Евгений Абрамович Баратынский

Весна, весна! Как воздух чист…

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Стихотворения

1

Взгляните: свежестью младой

И в осень лет она пленяет,

И у нее летун седой

Ланитных роз не похищает;

Сам побежденный красотой,

Глядит – и путь не продолжает!

1818?

2

Вчера ненастливая ночь

Меня застала у Лилеты.

Остаться ль мне, идти ли прочь,

Меж нами долго шли советы.

Но, в чашу светлого вина

Налив с улыбкою лукавой,

«Послушай, – молвила она, —

Вино советник самый здравый».

Я пил; на что ж решился я

Благим внушеньем полной чаши?

Побрел по слякоти, друзья,

И до зари сидел у Паши.

1818 или 1819

3. К Алине

Тебя я некогда любил,

И ты любить не запрещала;

Но я дитя в то время был,

Ты в утро дней едва вступала.

Тогда любим я был тобой,

И в дни невинности беспечной

Алине с детской простотой

Я клятву дал уж в страсти вечной.

Тебя ль, Алина, вижу вновь?

Твой голос стал еще приятней;

Сильнее взор волнует кровь;

Улыбка, ласки сердцу внятней;

Блестящих на груди лилей

Все прелести соединились,

И чувства прежние живей

В душе моей возобновились.

Али́на чрез двенадцать лет,

Всё тот же сердцем, ныне снова

Я повторяю свой обет.

Ужель не скажешь ты полслова?

Прелестный друг! чему ни быть,

Обет сей будет свято чтимым.

Ах! я могу еще любить,

Хотя не льщусь уж быть любимым.

<1819>

4. Любовь и дружба

(В альбом)

Любовь и дружбу различают,

Но как же различить хотят?

Их приобресть равно желают,

Лишь нам скрывать одну велят.

Пустая мысль! Обман напрасный!

Бывает дружба нежной, страстной,

Стесняет сердце, движет кровь,

И хоть таит свой огнь опасный,

Но с девушкой она прекрасной

Всегда похожа на любовь.

<1819>

5. Эпиграмма

Дамон! ты начал – продолжай,

Кропай экспромты на досуге;

Возьмись за гений свой: пиши, черти, марай;

Наполни вздохами растерзанную грудь;

Ни вкусу не давай, ни разуму потачки —

И в награждение любимцем куклы будь

Или соперником собачки.

<1819>

6. Прощанье

Простите, милые досуги

Разгульной юности моей,

Любви и радости подруги,

Простите! Вяну в утро дней!

Не мне стезею потаенной,

В ночь молчаливую, тишком,

Младую деву под плащом

Вести в альков уединенный.

Бежит изменница любовь!

Светильник дней моих бледнеет,

Ее дыханье не согреет

Мою хладеющую кровь.

Следы печалей, изнуренья

Приметит в страждущем она.

Не смейтесь, девы наслажденья,

И ваша скроется весна,

И вам пленять недолго взоры

Младою пышной красотой;

За что ж в болезни роковой

Я слышу горькие укоры?

Я прежде бодр и весел был,

Зачем печального бежите?

Подруги милые! вздохните:

Он сколько мог любви служил.

<1819>

7. К Креницыну

Товарищ радостей младых,

Которые для нас безвременно увяли,

Я свиделся с тобой! В объятиях твоих

Мне дни минувшие, как смутный сон,

предстали!

О милый! я с тобой когда-то счастлив был!

Где время прежнее, где прежние мечтанья?

И живость детских чувств и сладость

упованья?

Всё хладный опыт истребил.

Узнал ли друга ты? Болезни и печали

Его состарили во цвете юных лет;

Уж много слабостей, тебе знакомых, нет,

Уж многие мечты ему чужими стали!

Рассудок тверже и верней,

Поступки, разговор скромнее;

Он осторожней стал, быть может, стал умнее,

Но, верно, счастием теперь стократ бедней.

Не подражай ему! Иди своей тропою!

Живи для радости, для дружбы, для любви!

Цветок нашел – скорей сорви!

Цветы прелестны лишь весною!

Когда рассеянно, с унынием внимать

Я буду снам твоим о будущем, о счастье,

Когда в мечтах твоих не буду принимать,

Как прежде, пылкое, сердечное участье,

Не сетуй на меня, о друге пожалей:

Всё можно возвратить – мечтанья

невозвратны!

Так! были некогда и мне они приятны,

Но быстро скрылись от очей!

Я легковерен был: надежда, наслажденье

Меня с улыбкою манили в темну даль,

Я встретить радость мнил – нашел одну

печаль,

И сердцу милое исчезло заблужденье.

Но для чего грустить? Мой друг еще со мной!

Я не всего лишен судьбой ожесточенной!

О дружба нежная! останься неизменной!

Пусть будет прочее мечтой!

<1819>

8

Тебя ль изобразить и ты ль изобразима?

Вчера задумчива, я помню, ты была,

Сегодня ветрена, забавна, весела,

Понятна сердцу ты, уму непостижима.

Не все ль противности в характере твоем?

В тебе чувствительность с холодностью

совместна,

Непостоянна ты во всем,

И постоянно ты прелестна.

<1819>, 1823–1824

9. Дельвигу

Так, любезный мой Гораций,

Так, хоть рад, хотя не рад,

Но теперь я муз и граций

Променял на вахтпарад;

Сыну милому Венеры,

Рощам Пафоса, Цитеры,

Приуныв, прости сказал;

Гордый лавр и мирт веселый

Кивер воина тяжелый

На главе моей измял.

Строю нет в забытой лире,

Хладно день за днем идет,

И теперь меня в мундире

Гений мой не узнает!

Мне ли думать о куплетах?

За свирель… а тут беды!

Марс затянутый, в штиблетах

Обегает уж ряды,

Кличет ратников по-свойски…

О судьбы переворот!

Твой поэт летит геройски

Вместо Пинда – на развод.

Вам, свободные пииты,

Петь, любить; меня же вряд

Иль камены, иль хариты

В карауле навестят.

Вольный баловень забавы,

Ты, которому дают

Говорливые дубравы

Поэтический приют,

Для кого в долине злачной,

Извиваясь, ключ прозрачный

Вдохновительно журчит,

Ты, кого зовут к свирели

Соловья живые трели,

Пой, любимец аонид!

В тихой, сладостной кручине

Слушать буду голос твой,

Как внимают на чужбине

Языку страны родной.

1819, <1826>

10. Отрывки из поэмы «Воспоминания»

Посланница небес, бессмертных дар

счастливый,

Подруга тихая печали молчаливой,

О память! ты одна беседуешь со мной,

Ты возвращаешь мне отъятое судьбой;

Тобою счастия мгновенья легкокрылы,

Давно протекшие, в мечтах мне снова милы.

Еще в забвении дышу отрадой их;

Люблю, задумавшись, минувших дней моих

Воспоминать мечты, надежды, наслажденья,

Минуты радости, минуты огорченья.

Не раз, волшебною взлелеянный мечтой,

Я в ночь безмолвную беседовал с тобой;

И, в дни счастливые на час перенесенный,

Дремал утешенный и с жизнью примиренный.

Так, всем обязан я твоим приветным снам.

Тебя я петь хочу; дай жизнь моим струнам,

Цевнице вторь моей; твой голос сердцу

внятен,

И резвой радости, и грусти он приятен.

Ах! кто о прежних днях порой не вспоминал?

Кто жизнь печальную мечтой не украшал?

Смотрите: вот старик седой, изнеможенный,

На ветхих костылях, под ношей лет

согбенный,

Он с жизнью сопряжен страданием одним,

Уже могилы дверь отверста перед ним,

Но он живет еще! Он помнит дни златые!

Он помнит резвости и радости младые!

С товарищем седым, за чашей круговой,

Мечтает о былом и вновь цветет душой;

Светлеет взор его, весельем дух пылает,

И руку друга он с восторгом пожимает.

……………………………………………………………………………….

……………………………………………………………………………….

Наскучив странствием и жизни суетою,

Усталый труженик под кровлею родною

Вкушает сладостный бездействия покой;

Благодарит богов за мирный угол свой;

Забытый от людей, блажит уединенье,

Где от забот мирских нашел отдохновенье;

Но любит вспоминать он были прежних лет,

И море бурное, и столь же бурный свет,

Мечтанья юности, восторги сладострастья,

Обманы радости и ветреного счастья;

Милее кажется ему родная сень,

Покой отраднее, приятней рощи тень,

Уединенная роскошнее природа,

И тихо шепчет он: «Всего милей свобода!»

О дети памяти! О Фебовы сыны!

Певцы бессмертные! Кому одолжены

Вы силой творческой небесных

вдохновений? —

Отзыву прежних чувств и прежних

впечатлений.

Они неопытный развить умели ум,

Зажгли, питали в нем, хранили пламень дум.

Образовала вас природа – не искусство:

Так чувство выражать одно лишь может

чувство.

Когда вы кистию волшебною своей

Порывы бурные, волнение страстей

Прелестно, пламенно и верно выражали,

Вы отголоску их в самих себе внимали.

Ах, скольких стоит слез бессмертия венец!

……………………………………………………………………………….

……………………………………………………………………………….

……………………………………………………………………………….

Но всё покоится в безмолвии ночном,

И вежды томные сомкнулись тихим сном.

Воспоминания небесный, светлый гений

К нам ниспускается на крыльях сновидений.

В пленительных мечтах, одушевленных им,

И к играм и к трудам обычным мы спешим:

Пастух берет свирель, владелец – багряницу,

Художник – кисть свою, поэт – свою

цевницу,

Потомок рыцарей, взлелеянный войной,

Сверкающим мечом махает над главой.

……………………………………………………………………………….

……………………………………………………………………………….

Доколе памяти животворящий свет

Еще не озарил туманной бездны лет,

Текли в безвестности века и поколенья;

Всё было жертвою безгласного забвенья:

Дела великие не славились молвой,

Под камнем гробовым незнаем тлел герой.

Преданья свет блеснул – и камни глас

прияли,

Века минувшие из тьмы своей восстали;

Народы поздние урокам внемлют их,

Как гласу мудрому наставников седых.

Рассказы дивные! Волшебные картины!

Свободный, гордый Рим! Блестящие Афины!

Великолепный ряд триумфов и честей!

С каким волнением внимал я с юных дней

Бессмертным повестям Плутарха, Фукидида!

Я персов поражал с дружиной Леонида;

С отцом Виргинии отмщением пылал,

Казалось, грудь мою пронзил его кинжал;

И, подданный царя, защитник верный трона,

В восторге трепетал при имени Катона.

……………………………………………………………………………….

……………………………………………………………………………….

Но любопытный ум в одной ли тьме

преданий

Найдет источники уроков и познаний?

Нет; всё вокруг меня гласит о прежних

днях.

Блуждая странником в незнаемых краях,

Я всюду шествую, минувшим окруженный.

Я вопрошаю прах дряхлеющей вселенной:

И грады, и поля, и сей безмолвный ряд

Рукою времени набросанных громад.

Событий прежних лет свидетель молчаливый,

Со мной беседует их прах красноречивый.

Здесь отвечают мне оракулы времен:

Смотрите – видите ль, дымится Карфаген!

Полнеба Африки пожарами пылает!

С протяжным грохотом Пальмира упадает?

Как волны дымные бегущих облаков,

Мелькают предо мной события веков.

Печать минувшего повсюду мною зрима…

Поля Авзонии! Державный пепел Рима!

Глашатаи чудес и славы прежних лет!

С благословеньем вас приветствует поэт.

Смотрите, как века, незримо пролетая,

Твердыни древние и горы подавляя,

Бросая гроб на гроб, свергая храм на храм,

Остатки гордые являют Рима нам.

Великолепные бессмертные громады!

Вот здесь висящих рек шумели водопады,

Вот здесь входили в Рим когорты плебеян,

Обремененные богатством дальних стран;

Чертогов, портиков везде я зрю обломки,

Где начертал резец римлян деянья громки.

Не смела времени разрушить их рука,

И возлегли на них усталые века.

Всё, всё вещает здесь уму, воображенью.

Внимайте времени немому поученью!

Познайте тления незыблемый закон!

Из-под развалин сих вещает глухо он:

«Всё гибнет, всё падет – и грады,

и державы…»

О колыбель наук, величия и славы!

Отчизна светлая героев и богов!

Святая Греция! Теперь толпы рабов

Блуждают на брегах божественной Эллады;

Ко храму ветхому Дианы иль Паллады

Шалаш пристроил свой ленивый рыболов!

Ты б не узнал, Солон, страну своих отцов:

Под чуждым скипетром главой она поникла;

Никто не слышит там о подвигах Перикла;

Всё губит, всё мертвит невежества ярем.

Но неужель для нас язык развалин нем?

Нет, нет, лишь понимать умейте их

молчанье —

И новый мир для вас создаст воспоминанье.

……………………………………………………………………………….

……………………………………………………………………………….

Счастлив, счастлив и тот, кому дано судьбою

От странствий отдохнуть под кровлею

родною,

Увидеть милую, священную страну,

Где жизни он провел прекрасную весну,

Провел невинное, безоблачное детство.

О край моих отцов! О мирное наследство!

Всегда присутственны вы в памяти моей:

И в берегах крутых сверкающий ручей,

И светлые луга, и темные дубравы,

И сельских жителей приветливые нравы.

Приятно вспоминать младенческие дни…

……………………………………………………………………………….

……………………………………………………………………………….

Когда, едва вздохнув для жизни неизвестной,

Я с тихой радостью взглянул на мир

прелестный, —

С каким восторгом я природу обнимал!

Как свет прекрасен был! Увы! тогда не знал

Я буйственных страстей в беспечности

невинной:

Дитя, взлелеянный природою пустынной,

Ее одну лишь зрел, внимал одной лишь ей;

Сиянье солнечных, торжественных лучей

Веселье тихое мне в сердце проливало;

Оно с природою в ненастье унывало;

Не знал я радостей, не знал я мук других,

За мигом не умел другой предвидеть миг;

Я слишком счастлив был спокойствием

незнанья;

Блаженства чуждые и чуждые страданья,

Часы невидимо мелькали надо мной…

О, суждено ли мне увидеть край родной,

Друзей оставленных, друзей всегда любимых,

И сердцем отдохнуть в тени дерев родимых?..

Там счастье я найду в отрадной тишине.

Не нужны почести, не нужно злато мне;

Отдайте прадедов мне скромную обитель.

Забытый от людей, дубрав безвестных

житель,

Не позавидую надменным богачам;

Нет, нет, за тщетный блеск я счастья не отдам;

Не стану жертвовать фортуне своевольной.

Спокойный совестью, судьбой своей

довольный,

И песни нежные, и мирный фимиам

Я буду посвящать отеческим богам.

Так, перешедши жизнь незнаемой тропою,

Свой подвиг совершив, усталою главою

Склонюсь я наконец ко смертному одру;

Для дружбы, для любви, для памяти умру;

И всё умрет со мной! Но вы, любимцы Феба,

Вы, вместе с жизнию принявшие от неба

И дум возвышенных и сладких песней дар!

Враждующей судьбы не страшен вам удар:

Свой век опередив, заране слышит гений

Рукоплескания грядущих поколений.

……………………………………………………………………………….

……………………………………………………………………………….

1819

11

Тебе на память в книге сей

Стихи пишу я с думой смутной.

Увы! в обители твоей

Я, может статься, гость минутный!

С изнемогающей душой,

На неизвестную разлуку

Не раз трепещущей рукой

Друзьям своим сжимал я руку.

Ты помнишь милую страну,

Где жизнь и радость мы узнали,

Где зрели первую весну,

Где первой страстию пылали?

Покинул я предел родной!

Так и с тобою, друг мой милый,

Здесь проведу я день-другой,

И – как узнать? – в стране чужой

Окончу я мой век унылый;

А ты прибудешь в дом отцов,

А ты узришь поля родные

И прошлых сча́стливых годов

Вспомянешь были золотые.

Но где товарищ, где поэт,

Тобой с младенчества любимый?

Он совершил судьбы завет,

Судьбы, враждебной с юных лет

И до конца непримиримой!

Когда ж стихи мои найдешь,

Где складу нет, но чувство живо,

Глаза потупишь молчаливо…

И тихо лист перевернешь.

1819, <1826>

12

Итак, мой милый, не шутя,

Сказав прости домашней неге,

Ты, ус мечтательный крутя,

На шибко скачущей телеге

От нас, увы! далеко прочь,

О нас, увы! не сожалея,

Летишь курьером день и ночь

Туда, туда, к шатрам Арея!

Итак, в мундире щегольском

Ты скоро станешь в ратном строе

Меж удальцами удальцом!

О милый мой! Согласен в том:

Завидно счастие такое!

Не приобщуся невпопад

Я к мудрецам, чрез меру важным.

Иди! Воинственный наряд

Приличен юношам отважным.

Люблю я бранные шатры,

Люблю беспечность полковую,

Люблю красивые смотры,!

Люблю тревогу боевую,

Люблю я храбрых, воин мой,

Люблю их видеть в битве шумной

Летящих в пламень роковой

Толпой веселой и безумной!

Священный долг за ними вслед

Тебя зовет, любовник брани;

Ступай, служи богине бед,

И к ней трепещущие длани

С мольбой подымет твой поэт.

1819, <1826>

13

Он близок, близок, день свиданья,

Тебя, мой друг, увижу я!

Скажи: восторгом ожиданья

Что ж не трепещет грудь моя?

Не мне роптать, но дни печали,

Быть может, поздно миновали:

С тоской на радость я гляжу,

Не для меня ее сиянье,

И я напрасно упованье

В больной душе моей бужу.

Судьбы ласкающей улыбкой

Я наслаждаюсь не вполне:

Всё мнится, счастлив я ошибкой

И не к лицу веселье мне.

1819, <1826>

14

Поэт Писцов в стихах тяжеловат,

Но я люблю незлобного собрата:

Ей-ей! не он пред светом виноват,

А перед ним природа виновата.

1819, <1826>

15

Незнаю? Милая Незнаю!

Краса пленительна твоя:

Незнаю я предпочитаю

Всем тем, которых знаю я.

<1820>

16

Расстались мы; на миг очарованьем,

На краткий миг была мне жизнь моя,

Словам любви внимать не буду я,

Не буду я дышать любви дыханьем!

Я всё имел, лишился вдруг всего;

Лишь начал сон… исчезло сновиденье!

Одно теперь унылое смущенье

Осталось мне от счастья моего.

<1820>, <1826>

17. К<рыло>ву

Любви веселый проповедник,

Всегда любезный говорун,

Глубокомысленный шалун,

Назона правнук и наследник!

Дана на время юность нам;

До рокового новоселья

Пожить не худо для веселья.

Товарищ милый, по рукам!

Наука счастья нам знакома,

Часы летят! Скорей зови

Богиню милую любви!

Скорее ветреного Мома!

Альков уютный приготовь!

Наполни чаши золотые!

Изменят скоро дни младые,

Изменит скоро нам любовь!

Летящий миг лови украдкой —

И Гея, Вакх еще с тобой!

Еще полна, друг милый мой,

Пред нами чаша жизни сладкой;

Но смерть, быть может, сей же час

Ее с насмешкой опрокинет —

И мигом в сердце кровь остынет,

И дом подземный скроет нас!

1—15 января 1820

18

Где ты, беспечный друг? Где ты,

о Дельвиг мой,

Товарищ радостей минувших,

Товарищ ясных дней, недавно надо мной

Мечтой веселою мелькнувших?

Ужель душе твоей так скоро чуждым стал

Друг отлученный, друг далекий,

На финских берегах между пустынных скал

Бродящий с грустью одинокой?

Где ты, о Дельвиг мой! Ужель минувших дней

Лишь мне чувствительна утрата,

Ужель не ищешь ты в кругу своих друзей

Судьбой отторженного брата?

Ты помнишь ли те дни, когда рука с рукой,

Пылая жаждой сладострастья,

Мы жизни вверились и общею тропой

Помчались за мечтою счастья?

«Что в славе? Что в молве?

На время жизнь дана!» —

За полной чашей мы твердили

И весело в струях блестящего вина

Забвенье сладостное пили.

И вот сгустилась ночь – и всё в глубоком сне,

Лишь дышит влажная прохлада;

На стогнах тишина! Сияют при луне

Дворцы и башни Петрограда.

К знакомцу доброму стучится Купидон —

Пусть дремлет труженик усталый!

«Проснися, юноша, отвергни, – шепчет он, —

Покой бесчувственный и вялый.

Взгляни! Ты видишь ли: покинув ложе сна,

Перед окном, полуодета,

Томленья страстного в душе своей полна,

Счастливца ждет моя Лилета?»

Толпа безумная! Напрасно ропщешь ты!

Блажен, кто легкою рукою

Весной умел срывать весенние цветы

И в мире жил с самим собою;

Кто без уныния глубоко жизнь постиг

И, равнодушием богатый,

За царство не отдаст покоя сладкий миг

И наслажденья миг крылатый!

Давно румяный Феб прогнал ночную тень,

Давно проснулися заботы,

А баловня забав еще покоит лень

На ложе неги и дремоты.

И Лила спит еще; любовию горят

Младые свежие ланиты,

И, мнится, поцелуй сквозь тонкий сон манят

Ее уста полуоткрыты.

И где ж брега Невы? Где чаш веселый стук?

Забыт друзьями друг заочный,

Исчезли радости, как в вихре слабый звук,

Как блеск зарницы полуночной!

И я, певец утех, пою утрату их,

И вкруг меня скалы суровы,

И воды чуждые шумят у ног моих,

И на ногах моих оковы.

10–15 января 1820, <1826>

19. К Кюхельбекеру

Прости, поэт! Судьбина вновь

Мне посох странника вручила,

Но к музам чистая любовь

Уж нас навек соединила!

Прости! Бог весть когда опять,

Желанный друг в гостях у друга,

Я счастье буду воспевать

И негу праздного досуга!

О милый мой! Всё в дар тебе —

И грусть, и сладость упованья!

Молись невидимой судьбе:

Она приближит час свиданья.

И я, с пустынных финских гор,

В отчизне бранного Одена,

К ней возведу молящий взор,

Упав смиренно на колена.

Строга ль богиня будет к нам,

Пошлет ли весть соединенья?

Пускай пред ней сольются там

Друзей согласные моленья!

18 января 1820

20. Подражание Лафару

Свободу дав тоске моей,

Уединенный, я недавно

О наслажденьях прежних дней

Жалел и плакал своенравно.

«Всё обмануло, – думал я, —

Чем сердце пламенное жило,

Что восхищало, что томило,

Что было цветом бытия!

Наставлен истиной угрюмой,

Отныне с праздною душой

Живых восторгов легкий рой

Я заменю холодной думой

И сердца мертвой тишиной!»

Тогда с улыбкою коварной

Предстал внезапно Купидон.

«О чем вздыхаешь, – молвил он, —

О чем грустишь, неблагодарный?

Забудь печальные мечты:

Я вечно юн и я с тобою!

Воскреснуть сердцем можешь ты;

Не веришь мне? Взгляни на Хлою!»

15 марта 1820

21. Весна

(Элегия)

Мечты волшебные, вы скрылись от очей!

Сбылися времени угрозы!

Хладеет в сердце жизнь, и юности моей

Поблекли утренние розы!

Благоуханный май воскреснул на лугах,

И пробудилась Филомела,

И Флора милая на радужных крылах

К нам обновленная слетела.

Вотще! Не для меня долины и леса

Одушевились красотою

И светлой радостью сияют небеса!

Я вяну, – вянет всё со мною!

О, где вы, призраки невозвратимых лет,

Богатство жизни – вера в счастье?

Где ты, младого дня пленительный рассвет?

Где ты, живое сладострастье?

В дыхании весны всё жизнь младую пьет

И негу тайного желанья!

Всё дышит радостью и, мнится, с кем-то ждет

Обетованного свиданья!

Лишь я как будто чужд природе и весне:

Часы крылатые мелькают;

Но радости принесть они не могут мне

И, мнится, мимо пролетают.

1—20 марта 1820

22. Финляндия

В свои расселины вы приняли певца,

Граниты финские, граниты вековые,

Земли ледя́ного венца

Богатыри сторожевые.

Он с лирой между вас. Поклон его, поклон

Громадам, миру современным;

Подобно им, да будет он

Во все годины неизменным!

Как всё вокруг меня пленяет чудно взор!

Там необъятными вода́ми

Слилося море с небесами;

Тут с каменной горы к нему дремучий бор

Сошел тяжелыми стопами,

Сошел – и смотрится в зерцале гладких

вод!

Уж поздно, день погас, но ясен неба свод;

На скалы финские без мрака ночь нисходит,

И только что себе в убор

Алмазных звезд ненужный хор

На небосклон она выводит!

Так вот отечество Одиновых детей,

Грозы народов отдаленных!

Так это колыбель их беспокойных дней,

Разбоям громким посвященных!

Умолк призывный щит, не слышен скальда

глас,

Воспламененный дуб угас,

Развеял буйный ветр торжественные клики;

Сыны не ведают о подвигах отцов;

И в дольном прахе их богов

Лежат низверженные лики!

И всё вокруг меня в глубокой тишине!

О вы, носившие от брега к брегу бои,

Куда вы скрылися, полночные герои?

Ваш след исчез в родной стране.

Вы ль, на скалы ее вперив скорбящи очи,

Плывете в облаках туманною толпой?

Вы ль? Дайте мне ответ, услышьте голос мой,

Зовущий к вам среди молчанья ночи.

Сыны могучие сих грозных вечных скал!

Как отделились вы от каменной отчизны?

Зачем печальны вы? Зачем я прочитал

На лицах сумрачных улыбку укоризны?

И вы сокрылися в обители теней!

И ваши имена не пощадило время!

Что ж наши подвиги, что ж слава наших

дней,

Что наше ветреное племя?

О, всё своей чредой исчезнет в бездне лет!

Для всех один закон – закон уничтоженья,

Во всем мне слышится таинственный

привет

Обетованного забвенья!

Но я, в безвестности, для жизни

жизнь любя,

Я, беззаботливый душою,

Вострепещу ль перед судьбою?

Не вечный для времен, я вечен для себя:

Не одному ль воображенью

Гроза их что-то говорит?

Мгновенье мне принадлежит,

Как я принадлежу мгновенью!

Что нужды для былых иль будущих племен?

Я не для них бренчу незвонкими струнами;

Я, невнимаемый, довольно награжден

За звуки звуками, а за мечты мечтами.

Март – первая половина апреля 1820

<1826>

23. Финским красавицам

(Мадригал)

Так, ваш язык еще мне нов,

Но взоры милых сердцу внятны

И звуки незнакомых слов

Давно душе моей понятны.

Я не умел еще любить —

Опасны сердцу ваши взгляды!

И сын Фрегеи, может быть,

Сильнее будет сына Лады!

Март – первая половина

апреля 1820

24

Поверь, мой милый друг, страданье нужно

нам;

Не испытав его, нельзя понять и счастья:

Живой источник сладострастья

Дарован в нем его сынам.

Одни ли радости отрадны и прелестны?

Одно ль веселье веселит?

Бездейственность души счастливцев

тяготит;

Им силы жизни неизвестны.

Не нам завидовать ленивым чувствам их:

Что в дружбе ветреной, в любви

однообразной

И в ощущениях слепых

Души рассеянной и праздной?

Счастливцы мнимые, способны ль вы

понять

Участья нежного сердечную услугу?

Способны ль чувствовать, как сладко

поверять

Печаль души своей внимательному другу?

Способны ль чувствовать, как дорог верный

друг?

Но кто постигнут роком гневным,

Чью душу тяготит мучительный недуг,

Тот дорожит врачом душевным.

Что, что дает любовь веселым шалунам?

Забаву легкую, минутное забвенье;

В ней благо лучшее дано богами нам

И нужд живейших утоленье!

Как будет сладко, милый мой,

Поверить нежности чувствительной

подруги —

Скажу ль? – все раны, все недуги,

Всё расслабление души твоей больной,

Забыв и свет, и рок суровый,

Желанья смутные в одно желанье слить

И на устах ее, в ее дыханье пить

Целебный воздух жизни новой!

Хвала всевидящим богам!

Пусть мнимым счастием для света мы убоги,

Счастливцы нас бедней, и праведные боги

Им дали чувственность, а чувство дали нам.

1820

25

Когда неопытен я был,

У красоты самолюбивой,

Мечтатель слишком прихотливый,

Я за любовь любви молил;

Я трепетал в тоске желанья

У ног волшебниц молодых,

Но тщетно взор во взорах их

Искал ответа и узнанья!

Огонь утих в моей крови;

Покинув службу Купидона,

Я променял сады любви

На верх бесплодный Геликона.

Но светлый мир уныл и пуст,

Когда душе ничто не мило:

Руки пожатье заменило

Мне поцелуй прекрасных уст.

1820 или 1821

26. Лагерь

Рассеивает грусть пиров веселый шум.

Вчера, за чашей круговою,

Средь братьев полковых, в ней утопив мой ум,

Хотел воскреснуть я душою.

Туман полуночный на холмы возлегал;

Шатры над озером дремали,

Лишь мы не знали сна – и пенистый бокал

С весельем буйным осушали.

Но что же? Вне себя я тщетно жить хотел:

Вино и Вакха мы хвалили,

Но я безрадостно с друзьями радость пел —

Восторги их мне чужды были.

Того не приобресть, что сердцем не дано.

Рок злобный к нам ревниво злобен:

Одну печаль свою, уныние одно

Унылый чувствовать способен!

<1821>

27

Я возвращуся к вам, поля моих отцов,

Дубравы мирные, священный сердцу кров!

Я возвращуся к вам, домашние иконы!

Пускай другие чтут приличия законы;

Пускай другие чтут ревнивый суд невежд;

Свободный наконец от суетных надежд,

От беспокойных снов, от ветреных

желаний,

Испив безвременно всю чашу испытаний,

Не призрак счастия, но счастье нужно мне.

Усталый труженик, спешу к родной

стране

Заснуть желанным сном под кровлею

родимой.

О дом отеческий! О край, всегда любимый!

Родные небеса! Незвучный голос мой

В стихах задумчивых вас пел в стране чужой,

Вы мне повеете спокойствием и счастьем.

Как в пристани пловец, испытанный

ненастьем,

С улыбкой слушает, над бездною воссев,

И бури грозный свист, и волн мятежный рев,

Так, небо не моля о почестях и злате,

Спокойный домосед, в моей безвестной хате,

Укрывшись от толпы взыскательных судей,

В кругу друзей своих, в кругу семьи своей,

Я буду издали глядеть на бури света.

Нет, нет, не отменю священного обета!

Пускай летит к шатрам бестрепетный герой;

Пускай кровавых битв любовник молодой

С волненьем учится, губя часы златые,

Науке размерять окопы боевые —

Я с детства полюбил сладчайшие труды,

Прилежный, мирный плуг,

взрывающий бразды,

Почтеннее меча; полезный в скромной доле,

Хочу возделывать отеческое поле.

Оратай, ветхих дней достигший над сохой,

В заботах сладостных наставник будет мой;

Мне дряхлого отца сыны трудолюбивы

Помогут утучнять наследственные нивы.

А ты, мой старый друг, мой верный доброхот,

Усердный пестун мой, ты, первый огород

На отческих полях разведший в дни былые!

Ты поведешь меня в сады свои густые,

Деревьев и цветов расскажешь имена;

Я сам, когда с небес роскошная весна

Повеет негою воскреснувшей природе,

С тяжелым заступом явлюся в огороде,

Приду с тобой садить коренья и цветы.

О подвиг благостный! Не тщетен будешь ты:

Богиня пажитей признательней Фортуны!

Для них безвестный век, для них свирель

и струны;

Они доступны всем и мне за легкий труд

Плодами сочными обильно воздадут.

От гряд и заступа спешу к полям и плугу;

А там, где ручеек по бархатному лугу

Катит задумчиво пустынные струи,

В весенний ясный день я сам, друзья мои,

У брега насажу лесок уединенный,

И липу свежую, и тополь осребренный;

В тени их отдохнет мой правнук молодой;

Там дружба некогда сокроет пепел мой

И вместо мрамора положит на гробницу

И мирный заступ мой, и мирную

цевницу.

<1821>

28

В своих стихах он скукой дышит,

Жужжаньем их наводит сон.

Не говорю: зачем он пишет,

Но для чего читает он?

<1821>

29

Напрасно мы, Дельвиг, мечтаем найти

В сей жизни блаженство прямое:

Небесные боги не делятся им

С земными детьми Прометея.

Похищенной искрой созданье свое

Дерзнул оживить безрассудный;

Бессмертных он презрел – и страшная

казнь

Постигнула чад святотатства.

Наш тягостный жребий: положенный срок

Питаться болезненной жизнью,

Любить и лелеять недуг бытия

И смерти отрадной страшиться.

Нужды непреклонной слепые рабы,

Рабы самовластного рока!

Земным ощущеньям насильственно нас

Случайная жизнь покоряет.

Но в искре небесной прияли мы жизнь,

Нам памятно небо родное,

В желании счастья мы вечно к нему

Стремимся неясным желаньем!..

Вотще! Мы надолго отвержены им!

Сияет красою над нами,

На бренную землю беспечно оно

Торжественный свод опирает…

Но нам недоступно! Как алчный Тантал

Сгорает средь влаги прохладной,

Так, сердцем постигнув блаженнейший мир,

Томимся мы жаждою счастья.

<1821>

30. Элегия

Нет, не бывать тому, что было прежде!

Что в счастье мне? Мертва душа моя!

«Надейся, друг!» – сказали мне друзья.

Не поздно ли вверяться мне надежде,

Когда желать почти не в силах я?

Я бременюсь нескромным их участьем,

И с каждым днем я верой к ним бедней.

Что в пустоте несвязных их речей?

Давным-давно простился я со счастьем,

Желательным слепой душе моей!

Лишь вслед ему с унылым сладострастьем

Гляжу я в даль моих минувших дней.

Так нежный друг, в бесчувственном забвенье,

Еще глядит на зыби синих волн,

На влажный путь, где в темном отдаленье

Давно исчез отбывший дружний челн.

<1821>

31. Разуверение

Не искушай меня без нужды

Возвратом нежности твоей:

Разочарованному чужды

Все обольщенья прежних дней!

Уж я не верю увереньям,

Уж я не верую в любовь

И не могу предаться вновь

Раз изменившим сновиденьям!

Слепой тоски моей не множь,

Не заводи о прежнем слова

И, друг заботливый, больного

В его дремоте не тревожь!

Я сплю, мне сладко усыпленье;

Забудь бывалые мечты:

В душе моей одно волненье,

А не любовь пробудишь ты.

<1821>

32. Больной

Други! радость изменила,

Предо мною мрачен путь,

И болезнь мне положила

Руку хладную на грудь.

Други! станьте вкруг постели.

Где утех златые дни?

Быстро, быстро пролетели

Тенью легкою они.

Всё прошло; ваш друг печальный

Вянет в жизни молодой,

С новым утром погребальный,

Может быть, раздастся вой, —

И раздвинется могила,

И заснет, недвижный, он,

И твое лобзанье, Лила,

Не прервет холодный сон.

Что нужды! До новоселья

Поживем и пошалим,

В память прежнего веселья

Шумный кубок осушим.

Нам судьба велит разлуку…

Как же быть, друзья? – Вздохнуть,

На распутье сжать мне руку

И сказать: счастливый путь!

<1821>

33

Твой детский вызов мне приятен,

Но не желай моих стихов:

Не многим избранным понятен

Язык поэтов и богов.

Когда под звонкие напевы,

Под звук свирели плясовой,

Среди полей, рука с рукой,

Кружатся юноши и девы,

Вмешавшись в резвый хоровод,

Хариты, ветреный Эрот,

Дриады, фавны пляшут с ними

И гонят прочь толпу забот

Воскликновеньями своими.

Поодаль музы между тем,

Таяся в сумраке дубравы,

Глядят, не зримые никем,

На их невинные забавы,

Но их собор в то время нем.

Певцу ли ветрено бесславить

Плоды возвышенных трудов

И легкомыслие забавить

Игрою гордою стихов?

И той нередко, чье воззренье

Дарует лире вдохновенье,

Не поверяет он его:

Поет один, подобный в этом

Пчеле, которая со цветом

Не делит меда своего.

<1821>, <1826>

34. Песня

Страшно воет, завывает

Ветр осенний;

По подне́бесью далече

Тучи гонит.

На часах стоит печален

Юный ратник;

Он уносится за ними

Грустной думой.

«О, куда, куда вас, тучи,

Ветер гонит?

О, куда ведет судьбина

Горемыку?

Тошно жить мне: мать родную

Я покинул!

Тошно жить мне: с милой сердцу

Я расстался!»

«Не грусти! – душа-девица

Мне сказала. —

За тебя молиться будет

Друг твой верный».

«Что в молитвах? я в чужбине

Дни скончаю.

Возвращусь ли? взор твой друга

Не признает.

Не видать в лицо мне счастья;

Жить на что мне?

Дай приют, земля сырая,

Расступися!»

Он поет, никто не слышит

Слов печальных…

Их разносит, заглушает

Ветер бурный.

<1821>

35

Приятель строгий, ты не прав,

Несправедливы толки злые;

Друзья веселья и забав,

Мы не повесы записные!

По своеволию страстей

Себе мы правил не слагали,

Но пылкой жизнью юных дней,

Пока дышалося, дышали;

Любили шумные пиры;

Гостей веселых той поры,

Забавы, шалости любили

И за роскошные дары

Младую жизнь благодарили.

Во имя лучших из богов,

Во имя Вакха и Киприды,

Мы пели счастье шалунов,

Сердечно презря крикунов

И их ревнивые обиды.

Мы пели счастье дней младых,

Меж тем летела наша младость;

Порой задумывалась радость

В кругу поклонников своих;

В душе больной от пищи многой,

В душе усталой пламень гас,

И за стаканом в добрый час

Застал нас как-то опыт строгой.

Наперсниц наших, страстных дев

Мы поцелуи позабыли

И, пред суровым оробев,

Утехи крылья опустили.

С тех пор, любезный, не поем

Мы безрассудные забавы,

Смиренно дни свои ведем

И ждем от света доброй славы.

Теперь вопрос я отдаю

Тебе на суд. Подумай, мы ли

Переменили жизнь свою

Иль годы нас переменили?

<1821>

36

Живи смелей, товарищ мой,

Разнообразь досуг шутливый!

Люби, мечтай, пируй и пой,

Пренебреги молвы болтливой

И порицаньем и хвалой!

О, как безумна жажда славы!

Равно исчезнут в бездне лет

И годы шумные побед

И миг незнаемый забавы!

Всех смертных ждет судьба одна,

Всех чередом поглотит Лета:

И филосо́фа-болтуна,

И длинноусого корнета,

И в молдаванке шалуна,

И в рубище анахорета.

Познай же цену срочных дней,

Лови пролетное мгновенье!

Исчезнет жизни сновиденье:

Кто был счастливей, кто умней.

Будь дружен с музою моею,

Оставим мудрость мудрецам, —

На что чиниться с жизнью нам,

Когда шутить мы можем с нею?

<1821>

37

Один, и пасмурный душою,

Я пред окном сидел;

Свистела буря надо мною,

И глухо дождь шумел.

Уж поздно было, ночь спустилась,

Но сон бежал очей.

О днях минувших пробудилась

Тоска в душе моей.

«Увижу ль вас, поля родные,

Увижу ль вас, друзья?

Губя печалью дни младые,

Приметно вяну я!

Дни пролетают, годы тоже;

Меж тем беднеет свет!

Давно ль покинул вас – и что же?

Двоих уж в мире нет!

И мне назначена могила!

Умру в чужой стране,

Умру, и ветреная Лила

Не вспомнит обо мне!»

Душа стеснилася тоскою;

Я грустно онемел,

Склонился на́ руку главою,

В окно не зря глядел.

Очнулся я; румян и светел,

Уж новый день сиял,

И громкой песнью ранний петел

Мне утро возвещал.

Январь – февраль 1821

38. В альбом

Вы слишком многими любимы,

Чтобы возможно было вам

Знать, помнить всех по именам;

Сии листки необходимы;

Они не нужны были встарь:

Тогда не знали дружбы модной,

Тогда, бог весть! иной дикарь

Сердечный адрес-календарь

Почел бы выдумкой негодной.

Что толковать о старине!

Стихи готовы. Может статься,

Они для справки обо мне

Вам очень скоро пригодятся.

Январь – февраль 1821

39

Приманкой ласковых речей

Вам не лишить меня рассудка!

Конечно, многих вы милей,

Но вас любить – плохая шутка!

Вам не нужна любовь моя,

Не слишком заняты вы мною,

Не нежность – прихоть вашу я

Признаньем страстным успокою.

Вам дорог я, твердите вы,

Но лишний пленник вам дороже.

Вам очень мил я, но, увы!

Вам и другие милы тоже.

С толпой соперников моих

Я состязаться не дерзаю

И превосходной силе их

Без битвы поле уступаю.

Январь – февраль 1821

40

Шуми, шуми с крутой вершины,

Не умолкай, поток седой!

Соединяй протяжный вой

С протяжным отзывом долины!

Я слышу: свищет аквилон,

Качает елию скрыпучей,

И с непогодою ревучей

Твой рев мятежный соглашен.

Зачем с безумным ожиданьем

К тебе прислушиваюсь я?

Зачем трепещет грудь моя

Каким-то вещим трепетаньем?

Как очарованный стою

Над дымной бездною твоею

И, мнится, сердцем разумею

Речь безглагольную твою.

Шуми, шуми с крутой вершины,

Не умолкай, поток седой!

Соединяй протяжный вой

С протяжным отзывом долины!

Апрель – начало мая 1821

41

Прощай, отчизна непогоды,

Печальная страна,

Где, дочь любимая природы,

Безжизненна весна;

Где солнце нехотя сияет,

Где сосен вечный шум,

И моря рев, и всё питает

Безумье мрачных дум;

Где, отлученный от отчизны

Враждебною судьбой,

Изнемогал без укоризны

Изгнанник молодой;

Где, позабыт молвой гремучей,

Но всё душой пиит,

Своею музою летучей

Он не был позабыт!

Теперь для сладкого свиданья

Спешу к стране родной;

В воображенье край изгнанья

Последует за мной:

И камней мшистые громады,

И вид полей нагих,

И вековые водопады,

И шум угрюмый их!

Я вспомню с тайным сладострастьем

Пустынную страну,

Где я в размолвке с тихим счастьем

Провел мою весну,

Но где порою, житель неба,

Наперекор судьбе,

Не изменил питомец Феба

Ни музам, ни себе.

Между 1 и 15 мая 1821

42

Пора покинуть, милый друг,

Знамена ветреной Киприды

И неизбежные обиды

Предупредить, пока досуг.

Чьих ожидать увещеваний!

Мы лишены старинных прав

На своеволие забав,

На своеволие желаний.

Уж отлетает век младой,

Уж сердце опытнее стало:

Теперь ни в чем, любезный мой,

Нам исступленье не пристало!

Оставим юным шалунам

Слепую жажду сладострастья;

Не упоения, а счастья

Искать для сердца должно нам.

Пресытясь буйным наслажденьем,

Пресытясь ласками цирцей,

Шепчу я часто с умиленьем

В тоске задумчивой моей:

Нельзя ль найти любви надежной?

Нельзя ль найти подруги нежной,

С кем мог бы в сча́стливой глуши

Предаться неге безмятежной

И чистым радостям души;

В чье неизменное участье

Беспечно веровал бы я,

Случится ль вёдро иль ненастье

На перепутье бытия?

Где ж обреченная судьбою?

На чьей груди я успокою

Свою усталую главу?

Или с волненьем и тоскою

Ее напрасно я зову?

Или в печали одинокой

Я проведу остаток дней

И тихий свет ее очей

Не озарит их тьмы глубокой,

Не озарит души моей!..

Май? 1821

43. Цветок

С восходом солнечным Людмила,

Сорвав себе цветок,

Куда-то шла и говорила:

«Кому отдам цветок?

Что торопиться? Мне ль наскучит

Лелеять свой цветок?

Нет! недостойный не получит

Душистый мой цветок».

И говорил ей каждый встречный:

«Прекрасен твой цветок!

Мой милый друг, мой друг сердечный,

Отдай мне твой цветок».

Она в ответ: «Сама я знаю,

Прекрасен мой цветок,

Но не тебе, и это знаю,

Другому мой цветок».

Красою яркой день сияет, —

У девушки цветок;

Вот полдень, вечер наступает, —

У девушки цветок!

Идет. Услада повстречала,

Он прелестью цветок.

«Ты мил! – она ему сказала. —

Возьми же мой цветок!»

Он что же деве? Он спесиво:

«На что мне твой цветок?

Ты даришь мне его – не диво:

Увянул твой цветок».

Июнь – июль? 1821

44

Ты был ли, гордый Рим, земли

самовластитель,

Ты был ли, о свободный Рим?

К немым развалинам твоим

Подходит с грустию их чуждый

навеститель.

За что утратил ты величье прежних дней?

За что, державный Рим, тебя забыли боги?

Град пышный, где твои чертоги?

Где сильные твои, о родина мужей?

Тебе ли изменил победы мощный гений?

Ты ль на распутии времен

Стоишь в позорище племен,

Как пышный саркофаг погибших

поколений?

Кому еще грозишь с твоих семи холмов?

Судьбы ли всех держав ты грозный

возвеститель?

Или, как призрак-обвинитель,

Печальный предстоишь очам твоих сынов?

Июль – первая половина августа 1821

45

Чтоб очаровывать сердца,

Чтоб возбуждать рукоплесканья,

Я слышал, будто для певца

Всего нужнее дарованья.

Путей к Парнасу много есть:

Зевоту можно произвесть

Поэмой длинной, громкой одой,

И ввек того не приобресть,

Чего нам не дано природой.

Когда старик Анакреон,

Сын верный неги и прохлады,

Веселый пел амфоров звон

И сердцу памятные взгляды,

Вслед за толпой младых забав,

Богини песней, миновав

Певцов усерднейших Эллады,

Ему внимать исподтишка

С вершины Пинда поспешали

И балагура-старика

Венком бессмертья увенчали.

Так своенравно Аполлон

Нам раздает свои награды;

Другому богу Геликон

Отдать хотелось бы с досады!

Напрасно до́ поту лица

О славе Фофанов хлопочет:

Ему отказан дар певца,

Трудится он, а Феб хохочет.

Меж тем, даря веселью дни,

Едва ли Батюшков, Парни

О прихотливой вспоминали,

И что ж? нечаянно они

Ее в Цитере повстречали.

Пленен ли Хлоей, Дафной ты,

Возьми Тибуллову цевницу,

Воспой победы красоты,

Воспой души своей царицу;

Когда же любишь стук мечей,

С высокой музою Омира

Пускай поет вражды царей

Твоя воинственная лира.

Равны все музы красотой,

Несходство их в одной одежде.

Старайся нравиться любой,

Но помолися Фебу прежде.

1821?

46

Так! отставного шалуна

Вы вновь шалить не убеждайте

Иль золотые времена

Младых затей ему отдайте!

Переменяют годы нас

И с нами вместе наши нравы:

От всей души люблю я вас,

Но ваши чужды мне забавы.

Уж Вакх, увенчанный плющом,

Со мной по улицам не бродит

И к вашим нимфам вечерком

Меня, шатаясь, не заводит.

Весельчакам я запер дверь,

Я пресыщен их буйным счастьем

И заменил его теперь

Пристойным, тихим сладострастьем.

В пылу начальном дней младых

Неодолимы наши страсти:

Проказим мы, но мы у них,

Не у себя тогда во власти.

В своей отваге молодой

Товарищ ваш блажил довольно;

Не видит он нужды большой

Вновь сумасбродить добровольно.

1821?

47. Дельвигу

Дай руку мне, товарищ добрый мой,

Путем одним пойдем до двери гроба,

И тщетно нам за грозною бедой

Беду грозней пошлет судьбины злоба.

Ты помнишь ли, в какой печальный срок

Впервые ты узнал мой уголок?

Ты помнишь ли, с какой судьбой суровой

Боролся я, почти лишенный сил?

Я погибал – ты дух мой оживил

Надеждою возвышенной и новой.

Ты ввел меня в семейство добрых муз;

Деля досуг меж ими и тобою,

Я ль чувствовал ее свинцовый груз

И перед ней унизился душою?

Ты сам порой глубокую печаль

В душе носил, но что? Не мне ли вверить

Спешил ее? И дружба не всегда ль

Хоть несколько могла ее умерить?

Забытые фортуною слепой,

Мы ей назло друг в друге всё имели

И, дружества твердя обет святой,

Бестрепетно в глаза судьбе глядели.

О! верь мне в том: чем жребий ни грозит,

Упорствуя в старинной неприязни,

Душа моя не ведает боязни,

Души моей ничто не изменит!

Так, милый друг! позволят ли мне боги

Ярмо забот сложить когда-нибудь

И весело на светлый мир взглянуть,

По-прежнему ль ко мне пребудут строги —

Всегда я твой. Судьей души моей

Ты должен быть и в вёдро и в ненастье,

Удвоишь ты моих счастливых дней

Неполное без разделенья счастье;

В дни бедствия я знаю, где найти

Участие в судьбе своей тяжелой;

Чего ж робеть на жизненном пути?

Иду вперед с надеждою веселой.

Еще позволь желание одно

Мне произнесть: молюся я судьбине,

Чтоб для тебя я стал хотя отныне,

Чем для меня ты стал уже давно.

1821?

48. Элизийские поля

Бежит неверное здоровье,

И каждый час готовлюсь я

Свершить последнее условье,

Закон последний бытия;

Ты не спасешь меня, Киприда!

Пробьют урочные часы,

И низойдет к брегам Аида

Певец веселья и красы.

Простите, ветреные други,

С кем беззаботно в жизни сей

Делил я шумные досуги

Разгульной юности моей!

Я не страшуся новоселья;

Где ни жил я, мне всё равно:

Там тоже славить от безделья

Я стану дружбу и вино.

Не изменясь в подземном мире,

И там на шаловливой лире

Превозносить я буду вновь

Покойной Дафне и Темире

Неприхотливую любовь.

О Дельвиг! слезы мне не нужны;

Верь, в закоцитной стороне

Прием радушный будет мне:

Со мною музы были дружны!

Там, в очарованной тени,

Где благоденствуют поэты,

Прочту Катуллу и Парни

Мои небрежные куплеты,

И улыбнутся мне они.

Когда из та́инственной сени,

От темных Орковых полей,

Здесь навещать своих друзей

Порою могут наши тени,

Я навещу, о други, вас,

Сыны забавы и веселья!

Когда для шумного похмелья.

Вы соберетесь в праздный час,

Приду я с вами Вакха славить;

А к вам молитва об одном:

Прибор покойнику оставить

Не позабудьте за столом.

Меж тем за тайными брегами

Друзей вина, друзей пиров,

Веселых, добрых мертвецов

Я подружу заочно с вами.

И вам, чрез день или другой,

Закон губительный Зевеса

Велит покинуть мир земной;

Мы встретим вас у врат Айдеса

Знакомой дружеской толпой;

Наполним радостные чаши,

Хвала свиданью возгремит,

И огласят приветы наши

Весь необъемлемый Аид!

1821?

49

Любви приметы

Я не забыл,

Я ей служил

В былые леты!

В ней говорит

И жар ланит,

И вздох случайный…

О! я знаком

С сим языком

Любови тайной!

В душе твоей

Уж нет покоя;

Давным-давно я

Читаю в ней:

Любви приметы

Я не забыл,

Я ей служил

В былые леты!

<1822>

50

Сей поцелуй, дарованный тобой,

Преследует мое воображенье:

И в шуме дня, и в тишине ночной

Я чувствую его напечатленье!

Сойдет ли сон и взор сомкнет ли мой,

Мне снишься ты, мне снится наслажденье;

Обман исчез, нет счастья! и со мной

Одна любовь, одно изнеможенье.

<1822>

51

На кровы ближнего селенья

Нисходит вечер, день погас.

Покинем рощу, где для нас

Часы летели как мгновенья!

Лель, улыбнись, когда из ней

Случится де́вице моей

Унесть во взорах пламень томный,

Мечту любви в душе своей

И в волосах листок нескромный.

<1822>

52

Зачем, о Делия! сердца младые ты

Игрой любви и сладострастья

Исполнить силишься мучительной мечты

Недосягаемого счастья?

Я видел вкруг тебя поклонников твоих,

Полуиссохших в страсти жадной:

Достигнув их любви, любовным клятвам их

Внимаешь ты с улыбкой хладной.

Обманывай слепцов и смейся их судьбе;

Теперь душа твоя в покое;

Придется некогда изведать и тебе

Очарованье роковое!

Не опасаяся насмешливых сетей,

Быть может, избранный тобою

Уже не вверится огню любви твоей,

Не тронется ее тоскою.

Когда ж пора придет и розы красоты,

Вседневно свежестью беднея,

Погибнут, отвечай: к чему прибегнешь ты,

К чему, бесчарная Цирцея?

Искусством округлишь ты высохшую грудь,

Худые щеки нарумянишь,

Дитя крылатое захочешь как-нибудь

Вновь приманить… но не приманишь!

Взамену снов младых тебе не обрести

Покоя, поздних лет отрады;

Куда бы ни пошла, взроятся на пути

Самолюбивые досады!

Немирного душой на мирном ложе сна

Так убегает усыпленье,

И где для каждого доступна тишина,

Страдальца ждет одно волненье.

<1822>, <1826>

53

На звук цевницы голосистой,

Толпой забав окружена,

Летит прекрасная весна;

Благоухает воздух чистый,

Земля воздвиглась ото сна.

Утихли вьюги и метели,

Текут потоками снега;

Опять в горах трубят рога,

Опять зефиры налетели

На обновленные луга.

Над урной мшистою наяда

Проснулась в сумраке ветвей,

Стрясает инеи с кудрей,

И, разломав оковы хлада,

Заговорил ее ручей.

Восторги дух мой пробудили!

Звучат и блещут небеса;

Певцов пернатых голоса,

Пастушьи песни огласили

Долины, горы и леса.

Лишь ты, увядшая Климена,

Лишь ты, в печаль облечена,

Весны не празднуешь одна!

Тобою младости измена

Еще судьбе не прощена!

Унынье в грудь к тебе теснится,

Не видишь ты красы лугов.

О, если б щедростью богов

Могла ко смертным возвратиться

Пора любви с порой цветов!

Март – первая половина апреля 1822

54. Сестре

И ты покинула семейный мирный круг!

Ни степи, ни леса тебя не задержали;

И ты летишь ко мне на глас моей печали —

О милая сестра, о мой вернейший друг!

Я узнаю тебя, мой ангел-утешитель,

Наперсница души от колыбельных дней;

Не тщетно нежности я веровал твоей,

Тогда еще, тогда достойный их ценитель!..

Приди ж – и радость призови

В приют мой, радостью забытый;

Повей отрадою душе моей убитой

И сердце мне согрей дыханием любви!

Как чистая роса живит своей прохладой

Среди нагих степей, – спасительной усладой

Так оживишь мне чувства ты.

Июль 1822

55. Эпиграмма

Везде бранит поэт Клеон

Мою хорошенькую музу;

Всё обернуть умеет он

В бесславье нашему союзу.

Морочит добрых он людей,

А слыть красоточке моей

У них негодницей обидно.

Поэт Клеон смешной злодей;

Ему же после будет стыдно.

1822?

56

Неизвинительной ошибкой,

Скажите, долго ль будет вам

Внимать с холодною улыбкой

Любви укорам и мольбам?

Одни победы вам известны;

Любовь нечаянно узнав,

Каких лишитеся вы прав

И меньше ль будете прелестны?

Ко мне, примерно, нежной став,

Вы наслажденья лишены ли

Дурачить пленников других

И гордой быть, как прежде были,

К толпе соперников моих?

Еще же нужно размышленье!

Любви простое упоенье

Вас не довольствует вполне;

Но с упоеньем поклоненье

Соединить не трудно мне;

И, ваш угодник постоянный,

Попеременно я бы мог —

Быть с вами запросто в диванной,

В гостиной быть у ваших ног.

1822 или 1823

57. Падение листьев

Желтел печально злак полей,

Брега взрывал источник мутный,

И голосистый соловей

Умолкнул в роще бесприютной.

На преждевременный конец

Суровым роком обреченный,

Прощался так младой певец

С дубравой, сердцу драгоценной:

«Судьба исполнилась моя,

Прости, убежище драгое!

О прорицанье роковое!

Твой страшный голос помню я:

„Готовься, юноша несчастный!

Во мраке осени ненастной

Глубокий мрак тебе грозит;

Уж он сияет из Эрева,

Последний лист падет со древа,

Твой час последний прозвучит!“

И вяну я: лучи дневные

Вседневно тягче для очей;

Вы улетели, сны златые

Минутной юности моей!

Покину всё, что сердцу мило.

Уж мглою небо обложило,

Уж поздних ветров слышен свист!

Что медлить? время наступило:

Вались, вались, поблеклый лист!

Судьбе противиться бессильный,

Я жажду ночи гробовой.

Вались, вались! мой холм могильный

От грустной матери сокрой!

Когда ж вечернею порою

К нему пустынною тропою,

Вдоль незабвенного ручья,

Придет поплакать надо мною

Подруга нежная моя,

Твой легкий шорох в чуткой сени,

На берегах Стигийских вод,

Моей обрадованной тени

Да возвестит ее приход!»

Сбылось! Увы! судьбины гнева

Покорством бедный не смягчил,

Последний лист упал со древа,

Последний час его пробил.

Близ рощи той его могила!

С кручиной тяжкою своей

К ней часто матерь приходила…

Не приходила дева к ней!

<1823><1826>

58

Чувствительны мне дружеские пени,

Но искренне забыл я Геликон

И признаюсь: неприхотливой лени

Мне нравится приманчивый закон;

Охота петь уж не владеет мною:

Она прошла, погасла, как любовь.

Опять любить, играть струнами вновь

Желал бы я, но утомлен душою.

Иль жить нельзя отрадою иною?

С бездействием любезен мне союз;

Лелеемый счастливым усыпленьем,

Я не хочу притворным исступленьем

Обманывать ни юных дев, ни муз.

<1823>

59. Лета

Душ холодных упованье,

Неприязненный ручей,

Чье докучное журчанье

Усыпляет Элизей!

Так! достоин ты укора:

Для чего в твоих водах

Погибает без разбора

Память горестей и благ?

Прочь с нещадным утешеньем!

Я минувшее люблю

И вовек утех забвеньем

Мук забвенья не куплю.

<1823>

60

Дало две доли провидение

На выбор мудрости людской:

Или надежду и волнение,

Иль безнадежность и покой.

Верь тот надежде обольщающей,

Кто бодр неопытным умом,

Лишь по молве разновещающей

С судьбой насмешливой знаком.

Надейтесь, юноши кипящие!

Летите, крылья вам даны;

Для вас и замыслы блестящие,

И сердца пламенные сны!

Но вы, судьбину испытавшие,

Тщету утех, печали власть,

Вы, знанье бытия приявшие

Себе на тягостную часть!

Гоните прочь их рой прельстительный:

Так! доживайте жизнь в тиши

И берегите хлад спасительный

Своей бездейственной души.

Своим бесчувствием блаженные,

Как трупы мертвых из гробов,

Волхва словами пробужденные,

Встают со скрежетом зубов, —

Так вы, согрев в душе желания,

Безумно вдавшись в их обман,

Проснетесь только для страдания,

Для боли новой прежних ран.

<1823>

61. Размолвка

Мне о любви твердила ты шутя

И холодно сознаться можешь в этом.

Я исцелен; нет, нет, я не дитя!

Прости, я сам теперь знаком со светом.

Кого жалеть? Печальней доля чья?

Кто отягчен утратою прямою?

Легко решить: любимым не был я;

Ты, может быть, была любима мною.

<1823>, <1826>

62

Желанье счастия в меня вдохнули боги:

Я требовал его от неба и земли

И вслед за призраком, манящим издали,

Жизнь перешел до полдороги;

Но прихотям судьбы я боле не служу:

Счастливый отдыхом, на счастие похожим,

Отныне с рубежа на поприще гляжу

И скромно кланяюсь прохожим.

63. Н. И. Гнедичу

Нет! в одиночестве душой изнемогая

Средь каменных пустынь противного мне

края,

Для лучших чувств души еще я не погиб,

Я не забыл тебя, почтенный Аристипп,

И дружбу нежную, и русские Афины!

Не Вакховых пиров, не лобызаний Фрины,

В нескромной юности нескромно петых

мной,

Не шумной суеты, прославленной толпой, —

Лишенье тяжко мне в краю, где финну нищу

Отчизна мертвая едва дарует пищу.

Нет, нет! мне тягостно отсутствие друзей,

Лишенье тягостно беседы мне твоей,

То наставительной, то сладостно отрадной:

В ней, сердцем жадный чувств, умом

познаний жадный,

И сердцу и уму я пищу находил.

Счастливец! дни свои ты музам посвятил

И бодро действуешь прекрасные полвека

На поле умственных усилий человека;

Искусства нежные и деятельный труд

Твой независимый украсили приют.

Податель сердца – труд, искусства —

наслажденья,

Еще не породив прямого просвещенья,

Избыток породил бездейственную лень.

На мир снотворную она нагнала тень,

И чадам роскоши, обремененным скукой,

Довольство бедности тягчайшей стало мукой;

Искусства низошли на помощь к ним тогда;

Уже отвыкнувших от грубого труда

К трудам возвышенным они воспламенили

И праздность упражнять роскошно

научили;

Быть может, счастием обязаны мы им.

Как беден, кто больной бездействием своим!

Занятья бодрого цены не постигает,

За часом час другой глазами провожает,

Скучает в городе и бедствует в глуши,

Употребления не ведая души,

И плачет, сонных дней снося насилу бремя,

Что жизни краткое в них слишком длится

время.

Они в углу моем не длятся для меня.

Судьбу младенчески за строгость

не виня

И взяв тебя в пример, поэзию, ученье

Призвал я украшать мое уединенье.

Леса угрюмые, громады мшистых гор,

Пришельца нового пугающие взор,

Свинцовых моря вод безбрежная равнина,

Напев томительный протяжных песен

финна —

Не долго, помню я, в печальной стороне

Печаль холодную вливали в душу мне.

Я победил ее и не убит неволей,

Еще я бытия владею лучшей долей,

Я мыслю, чувствую: для духа нет оков;

То вопрошаю я предания веков,

Паденья, славы царств читаю в них

причины,

Наставлен давнею превратностью судьбины,

Учусь покорствовать судьбине я моей;

То занят свойствами и нравами людей,

В их своевольные вникаю побужденья,

Слежу я сердца их сокрытые движенья

И разуму отчет стараюсь в сердце дать!

То вдохновение, Парнаса благодать,

Мне душу радует восторгами своими;

На миг обворожен, на миг обманут ими,

Дышу свободно я и, лиру взяв свою,

И дружбу, и любовь, и негу я пою.

Осмеливаясь петь, я помню преткновенья

Самолюбивого искусства песнопенья;

Но всякому свое, и мать племен людских,

Усердья полная ко благу чад своих,

Природа, каждого даря особой страстью,

Нам разные пути прокладывает

к счастью:

Кто блеском почестей пленен в душе своей;

Кто создан для войны и любит стук мечей;

Любезны песни мне. Когда-то для забавы

Я, праздный, посетил Парнасские дубравы

И воды светлые Кастальского ручья;

Там к хорам чистых дев прислушивался я,

Там, очарованный, влюбился я в искусство

Другим передавать в согласных звуках

чувство,

И, не страшась толпы взыскательных судей,

Я умереть хочу с любовию моей.

Так, скуку для себя считая бедством главным,

Я духа предаюсь порывам своенравным;

Так, без усилия ведет меня мой ум

От чувства к шалости, к мечтам от важных

дум!

Но ни души моей восторги одиноки,

Ни любомудрия полезные уроки,

Ни песни мирные, ни легкие мечты,

Воображения случайные цветы,

Среди глухих лесов и скал моих унылых

Не заменяют мне людей, для сердца

милых,

И часто, грустию невольною объят,

Увидеть бы желал я пышный Петроград,

Вести желал бы вновь свой век

непринужденный

В кругу детей искусств и неги

просвещенной,

Апелла, Фидия желал бы навещать,

С тобой желал бы я беседовать опять,

Муж, дарованьями, душою превосходный,

В стихах возвышенный и в сердце

благородный!

За то не в первый раз взываю я к богам:

Свободу дайте мне – найду я счастье

сам!

<1823>

64

О счастии с младенчества тоскуя,

Всё счастьем беден я,

Или вовек его не обрету я

В пустыне бытия?

Младые сны от сердца отлетели,

Не узнаю я свет;

Надежд своих лишен я прежней цели,

А новой цели нет.

«Безумен ты и все твои желанья», —

Мне тайный голос рек;

И лучшие мечты моей созданья

Отвергнул я навек.

Но для чего души разуверенье

Свершилось не вполне?

Зачем же в ней слепое сожаленье

Живет о старине?

Так некогда обдумывал с роптаньем

Я тяжкий жребий свой,

Вдруг Истину (то было не мечтаньем)

Узрел перед собой.

«Светильник мой укажет путь ко счастью! —

Вещала. – Захочу —

И, страстного, отрадному бесстрастью

Тебя я научу.

Пускай со мной ты сердца жар погубишь,

Пускай, узнав людей,

Ты, может быть, испуганный, разлюбишь

И ближних и друзей.

Я бытия все прелести разрушу,

Но ум наставлю твой;

Я оболью суровым хладом душу,

Но дам душе покой».

Я трепетал, словам ее внимая,

И горестно в ответ

Промолвил ей: «О гостья неземная!

Печален твой привет.

Светильник твой – светильник погребальный

Последних благ моих!

Твой мир, увы! могилы мир печальный

И страшен для живых.

Нет, я не твой! В твоей науке строгой

Я счастья не найду;

Покинь меня: кой-как моей дорогой

Один я побреду.

Прости! иль нет: когда мое светило

Во звездной вышине

Начнет бледнеть и всё, что сердцу мило,

Забыть придется мне,

Явись тогда! Раскрой тогда мне очи,

Мой разум просвети,

Чтоб, жизнь презрев, я мог в обитель ночи

Безропотно сойти».

<1823>

65

О своенравная Софи́я!

От всей души я вас люблю,

Хотя и реже, чем другие,

И неискусней вас хвалю.

На ваших ужинах веселых,

Где любят смех и даже шум,

Где не кладут оков тяжелых

Ни на уменье, ни на ум;

Где, для холопа иль невежды

Не притворяясь, часто мы

Браним указы и псалмы,

Я основал свои надежды

И счастье нынешней зимы.

Ни в чем не следуя пристрастью,

Даете цену вы всему:

Рассудку, шалости, уму,

И удовольствию, и счастью;

Свет пренебрегши в добрый час

И утеснительную моду,

Всему и всем забавить вас

Вы дали полную свободу;

И потому далеко прочь

От вас бежит причудниц мука,

Жеманства пасмурная дочь,

Всегда зевающая скука.

Иной порою, знаю сам,

Я вас браню по пустякам, —

Простите мне мои укоры:

Не ум один дивится вам,

Опасны сердцу ваши взоры…

Они лукавы, я слыхал,

И, всё предвидя осторожно,

От власти их, когда возможно,

Спасти рассудок я желал.

Я в нем теперь едва ли волен,

И часто, пасмурный душой,

За то я вами недоволен,

Что недоволен сам собой.

<1823>

66. Лутковскому

Влюбился я, полковник мой,

В твои военные рассказы:

Проказы жизни боевой —

Никак, веселые проказы!

Не презрю я в душе моей

Судьбою мирного лентяя;

Но мне война еще милей,

И я люблю, тебе внимая,

Жужжанье пуль и звук мечей.

Как сердце жаждет бранной славы,

Как дух кипит, когда порой

Мне хвалит ратные забавы

Мой беззаботливый герой!

Прекрасный вид! В веселье диком

Вы мчитесь грозно… дым и гром!

Бегущий враг покрыт стыдом,

И страшный бой с победным кликом

Вы запиваете вином!

А епендорфские трофеи?

Проказник, счастливый вполне,

С веселым сыном Цитереи

Ты дружно жил и на войне!

Стоят враги толпою жадной

Кругом окопов городских;

Ты, воин мой, защитник их;

С тобой семьею безотрадной

Толпа красавиц молодых.

Ты сна не знаешь; чуть проглянул

День лучезарный сквозь туман,

Уж рыцарь мой на вражий стан

С дружиной быстрою нагрянул:

Врагам иль смерть, иль строгий плен!

Меж тем красавицы младые

Пришли толпой с высоких стен

Глядеть на игры боевые;

Сраженья вид ужасен им,

Дивятся подвигам твоим,

Шлют к небу теплые молитвы:

Да возвратится невредим

Любезный воин с лютой битвы!

О! кто бы жадно не купил

Молитвы сей покоем, кровью!

Но ты не раз увенчан был

И бранной славой, и любовью.

Когда ж певцу дозволит рок

Узнать, как ты, веселье боя

И заслужить хотя листок

Из лавров милого героя?

<1823>

67

Притворной нежности не требуй от меня:

Я сердца моего не скрою хлад печальный.

Ты пра́ва, в нем уж нет прекрасного огня

Моей любви первоначальной.

Напрасно я себе на память приводил

И милый образ твой, и прежние мечтанья:

Безжизненны мои воспоминанья,

Я клятвы дал, но дал их свыше сил.

Я не пленен красавицей другою,

Мечты ревнивые от сердца удали;

Но годы долгие в разлуке протекли,

Но в бурях жизненных развлекся я душою.

Уж ты жила неверной тенью в ней;

Уже к тебе взывал я редко, принужденно,

И пламень мой, слабея постепенно,

Собою сам погас в душе моей.

Верь, жалок я один. Душа любви желает,

Но я любить не буду вновь,

Вновь не забудусь я: вполне упоевает

Нас только первая любовь.

Грущу я, но и грусть минует, знаменуя

Судьбины полную победу надо мной.

Кто знает? Мнением сольюся я с толпой;

Подругу без любви – кто знает? – изберу я.

На брак обдуманный я руку ей подам

И в храме стану рядом с нею,

Невинной, преданной, быть может, лучшим

снам,

И назову ее моею;

И весть к тебе придет, но не завидуй нам:

Обмена тайных дум не будет между нами,

Душевным прихотям мы воли не дадим,

Мы не сердца под брачными венцами,

Мы жребии свои соединим.

Прощай! Мы долго шли дорогою одною;

Путь новый я избрал, путь новый избери;

Печаль бесплодную рассудком усмири

И не вступай, молю, в напрасный суд

со мною.

Не властны мы в самих себе

И, в молодые наши леты,

Даем поспешные обеты,

Смешные, может быть, всевидящей судьбе.

<1823>, <1832>

68. Г<неди>чу

Враг суетных утех и враг утех позорных,

Не уважаешь ты безделок стихотворных;

Не угодит тебе сладчайший из певцов

Развратной прелестью изнеженных стихов:

Возвышенную цель поэт избрать обязан.

К блестящим шалостям, как прежде, не

привязан,

Я правилам твоим последовать бы мог,

Но ты ли мне велишь оставить мирный слог

И, едкой желчию напитывая строки,

Сатирою восстать на глупость и пороки?

Миролюбивый нрав дала судьбина мне,

И счастья моего искал я в тишине;

Зачем я удалюсь от столь разумной цели?

И, звуки легкие затейливой свирели

В неугомонный лай неловко превратя,

Зачем себе врагов наделаю шутя?

Страшусь их множества и злобы их опасной.

Полезен обществу сатирик беспристрастный;

Дыша любовию к согражданам своим,

На их дурачества он жалуется им:

То, укоризнами восстав на злодеянье,

Его приводит он в благое содроганье,

То едкой силою забавного словца

Смиряет попыхи надутого глупца;

Он нравов опекун и вместе правды воин.

Всё так; но кто владеть пером его достоин?

Острот затейливых, насмешек едких дар,

Язвительных стихов какой-то злобный жар

И их старательно подобранные звуки —

За беспристрастие забавные поруки!

Но если полную свободу мне дадут,

Того ль я устрашу, кому не страшен суд,

Кто в сердце должного укора не находит,

Кого и божий гнев в заботу не приводит,

Кого не оскорбит язвительный язык!

Он совесть усыпил, к позору он привык.

Но слушай: человек, всегда корысти жадный,

Берется ли за труд, наверно безнаградный?

Купец расчетливый из добрых барышей

Вверяет корабли случайности морей;

Из платы, отогнав сладчайшую дремоту,

Поденщик до зари выходит на работу;

На славу громкую надеждою согрет,

В трудах возвышенных возвышенный поэт.

Но рвенью моему что будет воздаяньем:

Не слава ль громкая? Я беден дарованьем.

Стараясь в некий ум соотчичей привесть,

Я благодарность их мечтал бы приобресть,

Но, право, смысла нет во слове

«благодарность»,

Хоть нам и нравится его высокопарность.

Когда сей редкий муж, вельможа-гражданин,

От века сих вельмож оставшийся один,

Но смело дух его хранивший в веке новом,

Обширный разумом и сильный, громкий

словом,

Любовью к истине и к родине горя,

В советах не робел оспоривать царя;

Когда, к прекрасному влечению послушный,

Внимать ему любил монарх великодушный,

Из благодарности о нем у тех и тех

Какие толки шли? – «Кричит он громче всех,

О благе общества как будто бы хлопочет,

А, право, риторством похвастать больше хочет;

Катоном смотрит он, но тонкого льстеца

От нас не утаит под строгостью лица».

Так лучшим подвигам людское развращенье

Придумать силится дурное побужденье;

Так, исключительно посредственность любя,

Спешит высокое унизить до себя;

Так самых доблестей завистливо трепещет

И, чтоб не верить им, на оные клевещет!

……………………………………………………………………………….

……………………………………………………………………………….

Нет, нет! разумный муж идет путем иным

И, снисходительный к дурачествам людским,

Не выставляет их, но сносит благонравно;

Он не пытается, уверенный забавно

Во всемогуществе болтанья своего,

Им в людях изменить людское естество.

Из нас, я думаю, не скажет ни единый

Осине: дубом будь, иль дубу – будь осиной;

Меж тем как странны мы! Меж тем любой

из нас

Переиначить свет задумывал не раз.

1823, <1826>

69

Мы пьем в любви отраву сладкую,

Но всё отраву пьем мы в ней,

И платим мы за радость краткую

Ей безвесельем долгих дней.

Огонь любви, огонь живительный, —

Все говорят, – но что мы зрим?

Опустошает, разрушительный,

Он душу, объятую им!

Кто заглушит воспоминания

О днях блаженства и страдания,

О чудных днях твоих, любовь?

Тогда я ожил бы для радости,

Для снов златых цветущей младости

Тебе открыл бы душу вновь.

<1824>

70. Авроре Ш<ернваль>

Выдь, дохни нам упоеньем,

Соименница зари;

Всех румяным появленьем

Оживи и озари!

Пылкий юноша не сводит

Взоров с милой и порой

Мыслит с тихою тоской:

«Для кого она выводит

Солнце счастья за собой?»

<1824>

71

Я безрассуден – и не диво!

Но рассудителен ли ты,

Всегда преследуя ревниво

Мои любимые мечты?

«Не для нее прямое чувство:

Одно коварное искусство

Я вижу в Делии твоей;

Не верь прелестнице лукавой!

Самолюбивою забавой

Твои восторги служат ей».

Не обнаружу я досады,

И проницательность твоя

Хвалы достойна, верю я,

Но не находит в ней отрады

Душа смятенная моя.

Я вспоминаю голос нежный

Шалуньи ласковой моей,

Речей открытых склад небрежный,

Огонь ланит, огонь очей;

Я вспоминаю день разлуки,

Последний долгий разговор

И, полный неги, полный муки,

На мне покоившийся взор;

Я перечитываю строки,

Где, увлечения полна,

В любви счастливые уроки

Мне самому дает она,

И говорю в тоске глубокой:

«Ужель обманут я жестокой?

Или всё, всё в безумном сне

Безумно чудилося мне?

О, страшно мне разуверенье,

И об одном мольба моя:

Да вечным будет заблужденье,

Да век безумцем буду я…»

Когда же с верою напрасной

Взываю я к судьбе глухой

И вскоре опыт роковой

Очам доставит свет ужасный,

Пойду я странником тогда

На край земли, туда, туда,

Где вечный холод обитает,

Где поневоле стынет кровь,

Где, может быть, сама любовь

В озяблом сердце потухает…

Иль нет: подумавши путем,

Останусь я в углу своем,

Скажу, вздохнув: «Горюн неловкой!

Грусть простодушная смешна;

Не лучше ль плутом быть с плутовкой,

Шутить любовью, как она?

Я об обманщице тоскую.

Как здравым смыслом я убог!

Ужель обманщицу другую

Мне не пошлет в отраду бог?»

<1824>

72

В глуши лесов счастлив один,

Другой страдает на престоле;

На высоте земных судьбин

И в незаметной, низкой доле

Всех благ возможных тот достиг,

Кто дух судьбы своей постиг.

Мы все блаженствуем равно,

Но все блаженствуем различно;

Уделом нашим решено,

Как наслаждаться им прилично,

И кто нам лучший дал совет —

Иль Эпикур, иль Эпиктет?

Меня тягчил печалей груз,

Но не упал я перед роком,

Нашел отраду в песнях муз

И в равнодушии высоком,

И светом пре́зренный удел

Облагородить я умел.

Хвала вам, боги! Предо мной

Вы оправдалися отныне!

Готов я с бодрою душой

На всё угодное судьбине,

И никогда сей лиры глас

Не оскорбит роптаньем вас!

<1824>

73. Череп

Усопший брат! кто сон твой возмутил?

Кто пренебрег святынею могильной?

В разрытый дом к тебе я нисходил,

Я в руки брал твой череп желтый, пыльный!

Еще носил волос остатки он;

Я зрел на нем ход постепенный тленья.

Ужасный вид! Как сильно поражен

Им мыслящий наследник разрушенья!

Со мной толпа безумцев молодых

Над ямою безумно хохотала;

Когда б тогда, когда б в руках моих

Глава твоя внезапно провещала!

Когда б она цветущим, пылким нам

И каждый час грозимым смертным часом

Все истины, известные гробам,

Произнесла своим бесстрастным гласом!

Что говорю? Стократно благ закон,

Молчаньем ей уста запечатлевший;

Обычай прав, усопших важный сон

Нам почитать издревле повелевший.

Живи живой, спокойно тлей мертвец!

Всесильного ничтожное созданье,

О человек! Уверься наконец:

Не для тебя ни мудрость, ни всезнанье!

Нам надобны и страсти и мечты,

В них бытия условие и пища:

Не подчинишь одним законам ты

И света шум и тишину кладбища!

Природных чувств мудрец не заглушит

И от гробов ответа не получит:

Пусть радости живущим жизнь дарит,

А смерть сама их умереть научит.

<1824>, <1826>

74

Решительно печальных строк моих

Не хочешь ты ответом удостоить;

Не тронулась ты нежным чувством их

И презрела мне сердце успокоить!

Не оживу я в памяти твоей,

Не вымолю прощенья у жестокой!

Виновен я: я был неверен ей;

Нет жалости к тоске моей глубокой!

Виновен я: я славил жен других…

Так! но когда их слух предубежденный

Я обольщал игрою струн моих,

К тебе летел я думой умиленной,

Тебя я пел под именами их.

Виновен я: на балах городских,

Среди толпы, весельем оживленной,

При гуле струн, в безумном вальсе мча

То Делию, то Дафну, то Лилету

И всем троим готовый сгоряча

Произнести по страстному обету,

Касаяся душистых их кудрей

Лицом моим, объемля жадной дланью

Их стройный стан, – так! в памяти моей

Уж не было подруги прежних дней,

И предан был я новому мечтанью!

Но к ним ли я любовию пылал?

Нет, милая! когда в уединенье

Себя потом я тихо поверял,

Их находя в моем воображенье,

Тебя одну я в сердце обретал!

Приветливых, послушных без ужимок,

Улыбчивых для шалости младой,

Из-за угла пафосских пилигримок

Я сторожил вечернею порой;

На миг один их своевольный пленник,

Я только был шалун, а не изменник.

Нет! более надменна, чем нежна,

Ты всё еще обид своих полна…

Прости ж навек! Но знай, что двух виновных,

Не одного, найдутся имена

В стихах моих, в преданиях любовных.

<1824>, <1826>

75. Богдановичу

В садах Элизия, у вод счастливой Леты,

Где благоденствуют отжившие поэты,

О Душенькин поэт, прими мои стихи!

Никак в писатели попал я за грехи

И, надоев живым посланьями своими,

Несчастным мертвецам скучать решаюсь ими.

Нет нужды до того! Хочу в досужный час

С тобой поговорить про русский наш Парнас,

С тобой, поэт живой, затейливый и нежный,

Всегда пленительный, хоть несколько

небрежный,

Чертам заметнейшим лукавой остроты

Дающий милый вид сердечной простоты

И часто, наготу рисуя нам бесчинно,

Почти бесстыдным быть умеющий невинно.

Не хладной шалостью, но сердцем внушена,

Веселость ясная в стихах твоих видна;

Мечты игривые тобою были петы.

В печаль влюбились мы. Новейшие поэты

Не улыбаются в творениях своих,

И на лице земли всё как-то не по них.

Ну что ж? Поклон, да вон! Увы, не в этом дело:

Ни жить им, ни писать еще не надоело,

И правду без затей сказать тебе пора:

Пристала к музам их немецких муз хандра.

Жуковский виноват: он первый между нами

Вошел в содружество с германскими певцами

И стал передавать, забывши божий страх,

Жизнехуленья их в пленительных стихах.

Прости ему господь! Но что же! все мараки

Ударились потом в задумчивые враки,

У всех унынием оделося чело,

Душа увянула и сердце отцвело.

«Как терпит публика безумие такое?» —

Ты спросишь? Публике наскучило простое,

Мудреное теперь любезно для нее:

У века дряхлого испортилось чутье.

Ты в лучшем веке жил. Не столько

просвещенный,

Являл он бодрый ум и вкус неразвращенный,

Венцы свои дарил, без вычур толковит,

Он только истинным любимцам Аонид.

Но нет явления без творческой причины:

Сей благодатный век был век Екатерины!

Она любила муз, и ты ли позабыл,

Кто «Душеньку» твою всех прежде оценил?

Я думаю, в садах, где свет бессмертья блещет,

Поныне тень твоя от радости трепещет,

Воспоминая день, сей день, когда певца,

Еще за милый труд не ждавшего венца,

Она, друзья ее достойно наградили

И, скромного, его так лестно изумили,

Страницы «Душеньки» читая наизусть.

Сердца завистников стеснила злая грусть,

И на другой же день расспросы о поэте

И похвалы ему жужжали в модном свете.

Кто вкуса божеством служил теперь бы нам?

Кто в наши времена, и прозе и стихам

Провозглашая суд разборчивый и правый,

Заведовать бы мог парнасскою управой?

О, добрый наш народ имеет для того

Особенных судей, которые его

В листах условленных и в цену приведенных

Снабжают мнением о книгах современных!

Дарует между нас и славу и позор

Торговой логики смышленый приговор.

О наших судиях не смею молвить слова,

Но слушай, как честят они один другого:

Товарищ каждого – глупец, невежда, враль;

Поверить надо им, хотя поверить жаль.

Как быть писателю? В пустыне благодатной,

Забывши модный свет, забывши свет

печатный,

Как ты, философ мой, таиться без греха,

Избрать в советники кота и петуха

И, в тишине трудясь для собственного

чувства,

В искусстве находить возмездие искусства!

Так, веку вопреки, в сей самый век у нас

Сладко поющих лир порою слышен глас,

Благоуханный дым от жертвы бескорыстной!

Так нежный Батюшков, Жуковский

живописный,

Неподражаемый, и целую орду

Злых подражателей родивший на беду,

Так Пушкин молодой, сей ветреник блестящий,

Всё под пером своим шутя животворящий

(Тебе, я думаю, знаком довольно он:

Недавно от него товарищ твой Назон

Посланье получил), любимцы вдохновенья,

Не могут поделить сердечного влеченья

И между нас поют, как некогда Орфей

Между мохнатых пел, по вере старых дней.

Бессмертие в веках им будет воздаяньем!

А я, владеющий убогим дарованьем,

Но рвением горя полезным быть и им,

Я правды красоту даю стихам моим,

Желаю доказать людских сует ничтожность

И хладной мудрости высокую возможность.

Что мыслю, то пишу. Когда-то веселей

Я славил на заре своих цветущих дней

Законы сладкие любви и наслажденья.

Другие времена, другие вдохновенья;

Теперь важней мой ум, зрелее мысль моя.

Опять, когда умру, повеселею я;

Тогда беспечных муз беспечного питомца

Прими, философ мой, как старого знакомца.

Между январем и июнем 1824

76

Мне с упоением заметным

Глаза поднять на вас беда:

Вы их встречаете всегда

С лицом сердитым, неприветным.

Я полон страстною тоской,

Но нет! рассудка не забуду

И на нескромный пламень мой

Ответа требовать не буду.

Не терпит бог младых проказ

Ланит увядших, впалых глаз.

Надежды были бы напрасны,

И к вам не ими я влеком.

Любуюсь вами, как цветком,

И счастлив тем, что вы прекрасны.

Когда я в очи вам гляжу,

Предавшись нежному томленью,

Слегка о прошлом я тужу,

Но рад, что сердце нахожу

Еще способным к упоенью.

Меж мудрецами был чудак:

«Я мыслю, – пишет он, – итак,

Я, несомненно, существую».

Нет! любишь ты, и потому

Ты существуешь, – я пойму

Скорее истину такую.

Огнем, похищенным с небес,

Япетов сын (гласит преданье)

Одушевил свое созданье,

И наказал его Зевес

Неумолимый, Прометея

К скалам Кавказа приковал,

И сердце вран ему клевал;

Но, дерзость жертвы разумея,

Кто приговор не осуждал?

В огне волшебных ваших взоров

Я занял сердца бытие:

Ваш гнев достойнее укоров,

Чем преступление мое,

Но не сержусь я, шутка водит

Моим догадливым пером.

Я захожу в ваш милый дом,

Как вольнодумец в храм заходит.

Душою праздный с давних пор,

Еще твержу любовный вздор,

Еще беру прельщенья меры,

Как по привычке прежних дней

Он ароматы жжет без веры

Богам, чужим душе своей.

Между январем и июнем 1824

77

Взгляни на звезды: много звезд

В безмолвии ночном

Горит, блестит кругом луны

На небе голубом.

Взгляни на звезды: между них

Милее всех одна!

За что же? Ранее встает,

Ярчей горит она?

Нет! утешает свет ее

Расставшихся друзей:

Их взоры, в синей вышине,

Встречаются на ней.

Она на небе чуть видна,

Но с думою глядит,

Но взору шлет ответный взор

И нежностью горит.

С нее в лазоревую ночь

Не сводим мы очес,

И провожаем мы ее

На небо и с небес.

Себе звезду избрал ли ты?

В безмолвии ночном

Их много блещет и горит

На небе голубом.

Не первой вставшей сердце вверь

И, суетный в любви,

Не лучезарнейшую всех

Своею назови.

Ту назови своей звездой,

Что с думою глядит,

И взору шлет ответный взор,

И нежностью горит.

Июль – начало августа 1824

78. Невесте

А. Я. В<асильевой>

Не раз Гимена клеветали:

Его бездушным торговцом,

Брюзгой, ленивцем и глупцом

Попеременно называли.

Как свет его ни назови,

У вас он будет, без сомненья,

Достойным сыном уваженья

И братом пламенной любви!

1824

Роченсальм

79

Завыла буря; хлябь морская

Клокочет и ревет, и черные валы

Идут, до неба восставая,

Бьют, гневно пеняся, в прибрежные скалы.

Чья неприязненная сила,

Чья своевольная рука

Сгустила в тучи облака

И на краю небес ненастье зародила?

Кто, возмутив природы чин,

Горами влажными на землю гонит море?

Не тот ли злобный дух, геенны властелин,

Что по вселенной ро́злил горе,

Что человека подчинил

Желаньям, немощи, страстям и разрушенью

И на творенье ополчил

Все силы, данные творенью?

Земля трепещет перед ним:

Он небо заслонил огромными крылами

И двигает ревущими водами,

Бунтующим могуществом своим.

Когда придет желанное мгновенье?

Когда волнам твоим я вверюсь, океан?

Но знай: красой далеких стран

Не очаровано мое воображенье.

Под небом лучшим обрести

Я лучшей доли не сумею;

Вновь не смогу душой моею

В краю цветущем расцвести.

Меж тем от прихоти судьбины,

Меж тем от медленной отравы бытия,

В покое раболепном я

Ждать не хочу своей кончины;

На яростных волнах, в борьбе со гневом их

Она отраднее гордыне человека!

Как жаждал радостей младых

Я на заре младого века,

Так ныне, океан, я жажду бурь твоих!

Волнуйся, восставай на каменные грани;

Он веселит меня, твой грозный, дикий рев,

Как зов к давно желанной брани,

Как мощного врага мне чем-то лестный гнев.

1824

80. Леда

В стране роскошной, благодатной,

Где Евротейский древний ток

Среди долины ароматной

Кати́тся светел и широк,

Вдоль брега Леда молодая,

Еще не мысля, но мечтая,

Стопами тихими брела.

Уж близок полдень; небо знойно;

Кругом всё пусто, всё спокойно;

Река прохладна и светла;

Брега стрегут кусты густые…

Покровы пали на цветы,

И Леды прелести нагие

Прозрачной влагой приняты.

Легко возлегшая на волны,

Легко скользит по ним она;

Роскошно пенясь, перси полны

Лобзает жадная волна.

Но зашумел тростник прибрежный,

И лебедь стройный, белоснежный

Из-за него явился ей.

Сначала он, чуть зримый оком,

Блуждает в о́плыве широком

Кругом возлюбленной своей,

В пучине часто исчезает,

Но, сокрываяся от глаз,

Из вод глубоких выплывает

Всё ближе к милой каждый раз.

И вот плывет он рядом с нею.

Ей смелость лебедя мила,

Рукою нежною своею

Его осанистую шею

Младая дева обняла;

Он жмется к деве, он украдкой

Ей перси нежные клюет;

Он в песне радостной и сладкой

Как бы красы ее поет,

Как бы поет живую негу!

Меж тем влечет ее ко брегу.

Выходит на берег она;

Устав, в тени густого древа

На мураву ложится дева,

На длань главою склонена.

Меж тем не дремлет лебедь страстный;

Он на коленях у прекрасной

Нашел убежище свое;

Он сладкозвучно воздыхает,

Он важным клевом вопрошает

Уста невинные ее…

В изнемогающую деву

Огонь желания проник:

Уста раскрылись; томно клеву

Уже ответствует язык;

Уж на глаза с живым томленьем

Набросив пышные власы,

Она нечаянным движеньем

Раскрыла все свои красы…

Приют свой прежний покидает

Тогда нескромный лебедь мой;

Он томно шею обвивает

Вкруг шеи девы молодой:

Его напрасно отклоняет

Она дрожащею рукой:

Он завладел —

Затрепетал крылами он, —

И вырывается у Леды

И детства крик, и неги стон.

1824

81

Мила, как грация, скромна,

Как Сандрильона;

Подобно ей, красой она

Достойна трона.

Приятна лира ей моя;

Но что мне в этом?

Быть королем желал бы я,

А не поэтом.

1824

82. Эпиграмма

Свои стишки Тощев-пиит

Покроем Пушкина кроит,

Но славы громкой не получит,

И я котенка вижу в нем,

Который, право, не путем

На голос лебедя мяучит.

1824?

83

Как много ты в немного дней

Прожить, прочувствовать успела!

В мятежном пламени страстей

Как страшно ты перегорела!

Раба томительной мечты!

В тоске душевной пустоты,

Чего еще душою хочешь?

Как Магдалина, плачешь ты,

И, как русалка, ты хохочешь!

Конец 1824 – начало 1825

84

Очарованье красоты

В тебе не страшно нам:

Не будишь нас, как солнце, ты

К мятежным суетам;

От дольней жизни, как луна,

Манишь за край земной,

И при тебе душа полна

Священной тишиной.

1824 или 1825

85

Когда взойдет денница золотая,

Горит эфир,

И ото сна встает, благоухая,

Цветущий мир,

И славит всё существованья сладость, —

С душой твоей

Что в пору ту, скажи: живая радость,

Тоска ли в ней?

Когда на дев цветущих и приветных,

Перед тобой

Мелькающих в одеждах разноцветных,

Глядишь порой,

Глядишь и пьешь их томных взоров

сладость, —

С душой твоей

Что в пору ту, скажи: живая радость,

Тоска ли в ней?

Страдаю я! Из-за дубравы дальной

Взойдет заря,

Мир озарит, души моей печальной

Не озаря.

Будь новый день любимцу счастья

в сладость!

Душе моей

Противен он! Что прежде было в радость,

То в муку ей.

Что красоты, почти всегда лукавой,

Мне долгий взор?

Обманчив он! Знаком с его отравой

Я с давних пор.

Обманчив он! Его живая сладость

Душе моей

Страшна теперь! Что прежде было в радость,

То в муку ей.

1824 или 1825

86

Идиллик новый на искус

Представлен был пред Аполлона.

«Как пишет он? – спросил у муз

Бог беспристрастный Геликона. —

Никак, негодный он поэт?»

– «Нельзя сказать». – «С талантом?» —

«Нет:

Ошибок важных, правда, мало,

Да пишет он довольно вяло».

– «Я понял вас – в суде моем

Не озабочусь я нисколько;

Вперед ни слова мне о нем.

Из списков выключить – и только».

1824 или 1825

87

Рука с рукой Веселье, Горе

Пошли дорогой бытия;

Но что? Поссорилися вскоре

Во всем несходные друзья!

Лишь перекресток улучили,

Друг другу молвили: «Прости!»,

Недолго розно побродили,

Чрез день сошлись – в конце пути!

<1825>

88. Запрос М<ухано>ву

Что скажет другу своему

Любовник пламенный Авроры?

Сияли ль счастием ему

Ее застенчивые взоры?

Любви заботою полна,

Огнем очей, ланит пыланьем

И персей томных волнованьем

Была ль прямой зарей она

Иль только северным сияньем?

<1825>

89

В дорогу жизни снаряжая

Своих сынов, безумцев нас,

Снов золотых судьба благая

Дает известный нам запас:

Нас быстро годы почтовы́е

С корчмы довозят до корчмы,

И снами теми путевые

Прогоны жизни платим мы.

<1825>

90

В борьбе с тяжелою судьбой

Я только пел мои печали:

Стихи холодные дышали

Души холодною тоской.

Когда б тогда вы мне предстали,

Быть может, грустный мой удел

Вы облегчили б. Нет! едва ли!

Но я бы пламеннее пел.

<1825>

91

Она придет! К ее устам

Прижмусь устами я моими;

Приют укромный будет нам

Под сими вязами густыми!

Волненьем страстным я томим,

Но близ любезной укротим

Желаний пылких нетерпенье:

Мы ими счастию вредим

И сокращаем наслажденье.

<1825>

92

Взгляни на лик холодный сей,

Взгляни: в нем жизни нет;

Но как на нем былых страстей

Еще заметен след!

Так ярый ток, оледенев,

Над бездною висит,

Утратив прежний грозный рев,

Храня движенья вид.

Январь? 1825

93. К Д<ельвигу>

НА ДРУГОЙ ДЕНЬ ПОСЛЕ ЕГО ЖЕНИТЬБЫ

Ты распрощался с братством шумным

Бесстыдных, бешеных, но добрых шалунов,

С бесчинством дружеским веселых их пиров

И с нашим счастьем вольнодумным.

Благовоспитанный, степенный Гименей

Пристойно заменил проказника Амура,

И ветреных подруг, и ветреных друзей,

И сластолюбца Эпикура.

Теперь для двух коварных глаз

Воздержным будешь ты, смешным

и постоянным;

Спасайся, милый!.. Но подчас

Не позавидуй окаянным!

31 октября 1825

94. Д. Давыдову

Пока с восторгом я умею

Внимать рассказу славных дел,

Любовью к чести пламенею

И к песням муз не охладел,

Покуда русский я душою,

Забуду ль о счастливом дне,

Когда приятельской рукою

Пожал Давыдов руку мне!

О ты, который в пыл сражений

Полки лихие бурно мчал

И гласом бранных песнопений

Сердца бесстрашных волновал!

Так, так! покуда сердце живо

И трепетать ему не лень,

В воспоминанье горделиво

Хранить я буду оный день!

Клянусь, Давыдов благородный,

Я в том отчизною свободной,

Твоею лирой боевой

И в славный год войны народной

В народе славной бородой!

Ноябрь 1825

95. К Аннете

Когда Климена подарила

На память это мне кольцо,

Ее умильное лицо,

Ее улыбка говорила:

«Оно твое; когда-нибудь

Сама и вся твоей я буду;

Лишь ты меня не позабудь,

А я тебя не позабуду!»

И через день я был забыт.

Теперь кольцо ее, Аннета,

Твой вечный друг тебе дарит.

Увы, недобрая примета

Тебя, быть может, поразит!

Но неспособен я к измене, —

Носи его и не тужи,

А в оправдание Климене

Ее обеты мне сдержи!

1825

96

Поверь, мой милый! твой поэт

Тебе соперник не опасный!

Он на закате юных лет,

На утренней заре ты юности прекрасной.

Живого чувства полный взгляд,

Уста цветущие, румяные ланиты

Влюбленных песенок сильнее говорят

С душой догадливой Хариты.

Когда с тобой наедине

Порой красавица стихи мои похвалит,

Тебя напрасно опечалит

Ее внимание ко мне:

Она торопит пробужденье

Младого сердца твоего

И вынуждает у него

Свидетельство любви, ревнивое мученье.

Что доброго в моей судьбе

И что я приобрел, красавиц воспевая?

Одно: моим стихом Харита молодая,

Быть может, выразит любовь свою к тебе!

Счастливый баловень Киприды!

Знай сердце женское, о! знай его верней

И за притворные обиды

Лишь плату требовать умей!

А мне, мне предоставь таить огонь

бесплодный,

Рожденный иногда воззреньем красоты,

Умом оспоривать сердечные мечты

И чувство прикрывать улыбкою холодной.

1825

97. Эпиграмма

«Что ни болтай, а я великий муж!

Был воином, носил недаром шпагу;

Как секретарь, судебную бумагу

Вам начерню, перебелю; к тому ж

Я знаю свет, – держусь Христа и беса,

С ханжой ханжа, с повесою повеса;

В одном лице могу все лица я

Представить вам!» – «Хотя под

старость века,

Фаддей, мой друг, Фаддей, душа моя,

Представь лицо честного человека».

<1826>

98

Тебе я младость шаловливу,

О сын Венеры! посвятил;

Меня ты плохо наградил —

Дал мало сердцу на разживу!

Подобно мне любил ли кто?

И что ж я вспомню, не тоскуя?

Два, три, четыре поцелуя!..

Быть так; спасибо и за то.

<1826>

99

Ты ропщешь, важный журналист,

На наше модное маранье:

«Всё та же песня: ветра свист,

Листов древесных увяданье…»

Понятно нам твое страданье:

И без того освистан ты,

И так, подвалов достоянье,

Родясь, гниют твои листы.

<1826>

100. Эпиграмма

И ты поэт, и он поэт;

Но меж тобой и им различие находят:

Твои стихи в печать выходят,

Его стихи – выходят в свет.

<1826>

101

Когда, печалью вдохновенный,

Певец печаль свою поет,

Скажите: отзыв умиленный

В каком он сердце не найдет?

Кто, вековых проклятий жаден,

Дерзнет осмеивать ее?

Но для притворства всякий хладен,

Плач подражательный досаден,

Смешно жеманное вытье!

Не напряженного мечтанья

Огнем услужливым согрет,

Постигнул таинства страданья

Душемутительный поэт.

В борьбе с тяжелою судьбою

Познал он меру вышних сил,

Сердечных судорог ценою

Он выраженье их купил.

И вот нетленными лучами

Лик песнопевца окружен

И чтим земными племенами,

Подобно мученику, он.

А ваша муза площадная,

Тоской заемною мечтая

Родить участие в сердцах,

Подобна нищей развращенной,

Молящей лепты незаконной

С чужим ребенком на руках.

<1826>

102

Не трогайте парнасского пера,

Не трогайте, пригожие вострушки!

Красавицам не много в нем добра,

И им Амур другие дал игрушки.

Любовь ли вам оставить в забытьи

Для жалких рифм? Над рифмами

смеются,

Уносят их летейские струи —

На пальчиках чернила остаются.

Январь 1826

103

Есть грот: наяда там в полдневные часы

Дремоте предает усталые красы,

И часто вижу я, как нимфа молодая

На ложе лиственном покоится нагая,

На руку белую, под говор ключевой,

Склоняяся челом, венчанным осокой.

Конец 1826

104. Она

Есть что-то в ней, что красоты прекрасней,

Что говорит не с чувствами – с душой;

Есть что-то в ней над сердцем самовластней

Земной любви и прелести земной.

Как сладкое душе воспоминанье,

Как милый свет родной звезды твоей,

Какое-то влечет очарованье

К ее ногам и под защиту к ней.

Когда ты с ней, мечты твоей неясной

Неясною владычицей она:

Не мыслишь ты – и только лишь прекрасной

Присутствием душа твоя полна.

Бредешь ли ты дорогою возвратной,

С ней разлучась, в пустынный угол твой —

Ты полон весь мечтою необъятной,

Ты полон весь таинственной тоской.

<1827>

105

Не бойся едких осуждений,

Но упоительных похвал:

Не раз в чаду их мощный гений

Сном расслабленья засыпал.

Когда, доверясь их измене,

Уже готов у моды ты

Взять на венок своей Камене

Ее тафтяные цветы,

Прости, я громко негодую;

Прости, наставник и пророк, —

Я с укоризной указую

Тебе на лавровый венок.

Когда по ребрам крепко стиснут

Пегас удалым седоком,

Не горе, ежели прихлыстнут

Его критическим пером.

<1827>

106

Окогченная летунья,

Эпиграмма-хохотунья,

Эпиграмма-егоза

Трется, вьется средь народа

И завидит лишь урода —

Разом вцепится в глаза.

<1827>

107

Перелетай к веселью от веселья,

Как от цветка бежит к цветку дитя;

Не успевай, за суетой безделья,

Задуматься, подумать и шутя.

Пускай тебя к Кориннам не причислят,

Играй, мой друг, играй и верь мне в том,

Что многие о милой Лизе мыслят,

Когда она не мыслит ни о чем.

<1827>

108

Как сладить с глупостью глупца?

Ему впопад не скажешь слова;

Другого проще он с лица,

Но мудреней в житье другого.

Он всем превратно поражен,

И всё навыворот он видит;

И бестолково любит он,

И бестолково ненавидит.

<1827>

109

Когда б избрать возможно было мне

Любой удел, любое счастье в мире,

Я б не хотел быть славным на войне,

Я б не хотел играть на громкой лире,

Я злата бы себе не пожелал;

Но блага все единым именуя,

То дайте мне, богам бы я сказал,

Чем Д…… понравиться могу я.

<1827>

110. Последняя смерть

Есть бытие; но именем каким

Его назвать? Ни сон оно, ни бденье:

Меж них оно, и в человеке им

С безумием граничит разуменье.

Он в полноте понятья своего,

А между тем, как волны, на него,

Одни других мятежней, своенравней,

Видения бегут со всех сторон:

Как будто бы своей отчизны давней

Стихийному смятенью отдан он.

Но иногда, мечтой воспламененный,

Он видит свет, другим не откровенный.

Созданье ли болезненной мечты

Иль дерзкого ума соображенье,

Во глубине полночной темноты

Представшее очам моим виденье?

Не ведаю; но предо мной тогда

Раскрылися грядущие года;

События вставали, развивались,

Волнуяся, подобно облакам,

И полными эпохами являлись

От времени до времени очам,

И наконец я видел без покрова

Последнюю судьбу всего живого.

Сначала мир явил мне дивный сад;

Везде искусств, обилия приметы;

Близ веси весь и подле града град,

Везде дворцы, театры, водометы,

Везде народ, и хитрый свой закон

Стихии все признать заставил он.

Уж он морей мятежные пучины

На островах искусственных селил,

Уж рассекал небесные равнины

По прихоти им вымышленных крил;

Всё на земле движением дышало,

Всё на земле как будто ликовало.

Исчезнули бесплодные года,

Оратаи по воле призывали

Ветра, дожди, жары и холода,

И верною сторицей воздавали

Посевы им, и хищный зверь исчез

Во тьме лесов, и в высоте небес,

И в бездне вод, сраженный человеком,

И царствовал повсюду светлый мир.

Вот, мыслил я, прельщенный дивным веком,

Вот разума великолепный пир!

Врагам его и в стыд и в поученье,

Вот до чего достигло просвещенье!

Прошли века. Яснеть очам моим

Видение другое начинало:

Что человек? Что вновь открыто им?

Я гордо мнил, и что же мне предстало?

Наставшую эпоху я с трудом

Постигнуть мог смутившимся умом.

Глаза мои людей не узнавали;

Привыкшие к обилью дольных благ,

На всё они спокойные взирали,

Что суеты рождало в их отцах,

Что мысли их, что страсти их, бывало,

Влечением всесильным увлекало.

Желания земные позабыв,

Чуждаяся их грубого влеченья,

Душевных снов, высоких снов призыв

Им заменил другие побужденья,

И в полное владение свое

Фантазия взяла их бытие,

И умственной природе уступила

Телесная природа между них:

Их в эмпирей и хаос уносила

Живая мысль на крылиях своих,

Но по земле с трудом они ступали,

И браки их бесплодны пребывали.

Прошли века, и тут моим очам

Открылася ужасная картина:

Ходила смерть по суше, по водам,

Свершалася живущего судьбина.

Где люди? где? Скрывалися в гробах!

Как древние столпы на рубежах,

Последние семейства истлевали;

В развалинах стояли города,

По пажитям заглохнувшим блуждали

Без пастырей безумные стада;

С людьми для них исчезло пропитанье;

Мне слышалось их гладное блеянье.

И тишина глубокая вослед

Торжественно повсюду воцарилась,

И в дикую порфиру древних лет

Державная природа облачилась.

Величествен и грустен был позор

Пустынных вод, лесов, долин и гор.

По-прежнему животворя природу,

На небосклон светило дня взошло,

Но на земле ничто его восходу

Произнести привета не могло.

Один туман над ней, синея, вился

И жертвою чистительной дымился.

<1827>

111

Судьбой наложенные цепи

Упали с рук моих, и вновь

Я вижу вас, родные степи,

Моя начальная любовь.

Степного неба свод желанный,

Степного воздуха струи,

На вас я в неге бездыханной

Остановил глаза мои.

Но мне увидеть было слаще

Лес на покате двух холмов

И скромный дом в садовой чаще —

Приют младенческих годов.

Промчалось ты, златое время!

С тех пор по свету я бродил

И наблюдал людское племя

И, наблюдая, восскорбил.

Ко благу пылкое стремленье

От неба было мне дано;

Но обрело ли разделенье,

Но принесло ли плод оно?..

Я братьев знал; но сны младые

Соединили нас на миг:

Далече бедствуют иные

И в мире нет уже других.

Я твой, родимая дуброва!

Но от насильственных судьбин

Молить хранительного крова

К тебе пришел я не один.

Привел под сень твою святую

Я соучастницу в мольбах:

Мою супругу молодую

С младенцем тихим на руках.

Пускай, пускай в глуши смиренной,

С ней, милой, быт мой утая,

Других урочищей вселенной

Не буду помнить бытия.

Пускай, о свете не тоскуя,

Предав забвению людей,

Кумиры сердца сберегу я

Одни, одни в любви моей.

Весна 1827

112. Смерть

Смерть дщерью тьмы не назову я

И, раболепною мечтой

Гробовый остов ей даруя,

Не ополчу ее косой.

О дочь верховного Эфира!

О светозарная краса!

В руке твоей олива мира,

А не губящая коса.

Когда возникнул мир цветущий

Из равновесья диких сил,

В твое храненье всемогущий

Его устройство поручил.

И ты летаешь над твореньем,

Согласье прям его лия

И в нем прохладным дуновеньем

Смиряя буйство бытия.

Ты укрощаешь восстающий

В безумной силе ураган,

Ты, на брега свои бегущий,

Вспять возвращаешь океан.

Даешь пределы ты растенью,

Чтоб не покрыл гигантский лес

Земли губительною тенью,

Злак не восстал бы до небес.

А человек! Святая дева!

Перед тобой с его ланит

Мгновенно сходят пятна гнева,

Жар любострастия бежит.

Дружится праведной тобою

Людей недружная судьба:

Ласкаешь тою же рукою

Ты властелина и раба.

Недоуменье, принужденье —

Условье смутных наших дней,

Ты всех загадок разрешенье,

Ты разрешенье всех цепей.

<1828>

113. Из А. Шенье

Под бурею судеб, унылый, часто я,

Скучая тягостной неволей бытия,

Нести ярмо мое утрачивая силу,

Гляжу с отрадою на близкую могилу,

Приветствую ее, покой ее люблю,

И цепи отряхнуть я сам себя молю.

Но вскоре мнимая решимость позабыта

И томной слабости душа моя открыта:

Страшна могила мне; и ближние, друзья,

Мое грядущее, и молодость моя,

И обещания в груди сокрытой музы —

Всё обольстительно скрепляет жизни узы,

И далеко ищу, как жребий мой ни строг,

Я жить и бедствовать услужливый предлог.

<1828>

114

Люблю деревню я и лето:

И говор вод, и тень дубров,

И благовоние цветов;

Какой душе не мило это?

Быть так, прощаю комаров!

Но признаюсь – пустыни житель,

Покой пустынный в ней любя,

Комар двуногий, гость-мучитель,

Нет, не прощаю я тебя!

<1828>

115. Старик

Венчали розы, розы Леля,

Мой первый век, мой век младой:

Я был счастливый пустомеля

И девам нравился порой.

Я помню ласки их живые,

Лобзанья, полные огня…

Но пролетели дни младые,

Они не смотрят на меня!

Как быть? У яркого камина,

В укромной хижине моей,

Накрою стол, поставлю вина

И соберу моих друзей.

Пускай венок, сплетенный Лелем,

Не обновится никогда:

Года, увенчанные хмелем,

Еще прекрасные года.

<1828>

116

Как ревностно ты сам себя дурачишь!

На хлопоты вставая до звезды,

Какой-нибудь да пакостью означишь

Ты каждый день без цели, без нужды!

Ты сам себя, и прост и подел вкупе,

Эпитимьей затейливой казнишь:

Заботливо толчешь ты уголь в ступе

И только что лицо свое пылишь.

<1828>

117

Старательно мы наблюдаем свет,

Старательно людей мы наблюдаем

И чудеса постигнуть уповаем:

Какой же плод науки долгих лет?

Что наконец подсмотрят очи зорки?

Что наконец поймет надменный ум

На высоте всех опытов и дум,

Что? Точный смысл народной поговорки.

<1828>

118

Мой дар убог, и голос мой не громок,

Но я живу, и на земли мое

Кому-нибудь любезно бытие:

Его найдет далекий мой потомок

В моих стихах. Как знать? Душа моя

Окажется с душой его в сношенье,

И, как нашел я друга в поколенье,

Читателя найду в потомстве я.

<1828>

119

Глупцы не чужды вдохновенья;

Им также пылкие мгновенья

Оно, как гениям, дарит:

Слетая с неба, все растенья

Равно весна животворит.

Что ж это сходство знаменует?

Что им глупец приобретет?

Его капустою раздует,

А лавром он не расцветет.

<1828>

120

Не подражай: своеобразен гений

И собственным величием велик;

Доратов ли, Шекспиров ли двойник,

Досаден ты: не любят повторений.

С Израилем певцу один закон:

Да не творит себе кумира он!

Когда тебя, Мицкевич вдохновенный,

Я застаю у Байроновых ног,

Я думаю: поклонник униже́нный!

Восстань, восстань и вспомни: сам ты бог!

<1828>

121

Слыхал я, добрые друзья,

Что наши прадеды в печали,

Бывало, беса призывали;

Им подражаю в этом я.

Но не пугайтесь: подружился

Я не с проклятым сатаной,

Кому душою поклонился

За деньги старый Громобой;

Узнайте: ласковый бесенок

Меня младенцем навещал

И колыбель мою качал

Под шепот легких побасенок.

С тех пор я вышел из пеленок,

Между мужами возмужал,

Но для него еще ребенок.

Случится ль горе иль беда,

Иль безотчетно иногда

Сгрустнется мне в моей конурке —

Махну рукой: по старине

На сером волке, сивке-бурке

Он мигом явится ко мне.

Больному духу здравьем свистнет,

Бобами думу разведет,

Живой водой веселье вспрыснет,

А горе мертвою зальет.

Когда в задумчивом совете

С самим собой из-за угла

Гляжу на свет и, видя в свете

Свободу глупости и зла,

Добра и разума прижимку,

Насильем сверженный закон,

Я слабым сердцем возмущен;

Проворно шапку-невидимку

На шар земной набросит он;

Или, в мгновение зеницы,

Чудесный коврик-самолет

Он подо мною развернет,

И коврик тот в сады жар-птицы,

В чертоги дивной царь-девицы

Меня по воздуху несет.

Прощай, владенье грустной были,

Меня смущавшее досель:

Я от твоей бездушной пыли

Уже за тридевять земель.

Октябрь 1828

122

Нет, обманула вас молва:

По-прежнему дышу я вами,

И надо мной свои права

Вы не утратили с годами.

Другим курил я фимиам,

Но вас носил в святыне сердца;

Молился новым образам,

Но с беспокойством староверца.

1828?

123. При посылке «Бала» С. Э<нгельгардт>

Тебе ль, невинной и спокойной,

Я приношу в нескромный дар

Рассказ, где страсти недостойной

Изображен преступный жар?

И безобразный и мятежный,

Он не пленит твоей мечты;

Но что? на память дружбы нежной

Его, быть может, примешь ты.

Жилец семейственного круга,

Так в дар приемлет домосед

От путешественника-друга

Пустыни дальной дикий цвет.

Конец 1828 – начало 1829

124

Хвала, маститый наш Зоил!

Когда-то Дмитриев бесил

Тебя счастливыми стихами,

Бесил Жуковский вслед за ним,

Вот Пушкин бесит. Как любим,

Как отличен ты небесами!

Три поколения певцов

Тебя красой своих венцов

В негодованье приводили.

Пекись о здравии своем,

Чтобы, подобно первым трем,

Другие три тебя бесили.

<1829>

125

Чудный град порой сольется

Из летучих облаков,

Но, лишь ветр его коснется,

Он исчезнет без следов.

Так мгновенные созданья

Поэтической мечты

Исчезают от дыханья

Посторонней суеты.

<1829>

126. В альбом

Альбом походит на кладбище:

Для всех открытое жилище,

Он также множеством имен

Самолюбиво испещрен.

Увы! народ добросердечный

Равно туда или сюда

Несет надежду жизни вечной

И трепет Страшного суда.

Но я, смиренно признаюся,

Я не надеюсь, не страшуся,

Я в ваших памятных листах

Спокойно имя помещаю.

Философ я: у вас в глазах

Мое ничтожество я знаю.

<1829>

127

Сердечным нежным языком

Я искушал ее сначала;

Она словам моим внимала

С тупым бессмысленным лицом.

В ней разбудить огонь желаний

Еще надежду я хранил

И сладострастных осязаний

Язык живой употребил…

Она глядела так же тупо,

Потом разгневалася глупо.

Беги за нею, модный свет,

Пленяйся девой идеальной, —

Владею тайной я печальной:

Ни сердца в ней, ни пола нет.

<1829>

128. К<нягине> З. А. Волконской

Из царства виста и зимы,

Где, под управой их двоякой,

И атмосферу и умы

Сжимает холод одинакой,

Где жизнь какой-то тяжкий сон,

Она спешит на юг прекрасный,

Под Авзонийский небосклон —

Одушевленный, сладострастный,

Где в кущах, в портиках палат

Октавы Тассовы звучат;

Где в древних камнях боги живы,

Где в новой, чистой красоте

Рафа́эль дышит на холсте;

Где все холмы красноречивы,

Но где не стыдно, может быть,

Герои, мира властелины,

Ваш Капитолий позабыть

Для капитолия Коринны;

Где жизнь игрива и легка,

Там лучше ей, чего же боле?

Зачем же тяжкая тоска

Сжимает сердце поневоле?

Когда любимая краса

Последним сном смыкает вежды,

Мы полны ласковой надежды,

Что ей открыты небеса,

Что лучший мир ей уготован,

Что славой вечною светло

Там заблестит ее чело;

Но скорбный дух не уврачеван,

Душе стесненной тяжело,

И неутешно мы рыдаем.

Так, сердца нашего кумир,

Ее печально провожаем

Мы в лучший край и лучший мир.

Февраль 1829

129. Эпиграмма

Поверьте мне, Фиглярин-моралист

Нам говорит преумиленным слогом:

«Не должно красть: кто на руку нечист,

Перед людьми грешит и перед богом;

Не надобно в суде кривить душой,

Нехорошо живиться клеветой,

Временщику подслуживаться низко;

Честь, братцы, честь дороже нам всего!»

Ну что ж? Бог с ним! Всё это к правде близко,

А кажется, и ново для него.

Март – первая половина апреля 1829

130. Эпиграмма

В восторженном невежестве своем

На свой аршин он славу нашу мерит;

Но позабыл, что нет клейма на нем,

Что одному задору свет не верит.

Как дружеским он вздором восхищен!

Как бешено своим доволен он!

Он хвалится горячею душою.

Голубчик мой! уверься наконец,

Что из глупцов, известных под луною,

Смешнее всех нам пламенный глупец.

1829

131

Не ослеплен я музою моею:

Красавицей ее не назовут,

И юноши, узрев ее, за нею

Влюбленною толпой не побегут.

Приманивать изысканным убором,

Игрою глаз, блестящим разговором

Ни склонности у ней, ни дара нет;

Но поражен бывает мельком свет

Ее лица необщим выраженьем,

Ее речей спокойной простотой;

И он скорей, чем едким осужденьем,

Ее почтит небрежной похвалой.

1829

132. К. А. Свербеевой

В небе нашем исчезает

И, красой своей горда,

На другое востекает

Переходная звезда;

Но навек ли с ней проститься?

Нет, предписан ей закон:

Рано ль, поздно ль воротиться

На старинный небосклон.

Небо наше покидая,

Ты ли, милая звезда,

Небесам другого края

Передашься навсегда?

Весела красой чудесной,

Потеки в желанный путь;

Только странницей небесной

Воротись когда-нибудь!

1829

133

Что пользы вам от шумных ваших прений?

Кипит война; но что же? Никому

Победы нет! Сказать ли, почему?

Ни у кого ни мыслей нет, ни мнений.

Хотите ли, чтобы народный глас

Мог увенчать кого-нибудь из вас?

Чем холостой словесной перестрелкой

Морочить свет и множить пустяки,

Порадуйте нас дельною разделкой:

Благословясь, схватитесь за виски.

1829

134

Порою ласковую фею

Я вижу в обаянье сна,

И всей наукою своею

Служить готова мне она.

Душой обманутой ликуя,

Мои мечты ей лепечу я;

Но что же? Странно и во сне

Непокупное счастье мне:

Всегда дарам своим предложит

Условье некое она,

Которым, злобно смышлена,

Их отравит иль уничтожит.

Знать, самым духом мы рабы

Земной насмешливой судьбы;

Знать, миру явному дотоле

Наш бедный ум порабощен,

Что переносит поневоле

И в мир мечты его закон!

1829?

135. Отрывок

Он

Под этой липою густою

Со мною сядь, мой милый друг;

Смотри, как живо всё вокруг!

Какой зеленой пеленою

К реке нисходит этот луг!

Какая свежая дуброва

Глядится с берега другого

В ее веселое стекло!

Как небо чисто и светло!

Всё в тишине; едва смущает

Живую сень и чуткий ток

Благоуханный ветерок;

Он сердцу счастье навевает!

Молчишь ты?

Она

О любезный мой!

Всегда я счастлива с тобой

И каждый миг равно ласкаю.

Он

Я с умиленною душой

Красу творенья созерцаю.

От этих вод, лесов и гор

Я на эфирную обитель,

На небеса подъемлю взор

И думаю: велик зиждитель,

Прекрасен мир! Когда же я

Воспомню тою же порою,

Что в этом мире ты со мною,

Подруга милая моя…

Нет сладким чувствам выраженья,

И не могу в избытке их

Невольных слез благодаренья

Остановить в глазах моих.

Она

Воздай тебе создатель вечный!

О чем еще его молить!

Ах! об одном: не пережить

Тебя, друг милый, друг сердечный.

Он

Ты грустной мыслию меня

Смутила. Так! сегодня зренье

Пленяет свет веселый дня,

Пленяет божие творенье;

Теперь в руке моей твою

Я с чувством пламенным сжимаю,

Твой нежный взор я понимаю,

Твой сладкий голос узнаю…

А завтра… завтра… как ужасно!

Мертвец незрящий и глухой,

Мертвец холодный!.. Луч дневной

В глаза ударит мне напрасно!

Вотще к устам моим прильнешь

Ты воспаленными устами,

Ко мне с обильными слезами,

С рыданьем громким воззовешь:

Я не проснусь! И что мы знаем?

Не только завтра, сей же час

Меня не будет! Кто из нас

В земном блаженстве не смущаем

Такою думой?

Она

Что с тобой?

Зачем твое воображенье

Предупреждает провиденье?

Бог милосерд, друг милый мой!

Здоровы, молоды мы оба,

Еще далёко нам до гроба.

Он

Но всё ж умрем мы наконец,

Все ляжем в землю.

Она

Что же, милый?

Есть бытие и за могилой,

Нам обещал его Творец.

Спокойны будем: нет сомненья,

Мы в жизнь другую перейдем,

Где нам не будет разлученья,

Где все земные опасенья

С земною пылью отряхнем.

Ах! как любить без этой веры!

Он

Так, всемогущий без нее

Нас искушал бы выше меры;

Так, есть другое бытие!

Ужели некогда погубит

Во мне он то, что мыслит, любит,

Чем он созданье довершил,

В чем, с горделивым наслажденьем,

Мир повторил он отраженьем

И сам себя изобразил?

Ужели творческая сила

Лукавым светом бытия

Мне ужас гроба озарила,

И только?.. Нет, не верю я.

Что свет являет? Пир нестройный!

Презренный властвует; достойный

Поник гонимою главой;

Несчастлив добрый, счастлив злой.

Как! не терпящая смешенья

В слепых стихиях вещества,

На хаос нравственный воззренья

Не бросит мудрость божества?

Как! между братьями своими

Мы видим правых и благих,

И, превзойден детьми людскими,

Не прав, не благ создатель их?..

Нет! мы в юдоли испытанья,

И есть обитель воздаянья:

Там, за могильным рубежом,

Сияет день незаходимый,

И оправдается незримый

Пред нашим сердцем и умом.

Она

Зачем в такие размышленья

Ты погружаешься душой?

Ужели нужны, милый мой,

Для убежденных убежденья?

Премудрость вышнего творца

Не нам исследовать и мерить;

В смиренье сердца надо верить

И терпеливо ждать конца.

Пойдем; грустна я в самом деле,

И от мятежных слов твоих,

Я признаюсь, во мне доселе

Сердечный трепет не затих.

1829?

136

Люблю я красавицу

С очами лазурными:

О! в них не обманчиво

Душа ее светится!

И если прекрасная

С любовию томною

На милом покоит их,

Он мирно блаженствует,

Вовек не смутит его

Сомненье мятежное.

И кто не доверится

Сиянью их чистому,

Эфирной их прелести,

Небесной души ее

Небесному знаменью?

Страшна мне, друзья мои,

Краса черноокая;

За темной завесою

Душа ее кроется,

Любовник пылает к ней

Любовью тревожною

И взорам двусмысленным

Не смеет довериться.

Какой-то недобрый дух

Качал колыбель ее;

Оделася тьмой она,

Вспылала причудою,

Закралося в сердце к ней

Лукавство лукавого.

<1830>

137. Эпиграмма

«Он вам знаком. Скажите, кстати,

Зачем он так не терпит знати?» —

«Затем, что он не дворянин». —

«Ага! нет действий без причин.

Но почему чужая слава

Его так бесит?» – «Потому,

Что славы хочется ему,

А на нее бог не дал права,

Что не хвалил его никто,

Что плоский автор он». – «Вот что!»

Между 16 и 31 мая 1830

138. Эпиграмма

Писачка в Фебов двор явился.

«Довольно глуп он! – бог шепнул. —

Но самоучкой он учился, —

Пускай присядет, дайте стул».

И сел он чванно. Нектар носят,

Его, как прочих, кушать просят;

И нахлебался тотчас он,

И загорланил. Но раздался

Тут Фебов голос: «Как! зазнался?

Эй, Надоумко, вывесть вон!»

Май – начало июня 1830

139

Хотя ты малый молодой,

Но пожилую мудрость кажешь:

Ты слова лишнего не скажешь

В беседе самой распашной;

Приязни глупой с первым встречным

Ты сгоряча не заведешь,

К ногам вертушки не падешь

Ты пастушком простосердечным;

Воздержным голосом твоим

Никто крикливо не хвалим,

Никто сердито не осужен.

Всем этим хвастать не спеши:

Не редкий ум на это нужен,

Довольно дюжинной души.

Июнь – июль 1830

140

Бывало, отрок, звонким кликом

Лесное эхо я будил,

И верный отклик в лесе диком

Меня смятенно веселил.

Пора другая наступила,

И рифма юношу пленила,

Лесное эхо заменя.

Игра стихов, игра златая!

Как звуки, звукам отвечая,

Бывало, нежили меня!

Но всё проходит. Остываю

Я и к гармонии стихов —

И как дубров не окликаю,

Так не ищу созвучных слов.

Август – сентябрь 1831

141

Не славь, обманутый Орфей,

Мне Элизийские селенья:

Элизий в памяти моей

И не кропим водой забвенья.

В нем мир цветущей старины

Умерших тени населяют,

Привычки жизни сохраняют

И чувств ее не лишены.

Там жив ты, Дельвиг! Там за чашей

Еще со мною шутишь ты,

Поешь веселье дружбы нашей

И сердца юные мечты.

Октябрь? 1831

142

В дни безграничных увлечений,

В дни необузданных страстей

Со мною жил превратный гений,

Наперсник юности моей.

Он жар восторгов несогласных

Во мне питал и раздувал,

Но соразмерностей прекрасных

В душе носил я идеал:

Когда лишь праздников смятенья

Алкал безумец молодой,

Поэта мерные творенья

Блистали стройной красотой.

Страстей порывы утихают,

Страстей мятежные мечты

Передо мной не затмевают

Законов вечной красоты;

И поэтического мира

Огромный очерк я узрел,

И жизни даровать, о лира!

Твое согласье захотел.

Осень 1831

143

Где сладкий шепот

Моих лесов?

Потоков ропот,

Цветы лугов?

Деревья голы;

Ковер зимы

Покрыл холмы,

Луга и долы.

Под ледяной

Своей корой

Ручей немеет,

Всё цепенеет;

Лишь ветер злой,

Бушуя, воет

И небо кроет

Седою мглой.

Зачем, тоскуя,

В окно слежу я

Метели лёт?

Любимцу счастья

Кров от ненастья

Оно дает.

Огонь трескучий

В моей печи;

Его лучи

И пыл летучий

Мне веселят

Беспечный взгляд.

В тиши мечтаю

Перед живой

Его игрой,

И забываю

Я бури вой.

О провиденье,

Благодаренье!

Забуду я

И дуновенье

Бурь бытия.

Скорбя душою,

В тоске моей,

Склонюсь главою

На сердце к ней,

И под мятежной

Метелью бед,

Любовью нежной

Ее согрет,

Забуду вскоре

Крутое горе,

Как в этот миг

Забыл природы

Гробовый лик

И непогоды

Мятежный крик.

Между октябрем

и декабрем 1831

144. Н. М. Языкову

Языков, буйства молодого

Певец роскошный и лихой!

По воле случая слепого

Я познакомился с тобой

В те осмотрительные лета,

Когда смиренная диета

Нужна здоровью моему,

Когда и тошный опыт света

Меня наставил кой-чему,

Когда от бурных увлечений

Желанным отдыхом дыша,

Для благочинных размышлений

Созрела томная душа;

Но я люблю восторг удалый,

Разгульный жар твоих стихов.

Дай руку мне: ты славный малый,

Ты в цвете жизни, ты здоров;

И неумеренную радость,

Счастливец, славить ты в правах;

Звучит лирическая младость

В твоих лирических грехах.

Не буду строгим моралистом

Или бездушным журналистом;

Приходит всё своим чредом:

Послушный голосу природы,

Предупредить не должен годы

Ты педантическим пером;

Другого счастия поэтом

Ты позже будешь, милый мой,

И сам искупишь перед светом

Проказы музы молодой.

Первая половина ноября 1831

145. Языкову

Бывало, свет позабывая

С тобою, сча́стливым певцом,

Твоя Камена молодая

Венчалась гроздьем и плющом

И песни ветреные пела,

И к ней, безумна и слепа,

То, увлекаясь, пламенела

Любовью грубою толпа,

То, на свободные напевы

Сердяся в ханжестве тупом,

Она ругалась чудной девы

Ей непонятным божеством.

Во взорах пламень вдохновенья,

Огонь восторга на щеках,

Был жар хмельной в ее глазах

Или румянец вожделенья…

Она высоко рождена,

Ей много славы подобает:

Лишь для любовника она

Наряд менады надевает;

Яви ж, яви ее скорей,

Певец, в достойном блеске миру:

Наперснице души твоей

Дай диадему и порфиру;

Державный сан ее открой,

Да изумит своей красой,

Да величавый взор смущает

Ее злословного судью,

Да в ней хулитель твой познает

Мою царицу и свою.

Конец 1831

146

Мой неискусный карандаш

Набросил вид суровый ваш,

Скалы́ Финляндии печальной;

Средь них, средь этих голых скал,

Я, дни весны моей опальной

Влача, душой изнемогал.

В отчизне я. Перед собою

Я самовольною мечтою

Скалы́ изгнанья оживил

И, их рассеянно рисуя,

Теперь с улыбкою шепчу я:

Вот где унылый я бродил,

Где, на судьбину негодуя,

Я веру в счастье отложил.

1831?

147

«Дитя мое, – она сказала, —

Возьмешь иль нет мое кольцо? —

И головою покачала,

С участьем глядя ей в лицо. —

Знай, друга даст тебе, девица,

Кольцо счастливое мое,

Ты будешь дум его царица,

Его второе бытие.

Но договор судьбы ревнивой

С прекрасным даром сопряжен,

И красоте самолюбивой

Тяжел, я знаю, будет он.

Свет, к ней суровый, не приметит

Ее приветливых очей,

Ее улыбку хладно встретит

И не поймет ее речей.

Вотще ей разум дарованья,

И чувств и мыслей прямота:

Их свет оставит без вниманья,

Обезобразит клевета.

И долго, долго сиротою

Она по сборищам людским

Пойдет с поникшей головою,

Одна с унынием своим.

Но девы нежной не обманет

Мое счастливое кольцо:

Ей судия ее предстанет,

И процветет ее лицо».

Внимала дева молодая,

Невинным взором весела,

И, тайный жребий свой решая,

Кольцо с улыбкою взяла.

Иди ж с надеждою веселой!

Творец тебя благослови

На подвиг долгий и тяжелый

Всезабывающей любви.

И до свершенья договора,

В твои ненастливые дни,

Когда нужна тебе опора,

Мне, друг мой, руку протяни.

<1832>

148

К чему невольнику мечтания свободы?

Взгляни: безропотно текут речные воды

В указанных брегах, по склону их русла;

Ель величавая стоит, где возросла,

Невластная сойти. Небесные светила

Назначенным путем неведомая сила

Влечет. Бродячий ветр не волен, и закон

Его летучему дыханью положен.

Уделу своему и мы покорны будем,

Мятежные мечты смирим иль позабудем;

Рабы разумные, послушно согласим

Свои желания со жребием своим —

И будет счастлива, спокойна наша доля.

Безумец! не она ль, не вышняя ли воля

Дарует страсти нам? и не ее ли глас

В их гласе слышим мы? О, тягостна для нас

Жизнь, в сердце бьющая могучею волною

И в грани узкие втесненная судьбою.

<1832>

149

Наслаждайтесь: всё проходит!

То благой, то строгий к нам,

Своенравно рок приводит

Нас к утехам и к бедам.

Чужд он долгого пристрастья:

Вы, чья жизнь полна красы,

На лету ловите счастья

Ненадежные часы.

Не ропщите: всё проходит,

И ко счастью иногда

Неожиданно приводит

Нас суровая беда.

И веселью и печали

На изменчивой земле

Боги праведные дали

Одинакие криле.

<1832>

150

Храни свое неопасенье,

Свою неопытность лелей;

Перед тобою много дней:

Еще уловишь размышленье.

Как в Смольном цветнике своем,

И в свете сердцу будь послушной,

И монастыркой благодушной

Останься долго, долго в нем.

Пусть, для тебя преображаем

Игрой младенческой мечты,

Он век не рознит с тихим раем,

В котором расцветала ты.

<1832>

151

Когда исчезнет омраченье

Души болезненной моей?

Когда увижу разрешенье

Меня опутавших сетей?

Когда сей демон, наводящий

На ум мой сон, его мертвящий,

Отыдет, чадный, от меня

И я увижу луч блестящий

Всеозаряющего дня?

Освобожусь воображеньем,

И крылья духа подыму,

И пробужденным вдохновеньем

Природу снова обниму?

Вотще ль мольбы? напрасны ль пени?

Увижу ль снова ваши сени,

Сады поэзии святой?

Увижу ль вас, ее светила?

Вотще! я чувствую: могила

Меня живого приняла

И, легкий дар мой удушая,

На грудь мне дума роковая

Гробовой насыпью легла.

<1832>

152

Я не любил ее, я знал,

Что не она поймет поэта,

Что на язык души душа в ней без ответа;

Чего ж, безумец, в ней искал?

Зачем стихи мои звучали

Ее восторженной хвалой

И малодушно возвещали

Ее владычество и плен постыдный мой?

Зачем вверял я с умиленьем

Ей все мечты души моей?..

Туман упал с моих очей,

Ее бегу я с отвращеньем!

Так, омраченные вином,

Мы недостойному порою

Жмем руку дружеской рукою,

Приветствуем его с осклабленным лицом,

Красноречиво изливаем

Все думы сердца перед ним,

Ошибки темное создание храним,

Но блажь досадную напрасно укрощаем

Умом взволнованным своим.

Очнувшись, странному забвению дивимся,

И незаконного наперсника стыдимся,

И от противного лица его бежим.

<1832>

153

Болящий дух врачует песнопенье.

Гармонии таинственная власть

Тяжелое искупит заблужденье

И укротит бунтующую страсть.

Душа певца, согласно излитая,

Разрешена от всех своих скорбей;

И чистоту поэзия святая

И мир отдаст причастнице своей.

<1832>

154

О мысль! Тебе удел цветка:

Он свежий манит мотылька,

Прельщает пчелку золотую,

К нему с любовью мошка льнет

И стрекоза его поет;

Утратил прелесть молодую

И чередой своей поблек —

Где пчелка, мошка, мотылек?

Забыт он роем их летучим,

И никому в нем нужды нет;

А тут зерном своим падучим

Он зарождает новый цвет.

<1832>

155

О, верь: ты, нежная, дороже славы мне.

Скажу ль? Мне иногда докучно вдохновенье:

Мешает мне его волненье

Дышать любовью в тишине!

Я сердце предаю сердечному союзу:

Приди, мечты мои рассей,

Ласкай, ласкай меня, о друг души моей!

И покори себе бунтующую музу.

<1832>

156

Есть милая страна, есть угол на земле,

Куда, где б ни были: средь буйственного

стана,

В садах Армидиных, на быстром корабле,

Браздящем весело равнины океана,

Всегда уносимся мы думою своей,

Где, чужды низменных страстей,

Житейским подвигам предел мы назначаем,

Где мир надеемся забыть когда-нибудь

И вежды старые сомкнуть

Последним, вечным сном желаем.

Я помню ясный, чистый пруд:

Под сению берез ветвистых,

Средь мирных вод его три острова цветут,

Светлея нивами меж рощ своих волнистых;

За ним встает гора, пред ним в кустах шумит

И брызжет мельница. Деревня, луг широкой,

А там счастливый дом… туда душа летит,

Там не хладел бы я и в старости глубокой!

Там сердце томное, больное обрело

Ответ на всё, что в нем горело,

И снова для любви, для дружбы расцвело

И счастье вновь уразумело.

Зачем же томный вздох и слезы на глазах?

Она, с болезненным румянцем на щеках,

Она, которой нет, мелькнула предо мною.

Почий, почий легко под дерном гробовым:

Воспоминанием живым

Не разлучимся мы с тобою!

Мы плачем… но прости! Печаль любви

сладка,

Отрадны слезы сожаленья!

Не то холодная, суровая тоска,

Сухая скорбь разуверенья.

<1832>

157. К. А. Тимашевой

Вам всё дано с щедротою пристрастной

Благоволительной судьбой:

Владеете вы лирой сладкогласной

И ей созвучной красотой.

Что ж грусть поет блестящая певица?

Что ж томны взоры красоты?

Печаль, печаль – души ее царица,

Владычица ее мечты.

Вам счастья нет, иль, на одно мгновенье

Блеснувши, луч его погас;

Но счастлив тот, кто слышит ваше пенье,

Но счастлив тот, кто видит вас.

<1832>

158

Своенравное прозванье

Дал я милой в ласку ей:

Безотчетное созданье

Детской нежности моей;

Чуждо явного значенья,

Для меня оно симво́л

Чувств, которых выраженья

В языках я не нашел.

Вспыхнув полною любовью

И любви посвящено,

Не хочу, чтоб суесловью

Было ведомо оно.

Что в нем свету? Но сомненье

Если дух ей возмутит,

О, его в одно мгновенье

Это имя победит.

Но в том мире, за могилой,

Где нет образов, где нет

Для узнанья, друг мой милой,

Здешних чувственных примет,

Им бессмертье я привечу,

Им к тебе воскликну я,

И душе моей навстречу

Полетит душа твоя.

<1832>

159. Эпиграмма

Кто непременный мой ругатель?

Необходимый мой предатель?

Завистник непременный мой?

Тут думать нечего: родной!

Нам чаще друга враг полезен, —

Подлунный мир устроен так;

О, как же дорог, как любезен

Самой природой данный враг!

Начало 1832

160. Мадона

Близ Пизы, в Италии, в поле пустом

(Не зрелось жилья на полмили кругом),

Меж древних развалин стояла лачужка;

С молоденькой дочкой жила в ней старушка.

С рассвета до ночи за тяжким трудом,

А все-таки голод им часто знаком.

И дочка порою душой унывала;

Терпеньем скудея, на бога роптала.

«Не плачь, не крушися ты, солнце мое! —

Тогда утешала старушка ее. —

Не плачь, переменится доля крутая:

Придет к нам на помощь Мадона святая.

Да лик ее веру в тебе укрепит:

Смотри, как приветно с холста он глядит!»

Старушка смиренная с речью такою,

Бывало, крестилась дрожащей рукою,

И с теплою верою в сердце простом,

Она с умиленным и кротким лицом

На живопись темную взор подымала,

Что угол в лачужке без рам занимала.

Но больше и больше нужда их теснит,

Дочь плачет, старушка свое говорит.

С утра по руинам бродил любопытный:

Забылся, красе их дивясь, ненасытный.

Кров нужен ему от полдневных лучей:

Стучится к старушке и входит он к ней.

На лавку садился пришлец утомленный,

Но вспрянул, картиною вдруг пораженный.

«Божественный образ! чья кисть это, чья?

О, как не узнать мне! Корреджий, твоя!

И в хижине этой творенье таится,

Которым и царский дворец возгордится!

Старушка, продай мне картину свою,

Тебе за нее я сто пиастров даю».

«Синьор, я бедна, но душой не торгую;

Продать не могу я икону святую».

«Я двести даю, согласися продать». —

«Синьор, синьор! бедность грешно искушать».

Упрямства не мог победить он в старушке:

Осталась картина в убогой лачужке.

Но вскоре потом по Италии всей

Летучая весть разнеслася о ней.

К старушке моей гость за гостем стучится,

И, дверь отворяя, старушка дивится.

За вход она малую плату берет

И с дочкой своею безбедно живет.

Прекрасно и чудно, о вера живая!

Тебя оправдала Мадона святая.

Начало 1832

161

Весна, весна! Как воздух чист!

Как ясен небосклон!

Своей лазурию живой

Слепит мне очи он.

Весна, весна! Как высоко

На крыльях ветерка,

Ласкаясь к солнечным лучам,

Летают облака!

Шумят ручьи! Блестят ручьи!

Взревев, река несет

На торжествующем хребте

Поднятый ею лед!

Еще древа обнажены,

Но в роще ветхий лист,

Как прежде, под моей ногой

И шумен и душист.

Под солнце самое взвился

И в яркой вышине

Незримый жавронок поет

Заздравный гимн весне.

Что с нею, что с моей душой?

С ручьем она – ручей

И с птичкой – птичка! С ним журчит,

Летает в небе с ней!

Зачем так радует ее

И солнце и весна!

Ликует ли, как дочь стихий,

На пире их она?

Что ну́жды! счастлив, кто на нем

Забвенье мысли пьет,

Кого далеко от нее

Он, дивный, унесет!

Весна 1832

162. На смерть Гёте

Предстала, и старец великий смежил

Орлиные очи в покое;

Почил безмятежно, зане совершил

В пределе земном всё земное!

Над дивной могилой не плачь, не жалей,

Что гения череп – наследье червей.

Погас! но ничто не оставлено им

Под солнцем живых без привета;

На всё отозвался он сердцем своим,

Что просит у сердца ответа;

Крылатою мыслью он мир облетел,

В одном беспредельном нашел он предел.

Всё дух в нем питало: труды мудрецов,

Искусств вдохновенных созданья,

Преданья, заветы минувших веков,

Цветущих времен упованья.

Мечтою по воле проникнуть он мог

И в нищую хату, и в царский чертог.

С природой одною он жизнью дышал:

Ручья разумел лепетанье,

И говор древесных листов понимал,

И чувствовал трав прозябанье;

Была ему звездная книга ясна,

И с ним говорила морская волна.

Изведан, испытан им весь человек!

И ежели жизнью земною

Творец ограничил летучий наш век

И нас за могильной доскою,

За миром явлений, не ждет ничего:

Творца оправдает могила его.

И если загробная жизнь нам дана,

Он, здешней вполне отдышавший

И в звучных, глубоких отзы́вах сполна

Всё дольное долу отдавший,

К предвечному легкой душой возлетит,

И в небе земное его не смутит.

Апрель – май 1832

163. А. А. Ф<уксов>ой

Вы дочерь Евы, как другая,

Как перед зеркалом своим

Власы роскошные вседневно убирая,

Их блеском шелковым любуясь перед ним,

Любуясь ясными очами,

Обворожительным лицом

Блестящей грации, пред вами

Живописуемой услужливым стеклом,

Вы угадать смогли свое предназначенье?

Как, вместо женской суеты,

В душе довольной красоты

Затрепетало вдохновенье!

Прекрасный, дивный миг! Возликовал

Парнас,

Хариту, как сестру, камены окружили,

От мира мелочей вы взоры отвратили:

Открылся новый мир для вас.

Сей мир свободного мечтанья,

В который входит лишь поэт,

Где исполнение находят все желанья,

Где сладки самые страданья

И где обманов сердцу нет.

Мы встретилися в нем. Блестящими стихами

Вы обольстительно приветили меня.

Я знаю цену им. Дарована судьбами

Мне искра вашего огня.

Забуду ли я вас? Забуду ль ваши звуки?

В душе признательной отозвались они.

Пусть бездну между нас раскроет дух

разлуки,

Пускай летят за днями дни:

Пребудет неразлучна с вами

Моя сердечная мечта,

Пока пленяюся я лирными струнами,

Покуда радует мне душу красота.

Между 16 мая и 15 июня 1832

164. Запустение

Я посетил тебя, пленительная сень,

Не в дни веселые живительного мая,

Когда, зелеными ветвями помавая,

Манишь ты путника в свою густую тень,

Когда ты веешь ароматом

Тобою бережно взлелеянных цветов, —

Под очарованный твой кров

Замедлил я моим возвратом.

В осенней наготе стояли дерева

И неприветливо чернели;

Хрустела под ногой замерзлая трава,

И листья мертвые, волнуяся, шумели;

С прохладой резкою дышал

В лицо мне запах увяданья;

Но не весеннего убранства я искал,

А прошлых лет воспоминанья.

Душой задумчивый, медлительно я шел

С годов младенческих знакомыми тропами;

Художник опытный их некогда провел.

Увы, рука его изглажена годами!

Стези заглохшие, мечтаешь, пешеход

Случайно протоптал. Сошел я в дом заветный,

Дол, первых дум моих лелеятель приветный!

Пруда знакомого искал красивых вод,

Искал прыгучих вод мне памятной каскады:

Там, думал я, к душе моей

Толпою полетят виденья прежних дней…

Вотще! лишенные хранительной преграды,

Далече воды утекли,

Их ложе поросло травою,

Приют хозяйственный в них улья обрели,

И легкая тропа исчезла предо мною.

Ни в чем знакомого мой взор не обретал!

Но вот по-прежнему лесистым косогором

Дорожка смелая ведет меня… обвал

Вдруг поглотил ее… Я стал

И глубь нежданную измерил грустным

взором,

С недоумением искал другой тропы;

Иду я: где беседка тлеет

И в прахе перед ней лежат ее столпы,

Где остов мостика дряхлеет.

И ты, величественный грот,

Тяжело-каменный, постигнут разрушеньем,

И угрожаешь уж паденьем,

Бывало, в летний зной прохлады полный

свод!

Что ж? пусть минувшее минуло сном

летучим!

Еще прекрасен ты, заглохший Элизей,

И обаянием могучим

Исполнен для души моей.

Тот не был мыслию, тот не был сердцем

хладен,

Кто, безымянной неги жаден,

Их своенравный бег тропам сим указал,

Кто, преклоняя слух к таинственному шуму

Сих кленов, сих дубов, в душе своей питал

Ему сочувственную думу.

Давно кругом меня о нем умолкнул слух,

Прияла прах его далекая могила,

Мне память образа его не сохранила,

Но здесь еще живет его доступный дух;

Здесь, друг мечтанья и природы,

Я познаю его вполне:

Он вдохновением волнуется во мне,

Он славить мне велит леса, долины, воды;

Он убедительно пророчит мне страну,

Где я наследую несрочную весну,

Где разрушения следов я не примечу,

Где в сладостной тени невянущих дубров,

У нескудеющих ручьев,

Я тень священную мне встречу.

Осень 1832

165. Князю Петру Андреевичу Вяземскому

Как жизни общие призывы,

Как увлеченья суеты,

Понятны вам страстей порывы

И обаяния мечты;

Понятны вам все дуновенья,

Которым в море бытия

Послушна наша ладия.

Вам приношу я песнопенья,

Где отразилась жизнь моя:

Исполнена тоски глубокой,

Противоречий, слепоты

И между тем любви высокой,

Любви, добра и красоты.

Счастливый сын уединенья,

Где сердца ветреные сны

И мысли праздные стремленья

Разумно мной усыплены;

Где, другу мира и свободы,

Ни до фортуны, ни до моды,

Ни до молвы мне нужды нет;

Где я простил безумству, злобе

И позабыл, как бы во гробе,

Но добровольно, шумный свет, —

Еще порою покидаю

Я Лету, созданную мной,

И степи мира облетаю

С тоскою жаркой и живой.

Ищу я вас, гляжу: что с вами?

Куда вы брошены судьбами,

Вы, озарявшие меня

И дружбы кроткими лучами,

И светом высшего огня?

Что вам дарует провиденье?

Чем испытует небо вас?

И возношу молящий глас:

Да длится ваше упоенье,

Да скоро минет скорбный час!

Звезда разрозненной плеяды!

Так из глуши моей стремлю

Я к вам заботливые взгляды,

Вам высшей благости молю.

От вас отвлечь судьбы суровой

Удары грозные хочу,

Хотя вам прозою почтовой

Лениво дань мою плачу.

1834

166. Последний поэт

Век шествует путем своим железным;

В сердцах корысть, и общая мечта

Час от часу насущным и полезным

Отчетливей, бесстыдней занята.

Исчезнули при свете просвещенья

Поэзии ребяческие сны,

И не о ней хлопочут поколенья,

Промышленным заботам преданы.

Для ликующей свободы

Вновь Эллада ожила,

Собрала свои народы

И столицы подняла;

В ней опять цветут науки,

Носит Понт торговли груз

И не слышны лиры звуки

В первобытном рае муз!

Блестит зима дряхлеющего мира,

Блестит! Суров и бледен человек;

Но зелены в отечестве Омира

Холмы, леса, брега лазурных рек.

Цветет Парнас! Пред ним, как в оны годы,

Кастальский ключ живой струею бьет;

Нежданный сын последних сил природы,

Возник поэт: идет он и поет.

Воспевает, простодушный,

Он любовь и красоту,

И науки, им ослушной,

Пустоту и суету:

Мимолетные страданья

Легкомыслием целя,

Лучше, смертный, в дни незнанья

Радость чувствует земля.

Поклонникам Урании холодной

Поет, увы! он благодать страстей;

Как пажити Эол бурнопогодный,

Плодотворят они сердца людей;

Живительным дыханием развита,

Фантазия подъемлется от них,

Как некогда возникла Афродита

Из пенистой пучины вод морских.

И зачем не предадимся

Снам улыбчивым своим?

Бодрым сердцем покоримся

Думам робким, а не им!

Верьте сладким убежденьям

Вас ласкающих очес

И отрадным откровеньям

Сострадательных небес!

Суровый смех ему ответом; персты

Он на струнах своих остановил,

Сомкнул уста вещать полуотверсты,

Но гордыя главы не преклонил:

Стопы свои он в мыслях направляет

В немую глушь, в безлюдный край, но свет

Уж праздного вертепа не являет,

И на земле уединенья нет!

Человеку непокорно

Море синее одно:

И свободно, и просторно,

И приветливо оно;

И лица не изменило

С дня, в который Аполлон

Поднял вечное светило

В первый раз на небосклон.

Оно шумит перед скалой Левкада.

На ней певец, мятежной думы полн,

Стоит… в очах блеснула вдруг отрада:

Сия скала… тень Сафо!.. песни волн…

Где погребла любовница Фаона

Отверженной любви несчастный жар,

Там погребет питомец Аполлона

Свои мечты, свой бесполезный дар!

И по-прежнему блистает

Хладной роскошию свет:

Серебрит и позлащает

Свой безжизненный скелет;

Но в смущение приводит

Человека вал морской,

И от шумных вод отходит

Он с тоскующей душой!

<1835>

167. Недоносок

Я из племени духо́в,

Но не житель Эмпирея,

И, едва до облаков

Возлетев, паду, слабея.

Как мне быть? Я мал и плох;

Знаю: рай за их волнами,

И ношусь, крылатый вздох,

Меж землей и небесами.

Блещет солнце – радость мне!

С животворными лучами

Я играю в вышине

И веселыми крылами

Ластюсь к ним, как облачко́;!

Пью счастливо воздух тонкой,

Мне свободно, мне легко,

И пою я птицей звонкой.

Но ненастье заревет

И до облак, свод небесный

Омрачившись, вознесет

Прах земной и лист древесный.

Бедный дух! Ничтожный дух!

Дуновенье роковое

Вьет, крутит меня, как пух,

Мчит под небо громовое.

Бури грохот, бури свист!

Вихорь хладный! Вихорь жгучий!

Бьет меня древесный лист,

Удушает прах летучий!

Обращусь ли к небесам,

Оглянуся ли на землю —

Грозно, черно тут и там;

Вопль уныло я подъемлю.

Смутно слышу я порой

Клик враждующих народов,

Поселян беспечных вой

Под грозой их переходов,

Гром войны и крик страстей,

Плач недужного младенца…

Слезы льются из очей:

Жаль земного поселенца!

Изнывающий тоской,

Я мечусь в полях небесных,

Надо мной и подо мной

Беспредельных – скорби тесных!

В тучу прячусь я и в ней

Мчуся, чужд земного края,

Страшный глас людских скорбей

Гласом бури заглушая.

Мир я вижу как во мгле;

Арф небесных отголосок

Слабо слышу… На земле

Оживил я недоносок.

Отбыл он без бытия:

Роковая скоротечность!

В тягость роскошь мне твоя,

О бессмысленная вечность!

<1835>

168. Бокал

Полный влагой искрометной,

Зашипел ты, мой бокал!

И покрыл туман приветный

Твой озябнувший кристалл…

Ты не встречен братьей шумной,

Буйных оргий властелин, —

Сластолюбец вольнодумный,

Я сегодня пью один.

Чем душа моя богата,

Всё твое, о друг Аи!

Ныне мысль моя не сжата

И свободны сны мои;

За струею вдохновенной

Не рассеян данник твой

Бестолково оживленной

Разногласою толпой.

Мой восторг неосторожный

Не обидит никого,

Не откроет дружбе ложной

Таин счастья моего,

Не смутит глупцов ревнивых

И торжественных невежд

Излияньем горделивых

Иль святых моих надежд!

Вот теперь со мной беседуй,

Своенравная струя!

Упоенья проповедуй

Иль отравы бытия;

Сердцу милые преданья

Благодатно оживи

Или прошлые страданья

Мне на память призови!

О бокал уединенья!

Не усилены тобой

Пошлой жизни впечатленья,

Словно чашей круговой;

Плодородней, благородней,

Дивной силой будишь ты

Откровенья преисподней

Иль небесные мечты.

И один я пью отныне!

Не в людском шуму пророк —

В немотству́ющей пустыне

Обретает свет высок!

Не в бесплодном развлеченье

Общежительных страстей —

В одиноком упоенье

Мгла падет с его очей!

<1835>

169. Алкивиад

Облокотись перед медью, образ его

отражавшей,

Дланью слегка приподняв кудри

златые чела,

Юный красавец сидел, горделиво-задумчив,

и, смехом

Горьким смеясь, на него мужи казали

перстом;

Девы, тайно любуясь челом благородно —

открытым,

Нехотя взор отводя, хмурили брови

свои.

Он же глух был и слеп; он, не в меди

глядясь,

а в грядущем,

Думал: к лицу ли ему будет лавровый

венок?

<1835>

170

Там, где парил орел двуглавый,

Шумели силы знамена, —

Звезда прекрасной, новой славы

Твоей рукою зажжена!

Искусства мирные трофеи

Ты внес в отеческую сень, —

И был последний день Помпеи

Для русской кисти первый день.

Привет тебе Москвы радушной!

Ты в ней родное сотвори

И, сердца голосу послушный,

Взгляни на Кремль… и кисть бери.

Тебе Москвы бокал заздравный,

Тебя отчизна видит вновь;

Там славу взял художник славный,

А здесь – и слава, и любовь!

Январь 1836

171. Осень

1

И вот сентябрь! Замедля свой восход,

Сияньем хладным солнце блещет,

И луч его в зерцале зыбком вод

Неверным золотом трепещет.

Седая мгла виется вкруг холмов;

Росой затоплены равнины;

Желтеет сень кудрявая дубов,

И красен круглый лист осины;

Умолкли птиц живые голоса,

Безмолвен лес, беззвучны небеса!

2

И вот сентябрь! И вечер года к нам

Подходит. На поля и горы

Уже мороз бросает по утрам

Свои сребристые узоры.

Пробудится ненастливый Эол,

Пред ним помчится прах летучий;

Качаяся, завоет роща, дол

Покроет лист ее падучий,

И набегут на небо облака,

И, потемнев, запенится река.

3

Прощай, прощай, сияние небес!

Прощай, прощай, краса природы!

Волшебного шептанья полный лес,

Златочешуйчатые воды!

Веселый сон минутных летних нег!

Вот эхо в рощах обнаженных

Секирою тревожит дровосек,

И скоро, снегом убеленных,

Своих дубров и холмов зимний вид

Застылый ток туманно отразит.

4

А между тем досужий селянин

Плод годовых трудов сбирает;

Сметав в стога скошённый злак долин,

С серпом он в поле поспешает.

Гуляет серп. На сжатых бороздах

Снопы стоят в копнах блестящих

Иль тянутся вдоль жнивы, на возах,

Под тяжкой ношею скрыпящих,

И хлебных скирд золотоверхий град

Подъемлется кругом крестьянских хат.

5

Дни сельского, святого торжества!

Овины весело дымятся,

И цеп стучит, и с шумом жернова

Ожившей мельницы крутятся.

Иди, зима! На строги дни себе

Припас оратай много блага:

Отрадное тепло в его избе,

Хлеб-соль и пенистая брага;

С семьей своей вкусит он без забот

Своих трудов благословенный плод!

6

А ты, когда вступаешь в осень дней,

Оратай жизненного поля,

И пред тобой во благостыне всей

Является земная доля;

Когда тебе житейские бразды,

Труд бытия вознаграждая,

Готовятся подать свои плоды,

И спеет жатва дорогая,

И в зернах дум ее сбираешь ты,

Судеб людских достигнув полноты, —

7

Ты так же ли, как земледел, богат?

И ты, как он, с надеждой сеял;

И ты, как он, о дальнем дне наград

Сны позлащенные лелеял…

Любуйся же, гордись восставшим им!

Считай свои приобретенья!..

Увы! к мечтам, страстям, трудам

мирским

Тобой скопленные презренья,

Язвительный, неотразимый стыд

Души твоей обманов и обид!

8

Твой день взошел, и для тебя ясна

Вся дерзость юных легковерий;

Испытана тобою глубина

Людских безумств и лицемерий.

Ты, некогда всех увлечений друг,

Сочувствий пламенный искатель,

Блистательных туманов царь – и вдруг

Бесплодных дебрей созерцатель,

Один с тоской, которой смертный стон

Едва твоей гордыней задушён.

9

Но если бы негодованья крик,

Но если б вопль тоски великой

Из глубины сердечныя возник,

Вполне торжественной и дикой, —

Костями бы среди твоих забав

Содроглась ветреная младость,

Играющий младенец, зарыдав,

Игрушку б выронил, и радость

Покинула б чело его навек,

И заживо б в нем умер человек!

10

Зови ж теперь на праздник честный мир!

Спеши, хозяин тороватый!

Проси, сажай гостей своих за пир

Затейливый, замысловатый!

Что лакомству пророчит он утех!

Каким разнообразьем брашен

Блистает он!.. Но вкус один во всех

И, как могила, людям страшен;

Садись один и тризну соверши

По радостям земным своей души!

11

Какое же потом в груди твоей

Ни водворится озаренье,

Чем дум и чувств ни разрешится в ней

Последнее вихревращенье —

Пусть в торжестве насмешливом своем

Ум бесполезный сердца трепет

Угомонит и тщетных жалоб в нем

Удушит запоздалый лепет,

И примешь ты, как лучший жизни клад,

Дар опыта, мертвящий душу хлад.

12

Иль, отряхнув видения земли

Порывом скорби животворной,

Ее предел завидя издали,

Цветущий брег за мглою черной,

Возмездий край, благовестящим снам

Доверясь чувством обновленным,

И бытия мятежным голосам,

В великом гимне примиренным,

Внимающий, как арфам, коих строй

Превыспренний не понят был тобой, —

13

Пред промыслом оправданным ты ниц

Падешь с признательным смиреньем,

С надеждою, не видящей границ,

И утоленным разуменьем, —

Знай, внутренней своей вовеки ты

Не передашь земному звуку

И легких чад житейской суеты

Не посвятишь в свою науку;

Знай, горняя иль дольная, она

Нам на земле не для земли дана.

14

Вот буйственно несется ураган,

И лес подъемлет говор шумный,

И пенится, и ходит океан,

И в берег бьет волной безумной;

Так иногда толпы ленивый ум

Из усыпления выводит

Глас, пошлый глас, вещатель общих дум,

И звучный отзыв в ней находит,

Но не найдет отзы́ва тот глагол,

Что страстное земное перешел.

15

Пускай, приняв неправильный полет

И вспять стези не обретая,

Звезда небес в бездонность утечет;

Пусть заменит ее другая;

Не явствует земле ущерб одной,

Не поражает ухо мира

Падения ее далекий вой,

Равно как в вы́сотах эфира

Ее сестры новорожденный свет

И небесам восторженный привет!

16

Зима идет, и тощая земля

В широких лысинах бессилья,

И радостно блиставшие поля

Златыми класами обилья,

Со смертью жизнь, богатство с нищетой —

Все образы годины бывшей

Сравняются под снежной пеленой,

Однообразно их покрывшей, —

Перед тобой таков отныне свет,

Но в нем тебе грядущей жатвы нет!

Конец 1836 – начало февраля 1837,

<1841>

172

Сначала мысль, воплощена

В поэму сжатую поэта,

Как дева юная, темна

Для невнимательного света;

Потом, осмелившись, она

Уже увертлива, речиста,

Со всех сторон своих видна,

Как искушенная жена

В свободной прозе романиста;

Болтунья старая, затем

Она, подъемля крик нахальный,

Плодит в полемике журнальной

Давно уж ведомое всем.

<1837>

173

Увы! Творец непервых сил!

На двух статейках утомил

Ты кой-какое дарованье!

Лишенный творческой мечты,

Уже, в жару нездравом, ты

Коверкать стал правописанье!

Неаполь возмутил рыбарь,

И, власть прияв, как мудрый царь,

Двенадцать дней он градом правил;

Но что же? – непривычный ум,

Устав от венценосных дум,

Его в тринадцатый оставил.

1838

174

Филида с каждою зимою,

Зимою новою своей,

Пугает большей наготою

Своих старушечьих плечей.

И, Афродита гробовая,

Подходит, словно к ложу сна,

За ризой ризу опуская,

К одру последнему она.

1838?

175. Приметы

Пока человек естества не пытал

Горнилом, весами и мерой,

Но детски вещаньям природы внимал,

Ловил ее зна́менья с верой;

Покуда природу любил он, она

Любовью ему отвечала:

О нем дружелюбной заботы полна,

Язык для него обретала.

Почуя беду над его головой,

Вран каркал ему в опасенье,

И замысла, в пору смирясь пред судьбой,

Воздерживал он дерзновенье.

На путь ему выбежав и́з лесу волк,

Крутясь и подъемля щетину,

Победу пророчил, и смело свой полк

Бросал он на вражью дружину.

Чета голубиная, вея над ним,

Блаженство любви прорицала.

В пустыне безлюдной он не был одним:

Нечуждая жизнь в ней дышала.

Но, чувство презрев, он доверил уму;

Вдался в суету изысканий…

И сердце природы закрылось ему,

И нет на земле прорицаний.

<1839>

176. Обеды

Я не люблю хвастливые обеды,

Где сто обжор, не ведая беседы,

Жуют и спят. К чему такой содом?

Хотите ли, чтоб ум, воображенье,

Привел обед в счастливое броженье,

Чтоб дух играл с играющим вином,

Как знатоки Эллады завещали?

Старайтеся, чтоб гости за столом,

Не менее харит своим числом,

Числа камен у вас не превышали.

<1839>

177

Мою звезду я знаю, знаю,

И мой бокал

Я наливаю, наливаю,

Как наливал.

Гоненьям рока, злобе света

Смеюся я:

Живет не здесь – в звездах Моэта

Душа моя!

Когда ж коснутся уст прелестных

Уста мои,

Не нужно мне ни звезд небесных,

Ни звезд Аи!

<1839>

178

Толпе тревожный день приветен, но страшна

Ей ночь безмолвная. Боится в ней она

Раскованной мечты видений своевольных.

Не легкокрылых грез, детей волшебной тьмы,

Видений дня боимся мы,

Людских сует, забот юдольных.

Ощупай возмущенный мрак —

Исчезнет, с пустотой сольется

Тебя пугающий призра́к,

И заблужденью чувств твой ужас улыбнется.

О сын фантазии! Ты благодатных фей

Счастливый баловень, и там, в заочном мире,

Веселый семьянин, привычный гость

на пире

Неосязаемых властей!

Мужайся, не слабей душою

Перед заботою земною:

Ей исполинский вид дает твоя мечта;

Коснися облака нетрепетной рукою —

Исчезнет, а за ним опять перед тобою

Обители духо́в откроются врата.

1839

179

Благословен святое возвестивший!

Но в глубине разврата не погиб

Какой-нибудь неправедный изгиб

Сердец людских пред нами обнаживший.

Две области: сияния и тьмы

Исследовать равно́ стремимся мы.

Плод яблони со древа упадает:

Закон небес постигнул человек!

Так в дикий смысл порока посвящает

Нас иногда один его намек.

1839

180

Были бури, непогоды,

Да младые были годы!

В день ненастный, час гнетучий

Грудь подымет вздох могучий,

Вольной песнью разольется,

Скорбь-невзгода распоется!

А как век-то, век-то старый

Обручится с лютой карой,

Груз двойной с груди усталой

Уж не сбросит вздох удалый,

Не положишь ты на голос

С черной мыслью белый волос!

1839

181

Еще, как патриарх, не древен я; моей

Главы не умастил таинственный елей:

Непосвященных рук бездарно возложенье!

И я даю тебе мое благословенье

Во знаменье ином, о дева красоты!

Под этой розою главой склонись, о ты,

Подобие цветов царицы ароматной,

В залог румяных дней и доли благодатной.

1839

182

На что вы, дни! Юдольный мир явленья

Свои не изменит!

Все ведомы, и только повторенья

Грядущее сулит.

Недаром ты металась и кипела,

Развитием спеша,

Свой подвиг ты свершила прежде тела,

Безумная душа!

И, тесный круг подлунных впечатлений

Сомкнувшая давно,

Под веяньем возвратных сновидений

Ты дремлешь, а оно

Бессмысленно глядит, как утро встанет,

Без ну́жды ночь сменя,

Как в мрак ночной бесплодный вечер канет,

Венец пустого дня!

<1840>

183

Всегда и в пурпуре, и в злате,

В красе негаснущих страстей,

Ты не вздыхаешь об утрате

Какой-то младости твоей.

И юных граций ты прелестней!

И твой закат пышней, чем день!

Ты сладострастней, ты телесней

Живых, блистательная тень!

<1840>

184. Мудрецу

Тщетно меж бурною жизнью и хладною

смертью, философ,

Хочешь ты пристань найти, имя

даешь ей: покой.

Нам, из ничтожества вызванным творчества

словом тревожным,

Жизнь для волненья дана: жизнь

и волненье – одно.

Тот, кого миновали общие смуты, заботу

Сам вымышляет себе: лиру, палитру,

резец;

Мира невежда, младенец, как будто закон

его чуя,

Первым стенаньем качать нудит свою

колыбель!

<1840>

185. «Всё мысль да мысль! Художник бедный слова…»

Всё мысль да мысль! Художник бедный слова!

О жрец ее! Тебе забвенья нет;

Всё тут, да тут и человек, и свет,

И смерть, и жизнь, и правда без покрова.

Резец, орган, кисть! счастлив, кто влеком

К ним чувственным, за грань их не ступая!

Есть хмель ему на празднике мирском!

Но пред тобой, как пред нагим мечом,

Мысль, острый луч, бледнеет жизнь земная!

<1840>

186. Рифма

Когда на играх Олимпийских,

На стогнах греческих недавних городов,

Он пел, питомец муз, он пел среди валов

Народа жадного восторгов мусикийских,

В нем вера полная в сочувствие жила.

Свободным и широким метром,

Как жатва, зыблемая ветром,

Его гармония текла.

Толпа вниманием окована была,

Пока, могучим сотрясеньем

Вдруг побежденная, плескала без конца

И струны звучные певца

Дарила новым вдохновеньем.

Когда на греческой амвон,

Когда на римскую трибуну

Оратор восходил и славословил он

Или оплакивал народную фортуну

И устремлялися все взоры на него,

И силой слова своего

Вития властвовал народным произволом, —

Он знал, кто он; он ведать мог,

Какой могучий правит бог

Его торжественным глаголом.

А ныне кто у наших лир

Их дружелюбной тайны просит?

Кого за нами в горний мир

Опальный голос их уносит?

Меж нас не ведает поэт,

Его полет высок иль нет!

Сам судия и подсудимый

Пусть молвит: песнопевца жар

Смешной недуг иль высший дар?

Решит вопрос неразрешимый!

Среди безжизненного сна,

Средь гробового хлада света

Своею ласкою поэта

Ты, рифма! радуешь одна.

Подобно голубю ковчега,

Одна ему, с родного брега,

Живую ветвь приносишь ты;

Одна с божественным порывом

Миришь его твоим отзывом

И признаешь его мечты!

<1840>

187. Новинское

А. С. Пушкину

Она улыбкою своей

Поэта в жертвы пригласила,

Но не любовь ответом ей,

Взор ясный думой осенила.

Нет, это был сей легкий сон,

Сей тонкий сон воображенья,

Что посылает Аполлон

Не для любви – для вдохновенья.

1826, 1841

188. «Предрассудок! он обломок…»

Предрассудок! он обломок

Давней правды. Храм упал;

А руин его потомок

Языка не разгадал.

Гонит в нем наш век надменный,

Не узнав его лица,

Нашей правды современной

Дряхлолетнего отца.

Воздержи младую силу!

Дней его не возмущай,

Но пристойную могилу,

Как уснет он, предку дай.

<1841>

189. «Что за звуки? Мимоходом…»

Что за звуки? Мимоходом

Ты поешь перед народом,

Старец нищий и слепой!

И, как псов враждебных стая,

Чернь тебя обстала злая,

Издеваясь над тобой.

А с тобой издавна тесен

Был союз камены песен,

И беседовал ты с ней,

Безымянной, роковою,

С дня, как в первый раз тобою

Был услышан соловей.

Бедный старец! Слышу чувство

В сильной песне… Но искусство…

Старцев стар! ее оно;

Эти радости, печали —

Музыкальные скрыжали

Выражают их давно!

Опрокинь же свой треножник!

Ты избранник, не художник!

Попеченья гений злой

Да отложит в здешнем мире:

Там, быть может, в горнем клире,

Звучен будет голос твой!

<1841>

190. Ропот

Красного лета отрава, муха досадная, что ты

Вьешься, терзая меня, льнешь

то к лицу, то к перстам?

Кто одарил тебя жалом, властным прервать

самовольно

Мощно-крылатую мысль, жаркой

любви поцелуй?

Ты из мечтателя мирного, нег европейских

питомца,

Дикого скифа творишь, жадного

смерти врага.

<1841>

191. Ахилл

Влага Стикса закалила

Дикой силы полноту

И кипящего Ахилла

Бою древнему явила

Уязвимым лишь в пяту.

Обречен борьбе верховной,

Ты ли долею своей

Равен с ним, боец духовный,

Сын купели новых дней?

Омовен ее водою,

Знай, страданью над собою

Волю полную ты дал,

И одной пятой своею

Невредим ты, если ею

На живую веру стал!

<1841>

192. Скульптор

Глубокий взор вперив на камень,

Художник нимфу в нем прозрел,

И пробежал по жилам пламень,

И к ней он сердцем полетел.

Но, бесконечно вожделенный,

Уже не властвует собой:

Неторопливый, постепенный

Резец с богини сокровенной

Кору снимает за корой.

В заботе сладостно-туманной

Не час, не день, не год уйдет,

А с предугаданной, с желанной

Покров последний не падет,

Покуда, страсть уразумея

Под лаской вкрадчивой резца,

Ответным взором Галатея

Не увлечет, желаньем рдея,

К победе неги мудреца.

<1841>

193. «Здравствуй, отрок сладкогласный!..»

Здравствуй, отрок сладкогласный!

Твой рассвет зарей прекрасной

Озаряет Аполлон!

Честь возникшему пииту!

Малолетнюю хариту

Ранней лирой тронул он.

С утра дней счастлив и славен,

Кто тебе, мой мальчик, равен?

Только жавронок живой

Чуткой грудию своею,

С первым солнцем, полный всею

Наступающей весной!

<1841>

194. С книгою «Сумерки» С. Н. К<арамзиной>

Сближеньем с вами на мгновенье

Я очутился в той стране,

Где в оны дни воображенье

Так сладко, складно лгало мне.

На ум, на сердце мне излили

Вы благодатные струи

И чудотворно превратили

В день ясный сумерки мои.

Конец мая – начало июня 1842

195. «Когда твой голос, о поэт…»

Когда твой голос, о поэт,

Смерть в высших звуках остановит,

Когда тебя во цвете лет

Нетерпеливый рок уловит, —

Кого закат могучих дней

Во глубине сердечной тронет?

Кто в отзыв гибели твоей

Стесненной грудию восстонет,

И тихий гроб твой посетит,

И, над умолкшей Аонидой

Рыдая, пепел твой почтит

Нелицемерной панихидой?

Никто! Но сложится певцу

Канон намеднишним зоилом,

Уже кадящим мертвецу,

Чтобы живых задеть кадилом.

<1843>

196. Пироскаф

Дикою, грозною ласкою полны,

Бьют в наш корабль средиземные волны.

Вот над кормою стал капитан.

Визгнул свисток его. Братствуя с паром,

Ветру наш парус раздался недаром:

Пенясь, глубоко вздохнул океан!

Мчимся. Колеса могучей машины

Роют волнистое лоно пучины.

Парус надулся. Берег исчез.

Наедине мы с морскими волнами;

Только что чайка вьется за нами

Белая, рея меж вод и небес.

Только вдали, океана жилица,

Чайке подобна, вод его птица,

Парус развив, как большое крыло,

С бурной стихией в томительном споре,

Лодка рыбачья качается в море, —

С брегом набрежное скрылось, ушло!

Много земель я оставил за мною;

Вынес я много смятенной душою

Радостей ложных, истинных зол;

Много мятежных решил я вопросов,

Прежде чем руки марсельских матросов

Подняли якорь, надежды символ!

С детства влекла меня сердца тревога

В область свободную влажного бога;

Жадные длани я к ней простирал.

Темную страсть мою днесь награждая,

Кротко щадит меня немочь морская,

Пеною здравия брызжет мне вал!

Нужды нет, близко ль, далеко ль до брега!

В сердце к нему приготовлена нега.

Вижу Фетиду: мне жребий благой

Емлет она из лазоревой урны:

Завтра увижу я башни Ливурны,

Завтра увижу Элизий земной!

Апрель 1844

Средиземное море

197. Дядьке-итальянцу

Беглец Италии, Жьячинто, дядька мой,

Янтарный виноград, лимон ее златой

Тревожно бросивший, корыстью уязвленный,

И в край, суровый край, снегами покровенный,

Приставший с выбором загадочных картин,

Где что-то различал и видел ты один!

Прости наш здравый смысл, прости, мы та

из наций,

Где брату вашему всех меньше спекуляций.

Никто их не купил. Вздохнув, оставил ты

В глушь севера тебя привлекшие мечты;

Зато воскрес в тебе сей ум, на всё пригодный,

Твой итальянский ум, и с нашим очень

сходный!

Ты счастлив был, когда тебе кое-что дал

Почтенный, для тебя богатый генерал,

Чтоб, в силу строгого с тобою договора,

Имел я благодать нерусского надзора.

Благодаря богов, с тобой за этим вслед

Друг другу не были мы чужды двадцать лет.

Москва нас приняла, расставшихся с деревней.

Ты был вожатый мой в столице нашей

древней.

Всех макаронщиков тогда узнал я в ней,

Ментора моего полуденных друзей.

Увы! оставив там могилу дорогую,

Опять увидели мы вотчину степную,

Где волею небес узнал я бытие,

О сын Авзонии, для бурь, как ты свое,

Но где, хотя вдали твоей отчизны знойной,

Ты мирный кров обрел, а позже гроб

спокойный.

Ты полюбил тебя призревшую семью

И, с жизнию ее сливая жизнь свою,

Ее событьями в глуши чужого края

Былого своего преданья заглушая,

Безропотно сносил морозы наших зим;

В наш краткий летний жар тобою был любим

Овраг под сению дубов прохладовейных.

Участник наших слез и праздников семейных,

В дни траура главой седой ты поникал,

Но ускорял шаги и членами дрожал,

Как в утро зимнее порой, с пределов света,

Питомца твоего, недавнего корнета,

К коленам матери кибитка принесет

И скорбный взор ее минутно оживет.

Но что! радушному пределу благодарный,

Нет! ты не забывал отчизны лучезарной!

Везувий, Колизей, грот Капри, храм Петра

Имел ты на устах от утра до утра,

Именовал ты нам и принцев и прелатов

Земли, где зрел, дивясь, суворовских солдатов,

Входящих вопреки тех пламенных часов,

Что, по твоим словам, со стогнов гонят псов,

В густой пыли побед, в грозе небритых бород,

Рядами стройными в классический твой город;

Земли, где год спустя тебе предстал и он,

Тогда Буонапарт, потом Наполеон,

Минутный царь царей, но дивный

кондотьери,

Уж зиждущий свои гигантские потери.

Скрывая власти глад, тогда морочил вас

Он звонкой пустотой революционных фраз.

Народ ему зажег приветственные плошки;

Но ты, ты не забыл серебряные ложки,

Которые, среди блестящих общих грез,

Ты контрибуции назначенной принес;

Едва ты узнику печальному британца

Простил военную систему корсиканца.

Что на твоем веку, то ль благо, то ли зло,

Возникло, при тебе – в преданье перешло:

В альпийских молниях, приемлемый опалой,

Свой ратоборный дух, на битвы не усталый,

В картечи эпиграмм Суворов испустил.

Злодей твой на скале пустынной опочил;

Ты сам глаза сомкнул, когда мирские сети

Уж поняли тобой взлелеянные дети;

Когда, свидетели превратностей земли,

Они глубокий взор уставить уж могли,

Забвенья чуждые за жизненною чашей,

На итальянский гроб в ограде церкви нашей.

А я, я, с памятью живых твоих речей,

Увидел роскоши Италии твоей!

Во славе солнечной Неаполь твой нагорный,

В парах пурпуровых и в зелени узорной,

Неувядаемой, – амфитеатр дворцов

Над яркой пеленой лазоревых валов;

И Цицеронов дом, и злачную пещеру,

Священную поднесь Камены суеверу,

Где спит великий прах властителя стихов,

Того, кто в сей земле волканов и цветов,

И ужасов, и нег взлелеял эпопею,

Где в мраки Тенара открыл он путь Энею,

Явил его очам чудесный сад утех,

Обитель сладкую теней блаженных тех,

Что, крепки в опытах земного треволненья,

Сподобились вкусить эфирных струй

забвенья.

Неаполь! До него среди садов твоих

Сердца мятежные отыскивали их.

Сквозь занавес веков еще здесь помнят виллы

Приюты отдыхов и Мария и Силлы.

И кто, бесчувственный, среди твоих красот

Не жаждал в их раю обресть навес иль грот,

Где б скрылся, не на час, как эти полубоги,

Здесь Лету пившие, чтоб крепнуть для

тревоги,

Но чтоб незримо слить в безмыслии златом

Сон неги сладостной с последним, вечным

сном.

И в сей Италии, где всё – каскады, розы,

Мелезы, тополи и даже эти лозы,

Чей безымянный лист так преданно обник

Давно из божества разжалованный лик,

Потом с чела его повиснул полусонно, —

Всё беззаботному блаженству благосклонно,

Ужиться ты не мог и, помня сладкий юг,

Дух предал строгому дыханью наших вьюг,

Не сетуя о том, что за пределы мира

Он улететь бы мог на крылиях зефира!

О тайны душ! Меж тем как сумрачный поэт,

Дитя Британии, влачивший столько лет

По знойным берегам груди своей отравы,

У миртов, у олив, у моря и у лавы,

Молил рассеянья от думы роковой,

Владеющей его измученной душой, —

Напрасно! (Уст его, как древле уст Тантала,

Струя желанная насмешливо бежала.)

Мир сердцу твоему дал пасмурный навес

Метелью полгода скрываемых небес,

Отчизна тощих мхов, степей и древ иглистых!

О, спи! безгрезно спи в пределах наших

льдистых!

Лелей по-своему твой подземельный сон,

Наш бурнодышащий, полночный аквилон,

Не хуже веющий забвеньем и покоем,

Чем вздохи южные с душистым их упоем!

Первая половина июня 1844

Неаполь

Стихотворения, не печатавшиеся при жизни Баратынского

198. Хор, петый в день именин дяденьки Б<огдана> Андр<еевича Боратынского> его маленькими племянницами Панчулидзевыми

Родству приязни нежной

Мы глас приносим сей,

В ней к счастью путь надежный,

Вся жизнь и сладость в ней.

Хоть чужды нам искусства

С приятством говорить,

Но сердца могут чувства

Дар тщетный заменить.

Из благ богатых света,

Усердьем лишь одним,

Чем можем в детски лета,

Мы праздник сей почтим.

Весны в возобновленье!

Средь рощей, средь полей

Так птички возвращенье

Поют цветущих дней.

Увы! теперь природы

Уныл, печален вид;

Хлад зимней непогоды

Небесный кров мрачит.

И в вёдро, и в ненастье

Гнетут печали злых, —

Но истинное счастье

Нигде, как в нас самих.

Смотрите, как сияет

Во всех усердья дух,

Как дышит всё, блистает

Веселостью вокруг.

Средь грозных бурь смятений,

Хоть гром вдали шумит,

Душевных наслаждений

Ничто не возмутит.

Хоть время невозвратно

Всех благ лишает нас,

Увы! хоть слишком внятно

Судеб сей слышен глас, —

О, пусть всегда меж нами

Жизнь ваша лишь течет

И дружба под цветами

Следы сокроет лет.

23 января 1817

199. Моя жизнь

Люблю за дружеским столом

С моей семьею домовитой

О настоящем, о былом

Поговорить душой открытой.

Люблю пиров веселый шум

За полной чашей райской влаги,

Люблю забыть для сердца ум

В пылу вакхической отваги.

Люблю с красоткой записной

На ложе неги и забвенья

По воле шалости младой

Разнообразить наслажденья.

1818 или 1819

200

Полуразрушенный, я сам себе не нужен

И с девой в сладкий бой вступаю безоружен.

1818 или 1819

201

Мы будем пить вино по гроб

И верно попадем в святые:

Нам явно показал потоп,

Что воду пьют одни лишь злые.

1818 или 1819

202

Здесь погребен армейский капитан.

Он честно жил и грешен не во многом:

Родился, спал и умер пьян —

Вот весь ответ его пред богом.

1818 или 1819

203

В пустых расчетах, в грубом сне

Пускай другие время губят.

Честные! люди – верьте мне —

Меня и жизнь мою полюбят.

1818 или 1819

204

Так, он ленивец, он негодник,

Он только что поэт, он человек пустой;

А ты, ты ябедник, шпион, торгаш и сводник.

О! человек ты деловой.

1820?

205

Я унтер, други! Точно так,

Но не люблю я бить баклуши,

Всегда исправен мой тесак,

Так берегите – уши!

1822?

206. В альбом

Когда б вы менее прекрасной

Случайно слыли у молвы;

Когда бы прелестью опасной

Не столь опасны были вы…

Когда б еще сей голос нежный

И томный пламень сих очей

Любовью менее мятежной

Могли грозить душе моей;

Когда бы больше мне на долю

Даров послал цитерский бог, —

Тогда бы дал я сердцу волю,

Тогда любить я вас бы мог.

Предаться нежному участью

Мне тайный голос не велит…

И удивление, по счастью,

От стрел любви меня хранит.

1822?

207

Младые грации сплели тебе венок

И им невинную стыдливость увенчали.

В него вплести и мне нельзя ли

На память миртовый листок?

Хранимый дружбою, он, верно, не увянет,

Он лучших чувств моих залогом будет ей,

Но друга верного и были прежних дней

Да поздно милая вспомянет,

Да поздно юных снов утратит легкий рой

И скажет в тихий час случайного раздумья:

«Не другом красоты, не другом остроумья —

Он другом был меня самой».

1823 или 1824

Фридрихсгам

208

Когда придется как-нибудь

В досужный час воспомянуть

Вам о Финляндии суровой,

О финских чудных щеголях,

О их безужинных балах

И о Варваре Аргуновой —

Не позабудьте обо мне,

Поэте сиром и безродном,

В чужой, далекой стороне,

Сердитом, грустном и голодном.

А вам, Анеточка моя,

Что пожелать осмелюсь я?

О! наилучшего, конечно:

Такой пребыть, какою вас

Сегодня вижу я на час,

Какою помнить буду вечно.

15 февраля 1824

Роченсальм

209

Отчизны враг, слуга царя,

К бичу народов – самовластью —

Какой-то адскою любовию горя,

Он незнаком с другою страстью.

Скрываясь от очей, злодействует впотьмах,

Чтобы злодействовать свободней.

Не нужно имени: у всех оно в устах,

Как имя страшное владыки преисподней.

Конец 1824 – начало 1825

210

Войной журнальною бесчестит без причины

Он дарования свои.

Не так ли славный вождь и друг Екатерины —

Орлов – еще любил кулачные бои?

Апрель 1825

211

Я был любим, твердила ты

Мне часто нежные обеты,

Хранят бесценные мечты

Слова, душой твоей согреты.

Нет, не могу не верить им:

Я был любим, я был любим!

Всё тот же я, любви моей

Судьба моя не изменила;

Я помню счастье прежних дней,

Хоть, может быть, его забыла,

Забыла милая моя, —

Но тот же я, всё тот же я!

К свиданью с ней мне нет пути.

Увы! когда б предстал я милой,

Конечно, в жалость привести

Ее бы мог мой взор унылый.

Одна мечта души моей —

Свиданье с ней, свиданье с ней.

Хитра любовь: никак она

Мне мой романс теперь внушает;

Ее волнения полна,

Моя любезная читает,

Любовью прежней дышит вновь.

Хитра любовь, хитра любовь!

30 ноября или 1 декабря 1825

212

Простите, спорю невпопад

Я с вашей музою прелестной,

Но мне Парни ни сват, ни брат,

Совсем он не отец мой крестный.

Он мне, однако же, знаком:

Цитерских истин возвеститель,

Любезный князь, не спорю в том,

Был вместе с вами мой учитель.

Конец 1825

213

В своих листах душонкой ты кривишь,

Уродуешь и мненья и сказанья,

Приятельски дурачеству кадишь,

Завистливо поносишь дарованья;

Дурной твой нрав дурной приносит плод.

«Срамец! срамец! – все шепчут. —

Вот известье!» —

«Эх, не тужи! Уж это мой расчет:

Подписчики мне платят за бесчестье».

Середина января 1826

214. Ода

Ни горы злата и сребра,

Ни неги сласть, ни сила власти

Душой желанного добра

Нам не дадут, покуда страсти,

Волнуя чувства каждый час,

Ненасыти́мы будут в нас.

Блаженство полное ни в чем

Нам не даровано богами,

Чтоб, руководствуясь умом,

Его создать могли мы сами,

Всегда тая в себе самих

Прямой источник благ своих.

1826

215

Откуда взял Василий непотешный

Потешного Буянова? Хитрец

К лукавому прибег с мольбою грешной.

«Я твой, – сказал, – но будь родной отец,

Но помоги». Плодятся без усилья,

Горят, кипят задорные стихи,

И складные страницы у Василья

Являются в тетрадях чепухи.

Конец 1826

216

Хотите ль знать все таинства любви?

Послушайте девицу пожилую:

Какой огонь она родит в крови!

Какую власть дарует поцелую!

Какой язык пылающим очам!

Как миг один рассудок побеждает —

По пальцам всё она расскажет вам.

«Ужели всё она по пальцам знает?»

Конец 1826

217. С. Л. Энгельгардт

Нежданное родство с тобой даруя,

О, как судьба была ко мне добра!

Какой сестре тебя уподоблю я,

Ее рукой мне данная сестра!

Казалося, любовь в своем пристрастье

Мне счастие дала до полноты;

Умножила ты дружбой это счастье,

Его могла умножить только ты.

1826?

218

Мой старый пес! Ты псом окончил век!

Я знал тебя ласкателем и вором.

Когда б ты был не пес, а человек,

Ты б околел, быть может, сенато́ром.

1826 или 1827

219

Убог умом, но не убог задором,

Блестящий Феб, священный идол твой

Он повредил: попачкал мерным вздором

Его потом и восхищен собой.

Чему же рад нахальный хвастунишка?

Скажи ему, правдивый Аполлон,

Что твой кумир разбил он, как мальчишка,

И, как щенок, его изгадил он.

Начало 1827

220

Грузинский князь, газетчик русской

Героя трусом называл.

Не эпиграммою французской

Ему наш воин отвечал —

На глас войны летит он к Куру,

Спасает родину князька,

А князь наш держит корректуру

Реляционного листка.

Конец февраля – начало марта 1827

221

Прости, мой милый! Так создать

Меня умела власть господня:

Люблю до завтра отлагать,

Что сделать надобно сегодня!

Апрель? 1828

222

Не растравляй моей души

Воспоминанием былого:

Уж я привык грустить в тиши,

Не знаю чувства я другого.

Во цвете самых пылких лет

Всё испытать душа успела,

И на челе печали след

Судьбы рука запечатлела.

1832?

223. H. E. Б

Двойною прелестью опасна,

Лицом задумчива, речами весела,

Как одалиска, ты прекрасна,

И, как пастушка, ты мила.

Душой невольно встрепенется,

Кто на красавицу очей ни возведет:

Холодный старец улыбнется,

А пылкий юноша вздохнет.

1832?

224

Вот верный список впечатлений

И легкий и глубокий след

Страстей, порывов юных лет,

Жизнь родила его – не гений.

Подобен он скрыжали той,

Где пишет ангел неподкупный

Прекрасный подвиг и преступный —

Всё, что творим мы под луной.

Я много строк моих, о Лета!

В тебе желал бы окунуть

И утаить их как-нибудь

И от себя и ото света…

Но уж свое они рекли,

А что прошло, то непреложно.

Года волненья протекли,

И мне перо оставить можно.

Теперь я знаю бытие.

Одно желание мое —

Покой, домашние отрады.

И, погружен в самом себе,

Смеюсь я людям и судьбе,

Уж не от них я жду награды.

Но что? С бессонною душой,

С душою чуткою поэта

Ужели вовсе чужд я света?

Проснуться может пламень мой,

Еще, быть может, я возвышу

Мой голос, родина моя!

Ни бед твоих я не услышу,

Ни славы, струны утая.

Весна 1834

225. На***

В руках у этого педанта

Могильный заступ, не перо,

Журнального негоцианта

Как раз подроет он бюро.

Он громогласный запевала,

Но запевала похорон…

Похоронил он два журнала,

И третий похоронит он.

<1840>

226

На всё свой ход, на всё свои законы.

Меж люлькою и гробом спит Москва;

Но и до ней, глухой, дошла молва,

Что скучен вист и веселей салоны

Отборные, где есть уму простор,

Где властвует не вист, а разговор.

И погналась за модой новосветской,

Но погналась старуха не путем:

Салоны есть, – но этот смотрит детской,

А тот, увы! – глядит гошпиталём.

1840?

227. Коттерии

Братайтеся, к взаимной обороне

Ничтожностей своих вы рождены;

Но дар прямой не брат у вас в притоне,

Бездарные писцы-хлопотуны!

Наоборот, союзным на благое,

Реченного достойные друзья,

«Аминь, аминь, – вещал он вам, – где трое

Вы будете – не буду с вами я».

<1841>

228

Спасибо злобе хлопотливой,

Хвала вам, недруги мои!

Я, не усталый, но ленивый,

Уж пил летийские струи.

Слегка седеющий мой волос

Любил за право на покой;

Но вот к борьбе ваш дикий голос

Меня зовет и будит мой.

Спасибо вам, я не в утрате!

Как богоизбранный еврей,

Остановили на закате

Вы солнце юности моей!

Спасибо! молодость вторую,

И человеческим сынам

Досель безвестную, пирую

Я в зависть Флакку, в славу вам!

1842?

229. Молитва

Царь небес! Успокой

Дух болезненный мой!

Заблуждений земли

Мне забвенье пошли

И на строгий Твой рай

Силы сердцу подай.

1842 или 1843

230. На посев леса

Опять весна; опять смеется луг,

И весел лес своей младой одеждой,

И поселян неутомимый плуг

Браздит поля с покорством и надеждой.

Но нет уже весны в душе моей,

Но нет уже в душе моей надежды,

Уж дольний мир уходит от очей,

Пред вечным днем я опускаю вежды.

Уж та зима главу мою сребрит,

Что греет сев для будущего мира,

Но праг земли не перешел пиит, —

К ее сынам еще взывает лира.

Велик господь! Он милосерд, но прав:

Нет на земле ничтожного мгновенья;

Прощает он безумию забав,

Но никогда пирам злоумышленья.

Кого измял души моей порыв,

Тот вызвать мог меня на бой кровавый,

Но подо мной, сокрытый ров изрыв,

Свои рога венчал он падшей славой!

Летел душой я к новым племенам,

Любил, ласкал их пустоцветный колос,

Я дни извел, стучась к людским сердцам,

Всех чувств благих я подавал им голос.

Ответа нет! Отвергнул струны я,

Да хрящ другой мне будет плодоносен!

И вот ему несет рука моя

Зародыши елей, дубов и сосен.

И пусть! Простяся с лирою моей,

Я верую: ее заменят эти,

Поэзии таинственных скорбей

Могучие и сумрачные дети.

1842?

231

Люблю я вас, богини пенья,

Но ваш чарующий наход,

Сей сладкий трепет вдохновенья, —

Предтечей жизненных невзгод.

Любовь камен с враждой Фортуны —

Одно. Молчу! Боюся я,

Чтоб пе́рсты, падшие на струны,

Не пробудили вновь перуны,

В которых спит судьба моя.

И отрываюсь, полный муки,

От музы, ласковой ко мне.

И говорю: до завтра, звуки!

Пусть день угаснет в тишине!

1843?

232

Небо Италии, небо Торквата,

Прах поэтический древнего Рима.

Родина неги, славой богата,

Будешь ли некогда мною ты зрима?

Рвется душа, нетерпеньем объята,

К гордым остаткам падшего Рима!

Снятся мне долы, леса благовонны,

Снятся упадших чертогов колонны!

1843?

233

Когда, дитя и страсти и сомненья,

Поэт взглянул глубоко на тебя,

Решалась ты делить его волненья,

В нем таинство печали полюбя.

Ты, смелая и кроткая, со мною

В мой дикий ад сошла рука с рукою:

Рай зрела в нем чудесная любовь.

О, сколько раз к тебе, святой и нежной,

Я приникал главой моей мятежной,

С тобой себе и небу веря вновь.

Январь – февраль 1844

Поэмы

234. Пиры

Друзья мои! я видел свет,

На всё взглянул я верным оком.

Душа полна была сует,

И долго плыл я общим током…

Безумству долг мой заплачен,

Мне что-то взоры прояснило;

Но, как премудрый Соломон,

Я не скажу: всё в мире сон!

Не всё мне в мире изменило:

Бывал обманут сердцем я,

Бывал обманут я рассудком,

Но никогда еще, друзья,

Обманут не был я желудком.

Признаться каждый должен в том,

Любовник, иль поэт, иль воин, —

Лишь беззаботный гастроном

Названья мудрого достоин.

Хвала и честь его уму!

Дарами, нужными ему,

Земля усеяна роскошно.

Пускай герою моему,

Пускай, друзья, порою тошно,

Зато не грустно: горя чужд

Среди веселостей вседневных,

Не знает он душевных нужд,

Не знает он и мук душевных.

Трудясь над смесью рифм и слов,

Поэты наши чуть не плачут;

Своих почтительных рабов

Порой красавицы дурачат;

Иной храбрец, в отцовский дом

Явясь уродом с поля славы,

Подозревал себя глупцом, —

О бог стола, о добрый Ком,

В твоих утехах нет отравы!

Прекрасно лирою своей

Добиться памяти людей,

Служить любви еще прекрасней,

Приятно драться, но, ей-ей,

Друзья, обедать безопасней!

Как не любить родной Москвы!

Но в ней не град первопрестольный,

Не золоченые главы,

Не гул потехи колокольной,

Не сплетни вестницы-молвы

Мой ум пленили своевольный.

Я в ней люблю весельчаков,

Люблю роскошное довольство

Их продолжительных пиров,

Богатой знати хлебосольство

И дарованья поваров.

Там прямо веселы беседы;

Вполне уважен хлебосол;

Вполне торжественны обеды;

Вполне богат и лаком стол.

Уж он накрыт, уж он рядами

Несчетных блюд отягощен

И беззаботными гостями

С благоговеньем окружен.

Еще не сели; всё в молчанье;

И каждый гость вблизи стола

С веселой ясностью чела

Стоит в роскошном ожиданье,

И сквозь прозрачный, легкий пар

Сияют лакомые блюды,

Златых плодов, десерта груды…

Зачем удел мой слабый дар!

Но так весной ряды курганов

При пробужденных небесах

Сияют в пурпурных лучах

Под дымом утренних туманов.

Садятся гости. Граф и князь —

В застольном деле все удалы,

И осушают, не ленясь,

Свои широкие бокалы;

Они веселье в сердце льют,

Они смягчают злые толки;

Друзья мои, где гости пьют,

Там речи вздорны, но не колки.

И началися чудеса;

Смешались быстро голоса;

Собранье глухо зашумело;

Своих собак, своих друзей,

Певцов, героев хвалят смело;

Вино разнежило гостей

И даже ум их разогрело.

Тут всё торжественно встает,

И каждый гость, как муж толковый,

Узнать в гостиную идет,

Чему смеялся он в столовой.

Меж тем одним ли богачам

Доступны праздничные чаши?

Немудрены пирушки наши,

Но не уступят их пирам.

В углу безвестном Петрограда,

В тени древес, во мраке сада,

Тот домик помните ль, друзья,

Где наша верная семья,

Оставя скуку за порогом,

Соединялась в шумный круг

И без чинов с румяным богом

Делила радостный досуг?

Вино лилось, вино сверкало;

Сверкали блестки острых слов,

И веки сердце проживало

В немного пламенных часов.

Стол покрывала ткань простая;

Не восхищалися на нем

Мы ни фарфорами Китая,

Ни драгоценным хрусталем;

И между тем сынам веселья

В стекло простое бог похмелья

Лил через край, друзья мои,

Свое любимое Аи.

Его звездящаяся влага

Недаром взоры веселит:

В ней укрывается отвага,

Она свободою кипит,

Как пылкий ум, не терпит плена,

Рвет пробку резвою волной,

И брызжет радостная пена,

Подобье жизни молодой.

Мы в ней заботы потопляли

И средь восторженных затей

«Певцы пируют! – восклицали. —

Слепая чернь, благоговей!»

Любви слепой, любви безумной

Тоску в душе моей тая,

Насилу, милые друзья,

Делить восторг беседы шумной

Тогда осмеливался я.

«Что потакать мечте унылой, —

Кричали вы. – Смелее пей!

Развеселись, товарищ милый,

Для нас живи, забудь о ней!»

Вздохнув, рассеянно послушный,

Я пил с улыбкой равнодушной;

Светлела мрачная мечта,

Толпой скрывалися печали,

И задрожавшие уста

«Бог с ней!» невнятно лепетали.

И где ж изменница-любовь?

Ах, в ней и грусть – очарованье!

Я испытать желал бы вновь

Ее знакомое страданье!

И где ж вы, резвые друзья,

Вы, кем жила душа моя!

Разлучены судьбою строгой, —

И каждый с ропотом вздохнул,

И брату руку протянул,

И вдаль побрел своей дорогой;

И каждый в горести немой,

Быть может, праздною мечтой

Теперь былое пролетает

Или за трапезой чужой

Свои пиры воспоминает.

О, если б теплою мольбой

Обезоружив гнев судьбины,

Перенестись от скал чужбины

Мне можно было в край родной!

(Мечтать дозволено поэту.)

У вод домашнего ручья

Друзей, разбросанных по свету,

Соединил бы снова я.

Дубравой темной осененный,

Родной отцам моих отцов,

Мой дом, свидетель двух веков,

Поникнул кровлею смиренной.

За много лет до наших дней

Там в чаши чашами стучали,

Любили пламенно друзей

И с ними шумно пировали…

Мы, те же сердцем в век иной,

Сберемтесь дружеской толпой

Под мирный кров домашней сени:

Ты, верный мне, ты, Д<ельви>г мой,

Мой брат по музам и по лени,

Ты, П<ушки>н наш, кому дано

Петь и героев, и вино,

И страсти молодости пылкой,

Дано с проказливым умом

Быть сердца верным знатоком

И лучшим гостем за бутылкой.

Вы все, делившие со мной

И наслажденья и мечтанья,

О, поспешите в домик мой

На сладкий пир, на пир свиданья!

Слепой владычицей сует

От колыбели позабытый,

Чем угостит анахорет,

В смиренной хижине укрытый?

Его пустынничий обед

Не будет лакомый, но сытый.

Веселый будет ли, друзья?

Со дня разлуки, знаю я,

И дни и годы пролетели,

И разгадать у бытия

Мы много тайного успели;

Что ни ласкало в старину,

Что прежде сердцем ни владело —

Подобно утреннему сну,

Всё изменило, улетело!

Увы! на память нам придут

Те песни за веселой чашей,

Что на Парнасе берегут

Преданья молодости нашей:

Собранье пламенных замет

Богатой жизни юных лет,

Плоды счастливого забвенья,

Где воплотить умел поэт

Свои живые сновиденья…

Не обрести замены им!

Чему же веру мы дадим?

Пирам! В безжизненные лета

Душа остылая согрета

Их утешением живым.

Пускай навек исчезла младость —

Пируйте, други: стуком чаш

Авось приманенная радость

Еще заглянет в угол наш.

1820, <1832>

235. Эда

«Чего робеешь ты при мне,

Друг милый мой, малютка Эда?

За что, за что наедине

Тебе страшна моя беседа?

Верь, не коварен я душой;

Там, далеко, в стране родной,

Сестру я добрую имею,

Сестру чудесной красоты;

Я нежно, нежно дружен с нею,

И на нее похожа ты.

Давно… что делать?.. но такая

Уж наша доля полковая!

Давно я, Эда, не видал

Родного сча́стливого края,

Сестры моей не целовал!

Лицом она, будь сердцем ею,

Мечте моей не измени

И мне любовию твоею

Ее любовь напомяни!

Мила ты мне. Веселье, муку —

Всё жажду я делить с тобой;

Не уходи, оставь мне руку!

Доверься мне, друг милый мой!»

С улыбкой вкрадчивой и льстивой

Так говорил гусар красивый

Финляндке Эде. Русь была

Ему отчизной. В горы Финна

Его недавно завела

Полков бродячая судьбина.

Суровый край, его красам,

Пугаяся, дивятся взоры;

На горы каменные там

Поверглись каменные горы;

Синея, всходят до небес

Их своенравные громады;

На них шумит сосновый лес;

С них бурно льются водопады;

Там дол очей не веселит;

Гранитной лавой он облит;

Главу одевши в мох печальный,

Огромным сторожем стоит

На нем гранит пирамидальный;

По дряхлым скалам бродит взгляд;

Пришлец исполнен смутной думы.

Не мира ль давнего лежат

Пред ним развалины угрюмы?

В доселе счастливой глуши,

Отца простого дочь простая,

Красой лица, красой души

Блистала Эда молодая.

Прекрасней не было в горах:

Румянец нежный на щеках,

Летучий стан, власы златые

В небрежных кольцах по плечам,

И очи бледно-голубые,

Подобно финским небесам.

День гаснул, скалы позлащая,

Пред хижиной своей одна

Сидела дева молодая,

Лицом спокойна и ясна.

Подсел он скромно к деве скромной,

Завел он кротко с нею речь;

Ее не мыслила пресечь

Она в задумчивости томной,

Внимала слабым сердцем ей, —

Так роза первых вешних дней

Лучам неверным доверяет:

Почуя теплый ветерок,

Его лобзаньям открывает

Благоуханный свой шипок

И не предвидит хлад суровый,

Мертвящий хлад, дохнуть готовый.

В руке гусара моего

Давно рука ее лежала,

В забвенье сладком, у него

Она ее не отнимала.

Он к сердцу бедную прижал;

Взор укоризны, даже гнева

Тогда поднять хотела дева,

Но гнева взор не выражал.

Веселость ясная сияла

В ее младенческих очах,

И наконец в таких словах

Ему финляндка отвечала:

«Ты мной давно уже любим,

Зачем же нет? Ты добродушен,

Всегда заботливо послушен

Малейшим прихотям моим.

Они докучливы бывали;

Меня ты любишь, вижу я, —

Душа признательна моя.

Ты мне любезен: не всегда ли

Я угождать тебе спешу?

Я с каждым утром приношу

Тебе цветы; я подарила

Тебе кольцо; всегда была

Твоим весельем весела;

С тобою грустным я грустила.

Что ж? Я и в этом погрешила:

Нам строго, строго не велят

Дружиться с вами. Говорят,

Что вероломны, злобны все вы,

Что вас бежать должны бы девы,

Что как-то губите вы нас,

Что пропадешь, когда полюбишь;

И ты, я думала не раз,

Ты, может быть, меня погубишь». —

«Я твой губитель, Эда? Я?

Тогда пускай мне казнь любую

Пошлет небесный судия!

Нет, нет! я с тем тебя целую!» —

«На что? зачем? какой мне стыд!» —

Младая дева говорит.

Уж поздно. Встать, бежать готова

С негодованием она,

Но держит он. «Постой! Два слова!

Постой! Ты взорами сурова,

Ужель ты мной оскорблена?

О нет, останься: миг забвенья,

Минуту шалости прости!» —

«Я не сержуся; но пусти!» —

«Твой взор исполнен оскорбленья,

И ты лицом не можешь лгать:

Позволь, позволь для примиренья

Тебя еще поцеловать». —

«Оставь меня!» —

«Мой друг прекрасный!

И за ребяческую блажь

Ты неизвестности ужасной

Меня безжалостно предашь!

И не поймешь мое страданье!

И такова любовь твоя!

Друг милый мой, одно лобзанье,

Одно, иль ей не верю я!»

И дева бедная вздохнула,

И милый лик свой, до того

Отвороченный от него,

К нему тихонько обернула.

Как он самим собой владел!

С какою медленностью томной,

И между тем как будто скромной,

Напечатлеть он ей умел

Свой поцелуй! Какое чувство

Ей в грудь младую влил он им!

И лобызанием таким

Владеет хладное искусство!

Ах, Эда, Эда! Для чего

Такое долгое мгновенье

Во влажном пламени его

Пила ты страстное забвенье?

Теперь, полна в душе своей

Желанья смутного заботой,

Ты освежительной дремотой

Уж не сомкнешь своих очей;

Слетят на ложе сновиденья,

Тебе безвестные досель,

И долго жаркая постель

Тебе не даст успокоенья.

На камнях розовых твоих

Весна игриво засветлела,

И ярко-зелен мох на них,

И птичка весело запела,

И по гранитному одру

Светло бежит ручей сребристый,

И лес прохладою душистой

С востока веет поутру;

Там за горою дол таится,

Уже цветы пестреют там;

Уже черемух фимиам

Там в чистом воздухе струится,

Своею негою страшна

Тебе волшебная весна.

Не слушай птички сладкогласной!

От сна восставшая, с крыльца

К прохладе утренней лица

Не обращай и в дол прекрасный

Не приходи, а сверх всего —

Беги гусара твоего!

Уже пустыня сном объята;

Встал ясный месяц над горой,

Сливая свет багряный свой

С последним пурпуром заката;

Двойная трепетная тень

От черных сосен возлегает,

И ночь прозрачная сменяет

Погасший неприметно день.

Уж поздно. Дева молодая,

Жарка ланитами, встает

И молча, глаз не подымая,

В свой угол медленно идет.

Была беспечна, весела

Когда-то добренькая Эда;

Одною Эдой и жила

Когда-то девичья беседа;

Она приветно и светло

Когда-то всем глядела в очи.

Что ж изменить ее могло?

Что ж это утро облекло,

И так внезапно, в сумрак ночи?

Она рассеянна, грустна;

В беседах вовсе не слышна;

Как прежде, ясного привета

Ни для кого во взорах нет;

Вопросы долго ждут ответа,

И часто странен сей ответ;

То жарки щеки, то бесцветны,

И, тайной горести плоды,

Нередко свежие следы

Горючих слез на них заметны.

Бывало, слишком зашалит

Неосторожный постоялец —

Она к устам приставит палец,

Ему с улыбкой им грозит.

Когда же ей он подарит

Какой-нибудь наряд дешевый,

Финляндка дивной ей обновой

Похвастать к матери бежит,

Меж тем его благодарит

Веселым книксом. Шаловливо

На друга сонного порой

Плеснет холодною водой

И убегает торопливо,

И долго слышен громкий смех.

Ее трудов, ее утех

Всегда в товарищи малюткой

Бывал он призван с милой шуткой.

Взойдет ли утро, ночи ль тень

На усыпленны холмы ляжет,

Ему красотка «добрый день»

И «добру ночь» приветно скажет.

Где время то? При нем она

Какой-то робостию ныне

В своих движеньях смущена;

Веселых шуток и в помине

Уж нет; незначащих речей

С ним даже дева не заводит,

Как будто стал он недруг ей;

Зато порой с его очей

Очей задумчивых не сводит,

Зато порой наедине

К груди гусара вся в огне

Бедняжка грудью припадает

И, страсти гибельной полна,

Сама уста свои она

К его лобзаньям обращает;

А в ночь бессонную, одна,

Одна с раскаяньем напрасным,

Сама волнением ужасным

Души своей устрашена,

Уныло шепчет: «Что со мною?

Мне с каждым днем грустней, грустней;

Ах, где ты, мир души моей!

Куда пойду я за тобою!»

И слезы детские у ней

Невольно льются из очей.

Она была не без надзора.

Отец ее, крутой старик,

Отчасти в сердце к ней проник.

Он подозрительного взора

С несчастной девы не сводил;

За нею следом он бродил,

И подсмотрел ли что такое,

Но только молодой шалун

Раз видел, слышал, как ворчун

Взад и вперед в своем покое

Ходил сердито; как потом

Ударил сильно кулаком

Он по столу и Эде бедной,

Пред ним трепещущей и бледной,

Сказал решительно: «Поверь,

Несдобровать тебе с гусаром!

Вы за углами с ним недаром

Всегда встречаетесь. Теперь

Ты рада слушать негодяя.

Худому выучит. Беда

Падет на дуру. Мне тогда

Забота будет небольшая:

Кто мой обычай ни порочь,

А потаскушка мне не дочь».

Тихонько слезы отирая

У грустной Эды: «Что ворчать? —

Сказала с кротостию мать. —

У нас смиренная такая

До сей поры была она.

И в чем теперь ее вина?

Грешишь, бедняжку обижая». —

«Да, – молвил он, – ласкай ее,

А я сказал уже свое».

День после, в комнатке своей,

Уже вечернею порою,

Одна с привычною тоскою,

Сидела Эда. Перед ней

Святая Библия лежала.

На длань склоненная челом,

Она рассеянным перстом

Рассеянно перебирала

Ее измятые листы

И в дни сердечной чистоты

Невольной думой улетала.

Взошел он с пасмурным лицом,

В молчанье сел, в молчанье руки

Сжал на груди своей крестом;

Приметы скрытой, тяжкой муки

В нем всё являло. Наконец:

«Долг от меня, – сказал хитрец, —

С тобою требует разлуки.

Теперь услышать милый глас,

Увидеть милые мне очи

Я прихожу в последний раз;

Покроет землю сумрак ночи

И навсегда разлучит нас.

Виною твой отец суровый,

Его укоры слышал я;

Нет, нет, тебе любовь моя

Не нанесет печали новой!

Прости!» Чуть дышаща, бледна,

Гусара слушала она.

«Что говоришь? Возможно ль? Ныне?

И навсегда, любезный мой!..» —

«Бегу отселе, но душой

Останусь в милой мне пустыне.

С тобою видеть я любил

Потоки те же, те же горы;

К тому же небу возводил

С небесной радостию взоры;

С тобой в разлуке свету дня

Уже не радовать меня!

Я волю дал любви несчастной

И погубил, доверясь ей,

За миг летящий, миг прекрасный

Всю красоту грядущих дней.

Но слушай! Срок остался краткой:

Пугаяся ревнивых глаз,

Везде преследующих нас,

Доселе мельком и украдкой

Видались мы; моей мольбой

Не оскорбись. На расставанье

Позволь, позволь иметь с тобой

Мне безмятежное свиданье!

Лишь мраки ночи низойдут

И сном глубоким до денницы

Отяжелелые зеницы

Твои домашние сомкнут,

Приду я к тихому приюту

Моей любезной, – о, покинь

Девичий страх и на минуту

Затвор досадный отодвинь!

Прильну в безмолвии печальном

К твоим устам, о жизнь моя,

И в лобызании прощальном

Тебе оставлю душу я».

Прискорбно дева поглядела

На обольстителя; не смела,

Сама не зная почему,

Она довериться ему:

Бедою что-то ей грозило;

Какой-то страх в нее проник;

Ей смутно сердце говорило,

Что не был прост его язык.

Святая книга, как сначала,

Еще лежавшая пред ней,

Ей долг ее напоминала.

Ко груди трепетной своей

Прижав ее: «Нет, нет, – сказала, —

Зачем со злобою такой

Играть моею простотой?

Иль мало было прегрешений?

Еще ль, еще ль охотный слух

Склоню на голос искушений?

Оставь меня, лукавый дух!

Оставь, без новых угрызений».

Но вправду враг ему едва ль

Не помогал: с такою силой

Излил он ропот свой, печаль

Столь горько выразил, что жаль

Гусара стало деве милой;

И слезы падали у ней

В тяжелых каплях из очей.

И в то же время то моленья,

То пени расточал хитрец.

«Что медлишь? Дороги мгновенья! —

К ней приступил он наконец. —

Дай слово!» – «Всей душой тоскуя,

Какое слово дать могу я, —

Сказала, – сжалься надо мной!

Владею ль я сама собой!

И что я знаю!» Пылко, живо

Тут к сердцу он ее прижал.

«Я буду, жди меня!» – сказал,

Сказал и скрылся торопливо.

Уже и холмы и поля

Покрыты мраками густыми.

Смиренный ужин разделя

С неприхотливыми родными,

Вошла девица в угол свой,

На дверь задумчиво взглянула.

«Поверь, опасен гость ночной!» —

Ей совесть робкая шепнула,

И дверь ее заложена.

В бумажки мягкие она

Златые кудри завернула,

Сняла поспешно, как-нибудь

Дня одеяния неловки,

Тяжело дышащую грудь

Освободила от шнуровки,

Легла и думала заснуть.

Уж поздно, полночь, но ресницы

Сон не смыкает у девицы:

«Стучаться будет он теперь.

Зачем задвинула я дверь?

Я своенравна, в самом деле.

Пущу его: ведь миг со мной

Пробудет здесь любезный мой,

Потом навек уйдет отселе».

Так мнит уж де́вица, и вот

С одра тихохонько встает,

Ко двери с трепетом подходит,

И вот задвижки роковой

Уже касается рукой;

Вот руку медленно отводит,

Вот приближает руку вновь;

Железо двинулось – вся кровь

Застыла в девушке несчастной,

И сердце сжала ей тоска.

Тогда же чуждая рука

Дверь пошатнула: «Друг прекрасный,

Не бойся, Эда, это я!»

И, от смятенья дух тая,

Полна неведомого жара,

Девица бедная моя

Уже в объятиях гусара.

Увы! досталась в эту ночь

Ему желанная победа:

Чувств упоенных превозмочь

Ты не могла, бедняжка Эда!

Заря багрянит свод небес.

Восторг обманчивый исчез;

С ним улетел и призрак счастья;

Открылась бездна нищеты,

Слезами скорби платишь ты

Уже за слезы сладострастья!

Стыдясь пылающего дня,

На крае ложа рокового

Сидишь ты, голову склоня.

Взгляни на друга молодого!

Внимай ему: нет, нет, с тобой

Он не снесет разлуки злой;

Тебе все дни его и ночи;

Отец его не устрашит,

Он подозренья усыпит,

Обманет бдительные очи;

Твой будет он, покуда жив…

Напрасно всё: она не внемлет,

Очей на друга не подъемлет,

Уста безмолвные раскрыв,

Потупя в землю взор незрящий;

Ей то же друга разговор,

Что ветр, бессмысленно свистящий

Среди ущелин финских гор.

Недолго, дева красоты,

Предателя чуждалась ты,

Томяся грустью безотрадной!

Ты уступила сердцу вновь:

Простила нежная любовь

Любви коварной и нещадной.

Идет поспешно день за днем.

Гусару дева молодая

Уже покорствует во всем.

За ним она, как лань ручная,

Повсюду ходит. То четой

Приемлет их в полдневный зной

Густая сень дубровы сонной,

То зазовет дремучий бор,

То приглашают гроты гор

В свой сумрак неги благосклонной;

Но чаще сходятся они

В долу соседственном, глубоком.

В густой рябиновой сени

Над быстро льющимся потоком

Они садятся на траву.

Порой любовник в томной лени

Послушной деве на колени

Кладет беспечную главу

И легким сном глаза смыкает.

Дух притаив, она внимает

Дыханью друга своего;

Древесной веткой отвевает

Докучных мошек от него;

Его волнистыми власами

Играет легкими перстами.

Когда ж подымется луна

И дикий край под ней задремлет,

В приют укромный свой она

К себе на одр его приемлет.

Но дева нежная моя

Томится тайною тоскою.

Раз обычайною порою

У вод любимого ручья

Они сидели молчаливо.

Любовник в тихом забытьи

Глядел на светлые струи,

Пред ним бегущие игриво.

Доро́гой сорванный цветок

Он как-то бросил в быстрый ток.

Вздохнула дева молодая,

На друга голову склоня.

«Так, – прошептала, – и меня,

Миг полелея, полаская,

Так на погибель бросишь ты!»

Уста незлобной красоты

Улыбкой милой улыбнулись,

Но скорбь взяла-таки свое,

И на ресницах у нее

Невольно слезы навернулись.

Она косынкою своей

Их отерла и, веселей

Стараяся глядеть на друга:

«Прости! Безумная тоска!

Сегодня жизнь моя сладка,

Сегодня я твоя подруга,

И завтра будешь ты со мной,

И день еще, и, статься может,

Я до разлуки роковой

Не доживу, господь поможет!»

Невинной нежностью не раз

Она любовника смущала

И сожаленье в нем подчас

И угрызенье пробуждала,

Но чаще, чаще он скучал

Ее любовию тоскливой

И миг разлуки призывал

Уж как свободы миг счастливый.

Не тщетно!

Буйный швед опять

Не соблюдает договоров,

Вновь хочет с русским испытать

Неравный жребий бранных споров.

Уж переходят за Кюмень

Передовые ополченья, —

Война, война! Грядущий день —

День рокового разлученья.

Нет слез у девы молодой.

Мертва лицом, мертва душой,

На суету походных сборов

Глядит она: всему конец!

На ней встревоженный хитрец

Остановить не может взоров.

Сгустилась ночь. В глубокий сон

Всё погрузилося. Унылый,

В последний раз идет он к милой.

Ей утешенья шепчет он,

Ее лобзает он напрасно.

Внимает, чувства лишена;

Дает лобзать себя она,

Но безответно, безучастно!

Мечтанья все бежали прочь.

Они томительную ночь

В безмолвной горести проводят.

Уж в путь зовет сиянье дня,

Уже ретивого коня

Младому воину подводят,

Уж он садится. У дверей

Пустынной хижины своей

Она стоит, мутна очами.

Девица бедная, прости!

Уж по далекому пути

Он поскакал. Уж за холмами

Не виден он твоим очам…

Согнув колена, к небесам

Она сперва воздела руки,

За ним простерла их потом

И в прах поверглася лицом

С глухим стенаньем смертной муки.

Сковал потоки зимний хлад,

И над стремнинами своими

С гранитных гор уже висят

Они горами ледяными.

Из-под одежды снеговой

Кой-где вставая головами,

Скалы́ чернеют за скалами,

Во мгле волнистой и седой

Исчезло небо. Зашумели,

Завыли зимние метели.

Что с бедной де́вицей моей?

Потух огонь ее очей;

В ней Эды прежней нет и тени,

Изнемогает в цвете дней;

Но чужды слезы ей и пени.

Как небо зимнее, бледна,

В молчанье грусти безнадежной

Сидит недвижно у окна.

Сидит и бури вой мятежный

Уныло слушает она,

Мечтая: «Нет со мною друга;

Ты мне постыл, печальный свет!

Конца дождусь ли я иль нет?

Когда, когда сметешь ты, вьюга,

С лица земли мой легкий след?

Когда, когда на сон глубокий

Мне даст могила свой приют

И на нее сугроб высокий,

Бушуя, ветры нанесут?»

Кладбище есть. Теснятся там

К холмам холмы, кресты к крестам,

Однообразные для взгляда;

Их (меж кустами чуть видна,

Из круглых камней сложена)

Обходит низкая ограда.

Лежит уже давно за ней

Могила де́вицы моей.

И кто теперь ее отыщет,

Кто с нежной грустью навестит?

Кругом всё пусто, всё молчит;

Порою только ветер свищет

И можжевельник шевелит.

1824–1825, <1832>

236. Телема и Макар

Непостоянна, своевольна,

Ничем Телема не довольна;

Всегда душа ее полна

Младенческого беспокойства;

Любила толстяка она

Совсем иного с нею свойства:

Макар не тужит ни о чем,

Ему покой всего дороже;

С весельем шумным незнаком,

Он незнаком со скукой тоже;

Заснет он ночью крепким сном,

Едва глаза свои зажмурит;

Поутру встанет молодцом,

День после целый балагурит.

В любви причудливой своей

К Макару часто нестерпимой

Была Телема: милым ей

Хотелось быть боготворимой.

Однажды, чем-то оскорбясь,

Увлекшись живостью сердечной,

В упреках горьких излилась

Пред ним она. Макар беспечный

Покинул бедную, смеясь.

Без друга скучно и уныло

Тянулись дни. Из края в край

За ним бежать она давай:

Жить без Макара тошно было.

Надежды ветреной полна,

Приходит в Царское она.

Того ли встретит иль другого:

«Не здесь ли милый мой дружок?

Макара нет ли дорогого?»

Никто без хохота не мог

Услышать имени такого.

«Какой Макар тобой любим?

Как разлучилася ты с ним?

Что он, голубушка, за диво?»

Она в ответ нетерпеливо:

«Нет лучше друга моего:

Он добродушен, доброхотен,

Веселонравен, беззаботен,

Не ненавидит никого

И сам никем не ненавидим».

– «Ступай, – ответствовали ей, —

Здесь нет его: таких людей

Мы при дворе совсем не видим».

Решилась далее идти

Моя беглянка молодая;

Заходит в лавру по пути,

Макара мирного найти

В сей мирной пристани мечтая.

Игумен ей: «Сказать ли вам?

Его мы долго поджидали,

Но, признаюсь, по пустякам!

Посты, раздор и скуку нам

В замену стены наши дали».

Один неласковый чернец

Сказал вертушке наконец:

«Охота по́ миру шататься!

Найдется ль, полно, ваш беглец?

На том он свете, может статься!»

Телему сей живой мертвец

Чуть не взбесил таким приветом.

«Его найду я, мой отец,

Не беспокойтеся об этом.

Нет! о Макаре дорогом

Не понапрасну я тоскую:

Одна я жизнь ему дарую;

Не может быть он в мире том,

Когда я в этом существую!»

«Но где же встречу друга я? —

Мечтает странница моя. —

В столице? Что же? Не чудесно:

Между певцами, верно, он,

Которыми изображен

Он столь искусно и прелестно».

Один из них ей молвил так:

«Вы обманулися, никак;

Не появлялся, к сожаленью,

И между нами ваш чудак;

О нем мы пишем кое-как,

По одному воображенью!»

Совет пред нею. На него

Взглянула странница – и мимо:

«Нет, для Макара моего

Такое место нестерпимо!

Там нет его. Не спорю в том:

Прельститься мог бы он двором,

Двор полон чудного угара,

Но за присутственным столом

Ввек не увижу я Макара!»

Надеясь друга повстречать,

Телема стала навещать

Гулянья, зрелища столицы,

Ко всем заглядывала в лицы —

По пустякам! Приглашена

В дома блестящие она,

Где те счастливцы председают,

Которых светским языком

Людьми с уто́нченным умом,

Людьми со вкусом называют;

Они приветливы лицом,

Речами веселы, свободны

И с милым сердцу беглецом

Ей показались очень сходны.

Но чем с Макаром дорогим

Похожей быть они старались,

Тем от прямого сходства с ним

Они заметней удалялись!

Тоска, печаль ее взяла;

Наскуча бегать по-пустому

Из места в место, побрела

Она тихохонько до дому.

В давно покинутый приют

Приходит странница – и что же?

Уже Макар с улыбкой тут

Подругу ждал на брачном ложе.

«Со мною в мире и любви, —

Он молвил, – с этих пор живи;

Живи, о лишнем не тоскуя,

И, коль расстаться вновь со мной

Не хочешь, нрава тишиной

Себе приязнь мою даруя,

От угожденья моего

Не требуй более того,

Что я даю, что дать могу я».

1826

237. Бал

Глухая полночь.

Строем длинным,

Осеребренные луной,

Стоят кареты на Тверской

Пред домом пышным и старинным.

Пылает тысячью огней

Обширный зал; с высоких хоров

Ревут смычки; толпа гостей;

Гул танца с гулом разговоров.

В роскошных перьях и цветах,

С улыбкой мертвой на устах,

Обыкновенной рамой бала,

Старушки светские сидят

И на блестящий вихорь зала

С тупым вниманием глядят.

Кружатся дамы молодые,

Не чувствуют себя самих;

Драгими камнями у них

Горят уборы головные;

По их плечам полунагим

Златые локоны летают;

Одежды легкие, как дым,

Их легкий стан обозначают.

Вокруг пленительных харит

И суетится и кипит

Толпа поклонников ревнивых;

Толкует, ловит каждый взгляд;

Шутя, несчастных и счастливых

Вертушки милые творят.

В движенье всё. Горя добиться

Вниманья лестного красы,

Гусар крутит свои усы,

Писатель чопорно острится,

И оба правы: говорят,

Что в то же время можно дамам,

Меняя слева взгляд на взгляд,

Смеяться справа эпиграммам.

Меж тем и в лентах и в звездах,

Порою с картами в руках,

Выходят важные бояры,

Встав из-за ломберных столов,

Взглянуть на мчащиеся пары

Под гул порывистый смычков.

Но гости глухо зашумели,

Вся зала шепотом полна:

«Домой уехала она!

Вдруг стало дурно ей». – «Ужели?» —

«В кадрили весело вертясь,

Вдруг помертвела!» – «Что причиной?

Ах, боже мой! Скажите, князь,

Скажите, что с княгиней Ниной,

Женою вашею?» – «Бог весть,

Мигрень, конечно!.. В сюрах шесть». —

«Что с ней, кузина? Танцевали

Вы в ближней паре, видел я?

В кругу пристойном не всегда ли

Она как будто не своя?»

Злословье правду говорило.

В Москве меж умниц и меж дур

Моей княгине чересчур

Слыть Пенелопой трудно было.

Презренья к мнению полна,

Над добродетелию женской

Не насмехается ль она,

Как над ужимкой деревенской?

Кого в свой дом она манит,

Не записных ли волокит,

Не новичков ли миловидных?

Не утомлен ли слух людей

Молвой побед ее бесстыдных

И соблазнительных связей?

Но как влекла к себе всесильно

Ее живая красота!

Чьи непорочные уста

Так улыбалися умильно!

Какая бы Людмила ей,

Смирясь, лучей благочестивых

Своих лазоревых очей

И свежести ланит стыдливых

Не отдала бы сей же час

За яркий глянец черных глаз,

Облитых влагой сладострастной,

За пламя жаркое ланит?

Какая фее самовластной

Не уступила б из харит?

Как в близких сердцу разговорах

Была пленительна она!

Как угодительно-нежна!

Какая ласковость во взорах

У ней сияла! Но порой,

Ревнивым гневом пламенея,

Как зла в словах, страшна собой

Являлась новая Медея!

Какие слезы из очей

Потом катилися у ней!

Терзая душу, проливали

В нее томленье слезы те;

Кто б не отер их у печали,

Кто б не оставил красоте?

Страшись прелестницы опасной,

Не подходи: обведена

Волшебным очерком она;

Кругом ее заразы страстной

Исполнен воздух! Жалок тот,

Кто в сладкий чад его вступает:

Ладью пловца водоворот

Так на погибель увлекает!

Беги ее: нет сердца в ней!

Страшися вкрадчивых речей

Одуревающей приманки;

Влюбленных взглядов не лови:

В ней жар упившейся вакханки,

Горячки жар – не жар любви.

Так, не сочувствия прямого

Могуществом увлечена

На грудь роскошную она

Звала счастливца молодого;

Он пересоздан был на миг

Ее живым воображеньем;

Ей своенравный зрелся лик,

Она ласкала с упоеньем

Одно видение свое.

И гасла вдруг мечта ее:

Она вдалась в обман досадный,

Ее прельститель был смешон,

И средь толпы Лаисе хладной

Уж неприметен будет он.

В часы томительные ночи,

Утех естественных чужда,

Так чародейка иногда

Себе волшебством тешит очи:

Над ней слились из облаков

Великолепные чертоги;

Она на троне из цветов,

Ей угождают полубоги.

На миг один восхищена

Живым видением она,

Но в ум приходит с изумленьем,

Смеется сердца забытью

И с тьмой сливает мановеньем

Мечту блестящую свою.

Чей образ кисть нарисовала?

Увы! те дни уж далеко,

Когда княгиня так легко

Воспламенялась, остывала!

Когда, питомице прямой

И Эпикура, и Ниноны,

Летучей прихоти одной

Ей были ведомы законы!

Посланник рока ей предстал;

Смущенный взор очаровал,

Поработил воображенье,

Слиял все мысли в мысль одну

И пролил страстное мученье

В глухую сердца глубину.

Красой изнеженной Арсений

Не привлекал к себе очей:

Следы мучительных страстей,

Следы печальных размышлений

Носил он на челе; в очах

Беспечность мрачная дышала,

И не улыбка на устах —

Усмешка праздная блуждала.

Он незадолго посещал

Края чужие; там искал,

Как слышно было, развлеченья

И снова родину узрел;

Но, видно, сердцу исцеленья

Дать не возмог чужой предел.

Предстал он в дом моей Лаисы,

И остряков задорный полк

Не знаю как пред ним умолк —

Главой поникли Адонисы.

Он в разговоре поражал

Людей и света знаньем редким,

Глубоко в сердце проникал

Лукавой шуткой, словом едким,

Судил разборчиво певца,

Знал цену кисти и резца,

И, сколько ни был хладно-сжатым

Привычный склад его речей,

Казался чувствами богатым

Он в глубине души своей.

Неодолимо, как судьбина,

Не знаю, что в игре лица,

В движенье каждом пришлеца

К нему влекло тебя, о Нина!..

С него ты не сводила глаз…

Он был учтив, но хладен с нею.

Ее смущал он много раз

Улыбкой опытной своею;

Но, жрица давняя любви,

Она ль не знала, как в крови

Родить мятежное волненье,

Как в чувства дикий жар вдохнуть…

И всемогущее мгновенье

Его повергло к ней на грудь.

Мои любовники дышали

Согласным счастьем два-три дни;

Чрез день-другой потом они

Несходство в чувствах показали.

Забвенья страстного полна,

Полна блаженства жизни новой,

Свободно, радостно она

К нему ласкалась; но суровый,

Унылый часто зрелся он:

Пред ним летал мятежный сон;

Всегда рассеянный, судьбину,

Казалось, в чем-то он винил,

И, прижимая к сердцу Нину,

От Нины сердце он таил.

Неблагодарный! Им у Нины

Все мысли были заняты:

Его любимые цветы,

Его любимые картины

У ней являлися. Не раз

Блистали новые уборы

В ее покоях, чтоб на час

Ему прельстить, потешить взоры.

Был втайне убран кабинет,

Где сладострастный полусвет,

Богинь роскошных изваянья,

Курений сладких легкий пар —

Животворило всё желанья,

Вливало в сердце томный жар.

Вотще! Он предан был печали.

Однажды (до того дошло)

У Нины вспыхнуло чело

И очи ярко заблистали.

Страстей противных беглый спор

Лицо явило. «Что с тобою, —

Она сказала, – что твой взор

Всё полон мрачною тоскою?

Досаду давнюю мою

Я боле в сердце не таю:

Печаль с тобою неразлучна;

Стыжусь, но ясно вижу я:

Тебе тяжка, тебе докучна

Любовь безумная моя!

Скажи, за что твое презренье?

Скажи, в сердечной глубине

Ты нечувствителен ко мне

Иль недоверчив? Подозренье

Я заслужила. Старины

Мне тяжело воспоминанье:

Тогда всечасной новизны

Алкало у меня мечтанье;

Один кумир на долгий срок

Поработить его не мог;

Любовь сегодняшняя трудно

Жила до завтрашнего дня, —

Мне вверить сердце безрассудно,

Ты прав, но выслушай меня.

Беги со мной – земля вели́ка!

Чужбина скроет нас легко,

И там безвестно, далеко

Ты будешь полный мой владыка.

Ты мне Италию порой

Хвалил с блестящим увлеченьем;

Страну, любимую тобой,

Узнала я воображеньем;

Там солнце пышно, там луна

Восходит, сладости полна;

Там вьются лозы винограда,

Шумят лавровые леса, —

Туда, туда! с тобой я рада

Забыть родные небеса.

Беги со мной! Ты безответен!

Ответствуй, жребий мой реши.

Иль нет! Зачем? Твоей души

Упорный холод мне приметен;

Молчи же! Не нуждаюсь я

В словах обманчивых, – довольно!

Любовь несчастная моя

Мне свыше казнь… но больно, больно!..»

И зарыдала. Возмущен

Ее тоской: «Безумный сон

Тебя увлек, – сказал Арсений, —

Невольный мрак души моей —

След прежних жалких заблуждений

И прежних гибельных страстей.

Его со временем рассеет

Твоя волшебная любовь;

Нет, не тревожься, если вновь

Тобой сомненье овладеет!

Моей печали не вини».

День после, мирною четою,

Сидели на софе они.

Княгиня томною рукою

Обняла друга своего

И прилегла к плечу его.

На ближний столик, в думе скрытной,

Облокотясь, Арсений наш

Меж тем по карточке визитной

Водил небрежный карандаш.

Давно был вечер. С легким треском

Горели свечи на столе,

Кумиров мрамор в дальней мгле

Кой-где блистал неверным блеском.

Молчал Арсений, Нина тож.

Вдруг, тайным чувством увлеченный,

Он восклицает: «Как похож!»

Проснулась Нина: «Друг бесценный,

Похож! Ужели? Мой портрет!

Взглянуть позволь… Что ж это? Нет!

Не мой: жеманная девчонка

Со сладкой глупостью в глазах,

В кудрях мохнатых, как болонка,

С улыбкой сонной на устах!

Скажу, красавица такая

Меня затмила бы совсем…»

Лицо княгини между тем

Покрыла бледность гробовая.

Ее дыханье отошло,

Уста застыли, посинели;

Увла́жил хладный пот чело,

Непомертвелые блестели

Глаза одни. Вещать хотел

Язык мятежный, но коснел,

Слова сливались в лепетанье.

Мгновенье долгое прошло,

И наконец ее страданье

Свободный голос обрело:

«Арсений, видишь, я мертвею;

Арсений, дашь ли мне ответ!

Знаком ты с ревностию?.. Нет!

Так ведай, я знакома с нею,

Я к ней способна! В старину,

Меж многих редкостей Востока,

Себе я выбрала одну…

Вот перстень… с ним я выше рока!

Арсений! мне в защиту дан

Могучий этот талисман;

Знай, никакое злоключенье

Меня при нем не устрашит.

В глазах твоих недоуменье,

Дивишься ты! Он яд таит».

У Нины руку взял Арсений:

«Спокойна совесть у меня, —

Сказал, – но дожил я до дня

Тяжелых сердцу откровений.

Внимай же мне. С чего начну?

Не предавайся гневу, Нина!

Другой дышал я в старину,

Хотела то сама судьбина.

Росли мы вместе. Как мила

Малютка Оленька была!

Ее мгновеньями иными

Еще я вижу пред собой

С очами темно-голубыми,

С темнокудрявой головой.

Я называл ее сестрою,

С ней игры детства я делил;

Но год за годом уходил

Обыкновенной чередою.

Исчезло детство. Притекли

Дни непонятного волненья,

И друг на друга возвели

Мы взоры, полные томленья.

Обманчив разговор очей.

И, руку Оленьки моей

Сжимая робкою рукою,

«Скажи, – шептал я иногда, —

Скажи, любим ли я тобою?»

И слышал радостное да.

В счастливый дом, себе на горе,

Тогда я друга ввел. Лицом

Он был приятен, жив умом;

Обворожил он Ольгу вскоре.

Всегда встречались взоры их,

Всегда велся меж ними шепот.

Я мук язвительных моих

Не снес – излил ревнивый ропот.

Какой же ждал меня успех?

Мне был ответом детский смех!

Ее покинул я с презреньем,

Всю боль души в душе тая.

Сказал «прости» всему, но мщеньем

Сопернику поклялся я.

Всечасно колкими словами

Скучал я, досаждал ему,

И по желанью моему

Вскипела ссора между нами:

Стрелялись мы. В крови упав,

Навек я думал мир оставить;

С одра восстал, я телом здрав,

Но сердцем болен. Что прибавить?

Бежал я в дальние края;

Увы! под чуждым небом я

Томился тою же тоскою.

Родимый край узрев опять,

Я только с милою тобою

Душою начал оживать».

Умолк. Бессмысленно глядела

Она на друга своего,

Как будто повести его

Еще вполне не разумела;

Но, от руки его потом

Освободив тихонько руку,

Вдруг содрогнулася лицом,

И всё в ней выразило муку.

И, обессиленна, томна,

Главой поникнула она.

«Что, что с тобою, друг бесценный?» —

Вскричал Арсений. Слух его

Внял только вздох полустесненный.

«Друг милый, что ты?» – «Ничего».

Еще на крыльях торопливых

Промчалось несколько недель

В размолвках бурных, как досель,

И в примиреньях несчастливых.

Но что же, что же напослед?

Сегодня друга нет у Нины,

И завтра, послезавтра нет!

Напрасно, полная кручины,

Она с дверей не сводит глаз

И мнит: он будет через час.

Он позабыл о Нине страстной;

Он не вошел, вошел слуга,

Письмо ей подал… миг ужасный!

Сомненья нет: его рука!

«Что медлить, – к ней писал Арсений, —

Открыться должно… Небо! в чем?

Едва владею я пером,

Ищу напрасно выражений.

О Нина! Ольгу встретил я;

Она поныне дышит мною,

И ревность прежняя моя

Была неправой и смешною.

Удел решен. По старине

Я верен Ольге, верной мне.

Прости! Твое воспоминанье

Я сохраню до поздних дней;

В нем понесу я наказанье

Ошибок юности моей».

Для своего и для чужого

Незрима Нина; всем одно

Твердит швейцар ее давно:

«Не принимает, нездорова!»

Ей нужды нет ни в ком, ни в чем;

Питье и пищу забывая,

В покое дальнем и глухом

Она, недвижная, немая,

Сидит и с места одного

Не сводит взора своего.

Глубокой муки сон печальный!

Но двери пашут, растворясь:

Муж не весьма сентиментальный,

Сморкаясь громко, входит князь.

И вот садится. В размышленье

Сначала молча погружен,

Ногой потряхивает он;

И наконец: «С тобой мученье!

Без всякой грусти ты грустишь;

Как погляжу, совсем больна ты;

Ей-ей! с трудом вообразишь,

Как вы причудами богаты!

Опомниться тебе пора.

Сегодня бал у князь Петра;

Забудь фантазии пустые

И от людей не отставай;

Там будут наши молодые,

Арсений с Ольгой. Поезжай.

Ну что, поедешь ли?» – «Поеду», —

Сказала, странно оживясь,

Княгиня. «Дело, – молвил князь. —

Прощай, спешу я в клоб к обеду».

Что, Нина бедная, с тобой?

Какое чувство овладело

Твоей болезненной душой?

Что оживить ее умело,

Ужель надежда? Торопясь,

Часы летят; уехал князь;

Пора готовиться княгине.

Нарядами окружена,

Давно не бывшими в помине,

Перед трюмо стоит она.

Уж газ на ней, струясь, блистает;

Роскошно, сладостно очам

Рисует грудь, потом к ногам

С гирляндой яркой упадает.

Алмаз мелькающих серег

Горит за черными кудрями;

Жемчуг чело ее облег,

И, меж обильными косами

Рукой искусной пропущен,

То видим, то невидим он.

Над головою перья веют;

По томной прихоти своей

То ей лицо они лелеют,

То дремлют в локонах у ней.

Меж тем (к какому разрушенью

Ведет сердечная гроза!)

Ее потухшие глаза

Окружены широкой тенью

И на щеках румянца нет!

Чуть виден в образе прекрасном

Красы бывалой слабый след!

В стекле живом и беспристрастном

Княгиня бедная моя

Глядяся, мнит: «И это я!

Но пусть на страшное виденье

Он взор смущенный возведет,

Пускай узрит свое творенье

И всю вину свою поймет».

Другое тяжкое мечтанье

Потом волнует душу ей:

«Ужель сопернице моей

Отдамся я на поруганье!

Ужель спокойно я снесу,

Как, торжествуя надо мною,

Свою цветущую красу

С моей увядшею красою

Сравнит насмешливо она!

Надежда есть еще одна:

Следы печали я сокрою

Хоть вполовину, хоть на час…»

И Нина трепетной рукою

Лицо румянит в первый раз.

Она явилася на бале.

Что ж возмутило душу ей?

Толпы ли ветреных гостей

В ярко блестящей, пышной зале

Беспечный лепет, мирный смех?

Порывы ль музыки веселой

И, словом, этот вихрь утех,

Больным душою столь тяжелый?

Или двусмысленно взглянуть

Посмел на Нину кто-нибудь?

Иль лишним счастием блистало

Лицо у Ольги молодой?

Что б ни было, ей дурно стало,

Она уехала домой.

Глухая ночь. У Нины в спальной,

Лениво споря с темнотой,

Перед иконой золотой

Лампада точит свет печальный.

То пропадет во мраке он,

То заиграет на окладе;

Кругом глубокий, мертвый сон!

Меж тем в блистательном наряде,

В богатых перьях, жемчугах,

С румянцем странным на щеках,

Ты ль это, Нина, мною зрима?

В переливающейся мгле

Зачем сидишь ты недвижима,

С недвижной думой на челе?

Дверь заскрипела, слышит ухо

Походку чью-то на полу;

Перед иконою, в углу,

Стал и закашлял кто-то глухо.

Сухая, дряхлая рука

Из тьмы к лампаде потянулась;

Светильню тронула слегка,

Светильня сонная очнулась,

И свет нежданный и живой

Вдруг озаряет весь покой:

Княгини мамушка седая

Перед иконою стоит,

И вот уж, набожно вздыхая,

Земной поклон она творит.

Вот поднялась, перекрестилась;

Вот поплелась было домой;

Вдруг видит Нину пред собой,

На полпути остановилась.

Глядит печально на нее,

Качает старой головою:

«Ты ль это, дитятко мое,

Такою позднею порою?..

И не смыкаешь очи сном,

Горюя бог знает о чем!

Вот так-то ты свой век проводишь,

Хоть от ума, да неумно;

Ну, право, ты себя уходишь,

А ведь грешно, куда грешно!

И что в судьбе твоей худого?

Как погляжу я, полон дом

Не перечесть каким добром;

Ты роду-звания большого;

Твой князь приятного лица,

Душа в нем кроткая такая, —

Всечасно вышнего творца

Благословляла бы другая!

Ты позабыла бога… да,

Не ходишь в церковь никогда;

Поверь, кто господа оставит,

Того оставит и господь;

А он-то духом нашим правит,

Он охраняет нашу плоть!

Не осердись, моя родная;

Ты знаешь, мало ли о чем

Мелю я старым языком,

Прости, дай ручку мне». Вздыхая,

К руке княгининой она

Устами ветхими прильнула —

Рука ледяно-холодна.

В лицо ей с трепетом взглянула —

На ней поспешный смерти ход;

Глаза стоят, и в пене рот…

Судьбина Нины совершилась,

Нет Нины! Ну так что же? Нет!

Как видно, ядом отравилась,

Сдержала страшный свой обет!

Уже билеты роковые,

Билеты с черною каймой,

На коих бренности людской

Трофеи, модой принятые,

Печально поражают взгляд;

Где сухощавые Сатурны

С косами грозными сидят,

Склонясь на траурные урны;

Где кости мертвые крестом

Лежат разительным гербом

Под гробовыми головами, —

О смерти Нины должну весть

Узаконе́нными словами

Спешат по городу разнесть.

В урочный час, на вынос тела,

Со всех концов Москвы большой

Одна карета за другой

К хоромам князя полетела.

Обсев гостиную кругом,

Сначала важное молчанье

Толпа хранила; но потом

Возникло томное жужжанье;

Оно росло, росло, росло

И в шумный говор перешло.

Объятый счастливым забвеньем,

Сам князь за дело принялся

И жарким богословским преньем

С ханжой каким-то занялся.

Богатый гроб несчастной Нины,

Священством пышным окружён,

Был в землю мирно опущён;

Свет не узнал ее судьбины.

Князь, без особого труда,

Свой жребий вышней воле предал.

Поэт, который завсегда

По четвергам у них обедал,

Никак с желудочной тоски

Скропал на смерть ее стишки.

Обильна слухами столица:

Молва какая-то была,

Что их законная страница

В журнале дамском приняла.

1825–1828

238. Переселение душ

Зевес, любя семью людскую,

Попарно души сотворил

И наперед одну мужскую

С одною женской согласил.

Хвала всевышней благостыне!

Но в ней нам мало пользы ныне:

Глядите! Ныне род людской,

Размножась, облил шар земной.

Куда пойду? Мечтаешь с горем,

На хладный север, знойный юг?

За Белым иль за Черным морем

Блуждаешь ты, желанный друг?

Не всё. Задача есть другая.

Шатаясь по свету, порой

Столкнешься с родственной душой

И рад; но вот беда какая:

Душа родная – нос чужой

И посторонний подбородок!..

Враждуют чувства меж собой;

Признаться, способ мировой

Находкой был бы из находок!

Но он потерян между нас,

О нем живет один рассказ.

В земле, о коей справедливо

Нам чудеса вещает старь,

В Египте, жил-был славный царь,

Имел он дочь – творенья диво,

Красот подсолнечных алмаз,

Любовь души, веселье глаз;

Челом белее лилий Нила;

Коралла пышного морей

Устами свежими алей;

Яснее дне́вного светила

Улыбкой ясною своей.

В пределах самых отдаленных

Носилася ее хвала

И женихами привела

К ней полк царей иноплеменных.

И Мемфис-град заликовал!

В нем пир за пиром восставал.

Светла, прелестна, восседая

В кругу любовников своих,

Моя царевна молодая

Совсем с ума сводила их.

И всё бы ладно шло, но что же?

Всегда веселая, она

Вдруг стала пасмурна, грустна,

Так что на дело не похоже.

К своим высоким женихам

Вниманье вовсе прекратила

И, кроме колких эпиграмм,

Им ничего не говорила.

Какая же была вина,

Что изменилась так она?

Любовь. Случайною судьбою

Державный пир ее отца

Украсить лирною игрою

Призвали юного певца;

Не восхвалял он Озирида,

Не славил Аписа-быка, —

Любовь он пел, о Зораида!

И песнь его была сладка,

Как вод согласное журчанье,

Как нежных горлиц воркованье,

Как томный ропот ветерка,

Когда, в полудень воспаленный,

Лобзает он исподтишка

Цветок, роскошно усыпленный.

Свершился вышний приговор.

Свершился! Никакою силой

Не отразимый, с этих пор

Пред ней носился образ милый;

С тех пор в душе ее звучал,

Звучал всечасно голос нежный,

Ее питал, упоевал

Тоскою сладкой и мятежной!

«Как глупы эти дикари,

Разноплеменные цари!

И как прелестен он!» – вздыхая,

Мечтала дева молодая.

Но между тем летели дни;

Решенья гости ожидали —

Решенья не было. Они

Уже сердиться начинали.

Сам царь досадою вскипел;

Он не охотник был до шуток

И жениха чрез трое суток

Избрать царевне повелел.

Была, как громом, речью гневной

Младая дочь поражена.

На что ж в судьбе своей плачевной

Решилась, бедная, она?

Рыдала долго Зораида,

Взрывала сердце ей обида,

Взрывала сердце ей печаль;

Вдруг мысль в уме ее родилась,

Лицом царевна прояснилась

И шепчет: «Ах, едва ль, едва ль…

Но что мы знаем? Статься может,

Он в самом деле мне поможет».

Вам рассказать я позабыл,

Что в эту пору, мой читатель,

Столетний маг в Мемфисе был,

Изиды вещий толкователь.

Он, если не лгала молва,

Проник все тайны естества.

На то и жил почтенный дядя;

Отвергнув мира суету,

Не пил, не ел, не спал он, глядя

В глаза священному коту.

И в нем-то было упованье;

К нему-то, милые друзья,

Решилася на совещанье

Идти красавица моя.

Едва редеет мгла ночная,

И, пробуждаться начиная,

Едва румянится восток;

Еще великий Мемфис дремлет

И утро нехотя приемлет,

А уж, покинув свой чертог,

В простой и чуждой ей одежде,

Но страха тайного полна,

Доверясь ветреной надежде,

Выходит за́ город она.

Перед очами Зораиды

Пустыня та, где пирамиды

За пирамидами встают

И (величавые гробницы)

Гигантским кладбищем ведут

К стопам огромной их царицы.

Себе чудак устроил тут

Философический приют.

Блуждает дева молодая

Среди столицы гробовой;

И вот приметен кров жилой,

Над коим пальма вековая

Стоит, роскошно помавая

Широколиственной главой.

Царевна видит пред собой

Обитель старца. Для чего же

Остановилася она,

Внезапно взором смущена

И чутким ухом насторо́же?

Что дланью трепетной своей

Объемлет сердце? Что так пышет

Ее лицо? И грудь у ней

Что так неровно, сильно дышит?

Приносит песнь издалека

Ей дуновенье ветерка.

Песня

Зачем от раннего рассвета

До поздней ночи я пою

Безумной птицей, о Ниэта!

Красу жестокую твою?

Чужда, чужда ты сожаленья:

Звезда взойдет, звезда зайдет;

Сурова ты, а мне забвенья

Бессильный лотос не дает.

Люблю, любя, в могилу сниду;

Несокрушима цепь моя:

Я видел диво-Зораиду,

И не забыл Ниэты я.

Чей это голос? Вседержитель!

Она ль его не узнает!

Певец, души ее пленитель,

Другую пламенно поет!

И вот что боги ей судили!

Уж ей колена изменили,

Уж меркнет свет в ее очах,

Без чувств упала бы во прах,

Но нашей деве в то мгновенье

Предстало чудное виденье.

Глядит: в одежде шутовской

Бредет к ней старец гробовой.

Паяс торжественный и дикий,

Белобородый, желтоликий,

В какой-то острой шапке он;

Пестреет множеством каракул

На нем широкий балахон, —

То был почтенный наш оракул.

К царевне трепетной моей

Подходит он; на темя ей

Приветно руку налагает,

Глядит с улыбкою в лицо

И ободрительно вещает:

«Прими чудесное кольцо;

Ты им, о дева! уничтожишь

Хитросплетенный узел твой;

Кому на перст его возложишь,

С тем поменяешься звездой.

Иди, и мудрость Озирида

Наставит свыше мысль твою.

Я даром сим, о Зораида,

Тебе за веру воздаю».

Возвращена в свои чертоги,

Душою полная тревоги,

Царевна думает: «Во сне

Всё это чудилося мне?

Но нет, не сновиденье это!

Кольцо на палец мой надето

Почтенным старцем – вот оно.

Какую ж пользу в нем найду я?

Он говорил, его даруя,

Так бестолково, так темно».

Опять царевна унывает,

Недоумения полна;

Но вот невольниц призывает

И отыскать повелевает

Свою соперницу она.

По повелению другому

Как будто к празднику большому

Ее чертоги убраны;

Везде легли ковры богаты,

И дорогие ароматы

Во всех кадилах возжжены,

Все водометы пущены́;

Блистают редкими цветами

Ряды узорчатых кошниц,

И полон воздух голосами

Дальноземельных, чудных птиц;

Всё негой сладостною дышит,

Всё дивной роскошию пышет.

На троне, радостным венцом,

Порфирой светлою блистая,

Сидит царевна молодая,

Окружена своим двором.

Вотще прилежно наблюдает

Ее глаза смущенный двор

И угадать по ним желает,

Что знаменует сей позор.

Она в безмолвии глубоком,

Как сном объятая, сидит

И неподвижным, мутным оком

На двери дальние глядит.

Придворные безмолвны тоже.

Дверь отворилась. «Вот она!» —

Лицом бледнее полотна,

Царевна вскрикнула. Кого же

Узрела, скорбная душой,

В толпе невольниц пред собой?

Кого? Пастушку молодую,

Собой довольно недурную,

Но очень смуглую лицом,

Глазами бойкую и злую,

С нахмуренным, упрямым лбом.

Царевна смотрит и мечтает:

«Она ли мне предпочтена!»

Но вот придворных высылает

И остается с ней одна.

Царевна первого привета

Искала долго, наконец

Печально молвила: «Ниэта!

Ты видишь: пышен мой дворец,

В жемчуг и злато я одета,

На мне порфира и венец;

Я красотою диво света,

Очарование сердец!

Я всею славою земною

Наделена моей звездою, —

Чего желать могла бы я?

И что ж, Ниэта, в скорби чудной

Милее мне твой жребий скудный,

Милее мне звезда твоя.

Ниэта, хочешь ли, с тобою

Я поменяюся звездою?»

Мудрен царевнин был привет,

Но, не застенчива природно,

«Как вашей милости угодно», —

Ниэта молвила в ответ.

Тогда на палец ей надела

Царевна дивное кольцо;

Закрыть смущенное лицо

Руками бедная хотела;

Но что же? В миг волшебный сей

Моя царевна оживилась

Душой Ниэтиной, а в ней

Душа царевны очутилась.

И, быстрым чудом бытие

Переменив, лицо свое

Закрыла дурочка степная,

Царевна же, наоборот,

Спустила руки на живот,

Рот удивленный разевая.

Где Зораида, где она?

Осталась тень ее одна.

Когда ж лицо свое явила

Ниэта, руки опустя

(О, как обеих их шутя

Одна минута изменила!),

Блистало дивной красотой

Лицо пастушки молодой;

Во взорах чувство выражалось,

Горела нежная мечта,

Для слова милого, казалось,

Сейчас откроются уста,

Ниэта та же, да не та.

Так из-за туч луна выходит,

Вдруг озаряя небеса,

Так зелень свежую наводит

На рощи пыльные роса.

С главой поникшею Ниэта,

С невольным пламенем лица

Тихонько вышла из дворца,

И о судьбе ее до света

Не доходил уж слух потом.

Так что ж? О счастии прямом

Поведать людям неудобно;

Мы знаем, свойственно ему

Любить хранительную тьму,

И драгоценное подобно

В том драгоценному всему.

Где искрометные рубины,

Где перлы светлые нашли?

В глубоких пропастях земли,

На темном дне морской пучины.

А что с царевною моей?

Она с плотнейшим из князей

Великолепно обвенчалась.

Он с нею ладно жил, хотя

В иное время не шутя

Его супруга завиралась,

И даже под сердитый час

Она, возвыся бойкий глас,

Совсем ругательски ругалась.

Он не роптал на то ничуть,

Любил житье-бытье простое

И сам, где надо, завернуть

Не забывал словцо лихое.

По-своему до поздних дней

Душою в душу жил он с ней.

Что я прибавлю, друг мой нежный?

Жизнь непогодою мятежной,

Ты знаешь, встретила меня;

За бедством бедство подымалось;

Век над главой моей, казалось,

Не взыдет радостного дня.

Порой смирял я песнопеньем

Порыв болезненных страстей,

Но мне тяжелым вдохновеньем

Была печаль души моей.

Явилась ты, мой друг бесценный,

И прояснилась жизнь моя:

Веселой музой вдохновенный,

Веселый вздор болтаю я.

Прими мой труд непринужденный!

Счастливым светом озаренный

Души, свободной от забот,

Он – твой достаток справедливый,

Он первый плод мечты игривой,

Он новой жизни первый плод.

1828

239. Цыганка

Глава 1

«Прощай, Елецкой: ты невесел,

И рассветает уж давно;

Пошло мне впрок твое вино:

Ух! я встаю насилу с кресел!

Не правда ль, братцы, по домам?» —

«Нет! пусть попляшет прежде нам

Его цыганка. Ангел Сара,

Ну что? Потешить нас нельзя ль?

Ступай, я сяду за рояль». —

«Могу сказать, вас будет пара:

Ты охмелен, и в сон она

Уже давно погружена.

Прощайте, господа!..»

Гуляки

Встают, шатаясь на ногах;

Берут на стульях, на столах

Свои разбросанные фраки,

Свои мундиры, сюртуки;

Но, доброй воле вопреки,

Неспоры сборы. Шляпу на лоб

Надвинув, держит пред собой

Стакан недо́питый иной

И рассуждает: «Надлежало б…»

Умом и телом недвижим,

Он долго простоит над ним.

Другой пред зеркалом на шею

Свой галстук вяжет, но рука

Его тяжка и неловка:

Всё как-то врозь идут под нею

Концы проклятого платка.

К свече приставя трубку задом,

Ждет третий, пасмурный чудак,

Когда закурится табак.

Лихие шутки сыплют градом.

Но полно: вон валит кабак.

«Прощай, Елецкой, до свиданья!» —

«Прощайте, братцы, добрый путь!» —

И, сокращая провожанья,

Дверь поспешает он замкнуть.

Один оставшися, Елецкой

Брюзгливым оком обозрел

Покой, где праздник молодецкой

Порой недавнею гремел.

Он чувство возбуждал двойное:

Великолепье отжилое,

Штоф полинялый на стенах;

Меж окон зеркала большие,

Но все и в пятнах и в лучах;

В пыли завесы дорогие,

Давно не чищенный паркет;

К тому же буйного разгулья

Всегдашний безобразный след:

Тут опрокинутые стулья,

Везде табачная зола,

Стаканы середи стола

С остатками задорной влаги;

Тарелки жирные кругом;

И вот, на выпуске печном,

Строй догоревших до бумаги

И в блеске утренних лучей

Уже бледнеющих свечей.

Открыв рассеянной рукою

Окно, Елецкой взор тупой,

Взор, отуманенный мечтой,

Уставил прямо пред собою.

Пред ним, светло озарена

Наставшим утром, ото сна

Москва торжественно вставала.

Под раннею лазурной мглой

Блестящей влагой блеск дневной

Река местами отражала;

Аркада длинного моста

Белела ярко. Чуден, пышен,

Московских зданий красота,

Над всеми зданьями возвышен,

Огнем востока Кремль алел.

Зажгли лучи его живые

Соборов главы золотые;

Меж ними царственно горел

Иван Великий. Сад красивый,

Кругом твердыни горделивой

Вияся, живо зеленел.

Но он на пышную столицу

Глядел с душевною враждой.

За что? О том в главе другой

Найдут особую страницу.

Он был воскормлен сей Москвой.

Минувших дней воспоминанья

И дней грядущих упованья —

Всё заключал он в ней одной;

Но странной доли нес он бремя,

И был ей чуждым в то же время,

И чуждым больше, чем другой.

Глава 2

Отца и матери Елецкой

Лишился в годы те, когда

Обыкновенно жизни светской

Нам наступает череда.

И свет узнал он, и сначала

Являлся в вечер на три бала;

С визитной карточкой порой

Летел на выезд городской.

Согласно с общим заведеньем,

Он в праздник Пасхи, в Новый год

К дядя́м и теткам с поздравленьем

Скакал с прихода на приход…

Живее жизнью насладиться

Алкал безумец молодой

И начал с первых дней томиться

Пределов светской теснотой.

Ему в гостиных стало душно:

То было глупо, это скучно.

Из них Елецкой мой исчез,

И на желанном им просторе

Житьем он новым зажил вскоре

Между буянов и повес.

Развратных, своевольных правил

Несчастный кодекс он составил;

Всегда ссылалось на него

Его блажное болтовство.

Им проповедуемых мнений

Иль половины их большой,

Наверно, чужд он был душой,

Причастной лучших вдохновений,

Но, мысли буйством увлечен,

Вдвойне молву озлобил он.

С Москвой и Русью он расстался,

Края чужие посетил;

Там промотался, проигрался

И в путь обратный поспешил.

Своим пенатам возвращенный,

Всему решительным венцом,

Цыганку взял к себе он в дом,

И, общим мненьем пораженный,

Сам рушил он, над ним смеясь,

Со светом остальную связь.

Тут нашей повести начало.

Неделя светлая была

И под Новинское звала

Гражда́н московских. Всё бежало,

Всё торопилось: стар и млад,

Жильцы лачуг, жильцы палат

Живою, смешанной толпою

Туда, где, словно сам собою,

На краткий срок, в единый миг,

Блистая пестрыми дворцами,

Шумя цветными флюгерами,

Средь града новый град возник:

Столица легкая безделья

И бесчиновного веселья,

Досуга русского кумир!

Там целый день разгульный пир;

Там раздаются звуки трубны,

Звенят, гремят литавры, бубны;

Паясы с зыбких галерей

Зовут, манят к себе гостей.

Там клепер знает чет и нечет;

Ножи проворные венцом

Кругом себя индеец мечет

И бисер нижет языком.

Гордясь лихими седоками,

Там одноколки, застучав,

С потешных гор летят стремглав.

Своими длинными шестами

Качели крашеные там

Людей уносят к небесам.

Волшебный праздник довершая,

Меж тем с веселым торжеством

Карет блестящих цепь тройная

Катится медленно кругом.

Меж балаганов оживленных,

Ежеминутно осажденных

Нетерпеливою толпой,

Давно бродил Елецкой мой.

Окинув взорами собранье,

В одном остановил вниманье

Он на девице молодой.

Своими чистыми очами,

Своими детскими устами,

Своей спокойной красотой,

Одушевленной выраженьем

Сей драгоценной тишины,

Она сходна была с виденьем

Его разборчивой весны.

Давно он знал ее заочно.

С его глазами ненарочно

Глазами встретилась она;

Их выраженьем смущена,

Покрылась краскою живою

И отвела тихонько взор.

Охвачен бедственной межою,

Не зрел Елецкой с давних пор

Румянца этого святого!

Упадший дух подъемля в нем,

Он был для путника ночного

Денницы розовым лучом.

Он к милой думой умиленной

Летит. Меж тем она встает;

Девице руку подает

Ее сосед, старик почтенный;

Из балагана и́дут вон —

И их в толпе теряет он.

Узнать, душою не в покое,

Он жаждет имя дорогое!

И незнакомка названа.

Гражданка сферы той она,

Того злопамятного света,

С кем в опрометчивые лета,

В избытке гордом юных сил,

Сам в бой неровный он вступил.

Смягчит ли идол оскорбленный

Он жертвой позднею своей?

Против него предубежденной,

Предстать осмелится ли ей?

И всех преград он сам виною!

Меж тем в борьбе его с молвою

Прошло, промчалось много дней.

Елецкой мыслил промежутком;

Полней других созрел рассудком

Он в самом опыте страстей,

И наконец среди пороков,

Кипевших роем вкруг него,

И ядовитых их уроков,

И омраченья своего

В душе сберег он чувства пламя.

Елецкой битву проиграл,

Но, побежденный, спас он знамя

И пред самим собой не пал.

Глава 3

Незамечаем и неведом,

За милою бродил он следом;

В тени задумчивых дубров

Прекрасных Пресненских прудов,

В аллеях стриженых бульвара,

Между красавиц городских

Искал он девы дум своих.

Не для блистательного дара

Актеров наших посещал

Он душный театральный зал —

Елецкой, сцену забывая,

С той ложи не сводил очей,

В которой Вера молодая

Сидела, изредка встречая

Взор, остановленный на ней.

Вкусив неполное свиданье,

Елецкой приходил домой,

Исполнен мукою двойной;

Но, полюбив свое страданье,

Такой же встречи с новым днем

Искал в безумии своем.

Однажды… погасал, свежея,

Июльский день. Бульвар Тверской

Дремал под нисходящей мглой;

Пустела длинная аллея;

Царица тишины и сна,

Высоко поднялась луна.

Но со знакомыми своими

Еще в болтливом забытье,

Сидела Вера на скамье.

В соседстве, не замечен ими,

За липой темной и густой,

Стоял влюбленный наш герой.

Перчатку Вера уронила.

Поспешно поднял он ее

И подал ей. Лицо свое

К нему с испугом обратила

Младая дева. Разговор

Прервав, на нем остановила

Встревоженный, но долгий взор.

Судьбу, душой своей довольный,

Он и за то благодарил.

Елецкой Веру поразил

Своей услугой своевольной,

И, хоть на час, ее мечта

Им, верно, будет занята.

Что ж! и сомнительное счастье

Мгновенных, бедных этих встреч

Ему осеннее ненастье

Не позамедлило пресечь.

Покрылось небо облаками;

Дождь бесконечный ливмя лил;

И вот мороз его сменил.

Застыли воды, снег клоками

На мостовую повалил —

Пришла зима. Свистя, крутится

Метель на Пресненских прудах,

На обнаженных деревах

Бульвара иней серебрится.

Там, где недавнею порой

Гуляли грации толпой,

Какой-нибудь жандарм усатый,

Шагая, шпорами стучит;

С метлой стоит мужик брадатый

Иль школьник с сумкою бежит.

Для балов, вечеров при этом

Театр оставлен модным светом.

Елецкой мрачен и сердит…

Но вот в известном маскараде

Должна быть Вера. Ожил он

И в полнадежде, в полдосаде

Лелеет деятельный сон.

Живая музыка играет;

Кадрили вьются ей под лад,

Кипит, пестреет маскарад.

В его затею не вступает,

И кстати, большинство гостей;

В тени их он еще видней.

Призра́ки всех веков и наций,

Гуляют феи, визири,

Полишинели, дикари,

Их мучит бес мистификаций;

Но не выходит хитрых фраз:

«Я знаю вас! я знаю вас!..»

Ни у кого для продолженья

Недостает воображенья.

Признаться надобно: не нам,

Сугробов северных сынам,

Приноровляться к детям юга!

Метелей дух не создал нас

Для их блистательных проказ.

К чему неловкая натуга?

Мы сохраняем холод свой

В приемах живости чужой.

Елецкой и́з ряду выходит

И Веру чуть с ума не сводит.

Успел разведать он о ней

Довольно этих мелочей,

В которых тайны роковые

Девицы видят молодые.

В словах запутанных своих

Он намекает ей о них;

И, удивленья и смущенья

Полна, горит она лицом

И вот выходит из терпенья:

«Я как обманутая сном!

Скажите, ради бога, кто вы?»

Елецкой

Вы любопытны, как дитя.

Итак, со мною не шутя

Вы познакомиться готовы?

Нежданным именем моим

Я испугаю вас.

Вера

Как скучно!

Всё шутки.

Елецкой

Я не склонен к ним

И остерег вас добродушно.

Я дух… и нет глуши, жилья,

Где б я, незримый, не был с вами.

Всё чутким ухом слышу я,

Всё вижу зоркими очами.

Не бойтесь! Слушаю, гляжу

Я с полной преданностью дружбы;

Неожидаемые службы

Я вам догадливо служу;

Однажды перед ваши очи

Я в виде смертного предстал;

В ту пору сумрак летней ночи

Мне образ видимый давал…

Вы узнаете?

Вера

Ваши сказки

Вы продолжи́те до утра.

Смотрите: все снимают маски,

Снимите же свою, пора!

Елецкой

Не мне. Оставьте убежденья,

Я не исполню ваш приказ.

Лицо открыл бы я для вас

Без выраженья, без значенья.

Нет, нет: я вспомню веселей

Сей разговор непринужденный,

Почти нежданно уловлённый

Счастливой маскою моей,

Чем взор холодного смущенья,

Который на лицо мое

Вперите вы, когда ее

Сниму я вам из угожденья.

Нет, я б не мог его снести!

Прощайте, я не здешний житель,

В мою безвестную обитель

Я должен вовремя сойти.

Елецкой тихо удалился;

Уж был у выхода и зал

Совсем, казалось, покидал,

Но у дверей остановился:

Взглянуть он раз еще желал

На Веру… Тихий взор он встретил,

Мольбу немую в нем заметил,

Укор в нем дружеский постиг

И скинул маску. В этот миг

Пред ним лицо другое стало,

Очами гневными сверкало

И дико поднятой рукой

Грозило Вере и пропало

С Елецким вместе за толпой.

Глава 4

Едва веселыми лучами

День новый окна озлатил,

Елецкой скорыми шагами

Уже по комнате ходил.

Порой, в забвении глубоком

Остановясь, прилежным оком

Во что-то всматривался он.

Во взорах счастье выражалось;

Перед душой его, казалось,

Летал веселый, светлый сон.

Через мгновенье пробужденный,

Он, тем же чувством озаренный,

Свою прогулку продолжал

И скоро снова прерывал.

В покое том же, занимая

Диван, цыганка молодая

Сидела, бледная лицом.

Усталость выражали очи:

Казалось, в продолженье ночи

Их Сара не смыкала сном.

Она порывисто чесала

Густые, черные власы

И их на темные красы

Нагих плечей своих метала.

Она склонялась головой,

Но на Елецкого порой

Взор исподлобья подымала.

Какою злобой он дышал!

Другой мечты душою полон,

Подруги он не замечал;

К ней напоследок подошел он.

«Что это смотришь ты совой? —

Сказал он. – Сара, что с тобой?

Да молви слово!»

Сара

Ах, мой боже!

Ты ждешь ответа моего?

Вот он: я знаю, отчего

Ты так доволен!

Елецкой

Отчего же?

Capa

Меня ты думал обмануть,

Когда вчера, кривя душою,

Ты мне с заботою такою

Скорей советовал заснуть!

«Устала, Сара? Дремлешь, Сара?

Ляг, Сара, спать!» И я легла,

Да уж нарочно не спала!

Давно грозит мне эта кара!

Давно я брошена тобой!

Ты сутки целые порой

Двух слов со мной не произносишь,

Любимых песен петь не просишь!

Да и по ком твоя душа

Уж так смертельно заболела?

Ее вчера я разглядела:

Совсем, совсем не хороша!

Елецкой

Так вот в чем дело!

Сара

Сара знает,

Какая ждет ее судьба

За то, что служит, угождает

Тебе по воле, как раба:

Со знатной барышней своею

Ты обвенчаешься, а с нею

Простишься, и ее на двор

Метлою выметут, как сор.

Елецкой

Ты совершенно сумасбродишь!

Какие странные мечты!

По пустякам горюешь ты

И на меня тоску наводишь.

Сара

А кто, бывало, говорил,

Ко мне ласкаясь то и дело:

«Тебя я, Сара, полюбил.

Жить одному мне надоело,

Будь мне подругою! Со мной

Живи под кровлею одной!

Я нравом весел; живо, шумно,

В пирах и песнях завсегда

Мы будем проводить года».

Я согласилася безумно.

Что ж вышло?

Елецкой

Из моих речей

Тобой забыта половина.

Я говорил: твоя судьбина

Не будет скована с моей!

Покуда любо жить со мною,

Живи! Наскучило – прощай,

Былую радость поминай!

С твоей свободой той порою

Я выговаривал мою.

Но я тебя не узнаю!

И, сердце будущим тревожа,

Ты на цыганку не похожа.

Ваш род беспечен.

Сара

Проклят он!

Он человечества лишен!

Нам чужды все края мирские!

Мы на обиды рождены!

Забавить прихоти чужие

Для пропитанья мы должны.

Я о себе молчу: цыганка

Вам не подруга, а служанка!

Она пляши и распевай,

А сердцу воли не давай.

Елецкой

Оставь пустые опасенья,

Не разлучимся мы с тобой.

Хотя другого поколенья,

Родня я вашему судьбой.

И я, как вы, отвержен светом,

И мне враждебен сердца глас…

Не распадется, верь мне в этом,

Цепь, сопрягающая нас.

Когда с цыганкой молодою

Судьба Елецкого свела,

Своей разгульною душою

Она мила ему была.

«Я горя знать не буду с нею.

Каких тяжелых, черных дум,

Мне иногда гнетущих ум,

Свободной резвостью своею

Не удалит она сейчас?

Кому при блеске этих глаз

Приснятся мрачные печали?»

Так думал он, но дни мелькали;

К ее душе своей душой

На продолжительное время

Не мог пристать Елецкой мой.

Ему потом уж стали в бремя

Затеи девы удалой.

Не принимая в них участья,

Уж он желал другого счастья:

Души, с которой мог бы он

Делиться всей своей душою.

Надеждой томной увлечен,

Он Саре пробовал порою

Передавать свои мечты,

Но образованного чувства

Язык для дикой красоты

Был полон странной темноты.

Она, не ведая искусства,

Под речи друга своего

Без всякой совести зевала

И в скором времени его

Сторонней шуткой прерывала,

Но смутно трогалась, и ей

Невразумительных речей

Цыганка голос понимала.

Подруге ветреной своей

Он ежедневно был милей,

Но к ней хладел по той же мере.

Когда, любовью вспыхнув к Вере,

Он нравом стал еще мрачней,

Она развлечь его хотела,

Она родные песни пела,

Она по стульям, по столам

С живыми кликами скакала;

Она при нем по пустякам

Как можно громче хохотала;

Но завсегда ее смущал

В то время взор его брюзгливый,

Пред ним порыв ее игривый

В одно мгновенье упадал.

Она сердилась и роптала,

И грусть давила сердце ей,

И тщетно Сара призывала

Покой и радость прежних дней.

Глава 5

………………………………………………………….

………………………………………………………….

………………………………………………………….

………………………………………………………….

………………………………………………………….

………………………………………………………….

………………………………………………………….

………………………………………………………….

Как часто в середине бала,

Когда уж музыка играла

Иль попурри, иль котильон

И Вера со своим танцором,

Наскуча пошлым разговором,

Погружена в сторонний сон,

Глазами молча провожала

Среди блистательного зала

Пред нею вьющиесь четы, —

Елецкой речию своею,

Нежданно слышимой за нею,

Вдруг прерывал ее мечты.

Довольно холодно сначала

С ним в разговор она вступала,

Но оживлялася потом,

И, ободрен ее вниманьем,

Он был заманчивым свиданьем

К свиданью новому влеком.

Однажды он за стулом Веры

Средь вихря бального сидел.

В своих речах уж не умел

Он соблюдать холодной меры;

Она исчезнула. Лишен

Над пылким сердцем всякой власти,

Уж говорил открыто он

С ней языком мятежной страсти.

Кончая, «Дайте мне ответ! —

Он молвил. – Многое во вред

Мне городская злоба трубит;

Сжился я со враждой молвы;

Но вы? Что думаете вы

О том, который вас так любит?»

Вера

Что все другие; даже мне

Еще известнее, как пра́ва

О вас рассеянная слава,

Как должно верить ей вполне.

Елецкой

Вам всех известней? Вы всех строже?

Но почему же, отчего же?

Вера

Когда глаза мои в тот раз

Меня в обман не приводили,

Словами вашими сейчас

Двух, не одну вы оскорбили.

Елецкой

Я вашей искренности рад.

Уже в судьбе моей стократ

Я с вами жаждал объясненья!

Примите исповедь мою,

Весьма во многом, нет сомненья,

Останусь я без извиненья,

Но ничего не утаю.

Елецкой в тягостную повесть

Минувших дней своих вступил,

Свою запутанную совесть

Он перед Верой обнажил;

Поверил ей без украшенья

Свои былые заблужденья,

К которым, впрочем, был влеком

Он меньше сердцем, чем умом.

С ее случайною знакомкой,

Своею смуглой однодомкой,

Свое сближенье передал,

Как сам его он понимал:

Одним внушением унылым

Души, томимой пустотой,

Союзом, столько же постылым

Теперь ему, как ей самой.

«К ней обратиться, – он прибавил, —

Безумный миг меня заставил;

Ошибся я в себе и в ней.

Нет, нет! я не был с нею дружен!

Я для души ее не нужен, —

Нужна другая для моей».

И тихо речь его журчала

За Верой, ей одной слышна.

Но что? Вникала ли она

В слова его? Она молчала;

Была чуть-чуть обращена

К нему щека ее одна;

Но это легкое движенье

Заметить было мудрено,

Злословье самое оно

Не привело бы в искушенье.

Ей изменяло лишь одно:

Вниманье к балу притупело,

И краснощекий офицер,

Тогдашний Верин кавалер,

Ее в то время то и дело

К порядку танца пробуждал

И ей фигуры толковал.

Природа Веру сотворила

С живою, нежною душой;

Она ей чувствовать судила

С опасной в жизни полнотой.

Недавно дева молодая,

Красою свежею блистая,

Вступила в вихорь городской.

Она еще не рассудила,

Не поняла души своей,

Но темною мечтою в ней

Она уже проговорила.

Странна ей суетность была;

Она плениться не могла

Ее несвязною судьбиной;

Хотело б сердце у нее

Себе избрать кумир единый

И тем осмыслить бытие.

Тут романтические встречи

С героем повести моей,

Его задумчивые речи

Тревожить душу стали ей.

Одно, быть может, впечатленье

Ей берегло воображенье…

Его рассеял он. С какой

Благополучною душой

С тех пор она ему внимала!

С какою сладостью о нем

В невольном забытье своем

Уединенная мечтала!

Как, новой жизнию дыша,

Легко ей было! Как блистала,

Как ликовала в ней душа!

Девица юная не знала,

Живого счастия полна,

Что так доверчиво она

Одной отравой в нем дышала;

Что сей приветный ветерок,

Ее ласкающий так нежно, —

Грозы погибельной пророк;

Что вдруг дохнет она мятежно,

И мир в глазах ее затмит,

И все красы его разрушит,

И все цветы его иссушит,

И жизни путь опустошит.

Глава 6

Летели дни. Свои свиданья

Елецкой с Верой продолжал,

И с каждым больше упованья

Любви своей он обретал.

Увы! старательно скрывая

Заботу сердца, между тем,

Наверно, дева молодая

С ним не обмолвилась ничем;

Но не владела выраженьем

Лица невинного она,

На нем со всем ее смятеньем

Была душа ее видна.

«Любим я!» – с ропотом и мукой

Елецкой сам себе твердил.

Великий пост уж подходил

И с Верой скорою разлукой,

Разлукой долгою грозил!

……………………………………………………………………..

……………………………………………………………………..

«Нет! – мыслит он. – До расставанья,

Во что бы ни было, должна

Решить судьбу мою она!»

Он ждет удобного мгновенья;

И Вера, время разлученья

Предвидя, днями дорожит

И их считает и грустит.

Уехал дядя. В тихой зале,

При свете двух свечей, одна,

Твердила на своем рояле

Урок докучливый она;

Полна душой другой заботы,

Насильно всматриваясь в ноты…

Вдруг… протянувшись перед ней,

Закрыла их рука чужая.

Ветр пошатнул огонь свечей;

Вздрогну́ла дева молодая,

Оборотилася, глядит —

Елецкой перед ней стоит.

«Не беспокойтесь, ради бога!

Какая странная тревога

У вас написана в глазах!

Я вас прошу, не уходите!

Чего боитесь вы? Сидите,

Я всё скажу вам в двух словах».

Вера

Я не могу остаться с вами!

Подите. Разговор такой

Мне неприличен. Боже мой!

Одна я, видите вы сами!

Подите.

Елецкой

Наперед я знал,

Что я застану вас одною,

Одну я видеть вас желал.

Остаться должно вам со мною,

Вам должно выслушать меня.

Вера

Оставьте до другого дня,

Я умоляю вас, подите!

Мой дядя будет сей же час.

Елецкой

Один вопрос: люблю я вас,

Вы это знаете. Скажите:

Я равнодушен вам иль нет?

Вера

На всё, на всё один ответ:

Подите!..

Елецкой

Вы ли говорили?

Я ль слышал вас? и не во сне!

Я не любим… Зачем же мне

Давно вы это не внушили?

Своей холодности зачем

Вы мне тотчас не показали?

Зачем, скажите мне, внимали

Вы так приветно между тем?

Зачем, глаза мои встречая,

Не отводили ваших глаз?

Зачем дышала всякий раз

В них дума нежная такая?

Дитя! Кокетки записной

Постигнув опытную ролю,

Признайтесь: вы играли вволю

Моей безумною душой!

Кто б мог подумать! В ваши ле́та!

Мою любовь мне не забыть;

Желал бы я ее предмета

Не презирать. Но – так и быть! —

Прощайте!

Вера

Нет! такого мненья

Я не оставлю ни за что!

Не правы ваши заключенья.

Я прямодушна. Я не то

Сказать хотела… Нет… Просите

Руки моей, и если…

Елецкой

Вы?

Вы мне об этом говорите?

А восклицанья всей Москвы!

На наш союз ваш дядя строгой

Не согласится никогда;

Молитвы будут без плода.

Нет, Вера, нет! Другой дорогой

Идти нам должно. Для венца

Сегодня ночью у крыльца

Я ждать вас буду. Всё готово.

Бежать со мною дайте слово!

Любовь слепая мне нужна.

Решитесь.

Вера

Я изумлена

Таким нежданным предложеньем.

Нет, это будет преступленьем!

Нет, я и думать не хочу!

Я так ужасно огорчу

Того, который…

Елецкой

Всё забудет

Он, нашим счастием счастлив,

И напоследок справедлив

Он и ко мне, наверно, будет.

Ему (вам нужно ль обещать?)

Я буду сыном самым нежным.

Страдал я долго безнадежным —

Ах, Вера! снова ли страдать!

Меня вы любите; судьбиной

Оставлен нам исход единый.

Ах, Вера, Вера! сердце в вас

Сей миг решительный измерит,

Меня печально разуверит

В нем малодушный ваш отказ.

Всё, всё он кончит между нас!

Бегите, Вера! дайте руку…

Не на ужасную разлуку,

С которой не сживуся я,

Но на союз святой и вечный.

Мой милый друг, мой друг сердечный!

Скажи: не правда ль? ты моя?

Вера

Люблю, люблю я вас… Но что же?

Что предлагаете вы мне?

На что решиться? Боже, боже!

Подумать дайте в тишине!

Елецкой

Я знаю, горестная мера;

Но – ты ль не видишь? – нет иной!

Решись!

Вера

Не нынче!

Елецкой

Нынче, Вера!

Сегодня, друг бесценный мой!

Недолго дева молодая

Еще противилась ему.

Он нежно к сердцу своему

Прижал ее. Лицом пылая,

Потупя взор, склонив главу,

Она умом изнемогала

И, ни во сне ни наяву,

Свое согласье прошептала.

Елецкой ликовал душой;

По темной улице домой

Он шел походкою веселой.

Но у порога своего

Остановился: ум его

Смутился думою тяжелой:

Там Сара! В голове своей

Уже Елецкой принял меры,

Чтоб неприличной встрече с ней

Вновь не подвергнуть милой Веры.

Москву с невестой в эту ночь

Покинет он; обряд венчальный

Он совершит в деревне дальной;

Он всё предвидел, всё точь-в-точь

Обдумал. Сары он не знает;

Любовью в ней не почитает

По нем расчетливой любви;

Не верит в ней ревнивой муке.

«Из них любую призови —

Все тверды в нужной им науке!» —

Так мыслил он. Но в этот миг…

Иль Сару лучше он постиг

При наступающей разлуке?

Упрек в душе его возник.

Его докучное внушенье

Он опроверг в уме своем

И, отряхнув недоуменье,

Вошел в свой дом, где в то мгновенье

И Сара думала о нем.

Глава 7

Грустила брошенная Сара;

Но в этот вечер было ей

Еще грустней, еще тошней.

Почти болезненного жара

Была тоска ее полна.

В своем волнении она

Платком в лицо себе махала —

Прохлады воздух не давал,

Но кровь ей пуще волновал!

Иглу к работе принуждала —

Колола пальцы ей игла.

Гадать цыганка начала —

Еще тошнее: карты врали,

Когда ей счастье предрекали,

И наводили страх, когда

В них выходила ей беда.

Их со стола она столкнула,

Шитье отбросила, вздохнула;

На стол локтями опершись,

Цыганка стиснула руками

Чело… и смятыми кольцами

Вкруг пальцев кудри обвились.

Закрыв глаза, она сидела…

Вдруг шепчут: «Сара, Сара!» К ней

В покой из боковых дверей

Цыганка старая глядела.

Сара

Ненила, ты? Войди скорей;

Я заждалась тебя, Ненила;

Совсем я брошена, совсем!

Не угожу ему ничем.

Хотя бы ты мне услужила!

Что, принесла ли?

Старуха

Принесла.

Да уж насилу добрела,

Метель такая закутила!

Гдяди-ка – вот твое вино!

Уж удружит тебе оно,

Спасибо скажешь.

Сара

Ах, Ненила!

Верь, ты мне душу воротила!

Я полюблюсь ему опять?

Да полно, правда ль?

Старуха

Что мне лгать!

Лишь дай испить, сама увидишь!

Он обвенчается с тобой,

И заживешь ты госпожой,

А там старухи не обидишь.

Ты мне поверь, моя красотка,

Придут другие времена!

Сара

Как я тобой одолжена!

Но там идут… его походка.

Поставь подарок свой на стол.

Дай и прощай, уйди отселе,

Уйди скорее!

В самом деле,

Елецкой в комнату вошел.

В глазах его была суровость,

Пред Сарой молча он ходил,

Речь наконец к ней обратил:

«Тебе сказать я должен новость:

С тобой я скоро расстаюсь.

Послушай, Сара! я женюсь».

Лицо у Сары побледнело

И загорелось в тот же миг.

Нож острый в сердце ей проник,

Оно то стыло, то кипело;

Хотела б смертная тоска

Излиться воплем и слезами…

Рвалися бурными волнами

У ней попреки с языка…

Но эти первые движенья

Она в себе перемогла

И голос мирный обрела,

Хотя дрожащий от волненья.

«Давно я этого ждала!

Не удивишь меня разлукой, —

Сказала Сара. – Долгой мукой

Я приготовлена была.

А скоро ль свадьба?»

Елецкой

В доме этом

Я не ночую; не жалей

О старине. В судьбе твоей

Я обязуюся ответом,

И уж подумал я о ней;

Довольна будешь.

Сара

Мне не нужно

Постылых милостей твоих.

Не беспокойся, и без них

С тобой расстануся я дружно.

Пенять не буду я тебе.

Жила я весело, счастливо;

Теперь не то, – какое диво?

Не всё стоять одной судьбе!

У нас верна одна могила;

А кто на свете долго мил?

Как ты сегодня разлюбил,

Так я бы завтра разлюбила;

За что сердиться?

Елецкой

Очень рад.

Дай руку, Сара! Пред тобою

Я совершенно виноват.

Я вижу, выше ты душою,

Чем полагал доселе я:

Ты не притворщица пустая.

Обыкновенье ваше зная,

Я ждал упреков, слез, вытья…

Спасибо, нет их; без сомненья,

Простимся дружно мы с тобой.

Мила ты, Сара!

Сара

Плач и вой

В душе… Но что до сокрушенья!

В слезах и воплях толку нет.

Мы расстаемся? Власть господня!

Простимся весело. Сегодня

Я именинница, мой свет!

В последний раз мое здоровье

Ты должен выпить… но до дна!

Как в старину; смотри ж: условье!

Не то сейчас заплачу… На!

Елецкой

Твое здоровье? Рад душою…

И вот – ни капли нет на дне.

Надеюсь, ты довольна мною?

Сара

Спасибо! Сядь теперь ко мне,

Поговорим по старине.

И с равнодушным послушаньем

К ней на диван Елецкой сел,

Но, далеко уже мечтаньем,

Он на часы свои глядел.

«Скажи мне, – Сара продолжала, —

Судьбою новою своей

Доволен ты?»

Елецкой

А что?

Сара

Ей-ей!

Я коротко твой нрав узнала:

Не переменишься ты в нем…

Привык ты к беззаботной доле,

Разгульной жизни, вольной воле,

Стошнишь порядочным житьем.

Наскучит, твердо предрекаю,

Тебе и милая твоя, —

Тебе наскучила же я!

Жаль бедной! По себе я знаю,

И слишком знаю, каково!

Как я бы выла да рыдала,

Когда бы втайне не питала

Еще у сердца моего

Одной надежды!

Елецкой

Полно, что ты?

Все были кончены расчеты, —

Что за надежда?

Сара

Брежу я.

И как равняться я посмею

С невестой счастливой твоею!

О ней единой мысль твоя;

Ты ею дышишь. Ах, царица,

Царица светлая она!

Я перед нею пыль одна.

Но… в ум придет же небылица!

Забудь любовь свою на час:

Какая разница меж нас?

Что я цыганкой уродилась?

Что нет за мною сел, хором?

Что говорить не научилась

Я иностранным языком?

Вот всё. Не шутка, очень знаю!

Но сердцем я не уступаю

Твоей невесте. Чем она

Любовь поныне доказала?

Какие слезы проливала?

Что перенесть была должна?

А я… что слез я источила,

Каких обид не проглотила,

Молчанье горькое храня!

Ты разлюбил – я всё любила;

Ты гнал безжалостно меня —

К тебе я, злобному, ласкалась,

Как собачонка. Рассмотри

Меня получше: говори,

Такая ль я тебе досталась?

Глаза потухнули от слез;

Лицо завяло, грудь иссохла;

Я только-только что не сдохла!..

Ты всё молчишь?

Елецкой

Тебе нанес

Я много горя… Я не ведал,

Когда другой мой жребий предал,

Что ты… Но что со мною?.. Свет

В глазах темнеет… всё кружится…

Мне дурно, Сара, дурно…

Сара

Нет!

Я знаю, что в тебе творится.

В душе мятущейся твоей

Я чудным чудом оживаю,

Разлучницы проклятой в ней

Бесовский образ погашаю.

Бледнеешь ты… Немудрена

Измена мне, а ей страшна!

Будь ей теперь моя судьбина!

Томись она, крушись она!

С тоски иссохни, как лучина!

Умри она! Ты мой: приди,

Прижмись опять к моей груди!

Очнись от лютого угара,

Приди, и всё забуду я.

Узнай меня, узнай: я Сара!

Я Сара прежняя твоя.

Цыганка страстными руками

Его, рыдая, обвила

И жадно к сердцу повлекла.

Глядел он мутными глазами,

Но не противился. Главой

Он даже тихо приклонился

К ее плечу; на нем, немой,

Казалось, томно позабылся.

По грозной буре тишина

Влилась отрадно в сердце Сары.

«Он мой! Подействовали чары!» —

С восторгом думала она.

Но время долгое проходит —

Он всё лежит, он всё молчит;

Едва дыханье переводит

Цыганка. «Милый мой!.. Он спит.

Проснись, красавец!» Зов бесплодный;

Миг страшной истины настал:

Она вгляделась – труп холодный

В ее объятиях лежал.

Глава 8

Стояла ночь уже давно.

Градские стогны опустели;

В домах уснувших ни одно

Не озарялося окно,

Все одинаково чернели.

Луна не светит, всё молчит;

Лишь ветер воет и свистит,

Метель до кровель воздымая.

Обету своему верна,

До самой улицы одна

Доходит Вера молодая;

Никем не встречена она.

В лицо, суровый и холодный,

Ей дует ветер непогодный,

И ночь ненастная черна.

Она стоит; она мгновенья

Считает, полная волненья…

Бегут мгновенья! Вера ждет —

Он не приходит; не придет!

В ней сердце замерло… Девицу

Приемлет снова прежний кров.

Уж ранний вой колоколов

Порою той будил столицу,

И в город, сквозь ночную тень,

Уж, голубея, крался день.

Холм, под которым спит Елецкой,

Где он забыл любовь, вражду,

Где равнодушен он к суду

Толпы и светской и несветской,

Уж не однажды порастал

Весенней, новою травою,

И снег пушистой пеленою

Его не раз уж покрывал.

Но долго ль юноша несчастный

Жил в сердце Веры? Много ль слез,

Ее сердечных первых грез

У ней исторг обман ужасный?

В ту ж зиму с дядей-стариком

Покинув город, возвратилась

Она лишь два года потом.

Лицом своим не изменилась,

Блистает тою же красой,

Но строже смотрит за собой:

В знакомство тесное не входит

Она ни с кем. Всегда отводит

Чуть-чуть короткий разговор.

Подчинены ее движенья

Холодной мере. Верин взор,

Не изменяя выраженья,

Не выражает ничего.

Блестящий юноша его

Не оживит, и нетерпенья

В нем не заметит старый шут;

Ее смешливые подруги

В нескромный смех не вовлекут;

Разделены ее досуги

Между роялем и канвой;

В раздумье праздном не видали

И никогда не заставали

С романом Веры Волховской.

Девицей самой совершенной

В устах у всех она слывет.

Что ж эту скромность ей дает?

Увы! тоскою потаенной

Еще ль душа ее полна?

Еще ли носит в ней она

О прошлом верное мечтанье

И равнодушна ко всему,

Что не относится к нему,

Что не его воспоминанье?

Или, созрев умом своим,

Уже теперь постигла им

Она безумство увлеченья?

Уразумела, как смешно

И легкомысленно оно,

Как правы принятые мненья

О романтических мечтах?

Или теперь в ее глазах

За общий очерк, в миг забвенья

Полусвершенный ею шаг

Стал детской шалостью одною,

И, с утонченностью такою

Осмотру светскому верна,

Его сама перед собою

Желает искупить она?

Одно ль, другое ль в ней виною

Страстей безвременной тиши —

Утрачен Верой молодою

Иль жизни цвет, иль цвет души.

Куда заснувшею столицей

При ярком блеске зимних звезд

В санях несется вереницей

Весельчаков ее пое́зд?

К цыганам. Пред знакомым домом

Остановились. В двери с громом

Стучат; привычною рукой

Им отворил цыган седой.

В хоромах спящих тьма густая,

Но путь знаком. Толпа лихая

Спешит проникнуть в тот покой,

Где, ночи шумной ожидая,

Еще с вечерней первой мглой

В свои постели пуховые

Легли цыганки молодые.

Уж гости ветреные там,

Уж кличут дев по именам.

Но всё египетское племя

Кругом приезжих в то же время

С веселым шумом собралось,

И свеч сиянье разлилось.

Дремоту девы покидают,

Встают на общий громкий зов,

Платками плечи прикрывают,

Ногами ищут башмаков

И вот уж весело болтают,

И табор к пению готов.

Одна цыганка на постели

Сидит недвижно. На гостей

Глядит сердито. Роем к ней

Подруги смуглые подсели;

Свой дикий взгляд она хранит,

Устами молча шевелит

Или бессмысленно порою,

Вздохнув, качает головою.

Но грянул своенравный хор —

Блеснул ее туманный взор,

Уста улыбка озарила;

Воскреснув в крике хоровом,

Она, веселая лицом,

С ним голос яркий согласила.

Умолкнул хор – и вновь она

Сидит сурова и мрачна.

Так воротилась в табор Сара.

Судьбы последнего удара

Цыганка вынесть не могла

И разум в горе погребла.

Вотще родимые напевы

Уносят душу бедной девы

В былые, лучшие года!

Так резвый ветер иногда

Листок упадший подымает,

С ним вьется в светлых небесах,

Но, вдруг утихнув, опускает

Его опять на дольний прах.

1829–1831, 1842

Content

Евгений Абрамович Баратынский
Весна, весна! Как воздух чист…

Стихотворения

1

2

3. К Алине

4. Любовь и дружба

5. Эпиграмма

6. Прощанье

7. К Креницыну

8

9. Дельвигу

10. Отрывки из поэмы «Воспоминания»

11

12

13

14

15

16

17. К<рыло>ву

18

19. К Кюхельбекеру

20. Подражание Лафару

21. Весна

22. Финляндия

23. Финским красавицам

24

25

26. Лагерь

27

28

29

30. Элегия

31. Разуверение

32. Больной

33

34. Песня

35

36

37

38. В альбом

39

40

41

42

43. Цветок

44

45

46

47. Дельвигу

48. Элизийские поля

49

50

51

52

53

54. Сестре

55. Эпиграмма

56

57. Падение листьев

58

59. Лета

60

61. Размолвка

62

63. Н. И. Гнедичу

64

65

66. Лутковскому

67

68. Г<неди>чу

69

70. Авроре Ш<ернваль>

71

72

73. Череп

74

75. Богдановичу

76

77

78. Невесте

79

80. Леда

81

82. Эпиграмма

83

84

85

86

87

88. Запрос М<ухано>ву

89

90

91

92

93. К Д<ельвигу>

94. Д. Давыдову

95. К Аннете

96

97. Эпиграмма

98

99

100. Эпиграмма

101

102

103

104. Она

105

106

107

108

109

110. Последняя смерть

111

112. Смерть

113. Из А. Шенье

114

115. Старик

116

117

118

119

120

121

122

123. При посылке «Бала» С. Э<нгельгардт>

124

125

126. В альбом

127

128. К<нягине> З. А. Волконской

129. Эпиграмма

130. Эпиграмма

131

132. К. А. Свербеевой

133

134

135. Отрывок

136

137. Эпиграмма

138. Эпиграмма

139

140

141

142

143

144. Н. М. Языкову

145. Языкову

146

147

148

149

150

151

152

153

154

155

156

157. К. А. Тимашевой

158

159. Эпиграмма

160. Мадона

161

162. На смерть Гёте

163. А. А. Ф<уксов>ой

164. Запустение

165. Князю Петру Андреевичу Вяземскому

166. Последний поэт

167. Недоносок

168. Бокал

169. Алкивиад

170

171. Осень

172

173

174

175. Приметы

176. Обеды

177

178

179

180

181

182

183

184. Мудрецу

185. «Всё мысль да мысль! Художник бедный слова…»

186. Рифма

187. Новинское

188. «Предрассудок! он обломок…»

189. «Что за звуки? Мимоходом…»

190. Ропот

191. Ахилл

192. Скульптор

193. «Здравствуй, отрок сладкогласный!..»

194. С книгою «Сумерки» С. Н. К<арамзиной>

195. «Когда твой голос, о поэт…»

196. Пироскаф

197. Дядьке-итальянцу

Стихотворения, не печатавшиеся при жизни Баратынского

198. Хор, петый в день именин дяденьки Б<огдана> Андр<еевича Боратынского> его маленькими племянницами Панчулидзевыми

199. Моя жизнь

200

201

202

203

204

205

206. В альбом

207

208

209

210

211

212

213

214. Ода

215

216

217. С. Л. Энгельгардт

218

219

220

221

222

223. H. E. Б

224

225. На***

226

227. Коттерии

228

229. Молитва

230. На посев леса

231

232

233

Поэмы

234. Пиры

235. Эда

236. Телема и Макар

237. Бал

238. Переселение душ

239. Цыганка