Артур Конан Дойл

Три мертвых жениха

Arthur Conan Doyle

«JOHN BARRINGTON COWLES»

© ИП Воробьёв В.А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

www.soyuz.ru

* * *

Часть I

Могут подумать, что я поступаю очень смело, приписывая смерть моего бедного друга, Джона Баррингтона Каульза, какому-то сверхъестественному влиянию. Я знаю, что при теперешнем состоянии общественного мнения необходимо представить события в самой строгой их последовательности, чтобы показать возможность такого заключения.

Поэтому я буду как можно более кратко и проще излагать обстоятельства, предшествовавшие этому печальному событию, чтобы вы могли сделать свои собственные выводы. Может быть, среди вас найдется кто-нибудь, кто прольет свет на то, что неясно для меня.

Я познакомился с Баррингтоном Каульзом, когда поступил в Эдинбургский университет, чтобы изучать медицину. У моей хозяйки на Нортумберлендской улице была большая квартира, и она, будучи бездетной вдовой, добывала себе средства к существованию, сдавая комнаты нескольким студентам. Комната Баррингтона Каульза была в одном этаже со мной, и когда мы познакомились получше, то проводили время вместе, сидя в маленькой гостиной, служившей также и столовой. Таким образом между нами завязалась дружба, не омраченная ни малейшим разногласием до самого дня его смерти.

Отец Каульза был полковник и много лет уже жил в Индии. Он обеспечивал своему сыну прекрасное содержание, но редко выказывал какой-либо другой признак отеческой привязанности. Писал он редко и кратко. Моего товарища, родившегося в Индии и одаренного пылкой южной натурой, очень огорчала такая небрежность. Мать его умерла и у него не было никого, кто мог бы заполнить то, чего ему недоставало. Таким образом, мало-помалу, вся его привязанность сосредоточилась на мне, и он был так со мной откровенен, как редко бывает между людьми. Даже когда им овладела более сильная и глубокая страсть, она не могла разрушить нашей прежней привязанности.

Каульз был высокий, стройный молодой человек с оливковым лицом Веласкесовского типа и темными, ласковыми глазами. Я не встречал человека более способного возбудить женское любопытство или овладеть воображением женщины. Выражение его лица было обыкновенно мечтательное и даже томное; но если какой-либо вопрос в разговоре его заинтересовывал, оно сразу же становилось необыкновенно оживленным. В таких случаях на щеках его появлялся румянец, глаза блестели, и он говорил с таким красноречием, что увлекал всех своих слушателей.

Несмотря на всю свою привлекательность, он вел уединенный образ жизни, избегая женского общества и прилежно занимаясь чтением. Он был одним из первых на своем курсе, получил большую медаль за анатомию и премию Нейля Арнотта за физику.

А потом появилась она. Я очень хорошо помню нашу первую встречу с ней! Очень часто я припоминал все обстоятельства и старался составить себе точное воспоминание о том, какое впечатление она произвела на меня тогда. После знакомства с ней, мои взгляды на многие вещи изменились, так что сейчас мне интересно припомнить, что подсказала мне тогда моя интуиция.

Это было на открытии Королевской Шотландской Академической выставки, весной 1879 года. Мой бедный товарищ страстно любил искусство во всех его видах и каждый красивый музыкальный аккорд или изящная картина доставляли глубокое удовольствие его возвышенной душе. Мы пошли вместе посмотреть картины и были в большом центральном зале, когда я заметил необыкновенно красивую женщину, стоявшую на противоположном конце комнаты. За всю мою жизнь я не видел более совершенного классического лица. Это был настоящий греческий типаж – широкий, очень низкий, белый как мрамор лоб, окруженный венцом из мелких кудрей, прямой и правильный нос, немного тонкие губы, подбородок и нижняя челюсть красиво округленные, но достаточно развитые, чтобы выказать необыкновенную силу характера. Но самыми удивительными были глаза, эти прекрасные глаза! Могу ли я дать хотя бы малейшее представление об изменчивости их выражения, о их стальной твердости, их женственной нежности, их повелительности, их проникающей силе, неожиданно сменяющейся выражением женской слабости – но я говорю теперь о более поздних впечатлениях!

С этой леди был высокий, белокурый молодой человек, в котором я тотчас же признал студента-юриста, с которым был немного знаком.

Арчибальд Ривс – так звали его – блестящий, красивый молодой человек, был когда-то заводилой во всех студенческих проделках; потом я его видел редко и слышал, что он собирается жениться. Поэтому я предположил, что его спутница была его невестой. Я сел на бархатный диванчик посреди комнаты и, прикрывшись каталогом, потихоньку рассматривал парочку.

Чем больше я на нее смотрел, тем больше действовала на меня ее красота. Правда, она была немного мала ростом; но фигура ее была совершенна, и она так держалась, что только при внимательном сравнении с другими можно было увидеть, что она ниже среднего роста. Пока я на них смотрел, Ривса куда-то позвали, и молодая леди осталась одна. Повернувшись спиной к картинам, она, в ожидании возвращения своего спутника, свободно рассматривала публику, не обращая ни малейшего внимания на то, что целая дюжина глаз с любопытством смотрела на нее, привлеченная ее изяществом и красотой. Держась одной рукой за красный шелковый шнурок, натянутый перед картинами, она стояла, медленно переводя взгляд с одного лица на другое так спокойно, будто глядела на картины.

Вдруг я заметил, что взгляд ее стал пристальным и внимательным. Я последовал за направлением его, удивляясь, что могло так сильно привлечь ее внимание.

Джон Баррингтон Каульз стоял перед одной из картин – кажется, это была Ноэля Патона, – знаю только, что сюжет был благородный и возвышенный. Он стоял к нам в профиль, и никогда я не видел его в более выгодном свете. Я уже говорил, что Джон был поразительно красив, но в эту минуту он был просто великолепен. Было очевидно, что он на минуту забыл все его окружавшее и что вся его душа была занята картиной. Глаза его искрились и на его светло-оливковом лице играл румянец. Она продолжала пристально смотреть на него, с выражением интереса на лице, как вдруг он очнулся от своих мечтаний и круто повернулся, так что их взгляды встретились. Она тотчас же отвела свой взгляд, но он несколько мгновений продолжал смотреть на нее. Картина была уже забыта и его душа вернулась на землю.

До ухода мы еще встречали ее раза два и каждый раз я замечал, что мой товарищ смотрит ей вслед. Однако он не сказал ни слова, пока мы не вышли на улицу и пошли под руку по Принцевой улице.

– Заметил ли ты красивую женщину в темном платье с белым мехом? – спросил он.

– Да, я видел ее, – отвечал я.

– Ты ее знаешь? – поспешно спросил он. – Может быть, тебе известно, кто она?

– Лично я с ней не знаком, – отвечал я. – Но без сомнения я могу узнать все, что касается ее, потому что, кажется, она обручена с молодым Арчи Ривсом, а у нас с ним есть общие товарищи.

– Обручена! – воскликнул Каульз.

– Как, Джон, – засмеялся я, – неужели ты так чувствителен, что тебя огорчает простой факт, что девушка, с которой ты ни разу не разговаривал, обручена.

– Нельзя сказать, чтобы это меня огорчило, – отвечал он с деланным смехом. – Но я должен признаться тебе, Армитэдж, что за всю мою жизнь никто не производил на меня такого сильного впечатления. Это не только красота ее лица – хотя она и совершенна, но его выражение и ум. Надеюсь, что ее жених достоин ее.

– Ты говоришь очень горячо, – заметил я, – кажется, ты влюбился с первого взгляда, Джон. Но чтобы успокоить твои встревоженные чувства, я, во что бы то ни стало, разузнаю все насчет нее, как только встречу кого-нибудь из товарищей, которые могут знать это.

Баррингтон Каульз поблагодарил меня и разговор перешел на другие темы. В течение нескольких дней никто из нас даже не намекал на этот разговор, хотя, может быть, мой товарищ и был задумчивее и рассеяннее обыкновенного. Случай этот почти совсем изгладился из моей памяти, когда однажды молодой Броди, мой троюродный брат, вбежал ко мне по университетской лестнице с таким выражением лица, что с первого взгляда было понятно, что у него есть какие-то новости.

– Послушай, – начал он, – ты ведь знаешь Ривса?

– Да. Что же такое с ним случилось?

– Его свадьба расстроилась.

– Расстроилась! – вскричал я. – Да я только несколько дней тому назад узнал, что он обручен.

– Да, все расстроилось. Мне сказал об этом его брат. Это ужасно со стороны Ривса, если он пошел на попятный, потому что она необыкновенно красива.

– Я ее видел, – сказал я, – но я не знаю ее имени.

– Ее зовут мисс Норзкотт, она живет со своей старой теткой на площади Эберкомби. Никому ничего неизвестно об ее родственниках и откуда она родом. Как бы то ни было, она одна из самых несчастных девушек на свете, бедняжка!

– Почему же она несчастна?

– Знаешь ли, ведь это второе ее обручение, – сказал молодой Броди, обладавший чудесной способностью знать все обо всех. – Она была невестой Прескотта, покойного Вильяма Прескотта. Это очень печальная история. Был уже назначен день свадьбы и все шло как по маслу, как вдруг разразился удар.

– Какой удар? – спросил я, смутно что-то припоминая.

– Да смерть Прескотта! Однажды вечером он пришел на площадь Эберкомби и засиделся там очень долго. Никому в точности неизвестно, когда он ушел, но около часу пополуночи один из его товарищей встретил его, когда он быстро шел по направлению к королевскому парку. Он пожелал ему доброй ночи, но Прескотт продолжал идти вперед, не замечая его. Это было в последний раз, когда его видели живым. Три дня спустя нашли его тело, всплывшее на поверхность озера св. Маргариты около часовни св. Антония. Никто не мог ничего понять, а самоубийство приписали, конечно, временному умопомешательству.

– Это очень странно, – заметил я.

– Да, и ужасно тяжело для бедной девушки, – сказал Броди. – Этот второй удар окончательно раздавит ее. А она так мила и самая настоящая леди.

– Так ты лично с ней знаком? – спросил я.

– О да, я с ней знаком. Я несколько раз виделся с ней и легко могу устроить так, чтобы и ты с ней познакомился.

– Хорошо, – отвечал я, – это не столько важно для меня, как для одного моего товарища. Однако я не думаю, чтобы она могла принимать визитеров так скоро после случившегося. Когда она придет в себя, я воспользуюсь твоим предложением.

Мы пожали друг другу руки и я некоторое время не вспоминал больше об этом. Следующий случай, о котором мне надо упомянуть, как касающемся мисс Норзкотт, не принадлежит к числу приятных. Я должен однако описать его как можно подробнее, так как он может бросить некоторый свет на последующие события.

Одной холодной ночью, несколько месяцев спустя после вышеприведённого разговора с троюродным братом, я проходил по одной из беднейших улиц города, возвращаясь от одного из своих пациентов. Было очень поздно и я пробирался среди грязных бродяг, толпившихся у дверей большого кабака, как вдруг от них отделился какой-то человек и с пьяным смехом протянул мне руку. Свет газового фонаря падал прямо на его лицо, и, к своему глубокому удивлению, я узнал в стоявшем передо мной жалком существе моего прежнего знакомого, молодого Арчибальда Ривса, который когда-то славился, как самый щеголеватый и разборчивый студент на всем факультете. Я до такой степени был поражен, что на минуту усомнился в своих собственных чувствах; но невозможно было ошибиться в чертах этого лица, хотя и опухшего от пьянства, но все еще хранившего следы прежней красоты. Я решил вырвать его, хотя бы на одну ночь, из компании, в которую он попал.

– А, Ривс! – сказал я. – Пойдемте со мной. Нам с вами по пути.

Он промычал какое-то несвязное извинение за свой вид и взял меня под руку.

Пока я, поддерживая, вел его домой, я успел заметить, что он страдает не только от последней своей невоздержанности, но что долгий запой расшатал его нервы и подействовал на его мозг. Когда я дотронулся до его руки, она была суха и горела от лихорадки, и он пугался всякой тени, падавшей на мостовую. Его несвязный разговор похож был скорее на бред больного, чем на болтовню пьяного. Приведя его на квартиру, я наполовину раздел его и уложил на кровать. Его пульс бился очень сильно и, очевидно, у него была сильная лихорадка. Он, кажется, впал в забытье, и я уже собирался потихоньку уйти из комнаты, чтобы предупредить его квартирную хозяйку о его состоянии, как вдруг он поднялся и схватил меня за рукав пиджака.

– Не уходите! – вскричал он. – Мне лучше, когда вы здесь. Тогда я в безопасности от нее.

– От нее? – сказал я. – От кого же от нее?

– От нее! От нее! – раздражительно отвечал он.

– А! Вы ее не знаете. Она дьявол! Она красива, очень красива; но она дьявол!

– У вас лихорадка; вы очень возбуждены, – сказал я. – Постарайтесь немного поспать. Вам будет лучше.

– Поспать! – простонал он. – Как я могу спать, когда я вижу, что она сидит вон там на кровати и все смотрит и смотрит на меня своими большими глазами? Говорю вам, это подрывает всю мою твердость и мужество. Это заставляет меня пить. Боже мой, я и теперь еще в стельку пьян!

– Вы очень больны, – сказал я, натирая ему виски уксусом, – у вас бред. Вы сами не знаете, что говорите.

– Я знаю, – резко прервал он, взглянув на меня. – Я прекрасно знаю, что говорю. Я сам виноват. Я сам это выбрал. Но я не мог, нет, положительно не мог принять условия. Я не мог не усомниться в ней. Это свыше человеческих сил.

Я сидел у постели, держа одну из его лихорадочно-горевших рук и удивляясь его странным речам. Некоторое время он лежал спокойно, потом, поднявши на меня глаза, жалобно проговорил:

– Почему она не предупредила меня раньше? Зачем она ждала, пока я не полюбил ее так сильно?

Он несколько раз повторил этот вопрос, мечась своей горевшей головой по подушке; потом он впал в тревожный сон. Я потихоньку вышел из комнаты и, убедившись, что за ним будет хороший уход, отправился домой. Однако его слова звучали у меня в ушах несколько дней подряд и обрели глубокий смысл в связи с событиями, произошедшими чуть позже.

Товарищ мой, Баррингтон Каульз, уезжал на летние каникулы, и я несколько месяцев ничего о нем не слышал. Когда начался зимний семестр, я получил от него телеграмму, в которой он просил меня нанять для него старую комнату на Нортумберлендской улице и сообщал мне, каким поездом приедет. Я его встретил и очень был рад видеть его вполне здоровым и счастливым.

– Кстати, ведь ты меня еще так и не поздравил! – сказал он вдруг вечером в день своего приезда, когда мы сидели перед камином, делясь каникулярными впечатлениями.

– С чем? – спросил я.

– Как! Неужели ты еще не слышал о моей помолвке?

– О помолвке? Нет! – отвечал я. – Очень рад слышат это и поздравляю тебя от всего сердца. – Удивляюсь, что ты ничего не слышал, – сказал он. – Это очень оригинальный случай. Помнишь ту барышню, которой мы любовались в Академии?

– Как! – вскричал я в каком-то смутном испуге. – Неужели ты помолвлен с ней?

– Я так и знал, что ты будешь удивлен, – отвечал он. – Когда я гостил у моей старой тети в Петерхэде в Эбердиншаре, туда же приехали погостить и Норакотты, и так как у нас были там общие знакомые, то мы часто встречались. Я узнал, что слух о ее первой помолвке был всего лишь выдумкой, а потом ведь ты знаешь, что значит находиться в обществе такой девушки в местечке, подобном Петерхэду. Не подумай, что я считаю этот поступок поспешным или легкомысленным – добавил он. – Я ни на одну секунду не жалел о нем. Чем более я узнаю Кэт, тем более я восхищаюсь ею и люблю ее. Тебе надо с ней познакомиться, и тогда ты составишь о ней свое мнение.

Я выразил свою радость и старался говорить с Каульзом как можно веселее, но на душе у меня было тяжело и тревожно. Слова Ривса и несчастная участь молодого Прескотта приходили мне на память, и хотя у меня и не было достаточных оснований для этого, но мною овладел какой-то смутный страх и недоверие к этой женщине. Может быть, это был с моей стороны глупый предрассудок или суеверие и я невольно искажал ее последующие действия и слова, чтобы они соответствовали моей дикой теории. Так объясняли другие мой рассказ. Тем лучше для них, если они могут примирить это мнение с фактами, о которых я сейчас расскажу.

Несколько дней спустя я пошел с товарищем в гости к мисс Норзкотт. Я помню, что, когда мы проходили по площади Эберкомби, наше внимание было привлечено пронзительным собачьим визгом; этот визг шел как раз из того дома, к которому мы направлялись. Мы поднялись наверх и я был представлен мистрис Мертон, тетке мисс Норзкотт и самой молодой леди. Она была так же красива, как в тот раз, когда я видел ее в Академии, и я не удивился ослеплению моего товарища. Ее лицо было несколько розовее обыкновенного, а в руке она держала большой хлыст, которым только что наказывала маленького шотландского терьера; его визг мы и слышали на улице. Бедное животное, жалобно визжа, прижалось к стене; очевидно, оно было совсем запугано.

– Вы опять поссорились с Карло, Кэт? – сказал товарищ когда мы уселись.

– На этот раз это только очень маленькое недоразумение, – сказала она с очаровательной улыбкой. – Он милый добрый старый товарищ, но время от времени нуждается в наказании. Потом, обращаясь ко мне: Мы все в этом нуждаемся, не правда ли, мистер Армитэдж? Не лучше ли, если бы все мы вместо того, чтобы получить наказание по окончании нашей жизни, получали бы воздаяние за каждый наш дурной поступок тотчас же по совершении его. Не правда ли, ведь это сделало бы нас осторожнее?

Я согласился с этим.

– Предположим, что каждый раз, когда человек совершает дурной поступок, какая-то гигантская рука хватает его и сечет до потери чувств, – говоря это, она сжала в кулак свои белые пальцы и злобно заиграла кнутом – это скорее удержало бы его от зла, чем бесконечное множество возвышенных нравственных теорий.

– Вы сегодня очень жестоки, Кэт, – сказал товарищ.

– Нет, Джон, – засмеялась она. – Я только проповедую теорию для назидания мистера Армитэджа.

Они принялись болтать о каком-то случае в Абердиншайте, а я мог спокойно рассмотреть мистрис Мертон, молчавшую все время нашего короткого разговора.

Это была странная старушка. Что более всего привлекало внимание в ее внешности – это полное отсутствие красок. Ее волосы были белы как снег, а лицо необыкновенно бледно. Губы были бескровны, и даже голубые глаза так водянисты, что едва выделялись на общем бледном фоне. Она была одета в серое шелковое платье, гармонировавшее со всей ее наружностью. Лицо ее имело какое-то странное выражение, причину которого я сразу не мог определить. Она сидела за каким-то старинным вышиваньем и, при движении ее рук, платье ее как-то печально шелестело, как шелестят листья осенью. Во всей ее фигуре было что-то грустное и унылое. Я придвинул свой стул поближе к ней и спросил, как ей нравится Эдинбург и долго ли она здесь жила.

Когда я заговорил с ней, она выпрямилась и взглянула на меня испуганно. Тогда я понял, что за выражение было на ее лице. Это было выражение страха, сильного неопределенного страха. Это было так ясно, что я бы бился об заклад, что сидевшая передо мной женщина в определенный период своей жизни перенесла какое-то ужасное испытание или страшное несчастье.

– О да, он мне нравится, – сказала она тихим, робким голосом – и мы жили здесь долго, то есть не очень долго. Мы много разъезжаем. – Она говорила неуверенно, как будто боясь проговориться.

– Вы, кажется, уроженка Шотландии? – спросил я.

– Нет – то есть, не совсем. У нас нет родины. Ведь мы космополитки. – Говоря это, она оглянулась на мисс Норзкотт, но те двое все еще продолжали разговаривать около окна.

Тогда она вдруг нагнулась ко мне с выражением страшного беспокойства на лице и сказала:

– Пожалуйста, не разговаривайте больше со мной. Она этого не любит и мне потом придется за это расплачиваться. Пожалуйста, не разговаривайте.

Я хотел спросить ее о причине этой странной просьбы, но когда она увидела, что я готовлюсь обратиться к ней с вопросом, то встала и медленно вышла из комнаты. Тогда я заметил, что влюбленные перестали разговаривать и что мисс Норзкотт смотрит на меня своими смелыми, серыми глазами.

– Извините мою тетю, мистер Армитэдж, – сказала она, – она немного странная и быстро устает. Подойдите лучше сюда и посмотрите мой альбом.

Мы провели некоторое время за рассматриванием фотографий. Отец и мать мисс Норзкотт были, по-видимому, довольно обыкновенными смертными, и я ни в ком из них не мог обнаружить каких-либо следов тех черт характера, которые отражались на лице их дочери. Но один старый дагерротип привлек мое внимание. Он изображал человека лет под сорок, удивительной красоты. Он был начисто выбрит и необыкновенная сила чувствовалась в его выдающейся нижней челюсти и твердом, тонком рте. Глаза сидели немного глубоко, а на верхней части лба был змееобразный шрам, и это отчасти его портило. Когда я увидел это лицо, то почти невольно воскликнул, указывая на него:

– У вас в семье есть ваш двойник, мисс Норзкотт!

– Вы думаете? – сказала она. – Этим вы делаете мне очень плохой комплемент. Дядя Антон всегда считался в нашей семье заблудшей овцой.

– Неужели? – отвечал я. – В таком случае мое замечание было неудачно.

– О, не беспокойтесь, – сказала она, – я всегда была того мнения, что он стоит их всех, вместе взятых. Он служил офицером в сорок первом полку и был убит в сражении во время персидской войны; так что, во всяком случае, умер он, как герой.

– Вот какой смертью хотел бы я умереть, – сказал Каульз и его черные глаза заблестели, как всегда, когда он был возбужден, – я часто жалею, что не занялся профессией моего отца вместо этой грязной работы по смешиванию пилюль.

– Ну, Джон, вы ведь еще не собираетесь умирать, – сказала она, нежно взяв его за руку.

Я не мог понять этой женщины. В ней была какая-то странная смесь мужской решительности и женской нежности, что в соединении с чем-то совершенно особенным в ней совсем сбивало меня с толку. Поэтому я не знал, что мне ответить Каульзу, когда, возвращаясь домой, он задал мне трудный вопрос:

– Ну, что же ты скажешь о ней?

– Я скажу, что она удивительно красива, – осторожно ответил я.

– Без сомнения, – раздраженно возразил он. – Ты знал это и раньше!

– Я думаю также, что она очень умна, – заметил я.

Баррингтон Каульз некоторое время продолжал идти молча, а потом вдруг обратился ко мне со странным вопросом:

– Не кажется ли тебе, что она жестока? Не кажется ли тебе, что этой девушке доставляет удовольствие причинять страдание?

– Но, право, в такое короткое время я не мог еще составить никакого мнения.

Некоторое время мы шли молча.

– Она выжила из ума, – наконец пробормотал Каульз. – Она сумасшедшая.

– Кто это она? – спросил я.

– Да эта старуха – тетка Кэтт-мистрис Мертон, или как там ее.

Тогда я узнал, что моя бедная бесцветная собеседница разговаривала с Каульзом, но он ничего не сказал о предмете их разговора.

Товарищ мой рано лег спать в этот вечер, а я долго сидел перед камином, раздумывая обо всем, что я видел и слышал. Я чувствовал, что у этой девушки есть какая-то тайна, какая-то мрачная тайна, такая необыкновенная, что даже не поддается догадкам. Я вспомнил о свидании Прескотта с ней перед свадьбой и о его роковом конце. Я сопоставил, это с жалобным криком бедного пьяного Ривса: «Почему она не предупредила меня раньше?» и со всем прочим, что он говорил. Потом я подумал о просьбе мистрис Мертон, о разговоре с ней Каульза и даже о случае с кнутом и визжащей собакой. Вывод изо всех моих воспоминаний был довольно-таки неприятный, хотя не было ничего конкретного, в чем можно было бы обвинить девушку. Было бы не лишним попытаться предостеречь товарища, но он отвергнет всякое обвинение против нее. Что же мне делать? Как могу я получить какие-нибудь достоверный данные о ней и ее родственниках? В Эдинбурге их не знает никто, кроме таких же недавних знакомых, как и мы. Она сирота и, насколько я знал, никогда не рассказывала, где они раньше жили. Вдруг меня осенило. Среди товарищей моего отца был полковник Джойс, служивший долгое время в Индии в штабе и вероятно знавший большую часть офицеров, служивших там со времени восстания. Я сейчас же уселся за стол и, поправив лампу, принялся писать письмо к полковнику. Я написал ему, что мне очень интересно узнать некоторые подробности о капитане Норзкотте, который служил в сорок первом пехотном полку и был убит во время персидской войны. Я описал его, как только мог лучше, по моему воспоминанию о дагерротипе; надписавши адрес, я тотчас же отослал письмо, после чего, сознавая, что сделал все, что мог, лег спать; однако тревога долго не давала мне уснуть.

Часть II

Через два дня я получил письмо из Лейчестера, где жил полковник. Оно лежит у меня перед глазами и я дословно зачитываю его:

«Милый Боб», написано в нем, «я хорошо помню этого господина. Я был с ним вместе в Калькутте, а потом в Хидерабаде. Он был странный, нелюдимый человек, но солдат храбрый, потому что он отличился при Собраоне и, если память мне не изменяет, был ранен. В своем корпусе не пользовался популярностью – говорят, он был безжалостный, черствый человек и никогда не бывал весел. Говорили также, что он был поклонником дьявола или что-то вроде этого, а также, что у него был дурной глаз – но все это, конечно, чепуха. Я помню, что у него были какие-то странные теории о силе человеческой воли и о действии духа на материю.

«Как твои занятия по медицине? Никогда не забывай, мой мальчик, что сын моего брата имеет на меня все права и что я всегда к твоим услугам во всем, в чем только могу помочь. – Неизменно любящий тебя Эдвард Джойс.

Р.S. – Кстати, Норзкотт погиб не в сражении. Он был убит после того, как мир был уже заключен, в безумной попытке достать вечного огня из храма огнепоклонников. Смерть его окружена какой-то тайной.

Я перечитал это письмо несколько раз, сначала с чувством удовлетворения, а потом с разочарованием. Я получил несколько интересных сведений, но это едва ли было то, что мне было надо. Он был эксцентричным человеком, поклонником дьявола и имел славу дурного глаза. Я мог допустить, что глаза молодой леди, обладающие таким холодным, стальным блеском, какой я раза два заметил в них, способны на всякое зло, которое только может причинить человек; но это все-же только пустое суеверие He больше ли смысла в следующей фразе: «У него были теории о силе человеческой воли и о действии духа на материю?» Помню, я когда-то читал трактат, который я тогда счел простым шарлатанством, о силе воли некоторых людей и о действиях, производимых ими на расстоянии. Не одарена-ли мисс Норзкотт какой-нибудь необыкновенной силой такого рода? Эта мысль овладела мной и очень скоро я получил доказательство, убедившее меня в правильности моего предположения.

Случилось так, что в то самое время, когда я был полностью поглощен этим предметом, я увидел в газете объявление, что в наш город приедет доктор Мессингер, известный медиум и месмерист. О представлениях Мессингера не раз говорилось компетентными людьми, что в них нет никакого шулерства. Он был далек от всякого плутовства и считался самым авторитетным специалистом в области таких псевдо-наук, как животный магнетизм и электробиология. Поэтому, любопытствуя, на что способен человек даже при всех неблагоприятных условиях рампы и подмостков, я взял билет на первое представление, куда и отправился вместе с несколькими товарищами-студентами. Мы взяли одну из боковых лож. Когда мы пришли, представление уже началось. Едва я уселся, как заметил Баррингтона Каульза с его невестой и старой мистрис Мертон в третьем или четвертом ряду партера. Почти в то же самое время и они увидели меня, и мы раскланялись. Первая часть выступления была самой обыкновенной: медиум показывал фокусы, основанные на ловкости рук, и провел сеанс гипноза на ассистенте, которого привез с собой. После того, как он погрузил своего помощника в гипнотический сон, он начал узнавать у него разные подробности о том, что делали его отсутствующие друзья и о местонахождении спрятанных предметов: все это прошло успешно. Но все это я видел уже и раньше. Мне хотелось бы увидеть, как доктор может силой мысли влиять на своих зрителей. Это мы увидели в конце его представления. Я показал вам, начал он, что погруженный в сон человек находится в полной власти гипнотизера. Сильная воля может, просто вследствие своей силы, овладеть более слабой, даже на расстоянии, и управлять всеми мыслями и действиями ее владельца. Если бы на свете был такой человек, воля которого была бы несравненно более развита, чем воля всего остального человечества, то я не вижу причины, почему бы она не могла властвовать надо всеми и низвести всех своих ближних до состояния безвольных рабов. К счастью, между нами существует такой уровень умственной силы или скорее умственной слабости, что вряд ли может произойти такая катастрофа. Но даже и в наших тесных пределах есть отклонения, которые могут произвести удивительное воздействие. Сейчас я выберу одного из моих зрителей и постараюсь одной силой воли заставить его подняться на эстраду и делать и говорить то, что я захочу. Будьте уверены, что здесь нет никакого сговора и что человеку, которого я выберу, может в высшей степени не понравиться то, что я могу внушить ему. С этими словами лектор подошел к рампе и оглядел первые ряды кресел. Без сомнения, смелые, ясные, черные глаза Каульза указали на человека в высшей степени нервного, поэтому месмерист сразу выбрал его и пристально стал на него смотреть. Я увидел, что товарищ мой вскочил от удивления, а потом опять уселся в кресло, как бы демонстрируя свое твердое решение не поддаваться влиянию гипнотизера. Лицо Мессингера не свидетельствовало о большом уме, но взгляд его был необыкновенно глубок и проницателен. Под его воздействием Каульз раза два сделал судорожные движения руками, как бы стараясь ухватиться за ручки кресла, а потом наполовину приподнялся, но тотчас же опять упал на кресло, хотя, было очевидно, что он приложил для этого определенные усилия. Я с большим интересом наблюдал за этой сценой, как вдруг передо мной мелькнуло лицо мисс Норзкотт. Она сидела, устремив свой взгляд на месмериста, и выражения такой власти я никогда не видел ни на одном человеческом лице. Губы ее были плотно сжаты, а лицо так твердо, что походило на прекрасную статую, высеченную из белоснежного мрамора. Ресницы ее были опущены и из-под них ее серые глаза светились и искрились каким-то холодным блеском.

Я опять взглянул на Каульза, с минуты на минуту ожидая, что он встанет и подчинится желанию месмериста, как вдруг с эстрады послышался короткий крик человека, утомленного и обессиленного продолжительной борьбой. Мессингер стоял, прислонившись к столу, держась рукой за лоб; по лицу его катились крупные капли пота. «Я не могу продолжать», – вскричал он, обращаясь к зрителям. «Против меня действует кто-то сильнее меня. Прошу извинить меня». Очевидно, месмерист был изможден и совершенно не в состоянии продолжать представление; поэтому занавес опустили и все разошлись, обмениваясь разными предположениями о внезапном нездоровье лектора.

Я подождал у подъезда, пока не вышли мой товарищ и его дама. Каульз смеялся.

– Ему не удалось совладать со мной, Боб, – победоносно вскричал он, пожимая мне руку.

– Да, – сказала мисс Норзкотт, – Джон должен очень гордиться силой своей воли; не правда ли, мистер Армитэдж?

– Однако мне пришлось применить некоторое усилие, – серьезно заметил товарищ. – Ты не можешь себе представить, что за странное чувство я испытал пару раз. Мне казалось, что вся сила меня покидает, это было особенно заметно перед тем, как ему самому стало дурно.

Я пошел с Каульзом к Норзкоттам. Он шел впереди с мистрис Мертон, а я сзади с барышней. Минуты две мы шли молча, потом вдруг неожиданно для нее я заметил:

– Вы сделали это, мисс Норзкотт?

– Что сделала? – резко спросила она.

– Вы загипнотизировали месмериста?

– Что за странная мысль! – засмеялась она. – Значит, вы думаете, что у меня такая сильная воля?

– Да, – сказал я. – И очень опасная.

– Почему опасная? – с удивлением спросила она.

– Я думаю, – отвечал я, – что всякая воля, обладающая такой силой, опасна, потому что она всегда может быть употреблена для дурных дел.

– Вы хотите видеть во мне какое-то ужасное существо, мистер Армитэдж, – сказала она; потом, взглянув мне вдруг прямо, в глаза добавила: – Вы никогда не любили меня. Вы подозреваете меня и не доверяете мне, хотя я никогда не давала вам для этого никакого повода.

Обвинение было так внезапно и так верно, что я не знал, что на него ответить.

Она помолчала с минуту, а потом сказала жестким, холодным тоном:

– Смотрите, не давайте вашему предубеждению заходить далеко и мешать мне и не говорите вашему другу, мистеру Каульзу, ничего, что могло бы привести к несогласию между нами. Вы увидите, что это очень плохая идея.

В том, как она произнесла эти слова, было что-то угрожающее.

– Я не имею права вмешиваться в ваши планы на будущее, – сказал я. – Однако после того, что я видел и слышал, я не могу избавиться от страха за своего друга.

– Страха! – насмешливо повторила она. – Пожалуйста скажите, что же вы такое видели и слышали. Вероятно, что-нибудь от мистера Ривса; ведь он, кажется, тоже ваш товарищ?

– Он никогда не говорил мне о вас, – довольно правдоподобно ответил я. – Вас, вероятно, огорчит известие о том, что он умирает.

Когда я говорил это, мы проходили мимо освещенного окна и я взглянул на нее, чтобы узнать, какое действие произвели на нее мои слова. Она улыбалась-в не было сомнений, она спокойно улыбалась Все черты ее лица выражали умиротворение. С этой минуты я более чем когда-либо начал бояться и не доверять этой женщине.

Мы почти ни о чем более не разговаривали за этот вечер. Когда мы уходили, она бросила на меня быстрый, предостерегающий взгляд, как бы напоминая мне, как опасно вмешиваться. Ее предостережения не остановили бы меня, если бы я видел, что могу своими словами принести пользу Баррингтону Каульзу. Но что же я мог сказать? Я мог сказать, что ее прежние женихи были несчастливы. Я мог сказать, что считаю ее жестокой. Я мог сказать, что считаю ее обладающей чудесной и почти сверхъестественной силой. Но какое впечатление могло бы какое-нибудь из этих обвинений произвести на горячо влюбленного человека с таким восторженным характером, как у Джона? Я чувствовал, что было бы бесполезно произносить эти обвинения, и поэтому промолчал. До сих пор все это было на уровне догадок и слухов. Теперь передо мной лежала трудная задача насколько возможно беспристрастно и обстоятельно изложить то, что действительно произошло на моих собственных глазах, и заставить себя описать все обстоятельства, предшествовавшие смерти моего бедного друга.

В конце зимы Каульз сказал мне, что думает жениться на мисс Норзкотт как можно скорее, вероятно, в начале весны. Как я уже говорил, он был состоятельным человеком, у барышни было свое состояние, так что денежные обстоятельства не препятствовали свадьбе. «Мы снимем дачу в Корсторфайне», – сказал он, – «и надеемся видеть тебя, Боб, за своим столом как можно чаще». Я поблагодарил его и постарался стряхнуть с себя опасения и убедить себя, что все еще может устроиться хорошо.

До свадьбы оставалось всего три недели, когда однажды вечером Каульз сказал мне, что, вероятно, он поздно вернется домой. «Я получил от Кэт записку», – сказал он, в которой она просит зайти сегодня вечером около одиннадцати часов; это немного поздно, но, вероятно, ей надо поговорить о чем-нибудь без свидетелей, когда старая мистрис Мертон ляжет спать».

Только после того, как товарищ ушел, я вдруг вспомнил о том таинственном свидании, которое, как мне говорили, предшествовало самоубийству молодого Прескотта. Потом мне вспомнился бред бедного Ривса, и особенный трагизм этому придавало то, что как раз в этот день я узнал о его смерти. Что все это означает? Нет ли у этой девушки какой-нибудь мрачной тайны, которую она должна открыть перед свадьбой. Может быть, есть причина, мешающая ей выйти замуж? Или, может быть, есть причина, мешающая другим жениться на ней? Я так обеспокоился, что хотел последовать за Каульзом, рискуя даже рассердить его, и постараться убедить его отказаться от свидания, но, взглянув на часы, я увидел, что уже слишком поздно. Я решился дождаться его возвращения и, подбросив в камин углей, достал с полки какой-то роман. Но мои мысли занимали меня более чем книга, и поэтому я скоро отбросил ее в сторону. Какое-то неопределенное чувство тревоги и уныния овладело мной. Наступила полночь, потом половина первого, а о товарище ни слуху ни духу. Было около часа, когда я услышал шаги на наружной лестнице, а потом стук в дверь. Я удивился, потому что товарищ всегда брал ключ с собой; однако, поспешил сойти вниз и отодвинул щеколду.

Как только дверь отворилась, я тотчас же увидел, что сбылись мои самые худшие предчувствия. Баррингтон Каульз стоял за дверью, опершись на перила; голова его была опущена и вся его фигура выражала самое глубокое отчаяние. Входя, он пошатнулся и упал бы, если бы я его не поддержал. Поддерживая его одной рукой и неся в другой лампу, я потихоньку вел его вверх по лестнице в гостиную. Он молча упал на диван. Теперь, когда я мог хорошенько его рассмотреть, я пришел в ужас от произошедшей в нем перемены. Лицо его было мертвенно бледно, даже в губах не было ни кровинки. Щеки и лоб были покрыты потом, глаза мутны и все выражение его лица изменилось. У него был вид человека, вынесшего какую-то ужасную пытку и окончательно обессилевшего.

– Что с тобой, дорогой друг? – спросил я, прерывая молчание. – Надеюсь, ничего дурного? Ты не здоров?

– Водки! – выдохнул он. – Дай мне водки.

Я взял графин и хотел ему налить, как вдруг он дрожащей рукой вырвал его у меня и залпом выпил почти полстакана спирта. Обыкновенно он был очень воздержан, но теперь он выпил спиртное залпом, не добавив ни капли воды. Это, кажется, помогло ему, потому что на лицо его вернулся румянец и он приподнялся на локте.

– Свадьбы моей не будет, Боб, – сказал он, стараясь говорить спокойно, но не в состоянии подавить дрожи в голосе. – Все кончено.

– Не отчаивайся! – ответил я, стараясь успокоить его. – Не стоит нос вешать. Как все прошло? Из-за чего все это?

– Из-за чего? – простонал он, закрывая лицо руками. – Если бы я рассказал тебе, Боб, ты бы не поверил этому. Это слишком страшно, – слишком ужасно, невыразимо ужасно и невероятно. О Кэт, Кэт! – и он в отчаянии метался по дивану, – я воображал тебя ангелом, а на деле ты оказалась…

– Кем? – спросил я, потому что он умолк.

Он взглянул на меня ничего невидящим взглядом и потом вдруг, ломая руки закричал:

– Злым духом! Душа вампира под красивой наружностью! Да простит меня Бог! – продолжал он шепотом, отворачиваясь к стене – я сказал больше, чем должен. Я любил ее слишком сильно, чтобы говорить о ней так, как она того стоит. Я слишком сильно люблю ее и теперь.

Некоторое время он лежал спокойно и я стал надеяться, что водка произведет на него свое действие и он заснет, как вдруг он повернулся ко мне.

– Читал ли ты когда-нибудь об оборотнях? – спросил он.

– Я отвечал, что да.

– В одном из сочинений Маротта, – задумчиво сказал он, – есть рассказ о красивой женщине, принимавшей по ночам образ волчицы и пожиравшей своих собственных детей. Кто бы мог вложить эту мысль в голову Маротта?

Он размышлял о чем-то несколько минут, а потом потребовал еще водки. На столе стоял пузырек с лауданумом и мне удалось, наливая ему водки смешать с ней полдрахмы этого средства. Он выпил и опустил голову на подушку.

– Все лучше этого! – простонал он. – Смерть лучше этого. Преступление и жестокость, жестокость и преступление. Все лучше этого, – всё повторял он, пока наконец речь его стала бессвязной, усталые веки сомкнулись и он впал в глубокий сон.

Я перенес его в спальню, не разбудивши его; сделав себе постель на стульях, я провел всю ночь около него.

Утром у Баррингтона Каульза открылась горячка. Несколько недель он был между жизнью и смертью. Старания медицинской знаменитости Эдинбурга и его крепкий организм понемногу превозмогли недуг. Я ухаживал за ним, когда он был в опасности; но даже в самом сильном бреду у него не вырвалось ни одного слова, которое могло бы рассеять тайну, окружавшую мисс Норзкотт. Иногда он говорил о ней в самых нежных выражениях и самым ласковым голосом. Иногда же он кричал, что ненавидит ее, и протягивал руки, как бы отталкивая ее. Несколько раз он вскрикивал, что не продаст свою душу за ее красивое лицо, а потом самым жалобным голосом стонал: «но я люблю ее, я люблю ее, несмотря на все это; я никогда не перестану ее любить.» Когда он пришел в себя, это был совсем другой человек. Сильная болезнь изнурила его, но его черные глаза были по-прежнему ясны. Они ярко горели из-под нависших бровей. Характер его сталь эксцентричен и изменчив – то он был раздражителен, то беспечно весел, но никогда не был естествен. Он часто осматривался вокруг странным, подозрительным взглядом, точно чего-то боялся, хотя и сам не понимал чего. Он никогда не упоминал имени мисс Норзкотт, никогда до того самого рокового вечера, о котором я сейчас расскажу.

Стараясь его развеять частой переменой мест, я предпринял с ним путешествие по горной Шотландии, а потом по восточному ее берегу. Во время одного из таких странствий мы посетили Майский остров. Остров этот лежит недалеко от устья реки Firth of Forth и за исключением летнего сезона обычно заброшен и безлюден. Кроме смотрителя маяка, там живут только два бедных рыбака с семьями, поддерживая свое жалкое существование своими сетями да ловлей бакланов. Это угрюмое место так привлекло Каульза, что он снял комнату в одной из рыбацких хижин, намереваясь провести там недели две. Я находил это очень скучным, но уединение по-видимому доставляло облегчение моему другу. Его опасливость исчезла и он больше стал походить на самого себя. Он мог бродить целый день по острову, глядя с высоких скал, опоясывавших весь остров, на большие зеленые волны, с шумом разбивавшиеся о камни внизу.

Однажды вечером – это кажется был третий или четвертый день нашего пребывания на острове мы с Баррингтоном Каульзом вышли перед сном подышать чистым воздухом: наша комната была мала, а простая лампа коптила. Как хорошо помню до мельчайших подробностей помню я все, имеющее отношение к этой ночи.

Надвигалась гроза; на северо-западе собирались тучи; луна была закрыта черной полосой, так что неровная поверхность острова и неугомонное море внизу то заливались светом, то погружались во мрак. Мы стояли, разговаривая, у двери хижины, и я думал про себя, что никогда еще товарищ мой не был так весел со времени своей болезни, как вдруг он пронзительно вскрикнул, и, оглянувшись на него, я увидел при свете луны неописуемое выражение ужаса на его лице. Глаза его были неподвижно устремлены куда-то, как бы прикованы к какому-то приближающемуся предмету; он дрожа протянул свой длинный, тонкий указательный палец.

– Посмотри! – закричал он. – Это она! Это она! Видишь, она идет по краю обрыва. – Говоря это, он судорожно схватил меня за руку. – Вот она, она идет к нам!

– Кто? – вскричал я, вглядываясь в темноту.

– Она-Кэт, Кэт Норзкотт, – кричал он. – Она пришла за мной. Держи меня крепче, товарищ. Не отпускай меня!

– Что ты, старина, – сказал я, хлопнув его по плечу. – Опомнись, ты бредишь; бояться нечего.

– Она ушла! – с облегчением вздохнул он. – Нет, Боже мой! Вот она опять – и подходит все ближе, ближе. Она говорила мне, что придет за мной, и сдержала свое слово.

– Пойдем домой, – сказал я.

Когда я взял его за руку, она была холодна, как лед.

– Ах, я знал это! – вскричал он. – Вот она манит меня. Она кивает мне. Это условный знак. Я должен идти. Иду, Кэт, иду!

Я обхватил его, но он с нечеловеческой силой вырвался от меня и исчез во мраке ночи. Я побежал за ним, умоляя его остановиться, но он бежал быстрее меня. Когда луна вышла из-за облаков, передо мной мелькнула его темная фигура; он бежал прямо, как бы стремясь к какой-то определенной цели. Может быть, это игра воображения, но мне показалось, что я при колеблющемся свете различал впереди него что-то неясное, какую-то расплывчатую фигуру, ускользавшую от него и манящую его все вперед. Силуэт Джона ясно вырисовался на фоне неба, когда он вбежал на невысокий холм, потом исчез, и это был последний раз, когда я видел своего друга живым.

Мы с рыбаками ходили целую ночь с фонарями по острову и осмотрели все углы и закоулки, однако не нашли никаких следов моего бедного погибшего друга. Направление, по которому он бежал, оканчивалось неровной линией зубчатых скал, нависших над морем. Здесь, в одном месте край осыпался и на дерне были следы, похожие на следы человека. Мы легли на край скалы и заглянули вниз, в кипучую пучину двести футов глубиною. Вдруг среди шума волн и свиста ветра раздался страшный, дикий крик.

Рыбаки – это ведь очень суеверный народ, поэтому они уверяли, что это женский смех, и я едва мог убедить их продолжать поиски. Что касается меня, то я думаю, что это вероятно был крик какой-нибудь морской птицы, вспугнутой из своего гнезда светом фонарей. Что бы это ни было, я ни за что не хотел бы еще раз услышать этот звук.

Печальная обязанность, взятая мною на себя – исполнена. Я насколько это возможно просто и точно рассказал историю смерти Джона Баррингтона Каульза и цепь предшествовавших ей событий. Я знаю, для других это печальное происшествие казалось очень обыкновенным. Вот прозаический отчет, появившийся в газете «Шотландец» дня два спустя.

«Печальное происшествие на Майском острове

На Майском острове произошло несчастье. Мистер Джон Баррингтон Каульз, хорошо известный в университетских кругах, как один из самых выдающихся студентов, и удостоенный премии Нейля Арнотта за физику, отправился на отдых в это тихое местечко. Третьего дня вечером он вдруг неожиданно покинул своего друга, мистера Роберта Армитэджа и с тех пор бесследно исчез. Почти наверняка можно сказать, что он погиб, упавши со скал, опоясывающих остров. Последнее время здоровье мистера Каульза было расстроено от переутомления и семейных неприятностей. В его лице университет потерял одного из самых многообещающих своих студентов.»

Мне нечего более прибавить к моему рассказу. Я передал все, что мне известно. Я хорошо понимаю, что многие, обдумав все, что я рассказал, не найдут никакого основания для обвинения мисс Норзкотт. Они скажут, что нет никаких причин для обвинения молодой леди за того, что человек очень впечатлительный от природы после внезапного и тяжелого разочарования вдруг заканчивает жизнь самоубийством. На это я отвечу, что они могут думать, что хотят. Что касается меня, то я приписываю смерть Вильяма Прескотта, Арчибальда Ривса и Джона Баррингтона Каульза этой женщине и притом с такой уверенностью, как если бы я видел, как она заколола их кинжалом в сердце.

Вы, конечно, спросите меня, как я объясняю все эти странные факты. У меня нет никакого объяснения или, скорее, объяснение это смутно и неясно. Что мисс Норзкотт обладала необыкновенной властью над душами, а через души над телами людей, я убежден так же, как и в том, что она употребляла эту власть для дурных и жестоких целей. Что за этим скрывалось что-то еще более жестокое и ужасное – какая-нибудь особенность, которую необходимо было открыть до свадьбы – это можно заключить из опыта трех ее женихов, а то что тайна, открытая им была ужасна, можно заключить из того, что одно упоминание о ней оттолкнуло от нее тех, которые так страстно ее любили. Их последующая судьба была, по-моему, результатом ее мести за их бегство, и они были об этом предупреждены, что видно из слов как Ривса, так и Каульза. Больше я ничего не могу сказать. Я излагаю перед публикой события в такой последовательности, в какой они происходили перед моими глазами. Мисс Норзкотт я с тех пор не видел, да и не желаю видеть. Если тем, что здесь написано, я спасу хотя бы одну человеческую душу от сетей этих ясных глаз и красивого лица, я положу перо в уверенности, что мой бедный друг умер не напрасно.

Content

Артур Конан Дойл
Три мертвых жениха

Часть I

Часть II