашок ни с каким лесным не перепутаю, за версту учую, – и он рассмеялся.

Сердце в Яринкиной груди тут же подпрыгнуло едва ли не до самого горла. Она схватила жениха за руку и припустила бегом, прямо через можжевеловые кусты, росшие на их пути.

Неудивительно, что их появления ждала вся поляна – редкий лось столько шума наделает! Хорошо, что хватило ума оставить в тех кустах палку с черепом. К помощи лесных нечистиков приехавший люд надо всё-таки подготовить заранее.

Вышли из-под деревьев в гробовой тишине. Встали, привыкая к скудному огоньку и бьющему в нос духу горелой древесины. Так и есть – всего пара лошадей с торбами на мордах. Фырчат довольно, хрупая зерном. Явно не с княжьего двора и к лакомству такому не привыкли. И вида неказистого: толстозадые и коротконогие, привыкшие к тягловой работе, Яринка видела таких в Коледовке. И понятно, для чего их взяли: рядом телега, гружённая щитами, котомками с провизией и другим воинским скарбом. И мужики, стоящие и сидящие подле костра на брёвнах или прямо на траве, числом не меньше трёх десятков. Пешком в чащу им ни за что бы за короткое время не поспеть, значит, провёл кто-то.

Все крепкие, молодые, одетые, будто в бой собрались: кто в кольчуге, а кто и в пластинчатом доспехе-колонтаре. Но без лошадей – для верхового боя пространство надобно. А где оно в глухом лесу? Сразу похватались за сабли, едва Яринка с Даром ступили на поляну, но пускать их в дело не спешили. Вместо этого просто пялились настороженно и молчали.

Вот кто-то из дружинников поднял руку, осенил обоих крестным знаменем, и через миг толпа с облегчением выдохнула – неожиданные гости не обросли рогами, хвостами и копытами и не начали изрыгать срамные слова.

– Мы не нечисть, – подала Яринка голос. – Мы из подземелья колдуна выбрались, нам помощь нужна, со мной…

И растерянно замолкла, понимая, что так и не спросила у Дара, как его зовут на самом деле.

– Со мной раненый, – нашлась она, наконец. – Мы ищем Варвару, сестрицу мою, и жениха её Ивана…

И тут толпа дружинников вздрогнула, сидевшие повскакивали с брёвен и выпрямились, словно на княжьем смотре, – к костру из тени за их спинами выходил человек. Высокий, широкоплечий, огромный, как скала, с красивым, но обветренным и очень уставшим лицом. Волосы были убраны в хвост и спрятаны под шапку, в одной руке он нёс кольчугу, локтем другой прижимал к боку шлем. Следом брел пузатый степняк в облегчённом кожаном доспехе, едва сходившемся на широком тулове, рядом – худенький парень, тоже из басурманского рода. Он так и замер, завидев Яринку и Дара.

Яринка же его не узнавала – румяный, коротко обстриженный, одетый добротно, по-воински. Только шапка выбивалась из общего вида: богатая, с золотой вышивкой, подбитая соболем и явно широкая для его почти мальчишеской головы. Потому и держалась на макушке исключительно за счёт оттопыренных ушей.

Зато узнала шедшего впереди вояку, и сердце её, и до этого неспокойное, и вовсе понеслось вскачь.

К ним шёл сам воевода Мстиславский. Один из важнейших людей во всей Лесистой Балке. Пусть не ближний, но всё же родич самого князя Мирослава. Герой, бивший ворогов без устали и страха и когда-то не побоявшийся заключить с одним из них договор за-ради благополучия родного края.

И он же – добрый дядька Борис, научивший их с Варькой читать и писать по книге со сказками. Отец её жениха, проклятого мальчишки, которого она едва вызволила из лап окаянного колдуна. Поверил ли он Варькиным россказням? Наверняка поверил, раз примчался с войском в самую чащу и ночью.

Но всё же как было страшно сейчас стоять под его пронзительным взглядом, который, казалось, пробирал до самого нутра!

Дар тоже затих под её рукой. Яринка перевела на него взгляд и увидела, как тот щурится, всматриваясь в лицо воеводы, а затем неловко кривит рот, силясь улыбнуться и одновременно не расплакаться. Оно и понятно – перед батькиной дружиной ни за что нельзя дать слабину.

Дядька Борис, не глядя, сунул кому-то из подчинённых кольчугу со шлемом и теперь шёл к ним на негнущихся ногах. Грудь его тяжело вздымалась, будто каждый вдох и выдох давался с неимоверным усилием и через боль. И теперь Яринка отчётливо видела, что отец и сын и впрямь были на одно лицо. Только Дар не такой здоровенный, а ещё моложе зим на двадцать да чернявый – глазами и копной волос. И пальцы не воинские: длинные и тонкие, словно у книжника или писца. И вид у него сейчас был донельзя растерянный, не как у закалённого в боях кметя, привыкшего к любым на свете напастям и неожиданностям.

Поэтому сейчас он стоял на месте, боясь сделать даже шаг навстречу отцу. Наверняка вся лешачья жизнь перед глазами проносилась, все дела нечистые, которыми заставлял заниматься проклятый колдун: людям пакостить, с тропы в лесу сбивать, дровосеков да грибников обворовывать… Поймёт ли батюшка? Простит ли?

Но воевода, едва выйдя из-за костровища, вдруг побежал, протягивая вперёд руки. Яринка едва успела отшатнуться в сторону – тот налетел на сына едва ли не как коршун на добычу, сгрёб в охапку, прижимая к груди. Дар же уткнулся носом в широченное плечо, дрожа всем телом. А дядька Борис лишь гладил его по волосам, как малое дитя, и что-то шептал в самое ухо, и Дар кивал в ответ, и всё скользил непослушными пальцами по отцовой спине, пытаясь стиснуть то край рубахи, то широкий кожаный пояс. Словно боялся, что сейчас вновь подует колдовской ветер и разлучит их уже навсегда.

Дружинники, что оставались у костра, переглядывались и шептались за спиной воеводы, но Яринка видела – улыбаются потихоньку, не насмешливо, а будто с одобрением. Сама она тщетно пыталась размазать по щекам слёзы, так и хлынувшие ручьём.

Наконец-то. Какие бы беды и напасти ни ждали их впереди, что бы там ни замышлял поганый чернокнижник, главное уже случилось: давно потерянный сын вернулся наконец к отцу. И отчего-то Яринка не сомневалась, что вскоре счастливым вестям порадуется и матушка Сылу, выплакавшая от горя все глаза, и сестрица Настасья. Не может такого случиться, чтобы они не одолели злодея! Весь лес будет на их стороне.

Надо бы упредить дружинников и дядьку о помощи лешего, чтобы и сами не пугались, и невольных союзников из потустороннего мира крестным знаменем не шугали. И те, и другие достаточно настрадались от полоумного мясника, решившего, что весь мир его вотчина, годная лишь для гнусных опытов.

Но пока Яринка стояла и робела, раздумывая, дождаться ли Дара или уже не лезть под руку к отцу с сыном, откуда-то сбоку налетел вихрь из юбок, позвякивающих бус и золотых кос, обхватил её за плечи, радостно заверещал в самое ухо.

– Варька! – Яринка сердечно обняла сестрицу, и та повела её к костру, гордо вышагивая перед дружинниками, будто всегда в их ватаге и была.

У костра Варя успела посетовать, как болело за бедовую сестру сердце, порадоваться, что вызволение Дара обошлось благополучно и огорошить Яринку неожиданным известием: им с Ванькой совершенно случайно удалось вырвать из колдунских лап наследника ещё одного славного рода, уже басурманского. Подумать только, несуразный и лопоухий Пенёк оказался сыном Бузулека, побратима воеводы! Неудивительно, что Яринка не узнала его в улыбчивом, но чуть робевшем парне, которому было явно неуютно в толпе здоровенных дружинников, потому он всё жался поближе к отцу.

Зато теперь понимала, про какое «самое дорогое» говорил в её видении поганый чернокнижник.

А ещё ей было немного не по себе. Нет, она не ждала нападения Твардоша прямо сейчас, но слова лешего о страшном зле, что таится в подземельях, не давали ей покоя. И ведь колдун тоже что-то нёс возле тех банок с распотрошёнными существами. Что-то насчёт жизни и смерти… Вот бы вспомнить! Но от волнения и страха всё благополучно тогда проскочило мимо её ушей.

Поэтому она лишь отрешённо кивала в ответ на россказни Варьки и Ивана, как раз вернувшегося с охапкой хвороста для костра, и не обращала внимания на попытки молодых княжьих соколов завести беседу с «геройской девицей, настоящей богатыркой» – то есть с ней. Что ей чужие подмигивания да улыбки?

Она даже на жениха, так и стоявшего у можжевеловых кустов рядом с отцом, посматривала, лишь чтобы убедиться: жив-здоров, на ногах держится. К тому же Дару успели поднести краюху хлеба с маслом и огромную чашу ещё дымящегося пития, пахнущего мёдом и давленной земляникой, а на плечи набросить тёплый плащ-вотолу. И теперь его щёки наконец-то разрумянились, а глаза заблестели. Не до невесты ему сейчас, с отцом побыть надобно.

А саму Яринку беспокоило ещё кое-что. Она вдруг начала ощущать лес вокруг, будто одно бесконечно огромное живое создание. Слышать, как глухо ворочают корнями деревья, шевелят слежавшийся покров из прелых прошлогодних листьев и камней. Видеть полупрозрачные лица на древесной коре, но стоило приглядеться внимательнее – и они исчезали.

А затем земля загудела, и гул этот она уловила не ушами – пятками. А дальше услышала в шелесте деревьев: «Идут! Идут!» Тут же вскочила на ноги, и как раз вовремя – из густых кустов можжевельника, окружавших поляну, вдруг начали выходить новые гости. Да, первой их заметила Яринка, но подал знак остальным один из молодых дружинников, чернявый и весьма болтливый.

– Бесы! – заорал он дурниной, хватаясь за саблю. – Диаволы из преисподней! Братцы, за оружие!

– Не надо! – Яринка кинулась воякам наперерез. – Это свои, лешаки!

И верно: на поляну выходили, опасливо щурясь на костровое пламя, остальные проклятые и украденные когда-то мальчишки, а теперь возмужавшие юнцы. Кто рогатый, кто лохматый и седой, кто в коре и мхе по самые уши. И как же много их было! На поляне враз стало тесно.

А Яринка пригляделась к идущим впереди и сама едва не закричала, уже от радости: процессию возглавлял Комель, а рядом с ним, закутанная в тёплый плащ от макушки до пят, шла Ольга.

Может, вояки и не послушались бы малознакомую девку и кинулись сечь незваных гостей, уж очень напоминавших обликом ту самую нечистую силу. Но Дар и Пенёк, который ныне звался Козимаем, сами шагнули к новоприбывшим, а следом и воевода подал дружине знак не нападать.

– Кто вы? – строго спросил он.

– Она скажет, – Комель вместо ответа кивнул на Яринку, а затем вдруг склонил перед ней голову. – Наш хозяин просит тебя… стать его голосом перед людьми.

И остатки сомнений, что неприятно ворочались в груди, истаяли в один миг. Просит, не приказывает, значит не Твардош!

– Мы больше неподвластны воле колдуна, – подтвердил Яринкины мысли Комель. – Теперь мы служим лесу… и его настоящему владыке.

– Говори за себя, – прошипела Ольга, оглядываясь назад: товарки-ведьмы брели следом. – Из колдовок противостоять зову Твардоша могу только я, ну и Жолка немного, потому как на кувшине с брагой плотно сидит. И от этого разум у неё слабину даёт и заклятия Твардошевы тоже…

– А ты мой разум не замай, – грубо огрызнулась Жолка, выходя из кустов последней. В воздухе тут же запахло перегаром. – На чём хочу, на том сижу. Хоть на кувшине, хоть на заборе, хоть на срамном уде.

И перевела мутный взгляд на Яринку.

– Давай, девка, говори! Да всё без утайки, тебе можно, на тебе заклятия нет. И про уродов в банках, и про подземелье, и про всё остальное.

И Яринка выпрямилась, вздёрнула подбородок, сжала взопревшие от волнения ладони и заговорила.

Глава 10

Битва

Сколько раз за нынешний день Яринка представляла себе битву дружины с Твардошем? Трудно даже и сосчитать. Конечно, думала лишь о хорошем исходе, а плохие мысли гнала от себя.

А как иначе? На их стороне правда, а поганого чернокнижника ненавидят даже свои. Да, он опутал заклинаниями едва ли не половину леса, чтобы никто ни о чём важном чужакам не проболтался, но теперь здешний владыка, на силе которого и творилась эта ворожба, свободен. И тоже им помогает.

А с колдуном остались лишь пара десятков стражей, которых и Дар вдвоём с Пеньком обратят деревьями раньше, чем те успеют крикнуть «Матушка!».

И Яринка именно на такой исход и надеялась. Всё-таки что-то надломилось в ней после подземелий и склянок с уродами. Не хотелось видеть смерть и мучения даже охраны на воротах, которая насмехалась над ней.

«Отдать бы их под княжий суд, да сбегут же, подлецы, пока до Торуги доедут, ищи их потом по всему бору! С другой стороны, может, и к лучшему, леший раньше их найдёт, и сам накажет по справедливости», – думала она, бредя в людской веренице по извилистым здешним тропам. Освещались они лишь невесть откуда взявшимися зелёными огоньками, что мрачно сияли в ветвях деревьев, будто яблочки с того света.

Вместе с лешаками и ведьмами народу у них стало много – полста да плюс ещё три десятка вояк. И то не все проклятые успели прийти из дальних заповедных уголков на битву с ненавистным бывшим хозяином.

– Лесной владыка отпустит нас сразу после того, как одолеем эту тварь, – заверил Комель воеводу и хана Бузулека. – Сейчас же нельзя – получим свободу, но лишимся его силы, которой наделены. И как драться? Мы ни с клинками, ни с луками обращаться не обучены. Смогём разве что морды стражникам на бок сворачивать, но в этой науке они нас тоже обошли, те ещё головорезы… Лучше уж как привыкли – ветвями бить да ногами топтать, ежели в рост пойти получится, как у сына вашего в Листвянке.

Но сам Дар его уверенности не разделял. После подземелья с пытками и избиением он всё ещё плохо себя чувствовал. И не был уверен, что получится вырасти вновь. В Листвянке вся лешачья мощь бурлила в здоровом теле, а кипящий от гнева разум её только подстёгивал. Здесь же…

– Не думаю, что выйдет ворожить как раньше – лесной хозяин силу сейчас спешно собирает, напитывается, чтобы войску помочь с ранеными в случае беды. Ну и стягивает её потихоньку отовсюду, с нас тоже, – качал он головой. – Одна радость – нас много, скопом задавим.

– Вы не забывайте, что у него зло какое-то в подземелье сидит, – напомнила Яринка. – Ольга, ты знаешь, о чём речь?

– Не знаю и знать не хочу, – идущая рядом ведьма вздрогнула, оглянулась по сторонам и прибавила шагу. – Но ни о чём хорошем точно, уж в этом могу заверить. Не зря же нам в подземелье всегда ход был заказан, он там в одиночку целыми днями копался, как червь в навозе. И сейчас туда ушёл, мы потому и сбежали беспрепятственно. Стражу на воротах только усыпить пришлось.

И тут же посуровела.

– Воевода, ты слышал, что я сказала на поляне? С нас подчинение никто не снимал. Может статься, начнёт эта тварина нас звать – и все, кроме меня и Жолки, пойдут как миленькие. Даже под нож, если понадобится – мучительная гибель живого создания, особенно ворожеи, даёт огромный выброс силы, которую образованный заклинатель может использовать по своему разумению.

Дядька Борис даже не рассердился в ответ на неучтивое обращение. Или же просто решил смолчать, понимая, что сейчас не время ставить зарвавшуюся бабу на место. Лишь криво усмехнулся в ответ:

– Надеюсь, моим парням не придётся вас ловить и вязать. Сама понимаешь, они всё больше ворогов скручивать привыкли, а не девиц, тоненьких, что твоя пташка. Могут и поломать косточки ненароком.

Сравнение с пташкой Ольге, по возрасту из девицы давно вышедшей, явно польстило – она усмехнулась совсем уж по-доброму. И в сторону Бузулека прекратила сверкать глазами, как разгневанная кошка.

Воевода же искоса глянул на Яринку, поморщился и ускорил шаг. Он очень хотел оставить её с Иваном и Варькой на безопасной поляне присматривать за лошадьми, но с владыкой здешнего бора спорить было не с руки. Поэтому хоть и держался поближе – вдруг защитить понадобится? – но при этом был отстранён и холоден, и Яринку это очень обижало. Даже спасибо за спасение сына не сказал…

Может, потом, после боя? Дару тоже сейчас не до неё – наскоро поел и удрал вместе с Пеньком-Козимаем к остальным собратьям по несчастью. Они по велению нынешнего своего господина шли к логову первыми, и неудивительно: лешаки сильнее обычных людей, пусть и вооружённых. Наверняка им придётся от поганого чернокнижника и дружину прикрывать.

Они же первыми и заметили странное: на обычно многолюдном подворье у колдуна было пусто, даже усыплённые ведьмами стражи исчезли куда-то. Только ворота скрипели распахнутыми створками, Яринка могла поклясться, что с издёвкой. Нехорошее предчувствие снова начало закручивать нутро в тугой узел.

– Не сомневайся, девица, – раздался где-то промеж ушей знакомый шёпот лешего. – Заклинатель уже знает, что лес идёт по его душу. И готовится дать нам бой.

Земля содрогнулась, из крон ближайших сосен взлетели над подворьем сотни зелёных огоньков. Лешаки едва начали спускаться по тропе вниз, на ходу ощетиниваясь сучьями и обрастая корой, а Яринка, шедшая далеко позади, уже видела, как частокол вдруг рассыпается на части и с грохотом падает на землю. Меж рухнувших брёвен виднелись снующие туда-сюда ало-крапчатые шапки.

Тоже дело: Яринка думала сама открыть ворота дружине, но вместо этого выпустила на свободу настоящего лешего. Пусть теперь его нечистики тоже помогают.

Они успели войти во двор, когда Твардош наконец вышел на один из каменных выступов этажа, где жила Ольга. Старый и сутулый, в ночной темноте, подсвеченной коварными лесными огнями, колдун походил на упыря, некстати выбравшегося из подземелья.

Он застыл, увидев огромную толпу. Вооружённую до зубов княжескую дружину. С прищуром взглянул на воеводу, стоявшего рядом с сыном, на Дара, чьё тело покрылось корой, будто доспехами, на Бузулека, вооружённого сразу двумя кривыми саблями. На других лешаков.

– Вот оно как, – хрипло каркнул он. – Встретились, значит. Зря я тебя не изничтожил сегодня, дурака брыкливого.

Дружина за спиной Дара рассерженно заворчала, но сам он и бровью не повёл. Лишь сказал громко и уверенно и без привычного в лешачьем облике шипения:

– Похоже, что так. И Яринку зря не изничтожил, когда она пришла за мной, и родню её в Листвянке. И отца моего – четыре года назад. Да и властителя здешних лесов зря не выпотрошил, как того ифрита или мавку. Потому как теперь мы тебе, говнюку, самому кишки наружу выпустим.

– Достаньте меня сначала, – рассмеялся колдун и… взлетел в воздух.

И Яринка увидела, что руки его были по локоть в крови. А из здоровенной щели, зиявшей в каменном выступе, выскользнуло во двор нечто в окровавленных тряпках и разорванных кожаных доспехах.

«Рымарь, – с ужасом поняла она, когда изуродованное тело выкатилось в середину двора, да там и осталось лежать в пыли и грязи. – Вот тебе и первая жертва, о которой говорила Ольга. Никого не пощадил, чёрт. Даже своих, даже усыплённых ведьминскими заклятиями».

А земля снова вздрогнула, и Яринка поняла, что лес не имел к этой тряске никакого отношения. Огненное кольцо вдруг вспыхнуло на том месте, где стоял частокол. Пламя перекинулось на валявшиеся брёвна и взлетело ввысь на те же два человеческих роста. Сзади раздался чей-то крик, полный ужаса.

И было отчего: диковинное украшательство из гнутых палок и вьющихся цветочных побегов, что тянулось вдоль всей стены, разлетелось в стороны вместе с частью дёрна. А из образовавшихся дыр в земле полезло…

Подобных страхолюдин Яринка не видала даже в ночных кошмарах, навеваемых, как бают старики, нечистыми духами – тем людям, которые не творят молитву перед сном, не благословляют перед трапезой еду, а ещё блудят с соседками и скверно ругаются. Словно кто-то выкопал с жальника уже порядком разложившихся мертвецов, порубил их на части, а потом сшил воедино с кусками животных туш: медвежьих, волчьих, лосиных и бог ещё знает каких.

Первой выкатилась тварь навроде паука: пузо человечье, толстое и белое, как у Прошки, вот только голова у неё была пришита грубыми стежками посередине спины – мёртвая, безглазая, со свисающими патлами, покрытыми гноем. Из каждого бока у неё торчало по шесть рук. Пальцы проворно хватались за траву, как живые, ощупывая всё на своём пути.

Следом, покачиваясь из стороны в сторону, брело страховидло на тоненьких оленьих ножках, зато сразу с тремя башками на широченных мужицких плечах. Вот головы встрепенулись, распахнули чёрные, как бездонные провалы, зенки, и разом завопили, да так, что у Яринки едва волосы не встали дыбом.

Один из молодых дружинников, усатый и светловолосый, тоже заорал в ответ и попятился, выставив перед собой клинок. Его напарник, чернявый насмешник-зубоскал, что похабно подмигивал у костра им с Варькой, сейчас стоял на коленях и неистово крестился. Прямо как староста Антип, завидевший Дара в его лешачьем обличии.

Твари выкатывались и выкатывались из открывшихся отнорков под стеной: волосатые и голые, многолапые и совсем без конечностей, ползшие, как гусеницы, на брюхе. Раздутые, сочащиеся гноем и злобой. Невыносимая мертвячная вонища, наполнившая двор, выедала глаза, смешивалась с запахом горелого частокола и замызганных тряпок. Яринка смахнула слёзы, не понять отчего выступившие: от ужаса или омерзения?

Усатый дружинник уронил оружие и опустился на колени рядом с напарником, до сих пор бившим поклоны. Но не молитвы ради – его рвало остатками хлеба и желчью.

– А ну держать строй! – раздался из темноты зычный окрик дядьки Бориса. – Били ворогов живых, побьём и мёртвых! Стёпка, Ольг, вставайте, ети вашу мать! Бог трусам не помогает!

Следом выскочил он сам. Грубо, не чинясь, подхватил Яринку за плечи, развернул к лесу.

– Дуй к ведьмам, на подмоге с ранеными будешь. Нечего тебе тут делать, поняла?

Чего уж тут непонятного? Лешаки стояли стеной, что враз ощетинилась сучьями. Дружина – вторым строем, с оголёнными мечами в руках. Тех примерно полста, да людей три десятка – но и тварей уже не меньше.

Бабу, невесть как затесавшуюся в эту кучу-малу, затопчут ненароком и не поморщатся. А чудища вдобавок ещё и руку или ногу откусят. Потом проклятому колдуну пригодится – новое умертвие сшить. И потому Яринка кинула взгляд на Дара, чья встрёпанная белая макушка торчала из лешачьего строя, закусила губу, чтобы не расплакаться от переживаний, и рванула за деревья. Туда, где в неглубоком овражке расположились со всем вынесенным лекарским скарбом ведьмы.

Тем более леший в ответ на приказ воеводы молчал, а беседы вести он теперь мог и со всеми остальными. Значит, согласен. А раз так, нечего путаться у войска под ногами. Надо идти туда, где её нехитрые умения хоть сколько-нибудь пригодятся.

* * *

Так и встретили они рассвет – среди стонов и криков раненых, в грязи, копоти и вони от пожарища, то разгоравшегося в низине, где стояло подворье, то затухавшего от резких порывов ветра.

Бор наступал. Вчерашние проклятые мальчишки, а ныне витязи лесного войска бились не хуже дружинников, пусть и не умели сражаться с железом в руках. Увы, мёртвый враг не превращался в гнилые колоды либо деревья, да и в почву проваливаться наотрез отказывался. Будто бы сама земля не принимала мертвяков, ставших живыми по велению полоумного заклинателя. Зато они отлично плевались чем-то ядовитым и очень жгучим, разъедавшим что живую, что древесную плоть прямо на глазах.

«Ну чисто заложные покойники из страшных быличек», – думала Яринка, вытирая хлюпавший нос, отёкший от гнусных запахов. Омерзительно воняли ведьминские зелья, позволявшие, впрочем, заживлять раны дружинников быстрее обычных, которые и сама она умела варить. Обжигали ноздри терпкие ароматы трав, которые таскали из заповедных уголков чащи моховики.

В крохотном котелке на костре томился отвар для укрепления лешачьих сил. Да, они сами способны были заживить раны и увечья – превращением в человека и назад в лешака. Но диковинная эта способность могла использоваться не бесконечно, Яринка прекрасно помнила, как шатался на выходе из подземелья Дар.

Сердце вновь болезненно сжалось – как он там? Комель, то и дело подтаскивавший к ним в овраг раненых, каждый раз заверял, что с ним всё в порядке: самолично изничтожил почти десяток тварей, а теперь прикрывает с тыла батьку-воеводу – руки-сучья, способные вырасти в один присест, в бою оказались отличным подспорьем.

– Ими и размахивать не надо, знай выпускай да умрунов на острие насаживай, – фыркнул он в последний приход, спуская с плеч воющего в голос Стёпку.

От его ранения Ольга так и прыснула смехом, невзирая на усталость, – три страшенные головы, сидевшие на плечах чудища с тоненькими оленьими ножками, сейчас повисли, держась зубами, на ляжках и седалище дружинника.

– Эти раны мы живо залатаем, – ведьма разогнулась и вытерла пот со лба. – Комель, клади сюда, надо уродам этим зубы разжать, иначе портки порвём, и куда ему в таком виде дальше биться? А потом стянуть аккуратно…

– Тебе не положено на срам чужой смотреть, ты баба молодая, – со стоном попытался возразить дружинник, но Ольга не чинясь хлопнула его ладонью по второй ляжке, уцелевшей.

– Успокойся, паря, думаешь, я там чего-то не видела? К тому же я вдова и замуж больше не собираюсь, мне можно.

И теперь Стёпка лишь рычал, когда ведьма с помощью Комеля разжимала мертвым головам зубы и отшвыривала их в сторону. Не только от боли, но ещё и от обиды.

– Ты уж заживи мне это позорище, колдовка, за ценой не постою, – то и дело повторял он. – У остальных раны боевые, кому в грудь, кому в плечо или пузо попало, домочадцам и девкам показать не стыдно. А мне чем хвастаться? Тем, что задницу в первом же серьёзном бою едва не откусили?!

– Тем, что ты сражался с мертвяками и выжил, дурень, – фыркнула Жолка, сейчас следившая за костром вместо Ольги. – Всем подвигам подвиг будет. Девки ещё и пожалеют – вдруг тебе, убогому, и чего поинтереснее отгрызли?

– Типун тебе на язык! – рассердился было дружинник, но тут же взвыл: Ольга плеснула зелье прямо на кровоточащие следы укусов. – Ай, что ж дерёт-то так?! Аж до костей!

– Трупной гнилью хочешь заболеть? – подняла ведьма брови. – Нет? Вот и терпи.

Яринка, раскладывавшая принесённые моховиками цветы и травы на отдельные кучки в виде лепестков, стеблей и листьев, только головой покачала.

От усталости ломило спину, но останавливаться нельзя, раненые шли нескончаемым потоком. Благо, погибших на их стороне пока не было. С самыми тяжёлыми помог леший: погрузил их в диковинный беспробудный сон, позволяющий, как оказалось, удерживать душу в теле сколько угодно. Теперь вояки дрыхли, оплетённые корнями и мхом, ну точь-в-точь коряги, с избытком лежащие около любой тропы в чаще. Людей в них выдавали лишь торчащие наружу носы, чтобы не задохнулись.

Чуть выше на тропе так же, вповалку, спали остальные ведьмы. Как Ольга и предсказывала, поганый колдун начал звать их сразу же, как закончились стражники и служки. Увы, Рымарь с перерезанной глоткой стал первым, но не последним в скорбной череде его жертв. Ведь для того чтобы удержать сотню умертвий в подчинении, Твардошу нужна была прорва сил.

Но лешаки и сами себя в обиду не давали, и дружинников защищали, и тогда подлец начал звать заклинанием колдовок. И дурные бабы, едва заслышав хозяина, молча встали и пошли к раскуроченному подворью, на котором кипела битва не на жизнь, а на смерть. Если бы не помощь лесного владыки, связавшего ведьм порскнувшими со всех сторон побегами лапчатки, никто бы не смог их остановить. А так… двадцать ударов сердца – и лёг в высоких травах у тропы ещё с десяток накрепко заснувших «колод», затянутых мхом от макушки до пяток.

Только Жолка держалась, хоть и с трудом. Белки светлых глаз налились красным, на лбу то и дело выступала испарина. Ведьма бормотала под нос ругательства и всё чаще прикладывалась к кувшину с остатками хмельного.

– Хватит пить, – подала голос Ольга, как раз закончившая перевязывать постыдные раны дружинника тряпицами, пропитанными травяной мазью. – Рука дрогнет, и испортишь зелье.

– Отчепись, – вмиг окрысилась та. – Вот прилепилась, как банный лист к заднице! Не на твои же пью!

И добавила уже потише, но с обидой:

– Будто не знаешь, что с хмелем легче! С ним хоть в башке туман. А иначе затылок ломит, мочи нет терпеть. Зовёт он меня, гнус кровопийственный. Видать, остальных не дозвался и мною уже не брезгует. Ему-то плевать, кому из нас кишки выпустить. Я так думаю, ежели победит – все под нож пойдём, нас больше беречь незачем. А мертвяки лишь в первые сутки непослушные, дальше закостенеют и всё. И подворье вместо лешаков уберегут от чужих, и по деревням жертв наловят нескончаемое количество, режь – не хочу. А на нас теперь надежды нет, мы ж его предали. Хотя… тебя-то ещё, может, и пожалеет, ты сколько зим перед ним ноги раздвигала.

Ольга побледнела, да так, что нехорошо осклабившийся дружинник, явно желавший ляпнуть скабрезность, прикусил язык.

– Ежели победит и назад к себе вернёт – я удавлюсь в тот же день на воротах. Найду способ до них добраться. И прокляну ещё перед кончиной, чтобы неповадно было.

– А ну цыц! – вдруг раздался с тропы голос дядьки Бориса. – Помирать они мне до срока удумали!

Воевода, весь чёрный от гари и копоти, соскочил в овраг. Ругался при этом, на чём свет стоит – левый сапог нехорошо хлюпал и сочился кровью.

– Ольга, выручай. Дай ещё зелья, что кровь в жилах затворяет.

– Тебе бы сесть уже, – с сомнением покачала головой Ольга. – Третий раз за ночь снадобье пьёшь, того и гляди сердце остановится. Это ж не медовуха из княжеских погребов, меру знать надо.

– А с медовухой тоже надо, – криво оскалился белыми от боли губами дядька Борис. – Вот хозяина вашего бывшего одолеем, и помирать можно. Зим через двадцать. Дай зелья, не ворчи. Я меру знаю, по чуть-чуть пью. С мужиками поделился, потому и не хватило.

Он глотнул из протянутого сосуда, поморщился, вытер рот и продолжил:

– Колдунишка поганый из сил скоро выбьется, я так думаю. Всё болтается меж небом и землёй, то тебя кличет, то Жолку. Как чует, стервец, что остальные спят.

Жолка сложила пальцы в донельзя похабный знак и показала его в сторону подворья. Воевода этого не заметил, он смотрел на лежащего ничком на земле Стёпку, чья обмотанная тряпицами задница белела в полутьме оврага. Ольга как раз отошла за кусты – проверить, не принесли ли мелкие нечистики новую охапку полезной травы.

Дружинник всё сверлил взглядом покусавшие его головы, что валялись неподалёку – ведьма облила их какой-то едкой жижей, и они сдохли уже окончательно.

– Эй, голопузый, на что ты там пялишься? Надевай портки, битва идёт, некогда прохлаждаться!

– Я знаю, чьи бошки меня погрызли, воевода, – ответил Стёпка, с кряхтением поднимаясь на ноги. – Просто не сразу сообразил, потому и приглядывался так долго. Это помощнички боярина Тихомира, сгинувшие в лесу пять зим назад. Помнишь, три брата у него служили на подворье? Чернявые, вертлявые да паскудные донельзя, девки на них всё жаловались, что проходу не дают.

Рука Жолки, в очередной раз потянувшаяся к кувшину с брагой, застыла в воздухе.

– Ты погляди-ка, и впрямь они! – приглядевшись, хмыкнул дядька Борис. – Вот уж правду говорят – псам пёсья смерть. Я ещё удивляюсь, как сам боярин столько лет небо коптит. По его деяниям уже давно два дубовых столба да петля верёвочная горькие слёзы льют. Его ж Твардош в своё время привёз из самого Зауголья, ходили дружками – не разлей вода. Мы даже подозревали, что он колдуну тогда помог из поруба выбраться, да только как докажешь? Свидетелей у него куча, что в тереме родном в это время был. И никак не может князь его на жареном подловить, и никто не может. Я пытался, когда он на одном из пиров меда хмельного упился и понёс околесицу, мол, знаю секрет один, как бабу ведьмой сделать, важный человек рассказал… Дык потом святые отцы ему сотню поклонов велели бить за дурные речи, и всё на этом.

Жолкино лицо посерело в рассветной хмари.

– И как же? – спросила она вдруг осипшим, будто у мужика, голосом.

– Да ну его, – отмахнулся с досадой воевода. – Даже повторить соромно… Мучить, в общем, её по-всякому мало не до смерти, да так, чтобы жить ей потом не хотелось, а вот убивать обидчиков – очень даже. Тогда, дескать, ведьминская сила проснётся в ней и ко злу обернётся сразу, и эти её стремления умные люди смогут потом во благо использовать.

Он плюнул в сердцах прямо на одну из оскаленных голов, а затем ушёл, поманив за собой Стёпку. Тот подвязал портки, сгрёб валявшееся оружие и пошагал следом.

А Жолка осталась, глядя им вслед и раскрыв рот, как бестолковый галчонок-дуралей.

– Илка, – тупо заморгала она в пустоту. – У ней мамку с батькой лиходеи прямо на её глазах вырезали… С Оксанкиного жениха кожу сняли с ещё живого, а потом порубили на куски и псам скормили… Есенька… Её бабку…

И тогда Яринка кинулась к ней и, уже не чинясь, обняла крепко-крепко. Горло будто драл изнутри железный репей, сплошь покрытый острыми колючками.

Вот оно как. Безвинные девки, которым не повезло родиться с колдовским даром, пусть и спящим до поры до времени в крови. И против них заклинатель, нахватавшийся силы от умученных потусторонних существ и способный учуять их, как злобный хищник лопоухого зайчишку, едва отвалившегося от мамкиной титьки и в первый раз вышедшего на поиски взрослой еды.

И нет ведь, не пошёл по следу сам, давая жертвам хоть малейшую возможность выиграть схватку. Не стал увещевать и заманивать дурёх льстивыми посулами, как Ольгу. А просто подослал ко всем свору покорных шелудивых псов, которые уродовали, насиловали и калечили. Ломали самое чистое, что было в их жизнях. Отнимали самое дорогое.

А потом уже собирал то, что от них осталось, по оврагам, буеракам да пепелищам. Вкладывал в руки нож и направлял к обидчикам. Что им с подельником-боярином какие-то помощники? Горло вскрыть да на злые чародейские дела пустить – уже польза. А негодяев на свете с избытком. Их земля не пашет и не сеет, сами родятся, убивай – не хочу, меньше всё равно не станет. Покажи кошель с серебром – на любую подлость согласятся.

– Будь ты проклят, – шептала Яринка, вновь сама того не замечая. – Будь ты проклят, погань нечистая…

Жолкина рука медленно, словно нехотя, поднялась и огладила её плечо.

– Ну, нечего, нечего болтать такое. Не ляпай то, о чём потом пожалеешь.

Яринка вцепилась в ведьму ещё крепче.

– Дар сказал, что боярина Тихомира лес изничтожит, если людскому суду он неподвластен. Я самолично владыку здешнего попрошу, чтобы за всех вас отомстил! – затараторила она сбивчиво. – И колдуна поганого, по наущению которого это всё делалось, накажут по совести… Не князь, так здешние лесные! Он их столько умучил-поуродовал за эти годы!

Ведьма только усмехнулась молча. И продолжила гладить Яринку по плечам и спине, и от её нехитрой и неожиданной ласки та вдруг почувствовала, как расслабляются задубевшие мышцы, как становится легче дышать. Как наливаются приятной тяжестью предплечья, ладони, кончики пальцев на руках. Как в животе, будто в округлом глиняном сосуде, начинает играть золотым и янтарным жидкий мёд, стекает вниз по бёдрам и коленям, делая их мягкими и податливыми, словно у тряпичных кукол, которых им с Варькой шила в детстве покойная матушка.

Мягких, неподвижных, с нарисованными углём глупенькими личиками. Крути их хоть в какую сторону – и слова не скажут, потому что внутри не кости да живая плоть, налитая могутой, а старые тряпки…

Яринка охнула и запоздало дёрнулась, но бесполезно. Тело обмякло, осело бестолково на траву, налитое чужеродной янтарной сладостью, от которой отнялись не только руки и ноги, но и язык вдруг стал ощущаться во рту чем-то неповоротливым и совсем лишним.

– Хорошая ты девка, зря я на тебя взъелась вчера. Дурная только, наивная. Бабка тебя в детстве не учила, что нельзя ведьм жалеть, ибо мы есть служительницы диавола и ждут нас на том свете раскалённые сковородки в геенне огненной?

Жолка усмехнулась почти что ласково, но от её улыбки Яринку почему-то кинуло в дрожь. С таким выражением лица люди обычно делали две вещи: шли на убийство или на верную смерть. И никакие раскалённые сковородки с рогатыми бесами их бы не испугали.

Потому как обычная земная жизнь оказалась для них страшнее всех на свете адских мучений. И ничего, как-то ведь жили, терпели. И там потерпят, в первый раз, что ли?

Ведьмина рука коснулась Яринкиного пояса с ножнами, сжала пальцы на рукояти, оплетённой старенькой потёртой кожей. Заря, занимавшаяся над лесом, осторожно заиграла ещё слабенькими, новорожденными солнечными лучами на лезвии бабкиного ножа, отчего оно вдруг налилось ржаво-красным.

Будто кровью.

– Живи, девка, – тихонько сказала Жолка, глядя куда-то мимо Яринки. И ни один самый ласковый рассвет не смог бы рассеять мрак, что заполонил собой всё её нутро и теперь отражался в огромных глазищах. Тьма светилась в них. И обречённость. – Живи долго. Дочку ежели родишь – назови в память обо мне, пусть хоть она будет счастлива…

Жолка провела себе ладонью по лицу, словно смахивая невидимую пыль, и усмехнулась горько.

– Хотя, нет, не вздумай. Правильно главный ваш говорит – собаке собачья смерть. Жила я хуже пса шелудивого и сдохну так же. Не хватало ещё дитёнку судьбу мою вобрать вместе с именем.

Три удара сердца – и колдовка бесшумно исчезла среди можжевеловых кустов, только ветви ей вслед качнулись. А Яринка осталась лежать в овраге, дурной головой почти в затухающем костровище. Только и оставалось пялиться мокрыми глазами в небо и натужно мычать, надеясь, что Ольга вот-вот вернётся.

Так оно и получилось. Сразу с двух сторон показались Ольга, несущая охапку травы, и Комель, на которого опирался, с трудом переставляя ноги, ещё один молодой дружинник. Лицо его было залито кровью.

– Тюкнули по шлему, вроде не сильно, но содрали большой лоскут кожи, – пояснил лешак на ходу. – Надо залепить чем-нибудь. А то прямо в глаза льёт, того и гляди, кого-то из своих зарубит сослепу… Яринка, а ты чего лежишь?

Ольга оказалась сообразительнее. Один мимолётный взгляд – и ведьма, громко охнув, бросила траву на землю и кинулась к ней. С силой вдавила одну ладонь Яринке в живот, вторую положила на лоб. Забормотала что-то себе под нос, заунывно и на одном дыхании.

И сладко-медовые оковы, не дававшие даже пошевелить пальцем, вдруг исчезли в один миг. Яринка с криком вскочила с земли.

– Жолка… ушла! – закричала она, захлёбываясь слезами. – Нож у меня забрала, а саму заклятием оморочила, чтобы под ногами не путалась… Узнала, что колдун с боярином поганым дружил, и это по его наводке головорезов подослали ко всем ведьмам, чтобы те потом…

Ольга не дослушала – выругалась не хуже пьяного дружинника и стукнула кулаком по бревну, лежащему у костра. Затем подняла бешеные глаза на Комеля.

– Заживительная мазь в плошке из янтаря, чистые тряпки – в самом большом мешке. Сами справитесь, не дети малые. Скоро разбитые коленки ко мне перевязывать притащитесь, совсем уже стыд потеряли! Яринка, за мной!

Дважды повторять не пришлось.

Да, воевода наверняка потом будет гневаться. Им бы раненых пестовать, сидя в укромном месте, – а вдруг принесут кого со вспоротым брюхом или отрубленной рукой? Ведь некому больше, они вдвоём остались на лекарском хозяйстве. До Варьки с Иваном версту бежать, не меньше.

Но сейчас Яринку не остановили бы никакие доводы разума. Она мчалась за Ольгой прямо через кусты и бурелом, спотыкаясь и едва не падая.

Крики и лязг стали они услышали ещё на подходе. Затем в ноздри бросилась вонища от костровой гари. А едва добежали до края пригорка, как увидели внизу подворье, усыпанное обрубками мертвяцких конечностей и голов вперемешку с тлеющими брёвнами из частокола. И в этом месиве по колено в крови бились с нечистью дружинники и лешаки. Яринка невольно замерла, пытаясь разглядеть Дара.

Ольга встала рядом, тяжело дыша.

– Не догоним, она внутри уже, через лаз в каморку стражей прошла… Она ж каждый укромный отнорок тут знает, шлёндра гулящая! Сейчас Твардош ей кишки выпустит, как Рымарю и остальным, и снова мертвяков в бой отправит. Их же пока на лоскуты не покрошишь, не уймутся, вливай да вливай новую силу, пропуская через себя. А Жолка не сможет вреда ему причинить, на ней заклятие, как и на всех нас. Если попытается – с ума сойдёт…

Яринка сглотнула слюну… Она-то отлично помнила, какими глазами смотрела на неё Жолка перед уходом. Что ей заклятие, калечащее рассудок, если колдун с сообщниками сделали это ещё раньше безо всякой ворожбы?..

– Ольга, – Яринка не узнала собственного голоса, тусклого и бесцветного. – Можешь… показать?..

Ведьма торопливо кивнула, щёлкнула пальцами, высекая золотистую искорку. Та с гудением поднялась над её ладонью, выпустила крохотные стрекозиные крылышки, взмыла в воздух и исчезла в сосновых ветвях.

Ольга же крепко-крепко сжала Яринкину ладонь.

– Закрой глаза и смотри. И слушай внимательно.

Сначала не было ничего. Затем крики и лязг за деревьями вдруг вонзились в уши, да так, что заломило голову изнутри. Яринка стиснула зубы, не давая подступившим страхам совладать с собой.

Золотая стрекозка шмыгнула сквозь дымовую завесу, увильнулась от летевшего в её сторону сучка, явно обломанного с лешачьей конечности, смешалась с искрами от полыхнувшего сбоку пламени и взмыла в самую вышину. Туда, где висел в воздухе Твардош, и казалось, что он попирает пыльными сапожищами верхушки сосен, стоявших вровень со скалой.

Он посерел и осунулся ещё больше и теперь выглядел как глубокий старик. Шутка ли – мертвяков питай, в бой идти заставляй да при этом в воздухе держись, словно птица, только без помощи крыльев! Скольких стражей и служек он посёк, чтобы их предсмертным ужасом, их жизненной силой напитаться? Десятка три, не меньше – Яринка видела их окровавленные тела, что валялись грудой в коридоре с огромными окнами, где жила раньше Ольга.

Сейчас же у одного из них стояла Жолка. Она смотрела на господина, стыдливо оттягивая рукава рубахи, чтобы спрятать в них ладони, запачканные травяным соком, и рассвет окутывал её бледное лицо нежно-розовым сиянием, убирая следы усталости и разгула. Колдун выглядел… как колдун, тот самый злодей из страшных бабкиных быличек. А вот ведьма походила на девицу в самом расцвете – из тех же сказочек, в которых героини попадали в плен к негодяям самого низменного пошиба, а после надеялись на чудо. И на героя, что их спасёт.

Жолку выдавали глаза. Не осталось в них надежды ни на чудо, ни на героя. Но Твардош не привык присматриваться к глупым бабам, чью силу он собирал и использовал. Поэтому он рассмеялся – хрипло, торжествующе.

– Пришла-таки, дрянь непокорная. Битый час тебя зову. И остальных.

– Так не осталось никого, милостивый господин Твардош, – непривычно тоненьким, почти дитячьим голоском отозвалась Жолка. – Лес всех забрал… Одна я выбралась. И к тебе сразу.

Колдун кивнул в ответ – чуял, что ведьма ни капли не врала сейчас.

Просто не договаривала.

– Похвально. Иди сюда. Можешь взлететь или умения не хватит? Ладно, протяни руку, я тебя подниму.

Жолка чуть помедлила, затем скромно потупилась.

– А ты сделаешь меня потом главной над всеми колдовками, как врага одолеем? Ольга ведь больше не с нами.

– Сделаю, сделаю, – Твардош нетерпеливо отмахнулся от её слов, как от назойливой мухи. Зачем ему слушать бредни, которые он не собирался исполнять? – Шевелись давай.

Миг – и ведьма взлетела, едва заметно перебирая ногами в воздухе. Твардош ждал, и по лицу его, изъеденному глубокими морщинами, расползалась довольная ухмылка. Наконец-то. Сейчас он возьмёт жизнь дурёхи, в чьей крови кипит чародейский дар, умноженный ненавистью, – и армия мертвяков пойдёт в битву с новой силой. А остатков ему хватит дотянуться до воеводы и остальных.

Лесное войско и княжьи люди лишь теперь сообразили, что вот-вот случится беда.

– Жолка, не надо! – завопил кто-то из толпы. Кажется, Дар.

– Держать строй! – а это уже рёв дядьки Бориса. – Щиты вперёд!

Ведьма их не слушала. Она встала рядом с Твардошем, будто под ногами оказалась твёрдая почва. Прильнула к нему, как к родному, обняла крепко-крепко. И Яринке показалось, что здесь, на высоте, даже сам лес затих. И лишь едва слышный шёпот носился меж неподвижных сосновых макушек. Будто деревья… разговаривали? Выжидали чего-то?

Колдун положил ей ладонь на шею аккурат под самым подбородком. Пальцы его почернели, ногти вытянулись и заострились. Надавит посильнее – долго ли умеючи? – и захлебнётся глупая ведьма кровью из разодранного горла.

И не удержался, спросил с усмешкой.

– Любишь меня, Жолка? Крепко любишь своего господина?

– Крепко, – отозвалась Жолка, скользя ладонью, укутанной в рукав, по его тощей спине. – Никакой жизни ради тебя не пожалею.

Тот оскалился ещё злораднее…

И с харканьем выпучил глаза. Из разинутого рта плеснула струйка крови.

Ведьма, вцепившись свободной рукой Твардошу в плечи, выдернула из его спины нож бабки Агафьи и вонзила чуть ниже, а потом ещё и ещё. Нет, не испачканные пальцы она кутала в рукава. Но откуда колдуну, который никогда не вглядывался внимательно в своих холопов, было это знать?

Сегодня наставник мог по праву гордиться ею – работу Жолка выполнила чисто. Жаль, гордиться было уже некому – Твардош, иноземный заклинатель, алхимик и убийца, четверть века державший в плену владыку здешних лесов, разжал руки, навалился на обхватившую его ведьму… и оба рухнули вниз.

Кажется, Яринка закричала, и тем самым сбила Ольгино заклятие. Очнулась бегущей со всех ног на раскуроченное подворье колдуна. Съехала с пригорка на собственном заду, подхватилась с земли, не обращая внимание на изгвазданные в глине и мхе портки. Как не споткнулась о корягу и не переломала ноги – одним богам известно.

Она лишь видела, что Жолка падает вслед за Твардошем с высоты двух поставленных друг на друга княжьих теремов, безучастно и безвольно, будто мёртвая. Как полоскается на ветру белая рубаха – саван, который вот-вот окрасится кровью. И кричала изо всех сил, просила задравших головы лешаков подхватить несчастную, ведь могут же, ведь Дар вызывал в Листвянке ветер!..

И ветер действительно налетел, да такой, что никто не удержался на ногах. Мертвяков, ставших вдруг неповоротливыми и очень медлительными, и вовсе раскидало в разные стороны. И сама Яринка, едва сделав два шага, рухнула на колени, прикрывая голову руками. Шутка ли – брёвна да сучки тяжеленные прямо над головой свистят!

Но странное дело – колдун и ведьма разлетелись при падении в разные стороны. Истекающего кровью Твардоша ураган подхватил и с размаху впечатал в стену собственных же каменных хором. По ней он съехал в растущие внизу кусты, где и остался лежать неподвижно.

А Жолку ветер раскрутил практически над самой землёй, пронёс через всё подворье, подбросил ввысь и уронил в сплетение ветвей, словно в чьё-то огромное гнездо.

Или в подставленные руки такой величины, что ими хватило бы прикрыть телегу вместе с лошадью.

Леший стоял среди сосен, подпирая макушкой небеса. То ли дерево, то ли человек – как отличить? По шершавому телу-стволу бежали смоляные капли. От него пахло хвоей, прелой листвой, грибами и цветущими полянами, прогретыми солнцем до самой земли.

По толпе пронёсся шепоток: не только дружинники, но и проклятые лешаки впервые видели здешнего владыку, силой которого питал их колдун. Благо крика никто не поднял. Чего бояться-то после оравы посечённых в капусту мертвяков?

И всё же Яринка оказалась единственной, кто рванул к нему без малейшего опасения. Замерла у ступней, покрытых корой и меленькими корешками.

Леший наклонился ниже и вытянул вперёд руки, на которых лежала сомлевшая Жолка – всё же ударилась, падая с высоты. Рубаха её, задранная с самых бёдер, зияла дырами да прорехами, по ногам расползались синяки и царапины.

Яринка не решилась взять её за руку. Побоялась, что рука та окажется холодной, как лёд. Мёртвой.

Вместо этого тихонько, про себя, задала мучивший вопрос. И ответ не заставил долго ждать.

– Я мог бы забрать вашу ведьму в чащу, где невыносимую боль её разделят на куски и сожрут мавки, – зашелестело в голове. – Где кровь её остынет, как речная вода, а сердце, давно надорвавшееся от горя, прекратит не только биться, но и болеть. Где она вернёт себе смелость и свободу, и сама станет опаснее любого лиходея. Где ей не понадобится человеческий разум, способный лишь хитрить, лукавить и изворачиваться.

Яринка стояла, кусая губы, – у самой сердце в груди болело, да так, что казалось, вот-вот лопнет.

Лесной владыка вздохнул печально и ласково, и казалось, на его грусть отзывается весь бор вокруг. Зелёные побеги порскнули со всех сторон, заскользили по неподвижному телу Жолки, скрыли широкими листьями синяки да ссадины, укутали грудь, хорошо видную сквозь клочья рубахи, легли на закрытые глаза.

– …Но не хочет она. Помереть хочет, а частью леса моего стать – нет. Даже надорванным своим сердчишком всё равно продолжает тянуться к людям.

Земля у Яринки под ногами загудела, закачались-заскрипели сосновые ветви со всех сторон.

– Потому и не могу я её забрать.

– Так ей заклятие рассудок повредило, – с трудом прошептала Яринка. – Как жить среди людей в безумии?

Новый порыв ветра пронёсся над подворьем колдуна, и дрогнула земля, и сзади кто-то наконец ахнул от испуга. А леший вдруг распахнул глаза, что полыхали не хуже солнца в небесах.

– Уж как-нибудь проживёт. Нет на свете полотна, которое нельзя было бы заштопать, сама же знаешь. Там подрезать, там заплатку наложить… Может, и лучше прежнего выйдет! А ты запомни – весь мир на плечах не удержишь и всем не поможешь, как бы ни хотелось. Девка ты отважная, но хрупкая, о себе подумать пора. И дух перевести. А то и до дому жива-здорова не доберёшься.

И с этими словами на плечи и голову Яринке словно легла невидимая, но тяжёлая подушка. Руки и ноги налились свинцом, веки слиплись, в голове зашумело. Она сама не поняла, как очутилась лежащей ничком на земле.

Лес снова пел ей без слов, и качал на невидимых волнах, и гладил по щекам пушистыми колосками мятлика. Солнце ласкало ей окаменевшие от усталости плечи, касалось лба сухими губами, ласково дуло в макушку, вытирало слёзы, текущие по щекам – уже в который раз за сегодня? И не было сил даже открыть глаза.

– Спи, счастье моё, – вдруг шепнуло солнце голосом Дара. – Спи-отдыхай.

И обессилевшая Яринка послушно провалилась в пуховое облачко, окутавшее её со всех сторон.

Глава 11

Новая жизнь

Просыпалась она долго. То выныривала из огромной облачной перины под промозглый ветер, то падала назад. Потому как снаружи было холодно, а в перине из туч – тепло.

Но потихонечку начинали ныть хребет и бока – первейшая хворь всех лодырей да лежебок, по мнению старой Агафьи. И средство от неё существовало лишь одно – вставать и приниматься за работу.

«Как же я выберусь из облаков? – подумала Яринка, не решаясь открыть глаза. – Вдруг упаду с высоты и расшибусь о землю, как колдун? Меня-то леший не подхватит, поди, я ж не Жолка… Ох, матушка-царица небесная!»

Воспоминания хлынули в голову, как ледяная колодезная вода в пустое ведро, отдались болезненным звоном в висках. Яринка со стоном потёрла лоб и разлепила, наконец, мокрые ресницы.

Не было вокруг никакого облака, и солнца с горячими сухими губами тоже. Вместо них над головой покачивалось полотнище шатра, цепляясь за воткнутую в землю палку. Под спиной – куча елового лапника с наброшенным сверху тоненьким походным одеялом, в изголовье вместо подушки кафтан Дара, свёрнутый в узелок. А вот укрыли её здоровенным тулупом явно с плеча какого-нибудь сельского богатея. Может, даже и старосты.

Но откуда в глухом лесу эдакое богатство?! Яринка откинула жаркую одёжу в сторону, рывком села и тут же с шипением выругалась – по хребтине побежали мурашки, очень болезненные.

Со стороны входа раздался тихий смешок, она едва не подскочила на месте.

– Порядочным девицам такое говорить не положено, – заявила Жолка, высунувшись из-под чужого аксамитового плаща, которым её тоже кто-то укрыл. И тут же доверительно шепнула: – Но ты не бойся, я никому не расскажу.

– Жолка! – ахнула Яринка. – Живая!

Губы сами собой начали расползаться в улыбку, а в глазах вновь защипало.

– Жолка – это я, – согласилась ведьма. Поморщилась, усаживаясь поудобнее – видать, болели все кости после падения. А затем спросила: – А ты кто?

– Я? – опешила Яринка. – Так это… К колдуну я за женихом приходила…

И замерла – неожиданная догадка словно стукнула её пыльным мешком по темечку.

– Ты меня не помнишь?

– Не-а, – помотала головой Жолка и тут же нахмурилась: А про какого колдуна ты говоришь? И зачем ты к нему за женихом ходила? Присушку чтобы сделали? Это ж грех страшный, тебе разве отцы из церквы о таком не сказывали?

Колдовка выглядела непривычно. Вроде бы те же светлые огромные глазищи, те же гладкие щёки, усыпанные конопушками, та же пышная грудь топорщит рубаху – уже другую, целёхонькую. Но сидела она как-то иначе: не выпятив напоказ свои прелести, а наоборот, ссутулившись. Словно стеснялась, что широкий ворот то и дело сползал вбок, оголяя плечо. И взгляд её сделался другим – кротким, доверчивым.

Ответить Яринка не успела: полог шатра откинулся в сторону, и внутрь вошли дядька Борис с Ольгой. Воевода снял кольчугу и шапку, седые волосы рассыпались по плечам. Лицо осунулось ещё больше, под глазами проступили синяки – от усталости, не иначе. Верховная ведьма и вовсе была одета как жена лавочника – льняная рубаха и юбка, сверху холщовая безрукавка, прихваченная широким красным пояском, на голове платок. Только подвязан он был не под подбородком, а на затылке, открывая шею. Да звенели в такт ходьбе золотые серьги с переливчатыми камушками – диво, на которое не у каждого даже столичного богатея хватило бы средств.

Жолка охнула, подтянула ворот рубахи до самого горла.

– Не гневайся, батюшка, не знаю, как тебя звать-величать, – смущённо пискнула она. – Не знала я, что мужчины тут есть, так бы прикрылась, тебя ожидаючи…

Взгляд дядьки Бориса сразу же сделался очень ласковым и печальным.

– Да ничего, девонька, ничего, – отозвался он. – Воевода я, за порядком здесь слежу. Со злым колдуном воевали нынешней ночью…

– Ну вот, и ты про колдуна говоришь. А я совсем его не помню, – Жолка оттопырила нижнюю губу, точно малое дитя, что собирается заплакать. – И тебя не помню, и девиц…

И тут Ольга, до этого не сводившая с неё глаз, вдруг нарочито-громко фыркнула.

– А я ли раньше не говаривала, что колдуна того проклятущего давно надо было изничтожить? – ткнула она руки в бока. – Вот, полюбуйся, воевода, как девицы после его ворожбы родню собственную не узнают! И как такого душегуба земля носила? А вы мне не верили!..

Вот сейчас и Жолка, и дядька Борис вытаращились на ведьму с одинаковым изумлением. Да что там говорить, и сама Яринка невольно разинула рот.

Ольга же продолжала сердито тарахтеть.

– Сестрица я твоя старшая, Ольгой меня зовут. Дёрнуло тебя лихо к злодею явиться на поклон, чтобы от жениха нелюбимого избавиться… Жениха-то помнишь, горюшко? Ну и правильно, уж такое паскудство забыть – милое дело! Прохода тебе не давал, репей приставучий, всех нормальных мужиков поотгонял. Вот ты к колдуну и потащилась, чтобы отсушить пакостника, хотя я не разрешала! Он тебя хитростью да посулами в подземелье к другим пленницам заманил и силу жизненную начал тянуть. А потом, когда княжьи люди на помощь явились, попытался тебя разума лишить, чтобы о деяниях его злостных ничего рассказать не смогла. Вот и вышло как вышло… Эй, ну чего ревёшь-то? Раньше плакать надо было, когда только к чернокнижнику идти собиралась!

– Ты бы это, помягче с родственницей, она такое перенесла, – попытался вступиться за хлюпавшую носом Жолку воевода, но Ольга в ответ лишь глазами гневно сверкнула.

– Я уж сама решу, как мне с родной сестрой беседу вести! – отчеканила она. Тут же опустилась на землю и сгребла страдалицу в охапку: Идите уже, дайте поговорить без чужих ушей!

Дядька Борис только крякнул в ответ – экая наглющая баба! Но и улыбнулся при этом тихонечко. Яринка не стала дожидаться особого приглашения, подхватилась с кучи лапника и вышла следом.

И ахнула: лагерь их стоял на невысоком пригорке, по правую руку от которого лежала Коледовка, а по левую – поблёскивала в зарослях рогоза Коврижка. Чуть дальше – Яринка точно это помнила – простирались болота, полные клюквой да брусничником. Позади возвышался знакомый сосновый бор, на закате казавшийся чёрным. Яринка невольно поёжилась. Как же хорошо вновь оказаться подле людского жилья!

Солнце клонилось к западу, подсвечивая золотом тонкие пёрышки-облачка, в изобилии рассыпанные по небосводу. В лагере кипела жизнь – полыхали костры, над которыми в котлах пузырилась каша, в воздухе разливались ароматы мяса и свежего хлеба, от которых урчало в животе. Трепыхались по верёвкам, натянутым меж реденьких берёз, выстиранные рубахи да портки. У одного из самых больших костровищ стояли в ряд сапоги на просушку.

– Леший нам перебраться помог, – ответил воевода на незаданный вопрос. – Мальчишек украденных всех освободил, они теперь люди, не лешаки, и в пять шагов всю чащу больше не пройдут. Довели нас его помощники-моховики, и завтрашним днём также в Торугу переправят, он пообещал… А сам с прочими нечистиками на подворье остался, мертвяков убирать, подземелье вычищать… Им там работы на всю осень хватит!

И с усмешкой покачал головой.

– Сам себе не верю, что болтаю подобное. Но существо, которое нечистью кличут, для всей Лесистой Балки сделало больше, чем некоторые праведники-богомольцы! Среди моих никто не погиб, где в бою такое видано? Тяжело раненых – больше десятка, но все выживут, колдовки заверили. Их зелья да лесная ворожба помогли. Побыли, сомлевшие, во мхах и корягах и почти что заново родились. По домам отлежатся, к зиме уж на ноги встанут.

Лешаки сидели у костров – чисто одетые, с посветлевшими лицами, обстриженные и явно после бани. И не скажешь по ним, что ещё ночью все обращались в чудовищ, покрытых корой, листьями и мхами. Парни и парни, ещё и попригляднее местных будут! Только вот растерянные донельзя, всё озирались по сторонам и жались поближе друг к другу.

Лишь Пенёк-Козимай крутился около стонущего отца, которого обихаживали сразу три ведьмы. Степняк валялся ничком на одеяле, расстеленном у одной из берёз, и жалобно стонал, ни на миг не умолкая.

– Нет на свете покоя бедному Бузулеку! Старый совсем стал, костолом крутит день и ночь, глаз сомкнуть не даёт! Какое позорище для рода – хан-калека!

– Батька, да ничего ты не старый! – ворковал над ним Козимай. – Наши колдовки тебя вмиг на ноги поднимут, у них и от ломоты, и от поноса, и от всего средства есть! Ты поясницу-то не прячь, мазь на пчелином яде дерёт зло, зато польза от неё превеликая! Не веришь – у Яринки спроси, у ней бабуля ульи держит!

– Вот только пчёл злодейских мне не хватало! – закряхтел Бузулек, повернув голову к ведьмам, как раз втиравшим мазь в его широченную спину. – Лечите меня как полагается! А то залечите до смерти или до испачканных портков!

– Начались скоморошьи причитания, – поднял брови воевода и громко позвал: Эй, лис! Тебе ночью мертвяки брюхо чуть пополам не раскроили, так ты сразу после перевязки назад в бой рванул, а тут раскудахтался, будто петух на насесте! Не стыдно?

– Ничего ты не понимаешь, ворон! – степняк укоризненно воздел толстый палец к небу. – Боевые шрамы мужика только украшают! А костолом для чего боги придумали? Чтобы миру явить: смотрите, вот тот, кто был справным воином и на коня сел раньше, чем научился бегать! А теперь он старый и никому не нужный болван, который не может даже повернуться на бок! Ох, горе мне горемычное…

Яринка тихонько рассмеялась и отошла в сторону. Зверски хотелось есть и пить, а ещё – увидеть Дара. Как он себя чувствует, здоров ли? Или ранен, или простыл-таки после боя? Но смутно знакомый парень, сидевший у ближайшего костра, вдруг замахал ей рукой, приглашая подойти.

Улыбчивый, глазастый, лицо широкое и доброе. Волосы светлые, как солома летошняя, и бородка с усами такие же, едва заметным пушком вокруг рта вьются. Легко было представить их зелёными, а сверху – крохотные рожки…

– Комель, ты, что ли?!

– Стоян, – с улыбкой поправил её вчерашний лешак. – Батька мой покойный из Вулгарии родом, а матушка здешняя. Жила пятнадцать зим назад в Овищах, что неподалёку от вашей Листвянки располагаются. Как знать, может, и сейчас там обитает.

– Поезжай да проверяй, – сказал подошедший следом воевода. – Я договорился с коледовскими, они и лошадей дадут, и телеги, и всё, что нужно. Радость у них сегодня превеликая – старая мельничиха в одном из ваших давно пропавшего сына опознала. Село с обеда гудит, староста велел бочки с пивом да хмельным мёдом выкатить и всех угощать, кто мимо пройдёт.

– Я не пойду, – помотал головой Комель-Стоян. – Мне хмельного по горлышко у колдуна хватило. Больше не хочу.

И затих, поглядев в сторону. Следом повернули головы и остальные.

Из шатра воеводы, в котором, как оказалось, и положили спать заколдованную лешим Яринку, выходила Ольга, расправляя засученные рукава. Лицо её блестело от пота и слёз.

– Умаялась, пока усыпила. Ничего, теперь скоренько на поправку пойдёт.

– Как она? – спросил дядька Борис. – Совсем плохая?

– Смотря с какой стороны поглядеть. Лично я подобного никогда не видела, – Ольга с удивлением покачала головой. – Разум при ней остался, а вот память…

И выдохнула – с нескрываемой радостью.

– Память как коровьим языком слизнуло. Имя только помнит своё, ну и год какой на дворе. И как край здешний называется. Ну и правила вежества соблюдает, как приличная девица на выданье. Выйти наружу постеснялась, говорит, мужиков там много, а я в одной рубахе. В остальном же – и сиротскую жизнь свою, и жениха, и колдуна проклятого – всё забыла. И от запаха браги морщится. Ты, говорит, Олюшка, мне эдакую дрянь под нос не суй даже для сугреву. Я лучше мёрзнуть буду, чем хмельное в рот тянуть…

А затем ведьма подошла к костру, одарила лешаков недобрым взглядом и прошипела сквозь зубы:

– Если кто-то из вас, пеньков дубовых, хоть слово ляпнет в её присутствии о том, как на подворье Твардоша её тискали да валяли по углам, – прокляну. До конца дней из нужника не вылезете. Или невстанихой страдать всю жизнь будете. Поняли меня?

– Поняли, – ответил за всех Комель и с грустью добавил: Мы ж не сопляки хвастливые. Все её судьбу знали да по-человечески жалели. А теперь, признаться, завидуем отчаянно. Нам самим бы всё это из памяти избыть поскорее.

Сидевшие у костра парни молчаливо понурились, и Яринке стало их очень жалко. Да уж. Победить злодея и обидчика, как известно, половина дела. Как потом жить дальше с исковерканной судьбой – одним богам известно.

А воевода негромко спросил:

– Ты ж понимаешь, что рано или поздно кто-то всё равно проболтается? Не лешаки, так остальные колдовки. Не они, так найдётся тот, кто её узнает…

– Понимаю, – Ольга также тихонечко вздохнула. – Остальные мои девки тоже многое позабывали, Жолку саму в том числе. О них можно не беспокоиться, тут лешему спасибо, удружил. Но всё равно уедем мы отсюда. Не сегодня, так завтра дойдут слухи до церковников, что мы ворожбой занимаемся и Твардошу в его злодеяниях помогали – и всё, или сожгут, или утопят, или изгонят из людских поселений. Лучше уж мы сами…

– Вы только не мечитесь бестолково, как заплутавшие гуси по замёрзшей полынье, – дядька Борис нахмурился. – Как до Торуги доедем – определю вас к себе на постой. Подворье моё большое, а служки не болтливы. Ещё ж Тихомира поганого поймать да судить надобно, это уж мы с князем потихоньку сладим. Но свидетели непременно нужны. А вы отдохнёте, силы восстановите. До сезона штормов время ещё есть. А я со знакомцами с нурманских земель переговорю. У них там ведовство не под запретом, а толковые лекарки в любом поселении пригодятся…

Дальше Яринка слушать не стала. У неё совсем уж постыдно забурчало в животе, и она направилась на поиски съестного. Покрутилась около костров, получила миску густой наваристой каши с краюхой хлеба, щедро политой мёдом. Затем, не найдя Дара, отправилась в Коледовку – вдруг жених её там?

У ворот, где народу сегодня толклось больше, чем даже на торжке в канун Богоявления, её поймали местные бабы. И начали бессовестно расспрашивать, как она ходила по зачарованному подземелью и чего интересного видела. Прогнал любопытствующих староста, который затем глянул на Яринку, покачал головой и велел идти к нему на подворье.

Здесь «геройскую девицу, затеявшую спасение кучи народу» перехватили его жена и старшие дочки. Ни о чём расспрашивать не стали, вместо этого с причитаниями повели в растопленную баню. Яринка поначалу испугалась – кто ж на закате парится, а ну как банник озлится и кожу сдерёт? – но старостины дочки затеяли вдобавок срамные песнопения с хохотом и визгом, от которых любая нечисть бы сбежала, сверкая пятками.

А дальше девки ополоснули и расчесали ей волосы, растёрли кожу докрасна жёсткой мочалкой и даже притащили из батькиных закромов редкую диковинку – кусочек заморского средства, что называлось мылом. И когда Яринку обливали с головы до ног горячей водой из деревянных шаек, смывая густую пену, так похожую на облако из её сна, тяжёлая стылая глыба где-то внутри начала потихоньку истаивать.

Не зря ведь Дару в первую их встречу помогли прийти в себя именно баня да сытная горячая пища. Вот уж воистину средства от всех невзгод и напастей!

А когда она, разомлевшая и сонная, клевала носом в предбаннике над горячим настоем на смородиновых листьях, подошла старостиха и влила в чашку странной пахучей жидкости из узенького глиняного сосуда.

– Ты на ногах едва держишься, а отдыха долго ещё не будет. Геройская судьба не для каждого мужика посильна, для девки тем более. Выпей, полегчает.

– Это чего? – с подозрением принюхалась Яринка.

– Да так, средство одно, тело укрепляет, боль притупляет, силы придаёт… и лёгкости разуму, – хитро подмигнула ей старостиха. – С таким женихом, как у тебя, иначе нельзя.

Яринку как водой из ушата окатили – мигом взбодрилась!

– А вы откуда знаете про жениха?

– Так вся округа знает! – даже удивилась старостиха. – Про храбрую девку из Листвянки, что не побоялась к полоумному заклинателю в логово идти для спасения суженого, которого подлец обратил в чудище. И выручила из беды не только его, но и остальных украденных когда-то мальчишек. Мельничиха уже в церкву прибежала, свечечку тебе за здравие поставить. Сынка тоже брала с собой, чтобы видел народ – не нечисть он, перед образами не шипит, не ругается, не пучит его, не крючит…

– Дара и до этого не крючило, он деда моего из пожара вынес вместе с иконами…

– И славно, – совсем разулыбалась старостиха. – Да ты пей, пей! Жених тебя ужо искал, к нам приходил, мы сказали, мол, попарится и вернётся, дай девке выдохнуть. Он и ответил, что на берегу у лагеря тебя будет ждать. Счастливая ты, Яринка, сына самого воеводы отхватила!

После таких известий Яринка махом осушила чашку до дна и попросила добавки. Получается, и дядька Борис в курсе?

Тут же стало тревожно. Она-то, конечно, спасительница и герой, да только не ровня ведь наследнику знатного рода. Что ещё воевода скажет? Может, решит, что за спасение сына хватит и сундучка с серебряными побрякушками да тканями в качестве приданого для жениха попроще?

Она натянула предложенные старостиными дочками чистые рубаху и юбки, обулась и побежала назад.

На улице уже стемнело. Яринка промчалась через опустившиеся на село сумерки, пахнущие свежей древесиной, железом, конским потом и щами с квашеной капустой, и с облегчением выдохнула, когда ворота остались за спиной. Дальше пошла уже не спеша – утоптанная широкая дорога вела через луг. Здесь было тихо, только мятлик шелестел, покачиваясь от ветерка, да цвиркали задорно ночные сверчки. И ноги сами понесли Яринку не туда, где за кустами ольшанника вился дымок, бренчали гусли и раздавались мужские шутки-прибаутки, весьма далёкие от пристойных, а влево, к реке.

Вода в этом месте не доставала взрослому человеку и до груди. А значит, и прогревалась хорошо. Неудивительно, что именно здесь в зарослях камыша стояли новёхонькие, добротно сбитые мостки для полоскания белья. А к стволу старой ивы, чьи ветви свисали практически до земли, притулился шалашик из елового лапника, в котором отдыхали пастухи, приводившие скотину на водопой.

Хорошее нынче время, можно купаться без опаски. Водяная нечисть после разгула на Ивана-травника утихла, насытившись пожертвованными караваями, медовухой и редкими ротозеями, что нарушили правила, писанные кровью предков. Как и они с Варькой чуть больше седмицы назад.

«Но, если бы не сунулись мы в воду в ту ночь, с Даром бы по-настоящему не познакомились и всего этого бы не случилось. И мертвяки со временем заполонили бы все окрестные леса, а затем и на Торугу напали по велению колдуна. Так что нет, всё к лучшему», – думала Яринка, бредя потихонечку к мосткам.

Взошедшая луна вышивала золотом дорожку на водной глади, от зарослей камыша к середине реки шла лёгкая рябь. Голова у Яринки закружилась от восторга – до чего же красиво! Лучшее место, чтобы посидеть в тишине, дать отдых мыслям и натруженному телу. И поэтому она не удивилась, услышав плеск и фырканье. А затем, приглядевшись, ускорила шаг: над поверхностью воды плыла мужская голова, и седые пряди в мокрых чёрных волосах переливались в свете луны чистым серебром.

Яринкины сапоги гулко затопали по дощатым мосткам, и тогда Дар обернулся. В темноте лица его не было видно, но Яринка могла поклясться, что он улыбается. И самой тут же захотелось скинуть рубаху и нырнуть к нему – но стыдно, вдруг увидит кто? Они ж ещё не супруги, а честные девицы так себя не ведут.

Но тело после бани оживало с каждым шагом: расслаблялось нутро, переставали болезненно тянуться жилы в спине. С плеч будто бы свалился невидимый мешок с мукой. Голова же продолжала легонько кружиться, и от этого невероятного ощущения хотелось смеяться и прыгать на месте, как расшалившийся сорванец.

– Выходи! – крикнула она, подходя к краю мостков. – Я тебя вижу!

– Выхожу, – согласился Дар, уже подплывший практически к самому берегу.

И поднялся во весь рост.

Тогда-то Яринка и осознала две вещи. Первая – берег здесь был пологим даже под водой.

И вторая – портки свои он оставил вместе с остальной одёжей на песке у камышей.

– Нравлюсь? – усмехнулся он, уперев руки в бока. Река в этом месте была ему по колено.

Хорошо, что над водой сгустились тени, и самое срамное отсюда было не разглядеть. Яринку и без того бросило в жар. Уши и щёки вспыхнули, словно их натёрли солью с перцем.

А Дар нарочно поднял ладони над головой и покрутился на месте несколько раз. Тело его серебрилось в лунном сиянии, совершенно не скрывавшем и крепкую спину, и жилистые руки, и ровнёхонький подтянутый живот…

Да уж. Права была старостиха, Яринке несказанно повезло. Жениха такой красоты, поди, не сыскать во всех окрестных деревнях, и в Торуге тоже. Со всех сторон хорош ведь! Особенно с той, что виднелась со спины и чуть пониже.

– Нравишься, – выдохнула она, наконец. – Но портки надень всё же, вдруг увидят чужие.

Дар усмехнулся, но послушался. Натянул исподнее прямо на мокрое тело, да так и пошёл к ней. Яринка закрыла глаза, стараясь справиться с нахлынувшими чувствами. В груди не хватало воздуха, сколько бы она не старалась вобрать его побольше. И когда Дар обнял её сзади и положил мокрый подбородок на плечо, едва удержалась, чтобы не всхлипнуть.

– Как мне отблагодарить тебя за то, что ты сделала? – вдруг тихонько спросил Дар. – Не только для меня, но и для всего нашего рода, для батьки и матушки, для всей Лесистой Балки?

Меньше всего сейчас Яринке думалось о благодарности. Губы его осторожно касались шеи, и от этого мурашки бежали по всему телу, аж до покалывания в пальцах.

И она, чтобы отвлечься, всё-таки задала один-единственный вопрос, не дававший покоя ещё с ночи:

– Дар, сейчас не время, наверное, но всё же… А как тебя на самом деле зовут?

Дар так и грохнул от смеха. Аж перепуганные птахи порскнули из ближайших кустов во все стороны.

– Это всё, что интересует тебя прямо сейчас?

– Ну, знаешь! – не осталась в долгу Яринка. – Хочется знать настоящее имя красивого мужика, который стоит позади меня в одних портках. Вдруг пригодится когда-нибудь в жизни?

– И то верно. Ну, садись тогда и слушай.

Мостки оказались тёплыми, видать, хорошо прогрелись за погожий летний денёк. Дар её не отпустил, наоборот: как сели, подтянул к себе ещё ближе, заставляя облокотиться.

– История эта занятная и местами срамная… Но скажу, забегая вперёд, что имя моё ты почти угадала.

– Серьёзно? – от удивления у Яринки даже в голове прояснилось. – Тебя и впрямь зовут Дар?

– И да, и нет. В общем, началось всё чуть больше двадцати двух зим назад, когда в один прекрасный день родились первенцы у двух побратимов – Бориса, молодого, но очень толкового воина, что женился на степной княжне, и Бузулека, старшего ханского сына, с чьим народом с недавних пор жили в мире. Борису только-только пошёл двадцать третий год, а Бузулеку едва стукнуло девятнадцать. То есть бесстрашия и тщеславия у обоих с избытком, а ума не то чтобы очень…

– Понимаю. Бабка моя часто повторяет, что мужики порой до старости как дети и хорошо бы при каждом была жена с ясным рассудком. Глядишь, и бед да напастей в их жизни случалось бы поменьше.

– Ну, воину из знатного рода да ханскому сыну ни одна баба возразить бы не посмела, сама ж понимаешь. Бузулек жену привёз рожать из степи в княжье городище под присмотр чужих людей, так она и слова против не пикнула. А как разрешились обе благополучно от бремени, дёрнули молодые отцы из погребов бочонок хмельного мёда и начали праздновать, не дожидаясь общего пира. Сначала всё было пристойно: пообещали друг другу, ежели кто из них погибнет до срока, стать осиротевшему птенцу вторым батюшкой, потом поклялись во взаимной приязни и дружбе до гробовой доски. А к рассвету, когда оба уже на ногах не стояли, пришла им в голову и вовсе дикая мысль – дать имечко не собственному первенцу, как всем отцам полагается, а сыну побратима, раз уж они теперь друг другу ближе кровной родни. Не спрашивай, как они нашли достойных свидетелей и заручились их поддержкой, не удивлюсь, если тоже подпоили, – Дар захрюкал со смеху, уткнувшись Яринке носом в плечо. – В общем, через несколько дней няньки в тереме сотника Бориса баюкали дитя по имени Данияр, а ханский сын Бузулек увозил в степи младенца Кузьму.

Яринка подтянула колени ближе к груди, натянула рубаху до самых ступней – над водой вились полчища комаров.

– А дальше? – с любопытством спросила она.

– А дальше народ в Торуге зашептался, мол, где это видано, чтобы выходец из знатного рода степняку поганому доверил имя для собственного дитяти выбирать, когда война с ними всего пару-тройку лет как закончилась! Благо, князь их успокоил, объяснил, что так надо, ради укрепления отношений меж двумя народами. Сам, конечно, гневался дюже. Велел батьке год к хмельному не прикасаться и даже не нюхать. А меня спустя пару седмиц окрестили как Дан. Все святцы перерыли, пока подходящее имя нашли! Надо ж и правила вежества соблюсти, и с союзниками заново не рассориться. Но насчёт Дана мужики из дружины гоготать начали, а следом и бояре возмутились: имечко, дескать, несолидное для наследника знатного рода. С таким до старости Данькой оставаться, у взрослых мужей на посылках быть – принеси квасу, подай то-сё… Отец тогда знатно со всеми переругался, к лешему только и успевал посылать! Жаль, никого лесной владыка не украл тогда, глядишь, насмешников да зубоскалов у нас поубавилось бы. А у Бузулека ещё хлеще получилось – в степи кузькой какого-то особо паскудного жука кличут, который хлебные посевы сжирает подчистую. Ну и стало дитя Козимаем от греха подальше.

Яринка тоже засмеялась. Небо рассыпало над их головами пригоршни звёзд, луна скрылась за облаками, дабы не смущать затаившуюся в камышах парочку зорким оком. По водной глади то и дело разносился плеск – прожорливая щука вышла на охоту за рыбёшкой поменьше.

– Вот и вышло, что Даном я только на службах в церкви был, никому это имя из моих близких по нраву не пришлось. В дружине и на приёмах с гостями, особенно иноземными, меня так и звали Данияром. А дома, для матери с отцом, для нянек да прочей родни стал я…

– Даром! – догадалась Яринка и от восторга хлопнула в ладоши.

– Или Дарушкой, – Дар легко, почти невесомо коснулся губами её щеки. – И ты, сама того не подозревая, назвала меня собственным же домашним именем. И тем самым поломала проклятие Твардоша.

– Он меня всё выпытывал, как я с тебя эту пакость сняла, – поморщилась Яринка – о колдуне думать до сих пор было неприятно. – А я и сама не знала как.

– Всё просто. Имя мне вернула. Отцовы сапоги вместе с одеждой жениха отдала. А ведь старики не зря говорят, что родительская вещь способна защитить дитя от злой ворожбы. Ну и клятву брачную мне той же ночью принесла – по собственной воле, без принуждения.

Яринка только головой покрутила изумлённо. А потом поняла, что всё и впрямь сложилось как по писанному. Имя – домашнее, которым отец с матерью окликали ласково. Сапоги – старые и разношенные, но от человека, который собственного сына любил пуще жизни. А уж о её чувствах и говорить не приходилось. Не зря замерла, как вкопанная, увидев Дара в первый раз в его человеческом обличии.

«Любовь сняла проклятие, – с нежностью думала она, откинувшись затылком жениху на плечо. – Родительская и моя. А колдун не верил ни в ту, ни в другую, поэтому и не понял, отчего злая ворожба перестала действовать. И не понял бы никогда».

Над Коврижкой потихоньку расползался туман, укутывал камыши и песчаный берег. Село за спиной будто утонуло в пуховом одеяле, только огни слабо поблёскивали на охранных башнях у ворот. Над лагерем тянулись к небу лишь три тонюсеньких дымка: дружина жгла караульные костры. Надо бы идти спать, Варька с Иваном наверняка беспокоятся.

Но меньше всего Яринке хотелось возвращаться к людской толпе. Она пригрелась в объятиях Дара и почти не шевелилась. Лишь вздыхала тихонечко, когда он касался носом нежного местечка между плечом и шеей. Так бы и сидела на мостках, слушая, как плещет хвостом по поверхности воды невидимая в тумане рыбина. И млела украдкой, поглядывая на крепкие и жилистые мужские руки, обнимавшие её поперёк живота.

– До конца жизни не устану тебя благодарить, – шепнул Дар, и от его дыхания около уха вновь стало жарко. Яринка запоздало вспомнила, что он до сих пор сидит с ней рядом в одних портках. – Стану лучшим мужем на свете. Но это будет потом. А сейчас…

И Дар вдруг дунул ей в самое ухо, отчего Яринка вздрогнула всем телом, а руки покрылись гусиной кожей.

– А сейчас хочу напомнить, что ты мне кое-что задолжала, ягодка. А долги надо возвращать, чем раньше – тем лучше.

– Задолжала? – поразилась она, пытаясь обернуться. – Я ж тебя от гибели спасла, из подземелья вызволила!

Дар же обнял её ещё крепче, а затем взял за руку и положил ладонь себе на бедро. Близко-близко к низу живота.

– Подземелье случилось уже потом. А до этого что было, помнишь? До того, как пришлось спасать твою деревню от захватчиков?

За последние полтора дня произошло столько всего, что Яринка и впрямь забыла про их встречу в лесу. Зато теперь вспомнила, да в таких подробностях, что в горле враз пересохло.

– Я тоже виноват, не успел тогда дать тебе ответ, – шепнули мужские губы, прокладывая дорожку из поцелуев по её левому плечу. – Поэтому говорю теперь – можно.

Яринка сидела ни жива, ни мертва от смущения – но пальцы её сами собой начали поглаживать мокрую ткань портков. Сначала осторожно, едва касаясь, затем надавливая чуть сильнее.

– И это всё, счастье моё? – со смешком выдохнул Дар. – А в подземельях иное говорила, мол, у колдуна тоже навидалась всякого и ничего не боюсь теперь… И на чердаке в избе ты посмелее была, даже удерживать тебя пришлось. А сейчас куда эта смелость исчезла? Твардош помер, можно его козней не опасаться.

Яринка аж рассердилась – ещё и подначивает! И эта её злость вкупе с пламенем, гулявшем по телу изнутри, окончательно взяли верх над всеми возможными доводами рассудка. Потому что вокруг царила глубокая звёздная ночь, густая и тёплая, и едва ощутимый ветерок ласкал кожу, заставляя всё сильнее вздрагивать не только от прикосновений Дара, но и от предвкушения чего-то… чего? Она не знала.

Зато осознавала прекрасно, что будет корить себя долго-долго, если сейчас просто встанет и уйдёт спать.

Поэтому она выпрямилась, нарочито-медленно потянулась, со злорадным удовольствием наблюдая, как Дар не сводит с неё жадных бездонных глаз, и сказала спокойно.

– Нет. Не всё. Но к мосткам может вынести кого-то из дружины или из твоих собратьев-лешаков. Не думаю, что в подобных делах нужны свидетели. Это вот мне у колдуна в хоромах совсем не понравилось.

– И то верно, – усмехнулся Дар. – Ну… тогда пошли.

Он оторвался от Яринки лишь на миг – подобрать с берега остатки одежды. А затем повёл её к шалашу под ивой. Внутри оказалось на удивление сухо и тепло, вдобавок землю устилало свежее сено. Сквозь редкие щели в крыше из елового лапника лился лунный свет – самую малость, чтобы ночующий мог различить в темноте собственные пальцы.

Или же лицо того, с кем собирался делить здешнее нехитрое ложе.

Дар постелил плащ на солому и вытянулся на нём во весь рост.

– Иди ко мне, – весело оскалился он. – Расскажешь, что такого занятного у колдуна видела и что из этого тебя не испугало. А может, что-то даже понравилось?

Он снова подначивал, Яринка это понимала и потому не спешила. Нет уж, подобными вещами можно забавляться вдвоём. Пусть знает: не на ту напал! Она перебросила косу за спину, чтобы не мешалась, надеясь при этом, что темнота скроет невольную улыбку. Ибо затея, вдруг пришедшая в голову, была до того постыдной, что поделиться ею с кем-либо Яринка ни за что бы не согласилась. Но сказать – это одно, а вот сделать…

Особенно когда в голове после зелья старостихи так легко и пусто, зато кровь в жилах бурлит полноводной рекой.

– Не расскажу, – шепнула она. – Лучше покажу.

Яринка потянула шнурок-гашник, на котором держались жениховы портки, дёрнула широкое полотнище вниз. Затем, шалея от собственной смелости и одновременно от стыда, протянула руку и огладила то, что до сих пор скрывала темнота. Горячее. Твёрдое. Налитое силой. Дар шумно выдохнул и попытался что-то сказать, но Яринка его остановила.

– Молчи, – и сама поразилась властному звучанию в своём голосе. – И не подглядывай.

Дар послушался – прилёг затылком на травяную кочку в изголовье и закрыл глаза.

Яринка скользнула свободной рукой по его груди, до конца не обсохшей после купания. Наклонилась, провела носом по напрягшимся мышцам, поцеловала узловатый шрам, тянувшийся под рёбрами, – память от поганого колдунишки. Ничего. Затянутся однажды все шрамы и на теле, и в душе. Прижалась щекой к животу, поросшему жестковатыми волосками. Дар замер, боясь даже пошевелиться. Только то самое, постыдное, о котором девки украдкой друг другу срамные вещи рассказывали, чуть подрагивало в её ладони.

Нет греха в том, чтобы любить. Боги – старые или новые? Да какая теперь, к лешему, разница?! – не зря такую разную любовь придумали. И не зря дали человеку всё необходимое для телесных восторгов.

Яринка помедлила, собираясь с духом, сама закрыла глаза и скользнула ещё ниже.

И через миг Дар охнул, громко и протяжно. Пальцы его вцепились в плащ, сминая дорогую ткань. Волна дрожи прокатилась по телу, потом ещё и ещё. Он выгнулся, подаваясь Яринке навстречу.

Страшно не было. Противно – тем более. Он жених ей. Её владыка, пусть больше не лесовой, зато первый и единственный на всю оставшуюся жизнь. А она его невеста, что спустилась под землю, прошла насквозь огромную гору и подняла весь бор на битву с проклятым чернокнижником, четверть века державшим в страхе всю Лесистую Балку. Ей нечего бояться. И нечего стыдиться.

И Яринка смелела с каждым мигом, с каждым Даровым всхлипыванием. Ликовала от накатившего восторга: вот он, большой, сильный и такой покорный, такой податливый. Ловит каждое её движение, пусть самое крохотное и едва заметное. И не подглядывает, как она и просила.

Но долго так продолжаться не могло, и вот он рыкнул: «Хватит, иначе я уже сейчас…», подхватил её за плечи, не договорив, и дёрнул наверх. Поцеловал – жадно, почти болезненно, не давая даже перевести дыхание. Резко потянул вниз рубаху с плеч и груди. Яринка только охнуть успела – чужая же, нельзя рвать! – а Дар уже прильнул ртом к открывшемуся, осыпал обжигающими ласками. И она сама подалась ему навстречу, застонала, обхватила ладонями взлохмаченную голову, прижимая ближе.

Только на краткий миг он остановился, давая Яринке стянуть рубаху с юбками и отбросить в сторону. А затем опрокинул на землю, подминая под себя. И лишь просипел сдавленным от желания голосом.

– Не бойся, ягодка. Только не бойся меня.

– Я и не боюсь, – шепнула она. – Ни тебя, ни с тобой. Ничего на свете.

…Права была старостиха – зелье действительно притупляло всякую боль. Зато тянущее ощущение внизу живота, надоедавшее Яринке ещё с сидения на мостках, вдруг исчезло. Вместо него внутри будто бы лопнул целый жбан горячей медовой патоки.

Как же невыносимо сладко! Она вздрагивала, хватала воздух пересохшими губами и понимала, что ей не хватает. Хотелось кричать от досады. Хотелось прижимать Дара ближе к себе, не отпускать, стискивать до хруста в рёбрах. А он чувствовал её томление и поэтому больше не останавливался, деля с ней пополам и гнев, и невыносимую сладость.

И когда внутри у Яринки всё сжалось до предела, а потом плеснуло во все стороны огненной волной, она наконец застонала от облегчения – и восторга.

А следом со стоном содрогнулся и он.

Дальнейшее Яринка помнила смутно. Кажется, она вновь плакала, уже сама не понимая отчего. А Дар собирал губами влагу с её щёк, запускал пальцы в растрёпанную косу и что-то шептал, то ли утешая, то ли лаская словами, Яринка не разбирала. Голова кружилась, звуки вязли в ушах, не доходя до рассудка.

А потом силы резко покинули её, словно по щелчку чужих пальцев, и Яринка провалилась в дрёму. Так и заснула в мужских объятиях, укутанная краем плаща.

Глава 12

Пир на весь мир

Полтора месяца спустя

– …Эй, конопатая, хочешь, что-то скажу?

Яринка дёрнула лошадь за поводья, приказывая остановиться. Тем более они уже приехали: с левого бока возвышался новёхонький забор Евсеевых, у которых она и попросила с утра телегу с кобылкой – съездить в Коледовку.

Сквозь сомкнутые ставни в избе Маришки тускло мерцали огоньки. В вечернем воздухе разливалась прохлада. После вчерашнего дождя – уже по-настоящему осеннего, стылого, следом за которым приходили промозглые туманы, – пахло мокрыми листьями. И грибами. Леший бы их побрал.

Полтора месяца назад они также въезжали в Листвянку с Варькой и Иваном. Народ, завидя их издалека, побросал работу и столпился у околицы. Заговаривать первым никто не спешил, лишь в открытую пялились на Яринку, приехавшую мало того, что в чужой одёже, так ещё и в мужском кожухе, который впору боярскому сынку носить.

Вчерашняя Яринка под колючими взглядами толпы непременно бы съёжилась и поскорее скрылась в своём дворе. Нынешняя – лишь выше задрала подбородок.

– Чего уставились? Мой старый наряд в подземелье остался, из которого я жениха выводила. Драться с умрунами в нём было не с руки, знаете ли.

Дальше были натопленная изба, Агафья, от радости прыгавшая от печки к столу и назад, будто молодая, пироги с малиной – пышные, ароматные, с припёком. Ягодная начинка так и растекалась нежной сладостью по языку.

А к полудню повалили в гости соседи – сначала ближние, потом и дальние. Сидели смирнёхонько по краям лавки и слушали о Яринкиных приключениях внимательно, не перебивая, даже почтенные старики. Только охали, испуганно крестились и плевали через левое плечо, когда она в красках изображала, насколько страшными были вылезшие из подземелья умруны.

А ещё люди, похоже, стыдились произошедшего пару дней назад. Шутка ли – едва не изничтожили по скудоумию нынешнюю спасительницу Лесистой Балки! Поэтому и несли Яринке дары, среди которых нашлись даже ткани и шёлковые ленты.

Пуще всего радовалась им Агафья – ни у одной девицы в Листвянке и окрестностях не нашлось бы приданого, достойного такого жениха. Но капелька к капельке – и, глядишь, целая кадушка воды наберётся. Со всяким невестиным скарбом то же самое. Пять-шесть суконных свёртков, годных на тёплые портки, иметь в сундуках всяко лучше, чем один.

Нож, которым Жолка убила колдуна, бабка вымыла начисто и повесила на стену рядом с красным углом.

– С его помощью такого паскудного чернокнижника одолели, значит, тут ему самое место, – отмахивалась она от чужих упрёков. – Пущай висит, дом наш от зла защищает! На Бога надейся, а сам не плошай!

А затем потекли привычные любому деревенскому жителю дни – летняя страда да сбор урожая. Яринка, вопреки ожиданиям односельчан, не села у печи в ожидании сватов из богатейшего дома, а включилась в работу наравне со всеми. Что ей тяжёлый труд с рассвета до заката, когда от счастья и любви кровь так и кипит? Ей Богу, ещё пару-тройку злодеев одолела бы, жаль, никто на битву не зовёт!

Но время шло. Минула макушка лета, отзвенели в роще за околицей соловушки, на репище налилась солнцем и мёдом морква. Да и капуста уродилась на славу, росла словно сама по себе, и никакие слизни её больше не жрали. Вечера с каждым днём становились всё прохладнее. Туманные пуховые шали окутывали в сумерках каждую избу, а под утро осыпались на траву обильной холодной росой.

И вот уже август на исходе, сено давно скосили, впереди уборка ржи да ячменя, заготовка свеклы вместе с ботвой в огромных деревянных корытах – будет, из чего зимой и щи варить, и квас ставить. И починку горевших крыш, овинов да заборов вот только закончили. А теперь дружно выметали да протапливали общие гумна, предназначенные для просушки и обмола зерновых.

Вот тогда Яринка в первый раз и заметила, что девки украдкой шепчутся, глядя в её сторону.

Первой не выдержала Евлашка.

– Жених-то когда сватов зашлёт? – спросила она однажды, скромно потупив взор. – Ужо времени сколько прошло…

– Скоро, – отрезала Яринка. – Думаешь, у наследника воеводы дел при княжеском дворе мало?

– Ну-ну, – протянула Евлашка, да с таким видом, что Яринке остро захотелось оттаскать её за косу.

Нет, поначалу она гнала тоскливые мысли от себя. Помнила ведь, как Дар тогда, в укромном шалаше под ивами, разбудил её перед самым рассветом – поцелуями и горстью земляники. И когда только успел выйти и насобирать? А когда она оделась и поднялась, тихонько морщась (действие зелья закончилось, и теперь хребет отчаянно ныл, а в междуножье саднило), помог ей обуться, подхватил на руки и понёс в лагерь, не слушая робких возражений.

– Пусть все видят, – повторял он, улыбаясь. – Пусть весь мир знает, что ты со мной!

И дотащил до самого шатра, где ночевали ведьмы и Варька с Иваном. Гордо шагал мимо ухмылявшихся караульных, прижимая Яринку к себе так, чтобы ни у кого сомнений не возникло, чья это теперь девица. Ещё и снова поцеловал на прощание.

Однако уезжали они поспешно и даже с воеводой поговорить не успели. Тогда Яринка подумала, что дядька Борис просто занят. Ему ж обо всех позаботиться надо: о ведьмах, лешаках, раненых дружинниках. Каждому место в повозках до Торуги найти или снарядить в путь до родной деревни. А о том, чтобы подойти к нему самой, даже и помыслить было стыдно. Не положено простой девке первой говорить о таких вещах с человеком из знатного рода. Добрый дядька Борис остался в бабкиной избе. Теперь он воевода, главнейший человек в округе, влиятельнее любого старосты.

А уж заявлять, что она теперь невеста его сына и пора уже обсудить, что делать дальше… Да её потом на смех поднимут по всему городищу! И принесёт дурная девка в новый род огромный позор вместо чести.

Яринка и решила: всё потом. Родители жениха со сватами обычно приходят, там и наговорятся всласть.

Теперь же от косых взглядов и чужих шепотков с каждым днём становилось всё гаже, а не пускать в голову тревожные ядовитые мысли – всё труднее. Она даже не выдержала и умолила Агафью отпустить её в Коледовку, якобы отвезти старостиным дочкам позаимствованную одежду и сдать собранный с пасеки мёд в одну из тамошних лавок. А на самом деле – узнать последние новости из городища.

Лошадь же с телегой попросила у отца Маришки Евсеевой. Гонять животину туда-сюда на половину дня во время урожайной страды было немыслимым расточительством, а незамужней девке в одиночку ездить так далеко, ещё и управляя повозкой, считалось не слишком пристойным. Но Евсей ей вообще сейчас ни в чём не отказывал. Ибо прекрасно помнил, кто спас его дом от пожара, а любимую дочку – от гибели и поругания насильниками.

Бабка тоже покачала головой, но отпустила.

Направлялась Яринка в Коледовку с тревогой в душе. И как чуяла – не принесла ей та поездка облегчения. Старостиха в дом пригласила, узваром напоила, но помочь ничем не смогла. Известий ни из Торуги, ни тем более из княжьего двора не было ни плохих, ни хороших. Знали только, что благодаря помощи лесового владыки добрались все быстро и разместились благополучно. Но новость эта устарела минимум на месяц. И теперь Яринка не знала, что и думать.

– У мельничихи нашей не всё ладно, – шепнула старостиха напоследок. – Сынок еёйный, Егорушка, под крышей не могёт спать, на улицу уходит. Грит, жарко да тесно ему в доме. А на днях муженёк мой из кабака шёл, глядит – Егорка-то в грядках на карачках стоит да с сорняками разговаривает, будто с дитями непослушными. Убеждает их, значится, чтобы на матушкином репище урожай не губили, соки на себя не тянули. Ой, девонька, страшно-то как! Хорошо, коли хмельной он был, а ежели из разума вышел? Может, и надо было в лесу его оставить? Не ровен час, на людей кидаться начнёт!

– Не начнёт, – заверила Яринка. – У нас на дворе тоже ни одного слизня с середины лета не водится. Урожаю сплошная польза, капусте особенно. Другое дело, что лешачьи-то умения пропасть должны были ещё когда! Бурьян его не послушает…

– А если послушает, получается, что не пропали? – старостиха сбледнула с лица. – И Егорка наш того… нелюдь окаянный?

– Ничего он не нелюдь! Твардош – вот это нелюдь, а мальчишки проклятые – его жертвы. И мухи не обидят, потому как она тоже живая душа!

Но старостиха явно этим словам не поверила – уж очень взволнованный у неё был вид.

На обратном пути, когда телега катилась по тракту через лес, тоска вцепилась в сердце с удвоенной силой. Яринка правила лошадью, даже не замечая, в том ли направлении едет – слёзы застилали глаза. В чувствах Дара она была уверена. Но, как ни крути, решать всё-таки не ему, а дядьке Борису. Не даст он отцовского благословения – и либо бежать обоим, бросая дом и семьи… либо смириться.

«Неужто не достойна этого супружества девка, поставившая на уши весь край ради спасения жениха? Которая вытащила умирающего наследника рода из подземелий и обхитрила грозного колдуна? Или безродные девицы могут выйти замуж за знатных только в книжке, по которой дядька учил нас читать? И никого не интересуют их подвиги? И судят их не по делам, а только по обилию сундуков с богатым приданым?» – думала она, и сердце рвалось на части.

И вспоминалось, как шла она по подземелью, ведя за собой и Дара, и Михрютку, и лесового, и не боялась ничего. И чувствовала себя настоящей богатыркой из сказок, которой нипочём ни тёмная ворожба, ни наветы дурных людей.

Куда всё оно пропало? «Геройская девица» осталась гнить под горой, и без неё в мире с избытком водились силачи для борьбы со злом. А нынешняя Яринка не могла справиться даже с безрадостными мыслями и отчаянием, которое захлёстывало всё сильнее, не давая дышать и жить.

«Уйду в лес, – крутилось у неё в голове. – Паду в ноги здешнему владыке, пусть на службу берёт. Никого мне не надо, кроме Дара, а если дядька Борис благословения не даст, то…

Пусть лучше кровь моя застынет в жилах, а болящее сердце прекратит биться. Я не Жолка, я соглашусь».

Так и ехала весь путь назад – то проваливаясь с головой в омут отчаяния, то стыдясь собственных мыслей. А бабка без неё как, а дед? Да и Варька – Яринка считала ведь её легкомысленной, а сестрица не побоялась вместе с ней отправиться выручать из беды Дара! Как их всех оставить?

С трудом успокоилась уже на повороте в Листвянку. Как раз стемнело, люди разошлись по домам, и её никто не встретил. Из-под ставней лился мягкий свет, доносились смех, разговоры и звон посуды – хозяева накрывали на стол и садились ужинать. Хорошо, благостно вокруг. Деревня сыта, урожай в этом году обильный. Все напасти, даже самые страшные, лишь коснулись местных обугленными крыльями, но не причинили по-настоящему большой беды.

Одной Яринке посреди этого благолепия не находилось места. Да и было ли оно где-нибудь на земле?

Лошадь как раз остановилась у дома Евсеевых. Яринка, погружённая в тоскливые думы, соскочила на землю, чтобы открыть ворота, взять кобылку под уздцы и завести во двор, – и не заметила Прошку, стоявшего у самого угла забора.

– Конопатая, а хочешь, я тебе что-то скажу?

Яринка едва не выругалась. Вот уж правду старики говорят – напасти не приходят поодиночке. Его здесь только не хватало!

– Чего тебе?

– Хочешь знать, почему жених твой сватов до сих пор не заслал?

Она так и подскочила на месте, вперившись взглядом в Прошкино лицо. Вдруг и впрямь что-то ему известно о делах в Торуге? Сын старосты, как-никак.

–А потому что у воеводы под городищем подворье размером с Коледовку и вотчина из пяти окрестных сёл! А у тебя из приданого две деревни – Шипиловка да Мокриловка, да Подгузённая волость!*

И Прошка заржал на всю улицу, показывая срамными жестами, что он имел в виду. А то вдруг Яринка, махом вспыхнувшая со стыда от макушки до пяток, не поняла с первого раза?

Но не успела она придумать столь же обидный ответ, как хлопнули ворота, и на улицу вышел сам Евсей.

– То-то я слышу, Зорька ржёт, никак Яринка приехала, – с улыбкой начал он и осёкся, завидев сына старосты. – А ты чего около моего дома трёшься? Маришку высматриваешь? Нечего, я её с тобой никуда не пущу.

–Больно надо,– тут же скривился Прошка.– Я из кабака бреду, прогуливаюсь! Или княжеским указом гулять запрещено? А Яринке объясняю, почему жених за ней не приедет никогда и не посватается – потому как у неё из приданого всего две мельницы, ветряная да водяная, одна с пухом, другая с духом!*

И снова загоготал паскудно.

Яринка ощутила, как глаза опять становятся мокрыми. Евсей глянул на неё с прищуром и махнул рукой.

– Иди-ка ты домой, девонька. Сам Зорьку заведу да распрягу, – и повернулся к довольно скалящемуся Прошке. – Я тоже мудрую поговорку слышал: «Лучше ясный сокол в небе, чем хмельная свинья в избе». Знаешь такую? Вот теперь знай.

Прежде чем Прошка резко прекратил скалиться и побагровел от гнева, Яринка успела закрыть за собой калитку в родной двор. Привалилась спиной к забору, выдохнула, приказывая себе не слушать грязную ругань с улицы.

Поганые речи старостиного сына – половина беды. Куда хуже молчаливое сочувствие добрых людей. Которые всё поняли намного раньше, чем она.

Яринка зашла в избу, понуро опустилась на лавку. Дед с Варькой уже спали, только Агафья привычно хлопотала у печи. Так же молча поставила перед внучкой миску каши, присела рядом. Яринка поковыряла ложкой ароматное варево и сказала:

– Уйду я из дому. К лесовому хозяину в помощницы.

С бабкиного лица махом сошёл весь румянец:

– Ума лишилась?! Или смерти моей захотела? Или дедовой?

– А здесь как жить? Соседи в спину гадости говорят, а кто не говорит – тот думает. О том, что я дурная девка, возжелавшая замуж за птицу не своего полёта. Евлашка хихикает, с девками надо мной насмешничает, скоро по соседним деревням слухи срамные пойдут… – и Яринка расплакалась, утирая слёзы кончиком косы.

Агафья вместо того чтобы заругаться, вдруг погладила её по плечу, и от этой нехитрой ласки слёзы хлынули сплошным потоком. И невысказанные слова, застывшие в груди тяжким болезненным грузом, – тоже.

Бабка слушала молча, не перебивая. И покачала головой, едва внучка закончила сбивчивый рассказ.

– Не верю, лапушка. Бориска-то гордый, само собой, но не подлец. Было бы так, как ты предполагаешь, – и впрямь уже прислали бы сундук с добром всяким. И было бы понятно, что это и есть благодарность за спасение наследника. Но лето на исходе, из Торуги никаких известий, зато слухи по деревням уже идут, и безо всякой срамоты дюже поганые…

– Какие слухи? – напряглась Яринка.

Бабка помолчала, подбирая слова:

– После обеда, как ты укатила в Коледовку, бондарь из Овищ приезжал за мёдом. Рассказывал… нехорошее. Дескать, к старой Андриянихе сын вернулся Стоян. Батька у него покойный из Вулгарии, ну ты знаешь вроде. Сначала вроде бы радовались все, а потом… Погнали Стояна из деревни. Дескать, людей живых сторонится, от чарки с хмельным отказывается, зато с деревьями по ночам беседу ведёт. А потом девку какую-то позвал на гулянку, а она возьми да споткнись в тот же день неудачно. Ногу подвернула крепко. Ну и обвинили его в ворожбе, дескать, с колдуном не зря столько лет якшался, и плевать, что против воли, всё равно нечистью был. Мать за него вступилась, так обоих и выгнали, не пожалели и старуху, что едва на ногах держится. Ушли они в Торугу, правды у князя искать.

Яринка вспомнила рассказ старостихи, и спина мигом взопрела, даром что угли в печке прогорели, и в избе было не очень жарко.

Коледовскую мельничиху не тронут покуда – она баба здоровая, да и для села пользу большую приносит. И подворье у неё охраняется не хуже, чем у лавочника Игната, обидчикам сына в случае чего несдобровать.

Но подпустить тайком во двор красного петуха – плёвое дело, особенно если умеючи. И Егорка погорит вместе с матерью, и княжьи соколы нипочём не дознаются, что пожар не сам собой вспыхнул. Ведь селяне будут молчать, хоть ты их режь. Ещё и засвидетельствуют толпой, что бывший лешак странно себя вёл: с бурьяном ругался, по ночам не спал. Поди, от пьянства! Разве ж может трезвый человек такое творить?

А пожар в доме, где живёт забулдыга, – обычное дело. Комелю и его несчастной матери повезло – их хотя бы отпустили живыми. И можно княжеским указом взыскать с их обидчиков виру за учинённый вред. Хватит на домишко где-нибудь в другой деревне или даже под Торугой, поближе к справедливости.

Но вдруг и оттуда их вскоре также погонят?

– Помнишь былички, которые я вам с Варькой зимой по вечерам сказывала, когда вы малые были? – вдруг спросила бабка. – Про лешего тож. Незлобивый он, люди бают, хоть и вроде как нечисть. Опять же, сколько народу выжило в вашей битве с его помощью…

А затем печально вздохнула.

– Да только всё равно из покраденных да уведённых в чащу людей никто прежним не возвращается. Нет им места ни среди лесных, ни среди своих. Закон такой непреложный, не зря же пращуры нам его через сказания передали. И именно поэтому дитёнков к лешему посылать нельзя, хоть сам он и не злой. Даже если вернутся они – сердце на всю жизнь словно пополам будет разорвано. Вдобавок и народишко вокруг тёмный да глупый. Вроде в церкву ходят, перед божницей дома поклоны бьют, но случись рядом то, чего они не понимают или боятся, – изничтожат ведь. И плевать на заветы стариков и на то, что Бог нам никого судить не велит.

Агафья встала и начала потихоньку убирать со стола посуду. Яринка сидела, не шевелясь.

– Потому и мнится мне, что к нам со сватами до сих пор не приехали как раз потому, что не до сватовства им сейчас, – подытожила бабка со вздохом. – Полста лешаков колдун себе подчинил, ты сама сказала. А я думаю – хорошо, если хотя бы десяток из них в родной дом по-доброму впустили, а не вытолкали взашей.

Она прикрыла оконные ставни, перекрестилась, глядя на иконы, широко зевнула, а затем подошла к онемевшей Яринке и чмокнула её в непокрытую макушку.

– Сиди-ка ты дома покуда. Вообще за ворота нос не кажи, поняла? Не ровен час, и к нам с вилами да факелами явятся. Вот тогда и уйдём – все вместе. И у лесового батьки помощи попросим. Ты его из беды выручила, настал его черёд. Надо коровок продать да кое-что из вещичек, а взамен телегу прикупить с лошадью, я так думаю. Иначе скарб не увезём, да и деда тоже. А сейчас пойду-ка я спать. Скотину даже в лихое время кормить да обихаживать надо, да и другой работы завтра воз и малая тележка.

Бабка вскоре задремала, и храп её, разносившийся по избе, как ни странно, успокаивал. У Яринки же сна не было ни в одном глазу. Поспи-ка от таких известий! Только и оставалось надеяться, что Комель с матушкой благополучно добрались до Торуги. И если не князь их принял у себя, то хотя бы дядька Борис. Он-то ни за что не даст Дара в обиду! Вдруг и остальным лешакам поможет?

Но уверенности у Яринки не было ни в чём. Она отодвинула миску с остывшей кашей в сторону, уронила голову на руки да так и застыла в полудрёме, больше напоминавшей чей-то наведённый колдовской морок.

И просидела так до самого рассвета, пока не запел в курятнике петух и не хлопнула с размаху сначала калитка, а потом и входная дверь.

– Едут! Едут! – Маришка Евсеева с воплем влетела в избу в одном летнике, натянутом сверху прямо на старую рубаху. – Вставайте, едут!

– Да что ж ты орёшь-то, полоумная, дай Господь тебе здоровья! – сердито рявкнула бабка, поднимаясь с лавки. – Как тресну по лбу хворостиной, чтобы людей добрых спросонья не пугала!

– Кто едет? – высунулась с полатей Варька.

– Сам князь Мирослав! – Маришка ткнула пальцем в окно. – С дружиной! Сотни полторы конников, не меньше! И все к нам!

* * *

Дел у деревенских с утра до вечера тьма-тьмущая. Коров подоить да к пастуху в поле выгнать, задать корма оставшейся в хлеву скотине, протапливать гумно с ригой да следить внимательно, чтобы и урожай просох, и пожара не случилось… А если вдобавок затеяна стирка или стряпня на большую семью, то можно и за весь день головы не поднять.

Но сегодня все дела и труды оказались позабыты. Жители Листвянки лишь бегали по соседям да толклись на улице у кабака – встревоженные, хмурые. Пастух Ерёмка, который должен был уже выгонять коров на пастбище, растерянно топтался рядом.

Ибо здоровенный луг, что раскинулся вниз по косогору прямо от ульев старой Агафьи и её подворья, оказался занят. И даже за частоколом хорошо были слышны лошадиное ржание, трепет полотнищ на устанавливаемых шатрах и мужской многоголосый смех.

– Всю траву попортят да вытопчут, окаянные, – стонал Ерёмка, поглядывая сквозь щель в заборе. – Коней-то вона скока, больше сотни!

– Тут не о траве да коровах думать надо. Свои бы шкуры сберечь! – сварливо заявил староста Антип. – Вот чего самому князю в наших краях понадобилось, знаете? А я знаю!

Он повернулся к Агафье, которая стояла у калитки, оперевшись на привычную палку.

– Из-за внучки твоей! Заварила кашу с колдуном да лесной нечистью, а мы теперь всей деревней расхлёбывать будем!

Яринка, стоявшая рядом, не нашла, что ответить. Бабка тоже промолчала, и лицо её, бледное после сна, пошло серыми пятнами.

– Ну что там? – с тревогой спросил голос из толпы.

– Да вроде боем на деревню идти не думают, – сощурился Стенька, сидевший на берёзе и глядевший вдаль. – Князя вижу с воеводой, дружинников десятка два, коней седлают… Оружные, но без кольчуг. Стяг берут золочёный, с соколом.

– Конечно, для чего им кольчуги? Они нас и так посекут, ежели захотят. Мы и пикнуть не смогём, не то что защититься, – охнул Антип и перекрестился.

– Да не, – мотнул головой Стенька. – Нарядные уж очень – шапки парчовые, соболем подбитые, плащи аксамитовые на каждом. В таком виде сечь да жечь обычно не собираются. Чай, не дураки, одёжу-то поберегут.

– Да ладно?! – Маришка вдруг всплеснула руками. – А ну, подсадите меня! Я зоркая, зорче Стеньки! Мне тоже надобно увидеть!

Она сама, не дожидаясь помощи, вскочила на колоду для рубки дров и выглянула из-за забора, приложив ладонь к глазам. А затем заверещала, да так, что староста невольно вздрогнул.

– Едут! С сундуками на седлах! И Дар посерёдке всей вереницы! Красивый какой!

Маришка скатилась с колоды едва ли не кубарем, кинулась к Яринке.

– Милая моя, хорошая моя, Дар едет! – затараторила она, давясь словами и подпрыгивая на месте. – У него на седле сундучок расписной! И рубаха… алая, Яринка, алая!

И вот тут толпа ахнула, как один человек. Яринка едва удержалась на ногах – Маришка с подскочившей Варькой от восторга затрясли её так, что чуть не уронили.

Нарядный молодец в алой рубахе мог ехать в чей-либо дом в сопровождении старших родичей, да с сундуками на сёдлах, только по одной причине.

Той, о которой втайне мечтает каждая девка.

Бабка Агафья обтёрла ладонью лицо, выдыхая с облегчением, – а затем вдруг гаркнула на обеих внучек:

– А ну, чего встали как вкопанные?! Живо одеваться да причёсываться! Или опозорить листвянских на всю округу хотите?!

И вроде бы только девкам предназначался её грозный рык, но и народ словно ждал его – тут же рванул за околицу встречать гостей.

Яринка же растерялась так, что даже радости особой не почувствовала. Зато Варька с Маришкой словно с цепи сорвались – живо затащили её в избу, к печке, где стоял горшок с горячей водой, стянули старую одёжу, оставив голышом, проворно обтёрли тело мокрыми тряпицами, помогли облачиться в красивую рубаху – ту самую, из выделанного по-особому льна, который так нравился Дару. А сверху – длинное зелёное платье без рукавов, расшитое по подолу обережными узорами. Пока Маришка чесала и переплетала Яринкину косу, то и дело шикая «Не вертись!», Варька нырнула в шкатулку с подарками дядьки Бориса и достала оттуда жемчужный венчик.

– Говорила же я, что время его придёт, а ты мне не верила! – шептала сестрица, всхлипывая от радости, и всё целовала Яринку в обе щёки. Оторвались обе друг от друга, когда за калиткой раздалось лошадиное ржание и заискивающий голос старосты.

– Сюда, сюда, вот туточки можно привязать жеребчиков ваших!..

– Ишь, заелозил, лживый гусь! – фыркнула Маришка, а затем поклонилась в красный угол. – Ну, с Богом, лапушки!

* * *

Князь Мирослав выглядел старо, зим на двадцать старше дядьки Бориса. Но взгляд его был ясным и цепким, а лицо, изъеденное глубокими морщинами, имело вид горделивый, но совсем не злобный.

Он вступил во двор первым. Сразу же перекрестился и громко сказал.

– Мира и добра этому дому!

Следом зашли дядька Борис и остальные дружинники. Дара за их широченными плечами и видно не было, одна макушка в парчовой шапке торчала. Деревенские остались на улице, но зато облепили снаружи весь забор, стараясь подглядеть за происходящим хотя бы в щелочку. Только староста Антип с Прошкой рванули следом за гостями, прижимая шапки к груди. Староста ещё и кланялся так низёхонько, что бородой едва улицу не мёл. И как пополам не переломился?

– Здравия вам, гости дорогие! – пискнула побледневшая Варька, которой выпала честь открыть калитку.

Князь взглянул на неё сверху вниз, а затем развернулся к воеводе:

– Она?

– Нет, – улыбнулся тот. – Это Варвара, младшенькая. Но тоже геройская девица. Они вместе с Иваном, сыном здешнего лавочника, нашего Козимая из леса прямиком в батькины руки довезли и сдали!

– Славно, – кивнул Мирослав, и губы его тоже тронула слабая улыбка. – Ну, здравствуй, Варенька. А чего ж нас старший хозяин дома не встречает? Или нет его у вас?

– Есть, князь-батюшка, только он почти неходячий, – кротко ответила Варька. – Мы с сестрицей да бабушкой сами хозяйство ведём… А бабушка вот она, к вам спешит! Не серчайте, скотинка у нас, обиходить надобно было!

– И правильно, – взгляд князя потеплел. – Животина ждать не может, пока люди важные дела порешают. Хорошее подворье у вас, добротное, чистое. Нравится мне. Ну, веди к хозяйке, беседовать будем.

Яринка, сидевшая в избе, вжалась в стенку у самого окошка, чтобы никто её не заметил снаружи и чтобы при этом самой не пропустить ни единого слова.

– Здравия твоему дому, хозяюшка! – снова раздался голос князя. – Как звать-величать тебя, какого ты рода?

– И тебе поздорову, княже, – спокойно ответила бабка, будто не кричала и не волновалась ещё совсем недавно. – Агафьей меня зовут, а Еремей муж мой, стало быть, Еремеева я. А внучки – Святовы, только батька с матушкой померли от лихоманки много уж зим назад. Мы их и вырастили, надеюсь, что достойными людьми.

– Ну, народ говорит, что достойными, – Яринка прямо почуяла, что князь усмехается, но по-доброму. – Я, собственно, по этому делу к тебе и приехал.

Мирослав прокашлялся и заговорил громче, чтобы и за забором люди его услышали.

– Служба моя нелегка, обо всём крае приходится заботу вести. В делах помогают мне соколы ратные, что защищают народ от захватчиков да иной всякой погани. И есть среди прочих сокол из близкого мне семейства, которое поколениями рождает лучших людей, за каждого поручиться могу. Звать его Данияр Мстиславский, и про него наверняка ты тоже слыхала.

Яринка вцепилась в подол платья, пытаясь удержать руки, враз заходившие ходуном. Это что же… Сам князь пришёл о браке договариваться?! К простой девке? Да где ж такое видано?

– Не может быть, это мне помстилось, – с тихим стоном потёрла она виски.

Но следующие же слова развеяли её сомнения в пух и прах.

– Поведали мне, что имеется в вашем дворе нежная горлинка, без которой он ни есть, ни спать не может. Украла та птичка ни много ни мало, а Даниярово сердце. И надо бы уворованное вернуть, да не хочет хозяин бывший. Пусть, говорит, она взамен мне своё сердце отдаст, а иначе я не согласен. Такие вот дела, Агафья. Что скажешь? С твоего двора птичка, тебе и ответ перед людьми держать.

Бабка молчала, и неудивительно. Стороны жениха и невесты на сватовстве всегда старались поразить друг друга велеречивостью. А неграмотной деревенской старухе, пусть и умной да смекалистой, трудно сразу подобрать слова, чтобы не ударить лицом в грязь не только перед княжьими людьми, но и перед всей деревней. До конца жизни ведь сказанное не забудут!

Яринка не выдержала и осторожно просунула нос между оконных ставней. И как раз вовремя.

– Еремеевы да Святовы ежели и брали чужие сердца, то расплачивались за свои деяния до последней капли, – с хитрой улыбкой сощурилась Агафья. – Только не всё так просто. Зорок ты, княже, со своего двора далеко глядишь, но своих птичек я ращу больше пятнадцати зим. И могу поклясться, что тихой нежной горлинки на моём подворье отродясь не водилось. А вот соколушка имеется, Яриной люди кличут. Птичка эта обхитрила злого колдуна и выпустила на свободу не только сокола Мстиславского, но и остальных украденных в своё время мальчишек. И много ещё хорошего людям сделала, я за неё тоже могу поручиться как за себя. Вот только не бывают соколицы ни тихими, ни робкими, ни молчаливыми. Вровень с парой своей летают. Не знаю уж, согласится ли твой Данияр на подобную замену?

Яринка растроганно шмыгнула носом. Однако и запереживала – вдруг князю бабкины дерзкие речи не понравятся? Но нет, Мирослав довольно хмыкнул, а затем обернулся:

– Ну, Данияр? Правду ведь хозяйка молвит. Храбрая да умная жена, которая и чернокнижника не испугалась, не рукавица, её за пояс не заткнёшь, коли надоест. Потянешь ли?

Дар шагнул из-за отцовой спины, не поднимая взгляда. Ибо время нынче такое: главным виновникам радостного события нужно вести себя скромно, на окружающих не пялиться и открывать рот, лишь когда о чём-то спрашивают. А говорить да нахваливать должны родня и поручители.

Но сейчас от его решения зависело всё. И потому народ за забором и во дворе в ожидании ответа, кажется, и дышать перестал.

– Потяну, – сказал он негромко, но твёрдо. – И будет моё крыло ей опорой до скончания дней. А что нрав у супруги не слишком тих да кроток… Так иная меня из подземелья бы не вызволила. Наоборот, сама бы сгинула.

– Ура! – завопил за забором Стенька, кидая шапку вверх, и следом подхватили остальные деревенские. А Яринка смотрела, закусив губу, как два рослых дружинника ведут к князю деда, с трудом перебирающего больными ногами, и как едва завидев калеку, дядька Борис первым спешит к нему навстречу.

Едва ударили по рукам, скрепляя уговор, как князь уже развернулся к крыльцу.

Яринка поняла, чего он ждёт, и сама шагнула к выходу. Хотя коленки тряслись так, как и у колдуна в хоромах не бывало. Распахнула двери – и подворье снова огласилось ликующими воплями. Маришка и Варька, румяные от радости, подхватили её под руки и помогли спуститься с крыльца. Она, конечно, и сама бы справилась, да нынче не положено. Тем более в длинном наряде, в котором с непривычки и запутаться легче лёгкого.

– Ну, что скажешь, Ярина, соколушка ясноглазая? – улыбнулся ей Мирослав. – Готова ли взять в мужья Данияра из рода Мстиславских, быть с ним в болезни и здравии, в богатстве и бедности? По собственной ли воле это делаешь?

Яринка подняла глаза – Дар стоял за спиной князя. Щёки его полыхали алым, и праздничная рубаха из блестящего заморского шёлка это лишь подчёркивала. Чёрные с проседью волосы были обстрижены и теперь едва касались кафтанного ворота, расшитого жемчугом и золотыми нитями. Высокий, гибкий, ровнёхонький, как молодой тополёк.

Её жених, её нечаянный лесной владыка. Теперь уже точно, и перед людьми, и перед Богом.

И она тихонечко выдохнула, чувствуя, как у самой ползёт по щекам румянец.

– Я ради него пройду подземелье колдуна ещё раз, если понадобится, князь-батюшка. И другого в супруги никогда не захочу.

За забором вновь послышались радостные возгласы.

– Добро, – кивнул князь, дождавшись, пока они стихнут. – Тогда свадебку сегодня и отпразднуем. Чего время терять?

– Как сегодня?! – ахнула Агафья, забыв про всякую почтительность. – Это ж пир подготовить надобно, да на всех! Ваших полторы сотни, коледовских без малого сотня… У нас и припасов-то столько нет!

Она аж с лица сбледнула – разве так можно? Впопыхах даже кошки не родятся, а тут старшая внучка замуж за наследника знатного рода выходит! Да, их семейству воеводу Мстиславского в богатстве да роскоши нипочём не переплюнуть. Но было бы в запасе хоть несколько дней, уж как-нибудь бы выкрутились! Что-нибудь бы заняли, остальное купили или поменялись на мёд да сметану… А за половину дня как всё успеть?!

Но князь только усмехнулся.

– Сейчас ратных в ближайшие поселения отправлю, чтобы народ созывали в помощь на пиру, какого Листвянка и окрестности в жизни не видывали. И съестными припасами добрые люди поделятся, и утварью подороже да попригляднее, так ведь?

Он кинул взгляд на забор, за которым галдели, обсуждая сватовство, местные жители, и произнёс слова, схожие с чародейским заклятием, против которого в целом мире не существовало защиты:

– За содействие плачу золотом! Каждому!

Ох, какая суета поднялась! Народ кинулся по избам да погребам, сверкая пятками. Десяток ударов сердца – и за калиткой только пыль столбом встала.

Глава 13

Возвращение лешака

По-хорошему, можно было потратить на подготовку к свадьбе гораздо меньше сил. И главное – обойтись благословением родителей, как и делалось испокон веков в поселениях без церквей. Никто бы и думать не посмел, что брак этот недействителен.

А со свадебным пиром справились бы гуртом, ибо народ на обещанное золото и впрямь съезжался даже с окрестных деревень. И чего только не везли с собой! Коровьи и бараньи туши, солёные и мочёные яблоки, грузди да рыжики, хмельной мёд в бочках – целыми телегами. Листвянские бабы, кое-как закончив домашние дела и выгнав скотину на дальнее пастбище, затеяли стряпню на огромную прорву едоков. В каждом доме пеклись пироги или хлеб, процеживался квас, доставалась из погребов брага, готовились на закуску сало, зелёный лучок и сбитое маслице с травами. Чего ещё желать для праздника, неужто мало?

Однако князь был непреклонен – сын воеводы с невестой должны венчаться, и точка. Поскольку самая большая (и ближайшая же) церковь Лесистой Балки стояла в Коледовке, туда и отправились.

Выехали в полдень, когда у Яринки от суеты голова уже пошла кругом. А до этого была баня, где листвянские девицы по традиции намыли да напарили её как следует, наново расчесали и переплели косы. Евлашка с хитрым видом напомнила, что надо бы невесту после парения обтереть насухо пряником, который затем полагалось скормить супругу, – «для крепкой любовной привязанности».

Но остальные девки не дали.

– Нечего бесов тешить! Или нарочно подбиваешь, чтобы Яринка грех на душу взяла? – возмутилась Маришка. – Дар и без пряников её любит, иначе не пошёл бы нашу деревню спасать, зная, что раскроет лешачью натуру.

Наряд Яринке привезли из Торуги: парчовый, тяжелющий, только нижних рубах две штуки, а сверху платье, жемчугом шитое, да душегрея. И сапожки узорчатые из тончайшей телячьей кожи, которые впору на полку поставить для любования, а не ноги в них совать и по грязи брести. А в сундучке, что вёз на седле Дар, оказался золочёный венец с драгоценными камнями, при виде которого Евлашка аж позеленела от зависти.

Самой же Яринке было всё равно. Она так устала за эти полтора месяца ожиданий и тоски, что готова была идти замуж хоть в рубище, лишь бы от них с Даром все отлезли наконец. И даже восторженные охи-вздохи подруг, вполне себе искренние, не радовали.

«Хоть бы никто не перегородил жениху путь, ожидая выкупа, – мрачно думала она, выходя за калитку, где стояла изукрашенная повозка, запряжённая тройкой лошадей. – Так хочется, чтобы поскорее уже закончилась вся эта кутерьма».

Слава Богу, дураков требовать с сына воеводы или его дружек выкупа в Листвянке не нашлось. Традиции традициями, а князь ясно дал понять – времени немного. Надо обернуться туда-обратно до заката.

И они поехали. Дар, тоже вдоволь напарившийся в баньке старосты, куда Антип зазвал их с частью дружины, – впереди, верхом на жеребце. Ибо жених невесту-то из дому забирал и в повозку усаживал, но на этом дело и кончалось. Ехать с ней на венчание бок о бок считалось постыдным. Поэтому Яринкину честь по дороге блюли Варька с Маришкой. Точнее, больше хихикали, пели песни, угощались орехами на меду. Да гоняли дружинников, ехавших рядом в качестве охраны, но на самом деле вовсю строивших им глазки.

Сама Яринка в пути всё размышляла – ну зачем сватовство и венчание с гулянкой затеяли в один день? Какая причина за этим стоит? Спешка, как мудрые люди говорят, при ловле блох нужна. А бракосочетание лучше бы, наоборот, на несколько дней растянуть, ради соблюдения всех традиций.

Доходить до неё начало только в церкви, когда на заключение брака зачем-то позвали ещё и коледовского старосту, который не сводил глаз с жениха. Дар стоял рядом с Яринкой, держа в руках зажжённую восковую свечу, и только улыбался тихонечко, когда отец Дионисий кропил их обоих святой водой. Крестился, как положено, на вопросы священника отвечал без запинки и промедления. А рядом плакали воском тоненькие свечки на подставках-кандилах, дышалось хорошо и благостно, и горечь на сердце Яринки постепенно сменялась тихой безмятежной радостью.

И когда Дар снял с невесты покров и осторожно, почти целомудренно коснулся губами её рта, староста выдохнул – громко и будто бы с облегчением.

На выходе из церкви новоиспечённых супругов встретила огромная толпа. Уставшая Яринка наблюдала за происходящим словно со стороны: лица у людей довольные, а взгляды любопытные. И шепотки то и дело летели над головами: «Ну как? Жених-то от водицы святой не порос корой да сучьями? И икону целовал, и креста не чурался? Чудны дела твои, Господи!»

Бабка оказалась права. Лешаки побывали в церкви в тот же день, как явились с отрядом дядьки Бориса в Коледовку. Кто бы иначе пустил их в людские жилища? Вдруг и впрямь нечисть под видом человека? Однако многим и этого оказалось мало, Комеля вон с матушкой выгнали из родного дома, не посрамились. Хорошо, в живых оставили.

И теперь Яринка прекрасно понимала, для чего князь затеял сыр-бор с венчанием, да не в городе, а в селе, где располагалась ещё и самая большая в Лесистой Балке ярмарка. Потому как толпа народу на ней бывает регулярно. А значит, местные ещё долго будут в подробностях рассказывать всем и каждому, как в их церковь в конце лета привёз невесту наследник воеводы Мстиславского – да, тот самый, который лешаком больше десятка зим ходил. И венчался, как приличный человек, весь ритуал от начала до конца прошёл. И благословение батюшки принимал. И ничего жуткого или постыдного с ним не произошло.

Назад, с лёгким сердцем, ехалось намного веселее. Варька с Маришкой пели во всё горло и шутили, Дар, уже на правах мужа перебравшийся в повозку, со смехом рассказывал, какие у батьки на подворье есть индюки: иноземные, толстые, шубу чёрно-сизую на себе носят, бородами трясут, лопочут чего-то, а сами важные, словно листвянский староста! А Яринка хохотала до слёз, представляя Антипа в виде индюка. И девки хохотали вместе с ней. И видно было, что обе они совсем Дара не боялись.

А когда на закате подкатили наконец к Листвянке, их встретили деревенские на воротах и отправили на луг, где стоял княжий лагерь.

И Яринка онемела от восторга, увидев столы с яствами, что уходили вдаль едва ли не на треть версты. И гусляров, нарядных, как те иноземные пташки. И местных девиц, уже вовсю кокетничавших с приезжими молодцами. И гостей из соседних деревушек – не меньше двух сотен. С дружиной да местными жителями и целая армия получится.

Ох, и загремел праздник на всю округу! Бренчали по струнам гусляры, свистели в дудки приглашённые скоморохи, а дед Еремей, которого княжьи соколы донесли к столу на руках и усадили на одно из самых почётных мест, знай хлопал себя по коленям в такт их пляскам. И заливалась слезами радости старая Агафья, и смущалась под чужими взглядами, то и дело поправляя воротник горностаевой шубейки, обшитой дорогим сукном, – подарок дядьки Бориса. А сам воевода всё целовал Яринку в обе щёки и наконец-то благодарил – за спасение сына и за своё собственное. И поднимал чарку за покойных Свята и Маланью, родивших на свет такое отважное чадушко. И клялся, положив руку на сердце, что была у него до сего дня одна дочка, а теперь две, и большего счастья он желать не смеет. Разве что внуков поскорее на руки взять.

– Вы им с побратимом только имена не давайте, пожалуйста, – смеялась Яринка в ответ на его заверения. И дядька тоже смеялся. И говорил с хитрым прищуром, что заведомо несбыточные обещания дают только брехуны, а случиться может всякое, особенно если на имянаречение приедет из степей старый друг Бузулек…

И плясали девицы с княжьими соколами, и косились с обидой в их сторону местные женихи, но дружинники затеяли шуточный бой на кулаках, и после взаимного побивания парни оттаяли. И уже сами позвали гостей на новую забаву – кто кого на спор перепьёт. И заливался слезами под одним из шатров пьяненький и брошенный всеми Прошка – веселиться его никто с собой не позвал, а Антипу, половину вечера беседовавшему с князем о важных делах, было не до сына.

И лишь Евсей, отец Маришки, притащивший новобрачным в дар целый ворох новёхоньких резных игрушек «для малых детонек», с одобрением качнул головой.

– Ничо-ничо, это гниль из него выходит нутряная. Батька с маткой заласкали в детстве, залюбили, а надо было ремня вовремя выдавать. Глядишь, и не вырос бы таким чучелом.

А когда настала ночь и из-за туч выкатилась луна, с одобрением взиравшая на творившуюся внизу свадебную свистопляску, Дар увёл Яринку назад в бабкин дом, но уже в горницу на чердак, где новобрачным приготовили ложе на широком и крепко сбитом топчане. Сама Агафья с хитрой улыбкой заявила, что они с Варькой и дедом явятся домой к рассвету.

От сопровождающих с неизменно похабными песнями да прибаутками избавились быстро, вручив у калитки пару кувшинов с хмельным питьём. Те для соблюдения традиций поорали всякую срамоту за забором ещё чуток да затихли.

И лишь здесь, в тишине, что пахла соломой да свежими простынями, Яринка, снявшая тяжёлый наряд, с облегчением выдохнула. Поклонилась шутливо Дару, которого, по старой традиции, ей теперь надо было разуть. Ведь испокон веков девушки снимали мужьям обувку на брачном ложе, тем самым доказывая свою покорность и смирение. А мужья, если любили свою жёнушку и хотели её порадовать, подкладывали под пятку подарочки, маленькие, но недешёвые: ожерелье, кольцо или серьги из серебра с каменьями.

Дар с хитрой улыбкой вытянулся на перине и поднял ступню повыше – давай, мол. Тогда-то она и обратила внимание, что сапоги на нём не те, в которых он ездил на венчание, а совсем новые. И сидели они по ноге нехорошо – что-то сильно мешалось внутри. Радостно взвизгнув от предвкушения, Яринка потянула сапог на себя – и замерла, когда на пол со звоном посыпались монеты.

На её памяти ни одна из знакомых девиц не находила у мужа в сапогах золото, ещё и горстями.

– Дар, ну куда мне столько? – аж растерялась она. – На эти деньги можно целую деревню отстроить! В два раза больше нашей! Или огромный постоялый двор открыть!

– Открывай, если желаешь, – согласился Дар, наблюдавший за ней с ласковым прищуром. – Женщине твоего статуса надо иметь дело по душе. И хорошо бы оно прибыль какую-никакую приносило. Твои личные деньги будут, которые никто и никогда не посмеет забрать.

И протянул к ней руки.

– Но это всё потом. Не хочу о делах сегодня ни говорить, ни слышать. Иди ко мне. Умру сейчас, если тебя не обниму.

Нынешним утром сестра с подругой впервые плели ей две косы – как невесте, которая вернётся домой из церкви уже замужней женщиной. Нынешней ночью Дар самолично их расплетал, пропуская орехово-рыжие пряди между пальцев, зарываясь в них носом. Яринка, млея от удовольствия, только и успела подумать, что муж не станет обрезать ей волосы, тем самым будто бы отсекая от старой жизни, как делали во многих семьях. И что это хорошо – косища у неё роскошная, толщиной в руку. Жалко такую портить.

А потом ей стало вовсе не до размышлений.

На этот раз спешить им было некуда, да и скрываться не от кого. И пахла чистой шерстью перина, явно новая, купленная за княжье золото у людей, шивших её для себя, а потому на совесть. И валялись на полу шёлковые ленты из невестиных кос. И сияли в открытом окошке звёзды, так ярко, будто тоже радовались за соединившуюся, наконец, пару.

Нынешней ночью за те стыдные и восхитительные ласки в шалаше под Коврижкой Дар воздавал сторицей. И Яринка словно сгорала заживо, сначала от смущения, а затем – от невероятного восторга. И плыл розовый туман перед глазами, и было тяжело дышать, так крепко стискивал её в объятиях муж. Но остановить его она не могла, да и не хотела.

Ибо ничего нет на свете слаще любви. Слаще горячего шёпота, от которого по обнажённой спине бежали мурашки, слаще ласк – то невероятно нежных, то почти на грани с грубостью. И Яринка даже не сказала бы сходу, что понравилось ей больше. А Дар и не останавливался, то подминая её под себя, то, наоборот, опрокидываясь спиной на топчан, и Яринка уже сама взбиралась сверху, склонялась с поцелуями к любимому лицу, бледному в скудных отсветах масляной лампы. И тоже не могла остановиться. Тонула в чёрных глазах, шальных и пьяных безо всякого хмельного мёда.

И лишь перед рассветом, когда она вытянулась на смятых простынях, прислушиваясь к звону в непривычно пустой голове, Дар наконец-то пробормотал:

– Соскучился, сил никаких нет.

– Я почувствовала, – хихикнула Яринка, перекатываясь на спину. – И поняла, насколько же быстро и бестолково у нас всё вышло тогда, Ну… после победы над колдуном.

– Да уж, маху я тогда дал изрядного, – Дар тихонько рассмеялся. – Похвалялся перед тобой, что видел всякое и знаю больше восточных султанов, а как до дела дошло… Ну ничего, в этот раз нашлись добрые люди, наставили на путь истинный.

И он зафыркал, уткнувшись носом в подушку.

– Нас же видели с тобой караульные и рассказали потом остальным – не при отце, конечно. А рядом Козимай крутился, так он возьми и брякни, мол, ничо там интересного не произошло, ибо невеста – девка невинная, и значит, неопытная, а жених и того хлеще. Ведьмами брезговал, в попойках на подворье колдуна не участвовал, даже за бабами на сборе ягод и во время купания не подглядывал. Сбежит, мол, невеста от него рано или поздно. На кой ляд такой недотёпа в супружестве нужен? Он и не знает, поди, с какой стороны к бабе пристроиться!

– Чего?! – возмутилась Яринка. – Ему-то какое дело?! Вот уж подходящее имечко ему колдун дал, Пенёк – он и есть Пенёк!

– А ему вечно до всего дело есть, натура такая. Ну, парни-то сегодня в бане мне и объяснили… всякое. Ольг, Стёпка и ещё двое. Хорошо, отец с нами не пошёл. Я и без этого чуть сквозь землю сначала не провалился от их россказней. А теперь понимаю, что не зря посидели. Где бы я ещё узнал, что бабьи, эммм, телесные восторги могут один за одним идти, ежели мужик постарается, как следует?

И Дар ей подмигнул, да так многозначительно, что Яринка вспыхнула до корней волос.

Нет, про то, что иные мужики болтливее самых языкастых сплетниц, она знала и раньше. Про то, что любят срамоту обсуждать всякую, – тем более. Но чтобы вот так?..

А потом поразмыслила чуток и поняла, что это хорошо. Абы с кем про постельные утехи говорят только малоумные хвастуны типа Прошки. Среди оружных соколов дядьки Бориса таковых не водилось точно. А значит, дружина Дару точно доверяла и нелюдем не считала.

Яринка расстроенно потёрла лоб – думки о Комеле с матушкой и об остальных лешаках не давали ей покоя. Дар как почувствовал – снова заговорил, уже другим тоном, тихим да печальным.

– Я почему так долго к тебе не ехал? Лесные начали в городище приходить, правды у князя искать. Первым Комель с матерью явились, а затем и остальные, кто верхом, кто пешком, а кто и в телеге, с переломанными ногами. Неласково их дома встретили… Ветке – помнишь такого? – особенно не повезло. У него мать с отцом и прочие родичи померли, только трое младших братьев осталось. И они, чтобы долю наследную ему не выделять, обвинили его перед всей деревней в колдовстве. Хорошо, что их Поплушка около Зауголья рядышком, монахи его у толпы отняли да к себе увезли. Ну и лежит в келье четвёртую седмицу, не встаёт. И неизвестно, когда встанет.

Дар приподнялся и сел, опустив голову. Пялился вниз, будто пытаясь разглядеть на половицах некий диковинный узор. Яринка примостилась сзади, прижалась щекой к его спине, аккурат промеж лопаток. Было очень стыдно, от жалости к несчастным лешакам хотелось плакать. Понавыдумывала себе всякого, а на самом деле…

– Князь тогда рассердился крепко. Ведь без лесного войска дружина нипочём бы Твардоша с его умрунами не одолела. И за такой подвиг народ заплатил им проклятиями да побоями! В Торуге тоже пытались тех, кто пришёл за помощью, в тёмных проулках поодиночке отлавливать да колотить, чем ни попадя. Ну и не выдержал Мирослав – в один день без малого тридцать человек на площади вздёрнули. И в Поплушке – сразу десяток, братьев жадных да тех, кто им подсоблял. А потом задумался. О том, что повесили подлецов не зря, и виру побитым за причинённый ущерб жители тех деревень выплачивать будут ещё долго, ибо нечего защитников калечить. Но всё равно народ-то напуган. А вдруг обиду затаит? Вот тогда про нас с тобой и вспомнили…

– Я ещё с утра это поняла. Когда свадьбу одним днём решено было справить, а нашего мнения никто не спросил, – вздохнула Яринка. – И непременно венчаться, да в многолюдном поселении. Чтобы все видели: ты не нечисть и никогда ею не был. А значит, и остальные лешаки тоже.

– Знал всегда, что ты у меня не только храбрая, но и умная, – Дар поцеловал её в тыльную сторону ладони. – Прости, что так вышло. Думал, поженимся как люди, сватовство честь по чести устроим…

– Да ладно, ты знаешь, сколько поколений листвянские будут вспоминать, как к бабке Агафье сам князь приехал невесту за сына воеводы просить? – Яринка невольно захихикала. – Вот только я не поняла, зачем? Почему не отец, не дядька какой-нибудь?

– Чтобы уж точно старики твои не отказали. А народ здешний самолично видел и потом другим бы передал, что князь не озлобился. Негодяев наказал по справедливости, это верно. Но к добрым людям у него совсем иной подход. Опять же, кубышку с золотом ради нас с тобой расчехлил.

– Ох, ну про кубышку здешний люд и вовсе до скончания времён не забудет. Это ж и приданое дочерям справить, и коровёнку или пару овечек прикупить, и припасы на зиму сделать, и печи в избе починить – на всё хватит, и ещё останется!

– Так и я о чём? Кто на свадьбе помог – милость княжескую запомнит накрепко. А повешенные… Значит, сами заслужили. Так и рассудят со временем. И от лешаков, глядишь, отстанут потихоньку.

– Мудрено всё как, – Яринка с изумлением покрутила головой.

– Глупцы правителями не становятся, сердечко моё. Это ж целая наука – и виновных наказать, и милосердных облагодетельствовать, да так, чтобы и народ довольным остался. Мы только об одном беспокоились: что тебя успеют замуж спихнуть за кого угодно, хоть за этого… рукоблуда немытого, – Дар скривился. – Лишь бы чудищу лесному не досталась. Потому и приехали с частью дружины. Князь так отцу и заявил – девицу в любом случае заберём, даже если с другим уже окрутили, она твоему сыну первому клятву дала. А от поселения камня на камне не оставим, чтобы другим было неповадно.

Яринка вздрогнула. Как же хорошо, что всё обошлось! Князь-то не лиходей, но для острастки остальных мог запросто и деревню дотла спалить, если бы листвянковцы что-нибудь эдакое учудили. А потом также раздать золото на их свадьбе, и уже чужие люди плясали бы да веселились, старательно не замечая пепелища под боком…

«Правду старики говорят: неведомо, что страшнее, княжья злоба или его же милость, – хмуро подумала она. – Тем более одно в другое может перетечь за краткий миг».

А затем увидела, что и Дар загрустил окончательно: похоже, что-то ещё его мучило и уже который день. И смотрел он не на любимую жену, по которой вроде как очень скучал, а в окошко.

Туда, где за деревенской околицей и полем ржи тянулись в светлеющее небо верхушки высоченных сосен.

– Но я думаю, люди не так уж и неправы, – вдруг шепнул он с горечью. – Сколько себя помню, я мечтал вернуться домой, к матери и отцу. Отчаянно верил, что они у меня есть. А теперь, когда всё сбылось… Мне тоскливо. Город огромный, хоромы высокие да богатые, торжище – и за день не обойти, народу вокруг уйма живёт. Из окна батькиного терема порт видно с иноземными кораблями, любуйся – не хочу! А я спать не могу, по ночам сосновый бор вижу, Михрютку, Секача, остальных. Глаза открою – потолок над головой, постель богатая, дубовая, одеяло да перина на лебяжьем пуху… Тошно мне в ней, как бескрылому птенцу в высоком гнезде. А ещё травы да цветы в отцовом саду со мной говорят, куда бы ни пошёл – везде их шёпот слышу. Такое ощущение, что умом тронулся. И сегодня – веришь, нет? – еле сдержался, чтобы не дёрнуть тебя с повозки на седло да не скрыться в чаще. Одна мысль остановила – а дальше что? Под кустом жить будем? Или в берлоге медвежьей? Так я без лешачьих сил, нас первый же дикий зверь сожрёт. А твои бабуля с дедом как? А отец с матушкой?

Дар развернулся к Яринке и уткнулся ей лбом в плечо.

– Ведь чуял, что будет у тебя со мной одна морока. Никудышный я муж. Люблю тебя всем сердцем, жизнь готов отдать… Но рвёт меня пополам, одна половина к тебе тянется, вторая…

Он произнёс последнее слово одними губами, но Яринка сказанное прекрасно поняла.

«Домой».

Как поступила бы добрая жена? Утешила бы сладкими речами да ласками, убаюкала нежностью. Уложила спать, сказав, что утро вечера мудренее и надо просто потерпеть да привыкнуть. Злая – непременно упрекнула бы новоиспечённого супруга в том, что во время брачной ночи надо совсем иными делами заниматься и, вообще, взрослый мужик не должен хлюздить, будто капризное дитя.

Яринка не знала, к какой из жён она ближе, но зато бабкины наставления помнила наизусть. Как и историю незнакомого ей Чурбана, первого лешака, которого невеста вызволила из лап Твардоша. Жил он недолго и плохо, колдун уверял, что из-за болезни.

Но что, если нет? Наверняка Чурбан тоже со временем начал спать на улице, слышать голоса деревьев и трав, тосковать среди людей. Но молчал, чтобы не навлечь чужой гнев на себя и жену. Потому и сгорел, как свечка, – от лютой кручины. И даже любовь не спасла.

Яринка и сама теперь знала, каково это – чувствовать, что нигде на земле тебе нет места. И ещё понимала, что без Дара ей жизни не будет, ни хорошей, ни плохой.

Поэтому она обняла его крепко-крепко, коснулась губами затылка и отодвинулась, вставая.

– Пошли, родной.

– Куда?

– На опушку. Попробуем позвать лесового владыку да поговорим, попросим совета. Вдруг соизволит к нам выйти?

– Сейчас?! – изумлённо уставился на неё Дар. – У нас же свадьба! Первая ночь, от которой, по тем же поверьям, зависит вся дальнейшая супружеская жизнь!

– Так правильно, – утешила его Яринка. – Нехорошая у нас жизнь с тобой начнётся, если прямо сейчас не решим, как быть. Ты одним глазом на меня смотришь, а другим в лес. Эдак и окосеть недолго! Зачем мне косой муж? Я, может, хочу, чтобы мне местные девицы завидовали! А так они смеяться будут…

Дар расхохотался, да так, что аж слёзы выступили. А затем обхватил Яринку за ноги.

– Порой мне кажется, что не заслуживаю я такого счастья, как ты, – прогудел он, уткнувшись носом ей в коленки.

Яринка подумала над его словами – и не стала спорить. Доброй женой, как оказалось, быть не только приятно, но и выгодно!

– Заслужишь ещё. А теперь одевайся скорее. Нам бы вернуться до прихода бабки с дедом.

* * *

Испокон веков пару, что сочеталась браком, старались оградить от всяческого зла, причём любыми доступными способами. Вдруг боженьке с небес плохо слышно? Он-то высоко сидит, а нечисть да лихоманки – вон, за калиткой. Невидимые и оттого ещё более опасные.

Поэтому люди молились перед святыми в церкви или дома и жгли травяные скрутки, призванные защитить от злой ворожбы. Вешали на шею крестик на верёвочке и пускали родичей да дружек жениха бродить вокруг избы, где ночевали молодые, стучать колотушками по металлу, ругаться непотребными словами. Чтобы вся окрестная нечисть, желающая «спортить» невесту или наслать на молодого мужа невстаниху, в ужасе разбежалась куда подальше.

Вот и сейчас через калитку выйти не получилось даже тихонечко – около неё на лавочке сидел Ольг в кольчуге. Рядом стояли щит да палка с железным набалдашником.

И сидел он не один.

– Ты мне сразу приглянулась, как увидел, – ворковал он, будто голубь, Яринка аж ушам не поверила. И это тот самый зубоскал-насмешник, который непотребно шутил в сторону Варьки и учил Дара срамным делам по бабьей части?! – Славная ты, весёлая, как птаха лесная. Тебе бы в богатой горнице песни петь, а не на здешнем репище день-деньской ковыряться, себя уродовать…

– А ну руки убери! – строго заявила Маришка, кутавшаяся в тёплый платок. Но отодвигаться не стала. – Я честная девица! А то вы, городские, сами не хуже соловья поёте, а потом…

Дружинник даже не рассердился.

– Знаю, что честная, мне уже… сказали потихоньку, какая ты. И я не шутки шутковать с тобой уселся. Говори, как на духу, жених у тебя имеется?

– Может, имеется, а может, и нет, – загадочно ответила Маришка после заминки. – Батька тебя в любом случае ко мне не подпустит, хмельного. Не поглядит, что княжий сокол, как огреет оглоблей, будешь знать!

– А я к нему пойду не раньше, чем весь хмель из тела улетучится. Я ж не дурак, – хмыкнул Ольг. – Ты мне только ответ дай, ласточка. Есть жених у тебя или нет? А то, может, и надеяться мне не на что? И уеду я домой с разбитым сердцем?

– …Во чешет-то! – тихонько присвистнула Яринка, стоявшая по другую сторону забора, – Аж заслушаться можно! Как бы не обидел он Маришку-то. Она наша с Варькой подруженька.

– Не обидит, – помотал головой Дар. – Он с девицами обычно иные беседы ведёт. И отстаёт быстро, если от ворот поворот получил. А тут, похоже, с утра знакомство затянулось, я видел, как он на неё поглядывал по дороге в Коледовку. Чуть шею себе не свернул, всё назад озирался, на вашу повозку.

Выходить им пришлось через дырку в заборе, заделать которую руки ни у кого так и не дошли. И через колючие смородиновые кусты. Как хорошо, что Секач своей тушей ещё в середине лета продавил между ними отменную тропинку!

Здесь было уже тихо, лишь из шатров на лугу доносились редкие нетрезвые голоса. Яринка порадовалась, что хватило ума спуститься в пустую избу и найти не только привычную одежду, но и кожух. Без него в лесу было бы уж совсем зябко.

Они обогнули косогор и ржаное поле, с фырканьем и смешками пробежались через травяную полянку, сплошь усыпанную холодной росой, что так и норовила стечь незваным гостям за голенища сапог. Небо на востоке вовсю светлело, однако лес ещё спал, укрывшись тулупом из клочьев тумана да теней. И птиц не слыхать – ночные задремали в дуплах да на ветках, а дневные ещё не проснулись. Даже нечисть, говорят, дрыхнет в это время, ибо жрать да обескровливать ей просто некого.

Но Яринка почему-то совсем не удивилась, увидев на опушке леса костёр. В том же самом месте, где в ночь Ивана-травника они с Даром решили стать женихом и невестой. И призвали огонь в свидетели их брачной клятве.

А около него на брёвнышке сидел мужик. Самый обычный, ни молодой, ни старый, с ровнёхоньким лицом, на которое смотреть приятно, а вот запомнить – почти невозможно. Борода по грудь прикрывала ворот домотканой рубахи. На кудлатой голове – шапка из потёртых да выцветших лоскутов. И кафтан вроде бы недешёвый, с блестящими пуговицами, а надет странно: не только наизнанку, все швы наружу торчат, но и левая пола на правую запахнута. Портки наоборот, старенькие, на коленях заплатки, снизу лапоточки, и те напялены сикось-накось: правый на левую ногу, левый – на правую.

Прежде чем Яринка успела ахнуть и замереть на месте от внезапной догадки, мужик поднял голову. Глаза у него были яркими и зелёными, словно молодая листва после дождя.

И тогда она с почтением поклонилась, и Дар сделал то же самое. И мужик ответил им кивком и улыбкой. А затем указал рядом с собой – садитесь, мол.

И лишь когда оба уселись – Дар поближе, Яринка чуть поодаль – заговорил:

– Пришли наконец.

Голос у него тоже оказался самым обычным. И захочешь – не опознаешь потом.

– Пришли, – согласился Дар.

Мужик внимательно глянул на обоих и усмехнулся:

– И что прикажешь с вами делать?

Дар снова ответил за двоих.

– Сами не знаем, лесной владыка. Потому к тебе за советом и явились. Знаешь, небось, как проклятых в Торуге да по деревням встретили неласково.

Сияние в глазах мужика чуть попритухло.

– То и моя вина. Надо было вам хоть немного силы оставить, защиты ради, – закряхтел он расстроенно. – Но думал, отстанут от вас быстрее, коли увидят, что лешачьего в вас ни капли нетути, всё сплошь человеческое. А ведь давно бы уже понять пора, что из себя людская натура подлая представляет…

Яринка была согласна с каждым его словом, но всё же не смолчала.

– Батюшка, не все ж люди такие. Мы с сестрицей разве что худое сделали тебе или твоей вотчине? А наши бабушка с дедушкой?

– Верно, – взгляд лешего, устремлённый на неё, потеплел. – Вот токмо и радуюсь, на вас глядючи. Да на ведьму ту глупую, что собой пожертвовать удумала, а я не дал… Скажи, малец, а поганый боярин жив ли?

Дар покраснел в ответ на нелестное для взрослого мужика обращение, но спорить не стал. Леший – владыка всего бора, тыщи лет на белом свете живёт. Ему и князь Мирослав – малёк неразумный, и бабка Яринкина – девчонка недорослая.

– Мёртв. Как князь про дела его подлые узнал, так отправил прямо на подворье оружных три десятка, с ними отца моего и Ольгу. Хотел при свидетелях его расспросить, но не вышло. Тихомир их едва из терема увидел и сразу в бега кинулся, до того испугался. Думал, небось, что выпрыгнет через окно, там в конюшню, жеребца оседлает и поди его поймай. Да упал неудачно, прямо на здоровенный сук, что из стрехи над входом торчал. И вроде обычное дерево, а насквозь брюхо пропороло, там и помер в муках. Откуда только сук тот взялся? Мужики ж седмицу назад ему крышу перестилали, брёвна ровнёхонькие клали, гладкие. А потом на княжеском допросе, как один, божились, что промахов подобных в работе не допускают никогда. Да и боярин ведь самолично их работу проверял…

– Откуда надо, оттуда и взялся, – нехорошо осклабился леший. – Славно, коли так. Колдовки за море уплыли?

– Уплыли, – ответил Дар. – Батька с нурманами знакомыми договорился, примут их там, как боярынь. Лишь бы народ хорошо лечили да роды принимали. Князь им вдобавок распорядился из Тихомировой казны золота и серебра отсыпать, сколько на себе унесут. Новую жизнь с тугой мошной всяко лучше начинать, чем без неё.

Лесовой владыка кивнул и снова задумался. Поднял с земли палку, пошерудил ею в костре, давая дровам и огню больше воздуха. За спиной его занималась потихоньку заря – уже не розовая, словно невестин лик, а осенняя, алая, как гроздья рябины.

– Спать я скоро лягу, – вдруг сказал он. – Как Ерофеев день настанет. А проснусь весной, когда снежный покров окончательно в землю уйдёт. Но оставлять лес без присмотра больше нельзя. Колдун меня зимой-то, сонного, и споймал в собственном же логове. Сила во мне великая имеется, да только заперта она, когда я сплю, ей ведь тоже отдых нужен.

Он дёрнул неловко уголком рта, ну точно простой мужик, которому бы попросить содействия, да срамно. Ибо привык всё делать сам.

– Времена меняются. И мир вокруг тоже. Люди потихоньку понимают, что дружить лучше, чем воевать, вот как отец твой с ханом Бузулеком. От договорённостей добра всем больше, и знатным, и простым. А значит, и мне пора науку сию осваивать. Потому как не спасли меня лесные-то, ни разу у них не получилось. И на подмогу позвать не могли, заклятие языки сковало. Сталбыть, и мне помощь человеков нужна теперь.

Леший помолчал, глядя в огонь. Тоже привыкает не бояться пламени, вдруг поняла Яринка.

– Старой жизни вам не будет ни в людском мире, ни в лесном, ежели что-то одно выбрать. Ты это уж понял, остальные следом сообразят. Из чащи прежними не возвращаются, не я этот закон непреложный придумал, не мне и отменять. А вот жить на два царства вполне себе можно. Возвращайтесь в лес, мальки. Я вас в нелюдей когда-то обратил, пусть и не по своей воле, мне за вашу судьбу теперь и отвечать.

Сердце у Яринки забилось часто-часто. То ли от радости, то ли от тревоги. Что народ-то скажет, узнав, что проклятые снова стали лешаками, уже по собственной воле?

Нахмурился и Дар.

– Я князю Мирославу теперь служу, как и отец. Разве можно двух правителей над собой иметь?

– Так служи. Или я против? – даже удивился леший. – И князюшка только обрадуется, когда сила к вам вернётся. На востоке снова тучи сгущаются, хан из самых дальних степей силу копит, думает на вас войной идти. Побратим воеводин уже упреждал вас наверняка, ибо хан тот молод и горяч, жаждет подвигов ратных, а сердце его будто камень. Потому и Бузулек в его глазах – трус, однажды поддавшийся врагу. На западе тоже неспокойно, ляхи всё не угомонятся. Рос бы ты при батькином дворе – стал бы уже прославленным воином, а со временем и сотником, а может, и воеводой. Но ратному делу надо сызмальства учиться, а не в двадцать с лишним зим. Тебя в первом же бою закалённые вояки порубят на куски, батьке да матушке на горе. Ты в седле с непривычки задницу едва не отбил, добираясь от городища до Листвянки, а потом до Коледовки и назад, какой из тебя кметь?

Дар слушал, не перебивая, хотя лицо его помрачнело. Правду ведь говорил лесовой владыка. Не стать ему достойным ратником и тем более не возглавить даже собственную десятку – время упущено. А значит, и Мстиславских он в веках подвигами не прославит. Хуже позору для наследника воинского рода не придумаешь!

Но леший вдруг спросил.

– А теперь скажи – вчера на свадьбе хоть кто-то из деревенских глядел плохо на тебя?

– Глядел, – нехорошо усмехнулся Дар. – Жирный такой, старостин сын.

– Это он из зависти. А остальные? Нет ведь, ни одного злого взгляда не было. Зато девки на тебя косились, вздыхая украдкой, особенно самая высокая да чернявая. Понимаешь почему?

Яринка недовольно запыхтела. Жаль, что раньше не решилась при случае повыдергать бессовестной Евлашке космы! А теперь и нельзя – жене наследника воеводы правила вежества придётся соблюдать безукоризненно.

– Понимаю, – губы Дара тронула улыбка. – Я их лешачьей силой защитил от пожара да лиходеев. Меня весь вечер то одни, то другие благодарили.

– Ну вот. А я слыхал, как князь Мирослав на одном из привалов по дороге сюда печалился, мол, каждый иноземный прыщ так и норовит вскочить на нашей земле. И как было бы хорошо добавить к обычной дружине ещё и лесное войско! Думаешь, чего он так за вас впрягся нынче, всех приветил да защитил, а с обидчиками вообще не церемонится? Надеется подспудно, что колдовская силушка к вам вернётся и можно будет вас на подмогу княжеству выставить. Он же не дурак. Понимает, что заложных умрунов при желании и другие настряпают да своей воле подчинят, не токмо Твардош. Или конную армию зашлют, после которой от Лесистой Балки и камня на камне не останется. Но даже полста лешаков своими умениями защитят весь край! Подымут ветрище, например, который коней с седоками в разные стороны раскидает. Или потопчут ногами, ежели вырастут вровень с сосной. Огонь для леса опасен разве что, но и его потушить можно. Дунь посильнее, и вся недолга… А иноземцы ж тоже не дураки. Поглядят, кто на защиту Лесистой Балки встал, и десять раз подумают, воевать с князем или лучше не надо.

– Но ведь люди… – начала было Яринка, но леший лишь отмахнулся.

– Поворчат и перестанут. На княжьей шибеннице висеть, вывалив язык, поди, желающих во всей округе теперь не сыщешь. А как захватчики на горизонте появятся, так из нечисти поганой станете сразу защитой и опорой. И церковники слова поперёк не скажут, вот увидите. Потому как вороги жгут храмы да монастыри с тем же усердием, что и терема с сараями. А вы как ходили спокойно у божниц в избах да около святых, так и будете. И венчаться, ежели кто захочет, так пожалуйста. Вы ж не нечистики мои.

И Яринка снова не выдержала – задала давно мучивший её вопрос.

– Батюшка, а почему Михрютка креста боится, а Дар – нет, хотя оба они вроде как твоей силой наделены?

– Кто тебе сказал, что оба? – с ласковой усмешкой поднял брови мужик. – У князя вашего сколько народу в городище живёт? И скольких он породил самолично? То-то же, девонька. Я просто вотчиной своей владею, за порядком слежу. А моховики, боровики, мавки да древянки, и прочие им подобные, берутся… отовсюду, скажем так. Кто из земли, кто из воды, кто с Той Стороны, а кто и от злых ведьминых чар. Одни мне подчиняются, потому и живут вольготно. Другие не хотят, и с ними разговор у меня короткий. Но зимой, когда сплю, случается… разное.

Он задумчиво подёргал себя за кудлатую бороду, которая прямо на глазах начала зеленеть.

– Потому и мне помощь лесного войска теперь потребна. Хозяйство у меня тоже великое, почитай весь ваш край. Токмо живут в моём царстве звери да птицы, а ещё нелюди да нечисть, как вы их кличете. И уж кто горазд сверх всякой меры на пакости, так это они! Без дружины приструнить их тяжко. У муженька твоего получалось, у его товарищей по несчастью – далеко не всегда… И люди не отстают, так и норовят что гадостное сотворить порой! Но ладно разбойники, с ними справиться ещё полбеды. А ну как войско нового хана с огнём придёт?

– Это не дело, – согласился Дар, поджимая губы. – Нечего на нашу землю лезть. С добром – приходите, милости просим. Остальным же попутного ветра в спину, а кто с первого раза не понимает – осиновый сучок в брюхо. Как боярину Тихомиру.

– Ну вот. Сам уже рассуждаешь, как воевода, – одобрительно покивал леший, но Дар, как оказалось, не закончил.

– Мы можем и в лесу насовсем остаться, – задумчиво произнёс он. – Отстроим деревню, где нас никто не тронет и куда можно привести родителей да невест с жёнами. А остальные пусть в гости приезжают, для добрых людей ворота всегда будут открыты. Тракт через лес расчистим и обновим, поставим везде постоялые дворы, чтобы народ зверья да лиходеев не боялся. А ещё караваны водить можно от городища до самого Зауголья, один лешак даже табун лошадей перегонит за денёк-другой. Всем польза – и лесу, и людям, и торговым всяким делам…

– Ишь, какой прыткий, – снова поднял брови лесной владыка. – Сразу видно, чей сын. Значит, тебя главным над всеми и поставлю, если согласишься мне служить. Пойти по стопам батьки-воеводы в людском мире у тебя не получится. А вот в моей вотчине…

Он рассмеялся – уже не по-человечьи. Будто сова в тёмных ветвях заухала. И протянул Дару ладонь для рукопожатия.

И тот, подумав краткий миг, ухватился за неё крепко-крепко.

Яринка первый раз наблюдала вживую, как человек превращается в лешака. В том видении в подземелье мальчишка в темнице бился и кричал, обрастая корой и мхом, но теперь она понимала, что это проклятие его так корёжило и мучило. Сейчас же Дар просто ахнул от неожиданности – по руке его вдруг плеснула волна мха, обтянула пальцы тонкой перчаткой, скользнула через ладонь на запястье, поползла под рукав…

А затем вспыхнули ярко-зелёным глаза. И лицо будто побледнело и заострилось на мгновение, приняло хищный вид.

Морок схлынул так же быстро. На бревне рядом с ней сидел привычный Дар. Только дышал глубоко и прерывисто. А затем расхохотался, и в ответ на его смех заскрипели деревья, запостукивали сучьями, осыпали землю охапками начавшей желтеть листвы.

Сосновый бор приветствовал нового воеводу. И был рад его возвращению.

Лесной владыка смотрел на них с Яринкой с одобрением, и в глазах его словно тлели угольки.

– И вот мой наказ тебе – как свадебные гуляния закончатся, поезжай в монастырь в Зауголье. Пареньку избитому помочь надобно в первую очередь. Лес его скоренько на ноги поднимет. А затем к остальным. Говори со всеми, зови к нам. Потому как, даже если в родном доме их приняли, тоска с кручиной рано или поздно душу дотла выжгут. Потом стройтесь: место под деревню выделю, древесины справной дам, сколько душеньке угодно, ни сушить её, ни иначе готовить не надо. Как раз до первого снега успеете. А зима наступит – стерегите бор от лиходеев да слишком ретивых дровосеков. И чтобы никаких мне иноземных колдунишек в округе, поняли?

С этими словами леший хлопнул в ладоши, заугукал совой, захохотал ушастым филином и истаял в воздухе. Только ветер по опушке промчался да взъерошил Дару и без того взлохмаченные волосы.

А Яринка вдруг услышала у себя в голове тихий шелест:

«А весной, как глаза продеру да весенней силушкой напитаюсь, ты сама в гости приходи. Целебные дикоросы в заповедных уголках покажу, объясню, какие для чего нужны. Будешь и дальше всяко-разные хвори у людей да зверья лечить. Лучшей травознайкой во всём краю станешь, талант у тебя к этому делу не зря имеется. Не только воинские раны заживлять научишься, но и деда на ноги поднимешь наконец».

И она тихонечко кивнула в ответ, чувствуя, как наполняется душа щекочущей светлой радостью.

Назад шли, когда солнце уже поднималось в небеса из-за восточных гор на золочёной своей колеснице. И казалось, что сияет золотом всё вокруг. Высоченный бор, что целился ввысь сосновыми верхушками, будто княжья дружина – копьями. Море спелых ржаных колосьев до самой деревенской околицы. Крыши изб, присыпанные листвой.

– Такая красота, что и глазам смотреть больно, – восхищённо ахала Яринка, озираясь по сторонам.

– Будет ещё краше, – с улыбкой обещал Дар, щурясь на солнце, и по лицу его тоже плясали золотые блики. – Как с самыми важными делами расквитаюсь, покажу тебе чащу, куда не ступала нога человека. Там озёра чистые, будто детская слезинка. И не поймёшь, то ли вода отражает небо, то ли наоборот. Будто в сказке из батькиной книжки.

И он вдруг хлопнул себя по лбу.

– Я ж тебе всего не рассказал! Жолка грамоту начала осваивать, пока жила у нас. По той же книге, что и вы с Варварой. Матушка моя с младшей сестрицей её жалели всяко: пока мы с отцом в княжьем тереме делами занимались, гулять по саду водили, помогали вспомнить, как шить да прясть… Ну и сказки читали по вечерам. А потом показали, как буквы в слова складывать. Батька ещё удивлялся – вроде девка из простых, ещё и памяти напрочь лишилась, а читать начала быстрее, чем я в своё время. Так и отдал ей ту книжицу, когда Ольга колдовок к нурманам повезла. Дескать, новую жизнь лучше начинать с волшебных сказок, где добро всегда побеждает. Они, конечно, от зла да лихих людей не защитят, но дадут сил противостоять житейским невзгодам. А это ли не главное?

Яринка кивнула, хотя книгу было жалко. С тех сказок все перемены к лучшему и в её жизни начались. А с другой стороны, Жолку-то ещё жальче. Ей добрые истории всяко нужнее. Может, нужнее, чем всем остальным людям на свете.

И Дар, любимый Дар снова каким-то внутренним чутьём уловил, о чём она печалится.

– Мы потом сами целый воз сказок сочиним, счастье моё. И велим батькиному книжнику их записать. Про героев, которые победили злого заклинателя и целую армию поднятых им умрунов. Про отважную девицу, что не побоялась спуститься под землю и пройти через смертельные испытания, только бы спасти жениха.

– Про заколдованного парня, что любил ту девицу издалека, боясь к ней даже выйти, а потом вызволил её из лап водяного, – с радостью поддержала Яринка. – Про лесную армию, которая защитит здешний край от любых врагов. Про народ, который поймёт однажды, что нечисть чаще всего ходит по земле именно в человечьем теле, а не в чьём-то другом, и перестанет бояться собственных защитников… Ах, да! И про вепря Секача, безымянного ёжика и маленького Михрютку, чьей храбрости хватило бы на десятерых княжьих соколов! Мы же их отыщем в лесу?

– Непременно, – заверил Дар. – Я сам по ним страшно соскучился.

Что есть сказки? Пугалки для малых детей, досужая выдумка для увеселения взрослых. И они не могут избавить целый мир от бед и напастей, от войн и болезней, от нищеты и смерти. Но даже одна добрая история способна раз и навсегда изменить жизнь человека к лучшему. Теперь Яринка доподлинно это знала.

А Дар вдруг спросил.

– Поедешь со мной в Зауголье, ягодка? Сейчас я даже телегу с лошадью проведу за утро туда и обратно. Заберём Ветку из монастыря, вернём в лес. Не дело это – лежать бревном да под себя ходить, ежели поганого ведра никто не поднесёт. Пусть уж поправляется скорее.

И добавил виновато:

– Знаю, после свадьбы ты хотела совсем иного, но служба есть служба. А с тобой я теперь не хочу расставаться даже на день. Мне этих полутора месяцев по горлышко хватило.

Самая заветная, самая счастливая Яринкина сказка, о которой мечталось с детства, но в которую по-настоящему не верилось (потому что несбывшаяся мечта – это очень больно), сейчас смотрела на неё тёмными бархатными глазищами с такой нежностью, что в груди будто неведомый шалун разом сдул целое одуванчиковое поле. Так бы и взлетела от восторга следом за белыми пушинками!

Но зачем, если вот оно, счастье, на расстоянии одного поцелуя?

И поэтому Яринка обняла Дара крепко-крепко. Чтобы не улететь.

– Поеду, родной. Конечно, поеду. Куда ты – туда и я.

Примечания

1

Здесь и далее знаком «*» отмечены цитаты из книги Владимира Ивановича Даля «Заветные пословицы и поговорки».

Content

Наталья Борисовна Русинова
Тайна проклятого дара

Пролог

Глава 1 Ночь на Ивана-травника

Глава 2 Огненная клятва

Глава 3 Гости званые да желанные

Глава 4 Лихие люди

Глава 5 Ещё один лешак

Глава 6 В логове у колдуна

Глава 7 Новые союзники

Глава 8 Ведьмина боль

Глава 9 Два пленника

Глава 10 Битва

Глава 11 Новая жизнь

Глава 12 Пир на весь мир

Глава 13 Возвращение лешака

Примечания