Дмитрий Шерих

Невский без секретов. Были и небылицы

Серия «Всё о Санкт-Петербурге» выпускается с 2003 года

Автор идеи Дмитрий Шипетин Руководитель проекта Эдуард Сироткин

© Шерих Д.Ю.,2025

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2025

Предисловие

Невский проспект у нас один. И все же Невских два. Потому что кроме «просто» Невского существует немалая часть проспекта, которую горожане издавна именуют Старо-Невским.

Ох, и неравномерно распределились яркие страницы истории между двумя этими Невскими! С обычным Невским все ясно: одного стоящего здесь Казанского собора достаточно, чтобы написать несколько солидных томов. А разве беднее прошлое Аничкова и Строгановского дворцов, Гостиного двора, Александрийского театра, да еще многих других памятных мест? Главная улица столицы!

Со Старо-Невским сложнее. Вроде бы это тоже столица, но уж больно захолустная. Вот как описывает Старо-Невский середины XIX века знаменитый юрист Анатолий Федорович Кони: «Старый Невский… обстроен окруженными заборами невысокими деревянными домами с большими и частыми перерывами. Никакой из ныне существующих в этой части Невского улиц еще нет. Есть лишь безымянные переулки, выходящие в пустырь». Современной своей застройкой Старо-Невский обязан по большей части концу XIX века, когда Российская империя исподволь клонилась уже к своему закату…

И все-таки на Старо-Невском тоже немало ярких страниц истории. Здесь, например, знаменитый композитор Василий Соловъев-Седой получил первые уроки музыки и написал некоторые свои популярнейшие песни. Здесь народовольцы забили насмерть ломами жандармского полковника Судейкина. По Старо-Невскому шли к Александро-Невской лавре знаменитые траурные процессии. А сама лавра?

В этой книге мы совершим экскурс в историю всего Невского проспекта, обеих его частей. Мы пройдем проспект из конца в начало – от Александро-Невской лавры до Адмиралтейства. Почему именно в таком направлении? Так удобнее и для тех, кто захочет с книгой в руках пройти по Невскому, и для тех, кто собирается читать ее дома. Первым куда проще начать путь от лавры, нежели от истока проспекта (спасибо общественному транспорту), а вторым именно такое направление позволит плавно погрузиться в историю – ведь если в начале нашего пути далеко не каждый дом достоин внимания и шаг наш будет достаточно энергичен, то ближе к концу нам придется подолгу задерживаться у некоторых зданий и перекрестков…

Необходимое примечание. В этой книге собрано только то, что показалось автору самым интересным, ярким, занимательным в трехсотлетней истории Невского проспекта. То, что удивляло горожан прошлого, что попадало в литературу, описывалось историками и журналистами, обсуждалось на вечерах и в салонах; что было тайной, а может, и осталось ею до сих пор – и, вероятно, навсегда.

Автор видит свою задачу в том, чтобы путешествие по главной улице Санкт-Петербурга не было скучным. А потому здесь нет перечня архитектурных стилей, годов постройки зданий и прочей полезной, но сухой информации, которую заинтересованный читатель может почерпнуть в солидных справочниках.

Ну, а прежде чем пуститься в путь, ответим на вполне очевидный читательский вопрос: почему же все-таки солидная часть Невского имеет отдельное название? Дать ответ несложно. Невский с самого начала был проложен по нынешней своей трассе. Но в середине XVIII века властные умы решили вдобавок к имеющейся дороге проложить «новую невскую перспективу» от Лиговки до лавры, по трассе нынешних Гончарной и Тележной улиц. А интересующую нас часть Невского переименовать в «старую невскую перспективу». Потом от преобразовательских планов мало что осталось, но название закрепилось…

Лавра и ее посетители

Невский проспект, как всем известно, берет начало у величественного Адмиралтейства, построенного Андреяном Захаровым, – здания, которое даже скептики признают шедевром мирового зодчества. Завершается же проспект у комплекса строений не менее знаменитого, но в архитектурном плане куда более спорного.

Александро-Невская лавра создавалась на протяжении многих десятилетий. Основанная Петром I как Александро-Невский монастырь, она с первых своих лет стала городской святыней. Особенно после того, как Петр перенес сюда из Владимира мощи святого князя Александра Невского. А со времен Елизаветы Петровны ежегодно 30 августа в лавру шел пышный крестный ход, о котором красочно писала в начале XX века Анна Григорьевна Достоевская:

«Доныне праздник св. Александра Невского считается почти главенствующим праздником столицы, и в этот день совершается крестный ход из Казанского собора в Лавру и обратно, сопровождаемый массою свободного в этот день от работ народа. Но в прежние, далекие времена, день 30 августа праздновался еще торжественнее: посредине Невского проспекта, на протяжении более трех верст, устраивался широкий деревянный помост, по которому, на возвышении, не смешиваясь с толпой, медленно двигался крестный ход, сверкая золочеными крестами и хоругвями. За длинной вереницей духовных особ, облаченных в золоченые и парчовые ризы, шли высокопоставленные лица, военные в лентах и орденах, а за ними ехало несколько парадных золоченых карет, в которых находились члены царствующего дома. Все шествие представляло такую редкую по красоте картину, что на крестный ход в этот день сбирался весь город».

Александро-Невская лавра.

Фото начала XX века

Лавра застраивалась постепенно. Постройки петровских времен были дополнены или заменены новыми. Особенно много поработал для лавры Иван Егорович Старов, автор знаменитого Таврического дворца. Ему принадлежит авторство Троицкого собора, главного лаврского храма, построенного при императрице Екатерине II (на освящении его присутствовали кроме самой монархини ее преемники на престоле – наследник Павел Петрович, великий князь Александр Павлович, а также великий князь Константин Павлович). Старов же поставил Надвратную церковь, которая замыкает перспективу Невского и открывает проход внутрь лавры. Он возвел и невысокие каменные дома, завершающие сам Невский…

Собственно лаврой лавра стала при императоре Павле Петровиче. Но и до этого, разумеется, она была центром церковной жизни столицы. Здесь, в главном монастыре Петербурга, находилась резиденция митрополита. Здесь служили лучшие певчие, и петербургская знать XVIII столетия с наслаждением слушала их пение. Монахи лавры угождали сильным мира сего и на других поприщах, иногда весьма неожиданных. Известно, например, что для императрицы Елизаветы, очень любившей медвежьи пляски, мохнатых танцоров обучал келейник лавры Карпов. В 1754 году он доносил о своих трудах: одного медведя приучил ходить на задних лапах и в платье, а вот «другой медведенок к науке непонятен и весьма сердит».

Вообще жительство лаврских монахов былых времен нельзя назвать особенно уж трудным и полным лишений. Французский путешественник Обри де ла Мотрэ, посетивший Петербург в 1726 году, очутился однажды на монашеском обеде – и подробно описал, как служители церкви настойчиво поили его вином, которое и сами пили без меры.

Не самые светлые впечатления остались от общения с лаврскими монахами и у шведа Карла Рейнгольда Берка, посетившего Россию во времена Анны Иоанновны:

«Монахи – великие невежды, так и не сумевшие мне ясно сказать, что за человек был их патрон или когда он жил… Я спросил одного монаха, говорившего на польской латыни, какими качествами и достоинствами должен обладать святой отец, чтобы быть принятым в столь важный монастырь. Он весьма искренне ответил, что ищут главным образом таких, кто имеет хороший голос для литургии».

Швед и француз – лишь двое из многочисленных гостей лавры. Бывали здесь самые разные посетители. Иногда они задерживались в монастыре надолго – как, например, генерал-адъютант Григорий Потемкин, попавший в опалу у императрицы. По словам историка Бантыш-Каменского, Потемкин «сделался пасмурным, задумчивым, оставил совсем Двор, удалился в Александро-Невский монастырь; объявил, что желает постричься, учился там церковному уставу, отрастил бороду, носил монашеское платье. Так необыкновенный человек этот пролагал дорогу к своему возвышению! Душевная скорбь его и уныние не остались сокрытыми от Двора, возбудили любопытство и жалость оного, и вскоре временный отшельник сбросил черную одежду и явился среди изумленных царедворцев во всем блеске любимца счастья».

А ранним утром 1 сентября 1825 года перед своим дальним путешествием по России в лавру заехал император Александр I. Он отстоял службу в Троицком соборе, потом навестил митрополита и одного из схимников в его келье. И прямо из обители отправился на юг, навсегда покинув Петербург…

Совсем уж неожиданный гость посетил лавру в самом начале XX века, во время Русско-японской войны. Прямо к ректору Духовной академии епископу Сергию, жившему в лавре, явился мужик из Сибири – Григорий Ефимович Распутин. Приезжему удалось обаять епископа, тот поселил мужика в лавре, а затем познакомил с некоторыми влиятельными персонами. Это было начало блистательной карьеры Григория Ефимовича в Северной столице. Карьеры, которая закончится трагически.

Вскоре после смерти Распутина начались революционные перипетии, не обошедшие стороной и лавру. В начале 1918 года, например, группа революционно настроенных товарищей с оружием в руках ворвалась в лавру, чтобы реквизировать ее помещения и имущество. Звонари ударили в набат, грянула стрельба. Одной из пуль был смертельно ранен обратившийся с увещеваниями к солдатам отец Петр Скипетров. Тогда лавру удалось отстоять, но роковые для монастыря события оказались лишь отсрочены во времени.

Вид с северо-запада на Александро-Невскую лавру.

Фото начала XX века

Сначала в лавре запретят хоронить, потом все-таки начнут изымать ценности, а за ними и помещения. В 1922 году состоится публичное вскрытие и осмотр мощей Александра Невского. Присутствовать на нем будут представители воинских частей, предприятий, парторганизаций, митрополит Вениамин. Из тогдашней «Петроградской правды»: «Эксперты определили, что здесь имеются две неполные берцовые кости, одно ребро, остатки от височных костей и ключиц… Верующие разочарованы…»

Серебряный саркофаг мощей был изъят и перевезен в Эрмитаж, а мощи передали в Музей религии (откуда они вернулись лишь в 1989 году – торжественно, с крестным ходом).

В 1933 году путеводитель по Ленинграду сообщит обстоятельства жизни лавры в новых условиях: «При лавре помещались семинария и Духовная академия, в здании которой сейчас разместился Институт народов Севера. Кроме того, в лавре теперь находятся народный суд, Трест общественного питания и районная педагогическая станция (в б. митрополичьих покоях)…»

Кстати говоря, епископ Сергий переживет все эти печальные для церкви события и станет в 1943 году первым после долгого перерыва патриархом Русской православной церкви.

Флейты-пикколо в печальных шествиях

О торжественных шествиях в Александро-Невскую лавру мы уже знаем. Но прославленный монастырь с первых своих лет стал не менее знаменитым некрополем, а потому путь по Старо-Невскому в лавру проделывали и многочисленные «печальные шествия» – погребальные процессии, провожавшие в последний путь горожан.

Всего на кладбищах лавры было погребено около 12 тысяч человек. Людей низкого звания здесь хоронили редко.

В лавре находили последний приют архиереи и монахи, родовитые дворяне и деятели искусства, министры и купцы…

Знакомый уже нам шведский ученый Карл Рейнгольд Берк педантично, но от того не менее красочно увековечил в своих записках одну из траурных процессий. Весной 1736 года хоронили влиятельного царедворца генерал-прокурора графа Павла Ивановича Ягужинского. Берк пишет (да простит нам читатель обширнейшую цитату):

«Процессия из С.-Петербурга к Невскому монастырю была следующей.

1) Рота конной гвардии. Литавры и трубы звучали приглушенно, и офицеры держали шпаги под мышкой.

2) Ингерманландский и Невский пехотные полки с опущенными знаменами и оружием. Ехавшие верхами майоры имели, как и все прочие офицеры, на шпагах флер и – прошу заметить – держали их за острые концы. Музыка играла похоронные псалмы.

3) Три конных фурьера.

4) Два музыканта с приглушенно звучавшими литаврами и двенадцать с трубами, все пешие.

5) Два фенрика, несшие живописное изображение герба Ягужинских с флером и кисеей, которые фестонами свисали вокруг.

6) Лейтенант, несший красное военное знамя.

7) Шталмейстер, за которым вели лошадей – двух убранных радостью и пять – скорбью.

8) Три маршалка, возглавлявших русское и немецкое купеческое сословие. Маршалки и все, отправлявшие при обряде какую-либо должность (даже лакеи), имели длинные трости, а с шляп свисал флер.

9) Два маршалка с восьмым классом русского дворянства. Этот класс состоял из младших офицеров и чиновников коллегий. Ни они, ни шедшее впереди купеческое сословие не имели длинных тростей, но все остальные в процессии, о чем см. ниже, под № 26 и 27.

10) Два майора в должности маршалков.

И) Рыцарь радости, весь с головы до пят в посеребренных доспехах и с обнаженной шпагой в руке. На его шлеме, а также на голове и ляжках лошади были красные султаны.

12) Фенрик с белым знаменем, на котором был вензель графа.

13) Разубранная лошадь радости.

14) Рыцарь скорби, весь в зачерненных доспехах, он шел со шпагой, направленной острием к ногам.

15) Фенрик с черным знаменем.

16) Лошадь скорби, покрытая черным. Все лошади скорби в процессии имели герб и вензель Р. J., нарисованный на листе, который был укреплен сбоку на попоне.

17) 30 церковных певчих. Они и все духовные лица держали в руках восковые свечи, которые, правда, не горели, так как было ветрено.

18) Два полковника, которые были маршалками.

19) Русское духовенство: архиереи, архимандриты и протопопы; все в наилучших одеяниях, часть из них – с кадилами в руках.

20) Три маршалка, из которых один был бригадир, а двое – полковники.

21) Два бригадира, два полковника и два майора, несшие на бархатных подушках рыцарские знаки, а именно: 1) шлем; 2) перчатки; 3) шпоры. Все это серебряное или посеребренное; 4) лента и звезда ордена Св. Александра Невского; 5) Большая цепь и звезда ордена Св. Андрея; 6) начальственный жезл из позолоченного серебра.

22) Три бригадира-маршалка.

23) Четырнадцать кадетов, они волокли покрытые флером партазаны.

24) Катафалк, влекомый шестью лошадьми скорби, гроб на нем был под черным бархатным покрывалом с большим белым атласным крестом, а в углу – герб и вензель. Мне сказали, что покойный был облачен в роскошнейшее парадное одеяние, а если бы он при своей кончине имел полк, то его бы облачили в мундир. Над гробом был черный полог, украшенный серебряным галуном и вышитым графским гербом. Полковники, майоры, генерал-адъютанты и капитаны шли рядом, держась за шнуры. По обе стороны, насколько протянулись катафалк и кадеты, шли слуги с белыми восковыми факелами, на которых были сплетены маленькие гербы и вензеля.

25) Четырнадцать кадетов, как и предыдущие [под № 23].

26) Генерал-майор в качестве маршалка с двумя адъютантами. Этот маршалок вел генерал-лейтенанта де Геннина – единственного присутствующего родственника покойного. Адъютанты, и эти, и ехавшие верхами, имели через плечо перевязи из флера и кисеи.

27) Два бригадира в качестве маршалков. За ними следовали дворяне от первого до пятого класса, то есть высшие военные и гражданские чины. Среди них два иностранных министра, так как остальные хоть и были приглашены, но пришли лишь в дом усопшего.

28) Два маршалка с шестым и седьмым классами, состоявшими из важных чиновников коллегий.

29) Конный фурьер.

30) Запряженные шестеркой лошадей два траурных экипажа, в них и находились две дочери покойного, совершенно закутанные в черное. У каждой в качестве спутницы было по даме.

31) Шествие замыкала рота конной гвардии».

Еще раз автор просит извинения за столь долгую цитату, но уж больно она красочна, да и говорит сама за себя! Шведский ученый даже не пытался скрыть изумление перед роскошью похорон. В родной стране ему, должно быть, видеть такое не приходилось.

Случались, впрочем, и еще более эффектные погребальные процессии! Например, весьма экзотические похороны молдавского князя Георгия Гики, прошедшие весной 1785 года:

«Впереди шествия ехали трубачи, затем шло до сотни факельщиков, за ними несли богатый порожний гроб, за последним шли слуги, держа в руках серебряные большие блюда с разварным сарачинским пшеном и изюмом, на другом блюде лежали сушеные плоды, а на третьем большой позолоченный каравай; затем следовали в богатых молдавских костюмах бояре с длинными золочеными свенами в руках, после них шло с пением духовенство… Затем уже несли тело умершего князя, сидящее в собольей шубе и шапке на креслах, обитых золотою парчою. Тело было отпето сперва на паперти, потом внесено в церковь, и там снята с него шуба, одет саван, и затем умерший был положен в гроб».

А через одиннадцать с лишним лет Старо-Невский видел процессию не менее удивительную. Дело было после восшествия на престол императора Павла I, который решил отдать почести своему убиенному отцу. Гроб с телом Петра III был извлечен из склепа в Александро-Невской лавре, потом останки переложили в новый, богато обитый гроб. 25 ноября 1796 года торжественная процессия доставила по Старо-Невскому в лавру специально изготовленную императорскую корону, которую Павел I возложил на гроб отца. А 2 декабря состоялось шествие еще более впечатляющее: печальная процессия доставила гроб из лавры в Зимний дворец. Кажется, впервые траурное шествие шло по Старо-Невскому в обратную сторону – от лавры.

Этот день запомнился всем горожанам. Полки выстроились от лавры до Зимнего дворца. Как писал Николай Греч, «гвардия стояла по обеим сторонам Невского проспекта. Между великанами гренадерами, в изящных светло-зеленых мундирах с великолепными касками, теснились переведенные в гвардию мелкие гатчинские солдаты в смешном наряде пруссаков Семилетней войны». В тот день был достаточно сильный мороз. Императорскую корону Павел назначил нести графу Алексею Орлову, одному из убийц Петра III. Уверяют, что перед началом процессии граф рыдал в темном углу церкви, не в силах прийти в себя.

Медленное шествие прошло по плану. Потом из Зимнего дворца останки Петра III вместе с останками Екатерины II были перенесены в Петропавловский собор, где их окончательно предали земле.

А в XIX столетии одной из самых заметных стала процессия, провожавшая в последний путь Федора Михайловича Достоевского. Хоронили в лавре и Петра Ильича Чайковского – тоже при стечении десятков тысяч человек, – да и многих выдающихся деятелей русской истории и культуры. Не случайно одно из кладбищ лавры называется ныне Некрополем мастеров искусств.

А некоторые траурные шествия, вошедшие в историю, но не упомянутые в этой главе, мы еще вспомним…

Исторические лица

Пора нам войти в Александро-Невскую лавру: без прогулки по ее некрополям в этой книге не обойтись.

Сегодня в лавре шесть некрополей и усыпальниц, хотя когда-то мест последнего упокоения здесь насчитывалось больше. В лавре действовали полтора десятка храмов, и часть из них использовалась как усыпальницы. Некоторые из храмов до наших дней не сохранились, а какие-то дожили в искалеченном виде – как знаменитая Свято-Духовская церковь, где был погребен генерал-губернатор Северной столицы Михаил Андреевич Милорадович и где отпевали Федора Михайловича Достоевского…

Ну а мы начнем с благополучно существующей и сегодня Лазаревской усыпальницы. Этот храм давно стал усыпальницей, и за всю его историю здесь было похоронено около пятидесяти петербуржцев. В их числе и знаменитая Прасковья Ковалева-Жемчугова, крепостная актриса, ставшая женой графа Николая Петровича Шереметева.

Сохранилось описание ее погребального шествия, пышность которого вряд ли уступала похоронам Ягужинского. За воротами Фонтанного дома Шереметевых приготовлена была «печальная колесница с балдахином», на нее поставили гроб, покрыв его золотым глазетовым покровом. И началось шествие, которое открывали «офицер полицейский верхом и два полицейские офицера пешие». За ними следовали певчие, «двенадцать священников по два в ряд», митрополичий хор и духовные лица с образами, два архиепископа и сам митрополит. Потом ехала траурная колесница, запряженная шестеркой лошадей, а по обеим ее сторонам «шли в черных епанчах, распущенных шляпах с флером 24 человека с зажженными факелами по 12 на стороне…» Неудивительно, что публики на Невском было «многолюднейшее стечение», и полиция принимала все меры, чтобы избежать давки.

В Троицком соборе лавры гроб был установлен на катафалк. А на следующий день после отпевания состоялось погребение в Лазаревской церкви…

Среди похороненных в Лазаревской усыпальнице – и адмирал Александр Семенович Шишков, знаменитый современник Пушкина и его оппонент на литературном поприще. В частности, Шишков много боролся за чистоту русского языка и считал необходимым исключить из него иностранные заимствованния. Вместо слова «аудитория», например, он предлагал говорить «слушалище», вместо «оратор» – «краснослов», вместо «биллиард» – «шарокат», вместо «калоши» – «мокроступы». Адмирал нещадно критиковал писателей, которые «безобразят язык свой введением в него иностранных слов, таковых, например, как моральный, эстетический, сцена, гармония, акция, энтузиазм, катастрофа».

А. С. Шишков

Правда, и у самого Шишкова случались оплошности на этой почве. Современник записал забавный диалог между адмиралом и его коллегой по Российской академии, в которой Александр Семенович числился президентом. Говорили о чистоте языка, и собеседник Шишкова заметил:

– Вы же и сами изволили ввести иноземное слово в Устав Академии!

– Какое?

– Президент.

Шишков помолчал и сказал:

– Так пиши, брат, в скобках «председатель» после слова «президент».

…Похороны Шишкова в лавре собрали много народу. Друг Пушкина Петр Вяземский писал тогда в своей записной книжке:

«Отпевали Шишкова в Невском. Народа и сановников было довольно… Шишков был и не умный человек, и не автор с дарованием, но человек с постоянною волею, с мыслию… герой двух слогов – старого и нового, кричал, писал всегда об одном, словом, имел личность свою и потому создал себе место в литературном и даже государственном нашем мире. А у нас люди эти редки, и потому Шишков у нас все-таки историческое лицо».

Исторических лиц похоронено в Лазаревской усыпальнице немало. Как правило, это члены титулованных семейств – Виельгорские, Дашковы, Строгановы, Шереметевы… В их числе и фельдмаршал Борис Шереметев, и министр юстиции Дмитрий Дашков (еще один друг Пушкина), да и не только они.

Слава муз среди памятников кровавой славы

Лазаревское кладбище (оно же Некрополь XVIII века) получило свое имя от Лазаревской церкви. Захоронения здесь начались еще при Петре I. И кто только не был погребен на Лазаревском в разные годы! Политик Сергей Витте, архитектор Андрей Воронихин, первый генерал-полицеймейстер Петербурга Антон Дивиер, зодчий Иван Старов, адмирал Василий Чичагов, знаменитый «кнутобоец» времен Екатерины II Степан Шешковской, купец и заводчик Савва Яковлев…

Похоронен здесь и командир Преображенского полка генерал Петр Талызин, один из главных заговорщиков против Павла I. Палач ненадолго пережил свою жертву. Павел был убит в марте 1801 года. Талызин же, как свидетельствует журналист пушкинского времени Николай Греч, «умер в мае 1801 года, объевшись устриц. На памятнике его, в Невском монастыре, начертано было: „с христианской трезвостью живот свой скончавшего”. Потом заменили это слово „твердостью”, но очень неискусно…» Надгробие Талызина, кстати, сделано было по проекту Андрея Воронихина.

К числу загадочных захоронений Лазаревского кладбища можно отнести три могилы, появившиеся неподалеку друг от друга в 1770-х годах.

Первое из надгробий обозначало место захоронения 19-летней „Агафьи Ивановой дочери де-Ласкари жены”, умершей 16 августа 1772 года. Это надгробие было отмечено пышной эпитафией, начинавшейся так: «Монумент, которого нежность моя воздвигнула ея достоинству, источнику и свидетелю наигорчайшей моей печали, приводи на память потомкам нашим причину моих слез…»

Второе надгробие находилось над могилой второй жены подполковника де Ласкари, тоже Агафьи Ивановой.

На третьем надгробии были слова: «На сем месте погребена Елена де-Ласкари третья жена…» И снова пышная эпитафия: «Несчастный муж, я кладу в сию могилу печальные остатки любезной жены. Ею лишился благополучия своего, приятельницы и всего того, что бремя жизни облегчает…» Неполных 14 лет от роду, Елена де Ласкари умерла 29 апреля 1773 года. Таким образом, всего за 9 месяцев умерли три жены одного человека, известного в петербургской истории как граф Карбури де Ласкари.

Был ли граф де Ласкари петербургской «Синей бородой»? Вот уж вопрос, на который нет ответа! В биографии этого человека вообще хватает вопросов. Во всяком случае, графом он был сомнительным. Уроженец Греции, де Ласкари прославился не родовитостью, а предприимчивостью. Прибыв на берега Невы, быстро освоил русский язык, сделал карьеру: капитан, подполковник, какое-то время начальник кадетского корпуса. А потом стал одной из ключевых фигур в истории с доставкой из Лахты в Петербург знаменитого Гром-камня – для будущего памятника Петру I.

Впрочем, дальнейшую карьеру графу не дал сделать его характер. Екатерина II однажды написала о нем: «Он неуживчив и притязателен, вечно просит, вечно недоволен… Г. Ласкари в кадетском корпусе ненавидят как лягушку…» Насчет притязательности императрица ничуть не погрешила против истины. Граф никогда не стеснялся приписать себе заслуги своих сотоварищей, и еще до открытия Медного всадника издал в Париже книгу с громким названием «Монумент, воздвигнутый в честь Петра Великого графом Карбури из Кефалонии». Вот так, ни больше ни меньше!

Ну а мы отметим отдельно вот что: все свои дела по Гром-камню де Ласкари сдал зодчему Юрию Фельтену 30 марта 1773 года. Через месяц умерла его юная третья жена. А вскоре граф навсегда покинул Петербург. Интересное стечение обстоятельств! Может быть, все-таки правы современники, намекая: де Ласкари намеренно уморил своих жен, заботясь лишь об их богатом наследстве.

А самым знаменитым из похороненных на Лазаревском кладбище стал, конечно же, Михаил Васильевич Ломоносов, перед могилой которого стоял когда-то Александр Радищев, написавший потом такие полные чувства слова:

«Не столп, воздвигнутый над тлением твоим, сохранит память твою в дальнейшее потомство. Не камень со иссечением имени твоего пренесет славу твою в будущие столетия. Слово твое, живущее присно и вовеки в творениях твоих, слово российского племени, тобою в языке нашем обновленное, прелетит в устах народных за необозримый горизонт столетий… Сие изрек я в восторге, остановись пред столпом, над тлением Ломоносова воздвигнутым. – Нет, не хладный камень сей повествует, что ты жил на славу имени российского, не может он сказать, что ты был. Творения твои да повествуют нам о том, житие твое да скажет, почто ты славен».

Несколько десятилетий спустя сходные чувства испытал на Лазаревском кладбище французский поэт и драматург Ансело, посетивший Петербург в 1826 году:

«Я обойду молчанием множество пышных памятников, посвященных титулованным мертвецам тщеславием живых, но нельзя покинуть эту печальную ограду, не воздав должного канцлеру Михаилу Воронцову, который оставил память о себе, почтив память первого лирического поэта России. Место, где покоится знаменитый Ломоносов, снискавший восхищение соотечественников своими одами, отмечено семифутовой колонной из белого мрамора. Отрадно приветствовать славу невинных муз среди памятников кровавой славы».

Ансело не погрешил против истины, упоминая о Михаиле Илларионовиче Воронцове: надгробный памятник Ломоносову и вправду был сооружен по его инициативе и на его деньги.

В неповторимой перспективе Росси

Твой образ будет, знаю наперед,

в жару и при морозе-ломоносе

не уменьшаться, но наоборот

в неповторимой перспективе Росси.

Иосиф Бродский.

«Похороны Бобо», 1972

О том, что в Петербурге есть улица Зодчего Росси, знают, наверное, все. Но есть в нашем городе и еще один топоним, связанный с именем великого архитектора. Это тоже своего рода магистраль, хоть и совсем маленькая.

Россиевская дорожка идет вдоль северной ограды Лазаревского кладбища. Карл Иванович похоронен рядом с ней. Неподалеку нашли последний приют и другие гении питерской архитектуры – Захаров, Тома де Томон, Кваренги, Воронихин. Блистательное созвездие имен, подлинный пантеон русского классицизма! Но даже в этом созвездии Росси занимает особенное место.

Он родился на исходе 1775 года в Италии, но прожил на родине недолго. Брак его родителей был короток, и Гертруда Росси – балерина по профессии – вышла за своего коллегу, французского танцора и балетмейстера Ле Пика. Потом супруги были приглашены в Россию «первыми танцовщиками». Вместе с ними Карл и прибыл в свою новую отчизну.

Ученичество его началось у другого итальянца – Винченцо Бренна. Росси работал в Павловске и Гатчине, участвовал в постройке Михайловского замка. Набирался опыта. Правда, близость к Бренна чуть было не сыграла с Карлом злую шутку. Когда Павла I на престоле сменил его сын Александр I, тот отправил Бренна в отставку – как же, ведь тот был любимцем отца! Вместе с наставником в отставку отправился и ученик. Но уже через 8 дней (уникальный случай!) Росси был принят обратно на службу. Видимо, уже тогда таланты его были очевидны.

Впрочем, самостоятельно поработать в столице Росси удалось не сразу. Пришлось даже на время отправиться в Москву. Первым его детищем в Москве (да и вообще) стал деревянный Арбатский театр – по отзывам современников, «прекрасный», но, увы, сгоревший во время Отечественной войны 1812 года.

В Москве молодого зодчего заметили. Его начальник сообщал в Петербург, что Росси «по вкусу и прилежанию… обещает со временем быть лучшим архитектором в России». Правда, желчный и осведомленный мемуарист Филипп Вигель называет причиной московских успехов Карла Ивановича вовсе не вкус и прилежание:

«Он был еще красив и молод, когда его отправили в Москву; к тому же был артист с иностранным прозванием. Половины сих преимуществ достаточно, чтобы пользующиеся ими в Москве обретали рай. Кто знает московские общества, тому известно, с какою жадностью воспринимается в них молодость людей разных состояний. Успехи Росси в сих обществах были превыше сил его. Когда он воротился в Петербург, друзья с трудом могли его узнать: до того изменился он в лице, до того истощен был он наслаждениями, может быть, душевными. Никогда силы к нему не возвращались; но сие тем полезнее было для его гения: при изнеможении телесном замечено, что почти всегда изощряется воображение».

Как бы то ни было, в Петербург Росси вернулся в 1814 году. Это было особенное время – пора национального подъема после победы над Наполеоном. Торжественные, строгие формы классицизма как нельзя лучше соответствовали духу времени. Казалось, теперь бы Росси работать и работать! Но нет – пришлось снова начинать почти с нуля. Поначалу его зачислили на фарфоровый и стеклянный заводы, где поручили проектировать вазы, торшеры, люстры и другие предметы прикладного искусства.

«Фарфоровая ссылка» длилась, правда, лишь пару лет. Да и это время Росси сумел потратить с пользой. Восстановил былые связи, выполнил несколько работ в Павловске – словом, напомнил о себе. И В 1816 году был причислен ко двору в качестве первого придворного архитектора с окладом 3 тысячи рублей в год.

С этого времени его постройки идут чередой – всех и не перечтешь. Вот хотя бы некоторые из работ. Реконструировал усадьбу Аничкова дворца и построил близ него павильоны (знаменитые «павильоны Росси» на нынешней площади Островского). Создал дворцово-парковый ансамбль на Елагином острове. Возвел Михайловский дворец (нынешний Русский музей) и переустроил огромную территорию вокруг него. «Переустроил» – слово обтекаемое; стоит привести несколько деталей этого переустройства. Перед дворцом была разбита площадь (ныне площадь Искусств), от нее к Невскому проспекту проложили новую улицу (Михайловскую), а перед дворцом – еще одну улицу, Инженерную. Садовую улицу Росси продлил и связал с невской набережной, а памятник Суворову перенес из глубины Марсова поля к Неве, на нынешнюю Суворовскую площадь…

В 1819 году зодчему был поручен проект, ставший, наверное, главным делом его жизни – реконструкция Дворцовой площади. В ту пору площадь эта была совсем не такой, как сейчас. Против Зимнего дворца стояла пестрая, разношерстная застройка, нисколько не соответствовавшая статусу главной площади империи.

Частные дома были выкуплены. Проект составлен и утвержден. Работы начались.

Сколько пришлось преодолеть трудностей! Семнадцати-метровый пролет арки Главного штаба вызывал сомнения – не рухнет ли? Росси доказал свою правоту, и комиссия признала «полную конструктивную благонадежность» замысла. А сколько сил отняла эпопея с колесницей Гения Славы над аркой! И проект менялся по велению императора, и с конструкцией опять пришлось помучиться. И все-таки главным был результат: площадь, равных которой в мире не сыскать. Гармоничная, единая, торжественная.

Теперь мало кто знает, что Росси окрасил свое здание на Дворцовой совсем не желтой, как ныне, краской. Стены были у него светло-серыми, лепнина – белой, колесница окрашена под бронзу. Сдержанное, но гармоничное сочетание цветов!

И еще один проект, принесший Росси славу. Еще до Дворцовой площади он стал размышлять над другим смелым замыслом – преобразованием обширной местности между Невским проспектом, Садовой улицей, Чернышевым переулком и Фонтанкой. Двадцать планировочных вариантов удалось найти исследователям! Первый родился в 1816 году, последний – в 1834-м, когда все работы близились уже к завершению. Росси удалось не только построить величественный Александринский театр и еще несколько прекрасных зданий: он связал в единое целое две площади и улицу – нынешние площади Островского и Ломоносова и улицу Зодчего Росси. Причем улица получилась вообще уникальной, единственной в своем роде: она вся состоит из двух зданий, высота которых 22 метра. Такова же и ширина самой улицы, а длина ее ровно в десять раз больше – 220 метров.

Увы, этот грандиозный ансамбль обернулся для Росси пирровой победой. Ему и прежде случалось вступать в споры с коллегами, не верившими в его расчеты, идти наперекор начальству – но на сей раз конфликты оказались куда острее. При этом противники Росси заметно превосходили его в придворных и административных талантах. Следствием были два выговора Карлу Ивановичу от самодержца (тот приказал, например, объявить зодчему, что «с крайним удивлением читал рапорт… заключивший в себе грубые и неприличные выражения, и что за сие Вы подлежали бы аресту, но избавляет от оного во уважение болезненного Вашего состояния»).

Александринский театр открылся 31 августа 1832 года. Росси был «уволен от всех занятий» 28 октября – пятидесяти пяти лет от роду.

Он еще работал. Строил, проектировал, ремонтировал собственные здания, участвовал в работе разных комиссий. Но все это было не на уровне его дарований.

Роковой для него стала холера. Эпидемия 1848–1849 годов унесла много жизней: по статистике, заболели тогда 32 326 человек, а умерли 16,5 тысяч. В эту скорбную половину попал и Карл Иванович.

Его похоронили на Волковском кладбище. А через девяносто лет, в 1939 году, прах перенесли на Лазаревское кладбище Александро-Невской лавры.

Александринский театр. Литография 1830–1840 гг.

Здесь лежит Суворов

Благовещенская усыпальница возникла в здании одноименного храма. Наверное, из всех некрополей Александро-Невской лавры этот можно назвать самым элитным.

Здесь был похоронен император Петр III – до того, как гроб с его телом перенесли в Петропавловский собор.

Здесь нашли свой последний приют правительница Анна Леопольдовна и светлейший князь Александр Безбородко, глава Академии художеств Иван Бецкой и дочь Александра I Елизавета, генерал-прокурор Павел Ягужинский и начальник Тайной канцелярии Андрей Ушаков, придворный ювелир Иван Лазарев и фаворит императрицы Елизаветы Иван Шувалов. И, конечно, Александр Васильевич Суворов.

Генералиссимус ушел из жизни весной 1800 года. Это событие прошло незамеченным. Не заметили его при дворе – вернее, сделали вид, что не заметили. Камер-фурьерский журнал не запечатлел следов каких-либо почестей, отданных полководцу.

Благовещенская церковь. Фото начала XX века

Это событие всколыхнуло весь город. Мемуарист писал: «Я видел похороны Суворова из дома на Невском проспекте… За гробом шли три жалких гарнизонных батальона. Гвардию не нарядили под предлогом усталости солдат после парада. Зато народ всех сословий наполнял все улицы, по которым везли его тело, и воздавал честь великому гению России».

И еще, свидетельство другого очевидца: «Улицы, все окна в домах, балконы и кровли преисполнены были народу. День был прекрасный. Народ отовсюду бежал за нами. Наконец мы дошли и ввели церемонию в верхнюю монастырскую церковь… В церковь пускали только больших, а народу и в монастырь не допускали… При последнем целовании никто не подходил без слез ко гробу. Тут явился и Державин. Его предуниженный поклон гробу тронул до основания мое сердце. Он закрыл лицо платком и отошел, и, верно, из сих слез выльется бессмертная ода».

Евгений Болховитинов, автор этих строк, не ошибся. Бессмертные стихи действительно родились – одно из самых проникновенных сочинений Державина. Вернувшись домой с похорон, Гаврила Романович услыхал пение жившего в его доме снегиря, свистевшего военный мотив. И написал полные отчаяния строки:

Что ты заводишь песню военну

Флейте подобно, милый снигирь?

С кем мы пойдем войной на Гиену?

Кто теперь вождь наш? Кто богатырь?

Сильный где, храбрый, быстрый Суворов?

Северны громы в гробе лежат.

Кто перед ратью будет, пылая,

Ездить на кляче, есть сухари;

В стуже и зное меч закаляя,

Спать на соломе, бдеть до зари:

Тысячи воинств, стен и затворов

С горстью россиян все побеждать?

Ответа Державин не нашел. Кутузов еще не стал полководцем первой величины: его час был впереди…

Много позже, уже в XX столетии, Иосиф Бродский обратился к державинским стихам и написал свои – на смерть другого великого полководца России, Георгия Константиновича Жукова.

Воин, пред коим многие пали

стены, хоть меч был вражьих тупей,

блеском маневра о Ганнибале

напоминавший средь волжских степей.

Кончивший дни свои глухо, в опале,

как Велизарий или Помпей.

Сколько он пролил крови солдатской

в землю чужую! Что ж, горевал?

Вспомнил ли их, умирающий в штатской

белой кровати? Полный провал.

Что он ответит, встретившись в адской

области с ними? «Я воевал».

Есть в этом стихотворении и такие строки:

Бей, барабан, и, военная флейта,

громко свисти на манер снегиря.

От похорон Суворова остались и другие меты в русской истории и литературе. Впервые горожане прощались со своим героем – это были уже не просто похороны, а своего рода демонстрация, предтеча многочисленных подобных демонстраций XIX столетия.

Сохранились и исторические анекдоты.

Анекдот первый, пафосный. Когда отпевание Суворова было окончено, следовало отнести гроб наверх; однако лестница, которая вела туда, оказалась узкой. Старались обойти это неудобство, но гренадеры, служившие под начальством Суворова, взяли гроб, поставили его себе на головы и, воскликнув: «Суворов везде пройдет!» – отнесли его в назначенное место.

Анекдот второй, забавный. Суворов умирал на квартире своего племянника графа Хвостова – бесталанного литератора, известного своей плодовитостью. Когда племянник подошел к дяде проститься, тот молвил: «Брось свои стишки, не позорь себя». Хвостов вышел от Суворова, все бросились к нему: «Как он?» Весь в слезах, граф махнул рукой: «Бредит!»

Мастеров собрали отовсюду

Некрополь мастеров искусств звался раньше Тихвинским кладбищем. Открыто оно было в пушкинские годы, а первым похороненным здесь мастером искусств стал Николай Михайлович Карамзин. Потом тут нашли последний приют Гнедич, Жуковский, Крылов, Баратынский, Вяземский. Из Берлина привезли и захоронили на Тихвинском прах Глинки, в 1881 году здесь предали земле тело Федора Михайловича Достоевского.

Вдова Достоевского Анна Григорьевна вспоминала, как к ней явился журналист и общественный деятель Виссарион Комаров и от имени лавры предложил «на ее кладбищах любое место для вечного упокоения моего мужа. „Лавра, – говорил В. В. Комаров, – просит принять место безвозмездно и будет считать за честь, если прах писателя Достоевского, ревностно стоявшего за православную веру, будет покоиться в стенах лавры“… Так как лавра предоставляла выбрать могильное место на любом из ее кладбищ, то я просила В. В. Комарова выбрать место на Тихвинском кладбище, ближе к могилам Карамзина и Жуковского, произведения которых Федор Михайлович так любил. По счастливой случайности свободное место оказалось рядом с памятником поэта Жуковского».

О том, как многолюдна была траурная процессия за гробом Достоевского, вспоминали многие мемуаристы. Участник процессии И. Ф. Тюменев записал в дневнике:

«Невский был буквально запружен народом. Экипажи могли двигаться только на узком пространстве для двух рядов, остальная часть проспекта была занята процессией и толпами народа, сплошною стеною стоявшего по сторонам.

На вопросы некоторых старушек: „Кого это хоронят?“ – студенты демонстративно отвечали: „Каторжника“…

У ворот Лавры гроб встретил лаврский наместник, по слухам, бывший хорошим знакомым покойного. У ворот произошла давка. Говорят, чуть было в тесноте не задавили маленькую дочь Федора Михайловича… Григорович в воротах просил публику не входить в Лавре в самую церковь, так как места едва ли хватит на 2000 человек.

Когда процессия прошла ворота, в них послышались крики, оханье и пр. Это толпа тискалась в ворота…»

А вот слова мемуариста И. И. Попова о самих похоронах:

«В церковь Св. Духа, где отпевали Достоевского, попасть было невозможно. У могилы также были толпы: памятники, деревья, каменная ограда, отделяющая старое кладбище, – все было усеяно пришедшими отдать последний долг писателю. Григорович просил студентов очистить путь к могиле и место около нее. Мыс трудом это сделали и выстроили венки и хоругви шпалерами по обеим сторонам прохода. Служба и отпевание продолжались очень долго… Разошлись от могилы, когда уже были зажжены фонари».

Вскоре после Достоевского на Тихвинском кладбище был погребен Модест Мусоргский. А после того как здесь же нашли последний приют Бородин и Чайковский, кладбище окончательно встало в ряд великих лаврских некрополей.

(Эпизод в скобках. Как раз у могилы Чайковского эсеры-боевики проводили одно из совещаний по поводу запланированного ими убийства министра Плеве. Об этом живо вспоминал Борис Савинков:

«Свидание состоялось на кладбище Александро-Невской лавры, у могилы Чайковского. Швейцер холодно и спокойно обсуждал мельчайшие детали нашего плана. Ему предстояла трудная задача – за ночь он должен был приготовить пять бомб и на утро раздать их метальщикам. Покотилов, как всегда, волновался. Он горячо говорил, что уверен в удаче… Во время нашего разговора, на кладбище, на соседней дорожке неожиданно показался пристав с нарядом городовых. Между могильных крестов замелькали погоны и сабли. В ту же минуту Покотилов вынул револьвер и быстро, большими шагами пошел навстречу полиции. Швейцер спокойно ждал у могилы, засунув руку в карман, где лежал его револьвер. Я с трудом догнал Покотилова. Он обернулся ко мне и шепнул:

– Уходите с Павлом, я удержу их на несколько минут.

Городовые приближались по боковой аллее. Я схватил Покотилова за руку.

– Что вы делаете? Спрячьте револьвер.

Он хотел мне что-то ответить, но в это время полицейские повернули на другую дорожку и стали скрываться из виду. Очевидно, тревога была не для нас…»

Покотилова и Швейцера – да и Савинкова тоже – мы еще встретим в нашей прогулке. И повод для этого будет весьма трагический.)

Перед революцией Тихвинское кладбище никак еще нельзя было назвать Некрополем мастеров искусств. Хотя бы потому, что было здесь 1300 с лишним захоронений, и вокруг могил Достоевского и Чайковского стояли надгробия сотен вполне рядовых петербуржцев, а также горожан известных, но не имевших к искусствам никакого отношения. Например, министра финансов Александра Абазы, или адмирала Петра Рикорда (тот, правда, придумал для русского языка слово «пароход»). Или генерала Ивана Сухозанета, командовавшего картечным расстрелом декабристов.

В 1930-е годы началась реорганизация кладбища. Многие старые надгробия, в том числе Абазы, Сухозанета и Рикорда, были либо уничтожены, либо пущены на стройматериалы. Одновременно на бывшее Тихвинское стали переносить захоронения со многих кладбищ города.

С расположенного в той же лавре Никольского кладбища перенесли, например, прах великого балалаечника Василия Андреева, актрисы Веры Комиссаржевской, художника Бориса Кустодиева, композитора и пианиста Антона Рубинштейна. Со Смоленского – захоронения композитора Дмитрия Бортнянского, художников Ивана Крамского и Архипа Куинджи. С Волковского – поэта Антона Дельвига, балетмейстера Мариуса Петипа. С Новодевичьего – живописца Александра Иванова, композитора Николая Римского-Корсакова с супругой. И это только малая часть перенесенных захоронений…

Так он и появился – Некрополь мастеров искусств. Со своими Композиторской и Пушкинской дорожками, площадкой художников и тремя Актерскими дорогами.

Прерванный полет

«На новом кладбище Александро-Невской лавры течет речка, один из берегов которой круто подымается вверх. Когда почил Иван Александрович Гончаров, когда с ним произошла всем нам неизбежная обыкновенная история, его друзья – Стасюлевич и я – выбрали место на краю этого крутого берега, и там покоится теперь автор Обломова… на краю обрыва…»

В воспоминаниях Анатолия Федоровича Кони речь идет о самом живописном из кладбищ Александро-Невской лавры – Никольском. Многочисленные деревья, извивы речки с ее разной высоты берегами превращают некрополь в подобие ландшафтного парка. Только вот какую поправку нужно сделать к словам Кони: дело в том, что Гончаров покоится ныне на Литераторских мостках Волковского кладбища (его прах перенесли туда в 1950-е годы, проигнорировав отчего-то близлежащий Некрополь мастеров искусств).

Мы уже называли других именитых петербуржцев, чей прах был перенесен с Никольского кладбища. Но и сегодня здесь есть могилы известных журналистов, художников, архитекторов, купцов… Вот несколько имен из числа самых звучных: певица Анастасия Вяльцева, пушкинский соученик барон Модест Корф, знакомый нам живописец Константин Маковский, министр юстиции Дмитрий Набоков, инженер и основатель Обуховского завода Павел Обухов, журналист Алексей Суворин, владелец автомобильной фирмы Петр Фрезе.

В последнее время здесь снова стали хоронить видных горожан – тут покоятся историк Лев Гумилев, первый мэр Петербурга Анатолий Собчак, убитые киллерами вице-губернатор города Михаил Маневич и депутат Госдумы Галина Старовойтова.

Особая часть Никольского – захоронения церковных иерархов и монахов Александро-Невской лавры. В их числе нельзя не назвать трех митрополитов – Антония (управлял столичной епархией в 1898–1912 годах), Никодима (был митрополитом Ленинградским и Новгородским в 1963–1978 годах, считался одним из главных кандидатов в патриархи) и Иоанна (возглавлял епархию в 1990–1995 годах).

Отметим и еще одно обстоятельство: Никольское кладбище стало настоящим пантеоном первых русских авиаторов. Сколько прославленных летчиков начала XX века нашли здесь последний приют! Прославленный Сергей Уточкин, не менее известный Всеволод Абрамович (установивший множество рекордов и совершивший первый в русской авиации международный перелет), печально знаменитый Лев Мациевич, ставший первой жертвой русской авиации…

Лев Макарович Мациевич погиб в Петербурге осенью 1910 года во время показательного полета на Всероссийском празднике воздухоплавания. Журнал «Нива» сообщал тогда своим читателям подробности произошедшего: «Аппарат Мациевича… приняв ненормальное вертикальное положение, стал быстро опускаться вниз. Затем от аппарата отделилась маленькая черная линия и, опережая падавший Фарман, понеслась к земле… Тело тяжко ударилось о землю, отскочило на сажень вверх и снова упало. И все поле ахнуло от ужаса… Тело несчастного авиатора превратилось в мешок переломленных костей… На месте падения образовалась довольно глубокая выбоина, сохраняющая форму человеческого тела».

Похороны летчика состоялись через три дня, участие в траурной процессии приняли тысячи горожан. Надгробие Мациевича было исполнено по проекту талантливого архитектора Ивана Фомина; к счастью, оно сохранилось и поныне.

А вот еще от одного надгробия не осталось сегодня и следа. В 1916 году на Никольском кладбище была погребена Лидия Зверева, первая русская летчица. Одна из тех, кто не словами, а делами двигал женскую эмансипацию вперед.

Для нее авиация была делом всей жизни. «Еще будучи маленькой девочкой, я с восторгом поднималась на аэростатах в крепости Осовец и строила модели, когда в России еще никто не летал». Это слова из автобиографии Лидии Виссарионовны.

А уж когда в России начали летать на аэропланах, Зверева не могла остаться в стороне. Летом 1911 года она начала обучаться в гатчинской авиационной школе. В первый самостоятельный полет отправилась в августе. Летать, правда, в тот раз пришлось недолго: прямо над ней пронесся в небе другой «Фарман», и Зверева ушла на посадку. Самолет проверили, все оказалось исправно, и снова полет – на сей раз минут на двадцать.

Опыт она набрала быстро. Знаменитый летчик Константин Арцеулов вспоминал: «Зверева летала смело и расчетливо… Все обращали внимание на смелые мастерские полеты ее, в том числе и высотные. А ведь в то время не все, даже бывалые летчики, рисковали подниматься на большую высоту».

22 августа 1911 года Лидия Зверева сдала экзамен. А на следующий день получила диплом пилота-авиатора. Так и стала первой летчицей в России.

Летная жизнь ее была полна волнений и неожиданностей. Перед одним из полетов, например, кто-то насыпал в мотор ее «Фармана» железные опилки. Ей повезло, что полет был отменен, а иначе – не миновать бы гибели.

В Риге Зверева летала простуженной, с температурой 39 градусов. «Я не могу обмануть ожидания нескольких тысяч зрителей!» Дул сильный ветер, аппарат опрокинуло и бросило на землю. Летчица получила ушибы, а вдобавок заболела крупозным воспалением легких.

И все равно – она была счастлива. Летала, учила летать других.

Увы, этой счастливой летной жизни у нее было всего пять лет.

Лидия Виссарионовна Зверева умерла совсем молодой – от тифа.

Лейб-медик на Коммунистической площадке

Среди некрополей Александро-Невской лавры особенное место занимает самое маленькое кладбище. Это даже и не кладбище, а площадка в парадном дворе перед входом в Троицкий собор. Именуют ее Коммунистической, потому что здесь покоятся многие партийные и комсомольские работники.

И все-таки первыми в монастырском дворе перед Троицким собором были похоронены совсем не коммунисты. В июле 1917 года в ходе вооруженных столкновений в Петрограде были убиты семь казаков и один солдат, выступавшие на стороне Временного правительства. Похороны погибших были обставлены весьма торжественно: отпевание в Исаакиевском соборе, которое возглавлял митрополит Вениамин, перезвон всех церквей города, а затем процессия в лавру.

Лев Троцкий так описывал события этого дня:

«Церемониал начинался с литургии в Исаакиевском соборе. Гробы выносились на руках Родзянко, Милюковым, князем Львовым и Керенским и с крестным ходом направлялись для погребения в Александро-Невскую лавру. По пути следования милиция отсутствовала, охрану порядка взяли на себя казаки: день похорон был днем их полного владычества над Петроградом».

При новой власти захоронение казаков было фактически уничтожено: его сровняли с землей. (Только в 2002 году на его месте снова установили трехметровый крест.)

А совсем рядом с могилой казаков возникла Коммунистическая площадка. Вначале здесь были погребены участники обороны Петрограда (1919 год), затем – жертвы Кронштадтского восстания 1921 года. Потом свой последний приют нашли здесь погибший агент угрозыска Иван Говорушкин, финские большевики Эйно Рахья и Юхо Аатукка…

Среди похороненных здесь – и Злата Лилина, жена некогда всесильного диктатора Петрограда Григория Зиновьева. Она ушла из жизни 47-летней, в 1929 году – от рака легких. И хотя Зиновьев в ту пору прочно пребывал в опале, похороны Лилиной были многолюдны, а участие в них принял Сергей Миронович Киров.

Появились на Коммунистической площадке и могилы просто известных горожан. Например, академика-языковеда Николая Марра, чьи научные воззрения были публично развенчаны И. В. Сталиным – к счастью, уже после смерти Марра. Или Леонтия Гинтера, бывшего главного инженера 3-й ГЭС города. Именно эта электростанция впервые в истории города подала в дома горячую воду по теплопроводу общего пользования (случилось это осенью 1924 года). Не случайно на надгробии Гинтера, ушедшего из жизни в 1932 году, были выбиты слова: «Пионеру теплофикации в СССР».

А еще на Коммунистической площадке похоронено несколько знаменитых врачей. Хирург и травматолог Герман Альбрехт, чьим именем называется сегодня петербургский НИИ протезирования. Инфекционист, глава Боткинской больницы Глеб Ивашенцов, в честь которого названа одна из выходящих к Старо-Невскому улиц. Прославленный хирург Иван Греков, чье имя известно не только в истории медицины, но в истории литературы – благодаря шуточному поздравительному стихотворению, написанному в его адрес Евгением Шварцем и Николаем Олейниковым:

Я пришел вчера в больницу

С поврежденною рукой.

Незнакомые мне лица

Покачали головой.

Закрутили, завязали

Руку бедную мою.

Положили в белом зале

На какую-то скамью.

Вдруг профессор в залу входит

С острым ножиком в руке,

Локтевую кость находит

Лучевой невдалеке.

Плечевую удаляет

И, в руках ее вертя,

Он берцовой заменяет,

Улыбаясь и шутя.

Молодец профессор Греков —

Исцелитель человеков.

Он умеет все исправить,

Хирургии властелин.

Честь имеем Вас поздравить

Со днем Ваших именин!

Стихи эти были написаны за год до смерти хирурга; он ушел из жизни в 1934-м.

А неподалеку от Грекова нашел последний приют еще один знаменитый хирург, Сергей Федоров. И есть немалая ирония судьбы в том, что он в числе своих коллег оказался погребен на кладбище с названием Коммунистическая площадка. Потому что знаменитым медиком он стал еще до революции, числился лейб-хирургом Николая II и наблюдал за здоровьем больного гемофилией наследника Алексея.

Приходилось Сергею Петровичу выполнять и иные придворные поручения. Когда в начале 1915 года при катастрофе поезда была тяжело ранена и получила перелом бедра фрейлина Анна Вырубова, именно Федоров проводил ее медицинское обследование. Дало оно, среди прочих, один неожиданный результат: Вырубова оказалась девственницей. Учитывая слухи о близости фрейлины с Распутиным, этот факт стал настоящей придворной сенсацией…

Федоров вообще со всей серьезностью относился к феномену Распутина. Священник Шавельский, близкий ко двору, записал свой разговор с лейб-хирургом уже после убийства старца:

«Я, стоя рядом с проф. Федоровым, спрашиваю его:

– Что нового у вас в Царском? Как живут без „старца”? Чудес над гробом еще нет?

– Да вы не смейтесь! – серьезно заметил мне Федоров.

– Ужель начались чудеса? – опять с улыбкой спросил я.

– Напрасно смеетесь! В Москве, где я гостил на праздниках, так же вот смеялись по поводу предсказания Григория, что Алексей Николаевич заболеет в такой-то день после его смерти. Я говорил им: „Погодите смеяться, пусть пройдет указанный день!” Сам же я прервал данный мне отпуск, чтобы в этот день быть в Царском: мало ли что может случиться! Утром указанного „старцем” дня приезжаю в Царское и спешу прямо во дворец. Слава Богу, Наследник совершенно здоров! Придворные зубоскалы, знавшие причину моего приезда, начали вышучивать меня: „Поверил «старцу», а «старец»-то на этот раз промахнулся!” А я им говорю: „Обождите смеяться, иды пришли, но иды не прошли!” Уходя из дворца, я оставил номер своего телефона, чтобы в случае нужды сразу могли найти меня, а сам на целый день задержался в Царском. Вечером вдруг зовут меня: „Наследнику плохо!” Я бросился во Дворец… Ужас! Мальчик истекает кровью! Еле-еле удалось остановить кровотечение… Вот вам и „старец”…»

С 1915 года Федоров находился при царской ставке. В день отречения Николая II он разговаривал с императором, пытался отговорить его от этого шага. Николай был непреклонен…

Удивительно, что после революции Федоров не эмигрировал. И хотя он пережил арест в 1921 году (по делу «Петроградской боевой организации»), затем получил признание и у новых властей: стал заслуженным деятелем науки, удостоился ордена Ленина. И был погребен на Коммунистической площадке.

Что ж, хорошие врачи всегда в цене!

Отправление с Красной площади

Ну вот и пришло нам время покинуть лавру. Наше движение по Старо-Невскому начинается с полукруглой площади, отмеченной памятником Александру Невскому.

Это только кажется, что Красная площадь на свете существует одна – в Москве. В Ленинграде почти тридцать лет имелась своя Красная площадь. Так в 1923 году революционные власти назвали Александро-Невскую площадь перед лаврой. А в 1952-м, в новую политическую эпоху, вернули старое имя в чуть переиначенном виде – площадь Александра Невского.

А вот памятник князю появился на площади совсем недавно и вряд ли ее украсил. У скульптуры, по скромному мнению автора этих строк, одно достоинство – внушительные габариты. Что же до художественной выразительности и динамики, то с этим все плачевно. Кто не согласен, может мысленно сопоставить бронзового Александра, скажем, с Медным всадником…

Площадь Александра Невского. Фото 2004 г.

Но оставим скульптуру – нас сейчас больше интересует транспорт. Тот его вид, который и сегодня присутствует на площади Александра Невского.

Как утверждает один известный историк, в 1902 году состоялся первый в нашем городе пробный рейс троллейбуса, причем прошла машина от Александро-Невской лавры до Благовещенской площади. Все бы хорошо, только вот беда: уважаемый автор самым забавным образом спутал два факта городской истории!

Да, был троллейбус в 1902 году. Его изготовила петербургская фирма Петра Александровича Фрезе, а первую поездку он совершил весной того года. Однако весь его первый пробный «рейс» проходил во дворе фирмы Фрезе в Эртелевом переулке. На обычный грузовик, выпускавшийся этой фирмой, установили вместо бензинового двигателя электрический – и испытания начались! Причем оказались они вполне успешными: первый троллейбус не просто ездил, но и «легко уклонялся от прямого направления, давал задний ход и поворачивался».

А к лавре троллейбусы пошли куда позже. Этот вид транспорта вообще непросто приживался в нашей стране. Никита Хрущев не случайно вспоминал в своих мемуарах, какие были волнения вокруг первой в СССР троллейбусной линии в Москве.

«Когда троллейбусная линия была уже готова и надо было ее испытать, раздался вдруг телефонный звонок от Кагановича: „Не делать этого!” Я говорю: „Так ведь уже испытали”. – „Ну, и как?” – „Все хорошо”. Оказывается, Сталин усомнился, как бы вагон троллейбуса не перевернулся при испытаниях. Почему-то многие считали, что троллейбус обязательно должен перевернуться, например, на улице Горького – на спуске у здания Центрального телеграфа. И Сталин, боясь, что неудача может быть использована заграничной пропагандой, запретил испытания, но опоздал. Они прошли удачно, и троллейбус вошел в нашу жизнь. Тут же ему доложили, что все кончилось хорошо и что этот вид транспорта даже облагораживает город: он бесшумен, работает на электричестве и не загрязняет воздуха. Получился прогрессивный вид транспорта. Сталин одобрил это, и в 1934 г. первая троллейбусная линия начала работать».

В Ленинграде троллейбус появился два года спустя. Первая в нашем городе троллейбусная линия открылась в октябре 1936 года и проходила от Красной площади по проспекту 25-го Октября (он же Невский), улице Гоголя и бульвару Профсоюзов до площади Труда. Всего на маршрут вышли тогда четыре небольшие машины ярославского производства марки ЯТБ-1. И, несмотря на скромные свои размеры, перевезли они за день более 8 тысяч пассажиров.

Хотя первые ленинградские троллейбусы были не слишком совершенны технически, довольно долго они обходились без серьезных аварий. И только на исходе 1937 года случилось первое ЧП: в восемь часов вечера рейсовый троллейбус потерпел аварию у Фонтанки. Причиной было лопнувшее колесо. Водитель не справился с управлением, и «троллейбус опрокинулся на лед реки Фонтанки». Были жертвы.

Но ничто не могло уже остановить развитие нового вида транспорта в нашем городе…

Родившаяся под звон колоколов

Конец Старо-Невского был когда-то прочно отдан во власть церкви. По нечетной стороне – дома Александро-Невской лавры от самой лавры до Золотоношской улицы, по четной – богоугодные заведения и епархиальные ведомства и опять же дома лавры…

Вот и двухэтажное здание под номером 190, как мы уже знаем, было построено по проекту Ивана Старова для Александро-Невской лавры. Иван Егорович оформил выход Невского проспекта на лаврскую площадь двумя двухэтажными домами, которые приносили лавре доход: помещения в них сдавались внаем жильцам и торговцам.

30 августа 1846 года в доме, носящем ныне номер 190, случилось памятное событие, о котором и пойдет речь в этой главе. Что значил в старом Петербурге и в лавре день 30 августа, читатель тоже знает – со слов Анны Григорьевны Достоевской. Именно она и была главной героиней памятного события.

«Мои родители жили в доме, принадлежащем и поныне Лавре, во втором этаже. Квартира была громадная (комнат И), и окна выходили на (ныне) Шлиссельбургский проспект и частью на площадь перед Лаврою. Семья была большая… Жили дружно и по-старинному гостеприимно… Особенно много собиралось гостей 30 августа, так как при хорошей погоде окна были открыты и можно было с удобством посмотреть на шествие, а кстати, и побыть в веселом знакомом обществе. Так было и 30 августа 1846 года. Моя матушка вместе с прочими членами семьи, вполне здоровая и веселая, радушно встречала и угощала гостей, а затем скрылась, и все были уверены, что молодая хозяйка хлопочет во внутренних комнатах насчет угощения. А между тем моя матушка, не ожидавшая так скоро предстоявшего ей „события”, вероятно, вследствие усталости и волнения, вдруг почувствовала себя нехорошо и удалилась в свою спальню, послав за необходимою в таких случаях особою.

Мать моя всегда пользовалась хорошим здоровьем, у ней уже прежде рождались дети, а потому наступившее событие не внесло никакой суматохи и волнения в доме.

Около двух часов дня торжественная обедня в соборе окончилась, загудели звучные лаврские колокола, и при выступлении крестного хода из главных ворот Лавры раздались торжественные звуки стоявшей на площади военной духовой музыки. Лица, сидевшие у окон, стали сзывать остальных гостей, и были слышны восклицания: „Идет, идет, тронулся крестный ход”. И вот при этих-то восклицаниях, звоне колоколов и звуках музыки, слышанных моею матушкою, тронулась и я в мой столь долгий жизненный путь.

Торжественная процессия прошла, и гости стали собираться домой, но их удержало желание проститься с бабушкой, которая, как им сказали, прилегла отдохнуть. Около трех часов в залу, где были гости, вошел мой отец, ведя под руку старушку-мать. Остановившись среди комнаты, мой отец, несколько взволнованный происшедшим событием, торжественно провозгласил: „Дорогие наши родные и гости, поздравьте меня с великою радостью: Бог даровал мне дочь Анну”. Отец мой был чрезвычайно веселого характера, балагур, шутник, что называется, „душа общества”. Думая, что это известие – праздничная шутка, никто ей не поверил, и раздались восклицания: „Не может быть! Григорий Иванович шутит! Как же это возможно? Ведь Анна Николаевна все время была тут”, – и т. д. Тогда сама бабушка обратилась к гостям: „Нет, Гриша говорит правду: час тому назад появилась на свет моя внучка, Нюточка!”

Тут посыпались поздравления, а из дверей выступила девушка с налитыми бокалами шампанского. Все пили за здоровье новорожденной, ее родителей и бабушки. Дамы бросились поздравлять родильницу (в те времена не было докторских предосторожностей) и целовать „маленькую”, а мужчины, пользуясь отсутствием дам, прикончили припасенные бутылки шампанского, провозглашая тосты в честь новорожденной. Таким-то торжественным образом было встречено мое появление на свет божий, и, как все говорили, это было хорошим предзнаменованием насчет моей будущей судьбы».

Судьба Анны Григорьевны и впрямь выдалась нерядовой. И особое место в ее биографии заняла лавра.

«С Александро-Невской лаврой в Петербурге соединены многие важные для меня воспоминания: так, в единственной приходской церкви (ныне монастырской) Лавры, находящейся над главными входными вратами, были обвенчаны мои родители. Сама я родилась 30 августа, в день чествования св. Александра Невского, в доме, принадлежащем Лавре, и давал мне молитву и меня крестил лаврский приходский священник. На Тихвинском кладбище Александро-Невской лавры погребен мой незабвенный муж, и, если будет угодно судьбе, найду и я, рядом с ним, место своего вечного успокоения».

Анна Григорьевна Достоевская скончалась летом 1918 года в Ялте. Время стояло на дворе революционное, отправить тело покойной в Петроград было нереально. Достоевскую похоронили в Ялте. Но полвека спустя, в 1968-м, последняя воля Анны Григорьевны была все же исполнена: прах ее перенесли в лавру и захоронили рядом с могилой мужа.

Obdiratio et oblupatio

Что такое петербургская Духовная консистория, знали до революции все горожане. Этот орган управления столичной епархией имел власть и над обычными мирянами: в его ведении были дела по бракам, разводам, богохульству.

Долгое время консистория помещалась на территории Александро-Невской лавры, а в середине XIX века переместилась на Старо-Невский – в специально построенный для нее дом № 178 (который с той поры не раз перестраивался).

Юрист Анатолий Федорович Кони иронично описывал нравы консистории, «где чинится расставшимися с соблазнами мира монахами своеобразное правосудие по бракоразводным делам, нередко при помощи „достоверных лжесвидетелей”, и проявляется начальственное усмотрение под руководством опытной канцелярии по отношению к приходскому духовенству, вызвавшее весьма популярное в его среде якобы латинское изречение: „Consistorium protopoporum, diaconorum, diatchcorum, ponomarorum – que obdiratio et oblupatio est”…» Перевести эту шуточную латынь можно так: «Консисторские протопопы, дьяконы, дьячки, пономари – обдиратели и облупатели».

Насчет достоверных лжесвидетелей Кони иронизирует не зря. Дореволюционное законодательство допускало разводы лишь по четырем причинам: из-за доказанного прелюбодеяния супруга, из-за неспособности супруга к брачному сожитию (в том лишь случае, если неспособность имела место еще до брака), в случае если супруг был приговорен к уголовному наказанию с лишением всех прав и при «безвестном» отсутствии супруга в течение пяти лет. Нетрудно догадаться, что чаще всего причиной развода становилось прелюбодеяние.

И вот тут обманутые и жаждущие развода супруги сталкивались с серьезной проблемой. Дело в том, что Устав духовных консисторий имел на этот счет четкие указания: «Главными доказательствами преступления должны быть признаны: а) показания двух или трех очевидных свидетелей и б) прижитие детей вне законного супружества, доказанное метрическими актами и доводами о незаконной связи с посторонним лицом». Особо оговаривалось, что «прочие доказательства: письма, обнаруживающие преступную связь ответчика, показания свидетелей, не бывших очевидцами преступления, но знающих о том по достоверным сведениям или по слухам…», могут иметь силу лишь при наличии одного из двух главных доказательств.

О последствиях таких требований закона писал Николай Семенович Лесков: «Лжесвидетельство у приходящих в православные консистории наблюдателей акта совокупления супругов с несоответствующими лицами сделалось повсеместным и притом крайне бесцеремонным. Оно даже поставлено ныне на правильно организованную коммерческую ногу… Никто не может сказать, чтобы это было иначе, и всякий знает, что этому нельзя быть иначе, ибо никто не обращается с своими ласками к женщине так, чтобы другие видели его с нею „в самом акте”, но тем не менее все, кому нужно, обращаются к этой преступной комедии, закрепляемой страшною ложною клятвою именем всемогущего Бога».

И все-таки закон оставался прежним до самой революции. А оттого раз за разом случались ситуации, для кого-то комичные, а для кого-то и трагичные: супруги всеми способами добивались развода, используя при этом все возможные средства.

С консисторскими чиновниками довелось пообщаться на предмет развода и знаменитостям, в том числе Михаилу Глинке и Дмитрию Менделееву. Случай с Глинкой был просто вопиющим: его жена обвенчалась в захолустной церкви с конногвардейцем князем Васильчиковым. Композитор подал прошение о разводе в петербургскую Духовную консисторию. Закон был на стороне Глинки, но князь Васильчиков принадлежал к очень влиятельному тогда семейству. В итоге консистория признала незаконный брак недоказанным и отказала в разводе. Лишь через несколько лет Синод, рассмотрев апелляцию композитора, решил удовлетворить его прошение.

С Менделеевым все было проще. На развод были согласны и он, и его жена. Опытный присяжный поверенный, нанятый супругами, начал с того, что дал секретарю Духовной консистории 500 рублей «вознаграждения за хлопоты». И вскоре развод состоялся. Правда, на Менделеева было наложено шестилетнее покаяние, во время которого он не мог венчаться вновь. Но и здесь все решили деньги. 10 тысяч рублей – и весной 1882 года священник Адмиралтейской церкви обвенчал ученого и его новую жену Анну Ивановну. За что был лишен консисторией духовного сана. Но сан саном, а 10 тысяч в 1882 году – очень большие деньги!

…И все-таки нельзя обозначить деятельность консистории одними словами obdiratio et oblupatio. Это было серьезное заведение, в котором велись финансовые дела епархии, рассматривались важнейшие вопросы церковной жизни столицы, решались судьбы храмов и священников. Наконец, в консистории случались и события иного рода. Летом 1820 года, например, в петербургской Духовной консистории официально перешли из иудейской веры в православие и приняли крещение братья Бланки – Абель (в крещении Дмитрий) и Израиль (в крещении Александр).

Этот случай можно было бы назвать вполне частным, если бы не одна деталь: Александр Бланк приходился родным дедом Владимиру Ильичу Ленину.

Имени митрополита Исидора

В доме № 174 с 1860-х годов помещался Александро-Невский дом призрения бедных духовного звания. Основан он был митрополитом Исидором, управлявшим столичной епархией 32 года (с 1860-го по 1892-й) и пользовавшимся «совершенно заслуженной репутацией очень умного иерарха, отличного администратора и истинного монаха по своей жизни» (свидетельство Сергея Юльевича Витте).

Новое заведение создавалось с одной целью – «чтобы вдовы, престарелые и бесприютные могли найти в нем кусок хлеба». Имелись в виду, конечно, не все вдовы, а лишь вдовы духовных лиц. Да и можно ли было вести речь обо всех, если всего-то в доме содержались 70 пожилых дам!

Митрополит Исидор

Со временем в доме № 174 открылось еще и епархиальное женское училище. Инициатором его создания был тот же митрополит, отчего оно и стало зваться Исидоровским. Потом для училища было отстроено собственное здание – № 176 по Невскому проспекту. Архитектор поставил его с отступом от красной линии Невского, а на самой красной линии возвел высокую двухэтажную часовню со звонницей, увенчанной шатровой крышей (эта часовня была снесена после революции).

В Исидоровское училище принимали дочерей духовных лиц в основном сельского духовенства Петербургской губернии. Дети были из небогатых семей, жили они на Старо-Невском целый год и лишь на каникулы уезжали домой. Городских учениц было заметно меньше.

Епархиальное женское училище.

Фото начала XX века

Одна из питомиц училища, Анастасия Лебедева, написала воспоминания о нем, где живо и подробно запечатлела быт учебного заведения.

«Воспитанницы класса различались по цвету платья (в 1—2-м классах платья (из камлота) были темно-красные (бордо); в 3—4-м – зеленые; в 5-м и 6-м – лиловые; в 7—8-м – серые. В будние дни мы носили черные передники и белые пелеринки (одной из форм наказания, к которой прибегали сравнительно редко, была – „оставить без передника”).

В училище соблюдались строго установленные порядки. К первоклассницам прикреплялись воспитанницы из 5-х классов, они назывались „старшими”, в их обязанности входило помочь на первых порах новеньким во всем: научить заправлять постель, делать метки на белье и обуви в положенном месте, помочь починить одежду, научить завязывать бантик на переднике и др. Все это „старшие” делали обычно охотно и заботливо.

Девочек старше на два года нужно было называть уменьшительными именами: Анечка, Танечка и т. д.

Порядок дня в училище был следующий: в 7 часов (или без пятнадцати семь?) по звонку мы вставали. Примерно в 7 часов 30 минут становились в пары и шли на молитву. В последние годы она проводилась в общей столовой, где стояли уже накрытые к утреннему чаю столы. Молитвы по тетрадке читали по очереди ученицы старших классов. Затем мы выпивали кружку холодного чая, к которому полагались два кусочка сахару и французская булка за 3 копейки (горячий чай мы пили вечером и уже с мягкой французской булкой). После большой перемены начинались уроки до завтрака, состоявшего из каши или куска пирога или черного кофе с ломтем полубелого хлеба. Затем два урока, до обеда. Помню, что всем нам хотелось есть, уносить хлеб в кармане не разрешалось. Только за обедом мы на какое-то время утоляли свой голод (мы могли покупать сласти через служащую девушку, для чего составлялся список такого образца: 1. шоколад, на 5 коп. – такой (указывалась фамилия девочки); 2. ириски, на 5 коп. (фамилия). По этому списку магазин отпускал товар. Большинство из нас, в том числе и я, не могли рассчитывать на эти деньги.

Старо-Невский в начале XX века

Обед состоял из трех блюд. Соблюдались „постные” дни – среда и пятница. По воскресеньям в меню было: суп с мясом, котлеты с пюре и пирожное, на выбор. Готовили вкусно. После вечернего чая, в 5 часов, шло приготовление уроков, затем ужин (из двух блюд, плюс тайком приносились куски хлеба). За обедом и ужином ставились кувшины с квасом. После ужина кто сидел в классе, кто в спальне. Или, переодевшись в халаты, гуляли по коридору с распущенными волосами, чтобы и они отдыхали…

Первый год жизни в училище для меня и для многих был непривычный и тягостный. Из домашнего приволья, жизни на природе мы попадали в обстановку довольно строгого режима, сидения в „четырех стенах”. А какая была дисциплина! Классная дама или ее помощница, дежурившие по дням, находилась с нами неотлучно. На уроках ни повернуть головы, ни разговоров (даже если что-нибудь нужно было спросить), ни подсказок. Достаточно было взгляда классной дамы, чтобы пресечь „нарушение”.

На переменах, правда, мы шумели и бегали беспрепятственно. Единственно, когда мы чувствовали себя в младших классах „свободными”, это когда мы были в бане. Она находилась на нашем дворе. Накинув теплые халаты, с мешками на плечах, где было чистое белье, мы бежали в баню с радостными криками – одни. В бане присутствовала на первых порах только „девушка”, которая могла помочь помыться, а потом и она не приходила. Почему-то в бане мы любили петь. Исполнять наш репертуар в классе или спальне было недопустимо. Пели мы хором, „мужицкими” голосами и во все горло.

Мы фабричные ребята (3 раза),

У нас кудри кудреваты

Есть.

Мы на то кудри кудрили (3 раза),

Чтобы девицы любили

Нас.

Мы подходим к кабаку (3 раза),

Целовальник на боку Спит.

Целовальник наш Артюха (3 раза),

Не люби нашу Варюху —

Раз!

А еще его по брюху (3 раза),

Не люби нашу Варюху —

Два!»

Питомицы Исидоровского заведения учились семь лет, а потом становились учительницами церковно-приходских школ. Они славились своим трудолюбием, что и неудивительно, имея в виду их происхождение и школу.

Дриль и его человеколюбие

В «Жизни Клима Самгина» Максима Горького есть, среди прочих, такая фраза: «Ломброзо все-таки прав: преступный тип существует, а Дриль не хотел признать его из чувства человеколюбия, в криминальной области неуместного». Из упомянутых в этом предложении двух имен современному читателю известно, наверное, одно – Чезаре Ломброзо, знаменитый итальянец, изучавший криминальный мир и составивший на его счет весьма оригинальную теорию. А вот кто такой Дриль, скажут сегодня единицы.

Дмитрий Андреевич Дриль долгие годы прожил на Невском, 166. Ученый, знаменитый на всю Россию криминалист, он пользовался славой настоящего гуманиста. Достаточно сказать, что Дриль возглавлял Товарищество борьбы с жилищной нуждой, построившее в начале XX века на Васильевском острове Гаванский рабочий городок. Мало того, что городок этот был рассчитан на рабочую публику, так еще и культурно-бытовое оснащение его было по тем временам просто фантастическим: в первых этажах работали библиотека с читальней и детский сад, зал для собраний, а также столовая и чайная.

Судьба самого Дриля складывалась не особенно гладко. Он был ребенком, когда разорился его отец, и семье пришлось испытать немало тягот. Вступление на ученое поприще тоже не обошлось без проблем. Дриль написал диссертацию, оказавшуюся на стыке юридической и медицинской наук. То, что случилось в итоге, описал Антон Павлович Чехов:

«У Москвы с Харьковом завелись ученые контры. Город городу нос утер. Известный в Москве Д. А. Дриль представил на рассмотрение нашего юридического Олимпа магистерскую диссертацию „Малолетние преступники”. Наши ученые звезды нашли, что эта диссертация больше медицинская, чем юридическая, и на сем основании возвратили ее магистранту со словами: Неудобно! Впрочем, старайтесь, молодой чеаэк!.. Дриль не пал духом и поехал со своим детищем в Харьков, где оно было признано туземными юристами блестящим, необычайным… О том, что диссертация не юридическая, и разговаривать не стали… Теперь скажите, какой город прав? С какого города г. Дриль должен взыскать путевые издержки, суточные и кормовые за все время прогулки от Москвы до Харькова и обратно? Резкая разница во взглядах на доброкачественность диссертации была бы понятна, если бы Дриль поехал в Сидней или Калькутту, но ведь Харьков не в Австралии и ученые его не индусы…»

Надо сказать, что харьковские коллеги Дриля оказались куда дальновиднее московских: с годами он стал специалистом № 1 в России по малолетней преступности. Не только в теории, но и на практике. Ему старались не перечить даже высокопоставленные полицейские чины; Павел Курлов, одно время начальник Главного тюремного управления, вспоминал о гуманизме Дриля с уважением, хоть и признавал, что взгляды его не разделяет. Гуманизм, человеколюбие Дмитрия Андреевича упоминаются всеми, кто его знал.

А в квартире Дриля на Старо-Невском бывали многие его знакомые, в их числе Петр Францевич Лесгафт и Анатолий Федорович Кони. Возможно, бывал у Дриля и владелец дома № 166, живший здесь же, – купец, крупный строительный подрядчик Пантелеймон Бадаев. Во всяком случае, Пантелеймон Трифонович возвел в столице многие благотворительные заведения и общественные здания и был вообще известен своей «деловой добросовестностью». Так что точки пересечения с Дрилем у него вполне могли найтись.

Нельзя не упомянуть еще одного обитателя Старо-Невского, бывавшего в доме № 166. Это Василий Соловьев-Седой, живший вместе с родителями практически напротив – в доме № 139. В своих воспоминаниях композитор писал:

«Напротив нашего дома на „Старом Невском” был часовой магазин – небольшое пространство, все усеянное тикающими, скрипящими, шипящими, трещащими, шелестящими шумами механизмов… И вдруг: звоны, кукование, звякание, гул, звенящие фрагменты мотивов, исполняемые колокольчиками, – увлекательная музыка механизмов, как-то по-особенному, заманчиво и таинственно волнующая мой уже и тогда чуткий слух. Любил я забраться к часовщику к 12 часам дня: к концерту!»

Справочник «Весь Петербург» позволяет уточнить: этот магазин находился в доме № 166 и принадлежал часовому мастеру Александру Петровичу Тараканову.

Профессор погиб под колесами

Идя по четной стороне Старо-Невского, мы удалились уже от Александро-Невской лавры. Но теперь хочется вернуться немного назад и отклониться от нашего маршрута. Жаль оставлять без внимания некоторые строения, находящиеся неподалеку от Старо-Невского! А для того, чтобы подойти к ним, надо вначале перейти на нечетную сторону проспекта – к тому месту, где от него отходит улица Профессора Ивашенцова.

От Старо-Невского улица идет к Боткинской больнице. Эта лечебница была построена в начале 1880-х на бывшем Александровском (Казачьем) плацу. Место для нового медицинского заведения было выбрано в результате долгих ученых исследований и дискуссий. Особенно прельстило специалистов, что на плацу были достаточно чистый воздух и сравнительно сухие почвы – словом, весьма здоровый по петербургским меркам климат. Подтверждала это и статистика: в Казачьем полку, который стоял здесь, заболеваемость была вдвое ниже, чем в других частях столичного гарнизона!

«Боткинские бараки». Фото начала XX века

Называлась лечебница поначалу Александровской городской барачной больницей, была нацелена на борьбу с инфекционными болезнями и имела в своем распоряжении 300 коек в 22 бараках. Попечителем ее стал знаменитый врач Сергей Петрович Боткин.

С тех времен, кстати, и вошло в обиход словосочетание, которое употребляется доныне: «Боткинские бараки». Пренебрежительный оттенок, который слышен в этих словах, ничем не оправдан. С первых своих дней больница была передовым заведением, в ней работали и водопровод, и электричество (не общепринятые тогда удобства), а система канализации была устроена особым образом: нечистоты из туалетов поступали по трубам в особые котлы, где и обеззараживались кипячением…

Именно Боткинской больнице обязана своим именем улица Профессора Ивашенцова. Потому что Глеб Александрович Ивашенцов несколько лет был главврачом этой лечебницы и оставил о себе добрую память.

Начало его биографии довольно типично для молодых людей его поколения: родившийся в 1883 году, он окончил гимназию, учился на медика, симпатизировал социал-демократам. Дальше уже личное: в японскую войну Ива-шенцов был на фронте, участвовал в работе отрядов Красного Креста. В мирное время много путешествовал – пешком, на велосипеде, по железной дороге и на пароходе. Объехал чуть ли не всю Россию.

Звездный час Ивашенцова пробил в 1922 году, когда он, уже известный инфекционист и терапевт, был назначен главой Боткинской больницы. Хозяйство ему досталось беспокойное: из-за прошедших тяжелых лет больница была в упадке. Ивашенцов сумел не только восстановить ее былой уровень, но и развернуть широкую реконструкцию.

Начало этой реконструкции выпало на 1927 год, когда было заложено новое здание лаборатории. Любопытно, что с тем же годом и с той же лабораторией у Ивашенцова были связаны куда менее приятные переживания. В лабораторном автоклаве служители тайком наварили студня и принялись его есть. Заболели 14 человек, причем у всех нашли один и тот же возбудитель. Тот же самый, который был у недавно поступивших в больницу пациентов. Инцидент в Боткинской больницы имел такой резонанс, что обсуждался даже на съезде бактериологов в мае 1927 года…

Труды и дни Ивашенцова оборвались в конце 1933 года. 9 декабря он шел из своей больницы на ученое заседание и был сбит автомобилем. Травмы оказались несовместимыми с жизнью. А через два года в честь врача переименовали Золотоношскую улицу, носившую свое имя по небольшому украинскому городу Золотоноше.

Короткая песня разлуки

Улица Профессора Ивашенцова упирается в Миргородскую. Если пройти по той влево до самого конца, возвращаясь тем самым к Александро-Невской лавре, мы окажемся в уникальном уголке старого Петербурга. Здесь, на одном из участков бывшего Казачьего плаца, с конца XIX века действовали рядом друг с другом две знаменитые петербургские тюрьмы – Арестный дом и Пересыльная тюрьма.

Арестный дом появился тут первым – между рекой Монастыркой и Переяславской улицей (ныне улица Хохрякова). Проект его составили архитекторы Николай Бенуа и Александр Гешвенд, много сотрудничавшие между собой. 4 января 1881 года «первый в России дом для заключенных лиц по приговорам мировых судей» (такова была функция Арестного дома) открылся.

Напомним: мировые суды рассматривали мелкие гражданские и уголовные дела. Их публикой были хулиганы и мошенники, карманники и скупщики краденого. Поначалу приговоренные отбывали сроки в полицейских участках, но потом решили построить для них специальный Арестный дом.

В советское время здание Арестного дома осталось в тюремном ведомстве, хоть и изменило свои функции: здесь с 1918 года работает больница для заключенных…

Городская пересыльная тюрьма была построена рядом с Арестным домом – на Константиноградской улице (ныне не существующей) – в начале 1890-х годов по проекту Антония Томишко, автора знаменитого здания «Крестов».

В отличие от Арестного дома, контингент которого составляли преимущественно люди низкого сословия или мещане, в Пересыльной тюрьме довелось побывать многим знаменитостям. Обширные воспоминания оставил о ней известный критик ИвановРазумник, сидевший в Пересыльной в 1901 году после студенческих волнений у Казанского собора. Они весьма красочны и известны немногим, так что стоит привести их без особых сокращений:

«Итак – я в тюрьме! – в первый, хотя, как оказалось, к сожалению, и не в последний раз в своей жизни. С любопытством стал я осматриваться.

Пересыльная тюрьма. Фото начала XX века

Большая светлая камера шагов в пятнадцать длиною; широкое, забранное решеткой окно, а из него – далекий вид на сады Александро-Невской лавры и на южные кварталы Петербурга. Двери в коридор нет, ее заменяет передвигаемая на пазах решетка с толстыми прутьями, сквозь которые можно просунуть не только руку, но, пожалуй, и голову. Посередине камеры – длинный узкий стол и две такие же длинные скамьи; несколько табуреток. Вдоль правой стены – двенадцать подъемных коек, вдоль левой – восемь, а в левом углу – сплошная железная загородка в рост человека, за ней – уборная, культурные „удобства” с проточной водой, раковина и кран… Койки – легкие, подъемные: холст, натянутый между двумя толстыми палками, и небольшая соломенная подушка; поднимал и прикреплял к стене свою койку кто хотел. Тепло – паровое отопление. Чисто – ни следа тюремного бича, клопов, им негде было завестись. Чистые стены, выкрашенные масляной краской. Вообще – тюрьма образцовая.

Зато поведение наше в этой тюрьме было далеко не образцовое, с точки зрения тюремной администрации. С первых же дней нашего пребывания мы завоевали себе такие вольности, что тюрьма превратилась в какой-то студенческий пикник. Шум, хохот, хоровые песни гремели по всем камерам; мы отвоевали себе право по первому же нашему желанию выходить в коридор и посещать товарищей в соседних камерах; коридорный страж то и дело гремел ключами, выпуская и впуская нас. На третий день начальству это надоело – и решетчатые двери в коридор были раз навсегда открыты и днем, и ночью; мы могли свободно путешествовать по всему этажу, воспрещено было только спускаться во второй этаж, где сидели курсистки, отвоевавшие себе такие же права. В первый этаж согнали „уголовников”, с которыми мы немедленно вступили в общение, спуская им из окна на веревках и записки, и папиросы, и всяческую снедь.

Чем и как кормила нас тюрьма – совершенно не помню, да это и не представляло для нас ни малейшего интереса: уже на второй или третий день разрешены были неограниченные передачи с воли. Наша камера была особенно богатой, так как в ней оказалось большинство петербуржцев и мало провинциалов. Что ни день, то один, то другой из нас получал богатые передачи от родных и знакомых. Я получал огромные домашние пироги; семья милых друзей, Римских-Корсаковых, присылала мне целые корзины с фруктами – яблоками, грушами, апельсинами, виноградом. Другие товарищи получали столь же обильные дары. Мы осуществили коммунизм потребления: все получаемое складывалось на стол и староста делил на двадцать частей. Но съесть все оказалось невозможным; тогда мы связывали остатки в газетный пакет и спускали на веревочке в первый этаж, уголовникам, откуда тем же путем приходила благодарственная записка…

&lt;…&gt;

Были в камерах и установленные нами самими часы добровольного молчания после обеда – „мертвый час”, когда не разрешалось не только петь, но даже и разговаривать: часы чтения и работы. Книг было передано нам множество, и выбор чтения был большой. В эти часы я сумел написать давно задуманную работу по исчислению конечных разностей – „на воле” все не хватало времени для этого… Но надо правду сказать, что мы плохо соблюдали поговорку – делу время, а потехе час, предпочитая, наоборот, предоставлять час делу, а остальное время отдавать потехе. В самой большой камере, так называемой „восточной”, устраивались из столов настоящие подмостки для театра, где почти каждый вечер давались импровизированные представления, концерты, скетчи. Иногда представления заменялись докладами и лекциями на разные темы, с последующим горячим обменом мнений. Я повторил тут свой доклад „Отношение Максима Горького к современной культуре и интеллигенции”; доклад вызвал много споров, и слухи о нем докатились до второго этажа. Курсистки послали делегацию к начальнику тюрьмы с просьбой, чтобы и им была дана возможность прослушать этот доклад. Разрешение было дано, и вот в какой курьезной обстановке он состоялся. В назначенный для него день к семи часам вечера всех курсисток „уплотнили” в самой большой камере второго этажа, входную решетку задвинули и заперли, а в коридоре перед нею поставили столик и стул для докладчика. Начальник тюрьмы пришел за мной, привел меня во второй этаж – и сам присутствовал на чтении моего доклада, хотя и не принял участия в последовавших прениях… Да, много курьезного было в нашей тюремной жизни!

Любители карт „винтили” с утра и до вечера. Был устроен „общекамерный шахматный турнир Пересыльной тюрьмы”, в котором приняло участие после строгого предварительного отбора пятнадцать человек: играя тогда в первой категории, я легко выиграл все 14 партий подряд и получил приз – красиво разрисованный диплом на звание „шахматного тюремного чемпиона”…

Да, нечего сказать, „тюрьма”!»

К последнему восклицанию Иванова-Разумника можно только присоединиться. И задуматься: а если бы не столь вольготно чувствовали себя молодые люди в заключении, если бы власть вообще вела себя жестче – глядишь, и ситуация могла бы сложиться в стране иначе. И обошлось бы, может, без крови первой и других русских революций.

Кровь первой революции имеет, кстати, к истории Пересыльной тюрьмы самое прямое отношение, потому что повел народ к Зимнему дворцу поп Гапон – Георгий Аполлонович Гапон, священник церкви мученика Михаила, находившейся в Пересыльной тюрьме.

После революции Пересыльная тюрьма на Константино-градской долго сохраняла свое назначение: а как же, ведь местоположение удобное – неподалеку от железной дороги. Кто тут только не перебывал! В 1938-м, например, здесь какое-то время сидел Лев Гумилев, а на свидания к нему приходила Анна Ахматова. Об этом есть строки в воспоминаниях еще одного сидельца Пересыльной, политзаключенного Юрия Борисовича Люба:

«Анна Андреевна пришла во всем черном и с черным кружевным платком на голове. Она непрерывно плакала, прикладывая платочек к глазам. А Лева, пытаясь привлечь ее внимание, громко кричал: „Мама! Мама! Перестань плакать!.. Мама, у меня носки порвались, принеси мне, пожалуйста, носки!” Продолжая плакать, мама, горестно вздыхая, глубокомысленно изрекла: „Ах, Левочка, – не в носках счастье…” <…> Вот уж, воистину, от смешного до трагического – один шаг!..»

Вспомним и другое ахматовское о тех же временах:

Это было, когда улыбался

Только мертвый, спокойствию рад.

И ненужным привеском болтался

Возле тюрем своих Ленинград.

И когда, обезумев от муки,

Шли уже осужденных полки,

И короткую песню разлуки

Паровозные пели гудки…

Но даже в эти суровые годы режим в Пересыльной тюрьме был мягче, чем в иных тюрьмах. Об этом свидетельствует тот же Люба, успевший побывать и в «Крестах», и в Доме предварительного заключения:

«Режим в пересыльной тюрьме оказался гораздо более демократичным, чем в „Крестах” или в ДПЗ. Все коридорные здесь были заключенными. Конечно, не из „врагов народа” – бытовики. Камеры, как и во всех тюрьмах тогда, были набиты до отказа, но строгой изоляции не было. Утром на время оправки их не закрывали, днем можно было попроситься у дежурного сходить в гости к знакомому в чужую камеру. Только на время вечерней поверки полагалось всем быть на своих местах. Отсюда можно было писать письма и получать их. Бумага и конверты продавались в ларьке. Их можно было выписать так же, как продукты и курево, на присылаемые с воли деньги. А главное – здесь разрешались свидания».

Конечно, не вольница времен Иванова-Разумника, но все-таки!

…А сегодня тюремное здание принадлежит Котлотурбинному институту имени Ползунова.

Дети, бегущие от трамвая

Дом № 147, как еще убедится читатель, оставил совершенно особый след в истории Старо-Невского и в летописях сразу двух важнейших видов искусства – живописи и литературы. Начать стоит с мастера кисти Константина Маковского, чьи картины до нынешнего дня уходят на западных аукционах за огромные деньги. Художник некоторое время обитал на Невском, 147.

Архитектор Леонтий Бенуа так отзывался о живописце: «человек он был огромного дарования…» И тут же, через запятую, продолжал: «…но по природе – хлыщ и до невероятия легкомысленен».

Быть может, Бенуа был просто необъективен, ведь судьба однажды столкнула его с Маковским лицом к лицу. Это случилось в 1883 году, когда художник предложил богачу Нечаеву-Мальцеву свои услуги для создания нового плафона в доме.

«Мальцев послал меня к Маковскому. Я говорил с ним, и мы установили 20 000… Когда же Маковский сам явился к заказчику, то поднял цену до 30 000 рублей… Мальцев озлился на него, отдал заказ Семирадскому и, по-моему, не прогадал. Когда я потом встретился с Маковским, то заметил, что нельзя, сговорившись, менять цену, – он мне ответил: „Мне казалось, что Мальцеву все равно, отчего не содрать с таких людей лишнее”. К сожалению, многие так смотрят: где можно – дери. Маковский пережил свою моду. Он написал потом плафон в доме барона Дервиза. По-моему, отвратительно…»

Каким бы ни был тот плафон, на счету Маковского значились и вполне успешные произведения. Его картина «Дети, бегущие от грозы» печаталась в школьных учебниках еще и в советские времена. Особенно славился Константин Егорович портретами – в том числе портрет усопшего Александра П, на котором он «педантически скопировал все пятна от осколков бомбы». Светские заказчики были убеждены, что Маковский создаст эффектный и блестяще исполненный портрет, на котором представит их в наилучшем виде. Заказы сыпались поэтому один за другим, принося хорошие доходы и возможность жить по-аристократически.

Всему этому благополучию положил конец несчастный случай – уже в ту пору, когда Маковский обитал на Васильевском острове. В сентябре 1915 года Константин Егорович ехал на пролетке по Большому проспекту Петроградской стороны. Внезапно лошади испугались и понесли. Несмотря на все усилия извозчика, у дома № 59 экипаж столкнулся с шедшим на полном ходу трамваем и опрокинулся. Травмы пассажира оказались весьма тяжелыми, спасти его не удалось. Через пять дней по Старо-Невскому прошествовала очередная печальная процессия: тело Маковского везли в Александро-Невскую лавру. Мимо дома, в котором он когда-то жил.

Отдельно лежащий хвост

Осенью 1910 года в мансарду дома № 147 въехали новые жильцы. Они не были особо состоятельны, а потому обживать свою новую четырехкомнатную квартиру стали с оглядкой на расходы. Привезли старую мебель из деревни, сэкономили на обоях. «Мы воспользовались советом нашего приятеля известного театрального художника Судейкина, купили дешевые коридорные обои, оклеили этими пестроклетчатыми обоями одну комнату, на другую комнату использовали их оборотную сторону, а в третьей и четвертой кистью изменили рисунок обоев».

Это воспоминания хозяйки квартиры Софьи Дымшиц-Толстой. Мужем ее был граф Алексей Николаевич Толстой, в ту пору уже известный писатель.

Несмотря на скромный достаток, Толстые вели открытый образ жизни. Ежедневно к ним сходились друзья, бывали здесь и многие известные гости – литераторы, музыканты, художники. Забавное свидетельство можно найти в строчках Анны Ахматовой об Осипе Мандельштаме: «Второй раз я видела его у Толстых на Старо-Невском, он не узнал меня, и Алексей Николаевич стал его расспрашивать, какая жена у Гумилева. И он показал руками, какая на мне была большая шляпа. Я испугалась, что произойдет что-то непоправимое, и назвала себя».

Не ленились хозяева устраивать развлечения – например, праздничные балы или маскарады. Расходов на них шло немного, зато удовольствия и веселья было хоть отбавляй.

Впрочем, один из таких праздников обошелся Толстым весьма дорого. Причем не в финансовом отношении.

Началась эта история в дни празднования Нового 1911 года. Критик Константин Эрберг вспоминал, что «тогда наступил период домашних маскарадов». Свой новогодний маскарад был у Алексея Толстого, а еще один устраивался у знаменитого поэта Федора Сологуба и его жены Анастасии Чеботаревской. Поскольку Чеботаревская славилась как дама энергичная и любительница всяких затей, Толстые попросили ее об одолжении – раздобыть им для маскарада обезьянью шкуру.

Чеботаревская просьбу исполнила.

Оба маскарада благополучно состоялись, а сологубовский запечатлел Эрберг:

«Друзья приходили, кто в чем хотел, и вели себя, как кто хотел. Помню артистку Яворскую (Барятинскую) в античном хитоне и расположившегося у ее ног Алексея Николаевича Толстого, облаченного в какое-то фантастическое одеяние из гардероба хозяйки; помню… Ремизова, как-то ухитрившегося сквозь задний разрез пиджака помахивать обезьяньим хвостом».

Писатель Алексей Ремизов неспроста помахивал обезьяньим хвостом: была у него такая игра в «Обезьянью Великую и Вольную Палату». Эту вымышленную организацию придумал он сам, себя числил обезьяньим царем Асыкой и назначал себе подданных, выдавая им собственноручно разрисованные грамоты с громкими титулами. Ахматова, Розанов, Александр Бенуа, Андрей Белый, Замятин – кто только не состоял в членах этой палаты!

Но вот откуда у Ремизова взялся обезьяний хвост? Через несколько дней Анастасия Чеботаревская узнала ответ: это был хвост от той самой шкуры, раздобытой ею для Толстых.

И началась переписка! Чеботаревская – Толстому, Толстой – Сологубу, Чеботаревская – Ремизову, Ремизов – Чеботаревской. Вот ответ последнего:

«Многоуважаемая Анастасия Николаевна!

Я очень понимаю Ваш гнев и негодование. Пишу Вам подробно, как попал ко мне хвост. 2-го я пришел к графу А. Н. Толстому… На диванах разбросаны были шкуры. Среди шкур я увидел отдельно лежащий длинный хвост. Мне он очень понравился. Я его прицепил себе без булавки за штрипку брюк и уж с хвостом гулял по комнате.

&lt;…&gt;

Уходя от Толстого, попросил я дать мне хвост нарядиться. Толстой обещал захватить его к Вам, если я прямо пойду к Вам. 3-го я зашел к Толстому, получил от него хвост, прицепил его без булавки и поехал к Вам.

У Вас, когда надо было домой, я снял хвост и отдал его Алексею Николаевичу.

Я взял хвост таким, каким мне его дали. Я его не подрезывал. С вещами я обращаюсь бережно… Очень все это печально».

Ремизов сумел отвести от себя обвинения, и весь гнев Чеботаревской с Сологубом обрушился на Алексея Толстого. Как вспоминал Николай Оцуп, «Сологуб, недополучив хвоста, написал Толстому письмо, в котором назвал графиню Толстую госпожой Дымшиц, грозился судом и клялся в вечной ненависти. Свою угрозу Сологуб исполнил, он буквально выжил Толстого из Петербурга».

Скандал и вправду длился долго. В конце концов Алексей Толстой покинул Северную столицу и обосновался в Москве. А все из-за хвоста!

Ехали медведи…

И еще один жилец дома № 147, безусловно, достоин нашего внимания. Лев Моисеевич Клячко жил здесь перед революцией и в первые послереволюционные годы. Известный журналист, глава Петроградского общества журналистов, он успел посотрудничать во множестве изданий – либеральных, радикальных, еврейских. Выступал он чаще всего под псевдонимом Львов. Писатель Исай Рахтанов вспоминал о Клячко: «Какой колоритной и неповторимой фигурой был этот человек! Судите сами: себя он называл „королем русских репортеров” и хвастался тем, что однажды дал в газету информацию о секретнейшем совещании двух императоров, Николая II и Вильгельма II, происшедшем в финских шхерах на борту императорской яхты „Штандарт”, куда он пробрался одному ему ведомым путем…»

А вот из воспоминаний Корнея Чуковского о Клячко:

«Я познакомился с ним в 1907 году, работая в литерат. отделе газеты „Речь”. Он был репортером, „королем репортеров”, как говорили тогда. Казался мне вульгарным, всегда сквернословил, всегда рассказывал анекдоты, острил – типичный репортер того времени. Выделяла его из их толпы только доброта. Так как по своей должности он часто интервьюировал министров, да и видел их ежедневно (в Думе и в министерствах), к нему всякий раз обращались десятки людей, чтобы он похлопотал о них. И он никогда не отказывал. Жил он тогда на Старо-Невском. Я однажды ночевал у него и был свидетелем того, как его квартиру с утра осаждают всякие „обремененные и трудающиеся” – и он каждый день от 9 до 11 принимал их всех, – и брался хлопотать обо всех. Причем был бескорыстен (до грубости); выгнал одного пожилого просителя, котор. предложил ему вознаграждение».

Дом № 147. Фото 2004 г.

В ту пору Чуковский еще не знал, что Клячко сыграет в его жизни особенную роль. В 1921 году Льву Моисеевичу, жившему все здесь же, на Старо-Невском, пришло в голову основать издательство «Радуга». Ссуду на это дело дал родственник, который помог и настоятельным советом: издавать «Библиотеку еврейских мемуаров». Посыпались десятки рукописей, которые активно правились и готовились к печати. В этой работе активно участвовал и Чуковский, «я сильно голодал, семья была большая, и я охотно пошел в поденщики…»

А потом случилось вот что:

«Когда у Клячко был семейный праздник (кажется, именины одной из дочерей), он немного выпил и был в благодушнейшем настроении, я прочитал ему две свои сказки, которые написал тем летом на Лахте (наряду со статьей: денежная тема в творчестве Некрасова): „Мойдодыра” и „Тараканище”. Не успел я закончить чтение, как он закричал, перебивая меня:

– Идьет! Какой идьет!

Я смутился.

– Это я себя называю идьетом. Ведь вот что нужно издавать в нашей „Радуге”! Дайте-ка мне ваши рукописи!

И он стал читать их, захлебываясь и перевирая слова. На следующий день он знал их наизусть и декламировал каждому, кто приходил к нему. „Ехали медведи на велосипеде”…

Его энтузиазм был (нужно сказать) одиноким. Те, кому он читал мои сказки и кому, по его настоятельному желанию, читал я, только пожимали плечами и громко высказывали, что Клячко свихнулся… Он и вправду казался одержимым: назначил обеим моим книжкам „огромный” по тому времени тираж – 7000 экз. – и выпустил их к Рождеству 1921 года (или чуточку позже). Когда я привел к нему Маршака, тогда же, в самом начале 1922 года, он встретил его с восторгом, как долгожданного друга, издал томик его пьес и был очарован его даровитостью. Помню, как он декламирует:

На площади базарной, На каланче пожарной – упиваясь рифмами, ритмом, закрывая глаза от удовольствия. В качестве газетного репортера он никогда не читал никаких стихов. Первое знакомство с поэзией вообще у него состоялось тогда, когда он стал издателем детских стихов – до той поры он никаких стихотворений не знал».

Лев Клячко на стихах Чуковского не разорился. Он встал на ноги, сменил квартиру, начал издавать одну книгу

за другой. Всего он выпустил их в свет около четырехсот, в том числе:

– «Бармалей» и упомянутые «Мойдодыр» с «Тараканищем» Корнея Чуковского.

– «Пожар», «Загадки», «Вчера и сегодня», «Книжка про книжку» и другие книги Самуила Маршака.

А еще в «Радуге» состоялся дебют Виталия Бианки. С издательством сотрудничали Николай Асеев и Борис Житков, Агния Барто и Валентин Катаев, Осип Мандельштам и Евгений Шварц…

И как были иллюстрированы книги «Радуги»! Их оформляли Мстислав Добужинский и Борис Кустодиев, Кузьма Петров-Водкин и Юрий Анненков, многие другие замечательные мастера. Главным художником издательства был Владимир Лебедев. Издания «Радуги» и сегодня воспринимаются как настоящий праздник для глаз!

Восемь лет работало издательство Льва Клячко. И только в 1930 году, когда государство создало для частников неблагоприятные экономические условия, «Радуга» обанкротилась и прекратила свое существование.

Четыре года спустя ушел из жизни и сам Лев Клячко.

Мало воспитанный, но с громадным талантом

Мы уже знаем, какие пышные траурные процессии проходили по Старо-Невскому проспекту. Иногда в числе участников таких процессий были высшие чины Российской империи и члены августейшей фамилии. Это если провожали в последний путь людей видных, приближенных ко двору. Такие проводы состоялись, например, в 1915 году, когда на Лазаревском кладбище лавры был похоронен Сергей Юльевич Витте, бывший российский премьер-министр и человек вообще очень влиятельный.

Дом № 141. Фото 2004 г.

А мемуары Витте, написанные им незадолго до кончины, заставляют нас вспомнить о еще одной странице истории Старо-Невского. Здесь тоже фигурируют августейшие особы, включая самого государя императора Николая II. Причем все они не просто бывали на Старо-Невском проездом, но и специально заворачивали в стоявший здесь «огромный сарай, выстроенный из железа и стекла». Адрес этого строения обозначен был в справочниках так: Невский, 141–145.

…После смерти императора Александра III некоторые его сподвижники задумались об увековечении памяти монарха. Особенно озабочен этой темой был Витте. Размышлял он следующим образом: «Так как Россия в те времена, в особенности до 17-го октября 1905 года, находилась под полным гипнозом крайне либеральных идей, то, само собой разумеется, что со смертью современников Императора Александра III никто бы не подумал о сооружении памятника». А раз так – надо было поспешить, чтобы не упустить время.

Со своей идеей Витте вышел к Николаю II, сыну покойного Александра. Молодой монарх предложение одобрил сходу, да и место для памятника было найдено легко: у Николаевского (ныне Московского) вокзала, откуда начиналась Транссибирская магистраль (Александр 111 считался ее августейшим основателем).

Устроили конкурс проектов. Победителя выбирала царская семья, и оказался им миланский скульптор Паоло Трубецкой, незаконнорожденный сын князя Трубецкого. «Огромного роста, с длинными мускулистыми руками, как у рабочего, с крупными некрасивыми чертами лица», так описывал его другой известный ваятель, Илья Гинцбург, в своих мемуарах. И продолжал: «Он показался мне неуклюжим, грубым и, кроме того, самоуверенным. Однако, когда я с ним разговорился, то обнаружил в нем и доброту, и простодушие, и искренность, и детскую наивность; даже наружность его стала мне казаться более приятной и даже интересной».

Трубецкой был человеком неоднозначным, и об этом свидетельствует не только Гинцбург. Тот же Витте писал о Трубецком: «из разговоров с ним можно было убедиться, что он человек почти совсем необразованный и даже весьма мало воспитанный, но с громадным художественным талантом».

Да, необразованностью своей Трубецкой даже гордился, уверял, что таланту лишние знания и начитанность не нужны. А насчет малой воспитанности… Конечно, своим заказчикам Трубецкой мог показаться мало воспитанным, ведь он выставлял им массу самых разных условий, нацеленных на одно: работать в максимально удобных условиях. Прежде всего речь пошла о постройке специальной мастерской с квартирой при ней. Место для этого нашли на Старо-Невском, на участке 141–145, принадлежавшем тогда итальянскому мастеру Карлу Гвиди, сделавшему немало мраморных надгробий для питерских кладбищ.

У Трубецкого на Старо-Невском перебывали многие видные жители столицы: всем хотелось взглянуть на будущий памятник. И не только он вызывал любопытство. Вот что пишет Илья Гинцбург:

«Я стал бывать в мастерской Трубецкого и увидел там живых медведя и волка, о которых ходило по городу много анекдотов… Тут же была и литейная мастерская для отливки из гипса и бронзы, а также небольшая квартира Трубецкого, в которой кроме него помещались также волк и медведь; вскоре там поселилась и его жена, шведка… Я заинтересовался отношением Трубецкого к зверям. Трогательным было его ухаживание за ними; он нежно ласкал их, тратил на них много средств и времени…»

Но что же императорская семья?

«Во время работы, когда работа была почти что кончена, то как Его Величество, так и Его Августейшая Матушка несколько раз приезжали осматривать памятник. Я всегда присутствовал при этом осмотре, и Их Величества высказывали свое удовлетворение работою князя. Его Величество никаких указаний не делал, а Ее Величество несколько раз указывала на различные недостатки в фигуре Императора, в его лице, которые князем Трубецким были исправлены; в конце концов, когда была сделана модель в настоящем виде, то как Императором, так и Императрицей-Матушкой модель была вполне одобрена».

Это снова свидетельство Витте. Но были и другие мнения о создающемся памятнике.

«Памятник осматривать приезжал также и почетный председатель Академии художеств великий князь Владимир Александрович, брат покойного императора. Он сначала относился к работе князя Трубецкого крайне критически и даже мне во дворце как-то раз сказал, что он никогда не дозволить выставить памятник, вылитый по модели князя Трубецкого, так как это представляет собою карикатуру на его брата, а не его брата, но затем великий князь Владимир Александрович еще несколько раз приезжал осматривать памятник и при последнем осмотре сказал, что памятник этот или модель представляет некоторые недостатки, но что, в конце концов, в нем что-то есть такое, которое заставляет его примириться с этим памятником».

«Что-то такое» в памятнике и вправду было. Трубецкой создал одну из самых впечатляющих конных статуй в истории мирового искусства. А что до карикатуры, то здесь великий князь не был далек от истины. Именно так оценили скульптуру многие современники Трубецкого, например Илья Ефимович Репин. «Великим торжеством русского искусства» назвал работу Трубецкого популярный тогда журнал «Золотое руно». Правда, не менее известный в начале XX века художник Владимир Маковский (брат Константина Егоровича) думал иначе: «Это издевательство, глумление над всем народом. Невежественный, без всяких знаний дилетант не смеет браться за работу монументально-исторического характера».

Памятник императору Александру III. Фото начала XX века

К счастью, Трубецкой посмел. Работа над памятником завершилась в 1909 году. До этого Трубецкой успел вывезти и «примерить» на Знаменской площади гипсовую модель монумента в натуральную величину, сделанную в мастерской Гвиди, сумел учесть многие замечания высочайших критиков. Переделал пьедестал: вместо гранитной скалы с закругленными краями поставил статую на «нечто в род катакомбы, четырехугольного ящика». Газеты потом назвали этот постамент «розовой бонбоньеркой»…

Памятник открывали торжественно, участвовал в этом событии сам Николай II. Об этом, впрочем, как и дальнейшей судьбе памятника, уместнее будет рассказать попозже, уже на самой Знаменской площади…

Певец России в доме «России»

Внушительный дом № 139 принадлежал до революции известному на всю страну страховому обществу «Россия». Однако в историю он вошел совсем по другой причине. Именно здесь родились и жили сразу два знаменитых российских музыканта – композитор Соловьев-Седой, а также критик и композитор Борис Асафьев.

К слову сказать, в этом доме на Старо-Невском Соловьев-Седой и стал «Седым». Хотя родился в Петербурге весной 1907 года просто Василий Соловьев. Отец его, Павел Павлович, служил в доме № 139 сначала швейцаром, а потом старшим дворником. Семья обитала, как сказали бы теперь, на служебной квартире – в дворницкой, в первом этаже, за аркой налево. У Соловьевых была достаточно большая комната, которую они разделили на две половины – гостиную и спальню.

Отчего же будущий композитор стал «Седым»? В детстве, когда Василий Соловьев проводил лето в деревне, волосы его сильно выцветали от солнца и становились почти белыми, похожими на седые. «Седым» стал ласково звать его отец, «седым» звали и дворовые мальчишки. Прозвище закрепилось, а потом присоединилось к фамилии, став известным всей стране.

Дом № 139. Фото 2004 г.

Первые музыкальные познания будущий композитор, разумеется, тоже получил в этом доме. Отец его нередко играл на гармони, пел народные песни. Любили музыку и другие обитатели дворницкой. Вот красочные и эмоциональные воспоминания друга детства Соловьева-Седого Александра Борисова: «Большая была дворницкая, и дворников много – пять. Выделялись дядя Егор и степенный высокий с большими усами дядя Федор. Какие задавали концерты! Тут тебе и гармонь, и балалайка, и гитара, а главное – замечательное хоровое пение, а песни какие, то грустные, то разухабистые! А как праздники справляли, на которых и гости присутствовали! Какие кадрили рисовали, какие др-р-роби кр-р-расивые др-р-робили и как заливалась, захлебывалась тальяночка-гармонь!.. В такие вечера жильцы дома приходили в дворницкую посмотреть, а то и поучаствовать в общем веселье, которое вдруг сменялось тоскливой, щемящей душу хоровой песней…»

Соловьев-Седой слушал, впитывал в себя всю эту музыку. А потом стал счастливым обладателем первого в своей жизни музыкального инструмента – балалайки. Ее он увидел в витрине музыкального магазина неподалеку от дома. «Я подолгу любовался ею, мысленно трогая струны и представляя их звучание. Однажды проходил с отцом мимо магазина и не удержался, заплакал безутешно. Встревоженный отец разобрал сквозь всхлипывания одно слово – „балалайка”: я стоял, упершись, у витрины. Хотя покупка была отцу не по карману, он вошел со мной в магазин, и приказчик показал нам балалайку. Я продолжал плакать, не притрагиваясь к инструменту, принесенному приказчиком, и тогда отец понял, что я хочу именно ту балалайку, с нарисованным на ней пряничным домиком, которая выставлялась на витрине: в мыслях я давно уже считал ее своей… Она стоила вдвое дороже, но отец купил мне желанную балалайку…»

И следующие музыкальные открытия Соловьева-Седого были связаны с этим домом. Он познакомился с виолончелистом Мариинского театра, жившим здесь, и благодаря этому стал завсегдатаем оперы. В доме № 139 открылся кинотеатр, где стояло пианино тапера, и Василий научился играть на нем, а потом и сам стал тапером.

…Вообще в доме № 139, по воспоминаниям Соловьева-Седого, «жила по преимуществу служивая чиновничья братия, актеры каких-то театриков, мастеровые поквалифицированнее, духовные лица». К этому перечню можно добавить пару имен: в доме какое-то время обитали известный историк профессор Николай Павлов-Сильванский и редактор-издатель довольно популярной «Всеобщей маленькой газеты» Александр Молчанов. (А типография газеты находилась во дворе дома.)

Это до революции. А после событий 1917 года все, конечно, переменилось. Переехали и Соловьевы – на третий этаж того же дома, заняв там две комнаты.

В 1922 году, после смерти матери и новой женитьбы отца, Соловьев-Седой покинул привычный дом, начав самостоятельную жизнь. Но это расставание оказалось временным, хоть и растянулось на долгие 13 лет. Осенью 1935-го Соловьев-Седой, уже достаточно известный (хотя и не очень пока популярный) композитор, женился и снова поселился на Невском, 139 – у отца, работавшего в ту пору управдомом. Здесь Василий Павлович жил до первых блокадных месяцев. И здесь в августовские дни 1941-го родилась одна из самых знаменитых его песен – «Вечер на рейде».

…Перед этим композитора вместе с поэтом-песенником Александром Чуркиным направили в порт, где они «растаскивали бревна, убирали территорию, чтобы уменьшить опасность пожара от зажигательных бомб». Вечером присели отдохнуть на борту баржи. Вечер был тихий, на рейде стоял корабль, с которого доносилась музыка. Как вспоминал позже Чуркин, «Соловьев-Седой сидел молчаливый и задумчивый. Когда мы отправились домой, он сказал: „Замечательный вечер. Стоит песни”. Видимо, у него уже зародилась мелодия, потому что он тут же сообщил мне „размерчик”: „Товарный вагон… пойдет на перрон… уедем в чужие края… Это, конечно, далеко от темы. Содержание нужно такое: моряки покидают любимый город, прощаются”…»

Через три дня Соловьев-Седой позвал Чуркина к себе домой на Старо-Невский.

«Приехал в знакомую опустевшую квартиру. Композитор сел за рояль, и полилась взволнованная широкая мелодия.

– Начать надо так: „Прощай, любимый город”… – сказал Соловьев-Седой.

Я „подкинул” вторую строку: „уходим в море скоро”. Композитор зачеркнул: „Нет, «уходим завтра в море»…”

Я согласился, но поспорил немного из-за рифмы: город – море – совсем не рифма. Василий Павлович сказал, что рифма в данном случае не имеет существенного значения. Вместе мы сочинили и продолжение: „и ранней порой мелькнет за кормой знакомый платок голубой”».

Так родился настоящий шедевр песенного жанра. Странно сказать, но коллегам Соловьева-Седого песня поначалу не понравилась. И только потом она обрела подобающую ей славу.

После эвакуации, а затем возвращения в Ленинград квартира Соловьева-Седова оказалась занята. И он поселился на другой стороне Старо-Невского – в доме № 160, на углу Перекупного переулка. Прожил он там шесть лет, и эти годы оказались очень насыщенными в творческом плане. Достаточно назвать созданные именно здесь песни к фильмам «Небесный тихоход» и «Первая перчатка».

«Сердцу хочется ласковой песни и хорошей, большой любви…»

Помня о голоде

Бесплатные столовые, кажется, непременная принадлежность любого капиталистического общества. Что сегодня за границей, что у нас, что в дореволюционной России есть люди, которым не по карману платить за еду. Для них бесплатные столовые являются той самой соломинкой, за которую можно ухватиться, чтобы плыть по жизни дальше.

В старом Петербурге было достаточно много бесплатных столовых. Первые из них появились в 1880-е годы, когда под действием экономических перемен усилилось расслоение общества. Пища в этих столовых была простой – щи, каша и фунт хлеба.

К 1910 – м годам число бесплатных столовых выросло до двух с лишним десятков. Три из них работали на Старо-Невском: в домах № 119, 135 и 154. Первая отпускала, по статистике, около 12 тысяч бесплатных обедов в год, вторая еще больше – 15 тысяч, а вот третья была масштабом поменьше – отпускала чуть больше тысячи обедов.

Дом № 119, помнящий о голоде посетителей своей бесплатной столовой, вошел и в историю другого времени, связанного с голодом, – страшной ленинградской блокады. Причем его блокадная биография началась за два дня до того, как город был окружен кольцом вражеских войск. Отсчет блокадной истории ведется с 8 сентября 1941 года, а первая массированная бомбежка Ленинграда состоялась 6 сентября.

Дом № 119. Фото 2003 г.

Именно тогда, в 23.30, упали бомбы на Старо-Невский. Дом № 119 был практически разрушен, а соседний дом № 115 сильно поврежден. Погибли тогда три человека, а ранения получили сорок.

Питерский старожил Юрий Галахов вспоминал о своих впечатлениях от печальных следствий этой первой бомбежки: «Утром, узнав, куда упали первые бомбы, мы бросились туда посмотреть, как и что. Невский был перегорожен, не пускали ни транспорт, ни прохожих. Однако мы смогли пробраться туда дворами. Дом еще дымился, центральная его часть была как будто вырвана. Люди разбирали завалы, таскали носилки. Было страшновато – такое нам приходилось видеть впервые…»

Схожие воспоминания о том дне остались у журналиста Вадима Брусянина:

«Бомба попала в дом 119 на Старо-Невском, мы побежали смотреть. Первое страшное впечатление войны – этот полностью разбомбленный дом. Мы все, кто жили рядом, стояли и с ужасом смотрели, как только что полный жизни дом превращался в груду бесформенного мусора, шкафы и кровати вперемежку с портьерами и плитами, табуретками и умывальниками медленно сползали на мостовую. Вдруг понял, что эта война будет страшная и долгая…»

Так оно и оказалось. Старо-Невскому и его жильцам блокада принесла голод и неисчислимые бедствия.

Седалище, обращенное к солнцу, – в ДК милиции

Влево от Невского уходит Харьковская улица, которая звалась когда-то Тележным переулком. Удивительное дело: нашим предкам иногда решительно не хватало фантазии в наименовании улиц, переулков и прочих городских магистралей, а также и рек. Может быть, дело было в том, что они и задачи такой себе не ставили – именовать эти реки и улицы разнообразно. Вот и получалось, что в старом Петербурге одновременно существовали, например, пять Черных речек или девять Глухих переулков (всего же за всю историю города Глухих переулков было 38!).

Дом № 113. Фото 2004 г.

Вот и с Тележными улицами-переулками схожая ситуация: их в разные времена было пять. Нынешние Тележная улица и Тележный переулок нам знакомы, а вот Харьковская тоже была Тележным переулком – ив пушкинские времена, и позже. Только в 1858 году она получила сегодняшнее свое имя – вместе с Полтавской и другими улицами Каретной части столицы.

Но мы заговорили об этой улице вовсе не из-за ее имени. Во-первых, стоит отметить «алкогольную» историю угловых домов по Невскому и Харьковской. В доме № ИЗ до революции находился трактир с крепкими напитками купца Соколова. А в доме № 115 в советские годы помещался широко известный и даже популярный пивной зал, который посещали многие горожане. Бывал там и замечательный писатель Виктор Голявкин, о чем пишет его вдова Людмила Бубнова в книге «Стрела Голявкина»:

«Голявкин мог встретить Гусева, художника-графика, с которым учился в Академии. На углу Невского проспекта и улицы Харьковской был пивной бар, где они часто сходились. Беседовали, накачивались пивом и посмеивались над теми, кто собирался поиграть в шахматы или в домино, считая таких не иначе как чудаками.

В баре им нравится: чисто, уютно, пиво свежее, закуску на тарелочках подают хорошую».

Но и не «алкогольный» перекресток заставил нас остановиться у Харьковской. Главное в другом: совсем недалеко от Невского – в доме № 9 по Харьковской – находится весьма примечательный центр культурной и общественной жизни, которому нашлось место в летописях нескольких десятилетий подряд. С 1940 года здесь работает Дворец культуры имени Ф. Э. Дзержинского (ныне ДК милиции), а до революции этот дом был занят Калашниковской хлебной биржей.

Это была первая в России товарная биржа, основанная еще в 1895 году. Поначалу она помещалась у Невы, а потом для нее было выстроено обширное здание на Харьковской. Купцы-хлеботорговцы заключали здесь контракты, обсуждали планы и перспективы.

«Когда бы вы ни пришли на биржу, там всегда много народу. Первая зала называется на местном жаргоне „толкучкой”. Здесь вы встретите смешанную публику: и петербургского лабазника, и булочника, и мелочника, и провинциального помещика, приехавшего продать партию овса.

В следующих залах расставлены столы-конторки, за которыми сидят мучники… За этими столами-конторками располагаются 114 хлеботорговцев. Из них 80 – „крупчатников”, торгующих белой мукой, то есть пшеничной „крупчаткой”. Каждый стол представляет собой хлебную лавку, только в уменьшенном виде – хранятся только пробы имеющихся в кладовых хлебных товаров.

Покупатель, в большинстве случаев булочник или хлебопек, приходя на биржу, прекрасно знает, за каким столом какая фирма находится.

Зная качество товара заранее или осмотрев пробу, покупатель заказывает нужное количество товара и тотчас оформляет сделку на бумаге. Если товар покупается в зерне, то ½ пробы остается у продавца, а ½ пробы вручается покупателю – для сравнения, когда товар будет доставлен по назначению.

Пробы зернового товара для поиска покупателя ходят по рукам в холщовых мешочках. Там и сям видно, как „пробу” высыпают на руку, внимательно разглядывают и пробуют даже „на зуб”. Сделка купли-продажи закрепляется взаимным рукобитьем».

Калашниковская хлебная биржа вошла в историю не только благодаря хлеботорговцам. Ее большой зал постоянно сдавался под разные мероприятия – политические, общественные, культурные, развлекательные. Тем более что предусмотрительные купцы устроили в здании биржи и буфет с хорошим рестораном.

23 февраля 1913 года здесь впервые в России был отмечен Международный женский день. Больше тысячи трудящихся женщин собрались в большом зале биржи, причем полиция строго надзирала за порядком в зале. Звучали речи. Когда одна из ораторш допустила «резкое выражение», ее немедленно остановил представитель власти. Пришлось ей и остальным выступавшим дамам снизить накал эмоций. Итогом собрания стало заявление о том, что женщине необходимо предоставить все политические и социальные права.

Что любопытно: вечером того же дня в зале был устроен концерт, организованный Петербургской организацией большевиков в пользу газеты «Правда». И на нем был арестован Иосиф Сталин, отправленный затем в Туруханский край под гласный надзор полиции. Это был шестой арест будущего вождя народов.

Полгода спустя, осенью 1913 года, в большом зале Калашниковской хлебной биржи прошел первый Всероссийский съезд последователей гомеопатии. Участвовали в нем гомеопаты со всей страны.

Еще полгода спустя, 1 февраля 1914 года, в зале Калашниковской хлебной биржи выступил Филиппо Томмазо Маринетти, создатель и идеолог футуризма в европейской литературе. Визит европейской знаменитости собрал в зале множество репортеров, зевак и, конечно, коллег Маринетти по писательскому цеху. «Маринетти совсем непохож на наших доморощенных футуристов, он не носит полосатых кофт, прическа его в полном порядке, лицо не разрисовано, словом, он производит впечатление вполне нормального, приличного человека. Петербургские футуристы остались немного разочарованы его лекцией», – писала газета «Новое время».

Правда, поэту Георгию Иванову дебют Маринетти на Калашниковской бирже запомнился совсем в иных красках, о чем он и написал весьма подробно в мемуарах:

«Приезд Маринетти был обставлен тайной. Футуристы, его выписавшие, оказались отличными конспираторами. Шел футуристический вечер в зале Калашниковской биржи. Крученых и Бурлюки проделывали „нумера”, бывшие когда-то ударными, – обзывали публику сволочью, читали стихи, повернувшись к залу спиной, и т. п. Но искушенная публика не реагировала на это, как бы футуристам хотелось, – не негодовала и не потрясалась. Она смеялась и аплодировала. И сами футуристы на этот раз действовали как-то механически и „без души”, комкая подробности. Видно было, что все это так, чтобы убить время, – гвоздь же вечера впереди.

Но что это за гвоздь? В антракте сведущие люди шепотом сообщали: „Крученых будет палить из револьвера… В публику бросят петарду…”

После антракта, кто поосторожней, пересели в задние ряды. Вечер продолжается. Появляются то Хлебников, то слоноподобные братья Бурлюки со своими стихами и прозой. Вдруг гаснет свет.

В зале волнение. Пожар? Или сейчас бросят обещанную бомбу? Или просто перегорели пробки?

С эстрады сначала бас Давида Бурлюка:

– Успокойтесь, складки жира, мешки с пошлостью, вашей жизни ничего не грозит!

Потом – истерический фальцет Крученых:

– Скоты! Вот он – отец – отец… Се солнце с запада… Эх… пропадай, моя головушка…

Внезапно свет загорается. Все по-прежнему, зала как зала, эстрада как эстрада. Но на эстраде плотный, краснолицый человек, никому не известный.

– …Приветствуемая мной страна есть Россия на этот раз, – читает он по бумажке, бойко и внятно, но с необыкновенно смешным акцентом и с не меньшей важностью. – На этот раз я, брюкодержатель времени, говорю вам: старая гиена, любительница круглых луковиц, кое-что ведала…

– Кто такой? Что за чухонец! Откуда взялся? – перебивают его из публики.

Разъяренный Крученых выбегает и кричит уже совершенным петухом:

– Вы! Вы! Перебиваете! Смеете! Кого? Кто вы? Кто! Сам! Великий! Величайший! Сладчайший! Маринетти!.. Ах! Звери! – Он хватается за сердце. – Воды – умираю…

Бурлюки подхватывают его под ручки и уводят.

– Звери… Ах… – слышится из-за сцены его фальцет. Маринетти невозмутимо продолжает читать свое „приветствие”:

– …обратить к солнцу свое седалище вам мною рекомендуется: со временем будет поздно…»

Можно долго перечислять мероприятия, проходившие в большом зале Калашниковской хлебной биржи. Однако нам пора возвращаться на Старо-Невский, мы и так уже задержались в стороне от него…

Явка у зубного

Алкоголь и хлеб – это, конечно, не так страшно для зубов, как сахар и сласти. Но поскольку сласти нам встретятся на пути уже скоро, самое время зайти к зубным врачам – хотя бы для профилактики.

Перечень лечебных заведений на Невском проспекте из справочника «Весь Петербург» 1912 г.

Впрочем, не будем томить читателя: мы обойдемся без моралей и советов медицинского свойства, а зададим чисто исторический вопрос – отчего это большевики так любили использовать в качестве конспиративных квартир зубоврачебные кабинеты?

Ответить на вопрос несложно. К зубным врачам всегда ходило множество посетителей, особенно в гниловатом петербургском климате. А где много публики – там и собраться проще, не привлекая при этом общего внимания…

В историю большевистской партии особенно прочно вошли два зубоврачебных кабинета. На Николаевской улице больных принимала Юлия Ивановна Лаврентьева, и в годы первой русской революции здесь устраивали встречи члены ЦК партии большевиков. Бывали у Лаврентьевой Ленин, Крупская, Красин. Случалось, у Лаврентьевой оставались ночевать.

В те же годы большевики захаживали в кабинет зубного врача Доры Израилевны Двойрес, принимавшей в самом центре города. Почему мы вспомнили об этом? А потому, что вскоре после первой русской революции Двойрес перебралась на Старо-Невский, в дом № 115.

Здесь зубная лечебница Доры Двойрес принимала страждущих вплоть до победоносного для большевиков 1917 года.

Плитка шоколада

Дом № 105 является несомненным претендентом на звание самого сладкого дома Старо-Невского. Мало того, что здесь некоторое время жил и содержал собственный магазин Григорий Марьяновский, владелец «первой и единственной в России фруктоочистительной фабрики», находившейся в Самарканде и делавшей сухофрукты, орехи и изюм. Здесь же работал чайный магазин московского торгового дома «Сергей Васильевич Перлов», известного на всю страну. Купеческое семейство Перловых, как и династия Боткиных, играло особенную роль в российской чаеторговле. Причем первые чайные магазины Перловых открылись еще в конце XVIII века, раньше боткинских!

Дом № 105. Фото 2003 г.

А кроме того, в доме № 105 в разное время помещались фирменные магазины двух очень известных кондитерских фабрик дореволюционного Петербурга. Производственные помещения обеих находились недалеко от Старо-Невского, на Лиговском проспекте: в доме № 52 – «Блигкен и Робинсон», в доме № 35 – «С. Васильев», позже – «Миньон».

Оба эти названия вызывают литературные воспоминания. В «Машеньке» Владимира Набокова есть сценка, когда главная героиня угощает героя: «В руках у нее была плитка шоколада Блигкен и Робинсон; она сразу отломала кусок, предложила».

Продукцию американских граждан Блигкена и Робинсона любили многие петербуржцы, в том числе из августейшей семьи. Магазинов у фирмы было множество, и торговали они не только шоколадом. Фабрика «Блигкен и Робинсон» производила также конфеты, бисквиты и макароны.

Фабрика С. Васильева в литературе отражения, кажется, не нашла, но вот возникшее на ее базе акционерное общество шоколадной фабрики «Миньон» – дело совсем другое. Любой, кто читал поэму Александра Блока «Двенадцать», может вспомнить эти строки:

Гетры серые носила,

Шоколад Миньон жрала,

С юнкерьем гулять ходила —

С солдатьем теперь пошла?

Шоколад «Миньон» в предреволюционные годы был очень популярен. А в поэму упоминание о нем посоветовала вставить Блоку супруга поэта, Любовь Дмитриевна. У Блока вначале было так: «юбкой улицу мела». Но жена поправила: таких длинных юбок, чтобы мести ими улицу, в ту пору не носили. И предложила на замену свой вариант, с шоколадом.

Вот так вошел в историю литературы шоколад «Миньон». Правда, есть один вопрос: какой именно это шоколад «Миньон»? Тот ли, который выпускала известная нам фабрика? Или это была продукция не менее известных фабрик Жоржа Бормана или «Эйнем» – ведь в их ассортименте среди разных сортов и названий шоколада наименование «Миньон» тоже значилось…

Вопрос этот можно считать пока что открытым.

Кому – торговля, кому – шпицрутены

Сегодня четная сторона Невского между Дегтярной улицей и Перекупным переулком почти сплошь застроена высокими домами – преимущественно конца XIX века. Когда-то эти строения назывались «доходными» – оттого, что приносили своим хозяевам немалый доход.

А вот на исходе XVIII столетия, как можно узнать из описания Петербурга, сделанного Иоганном-Готлибом Георги, местность здесь выглядела совсем иначе. Никаких многоэтажных жилых построек! Георги с немецкой педантичностью описывает все, что можно было увидеть здесь на левой стороне Невской перспективы:

«Новый каретный ряд… состоит из длинной связи каменных сараев, в коих имеются для продажи кареты, коляски и сани и прочие снаряды для экипажей.

Частный двор каменный для съестных припасов находится подле каретного ряда.

Мытный двор на открытом поле неподалеку от каретного ряда… есть каменное четвероугольное строение в один ярус и содержит множество лавок.

Несколько далее на самой перспективе находятся около 20 весьма долгих, особостоящих деревянных связей, окруженных со всех сторон лавками… В сих лавках продаются по большей части нужные вещи для поселян вообще низкого состояния и простые потребности для каждого хозяйства, как то: кадки, горшки, веревки, простые железные вещи и домашние надобности и пр., конская сбруя, старые кареты, сани, телеги и тому подобное, почему и тележными лавками именуются.

Открытое пустое место между частным рынком, мытным двором и тележными лавками называется Александровскою площадью. Сюда чинится зимний привоз всех для города потребных съестных припасов, как то: битой скотины, рыбы, дичины, масла и пр. Ежедневное стечение народа на сию площадь чрезвычайно велико, для чего происходит здесь и наказание уголовных преступников».

Тут необходим короткий комментарий. Про каретный ряд нам рассказывать еще рано: от него получила изначальное свое имя 1-я Советская улица, которая у нас впереди по маршруту.

А вот все, что дальше – это уже предмет нынешней главы. Итак, подытожим картину времен Георги: частный ряд (рынок), потом Александровская площадь и на ней – тележные лавки, стоявшие по обе стороны проспекта. И поодаль от Невского, в глубине Александровской площади, – Мытный двор.

Надо сказать, что весь этот торговый городок возник незадолго до Георги – в 1780 – х годах. И он быстро стал одним из популярных публичных торжищ Петербурга. Здесь, как мы уже знаем из описания, продавались продукты питания, телеги, кареты, сани, всякие другие необходимые в извозном деле принадлежности. Торговали и лошадьми.

Как и многие торжища Петербурга, Александровская площадь скоро стала лобным местом столицы (вспомним последнюю фразу Георги). Здесь выносили приговоры преступникам и подвергали их телесным наказаниям. Подробное описание этих невеселых процедур оставил уже встречавшийся нам в пути Анатолий Федорович Кони. Вначале к площади по Старо-Невскому подъезжала «не совсем обычная процессия, окруженная солдатами в коротких мундирах с фалдочками сзади, в белых полотняных брюках (дело происходит летом), с двумя перекрещивающимися на груди кожаными перевязями, к которым прикреплены патронная сумка и неуклюжий тесак, – с тяжелыми киверами „прусского образца”. Среди них движется колесница, к утвержденному на которой столбу привязан человек в арестантском платье. На груди у него доска с названием преступления, за которое он судился. Сзади едут официальные провожатые – священник, нередко врач и секретарь суда, решившего судьбу этого несчастливца».

На Александровской площади процессия останавливается.

«Солдаты окружают эшафот кольцом, и на него входит чиновник, читающий приговор. Если осужденный „привилегированного сословия”, палач ломает над его головой шпагу, если же он „не изъят по закону от наказаний телесных”, то над ним совершается казнь плетьми. Палач, вооруженный плетью, становится в нескольких шагах от обнаженного по пояс и привязанного в соответствующем положении осужденного и, крикнув: „Поддержись, ожгу!” – начинает наносить удары, определенные в приговоре, после чего истерзанного везут в тюремный лазарет, а по выздоровлении заковывают в ручные и ножные кандалы, выжигают на лице его клеймо и ссылают в Сибирь».

Рассказ Кони можно дополнить еще одним эпизодом. К Александровской площади вплотную примыкала Зимняя Конная, на месте которой разбили позже Овсянниковский садик. 19 мая 1864 года на этой площади стоял эшафот, посреди которого высился столб с железными цепями. Вокруг стояли солдаты с ружьями, а непременная толпа зевак заполняла площадь. То была гражданская казнь Николая Гавриловича Чернышевского: знаменитого революционного демократа перед отправкой в ссылку должны были подвергнуть публичному обряду лишения дворянства. Палач переломил над головой Чернышевского шпагу… Впрочем, предоставим право рассказать об этом дне Владимиру Набокову. В романе «Дар» он поместил биографию Чернышевского, пусть не всегда объективную по отношению к герою, но написанную с изумительным литературным блеском.

«Моросило, волновались зонтики, площадь выслякощило, все было мокро: жандармские мундиры, потемневший помост, блестящий от дождя гладкий, черный столб с цепями. Вдруг показалась казенная карета. Из нее вышли необычайно быстро, точно выкатились, Чернышевский в пальто и два мужиковатых палача; все трое скорым шагом прошли по линии солдат к помосту. Публика колыхнулась, жандармы оттеснили первые ряды; раздались там и сям сдержанные крики: „Уберите зонтики!” Покамест чиновник читал уже известный ему приговор, Чернышевский нахохленно озирался, перебирал бородку, поправлял очки и несколько раз сплюнул. Когда чтец, запнувшись, едва выговорил „сацалических идей”, Чернышевский улыбнулся и тут же, кого-то узнав в толпе, кивнул, кашлянул, переступил: из-под пальто черные панталоны гармониками падали на калоши. Близко стоявшие видели на его груди продолговатую дощечку с надписью белой краской: „государственный преступ” (последний слог не вышел). По окончании чтения палачи опустили его на колени; старший наотмашь скинул фуражку с его длинных, назад зачесанных, светло-русых волос. Суженное книзу лицо, с большим, лоснящимся лбом, было теперь опущено, и с треском над ним преломили плохо подпиленную шпагу. Затем взяли его руки, казавшиеся необычайно белыми и слабыми, в черные цепи, прикрепленные к столбу; так он должен был простоять четверть часа. Дождь пошел сильнее: палач поднял и нахлобучил ему на голову фуражку, – и неспешно, с трудом, – цепи мешали, – Чернышевский поправил ее. Слева, за забором, виднелись леса строившегося дома; с той стороны рабочие полезли на забор, было слышно ерзанье сапог, взлезли, повисли и поругивали преступника издалека. Шел дождь; старший палач посматривал на серебряные часы. Чернышевский чуть поворачивал руками, не поднимая глаз. Вдруг из толпы чистой публики полетели букеты. Жандармы, прыгая, пытались перехватить их на лету. Взрывались на воздухе розы; мгновениями можно было наблюдать редкую комбинацию: городовой в венке. Стриженые дамы в черных бурнусах метали сирень. Между тем Чернышевского поспешно высвободили из цепей и мертвое тело повезли прочь. Нет, – описка: увы, он был жив, он был даже весел! Студенты бежали подле кареты, с криками: „Прощай, Чернышевский! До свиданья!” Он высовывался из окна, смеялся, грозил пальцем наиболее рьяным бегунам.

„Увы, жив”, – воскликнули мы, – ибо как не предпочесть казнь смертную, содрогания висельника в своем ужасном коконе, тем похоронам, которые спустя двадцать пять бессмысленных лет выпали на долю Чернышевского. Лапа забвения стала медленно забирать его живой образ, как только он был увезен в Сибирь…»

Ну а мы вернемся с Зимней Конной на нашу рыночную площадь у Старо-Невского. Прожила она долгий век, сменила немало названий – именовалась то просто Александровской, то Александровской Сенной, то Александровской Конной, то просто Конной, то Торговой. Дала имя частному рынку: он стал именоваться Александровским, потом Старым Александровским. Быт площади в 1866 году – уже после уничтожения публичных наказаний шпицрутенами – красочно описал корреспондент «Петербургского листка»:

«По необходимости немощеная площадь служит резервуаром пыли, и надо самому испытать, чтобы убедиться, как она куролесит при ветре: не только нельзя отворить окон, но нет даже возможности открыть глаза и свободно дышать. В дождливое время, благодаря Конной, Невский проспект от Александровского рынка и почти до монастыря – непроходим: грязь собирается в потоки и переливается через тротуары, барышники же и покупщики лошадей развозят ее в изобилии из средины площади по всему проспекту… Существованию этой торговли надо приписать и то, что вся площадь оцеплена кабаками, трактирами и пивными лавками, из которых многие едва ли закрываются в сутки часа на четыре. Известно, что вообще кабацкая публика не стесняется приличиями, а здешняя всех в этом превзошла: пьяные, скученные на небольшом пространстве, стараются перещеголять друг друга, даже в известных случаях не отворачиваются от окон, а, напротив, с циническими шутками располагаются посредине улицы; прибавьте к этому несколько пьяных баб, камелий низшего сорта, и вы можете вообразить, чего тут в конный день наслушаетесь и насмотритесь. А таких дней три на неделе, из которых один – воскресенье, когда благочестивые жители Петербурга толпами проходят в Невскую лавру».

И как были рады эти благочестивые зрители, когда торговля на Александровской площади наконец стала приобретать более цивилизованный характер! Вдоль Невского стали расти большие каменные дома, площадь застраивалась – так что к началу XX века места для торговли лошадьми уже не осталось. Хотя многие лавки Старого Александровского рынка работали на насиженных местах…

Он торговался, как истинный кулак

На рубеже XIX и XX столетий одним из крупнейших домовладельцев Петербурга был Владимир Александрович Ратьков-Рожнов. Принадлежали ему три с лишним десятка зданий, и в их числе – дом № 152 по Невскому проспекту.

Удачливый предприниматель, действительный тайный советник, щедрый благотворитель, на протяжении пяти лет столичный городской голова, Ратьков-Рожнов был известен всему Петербургу. О происхождении его богатства бродило немало слухов. Впрочем, общая канва ратьковского восхождения к вершинам известна достоверно. Все началось с того, что потомственный, но очень небогатый дворянин, выпускник юридического факультета университета сумел выгодно показать себя в глазах крупнейшего лесопромышленника Василия Федуловича Громова. Став у того управляющим, Ратьков-Рожнов с каждым годом укреплял свое благосостояние. Когда Громов умер, а имущество его перешло к брату Илье, управляющий остался в седле. И даже более того – стал компаньоном Громова. А в конце концов сорвал невиданный куш. Дело в том, что у братьев Громовых не было детей. Перед своей кончиной Илья Федулович завещал супруге великолепную дачу на Аптекарском острове и еще некоторую часть имущества. А миллионное дело свое оставил Ратькову-Рожнову.

Разумеется, такая история взлета не могла не вызвать толков. В дневнике журналиста и издателя Суворина запечатлен один из них: «Встретил на пляже Аабунскую. Рассказывала мне о Ратькове-Рожнове, как он нажил состояние, будучи управляющим у Громова; жалованья он получал 25 тыс. и % с торговли лесом. Этих % он получил в первый год 50 тыс. К жене Громова питал платоническую любовь, как она говорила. Имения лесные в Олонецкой губернии все распродал, так что Громовой осталась только дача. Она хотела вести с ним процесс, но вышла замуж за какого-то полковника».

Речь здесь о том, что Ратьков-Рожнов продал принадлежавшие Громовой имения. По всей видимости, некоторые основания для обвинений были. Не случайно вдова Громова, даром что вышла «за какого-то полковника», собралась в итоге подать на Ратькова-Рожнова в суд. Правда, суд этот иск отклонил. Отклонил подозрения и Суворин, пометивший после записанных слов: «рассказ подробный, но маловероятный». Очевидно, в его глазах Лабунская – танцовщица и первая фаворитка Николая II – не заслуживала особого доверия как источник.

Получив в руки миллионы, Ратьков-Рожнов распоряжался ими рачительно. Много строил в столице, приобретал недвижимость. Считал при этом если не каждую копейку, то уж каждый рубль точно. На этот счет есть характерное свидетельство архитектора Леонтия Бенуа, немало поработавшего с Ратьковым-Рожновым:

«Ратьков торговался, как истинный кулак. Заказывали мы магазинные окна и двери столяру Андрееву, жившему в доме Ратькова на Гончарной, 68. Тот за окно дубового дерева запросил 210 рублей, а потом скинул до 200. Ратьков зовет его в кабинет и говорит: „Ну, брат, ты очень дорого просишь” – „Помилуйте, Ваше Превосходительство, у Вас же живем и у Вас же лес покупаем, уж самую низкую цену назначили” – „Ну уж для меня уступи” – „Не могу”, – отвечает Андреев. – „Ну, тогда не надо. Неужели не можешь уважить?” – „Только для Вашего Превосходительства рубликов 5 скину”. Ратьков встал и, сердито посмотрев, говорит: „Что? Ты мне предлагаешь пять рублей?” Тот опешил и говорит: „Виноват, Ваше Превосходительство, 10 рублей скину”. На том и кончили. Миллионер ловким тактическим приемом сшиб с позиции бедного столяра. При этом надо заметить, что всего было 8 рам – значит этим коротким ударом он выхватил 40 рублей! Отвратительная сцена. Ратьков был изрядный скот и, по-моему, не столько большого ума, как плутовства, что в жизни часто принимают одно за другое. Не столько нужно иметь ума, сколько не иметь совести. Все жулики всегда кажутся умнее порядочных людей».

Желчные слова, но справедливые ли? Во всяком случае, ведь сам же Бенуа подчеркивает: торговался, «как истинный кулак». А станешь ли кулаком и сохранишь ли капиталы без такой торговли?

После смерти Ратькова-Рожнова его капитал оценили почти в 10 миллионов рублей. А похоронили миллионщика в Александро-Невской лавре – на престижнейшем Лазаревском кладбище.

Большая Канатная

Дореволюционный Невский проспект часто называли улицей банков. И правда, на нем находилась большая часть банков и банкирских контор столицы. Только вот к Старо-Невскому это не относится: здесь банков не было вовсе.

Дом № 150. Фото 2004 г.

Дореволюционный Старо-Невский можно было бы назвать проспектом канатов, или, скажем, Большой Канатной улицей. Почему? Да потому, что нигде в столице не было такого скопления магазинов, торговавших канатами и веревками, как на Старо-Невском. Канаты в Северной столице были весьма востребованы: они были нужны для многочисленных судов и суденышек, перевозивших грузы и людей по Неве и в далекие края.

Раскроем справочник «Весь Петербург» за 1905 год. В нем отмечены, среди прочих, такие купцы, торговавшие канатами и веревками:

Невский, 107 – Василий Лобанов,

Невский, 109 – Константин Голиков,

в том же доме – братья Иван и Михаил Гостевы,

Невский, ИЗ – Алексей Снетков,

Невский, 136 – Александр Колпашников.

И еще одно торговое заведение, самое важное, находилось в доме № 150, относившемся тоже к территории Старо-Александровского рынка. Здесь работал главный фирменный магазин и склад канатной фабрики «И. Гот».

Это было знаменитое предприятие! Выходец из Британии купец Еким Гот открыл его на Петровском острове еще в 1800 году. Канатная фабрика Гота одной из первых обзавелась паровыми машинами и вообще умела отвечать, как теперь говорят, на «вызовы времени». Во всяком случае, ей удалось пережить абсолютно всех своих конкурентов: фабрика «И. Гот» работала и перед революцией, когда все ее сверстники уже давно закрылись.

Пришлось фабрике бороться не только с конкурентами, но и с неприятностями. Такими, например, как уход в прошлое парусного флота и, соответственно, сокращение количества заказов. Или опустошительные пожары – такие, как пожар 1900 года, уничтоживший или повредивший большую часть фабричных строений. И что же? Изо всех этих передряг фабрика Гота выходила с честью, лишь расширяя свое производство и увеличивая штат работников. В 1914 году, например, на ней трудилось 1250 рабочих.

Разумеется, не сам Еким Гот руководил все эти годы своим детищем. Его дело унаследовали потомки – Иван Екимович, затем Вильгельм Иванович, потом Иван Вильгельмович. Именно под их управлением фабрика получила награды на многочисленных международных выставках – в Бостоне и Чикаго, Париже и Милане. Известны были Готы и широкой благотворительностью.

Любопытно, что здания фабрики Гота стоят на Петровском острове и сегодня, и мало того: большая часть ее оборудования сохранилась доныне. Это, в частности, рельсы и машины для вытягивания канатов, изготовленные в начале XX века.

А какие еще лавки работали в начале XX века в доме № 150, входившем тогда в черту Старо-Александровского рынка? Многочисленные торговцы предлагали здесь покупателям телеги и экипажи. Некоторые их коллеги торговали также железом, хлебом и мясом. Все, как во времена Георги!

На скрещении улиц

Перекресток Невского и Полтавской улицы сегодня ничем не напоминает о церковной жизни былого Петербурга. А ведь когда этот перекресток вместе с самой Полтавской был настоящим центром духовной жизни столицы. Начать с того, что с 1903 года на этом перекрестке стоял двухъярусный мраморный киот с четырьмя иконами, изготовленный в мастерской Гвиди по заказу торговцев Александровского рынка. Этот киот был самым прямым образом связан с долгой и непростой историей строительства Николо-Барградской церкви, стоявшей некогда близ Старо-Невского – на пересечении нынешних проспекта Бакунина, Мытнинской, Полтавской и 2-й Советской улиц.

Мысль о постройке этой церкви возникла у торговцев рынка после того, как на Александра II в Париже было совершено неудавшееся покушение. Вначале речь шла о небольшой часовне, которую и освятили в 1879 году. Правда, шесть лет спустя часовня сгорела, но ее отстроили заново, а в начале XX века расширили и переделали в церковь.

Тогда-то и задумались о строительстве большого храма. Проект его составил замечательный мастер модерна Степан Кричинский, и в 1915 году, наконец, Николо-Барградская церковь была освящена. Церковный писатель Ефим Поселянин описал ее появление такими словами: «В толчее столичной жизни, у бойкого рынка, на тесной площадке, на скрещении нескольких улиц, поднялась нежданно-негаданно высокая маленькая церковка. Поднялась, забелела стенами, невиданною в Питере звонницей на одной из стен… и стоит строгая и радостная, скромная и торжественная».

Николо-Барградская церковь. Фото начала XX века

Выглядела церковь и вправду очень эффектно, да и среди утвари ее было немало реликвий. Например, высокочтимая икона «Скоропослушница», крест с частицей Животворящего Древа Господня, частица мощей Сергия Радонежского, икона Серафима Саровского с частью его мантии…

К сожалению, после революции и киот, и сам храм постигла печальная участь. Николо-Барградская церковь была закрыта и снесена весной 1932 года. О том, как происходил этот снос, рассказал тогдашний школьник, а впоследствии видный геолог, член-корреспондент Российской Академии наук Александр Иванович Жамойда:

«Эта одноглавая церковь с небольшой звонницей над входом в сторону 2-й Советской улицы была как бы домашней для жителей окружающих домов. Кто-то ходил в нее постоянно, но все святили куличи и пасхи…

В конце 1931 или начале 1932 года церковь закрыли. По-видимому, кое-какое неценное имущество раздавали всем. Наш сосед по квартире, постоянный посетитель церкви, принес икону-картину (по-моему, на бумаге, под стеклом) Николая Мирликийского во весь рост. Вместе с широкой дубовой рамой около 1,5 м высотой. В блокаду рама пошла на дрова…

После освобождения церкви рабочие начали долбить стены, довольно толстые. В результате церковь оказалась как бы на толстых столбах, разъединяющих арки. В 1932 г. Пасха совпадала с 1-м Маем. Ранним утром, наверное 29-го апреля (30-го был выходной – шестой день шестидневки), столбы подорвали, и церковь почти целиком завалилась на бок в сторону Полтавской улицы. Говорили, что рассчитывали получить кирпичи для строящегося рядом большого дома между Невским, Бакунина и Полтавской, но не получилось. Церковь свалилась как монолит, и только блеснул купол, в который мы, ученики 3-го класса ближней школы, полезли по наклонной внутренней стене…

Ломали стены на крупные блоки и постепенно увозили. Не помню, управились ли до зимы. А дом построили из крупного шлакового кирпича. Потом выправили трамвайные линии…»

На месте уничтоженной церкви и сегодня – проезжая часть. А большой дом, упомянутый А. Жамойдой, – это дом № 146, к которому мы практически уже подошли…

И другая глава церковной истории Полтавской улицы. Тот же Степан Кричинский спроектировал еще один храм, построенный перед самой революцией. Собор Феодоровской Божией Матери стоял влево от нас – на пересечении Полтавской улицы и Товарного переулка. Светлое здание, чем-то очень похожее на Николо-Барградский храм, но куда более внушительное и высокое.

Строили этот храм к 300-летию Дома Романовых. Идея возникла у «Союза русского народа», потом начался сбор средств по всей стране, был проведен архитектурный конкурс и выбран победитель. Проект Кричинского воскрешал в памяти ростовские храмы XVII века.

На освящении Феодоровского собора в январе 1914 года присутствовал Николай II. В дневнике он по обыкновению лаконично записал: «В 9 ½ отправился… в город на освящение храма Феодоровской Божией Матери в память 300-летия нашего Дома. Служба началась в 10 час. – кончилась в час с ¼. Храм производит отличное впечатление – он высок, светел и красив».

Собор Феодоровской Божией Матери. Фото начала XX века

Храм и вправду был красив, пока его, закрыв в 1932-м, не перестроили под молокозавод. И хотя в своем новом облике он сохранился доныне и недавно был передан в руки верующих, судьбу его пока трудно назвать благополучной. Но хочется верить, что настоящее возрождение его возможно.

Чай, рыба, посуда…

А вот и дом № 146 по Невскому. Правда, надо оговорить сразу: выглядит он сегодня совсем не так, как в начале XX века. Тогда между Калашниковским проспектом (ныне проспект Бакунина) и Полтавской улицей находились два здания, № 144 и № 146, и оба они были заняты многочисленными лавками. Здесь торговали чаем, мукой, мясом, рыбой, посудой, железом – теми же товарами, о которых ста десятью годами раньше писал Георги.

После революции этой рыночной торговле пришел конец. Весь квартал между проспектом Бакунина и Полтавской улицей занял один огромный дом № 146, построенный в 1930-е годы по проекту Иосифа Вакса. Облик этого дома напоминает о тогдашней моде на конструктивизм.

Вакса нельзя назвать очень известным зодчим, но в ленинградской архитектурной среде он пользовался большим уважением. А студенты Мухинского училища, где Вакс долгие годы преподавал и возглавлял кафедру промышленного искусства, отзывались о нем преимущественно в превосходных выражениях.

Вот отрывок из воспоминаний дизайнера и художника Ореста Ницмана:

«Иосиф Александрович, по-юношески легкий в движениях человек (шла молва, что он был лучшим танцором на вечерах училища), всегда быстрой походкой пролетал по коридорам и галереям от аудитории к аудитории и, наконец, – к помещению своей кафедры. А там, внутри комнаты с высокими окнами (дверь всегда была распахнута настежь, из происходившего там не делалось тайны), он то ли шутил, то ли распекал кого-то, но вечно был остроумен, приветлив, доброжелателен. В таком же стиле и в быстром темпе он проводил обходы студенческих проектов, почти не задерживаясь у каждой доски, мгновенно решая, какую оценку следует поставить: ничтоже сумняшеся, жирным толстым карандашом безжалостно перечеркивал заведомо „двоечный” проект, при этом довольно громко шмыгая своим чутким, с горбинкой, носом, и быстро, как метеор, удалялся по другим важным делам».

Дом № 146. Фото 2004 г.

Иосиф Вакс многие годы жил в построенном им доме на Старо-Невском. В гостях у него бывали Леонид Катонин, Андрей Оль, Евгений Левинсон, Валентин Каменский – ведущие зодчие Ленинграда. С ними Вакс не только дружил, но и сотрудничал: вместе с Катониным, например, он составил проект реконструкции Гостиного двора, осуществленный в 1950-е годы. Вместо многочисленных лавочек, отделенных друг от друга стенами, Гостиный получил длинные анфилады соединенных между собою торговых залов.

Да, Гостиному двору в советское время повезло больше, чем Старому Александровскому рынку!

Дом со свинарней

Огромный дом № 142 выходит сразу на четыре магистрали: на Невский проспект, Дегтярную, 2-ю Советскую улицы и проспект Бакунина. На рубеже XIX и XX веков он принадлежал семейству Галуновых – одной из самых приметных хлеботорговых династий России. В начале XX века им принадлежали пароходство и мельница на Волге, хлебные лавки в Петербурге и других городах. Жили хлеботорговцы в своем доме на Старо-Невском, и здесь же находилось правление их фирмы.

В начале XX века дом Галуновых был не только жилым, но и торговым. В первом его этаже помещались многочисленные лавки, торговавшие преимущественно мукой и табаком, а также известный в столице «Старо-Александровский» трактир, в котором подавались крепкие напитки. Были здесь чайная лавка и ренсковый (винный) погреб купца Василия Черепенникова, владельца десятка таких заведений в столице (и хозяина дома № 124 по Невскому).

Дом № 142. Фото 2004 г.

В огромном доме Галуновых – со стороны 2-й Рождественской – помещалось также временное общежитие Русского женского взаимно-благотворительного общества. Созданное в 1895 году по инициативе доктора Анны Николаевны Шабановой. Это общество впервые объединило «интеллигентных женщин» и стало главным рупором борьбы за права женщин. За первые два-три года в эту организацию вступили почти две тысячи женщин – врачи, писательницы, художницы… Что же до временного общежития, то в нем на срок до трех месяцев предоставляли кров «образованным женщинам, потерявшим заработок».

После революции дом, разумеется, перешел в собственность государства. Однако многие горожане 1930-х годов знали его как «муратовский дом» – по имени рачительного председателя ЖАКТа в этом доме Николая Ивановича Муратова. Как вспоминала позже дочь Муратова Тамара Князева, посмотреть на хозяйство этого дома приезжали даже из других городов.

«Во дворе был разбит сад с фонтаном. Высажены деревья и кусты. Здесь всегда гуляли дети, да и взрослые приходили отдохнуть. Некоторые посаженные им деревья еще стоят, хотя сад уже не тот.

При доме были устроены ясли и детсад.

Была организована так называемая „школьная комната” (зал и две комнаты); там работали кружки – рисования, вышивки, танцевальный. Мало того, „хозяину” (как его называли) удалось найти средства и закупить для оркестра духовые инструменты на 15 человек. Приглашен был и музыкальный руководитель. Оркестр всегда участвовал на демонстрациях, а вечерами часто играл во дворе.

Была снята или куплена (не знаю точно) двухэтажная дача на станции Тайцы, Ивановская, 90, где ежегодно все лето отдыхали 50 детей, проживавших в этом доме.

Организована общедоступная столовая, где работали отличные повара. Обеды со скидкой в 10 % отпускались и на дом. Их охотно брали жильцы.

При ЖАКТе имелась конюшня и конюх – для уборки двора и улиц летом и зимой.

Имелась также свинарня. Свинину продавали жильцам осенью, а кормили свиней отходами столовой и тем, что специально собирали у жильцов по квартирам…»

Из штаба – в «Свет»!

В 1877–1878 годах, когда в сражениях Русско-турецкой войны решались судьбы братских славянских народов, вся столичная периодика посвящала военным новостям целые страницы.

«Санкт-Петербургские ведомости» от других не отставали. Более того, газета могла дать фору конкурентам – ведь она получала известия прямо с мест событий. Там находились несколько их корреспондентов, и в их числе – редактор-издатель «Ведомостей» Виссарион Виссарионович Комаров.

Не впервые оказался Комаров на воюющих Балканах: к этому вела вся логика его судьбы. Начинал он военным. Исправно служил по штабам; отличился при подавлении Польского восстания. Под конец службы, уже в чине полковника, числился при канцелярии Военного министерства. Оттуда и вышел в отставку, официальной причиной которой стала болезнь, фактической – «принципиальные несогласия» с реформами, которые развернул тогда военный министр Д. А. Милютин.

Впрочем, без дела Комаров долго сидеть не умел. А заняться отставнику было чем: еще с 1861 года он активно печатался. Его охотно публиковали «Московские ведомости», влиятельный орган консервативной партии.

Итак, журналистика. Уже в «отставном» 1871 году Комаров создает в столице патриотическую газету «Русский мир». Увы, дебют ее не слишком был успешен. Враждебная военному министерству, газета так и не сумела добиться заметного влияния. Через пару лет Комаров оставляет «Русский мир» и передает его генералу Черняеву, своему единомышленнику.

С Черняевым, кстати, Комаров и отправляется впервые в Сербию. Мало кто помнит сейчас, что Русско-турецкой войне предшествовали сражения сербов и черногорцев с турками. В этой войне 1876 года на стороне сербов воевали русские добровольцы, и Комаров был в их числе: он получил звание сербского генерала и руководил штабом Тимоко-моравской армии.

Несмотря на помощь, те битвы сербы и черногорцы проиграли. Сомнения в воинских умениях Черняева высказывались в Сербии и в России. Комаров возвращается в журналистику: с весны 1877 года он уже редактор-издатель «Санкт-Петербургских ведомостей». Тут как раз Россия объявляет Турции войну. Комаров снова едет на Балканы и шлет оттуда в свою новую газету победные корреспонденции («Сообщаю подробности взятия Плевны…»),

Дальнейшая его жизнь с войнами уже никак не связана. Семь лет руководит Комаров «Ведомостями». В отличие от газеты, в эти годы ничем не блиставшей (по мнению одного из коллег, она не имела «ни таланта, ни своей мысли, ни физиономии, ни содержания, ни читателей» и была прозвана «старушечьими ведомостями»), для него время оказывается благоприятным. Он входит в Городскую думу (где становится, по свидетельству журнала «Нива», «одним из работоспособнейших» гласных), приобретает собственную типографию.

В 1881 году он мелькает на похоронах Достоевского по не совсем обычному поводу: передает вдове писателя, Анне Григорьевне, официальное предложение от Александро-Невской лавры похоронить Достоевского там и за ее (лавры) счет.

А еще годом позже Комаров создает собственную газету «Свет».

«Свет»-то и стал настоящей удачей Комарова; ради него он решился покинуть «Ведомости». Принципиальную позицию новой газеты Комаров обозначил в передовице первого номера «Света» – не без пафоса: «Да идет же печатное слово вместе со „Светом” одинаково и в хоромы богатых, и в хижины бедняков». Всеохватность «Свету» удалась не совсем – в хоромах предпочитали по-прежнему солидные, проверенные временем газеты. А вот путь в хижины «Свет» проторил – и не в последнюю очередь благодаря своей дешевизне.

Успех к первой и «долгое время единственной дешевой народной газете в России» пришел быстро. «Свет» писал на понятном широкой публике языке. Не без зависти замечал тогдашний критик, что газета «пришлась по вкусу полуграмотной провинции своим элементарным патриотизмом и удивительной дешевизной». В унисон этим словам родственница Комарова Нина Кривошеина писала, что «это была газета, которую читали и любили в провинции, особенно же в среде священнической. Чем она замечательна, не скажу, но выходила самым большим тиражом в предвоенной России – больше „Нового Времени”, больше всех московских знаменитых газет!»

В приложениях к газете издавалась, кстати сказать, занимательная беллетристика – такая, что и поныне некоторые из тех романов переиздаются. Среди самых приметных беллетристов «Света» – Вера Крыжановская, автор популярнейших оккультных романов.

Что же касается политических взглядов Комарова, то он отразил их в передовицах «Света», где брался писать на любые политические и околополитические темы. Он боролся против либеральных «бюрократов-администраторов, поборников иностранных начал». Называл свою формулу государственного устройства: «преобладание русской народности, главенство православия, самодержавие, соединенное с народоправством».

Приверженец «всеславянства» (идеи единения братских наций), Комаров входил в число руководителей Славянского благотворительного общества; да и вообще известен был «широкой благотворительностью». Убежденный сторонник самодержавия, он оказался среди тех, кто основал Русское собрание – политический клуб, объединивший приверженцев охранительной платформы.

Его достоинствами, по словам Лескова, были «благородство, мягкость, покладистость и умение держать связи». А журналист Н. Энгельгардт отметил в мемуарах: «Я уверен, что все… помянут его добром, как благородного, доброго, отзывчивого на нужды ближнего русского человека, замечательного общественного деятеля с неистощимой энергией».

…Благодаря успеху «Света» Комаров смог купить, как пишут, «собственный дом на Невском за Николаевским вокзалом». В закавыченном утверждении есть неточность: Виссариону Виссарионовичу принадлежали на Старо-Невском сразу два дома – № 136 и 138. В первом из них жил он со своей семьей, и здесь же находилась редакция «Света». Как вспоминает Нина Кривошеина, в этом «большом доме на Старо-Невском, где во дворе помещались типография и редакция газеты „Свет”, вечно бывали всякие „братушки” – сербы, чехи, болгары. Кстати, перед войной 1914 года каждое воскресенье приезжал в отпуск в эту семью из Александровского корпуса Александр Карагеоргиевич, будущий сербский король, тогда еще юноша».

Дом № 136. Фото 2004 г.

Чтобы портрет Комарова и его домов был полнее, стоит упомянуть еще пару деталей. В доме № 136 размещалась штаб-квартира Общества ночлежных домов в Санкт-Петербурге, во главе которого стоял сам Виссарион Виссарионович. Члены общества вносили по 5 рублей в год в общую казну, а также собирали пожертвования. На эти средства общество содержало в столице три ночлежки – за Невской заставой, на Фонтанке и на Песках. Общая их вместимость была вполне внушительной – 750 человек! Вход в заведения стоил 5 копеек. «Ночлежник за эти деньги получает ночлег, вечером тарелку супу или щей с хлебом, а утром кружку чая с сахаром и хлебом». Известно, что в каждой ночлежке имелась своя аптечка и была также «библиотека духовных книжек и брошюр для народа».

И еще. Племянником Виссариона Комарова был Владимир Комаров, будущий великий ботаник. Владимир Леонтьевич рано лишился родителей, и заботу о нем взял на себя дядя. Взял в семью, устроил в гимназию, помог поступить в Петербургский университет. Иными словами, дал ему путевку в жизнь.

…В дневнике Алексея Сергеевича Суворина есть любопытная запись о казусе, произошедшем во время коронации Николая II: «Когда государь был в Успенском соборе, митрополит Исидор повел его не в те двери, а в те, где устроены временные. Великий князь Владимир во все горло закричал: „Государь, назад!” Рассказывал Вис. Комаров». Дурная примета в начале бесславного царствования – однако о том, как воспринял ее монархист Комаров, у Суворина нет ни слова…

До последних дней царской России Виссарион Виссарионович Комаров, впрочем, не дожил. Он умер на исходе 1907 года – в то время, когда волны первой русской революции уже окончательно сошли на нет.

Боткинский чай

В доме № 134 в начале XX века помещался один из чайных магазинов знаменитой торговой фирмы «Боткина Петра сыновья».

Московский купец Петр Кононович Боткин был одним из первых крупных чаеторговцев в России. В XVIII веке чай у нас пили, но не очень много. А всеобщая любовь к этому напитку вспыхнула вдруг в начале XIX века. И особенно захватила жителей Петербурга. Об этом писали даже иностранцы, посещавшие Северную столицу: «В России, а особенно в северной ее части, издерживается ужасное количество чаю… К вечеру заведено у них выпить несколько чашек чаю». И еще: «Чай является утренним и вечерним напитком русских, так же как „Господи, помилуй!” их утренней и вечерней молитвой».

Дом № 134. Фото 2004 г.

Именно в ту пору и развернул свое дело Петр Боткин. А когда умер, чаеторговое предприятие перешло к его детям. Во главе фирмы «Боткина Петра сыновья» встали четыре сына – два старших от первого брака и два старших от второго (всего у купца было девять сыновей).

Наследники Боткина успешно продолжили его дело. От оптовой торговли перешли к розничной, открывали все новые торговые точки, наращивали обороты предприятия, увеличивали прибыль. Но все-таки прославились они по большей части на других поприщах.

Дмитрий Боткин, сын Петра Кононовича, был известен как художник и коллекционер. Собрал больше ста картин французских художников, в том числе Коро и Курбе, приобретал и работы отечественных мастеров – например, Крамского, Перова, Верещагина, Поленова…

Михаил Петрович Боткин не только собирал живопись, но и сам был известным художником, академиком петербургской Академии художеств. Успехов он добился и на предпринимательской ниве.

Еще большей известности достиг старший из сыновей Петра Боткина, Василий Петрович.

«Этот московский купеческий сын, предназначавшийся для торговли за прилавком в амбаре своего отца, не прошедший через ту или иную высшую школу… не достигнув еще тридцатилетнего возраста, сделался одним из деятельных членов того небольшого кружка передовых мыслителей и литераторов начала сороковых годов, к которому принадлежали и Белинский, и Грановский, и Герцен, и Степанов, и Огарев. В этой блестящей плеяде он пользовался репутацией одного из лучших знатоков и истолкователей Гегеля, увлекавшего в то время эти молодые умы».

Это слова Павла Бурышкина, автора книги «Москва купеческая» и тоже предпринимателя. В них нет преувеличения: Василий Боткин и вправду был единомышленником и другом Белинского, подтверждение чему можно найти и в словах самого критика: «Его бесконечная доброта, его тихое упоение, с каким он в разговоре называет того, к кому обращается, его ясное гармоническое расположение души во всякое время, его всегдашняя готовность к восприятию впечатлений искусства, его совершенное самозабвение, отрешение от своего я, даже не производят во мне досады на самого себя; я забываюсь, смотря на него… Меня особенно восхищает в нем то, что он столько же честный, сколько и благородный человек…»

А еще Боткин был известным литератором и переводчиком. Впрочем, не все в его облике вызывало у знавших его людей восторг. По мнению Авдотьи Панаевой, «этот умный, образованный человек был мелочен, труслив, расчетлив». Экономил он буквально каждую копейку, а отбросил экономию только в последний год своей жизни: окружил себя дорогими картинами, нанял хорошую квартиру, взял на службу отличного повара. «Но все это уже было поздно; он почти потерял зрение и не мог любоваться своими картинами, а болезнь отнимала у него возможность наслаждаться кушаньем, приготовляемым его поваром…»

Это все о Василии Боткине. Но и он не был самым знаменитым из сыновей Петра Боткина. Наибольшей славы достиг Сергей Петрович Боткин – выдающийся врач, лейб-медик, гордость русской науки. Человек, чьим именем названа знакомая нам больница…

Ну а мы напоследок скажем несколько слов о чаеторговле на Старо-Невском в начале XX века. Магазин Боткиных был далеко не единственным здесь заведением, в котором можно было купить чай. Чаеторговцы того времени буквально облюбовали Старо-Невский. В доме № 124, «против Александро-Невской части», торговало Товарищество кяхтинских чаеторговцев «Цзинь-Лун», и в магазине его можно было купить не только чаи, но и какао, кофе, сахар, китайскую тушь… В доме № 111 находился магазин крупных торговцев чаем Шляковых. Сразу в двух зданиях Старо-Невского – № 105 и 130 – работали чайные лавки уже упоминавшихся нами знаменитых московских купцов Перловых.

И это далеко не полный перечень чаеторговых заведений Старо-Невского: их здесь насчитывалось не меньше полутора десятков!

Запах интернационального характера

От запаха чаев пора перейти к другим запахам, не менее приятным. Это запахи колбас.

«Больше всего из запахов я, пожалуй, любил те, которыми была напитана колбасная и самая простецкая из всех лавок – „мелочная”. Но тут я уж отступаю от принятой топографической системы, ибо „наша” колбасная лежала на углу Екатерингофского и Вознесенского проспектов, тогда как „наша” мелочная, принадлежавшая торговцу Ключкину, занимала с незапамятных времен угловое помещение в первом этаже самого дома Бенуа. Запах колбасной интернационального характера. Так же вкусно пахнет всюду, где торгуют всякими наперцованными и копчеными изделиями из свинины – будь то в России, во Франции или в Германии. Но запах русской мелочной нечто, нигде больше не встречающееся, и получался он от комбинации массы только что выпеченных черных и ситных хлебов с запахами простонародных солений – плававших в рассоле огурцов, груздей, рыжиков, а также кое-какой сушеной и вяленой рыбы».

Живописная цитата из воспоминаний художника Александра Бенуа. Жаль только, что описывая красочно запахи мелочной лавки, он уделил куда меньше внимания лавке колбасной. В его времена все знали, как пахнет эта колбасная, но для нас сегодня ее ароматы – как дым далекого прошлого.

На Старо-Невском начала XX столетия были и мелочные, и колбасные лавки. Однако нас сейчас больше интересуют вторые. И не все, а лишь одна – колбасная Александра Коптева на Невском, 101. Недорогая это была колбасная, но популярностью пользовалась. Хотя почему «но». Как раз ее невысокие цены и привлекали сюда посетителей: публика вокруг обитала не аристократическая.

Реклама колбасной лавки начала XX века

Очевидно, завсегдатаем именно этой лавки был некоторое время подпоручик Александр Иванович Куприн, сдававший в ту пору экзамены в Николаевскую академию Генерального штаба. Как пишет его биограф Н. Фонякова, «сначала он обедал с товарищами, такими же пехотными офицерами, приехавшими из медвежьих углов. Но, увидев, с какой быстротой исчезают его скудные денежные запасы, стал уверять их, что обедает каждый день у богатой тетки. На самом же деле он покупал в дешевой колбасной где-то на Старом Невском обрезки ветчины и колбасы на пятак „для кошки”, в булочной – фунт черного хлеба и съедал все это, запивая кипятком из самовара в зале ожидания третьего класса Николаевского – ныне Московского – вокзала».

Экзамены Куприн сдал тогда успешно, но в академию не попал: этому воспротивилось его начальство. И ему пришлось тогда уехать из Петербурга…

Полковника убивали ломами

Есть в российской истории такое слово – «дегаевщина». Уже по звучанию его можно догадаться, что значение у этого слова отнюдь не возвышенное. Академик Евгений Тарле писал когда-то: «Дегаевщина и все, что Дегаева касается, убедили меня, что история иногда бывает Федором Михайловичем Достоевским и показывает такие мрачные пучины человеческой души, какие только Достоевский умел показывать».

Жил в Петербурге отставной артиллерист и небогатый служащий Сергей Дегаев. Работал он в железнодорожной компании, давал частные уроки математики – в общем, с хлеба на квас не перебивался, но и богатства не имел. «Небольшого роста, широкоплечий, он имел невзрачную наружность» – такой портрет Дегаева оставила революционерка Вера Фигнер. С Сергеем Петровичем она была знакома хорошо и основательно: волею судеб он стал членом партии «Народная воля». Правда, в отличие от Фигнер, выступавшей в этой партии на первых ролях, Дегаев был человеком скорее второстепенным. Вот еще из мемуаров Фигнер: «Главное, что бросалось в глаза, это – полное отсутствие индивидуальности: в нем не было ничего оригинального, твердого и характерного. Мягкость, уступчивость – вот главные черты, которые я заметила при первом же знакомстве. Наряду с этим стояло преклонение перед теми членами Комитета, с которыми он имел дело. Это преклонение выражалось даже в бестактной форме, которая коробила, потому что хвалебные гимны пелись в лицо. Благодаря мягкости Дегаева он был в хороших отношениях со всеми, кто его знал».

Знать бы тогда народовольцам, что мягкость и уступчивость Дегаев проявлял не только в общении с товарищами по партии. Уступчив он был и с представителями Департамента полиции, прежде всего со знаменитым жандармским полковником Георгием Петровичем Судейкиным. Случилось так, что Дегаев однажды попал под арест – и не смог устоять перед натиском Судейкина. Он согласился работать на полковника, выдал ряд своих товарищей, а взамен получил свободу: Судейкин устроил Дегаеву побег из-под стражи.

Так он стал двойным агентом: роль, которую много лет спустя выполнял в партии эсеров Евно Азеф. Понятно, что рано или поздно правда должна была выйти наружу. Дегаев думал об этом постоянно, и в конце концов сам признался товарищам в своей провокаторской деятельности. И получил прощение – с условием, что он организует убийство ненавистного революционерам Судейкина.

3 декабря 1883 года Дегаев снял квартиру на Невском, 93 (ныне это дом № 97). Сюда стал приходить к нему Судейкин. Через несколько дней все было готово к убийству: народовольцы Василий Конашевич и Николай Старо-дворский, вооруженные железными ломами, поджидали жандарма в квартире. Правда, в первый раз все обошлось для Судейкина благополучно: Дегаев незадолго до его прихода дал отбой, убедив товарищей, что полковник не придет. Но в конце концов неизбежное случилось.

Народоволец Лев Тихомиров оставил подробное описание того, как все произошло:

«16 декабря к вечеру явился Судейкин, но не один, а со своим подчиненным и родственником Судовским. Это было неожиданное и важное осложнение. Однако оно не остановило хода событий. Судейкин, сбросив пальто, быстро вошел в комнату, а Судовский еще снимал шубу в передней. После двух-трех слов разговора Дегаев выстрелил в Судейкина сзади. Стародворский выскочил в комнату, а Конашевич бросился в переднюю. Началась отвратительная бойня. Конашевич бил ломом Судовского, которого сразу поверг на пол. Удар Стародворского по Судейкину пришелся вкось. Судейкин бросился в переднюю, где дверь была заперта при входе гостей, и потому он вскочил в ватерклозет, где старался затвориться, но преследовавший его Стародворский бил его ломом. Судейкин снова выскочил в переднюю, но страшный удар лома тотчас свалил его, полумертвого, на пол. Стародворский, однако, продолжал молотить его, пока убийцы не убедились, что оба размозженных врага мертвы. В отношении

Судовского они ошиблись: он потом ожил. Но Судейкин был мертв».

Гибель полковника, да еще при таких обстоятельствах, произвела в обществе эффект разорвавшейся бомбы. Тогда-то и родилось слово «дегаевщина». Любопытно, правда, вот что: о «мрачных пучинах человеческой души» говорили в связи с двойным предательством Дегаева, а вот убийство безоружного человека с помощью пистолета и ломов дискуссий не вызвало. Хотя, казалось бы, поговорить о нравственном здоровье не только Дегаева с Судейкиным, но и Конашевича со Стародворским стоило бы. Завершим это отступление одним фактом: будучи заключен позже в Шлиссельбургскую крепость, Василий Конашевич сошел с ума. Узники Шлиссельбурга вспоминали потом «жутко безумное пенье сошедшего с ума Конашевича-Сагайдачного, начинающееся словами:

Красавица, доверься мне,

Я научу тебя свободной быть!

…Мороз пробегал по коже, и волосы шевелились на голове от этого пенья даже и у того из нас, кто слышал его каждый день в продолжение многих лет».

Но что же Сергей Петрович Дегаев? По словам Тихомирова, «он во время этой бойни выскочил на лестницу и удрал, даже не затворивши за собой двери, и прямо отправился на Варшавский вокзал».

Вокзал был начальной точкой его маршрута, а конечной стала Северная Америка. Там бывший народоволец стал известен как профессор математики Александер Пэлл. Жизнь он окончил в 1920 году в штате Южная Дакота.

Вождь революции и ее враг

У дома № 97 по Невскому богатая история. Драматический эпизод с Судейкиным стал своего рода прологом к двум другим страницам биографии здания. Первая из них связана с именем человека, решительно отринувшего путь террора, избранный народовольцами. Он заявил: «Мы пойдем другим путем».

Молодой юрист Владимир Ульянов прибыл в Петербург осенью 1893 года. Находясь под негласным надзором полиции, вел себя осторожно. Только через месяц после приезда впервые отправился на явочную квартиру, а потом начал расширять контакты. В феврале 1894-го, на Масленицу, побывал на блинах у инженера Классона на Большеохтинском проспекте. Блины эти были лишь прикрытием для серьезного диспута, в котором участвовало более десятка марксистов. И в их числе – Надежда Крупская. Потом встречи продолжились…

Осенью 1894 года Ульянов и Крупская неожиданно встретились в вагоне паровой конки, шедшей из села Смоленского (Невская застава) по Старо-Невскому к Знаменской площади. На конечной остановке вышли, разговорились. Крупская пригласила Владимира Ильича к себе в гости, благо идти было недалеко.

Жила она тогда вместе с матерью в доме № 97 по Невскому, в 52-й квартире. Визит состоялся: Ульянов познакомился с бытом Крупских, отпил чаю. С этого дня знакомство их стало более тесным. А потом, как известно, Надежда Константиновна стала спутницей жизни Владимира Ильича.

И еще одна страница.

Осенью 1897 года – Крупские к тому времени уже съехали со Старо-Невского – в дом № 97 (кв. 12) въехали новые жильцы. Это была семья Гумилевых: отец Степан Яковлевич, мать Анна Ивановна и дети. В том числе 11-летний сын Николай. Был Николай Степанович «застенчив, неуклюж… любил животных и не признавал порядок ни в вещах, ни в одежде».

В этой квартире Гумилевы прожили почти три года. Николай Степанович учился в это время в частной гимназии Гуревича, им остро нелюбимой. Учителя считали мальчика лентяем, и не без оснований: куда больше, чем учебой, он увлекался сражениями в оловянные солдатики. Учитель немецкого языка в гимназии, довольно известный литератор Федор Фидлер, записал: «У меня он всегда получал одни только двойки и принадлежал к числу наименее симпатичных и развитых моих учеников».

Дом № 97. Фото 2003 г.

Наименее симпатичный ученик встретился со строгим учителем через 15 лет, когда был уже знаменитым поэтом. И по просьбе бывшего наставника написал ему акростих, первые буквы которого складываются в посвящение «Фидлеру»:

Фидлер, мой первый учитель

И гроза моих юных дней, Дивно мне! Вы ли хотите Лестных от жертвы речей?

Если теперь я поэт, что мне в том, Разве он мне не знаком, Ужас пред вашим судом?!

Не слишком удачное, конечно, стихотворение, но отношения между учителем и учеником оно отражает точно.

А в августе 1921 года судьба сделала двух людей, связанных с домом № 97, в полном смысле слова смертельными врагами. Николай Гумилев оказался под следствием, обвиненный в заговоре против социалистической революции. Все петиции деятелей культуры к вождю этой революции Владимиру Ульянову-Ленину были бесплодны. Гумилева расстреляли.

Самолет упал на Гончарной

Нечасто самолеты падают на города. Но всякий раз это становится трагедией – независимо от того, упал ли с неба гигантский «Руслан» или старый допотопный самолетик. Увы, не обошелся без таких трагедий и наш город. Вспомнить о них именно сейчас позволяет одно обстоятельство: дом № 97 по Невскому имеет также номер 12 по Гончарной улице. А события, о которых пойдет речь ниже, как раз и связаны с этим адресом.

…12 апреля 1921 года, в час дня, с Комендантского аэродрома на «Фармане» стартовали летчики Селенков и Гончаров. Обычный был полет, тренировочный, и неожиданностей пилоты не предвидели. Они поднялись над городом, набрали высоту около двух километров.

И тут… «В 2 часа с минутами аппарат, по рассказам очевидцев, стал „клевать носом” и, наконец, пошел пропеллером вниз». Поскольку летчики не были привязаны, из самолета они вылетели, и спасать аэроплан стало некому.

«Фарман» упал во дворе дома № 10 по Гончарной улице. А у дома № 12 рухнуло на землю тело Гончарова (и хроникеры констатировали, что этим падением «труп сильно обезображен»). Останки Селенкова найти сразу не удалось. Вначале шарили по улице и дворам, затем пожарная команда перешла на крыши домов. И только через три часа была обнаружена «громадная брешь» на крыше дома № 23 по Гончарной, пробитая телом летчика. Само тело нашли на чердаке.

Отчего случилась катастрофа, выяснить, судя по всему, не удалось. Но похоронили жертв авиации торжественно: вынесли тела из Мариинской больницы (и «оба гроба были установлены на одну траурную колесницу, украшенную зеленью и красными флагами»), направились с шествием на Серафимовское кладбище, над могилами произнесли несколько речей…

А четыре года спустя, 7 января 1925 года, случилась в нашем городе еще одна авиакатастрофа. И снова вылетел самолет с Комендантского аэродрома, и опять отправлялся он в тренировочный полет. Правда, к центру города не пошел – парил над северными окрестностями. Увы, в три часа дня неожиданно сорвался в «штопор» и выправиться не смог. Падение, взрыв…

Аэроплан упал у дороги в Сосновку (ныне Политехническая улица). Погибли, как и в первый раз, два летчика – пилот Андрей Петров и комиссар с двойной «маршальской» фамилией Конев-Жуков.

Но в этот день двумя жертвами не обошлось. После того как весть о катастрофе дошла до авиаторов, с Корпусного аэродрома (что был на месте Новоизмайловского проспекта) отправилась в Сосновку целая комиссия. На одном из переездов машина попала под поезд, пассажиры получили серьезные ушибы, а шофер красноармеец Кондратьев был «убит на месте, причем у него поездом оторвана голова». Тут уже было не до расследования причин гибели аэроплана…

Впрочем, и на сей раз жертв катастрофы хоронили торжественно: устроили митинг в аэроклубе (где выступал, в числе прочих, командующий округом Владимир Михайлович Гиттис). Опубликовали траурные воззвания в городских газетах. Наконец, нашли место для могилы не где-нибудь, а в лавре – на Коммунистической площадке. Опускали летчиков в землю с салютом, а на могиле их поставили «временный памятник из аэропланных пропеллеров».

Там они лежат и по сей день – жертвы одной из самых громких авиакатастроф в истории нашего города.

Три Чехова

Как жаль, что до сих пор нет краеведческого исследования, посвященного жизни Антона Павловича Чехова в Петербурге! Казалось бы, сугубо московский писатель, он провел в Северной столице немало времени, а список его здешних адресов весьма внушителен. К тому же он бывал в гостях у многих писателей, артистов, со многими петербуржцами состоял в переписке.

«Невский, 132, кв. 15

Александру Павловичу Чехову».

Дом № 132. Фото 2003 г.

Такой адрес не раз мелькает в чеховской переписке. Как нетрудно понять, на Невском, 132, жил Александр Чехов, старший брат прославленного писателя. Иногда у него останавливался и Антон Павлович – скажем, в начале 1895 года. Как вспоминал позже Иван Алексеевич Бунин, младший брат был о старшем самого высокого мнения: «он много говорил о своих братьях, Николае, Александре, которого он ставил очень высоко и бесконечно жалел, так как он иногда запивал, – этим он объяснял, что из него ничего не вышло, а одарен он был щедро».

В мемуарах Бунина есть и другие строки об Александре Чехове, тоже весьма любопытные:

«Александр был человек редко образованный: окончил два факультета – естественный и математический, много знал и по медицине. Хорошо разбирался в философских системах. Знал много языков. Но ни на чем не мог остановиться. А как он писал письма! Прямо на удивление. Был способен и на ручные работы, сам сделал стенные часы. Одно время был редактором пожарного журнала. Над его кроватью висел пожарный звонок, чтобы он мог всегда знать, где горит. Он был из чудаков, писал только куриными перьями. Любил разводить птицу и сооружал удивительные курятники, словом, человек на редкость умный, оригинальный. Хорошо понимал шутку, но последнее время стал тяжел: когда был трезв, то мучился тем, каким он был во хмелю, а под хмелем действительно был тяжел.

Я спросил Антона Павловича:

– А не мучается ли он, что вы заслонили его как писателя?

Он улыбнулся своей милой улыбкой и ответил:

– Нисколько, ведь и пишет он между делом, так, чтобы лишнее заработать. Да я и не знаю, что его больше интересует: литература, философия, наука или куроводство? Он слишком одарен во многих отношениях, чтобы отдаться чему-нибудь одному…»

Что можно добавить к свидетельству Бунина? Выпускник физико-математического факультета Московского университета, Александр Чехов много печатался в газетах и журналах и выпустил изрядное количество книг – не только чисто беллетристических, но и другого рода (например, «Исторический очерк пожарного дела в России» или «Алкоголизм и возможная с ним борьба»). Жизнь Александра Чехова оказалась не слишком долгой: родившийся в 1855 году, он умер в 1913-м и был похоронен на Литераторских мостках Волковского кладбища.

Антон Чехов, Александр Чехов – а кто же третий Чехов, упомянутый в названии этой главки? Брат Николай? Их отец? Нет. Сыном Александра Павловича был всемирно известный актер Михаил Чехов. И родился он, похоже, в этом доме на Невском. Во всяком случае, дата рождения Михаила Чехова – 16 августа 1891 года, а в письме Антона Павловича своему брату от 7 сентября 1891 года значится:

«Александру Павловичу Чехову.

Невский, 132, кв. 46.

Адрес, кажется, верен».

Хитрово и Агатескулов

Перед тем как идти дальше по Старо-Невскому, завернем на 1-ю Советскую улицу, в прошлом 1-я улица Песков и 1-я Рождественская улица. Хотя какая это улица – настоящий тупик! Первый Советский тупик…

Слева от нас стоит дом № 5 по 1-й Советской, он же дом № 122 по Невскому. Среди петербургских адресов, связанных с историей партии «Народная воля», сумевшей в 1881 году убить Александра II, этот дом занимает особое место. Находящийся между двумя магистралями, он был удобен в конспиративном отношении, поэтому народовольцы трижды избирали его своим обиталищем.

В июле 1879 года здесь работала динамитная мастерская. Член партии Анна Якимова, непременная хозяйка народовольческих динамитных мастерских, вспоминала: «Наша квартира… была динамитной мастерской и помещалась на углу Невского проспекта и 1-й улицы Песков; двор был проходной с 1-й улицы через парадный ход на Невский, дом № 124. В нашу квартиру вход был один, только со двора…» (Маленькое пояснение насчет номера: тогда это здание действительно значилось под номером 124, но с тех пор нумерация изменилась.)

Дом № 122. Фото 2003 г.

В этом доме, в этой мастерской изготавливался динамит, который осенью 1879 года был использован для покушений на Александра II.

Когда динамитная мастерская из дома на Невском съехала, опустевшую квартиру на пятом этаже заняли супруги Хитрово – инженер Иван Петрович и его жена Ольга Павловна. На самом деле это были народовольцы Николай Морозов и его жена Ольга Любатович, жившие на нелегальном положении. Морозов был тогда ведущим публицистом народовольцев, редактором газеты «Народная воля». В квартире хранились редакционные материалы, здесь составлялись первые номера газеты, появление которой вызвало у властей настоящий шок.

В квартире Морозова и Любатович бывали многие народовольцы, в том числе и такие лидеры партии, как Софья Перовская, Александр Квятковский, Николай Кибальчич. О визитах последнего Любатович вспоминала: «Он всегда так поглощен какой-то думой, что не было ни малейшей возможности расшевелить его, заставить разговориться. На самые простые вопросы он отвечал рассеянно, часто невпопад, и, побившись с ним минут десять-двадцать, я оставляла его одного „считать звезды”, а сама уходила к себе в комнату».

А последний визит Перовской сюда состоялся в конце ноября 1879 года. Случилось так, что конспиративная квартира Александра Квятковского в Лештуковом переулке была раскрыта, и народовольцы от своего агента в Третьем отделении узнали: там грядет обыск. Эту весть и принесла Перовская на Старо-Невский. Надо было предупредить Квятковского. Морозов бросился к еще одной участнице «Народной воли», Марии Николаевне Ошаниной: власти ту не знали, ее можно было без особого риска отправлять в Лештуков. Не возвращался он долго, и тут уже Любатович решила сама пойти к Квятковскому.

Дальнейшее красочно описал Юрий Трифонов в романе «Нетерпение»:

«Со двора внимательно вглядывалась в окно, знака безопасности не видела, но был мороз, окна сильно замерзли, и она рискнула подняться. На звонок поспешно открыли: здоровенный городовой. „Я, кажется, ошиблась? Мне сказали, что здесь живет портниха…” – „Да, да, заходите, заходите, милости просим!” – городовой настойчиво приглашал. Удрать невозможно. Она зашла. В квартире был разгром, валялись бумаги, газеты, куски проволоки, какие-то металлические предметы, каких Оля никогда у Александра не видела. Арест – это начало лавины, камнепад, один камень толкает другой, тот – третий, все грохочет, летит – как однажды в Швейцарских Альпах, когда Оля была студенткой Цюрихского университета… Это она вспомнила потом вечером, когда все обошлось, хохотали, шутили. А тут расхныкалась, как слабонервная дамочка, и, плача, говорила, что муж будет ее ругать. Наконец городовой повел в участок. Когда спускались по лестнице, столкнулись с Марией Николаевной, Оля молча посмотрела на нее, та поняла, прошла на этаж выше. В участке Оля долго путалась, рыдала, обнаруживала ужасную бестолковость, не открывала своего адреса (из страха перед ревнивым мужем), выигрывала время, чтобы Морозов успел узнать об ее аресте от Марии Николаевны и очистить квартиру. Вечером, когда прошло уже часов семь, она назвала наконец улицу и дом, поехали с околоточным. К Олиному изумлению, открыл Морозов. Квартира была чиста, как стекло. Околоточный все же оставил супругов, – разыгравших мещанскую сценку в духе Островского, – под домашним арестом вплоть до выяснения обстоятельств и под наблюдением городового, но городовому тут же, с морозцу, предложили чайку на кухне, а муж с женой, накинув, что было под рукой, летнее, вышли черным ходом».

Трифонов немного неточен: с Любатович на Старо-Невский явился не только околоточный – ее сопровождали 12 полицейских. Они и произвели в квартире обыск, не давший результатов. Да и «чаек» городовому был предложен на следующий день, когда настороженность немного притупилась…

Назад «супруги Хитрово» больше не возвращались. А год спустя в том же доме на Невском поселился бывавший здесь в гостях Николай Иванович Кибальчич. Поселился тоже нелегально, под фамилией Агатескулов.

Кибальчич был весьма одаренным инженером и химиком. О созданном им замысле реактивного летательного аппарата знают, наверное, все читатели этой книги. Кибальчич вынашивал его не один месяц, в том числе и тогда, когда жил на Старо-Невском – а закрепил на бумаге лишь в тюрьме, 23 марта 1881 года, за И дней до своей гибели на эшафоте. Его весьма обширную записку, правда, современники не смогли оценить. Департамент полиции решил, что передавать на рассмотрение ученых проект, составленный государственным преступником, «едва ли будет своевременно и может вызвать только неуместные толки». Бумаги Кибальчича были подшиты к его делу, и только в XX столетии его идеи были признаны учеными как один из первых проектов применения реактивного двигателя в авиации.

«В своих мыслях о воздухоплавательной машине я прежде всего остановился на вопросе: какая сила должна быть употреблена, чтобы привести в движение такую машину… Такой силой, по моему мнению, являются медленно горящие взрывчатые вещества.

&lt;…&gt;

Итак, вот схематически описание моего прибора:

В цилиндре А, имеющем в нижнем дне отверстие С, устанавливается по оси, ближе к верхнему дну, пороховая свечка К (так буду я называть цилиндрики из прессованного пороха). Цилиндр А, посредством стоек N-N, прикреплен к средней части платформы Р, на которой должен стоять воздухоплаватель…

&lt;…&gt;

Представим теперь, что свеча К зажжена. Через очень короткий промежуток времени цилиндр А наполняется горячими газами, часть которых давит на верхнее дно цилиндра, и если это давление превосходит вес цилиндра, платформы и воздухоплавателя, то прибор должен подняться вверх.

&lt;…&gt;

В заключение замечу, что, по моему мнению, не один прессованный порох может служить для этой цели. Существует много медленно горящих взрывчатых веществ, в состав которых входят тоже селитра, сера и уголь, как и в порох, но только в другой пропорции или с примесью еще других веществ. Может быть, какой-нибудь из этих составов окажется еще удобнее прессованного пороха.

Верна или неверна моя идея – может решить окончательно лишь опыт. Из опыта же можно лишь определить необходимые соотношения между размерами цилиндра, толщиной пороховых свечей и весом поднимаемого аппарата. Первоначальные опыты могут быть удобно произведены с небольшими цилиндриками даже в комнате».

Опыты в комнате: наверное, и сам Кибальчич мог бы ими заняться. Но для этого он не нашел ни времени, ни возможностей. Его занимали другие опыты, вследствие которых он и попал на эшафот. Кибальчич был создателем взрывчатки, унесшей жизнь императора Александра II.

«Бомбы Кибальчича» пережили своего создателя: еще в начале XX века эсеры-боевики пользовались наработками Николая Ивановича, лишь усовершенствовав их.

Как и многие выдающиеся теоретики, Кибальчич был очень непрактичен в жизни. Однажды собравшиеся где-то народовольцы почувствовали голод. За едой вызвался сходить Кибальчич. И принес… красной смородины.

И еще один схожий эпизод.

Рассказывает Вера Фигнер:

«Как курьез, расскажу о Кибальчиче. Раз я зашла к ним, в разговоре Кибальчич (над которым мы, дамы, обыкновенно подтрунивали) с деланным пафосом заявил: „Была у меня жена Вера, была Надежда (конспиративное имя Ивановской); когда будет Любовь?” Мы так и покатились со смеху…

– Поставьте самовар и кушайте на этот раз в одиночестве, – ответила Лилочка. – Самовар в кухне, там найдется все нужное.

Николай Иванович с изумлением остановился в дверях и, разводя руками, с оттенком возмущения сказал:

– Да ведь это же не мужская работа!

Заразительный взрыв хохота в ответ окончательно поверг его в недоумение.

– Так, так, только это дело мне вовсе незнакомо, – оправдывался он.

И так как никто не трогался с места, он все же ушел – в кухню, чтобы попытаться разрешить задачу женского труда. Однако оттуда вскоре послышался шум и грохот: что-то падало, со звоном катилось по полу, зажурчала вода из крана. „Лилочка”, бросив работу, опрометью кинулась на выручку. Растерявшийся Кибальчич стоял, не зная, как справиться… Из кухни он возвращался весь испачканный углем, смущенный и печальный…»

До Скорбящей и дальше…

За заставой воет шарманка,

Водят Мишку, пляшет цыганка

На заплеванной мостовой.

Паровик идет до Скорбящей,

И гудочек его щемящий

Откликается над Невой…

Стихотворение Анны Ахматовой «Петербург в 1913 году» цитируется историками нередко, однако в нем есть одна неточность. Прокомментировать его нам поможет все та же 1-я Советская улица.

Раньше эта улица тупиком не была. Лишь в 1950-е годы в громадном доме Фредерикса заложили арки, соединявшие улицу с Лиговским проспектом. А ведь именно под этими арками проезжал в 1913 году знаменитый паровик – пассажирский состав с небольшим паровозом во главе, – беря свой курс за Невскую заставу. Стоявшая у Невы церковь Божией Матери Всех скорбящих Радости не была конечной точкой его пути, вот в этом Ахматова не точна. 12-верстный маршрут паровика лежал к весьма отдаленной деревне Мурзинке, доходя почти до Рыбацкого.

Все это мы о 1913 годе, а вообще паровик («паровая конка») появился в конце XIX века и ходил вначале со Знаменской площади. Как вспоминают мемуаристы Засосов и Пызин, «деревянный ретирад с навесом для пассажиров (с другой стороны – водопойка для лошадей) находился, пока не было памятника Александру III, против Николаевского вокзала». Лишь потом конечный пункт перенесли на Лиговку, а первую остановку паровика, где пассажиры рассаживались по местам, – на 1-ю Рождественскую.

Проезд из конца в конец внутри вагона стоил 20 копеек, а интервал между отправлением составов равнялся 12 минутам. Немного и по сегодняшним меркам! Немудрено, что популярностью паровик пользовался большой: на рубеже XIX и XX столетий он перевозил в год 10 миллионов человек.

В Петербурге было лишь две линии, по которым ходили паровики. Первая, известная нам, звалась Александро-Невской. Вторая, Лесная, вела в Лесной, и на той линии немало покатался в детстве писатель Лев Успенский, оставивший красочные записки «старого петербуржца».

«Более или менее обычный маленький локомотив был как бы обшит некоей прямоугольной металлической коробкой, превращен в нечто похожее на заводские „паровозы-танки”. Внутри коробки вокруг котла был проход, по которому гуляли важный спокойный механик и всегда черный, измазанный углем молодой помощник – кочегар. Сквозь боковые и передние смотровые окна без стекол можно было так ясно, как никогда на железных дорогах, увидеть внутри тупой торец котла, и топку, и манометры, и слабо поблескивающий замасленной сталью большой рычаг – „реверс”; созерцание всего этого завораживало меня, и няня подолгу теребила „мальчика” за руку: „Ну идем, Левочка. Ну и что тут смотреть, Левочка?! Ахти-матушки, черные, грязные, как трубочисты какие!” У нее был один угол зрения на мир, у меня – другой».

К локомотиву были прицеплены вагоны – иногда открытые, но чаще закрытые. Свой путь состав проходил примерно за 70 минут, то есть преодолевал где-то десяток километров в час. Невеликая скорость, но петербуржцев того времени она не удивляла. Небыстро ходила и обычная конка, вагоны которой тянули лошади.

Льву Успенскому случилось на ездить конке и по Старо-Невскому, и этот путь он тоже красочно описал в воспоминаниях:

«Сев у дома Фредерикса, вы, если располагали временем и терпением, могли заехать невесть куда. За часовней „Скорбящей”, где перед образом со вплавленными в дорогую ризу чудотворными медными копейками и полушками всегда рыдала, крестилась, шептала молитвы толпа, мимо нахмуренных корпусов „Обуховца”, вспоминающего прославленную свою оборону, паровозик увозил вас почти за город, туда, где начинались скудные березки, где на другом берегу лепились по горке кулацкие домики немецкой Саратовской колонии… Вас обгоняли парные выезды директоров и членов заводских правлений… Но в ваш вагон садились и рабочие тех же заводов и фабрик; могли ехать с вами с самого начала и тихая курсисточка, в порыжелом саквояжике у которой лежала новая брошюра, полученная только что для передачи в собственные руки какого-нибудь „товарища Петра”…, и „гороховое пальто”, делающее вид, что с увлечением читает очередной выпуск „Антонио Порро, мускулистого преступника”, но из-за книжки нет-нет да бросающее быстрый, пронзительный взгляд на списанного на берег матроса с великолепными усами над губой и с надписью „Рюрик” или „Андрей Первозванный” на бескозырке…»

Насчет тихой курсисточки Успенский прав. За Невскую заставу столицы ездили на дымном паровике многие революционеры. В их числе Ленин, Крупская и многие другие. Мы уже знаем: в судьбе Ленина и Крупской паровик сыграл свою роль, способствовав их сближению.

Перед самой революцией паровик уступил место электрическому трамваю. Но однажды вернулся в город, пусть и ненадолго. В блокаду он перевозил грузы и солдат.

На Песках

Перед тем как мы окончательно уйдем с 1-й Советской, надо бы непременно сказать несколько абзацев о Песках. Не о тех, что устилают приморские дюны – о Песках петербургских, прочно вошедших в историю города.

Песками в старом Петербурге как раз и звалась местность, занятая нынче Советскими улицами. Эти песчаные и малолюдные места были в середине XVIII века отданы

под слободу для мастеровых придворной Канцелярии от строений (она же – Контора от строений домов и садов). Тогда и началось развитие Песков. Здесь устроили церковь Рождества Христова, а поскольку денег на ее строительство практически не было, придумали замечательный ход: под храм переделали путевой дворец, привезенный в столицу из Усть-Ижоры.

Храм и дал имя всему прилегающему району города (Рождественская часть), да и многочисленным Рождественским улицам. Хотя нынешняя 1-я Советская стала 1-й Рождественской далеко не сразу. Какое-то время звалась она Новой Каретной (из-за помещавшихся тут каретных торговых рядов) и только позднее была включена в общий ряд Рождественских улиц.

А нынешний Суворовский проспект долгое время именовался Слоновой улицей. Отчего? Мы еще дойдем до Караванной улицы, где вспомним вехи истории слонов в Петербурге. А здесь скажем лишь то, что имеет прямое отношение к Пескам: при Елизавете Петровне тут находился Слоновый двор столицы. Занимал он внушительное пространство, включая то место, где располагается сегодня гостиница «Октябрьская», а также нынешнюю 1-ю Советскую. И помещался здесь три с лишним десятилетия, до 1778 года, когда его перевели за пределы столицы…

Долго, очень долго Пески были глухим предместьем столицы. Иоганн-Готлиб Георги, издавший свое описание Петербурга в 1794 году, писал: «В сей части города немного еще таких улиц, кои б были вымощены». И сообщил к тому же, что слобода придворной конторы лежит «на открытом поле».

А вот мнение очевидца, увидевшего эти места много позже, в 1862 году: «Надобно пожить на Песках, чтобы ознакомиться с жизнью их обитателей, большею частью бедных чиновников, отставных военных, вдов, живущих пенсионами, старых дев, оставшихся без родителей. Дешевизна квартир, сравнительно с центральными частями столицы, привлекает сюда этих людей, неприхотливость которых скоро свыкается с отдаленностью этого предместья и грязью его улиц. Странно, что его называют „Пески”, а вместо них встречается только непроходимая грязь, особенно у Лигова канала. Гораздо натуральнее было бы называть „Грязи”, потому что о песках тут нет и помину».

Надо отметить, что главная магистраль Песков – Слоновая улица – не выходила в ту пору на Невский, что причиняло обитателям Песков массу неудобств. Один из местных обывателей жаловался в 1860-е годы на страницах «Петербургского листка»: «Это… единственная у нас порядочно вымощенная, довольно широкая улица, но, к сожалению, упирающаяся в забор, отстоящий в каких-нибудь саженях 20 или 30 от столичной жизни, от Невского проспекта… Если же вывести Слоновую улицу прямо на Невский проспект, то… наших родимых Песков узнать будет нельзя… Если, наряду с продолжением Слоновой улицы до Невского проспекта, была бы выведена на этот проспект и Дегтярная, идущая вдоль всех Песков параллельно со Слоновою, то радость наша была бы велика».

Так оно и случилось, только ждать обитателям Песков пришлось еще долго – полвека. Лишь в начале XX столетия и Дегтярная, и Суворовский получили выход на Невский. И разгорелась строительная лихорадка, стремительно превращавшая городское предместье в плотно застроенный городской район. Впрочем, и в эти годы поэт Георгий Иванов увидел Пески вовсе не блистательными:

«„Пески” за чертой Суворовского проспекта были совсем особое царство – захудалое, сонное, провинциальное. Суворовский, конечно, тоже был не rue de la Paix, но все-таки там ходил трамвай, на одном углу кондитерская, на другом кинематограф, городовой в медалях регулирует движение, и публика, особенно по вечерам, идет стеной… Но стоило свернуть с Суворовского на любую из пресловутых Рождественских, сделать несколько шагов в глубь „Песков” – и картина менялась.

…Восемь-девять вечера, но тишина и пустота такая, точно в три ночи. Желтый фонарь уныло мигает. До следующего такого же мутного и тусклого шагов тридцать тьмы. Огни в домах потушены, окна занавешены. Вот из „междуфонарной” тьмы вырисовывается какая-то подозрительная фигура: что, если это разбойник, которому вздумается вас ограбить? Кричите сколько угодно – кругом никого, ничего.

Фигура медленно приближается к источнику мутного света, очертания ее вырисовываются ясней. Нет, это не разбойник, это мирный житель сих мест, вышедший на вечернюю прогулку. Дойдя до фонаря, он, покачнувшись, останавливается. Левой рукой обхватывает фонарный столб, правой достает из кармана полбутылки. Уши чухонской шапки треплются на ветру, голова „запрокинута к звездам”, водка слабо и сладко булькает…

Рождественские пересекались Дегтярной. За этим пересечением была уж совсем глушь – фонарей еще меньше, какие-то домишки, какие-то деревянные заборы, сквозь щели которых нередко высовывалась лохматая собачья голова, чтобы хватать за ногу зазевавшегося прохожего. „Пески”, одним словом».

Но чем же еще отмечены Пески в городской истории? Да много чем! Скажем, летом 1859 года, аккурат в Духов день, здесь полыхал небывало крупный пожар. Выгорели улицы тогда от 4-й до 6-й, а также часть 7-й. По официальным данным, уничтожено было 82 номера домов, но так как к номерам приписывалось по нескольку построек, число сгоревших зданий было значительно больше.

А летом 1880 года на углу Болотной улицы и Дегтярного переулка был «в первый раз в России двинут вагон электрическою силою, идущей по рельсам, по которым катятся колеса вагона». Изобретателем первого в стране трамвая был штабс-капитан гвардейской артиллерии Федор Аполлонович Пироцкий. Он использовал для опыта рельсы конки, по которым пустил ток. К вагону был прикреплен подвесной электромотор.

И еще, на сей раз из литературы. Именно на Песках, в «безыменном» переулке жил в 1905 году штабс-капитан Рыбников. И сюда во второй, последний, день Цусимского сражения ему пришла телеграмма из Иркутска: «Вышлите немедленно листы следите за больным уплатите расходы». Следующие пять дней штабс-капитан провел в разъездах по городу. История эта изложена в знаменитом рассказе Александра Куприна «Штабс-капитан Рыбников».

«Папаша! кто строил эту дорогу?..»

При императоре Николае Павловиче Россия медленно втягивалась в капитализм. Последние новинки цивилизации стали приживаться и у нас.

Пригородная железная дорога в Царское Село и Павловск, открытая в 1837-м, быстро полюбилась петербуржцам. А когда удалось доказать не только удобства, но и выгоды рельсовых магистралей, решено было проложить большую дорогу между Петербургом и Москвой. По легенде, император сам наметил маршрут пути, проведя по линейке линию между двумя столицами, а единственный изгиб получился там, где царский карандаш наткнулся на царский же палец. Легенда отношения к правде не имеет, но дорога действительно вышла очень прямой.

На Николаевской железной дороге

В 1851 году первый царский поезд отошел от вокзала на Знаменской площади – того, что благополучно стоит и сейчас. Громкое событие не могло обойтись без наград: они посыпались на многих, но основной почет и слава достались знаменитому администратору графу Клейнмихелю.

Читатель помнит, может быть, эпиграф к стихотворению Некрасова «Железная дорога»: «Папаша! кто строил эту дорогу? – Граф Петр Андреевич Клейнмихель, душенька». Ирония слышна в этом эпиграфе, и слышна не случайно. Из воспоминаний современника известно, как Николай I просил у Клейнмихеля список тех строителей дороги, кто достоин наград. «Клейнмихель сказал, что он не может назвать таких лиц, поскольку вся тяжесть руководства по постройке и введению в эксплуатацию дороги легла на него самого». Император был удивлен, но Клейнмихель стоял на своем. И только после прямого приказа вынужден был подчиниться: скрепя сердце представил к наградам своих подчиненных.

П. А. Клейнмихель

Петр Андреевич мог позволить себе высокое самомнение: в царствование Николая I он был в фаворе. Одной из причин тому были его преданность царю, исполнительность, деловитость и строгое отношение к подчиненным. Не случайно на гербе графа император начертал: «Усердие все превозмогает». А один из современников даже назвал усердие Клейнмихеля «огненным».

Свидетельствовали в пользу Клейнмихеля и кое-какие закулисные обстоятельства.

В биографии Петра Андреевича нашлось место двум брачным союзам. В первый раз он женился на девице Кокошкиной, причем против воли ее родителей, и – «оказался несостоятельным обратить эту девицу в супругу». В конце концов брак распался. После этого он женился вторично – на богатой и бездетной вдове Клеопатре Хорват. И вот в этом-то браке у супругов Клейнмихелей родилось аж восемь детей: пять сыновей и три дочери!

Николаевский вокзал. Фото начала XX века

По мнению некоторых мемуаристов, причины такой плодовитости лежали не в области физиологии. Дело в том, что графиня Клеопатра Клейнмихель состояла в родстве с фавориткой Николая I Варварой Нелидовой. И когда та произвела на свет вещественное доказательство царской любви, о прибавлении семейства сообщили… Клейнмихели. Так было и дальше: когда очередная пассия монарха оказывалась в деликатном положении, Клеопатра Петровна обвязывалась накладными подушками, а потом «рожала».

Если все это правда, то понятно: с такими детьми Петр Андреевич мог не опасаться за свое положение при дворе. И требовать себе наград.

За строительство железной дороги Клейнмихель получил, в числе прочего, роскошную трость, усыпанную бриллиантами. На это известный придворный остроумец князь и адмирал Александр Сергеевич Меншиков отреагировал: «На месте государя я не пожалел бы Клейнмихелю и ста палок». Насчет палок сказано не случайно – как и все начальники николаевского времени, Клейнмихель не обходился без телесных наказаний и рукоприкладства. Пишут, что он однажды избил до полусмерти станционного смотрителя, не предоставившего ему вовремя свежих лошадей…

А правнук петровского «Данилыча», судя по всему, имел с Клейнмихелем личные счеты и не упускал случая «ущипнуть» его. В числе любимых шуток Меншикова была такая: Клейнмихель-де договорился продать свою душу черту, но сделка не состоялась, ибо души у графа не оказалось. Любил прохаживаться адмирал и насчет многосторонности дел Клейнмихеля. Когда умер митрополит Серафим и в обществе обсуждали, кого же назначат на его место, Меншиков воскликнул:

– Наверняка Клейнмихеля!

А. С. Меншиков

Конец блестящей карьере графа Клейнмихеля положило новое царствование. По иронии судьбы Петр Андреевич был косвенным виновником печальных для него перемен. В конце января 1855 года он пригласил Николая I на свадьбу своей дочери. Было морозно, а император оделся слишком легко и подхватил сильную простуду. Постепенно болезнь начала захватывать легкие, потом приобрела необратимый характер. Вскоре Николай скончался.

А наследник Александр Николаевич по восшествии своем на престол поспешил отправить графа в отставку.

Беспокойные гости

Гостиница «Октябрьская», стоящая против Московского вокзала, обязана своим рождением графу Якову Эссен-Стенбок-Фермору. Бывший конногвардеец, он сумел удачно жениться: взял в жены единственную дочь столичного генерал-губернатора Эссена и прибавил к своей родовой фамилии Стенбок-Фермор еще и фамилию супруги. А заодно Яков Иванович получил и неплохое состояние.

Предприимчив был Эссен-Стенбок-Фермор! Разного рода проектов у него было множество, и гостиница близ железнодорожного вокзала заняла в этом списке не последнее место. Граф, правда, замышлял не просто возвести гостиницу, но и устроить при ней казино и проводить маскарады – для вящего дохода. Однако император не дозволил устраивать азартные игры вблизи главного вокзала страны.

В конце 1851 года гостиница открылась, а полтора года спустя случилось досадное происшествие: на третьем этаже дома произошел обвал. Причиной были дешевые строительные материалы, пущенные в дело энергичным графом. Строившего гостиницу архитектора Гемилиана отправили на гауптвахту, хотя он был ни в чем не виноват. А Стенбок-Фермор решил после этого избавиться от здания и продал его княгине Вачнадзе.

С той поры гостиница не раз меняла и владельцев, и имя – вначале звалась «Знаменской», потом «Северной», «Большой Северной». Развлечения, в отличие от казино, в гостинице прижились – здесь имелся неплохой концертно-танцевальный зал: играл оркестр, выступали виртуозы, устраивались публичные чтения с участием известных писателей.

Привокзальное положение обеспечивало гостинице приток постояльцев, среди которых бывали и знаменитости.

26 сентября 1859 года, в половине девятого утра, в гостиницу прямиком с вокзала прибыл новый постоялец с сопровождающими. Гостям дали номер по требованию, и они отбыли с визитом к генерал-губернатору. Оттуда отправились на прогулку по Петербургу, осматривая памятники и Невский проспект. За это время слух о прибытии их в столицу успел распространиться, и по возвращении в «Знаменскую» гости встретили толпу зевак. «Шамиль! Шамиль!» – носилось в толпе, пока бородатый и осанистый уроженец Кавказа выходил из кареты и пробирался к себе в апартаменты.

Внимание петербуржцев льстило гостю, хотя и оказался он в столице не в самом выгодном положении. Это был легендарный имам Шамиль – вождь боровшихся с Россией горцев, пленение которого приблизило конец многолетней Кавказской войны. Шамиль сам сдался в плен и был весьма любезно принят победителями. Тифлис – Чугуев – Москва– Петербург– Калуга: такое «турне» совершил имам по России, пока не поселился в последнем из этих городов. Умер он, кстати, не в Калуге, а на пути в Мекку: власти дозволили ему совершить паломничество.

Имам Шамиль

Но это было позже. А в Петербурге Шамиль наслаждался жизнью. Ходил в театр и оперу, в огромных количествах ел русский мед, необычайно ему нравившийся. Поражался открытым бальным платьям светских дам. И мог видеть в окнах книжных лавок свои портреты, продававшиеся за полтинник серебром…

Другой обитатель Знаменской гостиницы наделал шуму семью годами позже Шамиля – в апреле 1866-го. Тогда у Летнего сада Дмитрий Каракозов стрелял в Александра II. Император уцелел, а террориста схватили; началось следствие. Каракозов стоял на том, что он – крестьянский сын Алексей Петров. Никаких подробностей сообщать следователям не пожелал.

Чтобы узнать подлинное имя стрелявшего, стали опрашивать дворников, трактирщиков, содержателей гостиниц. Тут-то и выяснилось, что именно в «Знаменской» – в 65-м номере – жил террорист перед покушением. Потом Каракозов и сам сообщил: «День и ночь, предшествовавшие совершению преступления, я провел в Знаменской гостинице и оттуда отлучался только для того, чтобы выпить водки. Водка была в этом случае средством отвлечь свои мысли от мыслей о смерти…»

Знаменская площадь. С открытки начала XX в.

В тщательно обысканном номере обнаружились обрывки бумаг, чрезвычайно важные для расследования. Благодаря им вышли на московского сообщника Каракозова, а уже от того узнали имя террориста…

Дмитрия Каракозова казнили на Смоленском поле (Васильевский остров) осенью 1866 года. На казни присутствовал молодой Илья Репин, который запечатлел увиденное – и огромное стечение народа, и вид деревянного эшафота, более похожего на простые подмостки. И прибытие Каракозова, а затем прощание его с публикой: «Он… истово, по-русски, не торопясь, поклонился на все четыре стороны всему народу. Этот поклон сразу перевернул все это многоголовое поле, оно стало родным и близким этому чуждому, странному существу, на которого сбежалась смотреть толпа, как на чудо…»

Гостиница «Знаменская». Фото начала XX века

Потом на Каракозова надевали «сплошной башлык небеленой холстины, от остроконечной макушки до немного ниже колен». И наконец, финал, увиденный цепкими глазами художника:

«Палач ловко выбил подставку из-под ног Каракозова. Каракозов плавно уже подымался, качаясь на веревке, голова его, перетянутая у шеи, казалась не то кукольной фигуркой, не то черкесом в башлыке. Скоро он начал конвульсивно сгибать ноги – они были в серых брюках. Я отвернулся на толпу и очень был удивлен, что все люди были в зеленом тумане… У меня закружилась голова…»

И еще один эпизод революционной истории.

Ночью 31 марта 1904 года Северная гостиница вздрогнула. Постояльцы выглядывали за дверь, спрашивали у служащих о том, что произошло, но те и сами недоумевали. Скоро, впрочем, выяснилось: в одном из номеров произошел мощный взрыв. Прибывшая полиция обнаружила в номере целую лабораторию: помимо громыхнувшего снаряда здесь нашли аж три неразорвавшихся бомбы. Стало ясно, что постоялец был террористом, и погиб он при снаряжении очередной бомбы.

Труднее оказалось установить личность погибшего: единственной оставшейся от него целой частью тела была одна из конечностей. Газеты по-разному освещали детали – одни уверяли, что найдена была рука, другие были уверены, что уцелела от взрыва стопа. Как бы то ни было, конечность эта оказалась маленьких размеров, и все решили, что взорвался «какой-то подросток» (так написали и газеты).

Лишь потом через своих агентов полиция выяснила, что жил в гостинице бывший студент, член эсеровской Боевой организации Алексей Покотилов. Он «обладал как раз таким „аристократическим сложением” – такими маленькими ногами и руками, что они могли быть сочтены за полудетские…»

Вместе с Борисом Савинковым (тоже боевиком и тоже неоднократным гостем «Северной») Покотилов готовил покушение на министра внутренних дел Плеве. Происшествие в гостинице спутало планы, но от намерений своих эсеры не отступились.

И снова Северная гостиница оказалась на переднем плане: теперь здесь поселился 23-летний эсер Максимилиан Швейцер, готовивший взрывчатку вместо Покотилова. В день намеченного покушения Швейцер вынес из гостиницы заготовленные снаряды, отправился в условленное место и раздал бомбы боевикам. Самую большую, около пяти килограммов весом, получил Егор Созонов.

На долю Созонова и выпало совершить это убийство. Утром 15 июля 1904 года на Измайловском проспекте карета Плеве была взорвана. Министр погиб на месте.

…Вскоре после этого Максимилиан Швейцер переехал из Северной гостиницы в отель «Бристоль» у Исаакиевского собора. И уже там повторил судьбу Покотилова. В февральскую ночь 1905 года его номер был полностью разрушен. Сильно пострадали все находившиеся рядом комнаты. Взрыв был таков, что «прилегающая часть Вознесенского проспекта… была завалена досками, кусками мебели и разными вещами, выброшенными взрывом из меблированных комнат», а «часть вещей перекинуло в Исаакиевский сквер… там же были найдены части пальцев Швейцера».

Что ж, эсеры-террористы в 1904–1905 годах потрудились немало: взрывы, и спланированные, и случайные, раздавались то тут, то там. Но это была лишь артподготовка к последовавшим позже революционным баталиям.

Рядом с вокзалами

Рядом с вокзалами всегда хватает гостиниц. Оно и понятно: приезжих много, и пустовать отелям не придется.

У Николаевского (ныне Московского) вокзала гостей города привечала прежде всего Северная гостиница. Но была здесь и другая гостиница, Балабинская, – в первом доме, стоящем на нашем пути – № 87. К числу первоклассных отелей она, правда, не относилась, но вот ресторан ее славился на всю столицу своими ростбифами. И от недостатка постояльцев гостиница не страдала никогда.

Дом № 87. Фото 1900-х гг.

Осенью революционного 1905 года в этой гостинице остановился приехавший из-за границы эмигрант и революционер Владимир Бурцев. Личностью он был весьма известной, особенное имя ему составили многочисленные публикации по истории освободительного движения в России, выходившие за границей.

Несмотря на бурное время, появление эмигранта, не имевшего на руках российского паспорта, вызвало у гостиничных служащих крайнее волнение. Все были убеждены, что Бурцева арестуют, заведующий конторой гостиницы упрашивал его скрыться как можно скорее – «иначе он будет обязан немедленно же сообщить в полицию» об отсутствии у постояльца паспорта, и арест станет неминуем. Владимир Львович отказался скрываться, более того, он сам написал заявление в полицейский участок о своем прибытии в Балабинскую гостиницу и о том, что границу он пересекал с чужим паспортом.

Однако власти не решились на резкие шаги. И закончилась история с паспортом, по свидетельству Бурцева, так:

«Целых полтора-два месяца я продолжал жить в той же гостинице без паспорта.

Однажды утром, спускаясь с лестницы, я встретил околоточного надзирателя. Он очень вежливо сказал мне:

– Ведь у вас нет паспорта, господин Бурцев?

Смеясь, я ему ответил, что я не торговый человек, а литератор и что паспорта мне не нужно, что со времени побега из Сибири у меня не было паспорта. Он возразил мне на это, что в России жить без паспорта нельзя и что мне необходимо выправить паспорт. Тогда я сказал ему:

– Так выдайте мне паспорт!

– А когда вы можете прийти к нам? – спросил он. Я ему ответил: – Хоть теперь же!

И мы вместе пошли в участок. Там я продиктовал ему сведения о себе, и он выдал мне паспорт. Он понимал, что выдает паспорт под мою диктовку, так сказать, „на веру”, без всяких документов».

Стоило ли полицейскому проявлять такую снисходительность к явному врагу царского режима? Благодаря его любезности Бурцев благополучно остался в Петербурге и развернул широкую деятельность: стал выпускать журнал «Былое», активно разведывать тайны российской политической жизни и политической полиции. И наткнулся в конце концов на несколько открытий, одно из которых стало сенсацией российского масштаба: Владимир Львович установил, что внутри Боевой организации партии эсеров действовал провокатор, двойной агент – Евно Азеф. Разоблачение Азефа ударило и по партии, и по полиции. Можно предположить, что тогда-то полицейский, выдавший Бурцеву паспорт, вполне раскаялся в своем поступке…

Впрочем, и тогда этот полицейский вряд ли предполагал, как развернутся события в дальнейшем. И что в свою пору борцы с самодержавием проявят к его коллегам куда меньшую доброжелательность. И достанется от них как раз тому участку, где был выдан паспорт Бурцеву, – 1-му участку Александро-Невской полицейской части, находившемуся на Старо-Невском в доме № 91. (Тут наше движение по проспекту как бы оборачивается вспять, но совсем ненадолго: вскоре мы снова двинемся в правильном направлении.)

Помещался участок на Старо-Невском издавна, только менял названия в соответствии с государственными и прочими переменами: в середине XIX века, например, звался съезжим домом Каретной части. В начале XX века в одном здании с участком помещался столичный Полицейский резерв – важнейшее подразделение, ведавшее подготовкой полицейских кадров, а также «столом об извозчиках» (где хранились сведения о всех извозчиках столицы). И что самое любопытное: при резерве находился музей Санкт-Петербургской Столичной Полиции.

Уникальный, первый в России музей такого рода принимал посетителей на Старо-Невском с 1900 года. Здесь можно было ознакомиться с историей столичной полиции, увидеть манекены тогдашнего городового и «градского стража времен Императора Петра, в барашковой шапке, серо-рыжем армяке, в онучах и лаптях, с алебардою», а также немало узнать о пожарных и об извозчиках.

В музее полиции можно было увидеть и другие примечательные вещи – например, многочисленные «орудия труда» преступников: «облегченные» гири, подкрученные весы, денежную «куклу» из нарезанной бумаги, фальшивые монеты и купюры, отмычки и фомки, разнообразное оружие.

В 1905 году музей переехал на Офицерскую улицу, но какие-то экспонаты остались на Старо-Невском. А во время Февральской революции здесь случились события, упомянутые Александром Солженицыным в «Марте Семнадцатого»:

«За день были подожжены кроме Окружного суда: губернское Жандармское управление, Главное Тюремное управление, Литовский замок, Охранное отделение, Александро-Невская полицейская часть…

Большой пожар был на Старо-Невском. Уже в темноте, при огне, из окон как будто прыгали с высокого этажа люди. Большая толпа стояла и глазела. Оказалось: это чучела одетые выбрасывают, горел полицейский музей».

Вот и выдавай паспорта господам революционерам!

Битюг на бонбоньерке

С историей памятника Александру III мы уже отчасти знакомы. В том числе и с тем фактом, что до возведения монумента скульптор Паоло Трубецкой вывозил на площадь модель памятника в натуральную величину.

Об этом событии вспоминал позже Сергей Юльевич Витте:

«Место, где должен был быть сооружен этот памятник, было огорожено забором, забор этот был еще возвышен, был устроен деревянный пьедестал… Модель привезли и ночью выставили. Я помню как теперь, что я в 4 часа ночи, по рассвету поехал туда. Еще никого из публики не было, и вот, поднявшись к памятнику, мы открыли его… На меня произвел этот памятник угнетающее впечатление, до такой степени он был уродлив».

Открытие памятника Александру III. Фото 1909 г.

Можно понять шок Витте. Однако общее решение скульптуры таким и осталось – несмотря на «угнетающее впечатление».

Памятник открывали торжественно, участвовал в этом событии сам Николай II. Суждения о монументе с первых же дней оказались полярными – от восторгов до немилосердной критики. Свою лепту в дискуссию внесли сатирики: благодаря им по городу пошли стихи. Например, такие:

На площади – комод,

На комоде – бегемот,

На бегемоте – обормот.

Или еще такие, написанные Александром Рославлевым:

Третья дикая игрушка

Для российского холопа:

Был царь-колокол, царь-пушка,

А теперь еще царь-жопа…

Своего рода поэтический турнир завершил уже после революции Демьян Бедный. Осенью 1922 года его четверостишие было выбито на всех четырех сторонах гранитного постамента:

Мой сын и мой отец при жизни казнены, А я пожал удел посмертного бесславья, Торчу здесь пугалом чугунным для страны, Навеки сбросившей ярмо самодержавья.

Газетчики тогда радовались: «И сразу изменился весь смысл и значение памятника… Перед памятником стоит толпа обывателей, с улыбкой читающих надпись». Победить, правда, в поэтическом соревновании пролетарскому стихотворцу не удалось. В его строках оказалось сразу две осечки: статуя отлита из бронзы, а не из чугуна, да и к тому же неясно, как можно быть казненным не «при жизни».

Памятник Александру III во дворе Мраморного дворца

Хоть и изменилось в 1922-м значение памятника, полутора десятилетиями позже он снова оказался не к месту. Осенью тяжелого 1937 года монумент с площади сняли – пьедестал разобрали на блоки, а царя отправили в «почетную ссылку» во внутренний двор Русского музея. Хорошо, хоть не переплавили на металл для народного хозяйства…

А в годы перестройки памятник совершил еще одно путешествие, переехав во двор Мраморного дворца – на место стоявшего там броневика Ленина. Но в этом дворе императору тесновато, а потому вопрос о дальнейшей его судьбе пока не закрыт.

В буфете – Фосс!

Революции не обошли Знаменскую площадь стороной: не случайно же она стала площадью Восстания! 25 февраля 1917 года здесь столкнулись рабочие с полицейскими и солдатами. Алексей Толстой так зарисовал площадь в то утро: «Перед Северной гостиницей стояли конные полицейские на золотистых, тонконогих танцующих лошадках. Пешие полицейские, в черных шинелях, расположились вокруг памятника Александру Ши – кучками по площади.

У вокзала стояли казаки в заломленных папахах, с тороками сена, бородатые и веселые. Со стороны Невского виднелись грязно-серые шинели павловцев». Потом подошли демонстранты, началось столкновение, 40 человек погибли, и революция все стремительнее понеслась к своей развязке.

Другие черты революционного времени запечатлел известный советский журналист, а в то время сотрудник «Нового Сатирикона» Ефим Зозуля:

«Здесь, на Невском, недалеко от Лиговки, стоял и плакал борец Фосс – феноменальный обжора. Начались голодные месяцы. Толстяк врывался в буфет Николаевского вокзала, где еще стояли на стойке бутерброды и лежали круги колбас. Он жадно поедал все это, громко плача и отбиваясь от официантов железными локтями и слоновыми ногами… Это был бич гостиниц и ресторанов. Куда девался он? С тех пор о нем ничего не слышно…»

Прервем тут цитату. Зозуля переоценивает влияние голодных времен на «феноменального обжору». Борец Фосс был известен в России задолго до этого, и не только как атлет. Он на арене-то съедал перед борьбой поросенка, запивая его четвертью водки. А поедание пищи в вокзальных буфетах и ресторанах – до десяти обедов сразу! – было вообще его фирменным знаком и часто сопровождалось скандалами. Особенно когда он отказывался платить. Вот строчки из провинциальных (сызранских) новостей 1911 года: «Фосс приехал сюда и поселился на вокзале. Своим поведением великан-скандалист наводит страх на публику: целый день пьет, ест за пятерых, ни копейки не платит… Зал первого класса, где засел Фосс, оцеплен полицией».

Аппетиты Фосса обеспечили ему пусть и скромное, но все-таки местечко в литературе. Знаменитый роман «Двенадцать стульев» Ильфа и Петрова содержит такое довольно пространное рассуждение:

«Как много жизни, полной пыла, страстей и мысли, глядит на нас со статистических таблиц!

Кто он, розовощекий индивид, сидящий с салфеткой на груди за столиком и с аппетитом уничтожающий дымящуюся снедь? Вокруг него лежат стада миниатюрных быков. Жирные свиньи сбились в угол таблицы. В специальном статистическом бассейне плещутся бесчисленные осетры, налимы и рыба чехонь. На плечах, руках и голове индивида сидят куры. В перистых облаках летают домашние гуси, утки и индейки. Под столом сидят два кролика. На горизонте возвышаются пирамиды и вавилоны из печеного хлеба. Небольшая крепость из варенья омывается молочной рекой. Огурец, величиною в пизанскую башню, стоит на горизонте. За крепостными валами из соли и перцу пополуротно маршируют вина, водки и наливки. В арьергарде жалкой кучкой плетутся безалкогольные напитки – нестроевые нарзаны, лимонады и сифоны в проволочных сетках.

Кто же этот розовощекий индивид – обжора, пьянчуга и сластун?

Гаргантюа, король дипсодов? Силач Фосс? <…> Это – Иван Иванович Сидоров, или Сидор Сидорович Иванов, – средний гражданин, съедающий в среднем за свою жизнь всю изображенную на таблице снедь».

Но пора уже вернуться к Зозуле: он дополняет картину 1917 года еще одним эффектным штрихом.

«Здесь, недалеко от Лиговки, убили полную дородную даму. Она увидела вооруженных матросов с красными бантами, всплеснула руками и закричала:

– Ах, и матросы – изменники!

Молодой матрос выстрелил в нее из винтовки. Нельзя называть революционных матросов изменниками. Нельзя».

Вождь под землей

Появление железной дороги превратило Знаменскую площадь в настоящий транспортный узел: пассажиров надо было развозить по столице. Едва ли не первым уловил конъюнктуру купец Синебрюхов: он пустил от Николаевского вокзала многоместные экипажи – омнибусы, прозванные «синебрюховскими». Это были «грузные, пузатые кареты огромного размера… неуклюжие и громоздкие, запряженные чахлыми лошадьми». Зимой кареты сменялись санями – столь же неторопливыми.

Да и потом через Знаменскую по Невскому шли едва ли не все виды городского транспорта.

Первая линия конки – в 1863-м – пролегла от Знаменской до Дворцовой. Зрелище было новое и любопытное: лошади тащили вагончик по рельсам, лежавшим посреди Невского проспекта. Конка ходила медленно, с интервалом в полчаса, а то и больше, но успехом пользовалась. Коночные вагоны имели, кстати, два этажа: в первом проезд стоил пятачок, во втором – на империале, как тогда говорили, – 3 копейки. Дам поначалу на империал не пускали: нескромно…

О паровой конке рассказывать не надо: читатель в курсе всех основных вех ее истории и знает о причастности этого вида транспорта к Знаменской площади.

Пробные рейсы трамвая тоже случались у Знаменской! Бельгиец Люсьен Нотомб пустил в этих краях вагон, движимый аккумуляторами, а «публика любуется им, едва веря своим глазам, и с детским нетерпением стремится занять в нем места». Правда, еще до Нотомба ходил уже трамвай по невскому льду, но это совсем другая история.

Вот первые автобусы обошли Знаменскую стороной, это да: инженер Иванов пустил их в 1907 году по Гороховой улице. Но троллейбусы старую площадь без внимания не оставили: первый их рейс осенью 1936-го прошел как раз через нее.

Ну и, конечно, метро: как же без этой площади, если первая линия метрополитена связала городские вокзалы – Балтийский, Витебский и Московский! Проекты метро, надо сказать, существовали и до революции, был даже замысел пустить подземку под Невским, с остановками через каждые 500 метров, но все-таки открылся метрополитен лишь в 1955 году.

Внушительный, круглый в плане павильон «Площадь Восстания» не заметить нельзя: он запечатлел самый расцвет сталинского ампира. А какой сталинский ампир без самого Сталина? Вот и сегодня в подземном вестибюле станции на одном из бронзовых барельефов можно увидеть Иосифа Виссарионовича – рядом с выступающим Лениным.

Впрочем, этот Сталин – жалкий остаток монументальной сталинианы, что существовала некогда в нашем городе. А была сталиниана весьма обширной. Только вот удивительная деталь: все эти памятники, бюсты, барельефы появились только после 1949 года. До этого бронзового Сталина в Ленинграде не было!

А В 1949 – м вождь отмечал свое 70-летие. Остаться в стороне от торжеств было нельзя – тем более что время стояло на дворе непростое, начиналось «ленинградское дело». Так и появились в Ленинграде сразу четыре сталинских памятника, да еще бюст в придачу. Монументы встали на въездах в город, каждый на своей стороне света: северный – у Поклонной горы (на нынешнем проспекте Мориса Тореза), южный – на Средней Рогатке (нынешняя площадь Победы), восточный – около Невы (в конце нынешнего проспекта Обуховской обороны), западный – близ Балтийского вокзала. А бюст оказался в центре этой своеобразной композиции, в самом сердце социалистического Ленинграда – у Смольного.

В том 1949-м метро еще строилось, но и его создатели не могли пренебречь новой тенденцией. Запланировали чуть ли не на каждой станции своего Сталина: где барельеф, где мозаику, где картину, запечатлевшую прием учителей вождем. Только вот незадача – пока шло строительство, Сталин умер. А потом и облик его изрядно потускнел. Новые изменения внесли на ходу: где-то Сталина закрасили, где-то убрали, где-то просто скрыли. А на «Площади Восстания» оставили: не переделывать же было барельеф из-за малозаметной фигуры вождя народов!

Так вот и остался здесь Сталин – в двух шагах от бывшего Сталинградского проспекта. Немногие помнят, что именно так именовался когда-то Лиговский проспект, пересекающий площадь Восстания.

«Гражданин» на даче

И вот мы ступаем на «основной» Невский. Впрочем, это далеко еще не блистательный Петербург времен Пушкина и Лермонтова. При их жизни Невский от Знаменской площади до Фонтанки считался городской окраиной. Недаром в 1819 году в этих краях случилось происшествие небывалое. Холодным рождественским вечером пожарный смотритель проверял фонари у Знаменской площади. Оглядывался по сторонам: места пустынные, опасные! – но все было спокойно. Но не успел он заняться очередным фонарем, как что-то обрушилось ему на спину и он упал.

То был огромный волк! Несчастный смотритель отбивался от зверя, как мог, но тот успел разодрать ему левую щеку, после чего пустился наутек. Не из города – в город! Пробрался на Бассейную, через Неву перебежал на Охту, потом вернулся на левый берег. За волком устроили погоню и около Смольного монастыря его удалось, наконец, убить…

Эту часть Невского проспекта и в 1840 – е годы именовали «краем света»; стояли тут в основном одноэтажные и двухэтажные дома, а попавшие сюда извозчики роптали. Один из пассажиров записал такую извозчицкую тираду: «Очинна уже далеко заехали! Без людей как быдто б и боязно!»

Невский в этих краях начал оживать после великих реформ, в 1860—1870-е годы. Но даже в 1866 году столичный обер-полицеймейстер приказывал усилить ночную стражу «от Аничкина моста до станции Николаевской железной дороги» – «для пресечения грабежей». Это уже потом многие здания на проспекте перестраивались, и по нескольку раз, многие расширялись ввысь и в глубину кварталов…

Первое, что задержит наше внимание – отходящая влево от Невского Пушкинская улица. Это самая молодая из выходящих к проспекту улиц: проложена она была в 1874 году, когда вся эта местность активно застраивалась новыми доходными домами.

Прежде эти места слева от Невского были известны как «дача Миниха»: знаменитый фельдмаршал Миних получил их во владение от Анны Иоанновны и какое-то время активно осушал. А в XIX столетии стояли здесь обычные невысокие дома, преимущественно деревянные; в одном из них, под номером 77, перед самым рождением Пушкинской находилась редакция еженедельника «Гражданин».

Это был довольно популярный журнал, особенно в консервативных кругах. Но еще большей известностью пользовался его издатель – князь Владимир Петрович Мещерский. Одна беда: репутация князя была очень уж неоднозначной. С одной стороны, внук историка Карамзина, плодовитый писатель, умный человек, влиятельный журналист, с другой – интриган и гомосексуалист, не особенно скрывавший свои наклонности.

Сочетание двух последних качеств приводило иногда к громким скандалам. Особенно когда князь пошел войной на графа Келлера, командовавшего лейб-гвардии стрелковым батальоном: тот мешал Мещерскому встречаться с любовником, молодым трубачом батальона. Включив в дело свои придворные связи, Мещерский добился отставки графа – но следом за тем вся история всплыла на свет, и против Владимира Петровича восстали даже его родичи. Они обратились к всесильному тогда обер-прокурору Победоносцеву с просьбой «обуздать этого несчастного» и говорили: «Мы дорожим честью нашего рода, а поведение нашего брата таково, что нам приходится за него краснеть».

В. П. Мещерский

Константин Петрович внял просьбе, беседовал о Мещерском с Александром III – эффекта особого не добился. У Мещерского были весьма влиятельные защитники, и прежде всего императоры Александр III, а затем и Николай II. Оба монарха не имели никакого отношения к гомосексуализму, но ценили Мещерского как умного советчика.

Окрыленный высочайшей поддержкой, Мещерский настойчиво сражался в «Гражданине» с духом либерализма. И сумел однажды привлечь на свою сторону неординарного соратника – Федора Михайловича Достоевского. Великий писатель незадолго до этого написал знаменитых «Бесов», и консервативные взгляды были ему близки. Так неожиданно для многих в начале 1873 года он стал редактором «Гражданина». «Редактор Ф. М. Достоевский принимает ежедневно в редакции от 2 до 4 часов, кроме субботы и воскресенья».

Впрочем, длилось сотрудничество недолго. Журнальная рутина оказалась для Достоевского обременительной, а кухня «Гражданина» не особенно пришлась писателю по вкусу. Полтора года проработав с Мещерским, он счел дальнейшее сотрудничество бесполезным. Его попытка поднять «Гражданина» на новый уровень не удалась…

А новый каменный дом № 77/1, стоящий и сегодня на углу Невского и Пушкинской, стал, словно магнит, притягивать к себе оппонентов «Гражданина» – революционеров (тех самых «бесов»). Здесь нелегально жили народовольцы, готовившие покушение на Александра II. Сюда захаживали социал-демократы Ленин, Мартов и многие их товарищи. Мартов в этом же доме был арестован – в отличие от еще одного революционера, бывшего врача-бактериолога Григория Гершуни, который благополучно прожил здесь три дня, хотя и был в розыске.

«Означенный Гершун… прибыл 11-го сентября 1901 года… и, прожив там до 14-го сентября, выбыл, не быв задержан». Гершуни тогда отправился прямиком за границу, а власти стали переругиваться: почему опасный революционер избежал ареста? Полицейский пристав оправдывался одним: жилец предъявил паспорт на имя Григория Исааковича Гершуни, а в розыске был Григорий Андреевич. Градоначальника такое объяснение не убедило, и он публично упрекнул пристава в «шаблонном отношении к делу первостепенной важности».

Дом № 77/1. Фото 2003 г.

Не зря хмурился градоначальник: Гершуни за границей принялся создавать партию эсеров, а также знаменитую эсеровскую Боевую организацию, которая под его руководством убьет потом министра внутренних дел Сипягина и уфимского губернатора Богдановича.

Проходя мимо Пушкинской улицы, трудно не заметить в глубине ее памятник Пушкину работы скульптора Опекушина, открытый в 1884 году и обошедшийся тогда городской казне в 9550 рублей. Это едва ли не самый спорный памятник старого Петербурга. Ни один другой монумент не удостоился таких уничижительных реплик! «Он по своему жалкому виду составляет позор для богатого столичного муниципалитета» (мнение «Одесского вестника»). «Самый мещанский, пошлый, жалкий, худосочный памятник в мире» (мнение Александра Куприна). В советское время подумывали даже перенести памятник на другое место – скажем, на привокзальную площадь города Пушкина. Перенос не состоялся, но обсуждение его породило легенду, запечатленную в заметках Анны Ахматовой:

«В 1937 г., в юбилейные дни, соответственная комиссия постановила снять неудачный памятник Пушкину в темноватом сквере на п – ской ул. в Ленинграде (поставленный в 1884 г. в той части города, которая еще не существовала в пушкинское время). Послали грузовик-кран – вообще все, что полагается в таких случаях.

Памятник А. С. Пушкину работы Опекушина

Но затем произошло нечто беспримерное. Дети, игравшие в сквере вокруг памятника, подняли такой вой, что пришлось позвонить куда следует и спросить: „Как быть?” – Ответили: „Оставьте им памятник”, и грузовик уехал пустой».

Надо сказать, что автор монумента, скульптор Опекушин, поставил и более удачный памятник Пушкину – в

Москве, на Тверском бульваре. Открытие московского монумента в 1880 году сопровождалось грандиозным Пушкинским праздником, на котором особенно запомнилась всем речь Достоевского о поэте. Достоевский и Пушкин – эти имена были тогда на устах у многих, а здесь, на Пушкинской улице, они близки и по сей день…

«Ленинградские маркизы де-Сад»

Пока еще мы не ушли с угла Невского и Пушкинской, наметим еще одну значимую для проспекта тему. Тему специфическую, даже болезненную: проституция.

Этой темы мы вполне могли бы коснуться еще на Старо-Невском. Ведь в сегодняшнем Петербурге нет, наверное, ни одного взрослого горожанина, который не понимал бы значения слов «девушка со Старо-Невского». Что ж, эта часть Невского имеет прочную репутацию центра проституции, особенно ночной. Торгующие своим телом барышни стоят по ночам вдоль Старо-Невского, работают в расположенных у проспекта притонах (это тоже реальность наших дней!).

Одно может утешить: не только наше время принесло ночному Старо-Невскому сомнительную репутацию. Вот, например, что писал Анатолий Федорович Кони в середине XIX века: «Переходя через Знаменскую площадь, мы оставляем направо ряд параллельных улиц, застроенных деревянными домами, напоминающими далекую провинцию. Некоторые из них со ставнями на окнах, задернутых днем густыми занавесками, имеют незавидную репутацию, на которую завлекательно указывают большие лампы с зеркальными рефлекторами в глубине всегда открытого крыльца».

Речь в мемуарах идет об улицах Песков – нынешних Советских. Именно здесь, в непосредственной близости от Старо-Невского, работала большая часть столичных домов терпимости.

Отметим к слову, что публичные дома тогда только-только появились в Петербурге: их открывали согласно закону 1843 года, легализовавшему проституцию. В городе 1852 года было 152 публичных дома, и работали в них 884 дамы. Наблюдал за их деятельностью Врачебнополицейский комитет, выдававший дамам легкого поведения знаменитые «желтые билеты», а также применявший к ним за нарушение полицейских правил разного рода санкции.

Об одном из таких наказаний вспоминал иностранец, очутившийся на Невском ранним летним утром 1850 года:

«Перед моим изумленным взором развернулась страннейшая сцена. Я увидел впереди картину бала. Группа элегантно одетых женщин, некоторые в красивых шалях, с перьями на шляпах, исполняли удивительный танец, сопровождающийся постоянными поклонами… Наконец, мы достигли Аничкова дворца и оказались в самой гуще этих странных занятий. Отвратительная, жуткая картина явилась моим глазам. Несколько молодых женщин… подметали Невский проспект под надзором полицейского… Они были из числа ночных бабочек, которые слишком поздно возвращались домой после отправления своего несчастного ремесла и угодили в руки патруля. Остаток ночи они провели в караульне, а теперь с метлами в руках расплачивались за свои неудачные прогулки».

Но при чем же здесь угол Невского и Пушкинской? В начале XX столетия, и особенно в вольные 1920-е годы (когда милиция насчитала в городе 32 тысячи «камелий»), он был постоянным местом сбора взрослых и малолетних проституток. «Красная газета» возмущалась в феврале 1924 года, описывая картину здешних нравов:

«По Невскому гуляет полуребенок. Шляпа, пальто, высокие ботинки – все как у „настоящей девицы”. И даже пудра, размокшая на дожде, так же жалко сползает на подбородок…

– Сколько тебе лет? Двенадцать? А не врешь?.. Идем!

Покупается просто, как коробка папирос. На одном углу Пушкинской папиросы, на другом „они”. Это их биржа. Здесь „котируются” их детские души и покупаются их тела. Здесь же их ловят. „Манька, агент!” Брызгают в разные стороны, спотыкаясь и скользя на непривычно высоких каблуках, придерживая чертовски модные шляпы, теряя перчатки и… клиентов».

„Агент” – это сотрудник милиции.

В ту же пору и в этих же местах можно было встретить хипесниц – особ, требовавших деньги вперед и не предоставлявших клиенту ожидаемых услуг. Две такие подружки действовали следующим образом: «выходили на Невский, одна из них подходила к какому-нибудь гражданину и предлагала пойти на лестницу. При согласии она шла, а подруга становилась „на стрему”. Когда деньги были получены, стоявшая на страже кричала: „Дворник”, девочка, бывшая с мужчиной, и мужчина бежали».

Власти, конечно, не оставляли проституток без присмотра; «особо отличившихся» даже высылали из города. Бывали и громкие судебные процессы, один из которых напрямую связан с этой частью Невского – с домом № 106 на солнечной стороне проспекта. Процесс этот вызвал небывало широкий резонанс: десятки газетных статей запечатлели ход дела во всех подробностях.

Дом № 106. Фото 2003 г.

Весной 1924 года милиция обнаружила пять притонов для образованной публики: среди посетителей их были «и врач, и владелец технической конторы, и заведующий пивной, и пианист, и артист, и юрист». Главное из заведений находилось как раз на Невском (тогда проспекте 25-го Октября), 106, в квартире массажистки Адели Тростянской. Личность «надомницы» стала одной из причин шумихи: Тростянская доводилась женой известному с дореволюционных пор артисту Дмитрию Голубинскому, тогда одному из лидеров труппы БДТ.

Были и другие причины для шума. Так, одним из клиентов Тростянской оказался знаменитый журналист, былой сотрудник журнала «Сатирикон» Иосиф Оршер. Но главный ажиотаж вызвало то, что заведение на Невском, как и остальные четыре «салона», ориентировалось на клиентов с садистскими наклонностями (и тогдашняя «Вечерка» вынесла этот факт в заголовок: «Ленинградские маркизы де-Сад»).

Как писала пресса, в притонах «разврат происходил, главным образом, днем, причем мужчины принимались по рекомендации. Для привлечения новых посетителей иногда давались публикации в газетах о „массаже”, об „уроках французского языка для взрослых” и проч.».

На скамью подсудимых попали не только сами «хозяйки», но и Голубинский, и еще девять мужчин-клиентов, включая Оршера, – по обвинению в «пособничестве» преступлениям. Адвокаты блистали красноречием; один из защитников выдал такой пассаж: «В этом котле изуверства и садизма варилась та часть интеллигенции, которая не захотела и не сумела сростись с Великой Революцией. Причину всех этих половых аномалий, этого полового азарта надо искать в той неудовлетворенности, которую испытывает эта часть интеллигенции, не находящая выхода своей энергии в производительном труде на пользу Революции…»

Сводницам это красноречие не помогло: они получили от полутора до пяти лет тюрьмы. А вот мужчины были оправданы. И карьере их скандал не особо помешал: Оршер продолжил писать книжку за книжкой, а Голубинский обосновался на Украине, где активно снимался в кино, работал даже с Довженко и стал народным артистом УССР…

У телефона – Бехтерев

В суде по делу притонов прозвучали слова о психологии обвиняемых. Тема психологии позволяет перекинуть мостик к дому под номером 106 по Невскому проспекту. Именно здесь осенью 1908 года открылся, а затем три года работал знаменитый Психоневрологический институт.

Отцом-основателем института был Владимир Михайлович Бехтерев. Он задумал учреждение, где должны были заниматься не только психологией и неврологией, а познанием человека вообще. И параллельно с научными штудиями готовить кадры ученых и медиков.

Сам Владимир Михайлович был в ту пору сверхпопулярным врачом, к нему съезжались пациенты со всей России. Как записал в своем дневнике Корней Чуковский, «Бехтерев принимал больных до 2-х часов ночи… и так обалдевал после полуночи, что, приложив трубку к сердцу больного, не раз говорил, как спросонья:

– У телефона академик Бехтерев, кто говорит?»

И еще, о том же:

«Обычная плата за визит – сто рублей.

Ради этих сторублевок Бехтерев ложился страшно поздно и потом весь день проводил в полусонной дремоте».

Чуковский знал, о чем писал. Соседом его по даче в Куоккале был Илья Репин, и когда Илья Ефимович писал портрет Бехтерева, то просил Чуковского заходить в мастерскую «будоражить Бехтерева, чтобы он окончательно не заснул во время сеанса».

Впрочем, полемическое заострение в словах Чуковского явно чувствуется. Бехтерев уставал не только от приемов, но и от многосторонней своей деятельности. Он преподавал, выступал на конференциях и съездах, создавал новые медицинские заведения.

Затеянный им Психоневрологический институт строился на частные пожертвования за Невской заставой, где здания его стоят и ныне. Но пока шла стройка, были набраны первые студенты и начались учебные занятия – на Невском проспекте, 104. Кроме самого Бехтерева здесь преподавали анатом и педагог Лесгафт, ботаник Комаров, историки Тарле и Венгеров, многие другие ученые.

И только в 1911 году, когда первая очередь строительства за Невской заставой была завершена, Психоневрологический институт съехал с Невского.

Дом № 104. Фото 2003 г.

…Когда пишут о Бехтереве, обычно вспоминают его неожиданную смерть в декабре 1927 года. Наверное, всем известен рассказ о том, что накануне своей кончины Бехтерев осматривал Сталина и вынес диагноз: «Паранойя». Об этом академик поведал неким собеседникам, за что и был отравлен. Нелишне напомнить, что эту версию в начале перестройки озвучила внучка Бехтерева Наталья Петровна. А спустя несколько лет, в 1995-м, она же сделала заявление в газете «Аргументы и факты»:

«Это была тенденция объявлять Сталина сумасшедшим, в том числе с использованием якобы высказывания моего дедушки, но никакого высказывания не было, иначе мы бы знали. Дедушку действительно отравили, но из-за другого. А кому-то понадобилась эта версия. На меня начали давить, и я должна была подтвердить, что это так и было».

Так кто же отравил Бехтерева? Свой ответ на этот вопрос дал Игорь Губерман – известный поэт, автор популярных «гариков». В 1970-е он писал научно-популярные книги, и в их числе – повесть о В. М. Бехтереве. В одном из интервью последних лет (американскому русскоязычному журналу «Вестник») Губерман сообщил свое мнение о «сталинской» версии:

«Я знаю эту версию – чушь собачья. Эту версию принесли, очевидно, в 1956 году врачи, возвращавшиеся из лагерей… Бехтерев действительно обследовал Сталина как невролог… В ту же ночь он умер, отравившись. Однако у Сталина тогда еще не было достаточной команды для такого тайного убийства. И главное – Бехтерев был настоящий врач, дававший некогда клятву Гиппократа и учивший студентов свято ее придерживаться. Поэтому, если бы даже он обнаружил у Сталина паранойю, он бы никогда не сказал об этом вслух… Когда я писал книжку о Бехтереве, я написал письмо его дочери, жившей за границей, и осторожно спросил о версии отравления. Старушка очень бодро ответила мне: „Конечно, конечно, все это знали: его отравила мерзавка молодая жена…”»

Впрочем, и это – не более чем версия…

«На Невском, 100, в театре Лин…»

Самая давняя и характерная примета дома № 100 – кинотеатр «Колизей». Эффектное имя – наследство тех времен, когда царствовал «великий немой»: в Петербурге тогда спорили за зрителя «Фоли-Бержер», «Жар-Птица», «Мулен-Руж», «Этуаль дю Норд», «Казиноль-Пари», «Паризиана», «Пикадилли», «Сплендид-Палас», «Баба Яга»…

В летописях дома № 100 «Колизей» – не единственное увеселительное заведение. Хотя бы потому, что сам он занимает здание, построенное для панорамы «Голгофа». А в 1914 году на Невском, 100, разместился популярный театр опереточной артистки Валентины Лин. Тогда в столице было множество таких небольших театров, где давались фарсы (в том числе «с раздеванием»), оперетты, танцевальные и даже цирковые номера. На одном Невском их работало около десятка. «Театр Лин» считался среди них звездой первой величины.

Дом № 100. Фото 2003 г.

А в самом заведении Лин несомненной звездой был куплетист Сергей Сокольский, выступавший в маске «босяка», «героя дна». О нем знала в те годы едва ли не вся Россия, а песенки Сокольского печатались, перепечатывались и даже были собраны в двухтомник. Одна из таких песенок именовалась «Петроградские женщины»; приведем в сокращении ее слова, дабы читатель мог почувствовать атмосферу представлений в театре Валентины Лин:

Звени же громче, бледный стих!

Поешь про здешних дам,

А бескорыстие у них —

Им должное воздам.

Когда любимый с ней блондин,

Она как бы в бреду,

На Невском, 100, в театре Лин,

В шестнадцатом ряду.

Не надо серег и колец,

Лишь поскорей бы под венец.

Пока нет около жены,

Открою вам секрет,

В него поверить вы должны, —

Имел я тет-а-тет.

Амур меня благословил

Вкусить запретный плод,

С красоткой я блаженство пил, Как смелый санкюлот.

И вдруг в трагический момент

Такой выходит инцидент:

Она, красавица моя,

Спросила нежно у меня

(Как было слышать то поэту) —

«У вас клопов в кровати нету?»

Афиша выступлений куплетиста С. Сокольского

К чести Сокольского надо сказать, что он сочинял не только фривольные, но и вполне злободневные куплеты. Особенно после того, как победила революция. Сам «Театр Лин», правда, тогда уже закрылся, и Сокольский пел с других подмостков:

Ужели рабства разлетелись стенки,

Ужель участков не увидим мы,

Ужели стерты мрачные застенки,

Где горько плакали мы, дети тьмы?!

А вот еще одно знаменитое заведение, существовавшее на Невском, 100, революцию пережило благополучно. Это был Скетинг-ринг – крытый каток для роликовых и обычных коньков. Наведывались сюда не только любители коньков: в 1912 году, например, здесь состоялся Большой чемпионат французской борьбы, длившийся целых 73 дня. Особо привлек публику устроенный в один из дней «Конкурс красоты мужского телосложения». Еще смелее оказался тогда журнал «Сила и здоровье»: он устроил свой конкурс красоты, где победители определялись по фотографиям – и непре

менно были на снимках нагими. «Не рекомендуется надевать даже купальные костюмы или нижнее белье, так как они закрывают и видоизменяют форму тела». Фотографии делал знаменитый Карл Булла; среди конкурсантов были и борцы, состязавшиеся в те дни на Невском, 100…

После революции таких конкурсов здесь уже не устраивали, и Скетинг-ринг стал, наконец, просто катком. В непростые 1920-е он работал ежедневно с десяти утра до одиннадцати вечера, причем трижды в неделю для катающихся играл оркестр. Советские граждане каток посещали охотно, хотя и жаловались на дороговизну. Один из них сокрушался в журнале «Всевобуч и спорт»: «Вешалка сдана в аренду частному лицу. Последний дерет с катающихся за хранение платья 1 рубль, кроме того, входной билет на каток стоит 2 руб., – итого 3 рубля. Это много!»

По воскресеньям на катке играли хоккеисты. Для них Скетинг-ринг оказался настоящей находкой: по свидетельству очевидца, удобное его расположение привлекло к хоккею новых зрителей и сделало игру небывало популярной.

Петроградское общество любителей бега на коньках тоже переехало в 1920-е годы именно сюда, на Невский, 100. Было общество весьма именитым: именно оно первым стало культивировать коньки в России. Началась его жизнь в Петербурге на прудах Юсупова сада еще в XIX столетии, закончилась же здесь, на Невском.

В довершение рассказа о катке – один характерный эпизод из тех же 1920-х. В феврале 1923 года в городе появились огромные афиши, оповещавшие горожан о готовящемся празднестве. «Единственный, небывалый в Петрограде грандиозный ледяной бал» должен был состояться 4 февраля на Невском, 100. Однако публика, пришедшая в назначенный день, была разочарована. Как сообщала пресса, «устроители-халтурники» так ничего и не подготовили.

Кабачок слева внизу

Против дома № 100 на Невский выходит улица, носящая ныне имя французского революционера Марата. Это, наверное, одно из самых странных названий на карте города. Раньше улица звалась Николаевской в честь Николая I – и, говоря по совести, император заслужил право быть отмеченным в питерской топонимике.

Перекресток Невского с улицей Марата обозначен двумя не слишком выразительными зданиями. Первое из них, под номером 73, примечательно в основном тем, что на углу его некогда находился винный погреб «К. О. Шитт». Погреба купца Корнелиуса Отто Шитта появились еще в пушкинском Петербурге и с тех пор стали достопримечательностью города: они находились во множестве мест, но всегда – в угловых помещениях первого этажа. Бытовала даже поговорка: «Шитт на углу пришит». Или еще: «В Питере все углы сшиты». Вторая шутка была, конечно, преувеличением – на всем Невском в 1911 году работали лишь три шиттовских погреба. Управляли ими уже потомки Корнелиуса Отто…

Угловой фасад дома № 73 по Невскому проспекту.

Фото начала XX века

Винный погребок в этом доме сохранился и после революции. Кажется, именно сюда отправился весной 1924 года Сергей Есенин. Поэт должен был выступать 14 апреля в зале бывшей Городской думы (именовавшемся тогда залом Лассаля). Однако что-то у него с организаторами не состыковалось, и Есенин оставил в гостинице записку:

«Я ждал. Ходил 2 раза.

Вас и не бывало. Право, если я не очень нужен на вечере, то я на Николаевской, кабачок слева внизу».

«Слева внизу» – это, очевидно, и есть погреб в доме № 2.

Тогда все закончилось благополучно. Один из устроителей вечера привел поэта в зал, выступление началось, и хотя по ходу его не все складывалось гладко – в итоге вечер оказался триумфальным!

Но мы уже забежали в советские времена, а ведь в дореволюционной биографии дома есть еще одна страничка, которую нельзя обойти вниманием. В 1870-е годы здесь поселился широко известный в Петербурге чиновник Тертий Иванович Филиппов. О том, как выглядела его квартира, вспоминал музыкант Александр Оленин: «Велико было мое удивление, когда я попал на Невском, где он жил, в самую скромную, почти убогую квартиру – с самой мизерной обстановкой, какие бывают у начинающих врачей».

Удивление понять можно: Филиппов находился тогда в чине тайного советника, что равнялось званию генерал-лейтенанта или вице-адмирала.

Сын ржевского аптекаря, Тертий Иванович сумел подняться из низов на самый верх, причем карьерой он был обязан исключительно личным талантам. Знание истории, любовь к русской песне и прекрасный тенор – вот те движущие силы, которые позволили ему шагнуть наверх.

«Прислуга, прислушивавшаяся из-за дверей, приходила в неописуемый восторг и зачастую плакала, как плакали всегда и половые, когда Филиппов певал в студенческих и дружеских кружках в знаменитом тогда студенческом трактире „Британия”, помещавшемся бок о бок с Университетом». Вот такое сохранилось свидетельство о его ранних московских годах.

Это был старт. Потом Филиппов поступил в ведомство Святейшего Синода, где ему прочили большое будущее. Однако через несколько лет Тертий Иванович перешел на службу в Государственный контроль и вместо духовных дел стал ведать арифметикой ревизий. Там тоже добился успеха и добрался со временем до должности государственного контролера.

О Филиппове сохранилось много отзывов, и не только доброжелательных. Николай Лесков посвятил ему желчную эпиграмму и вообще числил его среди своих злейших врагов. Самолюбие Тертия Ивановича было притчей во языцех.

Однако этот «негатив» относится прежде всего к Филиппову-чиновнику. А вот факт из совсем другой оперы. Великий композитор Модест Петрович Мусоргский, как известно, в последние свои годы сильно пил. На службе появлялся нечасто и находился под угрозой увольнения. Положение спас именно Тертий Филиппов: он при первой возможности перевел музыканта под свое крыло, во Временную ревизионную комиссию Государственного контроля. Лучше работать там композитор не стал, но угроза потерять работу (и остаться без денег) отступила.

А когда композитор все-таки оставил работу, Тертий Филиппов был в числе тех друзей Мусоргского, кто субсидировал окончание его «Хованщины».

В последние годы жизни Модест Мусоргский часто бывал у Филиппова на углу Невского и Николаевской. На одном из вечеров он играл отрывки из «Хованщины» перед другими участниками «Могучей кучки». А иногда Модест Петрович обходился незамысловатой ролью тапера, играл у Филиппова польки, кадрили, вальсы…

В последний раз Мусоргский и Филиппов свиделись перед самой смертью композитора – в госпитале, где лежал Модест Петрович. Повод был важный: Мусоргский подарил тогда Тертию Ивановичу все права на свои музыкальные произведения. Это было сделано с одной целью – чтобы в будущем никто из родственников Мусоргского не мог помешать публикации его сочинений. И вскоре после смерти композитора Филиппов заключил договор с издательством Бесселя на выпуск всех его произведений…

Сегодня имя Тертия Филиппова забыто многими. Но не всеми. Не так давно в городе Ржев был установлен ему памятник. Там и сегодня чтут память этого неординарного человека.

Его называли «Скоробрешкой»

Дом под номером 71 (в нем сейчас ресторан «Невский» и вестибюль станции метро «Маяковская») примечателен более, чем его сосед – хотя бы потому, что в нем 26 лет жил Григорий Петрович Данилевский. Этот факт отмечен мемориальной доской. Проведенные здесь годы стали для исторического романиста временем расцвета: именно тогда он написал такие книги, как «Княжна Тараканова», «Мирович», «Сожженная Москва».

Дом № 71. Фото 2003 г.

Сочинения Данилевского читали многие, но вряд ли многим известно, что Григорий Петрович отличался в жизни небывалым пристрастием к вранью. Известный библиограф и журналист Петр Быков вспоминал:

«Это был большой виртуоз в области „не любо – не слушай”… То он, как близкий к правящим сферам, увольнял какого-нибудь министра, то торжественно объявлял о назначении кого-либо на высокий военный пост, рассказывал о никогда не бывшем „скандале в благородном семействе”, о только что прослушанном произведении Гончарова, которое не только никогда не писалось, но и не снилось автору… Изобретательность и фантазия Данилевского по этой части были поразительны. Во многих литературных кружках его называли „Скоробрешкой”. У него очень трудно было отличить ложь от правды, и опытные люди никогда не повторяли того, что им любезно передавал „виртуоз”…»

Забавно, конечно, что обличителем Данилевского выступает именно Быков: он тоже попадался на явных выдумках, которые пытался выдать за истину. Впрочем, насчет Данилевского Быков написал правду. Подтверждает это хотя бы Некрасов, написавший однажды:

Я не охотник до Невского:

Бродит там всякий народ.

Встретишь сейчас Д-ского —

Что-нибудь тотчас соврет…

Д-ский – это Данилевский и есть.

За те 26 лет, что Данилевский прожил в доме на Невском, здесь случалось немало любопытного. Работала тут, например, фруктовая лавка знаменитого купца Василия Соловьева, сумевшего со временем купить рестораны Палкина и Лейнера, а также две гостиницы, в том числе «Северную».

Обитал в этом доме и еще один знаменитый купец, вошедший в историю.

Когда-то всем школьникам было известно стихотворение Самуила Маршака «Быль-небылица» с такими вот строчками:

Конфеты были Ландрина,

А спички были Лапшина,

А банею торговой

Владели Сандуновы.

Это рассказывает пионерам лирический герой стихотворения, старый дед с хорошей памятью: были-де такие времена, когда все принадлежало не народу, а хозяйчикам.

Две фамилии на слуху и сегодня – Ландрин и Сандуновы. А вот кто такой Лапшин, скажут немногие. Между тем этот простой крестьянин-кустарь из Новгородской губернии был когда-то знаменит пошире Сандуновых. Именно он стал первым в России делать безопасные спички.

Если кто не знает, в первой половине XIX столетия спички были опасные. В них использовался белый фосфор, который был очень горюч. К тому же наносили его и на спичечную коробку, и на головки спичек. Двойная угроза!

Да и даже не двойная – тройная, ведь белый фосфор был еще и ядовит. Спичками, бывало, травились, как это пытался сделать герой «Детства Темы» известного писателя Гарина-Михайловского:

«Он злорадно остановил глаза на коробке спичек и подумал, что такая смерть была бы очень хороша, потому что будет не сразу и он успеет еще насладиться чувством удовлетворенного торжества при виде горя отца и матери. Он занялся вопросом, сколько надо принять спичек, чтоб покончить с собой. Всю коробку? Это, пожалуй, будет слишком много, он быстро умрет, а ему хотелось бы подольше полюбоваться. Половину? Тоже, пожалуй, много. Тема остановился почему-то на двадцати головках… Он протянул руку к спичкам, отобрал горсть их и начал потихоньку, держа руки под столом, осторожно обламывать головки. Он делал это очень осторожно, зная, что спичка может вспыхнуть в руке…»

Тема остался жив: его необдуманный порыв заметили домашние. Но опасность осталась. Первым, кто справился с ней, был швед Лундстрем: в 1855 году он начал производство безопасных спичек. Там белый фосфор был заменен красным, не ядовитым, да и наносить его стали только на коробки. Такая спичка уже не могла отравить или зажечься случайно!

Долго, долго Россия ввозила безопасные «шведские» спички из-за границы. Но вот два десятилетия спустя в Скандинавию отправился предприимчивый торговец спичками Василий Андреевич Лапшин. Как и где он закидывал там удочки, но результат известен: из Швеции Лапшин вернулся с рецептом изготовления безопасных спичек. И открыл в своем родном селе Хотитово спичечную фабрику.

А дальше дело пошло семимильными шагами. Если вначале лапшинское производство выдавало на-гора 18 тысяч коробок в день, то в начале XX столетия эта цифра дошла уже до отметки в 3 миллиона коробок! Оно и неудивительно, ведь лапшинские безопасные спички были куда дешевле привозных. А за качеством Василий Андреевич следил не хуже шведов. Спички Лапшина поставлялись в Китай, были удостоены наград на выставках в Амстердаме, Антверпене, Чикаго, Париже, Стокгольме…

Росло производство, росли и доходы. Бывший крестьянин стал купцом 1-й гильдии, хозяином не только спичечного производства, но и многочисленных спичечных лавок в Петербурге и в провинции. И домовладельцем: в пору своего успеха Лапшин приобрел дом на углу Николаевской улицы и Невского проспекта. Здесь он и прожил свои последние годы.

…Не только для Маршака спички Лапшина был одним из символов дореволюционной России. Вспоминал о них и поэт Николай Агнивцев – в 1920-е годы, находясь в эмиграции:

Как вздрогнул мозг, как сердце сжалось.

Весь день без слов, вся ночь без сна!

Сегодня в руки мне попалась

Коробка спичек Лапшина…

Ах, сердце – раб былых привычек!

И перед ним виденьем, вдруг,

Из маленькой коробки спичек

Встал весь гигантский Петербург…

Цареубийцы

Утром 3 апреля 1881 года движение по Невскому проспекту было остановлено. Публика вглядывалась вглубь Надеждинской улицы (ныне улица Маяковского), откуда слышался мерный рокот барабанов. Наконец на проспект выехала процессия. С Невского она свернула на Николаевскую и двигалась достаточно быстро, но при желании можно было разглядеть всех ее участников.

Впереди двигались две высокие позорные колесницы. В них сидели пять человек с повешенными на груди табличками «Цареубийца»: Желябов, Кибальчич, Рысаков, Михайлов, Перовская. Их, осужденных за убийство Александра II, везли к месту казни.

За колесницами следовали две кареты с пятью священниками в траурных ризах. Целый взвод барабанщиков неутомимо грохотал на всем протяжении пути. Замыкали же скорбную процессию совсем не скорбные, неожиданные участники; о них вспоминал очевидец:

«Это были простоволосые, иногда босые люди, оборванные, пьяные, несмотря на ранний час, радостные, оживленные, с воплями несущиеся вперед. Они несли с собой – в руках, на плечах, на спинах – лестницы, табуретки, скамьи… Это были „места” для желающих, для тех любопытных, что будут покупать их на месте казни. И я понял, что люди эти были оживлены потому, что ожидали богатых барышей от антрепризы мест на такое высоко интересное зрелище».

С Невского вся эта процессия повернула на Николаевскую, по ней проследовала на Семеновский плац (в районе нынешнего ТЮЗа), где в 9 часов 30 минут при стечении публики народовольцы были повешены.

Тысячи петербуржцев наблюдали в тот день за процессией и за казнью. В их числе наверняка был Григорий Петрович Данилевский, в ту пору достаточно видный чиновник. Следила за процессией, наверное, и жительница столицы Анна Петровна Кутузова – из окон собственных меблированных комнат, находившихся в доме № 96 по Невскому проспекту. И не могла она не вспомнить о своем недавнем постояльце, который оказался на поверку товарищем цареубийц.

Что должно было огорчать Кутузову особенно: сама Анна Петровна посодействовала его злодеяниям. Как такое могло случиться? Госпожа Кутузова и в мыслях не держала зла против монаршей особы, да была к тому же дружна с некоторыми агентами Третьего отделения, следившего в России за политическим порядком.

Эти-то дружеские связи и подвели Анну Петровну, потому что знали о них многие, и в том числе народовольцы, отправившие Николая Васильевича Клеточникова в ее меблированные комнаты. Замысел реализовался с блеском. Анне Петровне понравился тихий, щедрый, сутулый человек в очках, сбившийся с ног в поисках работы. Поразмыслив немного, она рекомендовала Клеточникова чиновнику Третьего отделения Кириллову. А дальше карьера пошла успешно: Клеточникова назначили переписчиком бумаг, несколько раз повышали по службе и, наконец, сделали младшим помощником делопроизводителя в одном из департаментов. Мизерный, казалось бы, пост, но именно тут Николай Васильевич получил доступ к секретным документам и начал информировать народовольцев о планах Третьего отделения. Революционеры стали почти неуязвимы.

Двойная служба Клеточникова началась в начале 1879 года и длилась два года. Провал его стал делом случайности. Документы, обычно шедшие через Третье отделение, попали в другое ведомство, и он не узнал о раскрытии одной из явок. Появившись там по срочному делу, он был арестован.

Суд состоялся в феврале 1882 года; это был знаменитый «процесс двадцати». Клеточникова приговорили к смерти, потом заменили казнь пожизненной каторгой. Правда, исход это отодвинуло ненадолго. Летом следующего года Николай Васильевич, заключенный в Петропавловскую крепость, начал голодовку протеста. Через неделю он был насильственно накормлен и еще через три дня умер. Так закончилась жизнь одного из знаменитейших агентов-революционеров.

«Всюду Генрих Блокк!»

Почти напротив улицы Маяковского стоит шестиэтажный дом под номером 65, обращающий на себя внимание какой-то показной роскошью отделки. Такое впечатление не случайно: дом этот строился по заказу знаменитого банкира Генриха Блокка.

Вообще-то этот банкир был незаурядной личностью. Выходец из низов, турецко-подданный, начавший свою карьеру конторским мальчиком, он сумел сколотить капитал и открыть в 1884 году собственную банкирскую контору. Там он начал прием денег под заманчивые проценты, при этом затемнив условия возвращения вкладов. Сатирики шутили: чтобы рассчитать, когда и сколько денег должен вернуть Блокк, нужно владеть дифференциальным и интегральным методами исчислениея.

Дом № 65. Фото начала XX века

И все-таки деньги потекли – рекой! Основной причиной тому была реклама, значение которой Блокк понял раньше многих. Популярный в начале XX века «Синий журнал» красочно и подробно писал о взлете Генриха Генриховича:

«Все дело было построено на рекламе – самой широкой, лезущей в глаза, с оттенком американизма.

Кто из петербуржцев того времени не помнит синих дощечек с белой надписью на них: „Генрих Блокк”.

Больше ничего, ни слова.

Но эти синие дощечки с белыми надоевшими буквами лезли в глаза вам всюду, везде, в любой час дня и ночи, в любое время года.

На спинках садовых скамеек, на заборах строящихся домов, на буфетных стойках, на пепельницах, на вокзалах, на театральных занавесках, на столиках кафе, на страницах газет, на деревьях дачных садов…

Эти синие дощечки с белыми буквами „Генрих Блокк” приводили вас в отчаяние, нагоняли на вас тоску, почти панику, и они бежали за вами, когда вы весной пытались удрать от них – на дачу, в деревню или в Крым.

На каждой станции – на полу платформы, у расписания поездов, между бутылками вина в буфете вы опять находили – „Генрих Блокк”, и даже из окна поезда, который по голой степи уносил вас в Крым, вы видели огромный плакат на столбах, лезущий вам в глаза и нагло кричащий с синего поля своими белыми буквами – „Генрих Блокк”.

Генриха Блокка знали все. Даже уличные мальчишки, которые распевали:

Ах, помилуй Бог,

Всюду Генрих Блокк! —

На земле, в воде, на облаках…

Но сулит злой рок, —

Кто бы думать мог?! —

В заключенье – „дому Блокка” крах!..

В один прекрасный день над Петербургом появился шар, под корзиной которого висел синий плакат со знакомой надписью: „Генрих Блокк”. Шар медленно плыл над Европейской гостиницей к дикой радости мальчишек…»

Через несколько месяцев после того, как над столицей проплыл именной шар банкира, – а именно в марте 1906 года, – Блокка нашли повесившимся в своем кабинете на Невском, 65. В сейфе, рядом с которым предприниматель закончил жизненный путь, обнаружилось 3 рубля наличными. Да и в кассе банка сумели отыскать меньше тысячи рублей, тогда как задолжал банкир клиентам почти полтора миллиона. Пришлось продавать имущество Блокка: его дом, яхту, имение на Крестовском острове…

Крах Блокка, конечно, потряс клиентов турецко-подданного, но не стал трагедией для российской экономики. Невский проспект остался, как и прежде, «улицей банков»: нигде в России не было такого скопления этих учреждений, включая самые крупные и всемирно известные. И самые сомнительные тоже.

Печальный пример Блокка не отпугнул продолжателей его дела от финансовых афер. И мало чему научил вкладчиков. А потому очередным триумфатором (и тоже обитателем Невского проспекта) стал в начале XX века банкир Захарий Петрович Жданов. В 1911 году о нем восторженно писал популярный журнал «Солнце России»: «На наших глазах выросло, окрепло и стало на прочную почву большое и солидное банковское дело Захария Жданова… Еще не так давно маленькая контора в 3–4 комнаты, 6_8 человек служащих, почти исключительная продажа выигрышных билетов в рассрочку, а затем – громадное помещение для конторы, сотни служащих и самые разновидные банковские операции… Жданов – это типичный американец, только с примесью русской выдержки… Его знают во всех концах нашей обширной страны. К нему обращаются за всякого рода финансовыми советами и указаниями…»

Бедные люди! Им бы задуматься о причинах такого стремительного роста – так нет, за советами… А финал был вполне предсказуем: банкирский дом «Захарий Жданов» был закрыт Министерством финансов, как только стала очевидной недобросовестность его операций.

Правда, Жданов, в отличие от Блокка, не погиб. Еще в начале двадцатых в Петрограде обнаруживаются его следы – причем газеты упрекают Жданова в спекуляции лесом, столь дефицитным в ту пору. И ему пришлось даже познакомиться с советской тюрьмой.

Убийство в ссудной кассе

Это был очень запутанный и очень громкий судебный процесс. Один из самых громких процессов XIX столетия, привлекший к себе внимание и сильных мира сего, и рядовых российских обывателей.

Утром 28 августа 1883 года в помещении ссудной кассы Ивана Мироновича на Невском, 57, был обнаружен труп 13-летней Сарры Беккер. Убитая сидела в кресле, признаки насильственной смерти были налицо.

Тут же началось следствие. Выяснилось, что отец Сарры служил в кассе приказчиком, а сама она обычно помогала по хозяйству. В ночь убийства Сарра оставалась в помещении одна.

Подозрение сразу пало на Ивана Мироновича. Бывший полицейский пристав, он имел очень непростую репутацию. Сослуживец описывал его так: «…безалаберный, без всяких принципов и убеждений, склонный только к увеличению своего личного благосостояния, падкий к женщинам, что особенно было заметно… к тому же своенравный, вспыльчивый, нимало не искренний». Уже в начале расследования появились свидетельства того, что Миронович был неравнодушен к девушке, оказывал ей знаки внимания, пытался обнимать и целовать. А когда следствие узнало, что владелец кассы имеет двух любовниц и вообще интересуется молоденькими чаровницами, на шее Мироновича начала затягиваться петля.

Дом № 57. Фото 2003 г.

Да что там «начала затягиваться»: можно сказать, она уже практически затянулась! Следователи были убеждены, что убил Сарру именно Миронович. И даже реконструировали ход событий: владелец кассы намеревался лишить Сарру невинности, а когда столкнулся с сопротивлением, убил девушку. Эта версия выглядела так убедительно, что следствие оставило без внимания и возражения самого Мироновича, и некоторые свидетельства в его пользу.

Все уже шло к намеченному завершению, но тут случилось невероятное: в полицейский участок явилась некая Екатерина Семенова и заявила, что Сарру Беккер убила она с целью ограбления ссудной кассы. Показания она дала чрезвычайно подробные: рассказала, что ударила девушку гимнастической гирей, потом задушила, а напоследок ограбила кассу.

Это был настоящий сюрприз для следователей! Убийцу они уже нашли, а тут такой поворот! Однако смятение их длилось недолго: они остроумно придумали, как совместить обе версии. Обвинение Мироновичу не сняли, а вот Семенову – вопреки ее словам! – включили в дело «на вторых ролях»: обвинили в том, что она, случайно зайдя в кассу и став свидетельницей убийства, получила от Мироновича за молчание некоторую мзду.

И пошло дальше это путаное дело… Семенова то отказывалась от показаний, то снова к ним возвращалась. Следователи находили в ее словах многочисленные нестыковки, а врачи признавали ее саму психически нездоровой. Эксперты спорили друг с другом. Адвокаты сотрясали воздух речами. Особенно впечатлило общественность выступление знаменитого Н. П. Карабчевского, который яростно защищал Мироновича:

«Я убежден, что пройдет несколько лет, и перечитывающие процесс скажут: „Да о чем они спорили, разве с самого начала не было ясно, кто убийца, разве она сама им не сказала этого?” Она действительно это сказала… Преступление просто и ясно, и оно в двух словах: Семенова убийца».

Но увы – хоть Карабчевскому и было все ясно, присяжные придерживались другой точки зрения. Миронович был признан виновным, и его приговорили к семи годам каторги.

Впрочем, уже скоро грянул второй процесс, и на сей раз владельца ссудной кассы оправдали. Он был освобожден прямо в зале суда. Избежала наказания и Семенова: ее освободили от всякой ответственности по причине психического нездоровья.

Дело Мироновича получило большой общественный резонанс, на него было немало откликов в печати и даже в художественной литературе. Один из них можно отыскать у Чехова в сценке «Психопаты»:

«В конце концов Гриша принимается за процесс Мироновича.

– И не думай, не мечтай! – говорит он отцу. – Этот процесс во веки веков не кончится. Приговор, брат, решительно ничего не значит. Какой бы ни был приговор, а темна вода во облацех! Положим, Семенова виновата… хорошо, пусть, но куда же девать те улики, что против Мироновича? Ежели, допустим, Миронович виноват, то куда ты сунешь Семенову <…> Раз двадцать еще разбирать будут и то ни к чему не придут, а только туману напустят… Семенова сейчас созналась, а завтра она опять откажется – знать не знаю, ведать не ведаю. Опять Карабчевский кружить начнет… Наберет себе десять помощников и начнет с ними кружить, кружить, кружить…

– То есть как кружить?

– Да так: послать за гирей водолазов под Тучков мост!..Не нашли гири! Карабчевский рассердится… Как так не нашли? Это оттого, что у нас настоящих водолазов и хорошего водолазного аппарата нет! Выписать из Англии водолазов, а из Нью-Йорка аппарат! Пока там гирю ищут, стороны экспертов треплют. А эксперты кружат, кружат, кружат. Один с другим не соглашается, друг другу лекции читают <…> И пошло, и пошло».

Как бы то ни было, чья-либо вина в убийстве Сарры Беккер так и не была доказана. А значит, убийца остался безнаказанным. И ненайденным.

«Новый Сатирикон» и другие

За улицей Маяковского на четной, солнечной стороне проспекта дома на удивление невыразительны. Только вывески отличают их друг от друга. В доме № 88 расположен кинотеатр «Унион». До недавнего времени тут демонстрировались фильмы со стереоэффектом. При входе в зал зрителям выдавались особые поляроидные очки, через которые они видели действие объемно. Стереофильмы кинотеатр демонстрировал с 1980 года, а вообще-то он был открыт еще до революции…

Дом № 88 примечателен и двумя другими эпизодами из прошлого. В первую русскую революцию охранка устроила здесь обыск и обнаружила огромный склад литературы партии эсеров. Издания были конфискованы. А через несколько дней обнаружилось, что печатались брошюрки и листовки тут же, в этом доме, в небольшой типографии Денисова и Ступникова…

Дом № 88. Фото 2003 г.

Несколькими годами позже отколовшиеся сотрудники популярнейшего журнала «Сатирикон» (редакция его находилась в доме № 9 по Невскому) создали «Новый Сатирикон» и разместились здесь, на Невском, 88. Главой новорожденного журнала стал Аркадий Аверченко; сотрудничали с ним (и приходили в этот дом) Саша Черный, Александр Куприн, Александр Грин, Осип Мандельштам, Владимир Маяковский, Борис Кустодиев и многие другие. Немудрено, что журнал быстро обрел популярность. К тому же пища для остроумия была богатой: в России всегда хватало тем для язвительных эпиграмм и статей.

«Новый Сатирикон», как и его предшественник, устраивал художественные выставки, издавал книги. Февральскую революцию принял на ура, был в эйфории, печатал такие вот иронические стихи под заголовком «Мечта обывателя»:

Городовой… как звучно это слово!

Какая власть, какая сила в нем!

Ах, я боюсь, спокойствия былого

Мы без тебя в отчизну не вернем.

<…>

Где б ни был ты, ты был всегда на месте,

Везде стоял ты грозно впереди.

В твоих очах, в твоем державном жесте

Один был знак: «Подайся! Осади!»

<…>

Мечтой небес, миражем чудной сказки

Опять встает знакомый образ твой…

Я заблудился без твоей указки.

Я по тебе скорблю, городовой!

После Октябрьской революции уже сам «Новый Сатирикон» скорбил о городовом. Советскую власть «сатириконовцы» приняли враждебно и немало прохаживались в журнале насчет большевиков – пока журнал не был правительством закрыт…

О пользе справки между двумя поцелуями

Еще одно примечательное издание, связанное с домом № 88, вышло в свет в 1927 году.

«Должно быть, я не сумел скрыть выражения тревоги. Глаза молодого человека были устремлены на меня и неотступно следили за мной. Ему было шестнадцать лет. С самого начала жизненного пути ему предстояло влачить груз более тяжелый, чем свинец или камень».

Эта картинная цитата – не из детектива или боевика. Она из книги о венерических заболеваниях.

Известный ленинградский врач-венеролог Лев Фридланд, живший и работавший в доме № 88, сталкивался изо дня в день с ужасающей половой безграмотностью. И приводил в доказательство невероятную цифру: по всем опросам выходило, что не меньше 80 процентов мужчин города хоть раз болели триппером.

Отчасти причиной этому было бескультурье, отчасти – алкоголизм. Среди ленинградских рабочих, снимавших тогда «углы», 84 процента были алкоголиками. Владельцы отдельных комнат страдали пристрастием к спиртному в 77 процентах случаев. А те рабочие, которым посчастливилось иметь отдельные квартиры, были счастливым исключением: среди них насчитали «всего лишь» 34 процента алкоголиков.

Чего уж было ждать от такой среды?

Вот и написал Лев Семенович свою книгу «За закрытой дверью». За один 1927 год вышли два ее издания; первое пятитысячным тиражом, второе, дополненное – втрое большим. Учитывая то, что печаталась она на средства автора – тираж очень солидный.

Реакция на книгу была – шок! Коллеги обвинили Фридланда в очернительстве, нагнетании страхов, хотя фактов, им приведенных, опровергнуть не смогли. А вот публика – те самые обыватели, которым врач адресовал свой труд, – читала книгу запоем. Ведь Фридланд рассказал в ней самые реальные, самые яркие истории – и рассказал занимательно, живым языком.

«Он вдруг придвинулся ко мне, навалился грудью на стол и посмотрел мне в глаза. – Но зачем она это сделала? Что это, разврат? Но ведь она не буржуазная самка, развратничающая от жира и безделья! Ведь она стойкий товарищ, работница, человек сознательный, умный, марксистка. И вдруг ложь, обман!..»

Главной целью Фридланда было не только вылечить, но и предупредить возможные в будущем заболевания. Серость публики приводила к тому, что 63 процента венерических больных заражали свою семью. До революции таких случаев было только 7 процентов! Фридланд требовал внимания к проблемам тайных болезней.

«Любовнику, охваченному пламенем страсти, не мешает в перерыве между двумя поцелуями навести трезвую справку. Может быть, грубо примешивать к поэзии любви грубую прозу будней, но зато это очень полезно. Вопрос должен быть, конечно, задан вовремя, до того момента, о котором можно сказать строфой из Шершеневича:

Есть страшный миг, когда, окончив резко ласку,

Любовник вдруг измок и валится ничком.

И только сердце бьется – колокол на Пасху —

И усталь ниже глаз синит карандашом».

Неизвестно, насколько высока сейчас медицинская культура общества, но она явно выше, чем в 1927 году: многие приведенные Фридландом случаи просто невозможны в наши дни. Свою роль в этом прогрессе сыграла, наверное, и книга ленинградского врача…

Миллионеры и миллионы

На солнечной стороне Невского стоит дом № 86 – огромный, торжественный, с колоннами. Среди невыразительных окрестных домов он выглядит настоящей «белой вороной». Сейчас здесь находится Дом актера, а прежде этот особняк, возведенный в 1835 году, сменил немало владельцев. В числе самых знаменитых был коммерсант Дмитрий Бенардаки; грек по происхождению, отставной поручик гусарского полка, он начал с капитала в 30–40 тысяч рублей и сумел довести его до невероятной по тем временам величины – 20 миллионов рублей! Он торговал хлебом, покупал и продавал заводы, принимал активное участие в откупах: был монополистом водочной торговли в Западной Сибири.

Дом № 86. Фото 2004 г.

К слову сказать, Дмитрий Егорович интересовался не только деньгами. Он был хорошо знаком с Гоголем, считал его гениальным писателем и не раз с ним обстоятельно беседовал – ко взаимной пользе. «Бенардаки, знающий Россию самым лучшим и коротким образом, бывший на всех концах ее, рассказывал нам множество разных вещей, которые и поступили в материалы „Мертвых душ”, а характер Костанжогло во второй части писан в некоторых частях прямо с него» (это из мемуаров Михаила Погодина, который вместе с Бенардаки и Гоголем отдыхал в Мариенбаде).

А еще Бенардаки финансировал постройку Греческой церкви в столице, она стояла на месте нынешнего БКЗ «Октябрьский», и после смерти Дмитрий Егорович в ней и был захоронен. Мумифицированные его останки покоились в склепе до разрушения храма; потом они попали в руки судмедэкспертов, а после обследования были, очевидно, просто выброшены…

После Бенардаки зданием долгое время владели Юсуповы – вначале известный богач и большой любитель музыки князь Николай Борисович, потом его дочь Зинаида Николаевна. Н. Б. Юсупов был последним представителем по мужской линии этого знаменитого рода, и на нем юсуповская фамилия должна была пресечься. Но князь прибег к испытанному в таких случаях средству: обратился с ходатайством к Александру III, дабы фамилия перешла к зятю. Император разрешение дал, и супруг Зинаиды Николаевны, граф Сумароков-Эльстон, стал именоваться еще и князем Юсуповым.

По словам великого князя Александра Михайловича, Зинаида Николаевна была женщиной «редкой красоты и глубокой духовной культуры, она мужественно переносила тяготы своего громадного состояния, жертвуя миллионы на дела благотворительности и стараясь облегчить человеческую нужду».

У Зинаиды Юсуповой были два сына. Старший, Николай, был убит на дуэли незадолго до своего 26-летая. Младший, знаменитый Феликс, стал одним из убийц Распутина. Мать его принимала активное участие в заговоре против «старца»…

Ну а нам в истории дома № 86 интересны не только владельцы: в его летописях есть еще несколько интересных страничек. Хотя бы потому, что долгие годы это здание было облюбовано завсегдатаями клубов, в том числе двух знаменитых – Английского клуба и Санкт-Петербургского шахматного общества.

Английский клуб переехал сюда в 1869 году. К тому времени существовал он уже почти век и считался самым престижным собранием столицы. Число его членов было строго ограничено, и пройти отбор удавалось немногим. Занятия членов клуба были определены его самым первым уставом: «препровождение времени в беседах, позволенных играх и чтении книг и периодических изданий».

Особенно любили в клубе карточную игру, чем немало воспользовался Николай Алексеевич Некрасов: он выиграл здесь у своих партнеров не один десяток тысяч рублей. Министр финансов России Александр Абаза проиграл ему больше миллиона франков и оказался далеко не единственной «жертвой» поэта. А самый крупный разовый выигрыш Некрасова составил (по его собственному счету) 83 тысячи рублей.

В Английском клубе все были друг с другом накоротке, и это помогало решать многие проблемы. Тот же Некрасов никак не мог издать том своих стихов: не было дозволения властей. Но доверительный разговор в клубе – и граф Адлерберг, многолетний карточный партнер поэта и влиятельный царедворец, выхлопотал для него право издать книгу.

Замкнутость, присущая Английскому клубу, словно передалась Шахматному обществу, обосновавшемуся в этом доме в 1893 году. Его создатели – сенатор Петр Сабуров, издатель Михаил Суворин и маэстро Михаил Чигорин – тоже решили не принимать в общество кого попало. Напрочь отвергли всех несовершеннолетних, гимназистов, юнкеров и нижних чинов, а также людей «нехристианского вероисповедания». Последнее условие стало следствием ссоры между Чигориным и маэстро Семеном Алапиным: оба они претендовали на лидерство в российских шахматах и оба обладали нелегкими характерами. С новым уставом Алапин, еврей, «благополучно» остался за пределами общества.

За время своей жизни Шахматное общество провело немало крупных соревнований. Первое из них – матч Чигорина с маэстро Таррашем, проходивший в этом доме и закончившийся вничью. Случилось это осенью 1893 года. А через три года здесь же состоялся первый в России международный шахматный турнир, в котором победил Эммануил Ласкер, тогдашний чемпион мира. Отстали от него эксчемпион мира Стейниц, Чигорин, Пильсбери, Тарраш.

Потом Шахматное общество переехало на противоположную сторону Невского, в дом № 55, и продолжило свою энергичную деятельность. В частности, устроило там крупнейший турнир 1909 года: он был посвящен памяти Чигорина, умершего годом раньше, и состоял из двух состязаний – международного и всероссийского. В первом победу разделили Ласкер и россиянин Акиба Рубинштейн, во втором первенствовал Александр Алехин, будущий чемпион мира. Алехину достался тогда приз самого Николая II: большая позолоченная фарфоровая ваза…

Вообще Невский проспект постоянно притягивал шахматистов. Здесь работали многие шахматные клубы – до революции, увы, весьма недолговечные. А вот в кафе-ресторане «Доминик», о котором мы еще расскажем, шахматисты собирались десятилетиями, и там подчас начинались блистательные карьеры.

Пока же, прежде чем идти дальше, закончим рассказ о доме № 86. В парадных залах этого здания не раз устраивались выставки художников-передвижников, и на одной из них впервые была представлена картина Ильи Репина «Иван Грозный убивает сына своего Ивана». Это событие стало чуть ли не главной сенсацией 1885 года. Отряд конных жандармов дежурил около здания, чтобы не допустить эксцессов, а пресса упрекала художника за «ужасный реализм».

А в 1907 году в доме открылось еще одно весьма реалистическое заведение – паноптикум, музей восковых фигур. Внимание посетителей особенно привлекала полуобнаженная фигура Клеопатры, которую раз за разом жалила черная змейка. Публика толпилась вокруг восковой царицы, показывая на нее пальцами. Поодаль от шумных зрителей частенько стоял посетитель, смотревший на Клеопатру «оцепенело и скорбно». Это был Александр Блок.

Она лежит в гробу стеклянном,

И не мертва, и не жива,

А люди шепчут неустанно

О ней бесстыдные слова…

Эти строки – из блоковского стихотворения «Клеопатра», посвященного восковой царице с Невского проспекта.

Гомеопатия от Адама

17 октября 1892 года в одном из залов дома № 82 по Невскому проспекту царило оживление. Помещение было битком набито публикой; стены его были декорированы тропическими растениями, а среди зелени висели два портрета – императора Александра III и основателя гомеопатии Христиана Фридриха Самуила Ганемана.

Уже эти портреты давали понять: собравшиеся здесь тоже имели к гомеопатии самое прямое отношение. Как и действо, ради которого они собрались. Так оно и было.

В доме на Невском в тот день открылась лечебница столичного Общества врачей-гомеопатов. Молебен по этому случаю отслужил сам отец Иоанн Кронштадтский; произнес он и приветственную речь: «Сама Божественная Премудрость не нашла более верного средства к уврачеванию недугующего грехом и бесчисленными болезнями человечества, как врачевание подобного подобным». Враги гомеопатии были такими словами возмущены. «Не можем не выразить нашего глубокого сожаления, что он решается судить о вопросах, лежащих вне его компетенции» – так укоризненно высказался популярный журнал «Врач».

Дом № 82. Фото начала XX века

К тому времени и Общество врачей-гомеопатов, и его лечебница существовали уже не первый год. Да и сама гомеопатия имела в России солидную историю. Впервые она проникла к нам в пушкинские годы: немецкие врачи Адам, Шеринг, Герман активно привлекали к гомеопатии внимание своих российских пациентов. Приверженцем нового метода стал, к примеру, адмирал Николай Мордвинов, на себе испытавший искусство доктора Германа. Только вот беда: русские медики к новому методу относились прохладно. Даже больше: «чиновники Департаментов и цеховые ученые, свившие себе теплое гнездо в дупле старой медицины, возненавидели гомеопатию».

Кто знает, как долго пришлось бы гомеопатии пробивать себе дорогу в России, если бы не… холера. В 1831 году на страну обрушилась сильнейшая холерная эпидемия. Потери были ужасающими: примерно половина заболевших умирала. А вот среди больных, которых лечили гомеопаты, статистика оказалась иной: погибли лишь 8 процентов! Данные эти собрал адмирал Мордвинов, и вот они-то и послужили признанию гомеопатии.

В 1833 году Николай I официально разрешил применять гомеопатию, правда, только в частной практике. Следом начинают открываться гомеопатические аптеки – и дело пошло. Хотя врагов у гомеопатии, конечно же, хватало по-прежнему.

Лечебница Общества врачей-гомеопатов открылась в 1870 году, и за первый год ее посетили полторы тысячи человек. Треть из них была исцелена, еще пятая часть «получила облегчение», а умерли семеро. Правда, не надо забывать: больные лечились одновременно у гомеопатов и у обычных врачей, а потому успехи/неудачи надо разделить между ними пополам.

В доме на Невском лечебница находилась долго. Пережила революцию и блокаду. И только после войны переехала в Купчино – на Пражскую улицу.

Знаменитости у «вшивой биржи»

Кинотеатр «Паризиана» находится на четной стороне Невского – в доме № 80. Открыт был он в 1913 году, отличался тогда фешенебельной обстановкой и одной любопытной особенностью: «Громадный потолок зрительного зала устроен так, что автоматически может раскрываться на обе стороны, сеанс проходит под открытым небом, и этим достигается летняя прохлада». В советское время кинотеатр переименовали в «Октябрь», но потом вернули старое имя.

Почти сразу за «Паризианой» – перекресток. Невский встречается здесь сразу с двумя магистралями: влево от нас уходит Владимирский проспект, а вправо – Литейный.

Угловой фасад дома № 49/2. Фото начала XX века

На ближнем к нам углу Владимирского – по адресу Невский, 49, – стоит роскошный пятизвездочный отель. Есть определенная ирония судьбы в том, что это заведение появилось рядом с тем самым местом, которое прежде звалось «вшивой биржей». Когда-то в XIX столетии местность эта не была еще столь обжита. Стояли здесь небольшие дома, а вокруг виднелись «поля, равнины, на которых можно выстроить заштатный городишко». В те годы у перекрестка Невского и Владимирского собирались в ожидании работы носильщики, и сюда же приходил к ним уличный цирюльник. Он сажал клиентов прямо на тумбу тротуара, волосы падали на землю, и привыкшая к человеческому обществу живность разбегалась во все стороны..

Впрочем, ближе к концу XIX столетия «вшивой биржи» уже не существовало, а в доме на Невском, 49, работала гостиница под именем «Москва». Классом она была пониже нынешней: в 1896 году ее относили к числу отелей, которые «при сравнительной дешевизне, дают приезжему известные удобства и даже некоторый комфорт». Цены номеров в той гостинице колебались от 75 копеек до 5 рублей.

Среди постояльцев «Москвы» был молодой Антон Чехов, вообще нечастый гость Петербурга. Известный в свое время писатель Иван Леонтьев-Щеглов так описывал свою первую встречу с Чеховым:

«Не застав А. П. в номере гостиницы, я оставил ему записку и сошел вниз, в зал ресторана… В ожидании заказал стакан чаю, взял какую-то газету и уже было углубился в чтение, когда услышал вдруг около себя мягкий, деликатный оклик:

– По всей видимости… Щеглов?

Я бросил газету…

Передо мной стоял высокий стройный юноша, одетый очень невзыскательно, по-провинциальному, с лицом открытым и приятным, с густой копной темных волос, зачесанных назад. Глаза его весело улыбались, левой рукой он слегка пощипывал свою молодую бородку.

Я полюбопытствовал в свою очередь:

– По всей видимости… Чехов?

И мы оба рассмеялись.

Через какие-нибудь четверть часа я уже беседовал с Чеховым по душам, точно с человеком, с которым познакомился десять лет тому назад; а затем, когда в третьем часу пополуночи мы с ним прощались на подъезде палкинского ресторана (куда мы перекочевали из „Москвы”), он звал меня по-приятельски „Жаном”, а я его „Антуаном”…»

И еще о том времени:

«Кого только не перебывало тогда в его узеньком полутемном номерке гостиницы „Москва”, начиная с маститых литературных знаменитостей и кончая неведомыми юными дебютантами? Этот месяц его пребывания в Петербурге вышел словно „медовый месяц” чеховской славы, и сам Чехов заметно был захвачен искренним радушием, теснившим его со всех сторон».

Реклама гостиницы «Москва». 1920-е гг.

Менее приятные воспоминания остались о «Москве» у еще одной ее гостьи. Здесь останавливалась знаменитая игуменья Митрофания, в миру баронесса Прасковья Розен, суд над которой вскоре прогремел на всю Россию. Энергичная монахиня, создавшая под Москвой общину сестер милосердия, во имя благих целей не погнушалась преступить закон: чтобы получить деньги на благотворительные дела, она подделала векселя одного купца и завещание другого – ив конце концов оказалась под следствием. В гостинице «Москва» игуменья жила как раз в начале следствия: здесь ее заключили под домашний арест, здесь проводились ее допросы. А потом Митрофанию из «Москвы» отправили в настоящую Москву, где и состоялся процесс, после которого игуменья отправилась в ссылку…

Бывали в этом угловом здании и другие знаменитости, но уже позже, в советские времена. С 1964 года в первом этаже дома помещался популярнейший кафетерий, вошедший в городской фольклор как «Сайгон». В нем бывали и общались все представители ленинградской контркультуры, начиная прежде всего с Иосифа Бродского и Сергея Довлатова.

Перекресток революций

В правую сторону от Невского проспекта, к Неве, уходит Литейный проспект. Его имя – одно из самых старых в Петербурге; оно было утверждено еще императрицей Анной Иоанновной. Более поздний эпизод из жизни этого перекрестка красочно обрисовал уже знакомый нам Ефим Зозуля:

«На углу Невского и Литейного (теперь проспект Володарского) в 1918 году было кафе с весьма преждевременным названием. Оно называлось „Семейное кафе”. Удивительное название! В нем было немало кровавых драк и убийств. В нем играли на скрипках три разбойника, а четвертый дирижировал. Проститутки и бандиты, спекулянты и всякий сброд заполняли это „кафе”. Дирижер этого скрипичного оркестра дирижировал одно время в другом кабаке – при нем за что-то убивали официанта табуретами, а ему велено было дирижировать и не оглядываться, чтобы не скоплялась „публика”. На узкой спине дирижера от ужаса взвился люстриновый пиджачок».

Именем Володарского Литейный назывался до 1944 года – в честь большевистского пропагандиста Моисея Марковича Гольдштейна (партийный псевдоним В. Володарский). Яростный борец за власть Советов и умелый оратор, Володарский особо прославился участием в процессах против «буржуазной печати» – так в 1917–1918 годах именовали любые несоветские издания. Не повезло, например, газете «Новый Вечерний Час», редактором которой был известнейший журналист, специалист по театру Александр Кугель. Политическая физиономия редактора доверия новым властям не внушала, а особенное их возмущение вызывали заголовки в газете: слишком хлесткие, слишком обобщенные. Вот и доказывал Володарский революционному трибуналу, что газету надо закрыть:

«Гражданин Кугель возмущен тем, что я хочу обвинять его за заголовки… Я скажу больше… В Петрограде три миллиона жителей. Насколько я знаю, все вечерние газеты, которые читаются, вряд ли превысят триста тысяч экземпляров, не более. Но, тем не менее, сведения, которые помещаются в этих газетах, узнаются всем населением. Каким образом? Очень просто. Мальчики, которые продают газеты, не читают текста вашего, им все равно, поставили ли вы вопросительный знак или нет, поставили ли словцо „де” или нет: мальчишка берет вашу газету и бежит по улицам, и кричит: „Мирбах требует срочного введения германских отрядов в Москву…” И дело злое, дело преступное содеяно, прежде чем кто-нибудь успеет обратиться к вашей газете. Но даже и тот, кто газету вашу купит, не гарантирован от того, что он будет спасен от лжи… Он берет газету, в глаза ему бросается афишка, которая его поразит. Он читает, что Мирбах требует введения отряда, и у него это залегает в утомленный мозг… У читателя украли спокойствие».

«Новый Вечерний Час», разумеется, закрыли, как и другие подобные издания. Ненамного пережил газету и сам Володарский. Летом 1918 года он был застрелен эсером Никитой Сергеевым; случилось это у Невы, за Невской заставой. На месте его гибели по сей день стоит памятник, а сооруженный рядом мост через Неву так и именуется – Володарский.

Пересечение Невского и Литейного напоминает и еще об одном эпизоде революционной истории. 5 января 1918 года в Петрограде открылось Учредительное собрание, и большая демонстрация, около 60 тысяч человек, приветствовала его. На этом перекрестке власти встретили демонстрантов оружейным огнем. Были погибшие…

Не прошло двух дней – и совсем неподалеку отсюда произошло очередное трагическое событие. Случилось это в знаменитой Мариинской больнице, главный корпус которой выстроен великим Джакомо Гваренги; расположена она неподалеку от Невского, а ее официальный адрес – Литейный, 56.

В больнице и рядом с ней

Юрист Федор Федорович Кокошкин и врач Андрей Иванович Шингарев не были очень уж здоровыми людьми. И потому заключение в Петропавловской крепости, на которое их обрекли большевики, сказалось на них губительным образом. Попали они вообще-то в тюрьму случайно: оказались на квартире у графини Софьи Паниной, видной деятельницы кадетов, в самый разгар обыска. Их прихватили заодно: Кокошкин с Шингаревым и сами были видными кадетами, да к тому же и членами Временного правительства. Так что в крепости они задержались надолго.

Заметив, однако, нездоровье узников, новые власти проявили к ним великодушие: разрешили перевести пленников в Мариинскую больницу. Переезд состоялся 6 января 1918 года, узников сопровождали родные, которые помогли расположиться на новом месте. Воспользовавшись случаем, они спешили переговорить о делах и проблемах.

Сестра Шингарева вспоминала: в середине ее разговора с братом в палату вошел красногвардеец Басов, потребовавший с них деньги на извозчика. «У Андрея сразу померкло лицо при виде этого солдата, и особенно неприятно поразили его слова о деньгах, ему раньше говорили, что их можно купить и продать за деньги, но он не хотел верить, а здесь сам красногвардеец приходит и под первым попавшимся предлогом просит денег», – записала потом Александра Ивановна.

Родственники разошлись, арестанты остались в больнице, каждый в своей палате. Весь вечер Шингарев читал «Трех мушкетеров» и около двенадцати часов лег спать.

А в половине первого ночи в больнице снова появился красногвардеец Басов – не один, с товарищами. Под предлогом смены караула он направился в палату Шингарева. Там он светил взятой у сиделки лампой, а его спутники начали стрелять в Шингарева: пули попали ему в лицо, в грудь, в живот. Потом расстреляли и Кокошкина. Сиделки от страха не знали, что и делать; тревогу подняли проснувшиеся больные. Прибежал дежурный врач. Кокошкин был мертв, Шингарев же прожил еще полтора часа и повторял: «Дети, бедные дети!»

Мариинскую больницу и Петропавловскую крепость объединяет еще один сюжет – к счастью, не кровавый, но отчасти тоже связанный с революционными перипетиями.

В воскресный день 3 февраля 1863 года мимо Мариинской больницы шел один из бесчисленных петербургских чиновников – мелкий служака, кормилец большой семьи. На снегу он заметил вдруг розовый сверток и поднял его; там оказались исписанные мелким почерком бумаги – чья-то рукопись. Выкидывать находку чиновник не стал, а через несколько дней был за это вознагражден: в газете появилось объявление о пропаже. Тому, кто вернет рукопись на квартиру законному владельцу, в дом на углу Литейного и Бассейной улицы, было обещано целых 300 рублей. Чиновник незамедлительно отправился по указанному адресу и получил в обмен на свою находку деньги. Огромные для него деньги!

Так была найдена рукопись романа «Что делать?», написанная узником Петропавловской крепости Николаем Чернышевским. Потерял же сверток, а потом расплатился за его возвращение Николай Некрасов, редактор «Современника». И скоро уже роман был напечатан.

Тень совиных крыл

Возвращаясь на Невский, задержимся у дома № 62 по Литейному: с ним связан еще один драматический эпизод. 8 марта 1901 года в одно из его окон влетело несколько пуль. Стрелял скромный самарский служащий Николай Лаговский, а мишенью был могущественный обер-прокурор Синода Константин Победоносцев. Именно в этом доме, на казенной квартире, обитал Константин Петрович последние четверть века своей жизни.

Дом № 62 по Литейному проспекту. Фото 2005 г.

Лаговский промахнулся. А Победоносцев, как вспоминали близкие, выскочил из кабинета в переднюю и сказал собравшейся прислуге: «Стрелять не умеют! Попали в потолок!»

У Александра Блока есть известные строки:

В те годы дальние, глухие

В сердцах царили сон и мгла:

Победоносцев над Россией

Простер совиные крыла,

И не было ни дня, ни ночи,

А только – тень огромных крыл;

Он дивным кругом очертил

Россию, заглянув ей в очи

Стеклянным взором колдуна;

Под умный говор сказки чудной

Уснуть красавице не трудно, —

И затуманилась она…

«Победоносцев над Россией»: в этих словах есть, конечно, преувеличение, но небольшое. На императоров Александра III и Николая II Константин Петрович имел сильное влияние. Очень сильное. Определял он не только церковную политику: старался держать под контролем внутренние и внешние дела России, вставал на пути всех и всяких реформ – словом, стремился всячески «заморозить» развитие страны.

И все-таки заметим: хоть и критически относится Блок к победоносцевской эпохе, но говор все-таки называет умным.

Что ж, Константин Петрович и вправду был умным человеком. И в отличие от другого умного консерватора, князя Мещерского, не гнался за успехом в обществе, даже чурался его. На этот счет есть колоритная запись у Василия Розанова:

«Как мне нравится Победоносцев, который на слова: „Это вызовет дурные толки в обществе”, – остановился и – не плюнул, а как-то выпустил слюну на пол, растер и, ничего не сказав, пошел дальше».

Да уж, Константин Петрович знал толк в этих дурных толках. Редко о ком говорили столь много и столь резко, как о нем. Он не удивился даже тогда, когда дело перешло от словесных нападок к нападениям вполне реальным – как это случилось с Лаговским. Да и потом эсеры задумывали покушение на обер-прокурора, но обстоятельства повернулись не в их пользу.

Каким же был Победоносцев? Ретроград? Да. Но ретроград умный, очень умный. Некоторые из высказываний Победоносцева вполне современно звучат и сегодня. Скажем, вот что он писал о парламентах, доказывая, что, хоть в теории идея выборов выглядит симпатично, на практике все иначе:

«Перед выборами кандидат… твердит все о благе общественном, он не что иное, как слуга и печальник народа, он о себе не думает и забудет себя и свои интересы ради интереса общественного. И все это – слова, слова, одни слова, временные ступеньки лестницы, которые он строит, чтобы взойти куда нужно и потом сбросить ненужные ступени. Тут уже не он станет работать на общество, а общество станет орудием для его целей… И такая-то комедия выборов продолжает до сих пор обманывать человечество и считаться учреждением, венчающим государственное здание…»

Продолжает – до сих пор!

Маркиз с шампанским – у Палкина…

Дом № 47 выходит на угол Невского и Владимирского проспектов; когда-то в нем помещалась популярная фруктовая лавка братьев Набилковых. Здесь любили собираться журналисты и литераторы 1860-х годов: им особенно нравился устроенный при лавке погребок, в котором подавали горячий и холодный пунш. Один из пишущих людей вспоминал:

«Там за стойкой стоял приказчик, который тоже кропал стихи и давал их всем для прочтения и исправления, но стихи были так плохи и безграмотны, что не поддавались никакому исправлению. Ко всем пишущим он чувствовал какое-то рабское почтение… Здесь, под веселую руку, поэты хвастались друг перед другом рифмами и каламбурами и писали их карандашом на столе, а приказчик благоговейно старался сохранить эти автографы…»

Дом № 47/1. Фото начала 1910-х гг.

Автографы сохранить не удалось – хотя бы потому, что лавка в конце концов закрылась. На смену ей пришло другое популярное заведение – ресторан купца Константина Палкина.

Константин Павлович был представителем уже четвертого поколения питерских трактирщиков и рестораторов Палкиных. Основатель рода, Анисим Палкин, обосновался в столице в 1785 году; потом палкинские трактиры открывались в разных местах. Самые известные были на углу Невского и Садовой, а также Невского и Литейного – в доме № 76.

Облик последнего из них запечатлел мемуарист:

«На углу Невского и Литейной, в угловом доме, помещается известный и много посещаемый трактир-ресторан „Палкин”, где в буфетной комнате, с нижним ярусом оконных стекол, в прозрачных красках изображающих сцены из „Собора Парижской богоматери” Гюго, любят собираться одинокие писатели, к беседе которых прислушиваются любознательные посетители „Палкина”…»

Это заведение фактически и было переведено на другой угол перекрестка, в купленный и специально перестроенный Константином Палкиным дом № 47. Случилось это в 1874 году. Любопытно, что как раз во время перестройки частым посетителем дома был Ф. М. Достоевский: он ходил сюда в типографию Траншеля по делам журнала «Гражданин». И поскольку лестницы в доме были разобраны, его и корректоров спускали и поднимали рабочие на руках. Как вспоминала корректорша Тимофеева, «однажды ночью, спускаясь таким образом, с фонарями и на руках, я увидела на тротуаре толпу любопытных, которые с волнением спрашивали друг у друга: „Что это значит? Похищение, что ли? Или пожар?” – „Никакого пожара нет, – отвечали рабочие, – барышня здесь газету печатает…»

Типография Траншеля вскоре из дома съехала, а с новооткрытым палкинским рестораном приключилась любопытная история, достойная упоминания. Дело в том, что постановлением градоначальника Ф. Ф. Трепова было тогда предписано: всем ресторанам, трактирам и гостиницам иметь вывески на красном или синем фоне. Владельцы заведений распоряжение выполнили. Исключение составил один Палкин: он поместил над рестораном вывеску чистейшего белого цвета.

Полицейские не раз указывали Константину Павловичу на недопустимую вольность, но он не слушался. Пришлось самому Трепову увещевать ресторатора. Но и это не помогло: Палкин остался тверд. Снимать вывеску силами полиции Трепов не решился – и она осталась вызывающе белой. Отличная реклама для ресторана!

Заведение Палкина славилось не только вывеской: здесь можно было хорошо отдохнуть и душой, и телом. Для души играли неплохие музыканты. Для желудка было готово обширное меню; вот что предлагалось посетителям в один из дней – 3 января 1893 года:

«Суп Ошпо. Консоме а-ля жиров. Котлеты из ершей а-ля финансьер. Седло дикой козы а-ля гранд. Жаркое: фазаны, цыплята и дичь. Салат. Спаржа с крюшонами. Маркиз с шампанским».

Поясним: маркиз – это сорт груш, а консоме – крепкий мясной бульон.

В ресторане Палкина были не только общие залы, но и удобные кабинеты, в которых можно было отдохнуть особенно приятно. Или полезно: известно, что в этих кабинетах устраивал конспиративные встречи Ульянов (Ленин). Вообще перечень знаменитостей, бывавших у Палкина, весьма велик. Чехов бывал здесь не раз, в том числе накануне провальной премьеры своей «Чайки» в Александрийском театре: тот его обед был сильно подпорчен нервным настроением. А еще сюда захаживали Достоевский, Чайковский, Менделеев, Куприн, Бунин, Блок…

Отдохнув у Палкина, посетители разъезжались на извозчиках-«лихачах», которые постоянно дежурили у ресторана. Чужих извозчиков сюда не допускали, а между своими существовала договоренность о ценах. И брали здесь с ездока раз в пять больше, чем обычно: бедные по ресторанам не ходят…

За столиком с «кикиморой»

По соседству с рестораном Палкина находились заведения «общественного питания» разрядом поскромнее. Дом № 45, например, принадлежал московскому купцу Дмитрию Филиппову, крупнейшему владельцу булочных в России, и одна из филипповских булочных прямо здесь и помещалась. Еще в середине XIX века, когда фирмой руководил отец Филиппова Иван Максимович, она славилась ассортиментом и качеством выпечных изделий. Пишут, что филипповские сайки, калачи и хлеб пеклись в Москве и ежедневно переправлялись в Петербург по железной дороге замороженные таким образом, что после разморозки сохраняли свежесть и аромат. А все потому, что Филипповы были уверены: замешивать тесто можно только на московской воде!

Дом № 45/2. Фото 2004 г.

О филипповской булочной начала XX века вспоминает в своих мемуарах замечательный художник Мстислав Добужинский:

«Наши ежедневные прогулки имели иногда маленькую цель – чаще всего мы ходили в булочную Филиппова, на угол Невского и Троицкой, купить мою любимую слоеную булку, подковку с маком или тмином и солью или же калач (у него под клапаном я любил находить белую муку, и ручка его аппетитно хрустела). Иногда у Филиппова я лакомился пирожками с вареньем, капустой или грибами. К этому громадному и всегда страшно горячему пирожку полагалась бумажка, чтоб не пачкались от жира руки. Особенно приятно было съесть такой горячий пирожок в мороз…»

На другом углу Невского и Троицкой (ныне улицы Рубинштейна), в доме № 43, находилось в начале XX века заведение совсем невысокого пошиба – ресторан-бар «Квисисана», принадлежавший коммерсанту Генриху Сартори. Это был дешевый ресторан «с тухлыми котлетами на маргарине, разбитым пианино и жидким кофе» (в отличие от другой «Квисисаны», вполне респектабельной, работавшей на Невском, 46). Но популярностью и эта «Квисисана» пользовалась бешеной – правда, лишь ночью. Журналист Ю. Ангаров не пожалел для нее красок: «Все нечистое, блудливое, зараженное, бездомное, все холостяки, бобыли, прожигатели жизни – все стекается между 12 и 3 часами ночи сюда… Все возбуждены до крайности вином, женщинами, пряной обстановкой, щекочущими духами, духотой… Думают и говорят только о наслаждениях». Не редкостью в ночной «Квисисане» были драки, пьяные выходки проституток и их клиентов; дым стоял столбом, столики были расставлены так тесно, что прохода почти не оставалось, но мест все равно не хватало.

За пределами ночного времени «Квисисана» оставалась хоть и дешевым, но довольно спокойным ресторанчиком, и в ней собиралась иная клиентура. Частым посетителем ее был оригинальный и самобытный писатель Алексей Ремизов. В годы Первой мировой войны он бывал здесь вместе с художником Юрием Анненковым. Анненков позже вспоминал:

«Мы присаживались в Квисисане к столику, заказывали скромно чай. Посетители косились на нас, то есть – скорее на Ремизова. В его внешности, очень своеобразной, было, мне казалось, что-то от ежика, принявшего человеческий образ: в походке, во взглядах, в поворотах головы… У Ремизова была особая манера говорить, он, в сущности, не говорил, а щебетал. Он щебетал так же, забавно улыбаясь из-под очков, о раскрашенных девицах из Квисисаны, которая в этой части города была их штаб-квартирой… Девиц из Квисисаны Ремизов дружески называл „кикиморами”. К столикам завсегдатаев „кикиморы” присаживались просто так, по знакомству, без задней мысли. Присядут, покалякают, выкурят папироску и отойдут…»

Корона на голове и ртуть в жилах

Задолго до «Квисисаны» на месте нынешнего дома № 43 находился небольшой особняк. В нем в 1820-е годы жил знаменитый балетмейстер Шарль Дидло. Отсюда он ходил на службу в Театральное училище, руководителем которого состоял.

Актер и сочинитель водевилей Петр Каратыгин описывал балетмейстера так:

«Он был в беспрерывном движении, точно в его жилах была ртуть вместо крови. Голова его была беспрерывно занята сочинением или какого-нибудь па, или сюжетом нового балета, и потому его подвижное лицо беспрерывно изменялось и всю его фигуру как-то подергивало; ноги его были необыкновенно выворотны, одну из них он беспрестанно то поднимал, то отбрасывал в сторону. Это он делал, даже ходя по улице. Кто видел его в первый раз, мог принять его за помешанного, до того все его движения были странны и угловаты…»

Дом № 43/1. Фото 2004 г.

Дидло не только ставил балеты, но и танцевал в них и нередко возвращался домой в театральном костюме. Вместо шляпы на голове у него мог быть лавровый венок или корона какого-нибудь сказочного монарха; другие детали костюма тоже выделяли балетмейстера среди прохожих. Особенно если учесть, что именно он изобрел и внедрил в балет трико – обтягивающие брюки телесного цвета; их он впервые заказал в Париже чулочному мастеру Трико. По тем временам брюки были смелы необычайно!

Рябой, худощавый, лысоватый Дидло был вообще реформатором балета. И хотя Пушкин уверял, что балетмейстер «венчался славой» в Петербурге, случилось это в Париже, задолго до приезда маэстро в Северную столицу. Дидло придумал не только трико, но и тунику из газа, создал мимическую драму (полагая, что мимика в балете важнее танца), ввел в балет не условные, а исторические костюмы.

В России балетмейстеру тоже было чем заняться. Здесь он учил танцовщиков (и был «легок на ногу и сильно тяжел на руку»). Поставил больше сорока балетов, полных «живости воображения и прелести». И был настоящим кумиром петербургской публики. Конец его российской карьере положила вспыльчивость: балетмейстер поссорился с директором Императорских театров князем Гагариным, тот посадил Дидло под арест, и обиженный балетмейстер ушел в отставку с гордыми словами: «Такого человека, как Дидло, не сажают».

Слеза социализма

Прежде чем покинуть улицу Рубинштейна, позволим себе еще раз отклониться от прямого пути: неподалеку от Невского на этой улице стоит примечательный дом, носящий ироническое имя «Слеза социализма».

Вообще-то есть сведения, что в проекте этот дом именовался «Домом радости». Это потом уже молва присвоила ему новое имя, печальный антипод первому. Как бы то ни было, дом замышлялся как грандиозный прорыв в будущее, шаг в борьбе со старым бытом. Шутка ли: возвести целое здание для коммуны, где труженики пера, инженеры человеческих душ должны жить кооперативно с самыми настоящими инженерами. Не просто рядом – друг у друга на виду!

Ради осуществления такой задачи Ленинградский союз писателей объединил усилия с существовавшим тогда Обществом ИТР. Будущие жильцы внесли паи; проект составил архитектор Андрей Оль. Строили быстро, и к 1932 году дом на углу улицы Рубинштейна и Пролетарского переулка (ныне Графский) был готов. Перемена свершилась столь стремительно, что даже путеводитель по Ленинграду 1933 года не поспел ее отразить: сообщил, что стоящий тут угловой дом представляет собой «хорошо сохранившийся образец строительства конца XVIII века».

Было чему удивиться в новом доме консервативным горожанам! Столовая, детский сад, библиотека и парикмахерская, даже раздевалка с дежурным швейцаром: все для всех, общее. Дом построили по типу гостиницы: маленькие двухкомнатные квартиры выходили в длинный коридор, связывавший две входные лестницы (были и квартиры побольше – в 3–4 комнаты). В одном из концов коридора находились душевые для жильцов.

На крыше был солярий, где под скудным ленинградским солнцем жильцы сушили белье, выращивали цветы, а дети катались на трехколесных велосипедах. Столовая состояла под обслуживанием Нарпита: сдаешь администрации свои продовольственные карточки, платишь 60 рублей – и ни забот, ни хлопот. Зато в квартирах не было даже кухонь.

Большую часть счастливых первых жильцов коммуны составили молодые писатели и поэты, ныне прочно забытые: Михаил Чумандрин, Юрий Либединский, Савва Леонов, Александр Штейн, Петр Сажин, Иоганн Зельцер. Из имен, знакомых нынешнему читателю, назовем два: Ольга Берггольц и Ида Наппельбаум. Обе поселились здесь с мужьями.

«В доме было шумно, весело, тепло, двери квартир не запирались, все запросто ходили друг к другу, – вспоминала романтическую пору этого дома Ида Наппельбаум. – Иногда внизу в столовой устраивались встречи с друзьями, с гостями, приезжали актеры после спектаклей, кто-то что-то читал, показывали сценки, пели, танцевали. В тот период впервые после суровой жизни последних лет военного коммунизма стали входить в быт советских людей развлечения, танцы, елки…»

«…Какие хорошие коллективные вечера отдыха у нас были, – это уже из воспоминаний Берггольц, – приходил и пел свои песенки Борис Чирков – живой Максим из „Юности Максима”, показывал нам новые работы свои Бабочкин – живой Чапаев, – обе картины только что вышли тогда…»

А вот из ее стихов, где Берггольц назвала улицу Рубинштейна по-старому – Троицкой:

Если ж кто угрюм и одинок,

вот мой адрес – может, пригодится? —

Троицкая, семь, квартира тридцать.

Постучать. Не действует звонок.

…Но уже скоро романтический флер коммуны начал развеиваться, и начались проблемы. Кому-то не нравилось столовское питание, кому-то не по душе оказалась жизнь на виду – и жильцы начали обособляться, обзаводиться своими импровизированными кухнями (клали большие доски на ванны, на них – примусы и плитки). Много проблем было с детьми, а особенности домовой архитектуры все чаще вызывали саркастические усмешки. Не тогда ли и появилось это фольклорное определение, которое приписывают Ольге Берггольц, – «Слеза социализма»?

Мало-помалу отличительные черты Дома-коммуны скрадывались. Начали разъезжаться первые жильцы: кто в Москву, поближе к власти, кто просто менялся квартирами. Кому-то судьба уготовила совсем иное: арест, ссылку, лагеря. Ту же Берггольц исключили из партии в 1937 – м; потом ее арестовали. Освободили через два года: «я была освобождена, полностью реабилитирована и вернулась в пустой наш дом».

Через тридцать с небольшим лет после своего рождения «Слеза социализма» фактически перестала существовать. Капитальный ремонт уничтожил следы былой коммуны: коридорная система была уничтожена, квартиры обустроили, не стало ни библиотеки, ни парикмахерской.

Остался лишь прежний фасад – с многочисленными балкончиками, из-за которых остряки почему-то сравнивали дом с банно-прачечным комбинатом.

Искусство видимое и невидимое

«Слеза социализма» словно открывает «литературно-журнальный» отрезок нашей прогулки. На противоположной, четной стороне Невского стоят сразу несколько домов, связанных с писательским прошлым.

Первым привлекает внимание дом № 72, на фасаде которого можно увидеть диковинных, замечательно исполненных филинов, пантер и других обитателей животного мира. В дворовом флигеле этого дома находится кинотеатр «Кристалл-Палас», открытый в 1910 году. В историю он вошел позже, в 1929-м, когда здесь состоялся первый в нашей стране сеанс звукового кино. Фильмов со звуком еще не существовало, и публике показали «Звуковую сборную программу № 1». Восторгу не было предела…

Дом № 72. Фото 2003 г.

…А в 1917 году в доме № 72 помещалась редакция эсеровской газеты «Дело народа». Существовала она не– долго, и о газете скоро все забыли, а вот секретарь-машинистка «Дела» запомнилась многим. «Щедрая природа одарила ее чувственными губами на лице круглом, как тарелка, – едко описывал ее имажинист Анатолий Мариенгоф. – Одарила задом величиной с громадный ресторанный поднос при подаче на компанию. Кривоватые ноги ее ходили по земле, а потом и по сцене, как по палубе корабля, плывущего в качку…»

Особенно был очарован женственной красавицей приходивший в редакцию Сергей Есенин, тогда еще совсем молодой поэт. В марте он свел с ней знакомство, а в июле предложил отправиться вместе в дружескую поездку на Север. Секретарша согласилась. На обратном пути в поезде Есенин сделал ей предложение. После недолгих размышлений она согласилась и на это. И 4 августа 1917 года Зинаида Райх (так звали секретаршу газеты «Дело народа») стала женой Сергея Есенина.

Союз их был недолог: уже к 1921 году они развелись. Правда, за это время у них родились двое детей – Константин и Татьяна.

Тот же Мариенгоф, друг Есенина, вспоминал:

«Кого любил Есенин?

Больше всех он ненавидел Зинаиду Райх.

Вот ее, эту женщину с лицом белым и круглым, как тарелка, эту женщину, которую он ненавидел больше всех в жизни, ее – единственную – он и любил…

Мне кажется, что и у нее другой любви не было. Помани ее Есенин пальцем, она бы от Мейерхольда убежала без зонтика в дождь и в град».

Женой Всеволода Мейерхольда и ведущей актрисой его театра Райх стала вскоре после развода с Есениным. В 1930-е годы Мейерхольд оказался в опале, затем был арестован, а вскоре Зинаиду Райх жестоко, злодейски убили у нее на квартире. Кто убил – неизвестно до сих пор…

Два памятных визита Есенина в дом № 72 относятся к 1924 году. Тогда находился здесь Свободный театр – популярное частное заведение с пестрой программой: «маленькие пьески, скетчи, водевили и много сольных номеров». Менялась программа каждые две недели; выступали на подмостках театра Леонид Утесов, Рина Зеленая, Изабелла Юрьева, многие артисты Александрийского театра, да и другие, не столь известные артисты. В мемуарах Утесова этому театру посвящено немало самых теплых слов, а Рина Зеленая записала такой эпизод:

«Во время одного из концертов в Свободном театре я пела песенку с Л. Утесовым. Шел какой-то смешанный концерт, народу было страшно много, но сидели зрители только в передней половине зала, а дальше стояли и даже ходили. Сзади шумели, зрители оборачивались, шикали. Потом до нас донеслись какие-то громкие голоса. В антракте мы узнали, что произошла целая история. Какие-то кретины из числа присутствующих начали задевать дурацкими, оскорбительными репликами Сергея Есенина. Он легко поддавался на такие провокации… Короче, началась драка. На другой день одни могли рассказать, что заступились за Есенина, другие – что хотели проучить его. Участие в таком скандале – уже реклама для них: глядишь, и их ничтожные имена упомянут в хронике рядом с Есениным…»

В том году Свободный театр привлекал к себе внимание не только скандалами, но и необычайными новинками. Осенью 1924 года театр устроил у себя радиоконцерты (радио тогда только начинало входить в обиход). Реклама была заманчивой: «Ежедневно 3 концерта невидимых исполнителей». Актеры, начав представление на сцене, уходили за кулисы – и уже там продолжали выступать. А публика слушала стоящий на сцене радиоприемник, доносивший актерские голоса.

Вернемся, однако, к Есенину – ведь был еще один его визит в дом № 72 в 1924 году. На сей раз поэт побывал у знаменитого фотохудожника Моисея Наппельбаума. Вначале дочь Наппельбаума Ида запечатлела поэта в окружении молодых писателей, а затем и сам мэтр сделал снимок Есенина – уже уходящего, в шубе, с папиросой в руке. Снимок обошел потом множество книг; это, несомненно, одна из лучших фотографий поэта.

Фотоателье Наппельбаума находилось в доме долго: еще с предреволюционных лет до окончания нэпа. С этим ателье связаны не только знаменитые портреты, сделанные мастером; в 1920-е годы дочери Наппельбаума устраивали здесь литературные «понедельники», известные всему Петрограду. Ахматова, Мандельштам, Гумилев, Ходасевич, Зощенко, Шварц – вот лишь некоторые их посетители.

Нина Берберова, еще одна гостья Наппельбаумов, оставила в своих мемуарах такое свидетельство:

«Два незанавешенных окна смотрели на крыши Невского проспекта и Троицкой улицы. В комнату поставили рояль, диваны, табуреты, стулья, ящики и „настоящую” печурку, а на пол положили кем-то пожертвованный ковер… Огромный эмалированный чайник кипел на печке, в кружки и стаканы наливался „чай”, каждому давался ломоть черного хлеба. Ахматова ела этот хлеб, и Сологуб, и Кузмин, и мы все, после того как читали „по кругу” стихи…»

Разумеется, участники «понедельников» не только ели хлеб и читали стихи, но и – фотографировались!

Былой Невский вообще был Меккой для фотографов: здесь работал не только Наппельбаум, но и Левицкий, Деньер, Шапиро, Булла, Жуков – самые известные мастера своего времени. О некоторых из них мы еще вспомним на нашем пути.

Генерал зеленого сукна

Дом № 70, нынешний Дом журналиста, был построен в 1830-е годы для генерала от артиллерии Ивана Онуфриевича Сухозанета. Как заметил однажды Юрий Тынянов, Сухозанет «был простой литовец. Постный и рябой вид его напоминал серые интендантские склады, провинциальный плац, ученье». Описание это, правда, совсем не сочетается с портретом, висящим в Военной галерее Зимнего дворца: там Джордж Доу запечатлел Сухозанета романтическим героем с весьма броской, даже знойной внешностью…

Дом № 70. Фото 2003 г.

Своей карьере Иван Онуфриевич был обязан трем обстоятельствам. Вначале он оказался в особой милости у влиятельного генерала Яшвиля, благодаря чему за восемь лет службы сам стал генералом. Потом в «битве народов» под Лейпцигом проявил удивительную расторопность, и его действия помогли русским выстоять в один из кризисных моментов сражения. А в декабре 1825 года Сухозанет оказал ценнейшую услугу только что вступившему на престол императору Николаю Павловичу. Он твердо принял сторону Николая, а затем командовал картечным расстрелом бунтовщиков на Сенатской площади. За что на следующий день был произведен в генерал-адъютанты.

Несколькими годами позже в одном из сражений генерал лишился ноги – и его боевая карьера завершилась. Но от службы Ивана Онуфриевича не отставили: он возглавил Военную академию, в которой установил железную дисциплину и которой управлял двадцать лет. Он не скрывал своего кредо: «Без науки побеждать возможно, но без дисциплины – никогда».

Сухозанет прославился не только рвением по службе, но и азартным поведением на других полях сражения – «зеленых», картежных. Мария Толстая, вспоминая один светский раут 1837 года, отметила, что Сухозанет «целый вечер, не вставая, как приклеенный, просидел за карточным столом и то и дело придвигал к себе по зеленому сукну целые груды червонцев и империалов… Государь Николай Павлович не раз подходил к этому столу, внимательно следил за игрою Сухозанета, и видно было, что он им не очень-то доволен…» Сам Иван Онуфриевич, впрочем, своей игрой был вполне доволен. Она приносила ему приличные доходы – до 60 тысяч рублей за вечер. Были даже пересуды о нечистой игре генерала, но они так пересудами и остались. Тем более что под конец жизни удача стала от заядлого игрока отворачиваться.

В 1861 году Иван Онуфриевич умер от апоплексического удара. Хоронили его торжественно, а один из современников, хорошо знавший генерала, записал: «За гробом шли Государь, князья и члены Совета, так что выходило, что сперва шли казаки с пиками, потом попы с крестами и музыканты с бубнами, и наконец тело с червями, а за ним все тузы». Такой вот чисто карточный расклад.

Дом Сухозанета после его смерти перешел к сыну. Увы, состояние генерала было сильно расстроено – прежде всего из-за карт, – и вскоре дом сменил хозяина. А потом владельцем особняка стало столичное Купеческое общество, не выезжавшее отсюда до самой революции.

Последняя любовь критика

Дом № 68, выходящий к Фонтанке, примечателен не только своими изрядными размерами, но и богатой историей. Будучи описана полностью, она заняла бы изрядных размеров том. Не случайно это здание именуют «литературным»: здесь жили Белинский, Тургенев, Панаев, Булгарин, Писарев, Марко Вовчок. Тут квартировал известный издатель и редактор Андрей Краевский. Здесь издавалась газета Горького «Новая жизнь» – и в ее редакции Алексей Максимович впервые воочию встретился с Лениным. «Они долго жали друг другу руки. Ленин радостно смеялся, а Горький, сильно смущаясь и, как всегда при этом, стараясь говорить особенно солидно, басистым голосом все повторял подряд: – Ага, так вот вы какой».

Дом № 68. Фото 2003 г.

Из всех обитателей этого дома едва ли не самой одиозной фигурой был Дмитрий Иванович Писарев. Его сочинения шокировали читателей XIX столетия и способны поразить даже сейчас. Вот несколько фраз из статьи Писарева «Пушкин и Белинский»:

«Воспитывать молодых людей на Пушкине, значит готовить из них трутней»;

«Для тех людей, в которых произведения Пушкина не возбуждают истерической зевоты, – эти произведения оказываются вернейшим средством притупить здоровый ум и усыпить человеческое чувство»;

«В так называемом великом поэте я показал моим читателям легкомысленного версификатора, опутанного мелкими предрассудками».

Лейтмотивом в этой статье звучат слова «наш маленький Пушкин». Как тут не вспомнить эпиграмму Дмитрия Минаева, написанную после выхода статьи:

Гоним карающим Зевесом,

Двойную смерть он испытал

Явился Писарев Дантесом,

И вновь поэта расстрелял…

Отчасти запальчивость Писарева понятна: большую часть своих знаменитых статей (в том числе и процитированную) критик написал в казематах Петропавловской крепости, где провел четыре с лишним года. Впрочем, долгожданное освобождение не только не успокоило Писарева, но и выбило его из колеи; он жаловался на нездоровье, стал особенно нервен и вспыльчив. Психика его и прежде была не в порядке: еще учась в университете, он заболел сильнейшим нервным расстройством с манией величия и был помещен в частную лечебницу. А поскольку долечился не до конца, скрытые рецидивы болезни возникали частенько.

Вскоре после выхода на свободу Писарев возобновил знакомство со своей дальней родственницей Марией Маркович, писавшей под псевдонимом Марко Вовчок (сделанные ею переводы Жюля Верна переиздаются до сих пор). Знакомы они были давно, но на сей раз болезненное состояние Писарева и его одиночество повернули все по-новому: он страстно влюбился. Чувствам не помешало ни то, что Маркович была старше на полтора десятка лет, ни то, что выглядела она как «дебелая матрона» и «единственным украшением ее лица были густейшие, можно сказать, даже мохнатые брови».

Сама Марко Вовчок испытывала к родственнику лишь дружескую симпатию. Об ответных чувствах не было речи. Писарев мучился и сообщал друзьям, что не в состоянии делать что-либо, «пока не добьется ее взаимности». А мать его, опасаясь за здоровье сына, писала Марии Маркович: «Ты ведь добра, умоляю тебя, сделай Мите жизнь легкой и счастливой… И отчего бы тебе не полюбить его? Он так сильно тебя любит…»

Повлияло ли письмо, или другие были тому причины – Маркович уступила. Осенью 1867 года Писарев поселился рядом с ней, в доме № 68 на углу Невского и Фонтанки. Он занял квартиру по соседству, а работал и вовсе в одном с Маркович кабинете. И писал возлюбленной: «Я весь целиком отдался тебе, я не могу и не хочу взять себя обратно».

Счастье было недолгим. Следующим летом Писарев поехал отдыхать на Рижский залив и там утонул.

Не рыдай так безумно над ним, – обращался Некрасов к Маркович в написанном тогда стихотворении. Возможно, это было поэтическое преувеличение, а может, и нет: известно, что гибель Писарева Вовчок пережила тяжело.

Франц Кафка жил на Фонтанке

Дом № 38 по Фонтанке соседствует с обителью Писарева и Марко Вовчок; это еще один писательский адрес, и ради него стоит в очередной раз отклониться от прямого пути. В доме на Фонтанке полтора года квартировал Иван Сергеевич Тургенев, а у него в гостях недолгое время жил Лев Николаевич Толстой: два писателя тогда только познакомились и еще не успели поссориться – это лишь потом их отношения станут напряженными…

Аничков мост. Литография Ж. Жакотте, с оригинала И. И. Шарлеманя. 1850-е гг.

Но еще больше заслуживает внимания следующий факт: как свидетельствует справочник «Весь Ленинград и Ленинградская область» за 1930 год, в этом доме жил Франц Кафка. Историки литературы утверждают, что Кафка умер в 1924-м: вот и верь теперь им, если и шесть лет спустя на Фонтанке, 38, обнаруживаются следы…

Читатель, наверное, почувствовал уже подвох. И он совершенно прав: ленинградский Франц Кафка не имел никакого отношения к своему великому однофамильцу. Это был вполне обычный, рядовой горожанин, которого отличало только одно: громкая фамилия.

А сколько вообще громких, да и самых необычайных фамилий было в тогдашнем Ленинграде! С Кафкой, например, вполне мог посоперничать Гитлер – механик Ричард Карлович Гитлер, проживавший на Большой Гребецкой улице. А чем хуже был Гений Республиканец? А еще жили в городе Евдокия Паштет, Давид Карга, Говсей Пальчик, Сергей Кишка, Трофим Ори-Дорога, Николай Сталин (с супругой), Сергей и Федор Коба…

Технический прогресс олицетворяли собой фамилии Гайка, Мотор, Молоток, Руль, Маяк, Фабрикант. Как будто с природы явились Орел, Овод, Кабан, Мерин, Курицо, Карась, Комар. Стойкий кулинарный привкус имели фамилии Рис, Грибок, Перчик, Киви, Соль, Моховик. Тут же, разумеется, Спиртус! «На закуску» – Безе и Калач.

Кощей, Книга, Папа-Федоров, Хрыч, Мордак, Плавник, Попик, Калеко, Устало, Улезло, Голос, Глобус, Кулак, Голова, Шеф, Хорош – и эти фамилии принадлежали ленинградцам 1930 года. А вот еще, на сей раз с именами: Марта Пах, Надежда Доллар, Леонтий Индус. С профессиями: врач Ария-Павлова, счетовод Кампо-Сци-пион, председатель правления артели «Цепочечник» Карузо. Чем увлекался этот Карузо, как пел?

Прежде чем подвести черту, еще несколько фамилий, на сей раз – двойных: Орлова-Воробейчикова, Тэйлор-Полетаев, Иванова-Гордая, Суховей-Донская, Бессмертная-Рубинштейн. Звучит!

1930-й год богат на фамилии, а вот в справочниках более поздних лет найти такое разнообразие труднее. Декрет 1918 года, позволявший гражданам менять фамилии на более благозвучные, особо полюбился советским людям в середине 1930-х. Газеты тех лет буквально кишат объявлениями о смене фамилий и даже имен; тогда-то и записал Ильф свою известную фразу: «Наконец-то! Какашкин меняет свою фамилию на Любимов».

Легко, конечно, смеяться, но как быть, ежели ты – Гитлер? Или Троцкий? Доподлинно известно, что десятки и сотни Троцких по всему СССР меняли свои фамилии на более благонадежные…

Не все поддались веянию времени, и причудливые фамилии можно встретить и сейчас. Но они нынче – куда большая редкость, чем прежде.

Здесь отдыхали убийцы Распутина

На противоположной стороне Невского углом к Фонтанке выходит огромный дворец Белосельских-Белозерских. Рассказ о нем стоит начать с предыстории: до нынешнего «палаццо» здесь стоял небольшой дом, владельцем которого был сенатор Петр Васильевич Мятлев, отец пятерых детей, в их числе – знаменитого прежде поэта-юмориста.

Из тех мятлевских лет особенно памятен один эпизод. В столичном Заемном банке была обнаружена огромная недостача: старший кассир Андрей Иванович Кельберг похитил аж 600 тысяч рублей. В банковских сундуках вместо пачек с деньгами лежали пачки резаной бумаги – как сказали бы сегодня, «куклы».

Дворец Белосельских-Белозерских. Фото 2003 г.

Екатерина II назначила следственную комиссию, которую возглавил директор Заемного банка и бывший фаворит императрицы Петр Васильевич Завадовский. Входили в комиссию и еще трое сановников: Гаврила Романович Державин, петербургский генерал-губернатор Архаров и Мятлев. Собиралась комиссия в мятлевском доме, и заседания ее иногда тянулись далеко за полночь.

Дело оказалось весьма непростым, да к тому же и политическим. Как выяснилось, Кельберг был не единственным чиновником, запускавшим руку в банковские сундуки. Более того, без ведома своих начальников он не мог бы украсть и рубля. Тень пала на многих, и в том числе на Завадовского. Неудивительно, что в итоге решение было вынесено соломоново: назначить виноватым за пропажу денег одного Кельберга. Да и того, надо сказать, кара настигла только при Павле I: кассир три дня простоял у позорного столба с табличкой на груди «Вор государственной казны», а потом отправился с женой в Сибирь…

После Мятлева дом переходил из рук в руки, пока не оказался во владении семьи Белосельских-Белозерских. Они и заказали архитектору Штакеншнейдеру перестройку дома в дворец, существующий ныне.

А в 1880-е годы и дворец сменил хозяев: он был продан великому князю Сергею Александровичу, готовившемуся тогда к женитьбе на принцессе Элле Гессенской (в православии Елизавете Федоровне). Дворец располагался очень удобно для великого князя: рядом, через Фонтанку, в Аничковом дворце жил его августейший брат император Александр III.

Сразу после покупки дворец подремонтировали, а въезд молодых в него состоялся в день свадьбы. «Биржевые ведомости» рапортовали:

«Тронулся поезд высоконовобрачных ко дворцу их высочеств, что у Аничкина моста, дом бывших князей Белосельских-Белозерских. По всему Невскому горели газовые звезды, масса народа стояла по тротуарам, оглушительное „ура” раскатывалось по всему пути… Горела иллюминация, пылали бенгальские огни…»

Этот брак не стал счастливым. О причинах того можно узнать в мемуарах великого князя Александра Михайловича, который приходился Сергею Александровичу кузеном:

«При всем желании отыскать хотя бы одну положительную черту в его характере, я не могу ее найти… Упрямый, дерзкий, неприятный, он бравировал своими недостатками, точно бросая в лицо всем вызов и давая, таким образом, врагам богатую пищу для клеветы и злословия. Некоторые генералы, которые как-то посетили офицерское собрание л. – гв. Преображенского полка, остолбенели от изумления, услыхав любимый цыганский романс великого князя в исполнении молодых офицеров. Сам августейший командир полка иллюстрировал этот любезный романс, откинув назад тело и обводя всех блаженным взглядом!»

Да, вдобавок ко всем симпатичным чертам своего характера Сергей Александрович был гомосексуалистом, что не особенно и скрывал. Поговаривали, что своей супруге Елизавете Федоровне он советовал найти «настоящего мужа» из числа свиты. А великий князь любил выпить, был груб и… глубоко религиозен. Удивительно, как это сочеталось в одном человеке.

А какой была Елизавета Федоровна? Вот мнение того же мемуариста: «Редкая красота, замечательный ум, тонкий юмор, ангельское терпение, благородное сердце – таковы были добродетели этой удивительной женщины. Было больно, что женщина ее качеств связала свою судьбу с таким человеком».

В российскую историю Сергей Александрович вошел в качестве московского генерал-губернатора: этот пост он занимал полтора десятка лет. При нем случилась печально знаменитая Ходынка, при нем состоялось массовое выселение евреев из Белокаменной, при нем либерализму в Москве была объявлена война. В конце концов революционеры избрали его своей мишенью – ив 1905 году великого князя взорвал террорист Иван Каляев.

…Несчастливый брак Сергея Александровича и Елизаветы Федоровны положил начало еще одному брачному союзу – счастливому, хоть и имевшему тоже трагическое завершение. Именно на их свадьбе познакомились великий князь Николай Александрович и Алиса Гессенская, сестра Елизаветы. Они вступят в брак десятилетие спустя. И ыбывший дворец Белосельских-Белозерских будет связан с самыми радостными днями Алисы (Александры Федоровны): в ноябре 1894 года она жила здесь у сестры и готовилась к свадьбе. А после бракосочетания переехала в Аничков дворец, где вместе со своими родителями обитал Николай.

В то время сестры Гессенские были еще очень дружны. Но вскоре Николай взойдет на престол, а потом жизнь отдалит сестер друг от друга. Случится и настоящее их противостояние – уже перед самой революцией, и свою роль в этих событиях снова сыграет бывший дворец Белосельских– Белозерских.

Поздней декабрьской ночью 1916 года в ворота дворца въехал автомобиль. Прислуга подбежала к вышедшим из машины людям: среди них был великий князь Дмитрий Павлович, воспитанник Елизаветы Федоровны. Великая

княгиня здесь жила редко и предоставила дворец в распоряжение воспитанника…

В этот момент один из приехавших заглянул в машину и что-то воскликнул. На возглас обернулись остальные; вместе они стали осматривать машину и увидели в ней мужскую галошу, а на ковре, устилавшем автомобиль, обнаружили пятна крови. Дмитрий Павлович отдал слугам приказание сжечь и галошу, и ковер. Это было исполнено незамедлительно.

Так закончилась эпопея убийства Григория Распутина. Галоша, найденная в машине, принадлежала ему, а во дворец вместе с великим князем прибыли его товарищи по заговору – думский депутат Пуришкевич, поручик Сухотин и доктор Лазаверт. Заговорщики пытались убить «святого старца» во дворце Феликса Юсупова на Мойке: Распутин приехал туда, увлеченный красотой Ирины. Сначала были вино и пирожные с ядом, затем выстрелы. Потом стрельба на набережной Мойки. После всего этого заговорщики, оставив Юсупова дома, отвезли тело на Малую Невку и сбросили под лед. Тогда-то и забыли выкинуть упавшую обувь.

Когда весть о случившемся дошла до императрицы, она была вне себя и приказала заключить Дмитрия Павловича под домашний арест в этом же дворце. Прибывший вскоре в столицу император не отменил решения супруги: они оба горестно оплакивали гибель «старца».

А вот Елизавета Федоровна, давно боровшаяся против Распутина, приветствовала убийство и прислала в этот дворец телеграмму: «Прошу дать мне письмом подробности событий. Да укрепит Бог Феликса после патриотического акта, им исполненного».

Через несколько дней Дмитрий Павлович был послан на персидский фронт, благодаря чему уцелел в революционном хаосе. Он сумел благополучно перебраться в Европу, где был какое-то время любовником знаменитой Коко Шанель. Умер в Америке в 1942 году.

А Елизавета Федоровна была убита в Алапаевске, позже причислена Православной церковью к лику святых.

Лошадиные истории

Пересечение Невского с Фонтанкой украшает один из знаменитейших мостов Петербурга – Аничков. Именно Аничков, а не Аничкин, как именовали его Пушкин, Гоголь, а по их стопам и многие другие. Назван он по имени майора Михайлы Аничкова, чей батальон стоял в первые годы Петербурга за Фонтанкой – где-то между дворцом Белосельских-Белозерских и нынешней улицей Марата.

Мост многократно перестраивался; открытие его в нынешнем виде произошло осенью 1841 года. Вскоре здесь появились две конные группы из бронзы: они стояли на западной, дальней от нас стороне моста. На другой стороне поставили повторявшие их гипсовые скульптуры, окрашенные под бронзу. Под действием непогоды гипс начал разрушаться: появились трещины, затем одна из лошадей лишилась хвоста. (Происшествие, к слову, в былой столице не единственное – разница в том лишь, что у аничковской лошади хвост отвалился от ветхости, а вот Колесница Славы на арке Главного штаба пострадала от рук человека: хвосты тамошних лошадей были украдены!)

В конце концов гипсовые группы были заменены такими же бронзовыми, но и те простояли недолго. По распоряжению императора их отправили в подарок неаполитанскому королю. На опустевших пьедесталах вновь появились гипсовые отливки. И лишь в 1850 году здесь были установлены две новые скульптурные группы – те, что стоят на мосту и поныне.

Ансамбль «Укрощение коня» произвел на публику сильное впечатление. Вот один из восторженных отзывов прессы: «Аничков мост приводит в восхищение всех жителей Петербурга. Толпами собираются они полюбоваться удивительной пропорцией всех частей моста и лошадьми – смело скажем, единственными в мире… Въехав на мост, кажется, будто отдохнул…»

Вид старого Аничкова моста и дома Нарышкина на Фонтанке. Литография П. А. Александрова. 1825 г.

Кони Клодта на Аничковом мосту.

Рисунок из книги «Живописная Россия»

Реконструкция Аничкова моста. Фото 1906–1908 гг.

Аничков дворец. С открытки начала XX в.

Невский проспект в районе Аничкова моста.

С открытки начала XX в.

Понравились скульптуры и петербуржцу № 1 тех времен – императору Николаю Павловичу. По слухам, автор конных групп барон Петр Клодт удостоился от монарха весьма оригинального комплимента: «Ты, Клодт, делаешь лошадей лучше, чем жеребец!» Фраза, достойная занесения в антологию солдатского юмора.

Интересно, что сказал бы император, знай он об одной тайной особенности клодтовских коней – вернее, одного из них? На мошонке того коня, что стоит ближе всех к Аничкову дворцу, изображен мужской профиль. Историки спорят: то ли Клодт «увековечил» образ любовника своей супруги, то ли досталось от него генералу Бонапарту – ведь скульптор был ярым антибонапартистом. Есть и более прозаическая версия: что это-де своеобразный дефект отливки…

Не менее примечательная особенность есть и еще у одной клодтовской скульптуры – той, которую Николай Павлович никак не мог бы прокомментировать. Потому что это конный памятник самому Николаю, установленный на Исаакиевской площади через несколько лет после кончины монарха. На шее бронзового императора вырублено слово из трех букв – самое короткое русское ругательство.

Мнения специалистов и здесь не сходятся: некоторые считают, что надпись эта появилась в XX веке, в первые годы советской власти. Другие утверждают, что надпись – ровесница памятника, и предлагают догадываться о ее авторстве самим…

«Чайка», несущая гибель

День 16 июня 1924 года начинался безоблачно. Бывший военный моряк Клемент, занимавшийся ремонтом моторных лодок, пригласил своих знакомых прокатиться с ветерком на одной из них. Уселись в лодку как раз у Аничкова моста, поплыли по Фонтанке в направлении Летнего сада – к Неве: увы, путь был перегорожен баржей. Повернули назад – к Калинкину мосту.

Беспечной, однако, прогулку не назовешь: вскоре подвесной мотор лодки стал перегреваться – непорядок! Начали заниматься мотором, охлаждать его, да и увлеклись этим; лодка тем временем выплывала из Фонтанки к фарватеру Невы.

Тут все и произошло.

На следующий день газеты оповестили читателей о трагедии в устье Невы. Около 17 часов лодка с пятью пассажирами попала под пароход «Чайка», следовавший в Кронштадт. Приводили слова капитана «Чайки» Хейнонена: он трижды давал свистки, но на лодке не обращали внимания на сигналы и шли пароходу наперерез. Даже команда Хейнонена «полный назад» не помогла: нагруженный пароход шел по течению…

Из пассажиров затонувшей лодки спасти удалось только троих. Одним из погибших стал сам Клемент. Второй была 21-летняя балерина Академического театра оперы и балета (Мариинки) Лидия Иванова. Тела их найдены не были – ни в тот день, ни днем позже, ни через неделю, когда водолазы потратили на поиски несколько часов; предполагали, что тела остались под «топляком» – в этой части Невы было множество затонувших барж.

Гибель Лидии Ивановой и сделала это трагическое, но вообще-то заурядное происшествие городской сенсацией. Потому что об этой балерине говорили тогда много. Дебютировав на мариинской сцене в 1921 году, она не успела еще станцевать главных партий – но и без того карьера ее производила ошеломляющее впечатление. «Какое это было замечательное существо… Вся – как нарисованный этюд для альбома будущей великой артистки, она с большого разбега взвивалась на высоту», – вспоминал критик и балетоман Аким Волынский.

«Кость от кости, плоть от плоти, любимой дочерью балета была Л. Иванова», – это уже свидетельствует Михаил Кузмин, поэт и тоже поклонник балетного искусства.

Не только артистические способности обеспечили ей любовь публики. Воспоминания актера БДТ Геннадия Мичурина приоткрывают тайну ее обаяния: «Многие прекрасные актеры оставляют нас холодными, а вот тот из них, кто трогает наше сердце, задевает нас как человек, а не только как актер, становится близким, родным. Так Петроград полюбил свою Лидочку…» Фанатичные поклонники появились у нее уже в первое полугодие актерской жизни. Но она больше ценила общество друзей, в число которых входили Михаил Зощенко, Геннадий Мичурин, поэт Николай Асеев…

Балерина Лидия Иванова

Любовь публики не защищала Лидию Иванову от ревности коллег. Непростые отношения связывали ее с тогдашней примой театра Ольгой Спесивцевой. Да и вообще: «участие этой юной танцовщицы-актрисы даже в небольшом эпизоде спектакля обычно составляло серьезную конкуренцию для исполнительницы главной роли…»

Вражда? А вот здесь одни догадки и слухи…

Слухов в жизни Ивановой хватало всегда. Волынский после ее смерти произнес то, о чем думали многие: «Эту девочку с первых шагов ее по артистическому пути окружала трепетная атмосфера… Воздух дрожал кругом как бы от встревоженного шепота, от испуганных самолюбий, от растущей зависти, от потрясенных репутаций… Слишком все это близко в настоящую минуту, чтобы назвать по именам людей и вещи. Если бы Лида Иванова упала на сцене, во время танца, я первый подумал бы, не подстроено ли это падение искусственно, враждебною рукою, как это иногда случается на театральных подмостках».

Имена были-таки произнесены. Обстоятельства трагедии способствовали этому в немалой степени. Тело исчезло бесследно – отчего? Как вообще случилось столь нелепое столкновение: ведь нельзя же было не заметить сигналящий пассажирский пароход! Загадки беспокоили многих; простые объяснения казались слишком простыми. Мысль о том, что собравшиеся на лодке могли быть навеселе, казалась недостойной внимания. Молва стала искать виноватых.

Первое имя было очевидным – Спесивцева. Она была близка с Борисом Каплуном, одним из деятелей новой власти. Неужели он не помог бы устранить соперницу?

Другая версия, не менее экзотическая, винила в трагедии сотрудников ГПУ. Иванова, бывавшая в разных кругах, немало общалась и с сотрудниками всесильной организации. Может, она узнала тайну, не предназначавшуюся ее ушам – и стала разбалтывать секрет? Вот и убрали ненужного свидетеля…

Загадочная гибель Ивановой нашла отражение в русской литературе. Михаил Кузмин написал целых три стихотворения, связанных с ней. В одном из них (в книге «Форель разбивает лед») он намекает на «спесивцевскую» версию истории:

Уносится тайком чужой портфель,

Подносится отравленная роза,

И пузырьками булькает со дна

Возмездие тяжелым водолазом.

Следят за тактом мертвые глаза

И сумочку волною не качает…

Последняя фраза не случайна: сумочка Ивановой после той катастрофы была извлечена из воды и возвращена затем ее родителям.

А журнал «Жизнь Искусства» скорбно заметил в связи с гибелью Ивановой: «Смерть не могла более жестоко наметить свою жертву. Она вырвала из балетной труппы ту молодую силу, на которую возлагали больше всего надежд».

Точки над «i» в этой истории так и не были расставлены.

Трагедия в Кабинете

За Фонтанкой хорошо видно длинное двухэтажное здание Кабинета Его Императорского Величества – учреждения, ведавшего имуществом царской семьи. Оно было возведено в начале XIX века и напоминает нам о том, что мы, перейдя Фонтанку, переместились и из эпохи в эпоху. Здесь, по реке, проходила в пушкинское время граница парадного Петербурга.

Строил торжественное здание Кабинета Джакомо Гваренги, в этой прогулке однажды уже упомянутый. Почему Гваренги, а не Кваренги, как принято его сейчас называть? Потому что так именовал себя сам зодчий, да и современники уважали его волю. Достаточно заглянуть в адресные книги той поры, чтобы убедиться: там значится именно Гваренги. Это советские историки поправили написание на грамматически более точное.

Великий архитектор был автором не только Кабинета, но и многих знаменитых сооружений, в числе которых можно назвать хотя бы Смольный. А современники хорошо знали Гваренги и по весьма примечательной наружности. Желчный мемуарист Филипп Вигель писал: «Старик Гваренги часто ходил пешком, и всяк знал его, ибо он был замечателен по огромной синеватой луковице, которую природа вместо носа приклеила к его лицу». И это был не единственный недостаток его внешности: современники изображают зодчего неуклюжим человеком с большим животом, маленькими глазками и резким, неприятным голосом…

И снова о Кабинете. Повседневная жизнь этого заведения была достаточно рутинной: канцелярская работа, оформление подрядов и наем работников, проведение ревизий… Но случались в его стенах и события громкие, выходящие из ряда вон. В их числе – трагедия, разыгравшаяся здесь июльским днем 1842 года.

В тот день вице-президент Кабинета князь Николай Сергеевич Гагарин работал, как обычно. Разобравшись с делами, направился домой, но в дверях прихожей повстречал своего подчиненного, лесничего одного из финских имений Рейнмана. Вернее, бывшего подчиненного и бывшего лесничего. Рейнман давно уже подал в отставку, однако из-за волокиты его прошение было рассмотрено и одобрено только что. Об этом решении Гагарин и сообщил Рейнману, а потом продолжил путь к выходу. «И в ту минуту, как князь отворил дверь той комнаты, где они все были, чухонец выстрелил ему из пистолета в затылок в расстоянии, может быть, одного шага, между шеей и правым ухом. Князь упал без чувств, обагренный своей кровью и, не приходя уже в себя, через несколько минут умер».

Убийцу схватили. О причинах своего поступка лесничий ничего толкового сказать не смог. Жаловался на полученную отставку, хотя сам же ее и добивался. Приговор военного суда был предсказуем и жесток: финна приговорили к 12 тысячам шпицрутенов – наказанию, после которого не выживали. Рейнман выдержал лишь две с небольшим тысячи ударов, после чего упал, был отвезен в больницу и там «умер, не показывая ни малейшего раскаяния».

Лучший подарок – дворец!

За Кабинетом высится Аничков дворец. К проспекту он выходит своим боковым фасадом, а вот главный его фасад обращен к Фонтанке, ко въезду в столицу.

Строили это великолепное здание для императрицы Елизаветы Петровны. Дочь Петра Великого внимательно следила за стройкой, не раз ее посещала. С этими визитами связан один памятный эпизод.

Вдоль Невского тогда росли березки, и местные жители использовали деревья в хозяйственных целях – сушили на них белье и одежду, развешивали кувшины и горшки. Оно и неудивительно: в этих местах стояло множество небольших домишек – настоящая провинция! Однако императрицу такой непрезентабельный вид весьма рассердил, и следствием того стал категорический указ «о запрещении с. – петербургским жителям развешивать что-либо на березках на Невской перспективе»…

Новый Аничков дворец резко выделялся на фоне окружающей застройки. При нем были устроены фонтаны, цветники, пруды – как в Петергофе! Павильоны, службы и дворцовый сад с оранжереями были огорожены каменной стеной и занимали тогда огромное пространство от Фонтанки до Садовой улицы.

Всем этим великолепием Елизавета распоряжалась недолго: несколько лет спустя она преподнесла дворец на именины своему фавориту и, как говорили, тайному супругу Алексею Разумовскому. Любопытно, что при следующей императрице, Екатерине II, хозяином дворца снова стал фаворит – Григорий Потемкин. Чтобы порадовать возлюбленного, царица выкупила Аничков дворец у Разумовских и не просто подарила Потемкину, но и прибавила 100 тысяч на переделку здания «по вкусу». А когда Григорий Александрович перепродал дворец купцу Шемякину, Екатерина снова выкупила Аничков и снова преподнесла фавориту.

Вид Аничкова дворца с парадного двора. Акварель В. С. Садовникова. 1830-е гг.

Кабинет Государыни Цесаревны в Аничковом дворце. Рисунок из книги «Живописная Россия»

С той поры Аничков дворец менял хозяев не раз. Череда покупок и продаж закончилась в начале XIX столетия: Аничков откупили в казну и объявили его императорским дворцом. После этого дворец стал снова использоваться в качестве подарка, причем неизменно свадебного. Теперь, правда, дарили его только членам царской семьи. В 1817-м такой подарок получил к своему бракосочетанию цесаревич Николай Павлович – будущий Николай I. Он прожил в Аничковом несколько лет, да и после восшествия на престол не оставил дворец без внимания. Здесь нередко давались придворные балы.

Портрет А. С. Пушкина.

Гравюра Н. Уткина с оригинала А. Кипренского. 1838 г.

Эти балы позволяют вспомнить о Пушкине: именно они стали причиной того, что император пожаловал поэта придворным званием камер-юнкера. «Двору хотелось, чтобы Наталья Николаевна танцевала в Аничкове», – записал Пушкин в дневнике. Так оно и было: придворные не должны были пропускать царские балы без уважительных на то причин. Пришлось и Пушкину отбывать эту почетную повинность.

Поэт бывал в Аничковом не только по камер-юнкерским делам. Особенно примечателен один визит: 23 ноября 1836 года Пушкин явился во дворец по официальному приглашению императора. Беседа проходила в личном кабинете царя, с глазу на глаз. Николай Павлович сообщил, что ему известно все о ссоре Пушкина с Дантесом, и потребовал не доводить дело до дуэли. Ни под каким предлогом. В случае необходимости самодержец обещал сам вмешаться в дело. До гибели Пушкина оставалось меньше трех месяцев.

В 1841 году Николай подарил Аничков дворец своему наследнику Александру, будущему Александру II – разумеется, в день свадьбы. Четверть века спустя уже Александр подарил дворец своему сыну, тоже Александру, и тоже к свадьбе. Александр Александрович прожил здесь двадцать пять лет; даже заняв престол и став императором Александром Ill, он не переехал в Зимний. Не случайно именно у Аничкова хотели убить Александра III боевики группы Александра Ульянова. Два дня ходили они с бомбами по Невскому проспекту, поджидая царя и не зная о том, что полиция пристально за ними наблюдает. Потом были арест и казнь…

Александр III так сроднился с Аничковым дворцом, что прервал семейную традицию: его сын, будущий Николай II, дворца к свадьбе так и не дождался. Хотя жил здесь и до, и после свадьбы – вместе с родителями…

После революции Аничков дворец был отдан в распоряжение Музея города, а в тяжелом для России 1937-м превратился во Дворец пионеров. С этого момента знаменитости вновь зачастили сюда: посещение дворца нередко входило в программу визитов высоких гостей. Здесь побывали Индира Ганди и Джавахарлал Неру, Урхо Кекконен, Ив Монтан и Симона Синьоре…

Портрет Александра II. Ботиньян. 1868 г.

О недавней и современной жизни Дворца пионеров (ныне Дворец творчества юных) можно говорить много. Достаточно хотя бы того, что его шахматная школа дала старт множеству блестящих карьер. Здесь начинали Виктор Корчной, Борис Спасский, Александр Халифман и многие другие гроссмейстеры.

Случилось во дворце и еще одно шахматное событие. В 1975 году тут выступал с сеансом одновременной игры новый чемпион мира по шахматам Анатолий Карпов. Особенно упорное сопротивление оказал ему один юный участник, но чемпион сумел завершить партию вничью. Это была первая встреча Карпова с Гарри Каспаровым, его преемником на шахматном троне.

«На вздор и шалости ты хват…»

Камер-юнкерские дела Пушкина дают повод вспомнить об одной семье, оставившей в петербургской истории свой след. Как-то раз в письме поэт пренебрежительно отозвался о своем новом придворном звании, но, на беду, его письмо попало в руки московского почт-директора Александра Булгакова. Тот вскрыл послание, затем переслал его Бенкендорфу, а от того «крамола» попала в руки царю. Гнев самодержца был велик, но еще сильнее негодовал Пушкин, возмущенный перлюстрацией частной переписки. «Негодяй Булгаков», – клеймил он виновника этой истории.

В пушкинские годы были известны двое Булгаковых: Александр, с которым Пушкин до истории с письмом не раз встречался, и Константин, брат Александра, тоже ведавший почтовыми делами – сначала в Москве, а затем в Петербурге.

Чуть позже Петербургу стал широко известен еще один Константин Булгаков, сын Александра, – быть может, самая яркая личность из всей семьи.

Младший Булгаков был гвардейским прапорщиком, писал музыку, но имя себе составил не на военном и не на музыкальном поприще. Еще Лермонтов, учившийся вместе с Константином Александровичем в Московском благородном пансионе, дал ему такую стихотворную характеристику:

На вздор и шалости ты хват

И мастер на безделки.

И, шутовской надев наряд,

Ты был в своей тарелке;

За службу долгую и труд

Авось наместо класса

Тебе, мой друг, по смерть дадут

Чин и мундир паяса.

Впрочем, в ту ученическую пору Булгаков сумел отличиться и с иной стороны. Однажды пансион неожиданно посетил император Николай I, причем случилось это во время перемены.

Как вспоминает мемуарист, император «вдруг предстал в коридоре среди бушевавшей толпы ребятишек. Можно представить себе, какое впечатление произвела эта вольница на самодержца, привыкшего к чинному натянутому строю петербургских военно-учебных заведений. С своей же стороны толпа не обратила никакого внимания на появление величественной фигуры императора, который прошел вдоль всего коридора среди бушующей массы, никем не узнанный, – и, наконец, вошел в наш класс, где многие из учеников уже сидели на своих местах в ожидании начала урока. Тут произошла весьма комическая сцена: единственный из всех воспитанников пансиона, видавший государя в Царском селе, – Булгаков узнал его и, встав с места, громко приветствовал: „Здравия желаю вашему величеству!” – Все другие крайне изумились такой выходке товарища; сидевшие рядом с ним даже выразили вслух негодование на такое неуместное приветствие вошедшему „генералу”… Император, возвратившись в зал, излил весь свой гнев и на начальство наше, и на нас с такою грозною энергией, какой нам никогда и не снилось. Пригрозив нам, он вышел и уехал».

Портрет М. Ю. Лермонтова.

Акварель А. И. Кл юн дера

Неудивительно, что сотоварищи Булгакова приняли его приветствие за шутливую выходку: именно шалости создали Константину Александровичу репутацию. Он и потом мог с вместе с друзьями перевернуть будку, в которой находился спящий будочник – причем перевернуть так, чтобы дверь оказалась внизу и выйти из будки без посторонней помощи было нельзя. Ухлестывая за юными актрисами, тайком влезал в их кареты – хотя туда не пускали никого из посторонних, не говоря уж о галантных гвардейцах. Устраивал кутежи на гауптвахте, частым гостем которой был.

А одной из его выходок начало положил Николай I: он заметил, будто бы офицеры гвардии стали носить слишком короткие сюртуки. Командующий гвардией великий князь Михаил Павлович отдал приказ о новой длине сюртуков, причем за норму был принят один только высокий рост.

Портные, поняв ошибку, стали шить сюртуки разной длины, соответственно росту заказчика. Но Булгаков, чей рост был заметно ниже среднего, потребовал от портного сшить сюртук в точном соответствии с приказом. В новом одеянии он и вышел погулять по Невскому проспекту, вызывая смех окружающих. Повстречавшийся великий князь приказал ему было отправляться на гауптвахту, но Булгаков был наготове: достал из кармана приказ и убедил Михаила Павловича в своей правоте. Посмеявшись, князь освободил Булгакова от наказания и распорядился дополнить приказ тремя нормами длины.

Пожалуйте на чай!

На углу большого дома № 66, выходящего к Аничкову мосту, находится аптека. Это знаменитая Аничковская аптека – старейшая и многие годы крупнейшая в Петербурге. В дом на углу Невского и Фонтанки она переехала еще в начале XIX века и с той поры очень долго не уступала своего положения. В 1871 году, например, ее оборот составил 121 750 рецептов, тогда как результат ближайшего преследователя – аптеки на Невском, 28, – был вдвое меньше!

В «Сказе о тульском Косом Левше и стальной блохе» Аничковская аптека неожиданно всплывает на свет. Император Николай Павлович, нашедший в одной из дворцовых шкатулок непонятную блоху, решает вызвать специалиста.

«Позвали от Аничкина моста из противной аптеки химика, который на самых мелких весах яды взвешивал, и ему показали, а тот сейчас взял блоху, положил на язык и говорит: „Чувствую хлад, как от крепкого металла”. А потом зубом ее слегка помял и объявил:

– Как вам угодно, а это не настоящая блоха, а нимфозория, и она сотворена из металла, и работа эта не наша, не русская.

Государь велел сейчас разузнать: откуда это и что такое означает?»

Дом № 66. Фото начала 1900-х гг.

Дальнейшее действие повести известно; добавим лишь, что «противная» в этой цитате значит «противоположная», – ведь Николай Павлович жил тогда в Аничковом дворце.

Аничковская аптека не раз еще становилась местом действия литературных произведений: известны несколько водевилей, герои которых оказываются в ней. Стоит, правда, уточнить: если сейчас аптека находится на первом этаже дома, то в XIX столетии она занимала второй этаж. И вход в нее был не с угла, а со стороны Невского (это можно увидеть хотя бы на знаменитой «Панораме Невского проспекта», нарисованной в пушкинские годы Василием Садовниковым).

На этой панораме можно увидеть и еще одну достопримечательность тогдашнего дома – лавку «китайских чаев» купца Белкова. Это был первый чайный магазин города! До Белкова чаем торговали только в лавках Гостиного двора, да и популярность чая была в столице невелика. Только в пушкинское время этот напиток вошел в моду. И в какую моду! Не случайно один иностранец заметил тогда, что у нас «издерживается ужасное количество чаю». Тут-то и подоспел купец Белков со своей инициативой, а за ним поспешили другие его коллеги. На садовниковской панораме можно насчитать уже добрый десяток чайных магазинов, не считая гостинодворских.

Дом № 66 был капитально перестроен в середине XIX века. Тогда он превратился в доходный, с меблированными комнатами и многочисленными постояльцами. А в феврале 1881 года на квартире одного из таких постояльцев, революционера Михаила Тригони, был арестован лидер «Народной воли» Андрей Желябов. Его взяли под стражу как раз накануне намеченного покушения на Александра П. Желябова заменила Софья Перовская; под ее руководством император и был убит…

И еще одна примечательная страничка истории. В начале XX столетия в первом этаже этого дома помещался крупный книжный магазин Попова, и именно сюда отдал Осип Мандельштам весь тираж своей первой книжки «Камень». Как вспоминал его младший брат Евгений, «время от времени брат посылал меня узнавать, сколько продано экземпляров, и когда я сообщил, что раскуплено уже сорок две книжки, дома это было воспринято как праздник».

Настоящее признание Осипа Мандельштама было уже не за горами…

Слон был водкой недоволен…

Караванная улица, выходящая к Невскому за домом № 66, самим своим названием напоминает: в годы царствования Анны Иоанновны неподалеку отсюда находился Слоновый двор. Там обитали слоны, подаренные персидским шахом Надиром российскому двору, а с ними жили и погонщики, звавшие свои постройки караван-сараем.

Петербуржцы видели столь диковинных животных уже в третий раз. Первый слон был прислан еще Петру Великому тогдашним шахом Хуссейном. Гулять животное водили на Невский, и вокруг слона собирались толпы горожан: «известно, что слоны в диковинку у нас». Вели себя петербуржцы шумно: смеялись, бранились, даже кидали в слона камни, следствием чего стал указ о «неучинении помешательства слоновщику в провожании слона».

Петровский слон вообще был окружен заботой властей; его годовой рацион составлял, ни много ни мало, «пшена соропчинского – 250 пудов, масла коровья – 48 пудов, патоки – тож, калачей – по 60 на день, сена – 1600 пудов, соли – 8 пудов, свечь – 2500, вина простого – 315 ведер, ренского – 315 бутылок».

Потом, правда, вскрылось, что «вино простое» (водку) употреблял по большей части слоновщик Гаврила Бабаецов. Служителя допросили; он сознался лишь, что «вина простого 4 ведра с полведром оное вино сам пил и солдатам давал за работу». Но вряд ли то был единичный случай: слона, судя по всему, объедали постоянно. Так что он не выдержал и уже через три года помер.

Вскоре персы подарили Петру Великому еще одного слона. А при Анне Иоанновне шах Надир сделал монархине поистине царский подарок: сначала одного, а через несколько лет целых 14 слонов! Для них-то и был построен Слоновый двор у Фонтанки – большой, со специальным спуском к реке «всем слонам ради купания». Этим слонам тоже был положен изрядный рацион, хотя и другой, чем первому слону: сухой тростник вместо сена, рис, сахар, мука, а также «корицы, кордамону, мушкатных орехов – по 7 фунтов 58 золотников каждого сорта, шафрану – 1 фунт 68 золотников». Не обошлось и без спиртных напитков: в год на одного слона приходилось 40 ведер виноградного вина и 60 ведер водки.

Последний напиток слоны употребляли особенно разборчиво: слоновщик Ассатий подал даже жалобу начальству, что-де «к удовольствию слона водка неудобна, понеже явилась с пригарью и не крепка». Как сам Ассатий прознал о недостатках водки, документы умалчивают.

Слоны жили у Фонтанки до времен Елизаветы Петровны, которая распорядилась перевести их подальше от строящегося Аничкова дворца – туда, где мы уже были, в район нынешней площади Восстания…

Прежде чем перейти Караванную, сделаем по ней несколько шагов: на этой улице вполне достоин внимания дом № 26, второй от Невского. В пушкинские времена здание выглядело заметно скромнее, принадлежало графине Гурьевой, и здесь какое-то время жил ее зять граф Карл Васильевич Нессельроде, управлявший иностранным ведомством России. В этот дом к графу являлись зарубежные дипломаты, прибывавшие в Петербург.

Видели они примерно ту же картину, какую запечатлел французский дипломат граф Рейзет:

«Мы были вместе с генералом на большом официальном обеде у графа Нессельроде.

Его приемные комнаты, стены которых увешаны старинными картинами итальянской школы, были великолепны, тонкий обед был прекрасно сервирован. Шесть метрдотелей в коричневых сюртуках французского по

кроя со стального цвета пуговицами, в белых атласных жилетах и больших жабо, при шпаге, руководили лакеями, одетыми в пунцовых ливреях. В большом красном зале, против среднего окна, стояла огромная фарфоровая ваза, подаренная графу Нессельроде королем прусским».

И о самом канцлере:

«Канцлер был старичок небольшого роста, очень живой и веселый, в сущности, очень эгоистичный… Он был весьма воздержан, хотя любил хорошо поесть; до обеда, который был всегда весьма изысканный, он ничего не ел, только выпивал поутру и в три часа дня по рюмке малаги с бисквитом. Он сам заказывал обед и знал, из чего делается каждое кушанье…»

Вообще же о Нессельроде писали и пишут разное. Порицают его не только за эгоизм – именуют иногда даже международным авантюристом, воплощением бездарности, льстецом и интриганом.

Спору нет – Нессельроде не отличался выдающимися талантами. Был космополитом и не стеснялся признавать: «Мне нет дела до России, я служу государю». Но государю он служил преданно. Современники восхищались его умением «никогда не действовать слишком поспешно» и уверяли, что он вполне «заслужил имя искусного дипломата».

К. В. Нессельроде

Дом у Невского – свидетель одного из дипломатических свершений Карла Васильевича. В 1824 году здесь собралась дипломатическая конференция России и Северо-Американских Соединенных Штатов, в ходе которой была определена граница между странами на севере американского континента. Иными словами, граница Аляски.

Увы, через 43 года договор этот потерял смысл: правительство продало Аляску Америке. Но Нессельроде к этому времени не было во главе российской дипломатии. Он руководил ею до 1856 года, когда неудачный ход Крымской войны заставил его уйти в отставку. Канцлеру было тогда 76 лет!

Как заработать миллион

«Магазин шоколадной и бисквитной фабрики „Георг Ландрин”… предлагает почтеннейшей публике обратить внимание на громадный и изящный выбор картонажей, шоколадных и других яиц, букетов из сахара, на самый шоколад, конфеты и бисквиты всевозможных сортов».

Заманчивое предложение! Те петербуржцы, которые были готовы откликнуться на рекламу, приглашались направить свои стопы на Невский, 64: именно здесь помещался крупнейший из фирменных магазинов фабрики Ландрина.

Вообще в истории дома № 64 оставили след сразу три выходца из низов. И все они сумели добиться вершин в своем деле. Первым из этой троицы был Георг Ландрин.

Он прибыл в Петербург из Ревеля. Поработал учеником у кондитера Беранже, совладельца знаменитой лавки Вольфа и Беранже (к которой мы еще подойдем), стал там приказчиком. А потом решил создать свое дело.

Увы, самостоятельная жизнь оказалась неожиданно тяжела: «много в это время он видел нужды и горя». Ничто не приносило успеха, деньги иссякали. Наконец Георг надумал варить из сахара и соков леденцы; сам варил их, сам разносил и продавал из-под полы в Гостином дворе.

Дом № 64. Фото 1900-х гг.

Эти-то леденцы от Ландрина и пришлись покупателям по вкусу. И дело мало-помалу пошло в рост. У кондитера появилась фабрика, которая поставила производство леденцов на промышленную основу. Эффект был сокрушительный: «с 1856 года привоз леденцов из-за границы почти прекратился». А в русском языке появилось слово «монпансье»: его принес нам именно Ландрин…

Дальше была уже обычная судьба благополучного промышленника. Ландрин расширял производство, начал делать шоколад, получил звание «поставщика Императорского двора». Мечтал делать бисквиты, но не успел – помешала ранняя смерть. Впрочем, крупное дело без присмотра не останется: за работу взялась вдова Ландрина и запустила-таки бисквиты в производство. Так и получился у фирмы полный кондитерский ассортимент!

Между прочим, Владимир Гиляровский в известной своей книге «Москва и москвичи» рассказывает иную историю успеха Ландрина, ничего общего с реальной не имеющую. Якобы Ландрин был русским, и звали его Федором, и работал он поначалу в московской кондитерской Елисеева.

Но пора уже вспомнить еще об одном выходце из низов. Александр Осипович Дранков происходил из провинциальной еврейской семьи, но в столице сумел пробиться быстро: стал модным столичным фотографом, парламентским фотокорреспондентом европейских газет. Но это была лишь прелюдия. Узнав о рождении кино, Дранков решил отдать все силы новому искусству. Как вспоминал его знакомый, «человек он был очень оборотистый… Он очень хорошо понимал, из какого куска дерьма можно сделать миллион».

Миллион Дранков сделал быстро, потому что поспевал быть первым. Первым в России снял игровой фильм – на сюжет народной песни «Из-за острова на стрежень». Первым показал кино царской семье. Первым снял на кинопленку Льва Толстого. Есть, кстати, примечательная легенда о том, как Лев Николаевич долго отказывался от съемок и как его переубедил Дранков. Со своим аппаратом он спрятался в дощатом туалете Ясной Поляны и приготовился снимать гуляющего Толстого через щель в досках. Действительность превзошла ожидания: появившийся граф направился прямиком в сортир. Правда, попасть туда не смог, только зря дергал ручку двери. После этого Дранков показал свою запись Толстому и его домочадцам и под всеобщий хохот получил право снимать кинохронику…

На волне успеха Дранков открыл контору против Аничкова дворца, в доме № 64 по Невскому. «На этой конторе была вывеска гигантских размеров, такой вывески я в жизни не видел, и было написано „Акционерное общество А. О. Дранков и К°”…» В то благополучное время Александр Осипович вел себя по-барски и заложил, среди прочего, одну сомнительную кинотрадицию: «Все начинающие киноактрисы не должны были миновать его спальни (если можно так мягко выразиться). И каждая была в нем заинтересована, потому что мечтала стать королевой экрана… Это никогда не удавалось, так как Дранков, как правило, их не снимал».

Но уже скоро дела Дранкова пошли на спад. У него появились серьезные конкуренты, а сам Александр Осипович слишком много тратил денег, слишком беспорядочно вел дела. Впрочем, еще один раз удача ему все-таки улыбнулась: шестисерийная картина «Сонька – Золотая Ручка» приобрела безумную популярность.

Революция поставила крест на кинокарьере Дранкова: он эмигрировал в Константинополь, где устраивал тараканьи бега, открыл собственный театр-кабаре – но так и не смог добиться серьезного успеха. А потом Александр Осипович очутился в США, где тоже пытался заняться кино, но безуспешно: там хватало своих пионеров. Остаток жизни он провел в Сан-Франциско, где вернулся к занятиям фотографией и никак не роскошествовал (хотя и есть легенда, будто он снова сумел стать миллионером).

Закрылся в революционные годы и магазин Ландрина на Невском, 64. На смену ему здесь появились два заведения, тесно связанные с еще одним выходцем из низов – Алексеем Максимовичем Горьким. Именно в этом доме издавалась созданная им легендарная газета «Новая жизнь». Выступала она против большевиков, печатала горьковские «Несвоевременные мысли» и другие весьма энергичные статьи. Вот только несколько фраз из нее за конец 1917 года:

«Ленин вождь… а потому он считает себя вправе проделать с русским народом жестокий опыт, заранее обреченный на неудачу»;

«Жизнь, во всей ее сложности, не ведома Ленину, он не знает народной массы, не жил с ней, но он – по книжкам – узнал, чем можно поднять эту массу на дыбы, чем – всего легче – разъярить ее инстинкты. Рабочий класс для Ленина то же, что для металлиста руда…»;

«Я особенно подозрительно, особенно недоверчиво отношусь к русскому человеку у власти – недавний раб, он становится самым разнузданным деспотом, как только приобретает возможность быть владыкой ближнего своего».

Немудрено, что после всех уничтожающих характеристик горьковская газета была закрыта. Самого Горького, правда, власти не тронули. Более того, позволили ему стать влиятельной фигурой в новой России. Именно благодаря этому на Невском, 64, было открыто знаменитое издательство «Всемирная литература», основанное при участии того же Горького и давшее в голодные революционные годы работу множеству писателей и переводчиков, включая Блока, Чуковского, Гумилева, Замятина и многих других…

Из жизни денежных мешков

Внушительный каменный дом № 62 по Невскому связан был в прошлом с деньгами. Большими деньгами! Даже в XIX веке, когда на месте этого солидного строения стоял небольшой особняк, жил в нем известный богач, внучатый племянник князя Потемкина-Таврического – тоже Потемкин, но граф.

Граф Сергей Павлович был в пушкинское время одним из самых горячих театралов обеих столиц и участвовал во всех проказах светской молодежи. Московское житье графа закончилось после одного театрального скандала, когда полиция посадила его под арест на «съезжую». Чтобы пребывание под стражей не было скучным, Потемкин велел доставить себе всю домашнюю обстановку и взялся устраивать пиры. Но как только его освободили из-под стражи, он покинул Москву и переехал в Петербург.

Память о хлебосольстве графа надолго сохранилась в Северной столице. Остался он и страстным поклонником театра: еще в середине XIX века его ежедневно видели в первом ряду кресел Александрийского театра. Благо ходить было ему недалеко – через Невский…

После смерти Потемкина дом сменил хозяев, а в конце девятнадцатого века здание перестроили для Северного банка. После некоторых перемен здесь поселился Русско-Азиатский банк – крупнейший в старой России. Мало того, что оборот его перед Первой мировой достигал громадной по тех временем суммы в 60 миллиардов рублей, в руках банка находилась большая часть нефтяных и военных предприятий России. Любопытно, что при всем этом (и вопреки названию) контролировали банк французские акционеры.

И все-таки повседневно управлял банком вовсе не француз – Алексей Путилов, однофамилец, но не родственник знаменитого создателя Путиловского завода. Своему главе и был обязан банк процветанием.

Об Алексее Ивановиче ходили легенды. Он был настоящим чудаком, целиком и полностью сосредоточенным на работе. В отличие от других банкиров не обращал внимания на свой внешний вид (носил старый сюртук), не увлекался театром, азартными играми, женщинами. Вообще не любил развлечения. Зато состоял членом правления девятнадцати крупных предприятий. И реформировал, в частности, Путиловский завод, превратив его в настоящего монстра артиллерийской промышленности. В годы Первой мировой это принесло заводу огромные прибыли.

У Путилова было чутье не только на деньги, но и на политические перемены. Еще весной 1915 года он предсказывал события 1917-го: «От буржуазной революции мы тотчас перейдем к революции рабочей, а немного спустя к революции крестьянской. Тогда начнется ужасная анархия, бесконечная анархия… Мы увидим вновь времена Пугачева, а может быть и еще худшие…»

Приход большевиков к власти оправдал предчувствия Алексея Ивановича. За день до наступления 1918 года Совнарком национализировал все его имущество.

Отошел к новому государству и Русско-Азиатский банк – с одним, правда, существенным исключением: парижское его отделение осталось в целости и сохранности. Это отделение Путилов и возглавил – и провел во Франции остаток своей жизни, помогая белогвардейцам и несказанно жалея о старой России.

Двойник

Эта история случилась в середине 1840-х годов с князем Петром Андреевичем Вяземским, другом Пушкина, поэтом и камергером двора.

«Однажды я ночью возвращался в свою квартиру на Невском проспекте у Аничкова моста и увидел яркий свет в окнах своего кабинета. Не зная, отчего он тут, вхожу в дом и спрашиваю своего слугу: „Кто в моем кабинете?” Слуга сказал мне: „Там нет никого” – и подал мне ключ от этой комнаты. Я отпер кабинет, вошел туда и увидел, что в глубине этой комнаты сидит задом какой-то человек и что-то пишет. Я подошел к нему и, из-за плеча его, прочитал написанное, громко крикнул, схватился за грудь свою и упал без чувств; когда же очнулся, уже не видел писавшего, а написанное им взял, скрыл и до сей поры таю, а перед смертью прикажу положить со мной в гроб и могилу эту тайну мою. Кажется, я видел самого себя пишущего».

Мистический случай произошел с Вяземским в доме № 60 по Невскому проспекту, принадлежавшем в ту пору княгине Голицыной. Раз уж мы вспомнили о двойниках, то прибавим заодно, что и в «Двойнике» Достоевского господин Голядкин встречается со своим двойником на Невском – в одном из ресторанов. «В дверях, которые, между прочим, герой наш принимал доселе за зеркало, стоял один человечек, стоял он, стоял сам господин Голядкин – не старый господин Голядкин, не герой нашей повести, а другой господин Голядкин, новый господин Голядкин».

П. А. Вяземский

История дома № 60 небогата яркими событиями; помимо происшествия с Вяземским можно вспомнить лишь одно: на исходе 1913 года во дворе его открылся 800-местный кинотеатр «Пикадилли» – «первый в России по удобству, роскоши отделки синематеатр».

Дом № 60. Фото 1900-х гг.

Дом № 60. Фото 2003 г.

Владимир Набоков бывал в этом кинотеатре через год с небольшим после его открытия. Обширная, но весьма красочная цитата из его мемуаров достойна того, чтобы привести ее почти полностью:

«Под вечер мы часто скрывались в последний ряд одного из кинематографов на Невском, „Пикадилли” или „Паризиана”. Фильмовая техника несомненно шла вперед. Уже тогда, в 1915-м году, были попытки усовершенствовать иллюзию внесением красок и звуков: морские волны, окрашенные в нездоровый синий цвет, бежали и разбивались об ультрамариновую скалу… специальная машина занималась звукоподражанием, издавая шипенье, которое почему-то никогда не могло остановиться одновременно с морской картиной, а всегда продолжалось еще две-три секунды, когда уже мигала следующая: бодренькие похороны под дождем в Париже или хилые оборванные военнопленные с подчеркнуто нарядными нашими молодцами, захватившими их. Довольно часто почему-то названием боевика служила целая цитата, вроде „Отцвели уж давно хризантемы в саду” или „И сердцем как куклой играя, он сердце как куклу разбил”, или еще „Не подходите к ней с вопросами” (причем начиналось с того, что двое слишком любознательных интеллигентов с накладными бородками вдруг вскакивали со скамьи на бульваре, имени Достоевского скорее чем Блока, и, жестикулируя, теснили какую-то испуганную даму, подходя к ней, значит, с вопросами). В те годы у звезд женского пола были низкие лобики, роскошные брови, размашисто подведенные глаза…»

Набоковский комментарий к старому немому кино можно пояснить и дополнить. Репертуар кинотеатров строился тогда примерно по одной схеме. В качестве познавательной части – документальный киножурнал. Гвоздь программы – «боевик», только не в нынешнем, а в былом понимании этого слова: художественный фильм, способный дать хорошие сборы. Пожалуй, чаще всего «боевиками» становились мелодрамы. А владельцы кинематографов анонсировали: «Редко драматические моменты и художественная игра артистов невольно заставляют зрителя с напряженным вниманием следить не отрываясь за всеми моментами». Яснее не бывает.

Несмотря на машины для «звукоподражания», кинотеатры и тогда, и позже не могли обойтись без таперов – пианистов-иллюстраторов. Большие кинотеатры (и «Пикадилли» в их числе) нанимали даже оркестры, приглашали хороших дирижеров. В «Пикадилли» однажды дирижировал ректор консерватории Александр Глазунов.

Кинематограф «Паризиана»

Кинематограф «Пикадилли». Фото 1910-х гг.

Зрительный зал кинематографа «Пикадилли». Фото 1910-х гг.

В 1920-е годы довелось поработать в «Пикадилли» и студенту консерватории Дмитрию Шостаковичу: он играл в здешнем оркестре, подбирал для него музыку. Молодой композитор бедствовал тогда после смерти отца, а потому подрабатывал не только в «Пикадилли», но и в других кинотеатрах Петрограда – где оркестрантом, а где и тапером. Не обходилось без казусов: случалось, что его импровизации звучали столь авангардно, что отвлекали зрителей от экрана, и это вызывало недовольство кинодельцов…

Кинотеатр работает в доме № 60 и сегодня, только уже под названием «Аврора», полученным аккурат в 15-ю годовщину Октябрьской революции.

Красивый вид, ужасная смерть

Гостиниц и меблированных комнат на Невском проспекте всегда было в избытке. Отель «Бель-Вю», принадлежавший купцу Юлию Ломачу и помещавшийся в доме № 58 по Невскому проспекту, принадлежал к числу достаточно известных. Считался он заведением вполне изысканным, отчасти даже роскошным, тем более что и вид из окон заведения открывался замечательный – прямо на Александринский театр. В полном смысле слова Belle Vue (по-французски – красивый вид)!

Именно в этой гостинице случилось событие, долгое время обсуждавшееся всей петербургской прессой.

Начать можно традиционно: в полдень 19 сентября 1873 года в гостиницу «Бель-Вю» прибыл новый постоялец. Снял он номер на несколько дней, затем отправился в город, к вечеру вернулся, но уже не один – с дамой, которую называл своей женой.

А около полуночи в номере этого постояльца грянули выстрелы – ив коридор выскочила его окровавленная, тяжело раненная спутница. Коридорные поспешили на помощь, отвели даму обратно в номер и обнаружили там застрелившегося мужчину. Вызвали полицию. Дама была еще в сознании. Тут только и выяснилось, кто были постояльцы. Он – 40-летний холостяк, кандидат права Тимофей Комаров. Она – 33-летняя Анна Суворина, жена знаменитого журналиста Алексея Суворина и мать пятерых детей, самому младшему из которых было 4 месяца.

Дом № 58. Фото 1910-х гг.

Раненую отправили в Мариинскую больницу, но по дороге она умерла. Началось следствие. Начали свое расследование и журналисты, особенно из популярных «желтых» газет, которых и тогда в столице хватало. Внешние обстоятельства драмы выглядели вполне благопристойно: Комаров был другом семьи Сувориных и собирался отбыть надолго в Европу, в связи с чем решил устроить прощальный ужин. Алексей Сергеевич на этот ужин тоже собирался, но его задержали газетные дела. А когда он освободился, было уже поздно…

Такая версия, однако, устроила не всех, тем более что она никак не объясняла причины выстрелов. Проницательные умы предположили другое: между двумя погибшими была любовная связь. Энергичная газета «Новости» не преминула отдать этой версии должное: «Как сказал нам владелец гостиницы Бель-вю, г. Ломач, в нумере, который был занят г. Комаровым, в момент убийства все было в совершенном порядке и постели не тронуты». Вроде бы и опровержение дано, но и намек уж больно прозрачный.

Любовная версия, кажется, и утвердилась в качестве основной. А взволнованная пресса не ограничилась подробностями самого происшествия, но и ударилась в обобщения. Особенно долго рассуждали журналисты о самоубийствах: «Самоубийства у нас в последние годы – точно холера, забравшаяся в гнилое место, нарочно устроенное для ее постоянной поддержки».

Отдал дань этой теме и Алексей Суворин. Только не сразу, а через год, когда снова вернулся к активной работе журналиста.

Что же до дома № 58, то нынешний свой облик он приобрел позже – в самом конце XIX столетия, когда попал в руки Международного коммерческого банка.

Сад, в котором пела Шульженко

Сад Отдыха. Это простое название было знакомо не одному поколению ленинградцев: именно так четыре десятилетия именовался сад Аничкова дворца.

До революции этот сад служил только членам царской фамилии и их окружению. Александр II, например, любил прогуляться здесь по утрам со своей собакой и приезжал сюда даже из Зимнего дворца. Лишь иногда допускали в сад посторонних – как правило, «детей, сопровождаемых взрослыми». Разумеется, детей из приличных семейств.

Прочим детям сад стал доступен только с победой революции. В августе 1917 года Городская дума постановила принять его в ведение города – с тем как раз условием, что сад будет предоставлен «только для посещения детей».

Благое намерение! Только вот детский свой «профиль» сад сохранял недолго. Причиной тому стало… сложное экономическое положение питерской филармонии.

Открытая в 1921 году, петроградская филармония терпела поначалу серьезные убытки. Государство помочь деньгами не могло: само было небогато. Выйти из тупика помог сад. Его предоставили филармонии для эксплуатации – чтобы она могла устраивать тут летние концерты и пополнять тем свой бюджет.

Филармония взялась за дело рьяно. В первый свой садовый сезон, летом 1923 года, она устроила тут 42 концерта. Участвовали в них упомянутый недавно Александр Глазунов, популярный тенор Николай Печковский, другие звезды музыкального Ленинграда.

На следующее лето филармония не только провела новые концерты, но и возвела в саду крытый театр на 1300 мест, чтобы доходы меньше зависели от превратностей погоды. А дабы прибыль была еще стабильнее, решено было допустить в сад эстраду, а большой театр сдать в аренду «Музыкальной комедии».

Так начал свою жизнь Сад Отдыха.

Из этого же самого времени – забавная деталь, подмеченная тогда журналом «Жизнь Искусства»: «На афише одного из концертов в Саду Отдыха было напечатано: Соло на апельсиновом рожке исполнит такой-то. Очевидно, речь шла об английском рожке». Опечатка вовсе не случайна: именно весной 1924-го впервые после революции апельсины заполонили город. «Теперь все едят апельсины, – писала вечерняя „Красная газета”. – И едят их многие из тех, кто до сегодня никогда их не пробовал…»

Со временем популярность Сада Отдыха только возрастала. Публика встречала здесь «звезд» не только классической музыки, но и эстрады. Летом 1930 года, например, в Саду выступали Исаак Дунаевский (дирижировал оркестром), Клавдия Шульженко (с «жанровыми песнями»), Александр Менакер (с «теа-фельетоном»). В том же году тут впервые предстал перед ленинградской публикой прославленный кукловод Сергей Образцов.

Кто еще выступал в Саду Отдыха – не только в 1930-м, но и в другие годы? Любовь Дельмас, знаменитая блоковская «Кармен», молодой Аркадий Райкин, Леонид Утесов – и соло, и со своим оркестром.

Рождение Дворца пионеров Сад Отдыха пережил благополучно. Был найден компромисс: днем в летнем театре шли детские концерты, а летними вечерами – представления для взрослых. Устраивались в Саду и народные празднества – карнавалы, гуляния…

Лишь война заставила Сад Отдыха смолкнуть. Но после нее снова были концерты.

А в 1967 году (в год 50-летия Октября) Ленгорисполком решил-таки окончательно отдать сад детям. Так Сад Отдыха перестал существовать.

Предпр и имчивые супруги

Миновав сад Аничкова дворца, мы выходим на площадь Островского. Здесь есть на что бросить взгляд! В глубине площади стоит Александринский театр, в центре – Екатерининский сквер с памятником Екатерине II, а справа – здания Публичной библиотеки. Все достопримечательности достойны отдельных рассказов, а значит, на площади нам придется задержаться.

Очередной наш экскурс в прошлое начнем с цитаты. «В тусклый туманный октябрьский день 1845 года к скверу подъехала маленькая избушка на колесах, и из нее выскочила не старая-престарая баба-яга, а хорошенькая молодая голландка в национальном костюме. На избушке, которая остановилась посреди сквера, было написано большими буквами: «Голландские вафли», и молоденькая голландка стала печь эти вафли и предлагала их «скушать», приветливо улыбаясь. Эта затея пришлась по вкусу петербуржцам, и хорошенькая голландка Софья Тер-Реген, уроженка города Гроннинген в Голландии, торговала очень бойко, так что, по словам газеты того времени, с утра до вечера перед фургоном стояли экипажи, а в домик было трудно пробраться».

Так сообщает историк Петр Николаевич Столпянский. Сам он с голландкой знаком не был, а потому описывал ее внешность со слов современников. Скажем, чиновника Бутурлина, назвавшего Софью «весьма представительной и даже величавой» особой с руками «алебастровой белизны». Или другого петербуржца, который энергично написал: «прекрасная, преаппетитная баба!» Только вот нюанс: величавая и аппетитная дама не обязательно является хорошенькой. Это, как говорят в Одессе, две большие разницы.

Единственная сохранившаяся фотография Софьи со словом «красота» никак не сопоставима. Конечно, снимок сделан был в преклонные ее годы, но все ж таки следы былой красоты сохраниться могли. Однако не сохранились. Единственное, что видно – это что голландка и вправду была дамой представительной, статной.

Впрочем, довольно о внешних данных. Была или нет Софья Тер-Реген красавицей, на современников она произвела выгодное впечатление. В том числе на немца Юлиуса Гебгардта – купца 2-й гильдии, представлявшегося иногда еще и доктором зоологии.

Карьера Гебгардта до встречи с молодой голландкой была блистательна. Прославился он в России в качестве антрепренера Юлии Пастраны, знаменитой бородатой женщины. Лицо Юлии, сплошь поросшее густой шерстью, напоминало обезьянье, и охочая до диковин публика с восторгом созерцала это чудо природы. Роли «вожатого» бородатой дамы показалось, видимо, Гебгардту мало: он стал ее любовником. На беду, при родах Юлия умерла, а расстроенный Юлиус отдал ее тело (и тело мертворожденного своего ребенка) в один из московских музеев.

Софья Гебгардт. Гравюра по фотографии 1880-х гг.

Неудача его не сломила. Шагом к новым свершениям стал брак с предприимчивой Софьей Тер-Реген. Теперь у них была одна общая карьера, и весьма успешная: чуть ли не каждый год супруги Гебгардты предлагали веселящимся петербуржцам что-нибудь новенькое. То театр, то танцклассы, манеж для верховой езды, то «анатомический музей».

А когда был выстроен на Невском роскошный Пассаж, Гебгардты открыли там небольшой зверинец – тот самый, который запечатлен в юмористическом рассказе Достоевского «Крокодил»:

«Вступив в небольшую комнату, мы заметили, что в ней кроме крокодила заключаются еще попугаи из иностранной породы какаду и, сверх того, группа обезьян в особом шкафу в углублении. У самого же входа, у левой стены, стоял большой жестяной ящик в виде как бы ванны, накрытый крепкою железною сеткой, а на дне его было на вершок воды. В этой-то мелководной луже сохранялся огромнейший крокодил, лежавший, как бревно, совершенно без движения и, видимо, лишившийся всех своих способностей от нашего сырого и негостеприимного для иностранцев климата».

Этот свой рассказ Достоевский не завершил, но вообще-то действие его было весьма драматическое: крокодил проглотил одного из посетителей…

После зверинца в Пассаже Гебгардты решили поставить дело на широкую ногу и открыть в столице России большой зоопарк. Власти пошли навстречу: в Александровском парке у Невы супругам был бесплатно выделен участок, его обнесли забором – и стройка понеслась вперед. По слухам, с бесплатным участком особенно помог один из великих князей, который состоял с Софьей в связи. Некоторые кивали и на благосклонность императора Александра II: случайно ли он подарил новому зоопарку аж двух слонов?

Летом 1865 года заведение открылось. Пресса изливала восторги: «Все очень красиво и мило устроено, очень красивые и прочные домики для гусей, козлов, львов… У всех на дому есть подпись – кто тут живет. Нам понравился очень белый павлин и еще другой с ужасно длинным хвостом». В новый зоопарк переехал знаменитый пассажный крокодил. Потом Гебгардты купили медведей, тигров, львов, броненосца и многих других животных, устроили молочную ферму с буфетом, возвели эстраду для оркестра. Словом, сделали все для привлечения публики.

Благополучие? Однако шесть лет спустя Софью ждало серьезное испытание: отправившись за животными в Германию, Юлиус подхватил холеру и умер. 60-летняя вдова горевала сильно. Но недолго. Брак с немцем Эрнестом Ростом, который был моложе ее ровно вдвое, вернул Софье покой. К тому же новый муж оказался вполне предприимчив и окончательно превратил зоопарк в процветающее заведение – не только зоологическое, но и развлекательное, с ресторанами, представлениями и выставками.

«В настоящее время зоологическая сторона этого увеселительного места как-то сама собой отошла в сторону… На открытой сцене здесь найдешь чего душеньке угодно. И японцы с веерами, и геркулесы, перебрасывающиеся слонами как резиновыми мячиками, и страшно зубастый человек. Боже сохрани, дать такие зубы теще! Но особенно увлекательны мимико-комические представления с колоссальными мордобитиями… Публика здесь избело серая. Гул лущимых „семячек” не смолкает. „Этими дамами” – хоть пруд пруди. Буфет торгует шибко». Так писал о зоопарке Гебгардт-Роста популярный в XIX веке юмористический журнал «Стрекоза».

До самой кончины Софья Гебгардт в согласии с Ростом управляла зоопарком. И несмотря на развлекательный уклон, не стоит забывать: именно в их заведении жители столицы впервые увидели жирафа, орангутана, шимпанзе и муравьеда.

Встретимся у Катьки

Памятник Екатерине II – особенный во многих отношениях. Единственный в старом Петербурге памятник монархине (монархи не в счет). Единственный, где первое лицо государства окружено своими многочисленными подданными. Один из немногих питерских монументов, не укрывавшихся в годы блокады.

Вот отрывок из воспоминаний писателя Льва Успенского:

«Памятник этот не был в начале войны обложен мешками с землей, не был убран в какую-нибудь траншею. „Фелица” в своей тяжелой порфире осталась стоять под снегами и ветрами, под бомбежками и обстрелами сорок первого, сорок второго, сорок третьего годов. С Алексеем Орловым, с Безбородко, с милоликой Дашковой, сим любезным президентом Академии наук, с полководцами Суворовым, Румянцевым и светлейшим Потемкиным. Она освещалась то безжалостной блокадной луной, то холодным светом „люстр”, которые немецкие разведчики подвешивали над городом перед бомбежками. И мы, блокадники, часто проходили у ее подножия. Из всех крупных скульптур Невского проспекта она единственная „не спустилась в убежище”.

Памятник императрице Екатерине II. С открытки начала XX в.

И это нравилось нам, блокадникам. Она жила вместе с нами».

…Вообще-то памятник Екатерине И хотели ставить еще в первые годы ее правления. Подобострастные сенаторы даже вынесли об этом особое решение, но «матушка» решительно наложила свое вето. Сочла, что время для монумента еще не пришло.

Да и в XIX столетии не все в судьбе памятника складывалось гладко. Вначале решили поставить бронзовую императрицу в Царском Селе – именно на этот случай молодой скульптор Михаил Микешин составил свой проект. Однако затем власти передумали: нашли более подходящим место перед Александринским театром. Пришлось Микешину переделывать проект. А потом переделывать еще и еще раз – у царского двора, у Академии художеств было множество ценных соображений, которые надлежало учесть.

Особые толки возникли вокруг списка екатерининских приближенных, коим дозволялось встать рядом с монархиней. Вначале спутников у царицы было пятеро – Державин, Григорий Орлов, Потемкин, Румянцев, Суворов. Потом Городская дума выдвинула кандидатуру Ивана Бецкого, создателя многих воспитательных заведений. Двору пришелся не по вкусу Григорий Орлов и его заменили братом – Алексеем Орловым-Чесменским (альковные заслуги того были не так велики, зато государственные – вполне ощутимы). Появились в окружении царицы и еще три персоны – Чичагов, Безбородко и Дашкова.

Десять с лишним лет длились обсуждения, дискуссии, переделки. Наконец, осенью 1873 года памятник открыли – торжественно, под гром салюта.

С этой самой поры Екатерининский сквер стал излюбленным местом встреч петербургской публики. Притом публики самой разной. Известно, что в начале XX века здесь была постоянно действующая «выставка продажной красоты», причем выставляли свою красоту особы как женского, так и мужского пола. Собирались здесь революционеры, назначали встречи обычные горожане…

Екатерининский сквер популярен и сегодня. Только зовут его обычно фамильярно – «Катькин садик». Так вот городской фольклор превратил императрицу Екатерину Великую в обычную Катьку.

Императорская драма

Александрийский театр. За 160 лет жизнь его изобиловала скандалами и шумными успехами, актерскими триумфами и провалами. Рассказать историю этого театра даже вкратце невозможно; напомним для начала, что строил его великий зодчий Карл Росси, и он же был создателем всей площади вокруг Александринки. Увы, замысел Росси не устоял перед натиском времени: прежде театр стоял в центре большой открытой площади, окруженный созвучными ему строениями, а позже здесь пышно разросся сквер, появились памятник Екатерине и громоздкие здания в «русском» стиле. Что осталось от первоначального ансамбля? Театр, здание Публичной библиотеки, Театральная улица за театром да два небольших павильона в саду Аничкова дворца, которые так и принято называть – павильонами Росси.

Для Росси строительство Александрийского театра было делом, полным волнений. На одном из этапов, например, возник спор о надежности металлических перекрытий, задуманных Карлом Ивановичем и инженером Кларком. Было устроено разбирательство, а взволнованный Росси давал письменные объяснения. Обещал, что «от упомянутой крыши не произойдет ни малейшего несчастья». И брал на себя всю ответственность: «В случае, когда бы в упомянутом здании от устройства металлических крыш произошло какое-нибудь несчастье, то в пример для других пусть тот же час повесят меня на одной из стропил театра». Но еще не скоро конструкциям Росси и Кларка был дан зеленый свет…

Вид с Невского проспекта на Александринский театр в 1870 году.

Рисунок из книги «Живописная Россия»

А когда Карл Иванович уже возвел театр, между ним и начальством случилась новая стычка. Накануне открытия Александринки театральная дирекция решила предоставить архитектору «безденежное кресло». Росси вознегодовал: «Как? Архитектору Модюи за возобновление Большого театра дали ложу, а мне – только кресло?! Не нужно мне кресла!» Об отказе доложили царю, который разрешил предоставить и Росси «по смерть его» персональную ложу во втором ярусе.

Спустя много лет, когда зодчий постарел и нуждался в деньгах, он обратился к дирекции театров с просьбой: взамен ложи выдать ему некоторую сумму. Чиновники отказались. Росси начал было сам, через посредника, продавать билеты в свою ложу, но власти это заметили и сделали зодчему строгое внушение. Более того, предупредили, что за такую торговлю ложу могут отобрать вовсе.

Пришлось Росси отказаться от приработка, который сулил быть неплохим. Билеты на ходовые спектакли Александринки разлетались ведь стремительно; не случайно у Гоголя можно найти такое красочное описание:

«Если вы будете гулять по Невскому проспекту в свежее морозное утро… зайдите в это время в сени Александрийского театра: вы будете поражены упорным терпением, с которым собравшийся народ осаждает грудью раздавателя билетов, высовывающего одну руку свою из окошка. Сколько толпится там лакеев всякого рода… Тут протираются и те чиновники, которым чистят сапоги кухарки и которым некого послать за билетом. Тут увидите, как прямо русский герой, потеряв наконец терпение, доходит, к необыкновенному изумлению, по плечам всей толпы к окошку и получает билет. Тогда только вы узнаете, в какой степени видна у нас любовь к театру».

Любовь к театру у нас и вправду была сильна. Тем более что императорская русская драма, размещавшаяся в Александринке, играла не только драматические, но и вполне комические спектакли, прежде всего водевили, которые были в большой моде. И хотя великосветские зрители предпочитали спектакли французской труппы, игравшей в Михайловском театре, была и в Александринке своя преданная публика, прежде всего купцы, средней руки чиновники. Но и другие горожане тоже, от писарей до камергеров двора.

Захаживали в этот театр и августейшие зрители, чаще всего в дни премьер. Николай I, например, смотрел здесь гоголевского «Ревизора» и остался весьма доволен. А после спектаклей Николай Павлович любил пройти в закулисье Александринки – и некоторые подробности этих его визитов запечатлел хронописец питерских театров Александр Вольф. Одна из историй связана с замечательным артистом Александринки Александром Мартыновым.

Портрет К. И. Росси.

Художник Б. Митуар. До 1830 г.

«Покойный Государь, – повествует Вольф, – любил Мартынова и заставлял его иногда представлять кого-нибудь из известных лиц. Один раз Государь потребовал, чтобы Александр Евстафьевич Его самого представил. Тот долго отнекивался, но наконец принял обычную позу Государя, заложил большой палец правой руки за нижнюю пуговицу и громким голосом сказал стоявшему тут Министру Двора:

„Волконский, дать Мартынову тысячу рублей из Кабинета за его ревностно-усердную службу”. Эффект вышел поразительный! Все присутствующие переглянулись, не зная, как Государь примет эту выходку, но Его Величество рассмеялся и, обращаясь к князю Волконскому, изволил сказать: „Исполнить в точности мое приказание, переданное тебе Мартыновым”».

Таких «исторических анекдотов» тиражировалось прежде немало. Все они были добродушны, даже умильны: укрепляли любовь к монарху, показывая, как он прост в общении. Хотя доля правды в этих анекдотах не особенно велика: не случайно в точности такой же поступок приписывали другому корифею Александрийского театра – Василию Каратыгину.

Отец России

Император Николай Павлович удостоился отчего-то небывалого числа «исторических анекдотов», в чем превзошел и своего великого пращура Петра Первого. И раз уж мы вспомнили один из таких анекдотов, расскажем заодно и другие, с театром не связанные.

«Прогуливаясь раз по Невскому, император встречает студента, одетого не по форме и возвращавшегося, как оказалось потом, с попойки. Шинель он накинул на плечи, шляпу ухарски сдвинул на затылок… Заметив столь неприятные ему признаки неряшливости, суровый государь остановил студента с вопросом:

– На кого ты похож?!

Студент же, с перепою не поняв сделанного ему вопроса, ответил робко:

– На маменьку!»

Другая история:

«На одной из гауптвахт Петербурга содержались за проступки два офицера: гвардеец и моряк. Первый из них, договорившись с караулом (где был его приятель), сбежал на несколько часов домой, а моряк остался в заключении. Недовольный и обиженный, он сделал донос об отпуске арестанта. Гвардейца и его приятеля предали военному суду, который приговорил их к разжалованию в солдаты. Но император Николай наложил на решение такую резолюцию: „Гвардейских офицеров перевести в армию, а морскому за донос дать в награду третное жалование, с прописанием в формуляре, за что именно он эту награду получил”».

Исторические анекдоты призваны были показывать отеческую суровость и милосердие монарха. Еще пример: перед самой императорской каретой Невский перебегает какой-то человек; его задерживают; оказывается, что он спешит к жене, трудно рожавшей; царь прощает и ободряет его. Вывод рассказчика: «Этот случай был началом счастья для новорожденного и всей его семьи». Таких историй рассказывалось множество.

Вот еще одна (в нашем рассказе последняя). «Государь посещал один из полков гвардии. На фланге стоял кадет головой выше императора. Николай Павлович обратил на него внимание.

– Как твоя фамилия? – спросил он у молодца.

– Романов, Ваше Величество.

– Никак, родственник мне, – изволил пошутить государь.

– Точно так, Ваше Величество, – отрапортовал гвардеец.

– Ив какой же степени? – император пристально взглянул на отвечающего.

– Ваше Величество – отец России, а я – сын ея!

Император, в умилении, изволил милостиво расцеловать своего „внука”…»

Дело богослова Пихлера

О Публичной библиотеке, фасады которой тянутся вдоль площади Островского, можно писать много. Хотя бы потому, что здесь – крупнейшее в мире собрание русских книг. Или потому, что в Публичке сорок лет проработал Иван Андреевич Крылов, великий баснописец и замечательный оригинал. Причин можно назвать множество, но мы все-таки не станем углубляться в дебри библиотечной истории, а ограничимся лишь одним сюжетом из нее.

Год 1869-й.

События начались таинственно. С полок библиотеки стали пропадать книги, причем их недосчитывались неожиданно и помногу. В один «прекрасный» день библиотекарь читального зала отправился за томом Вольтера и обнаружил, что все 70 томов вольтеровского собрания отсутствуют.

Версии выдвигались разные. Ходили даже слухи о привидениях, таскающих книги. Трудно было поверить, что кто-то из читателей мог выносить бесценные издания в таких количествах. Впрочем, привидения как гипотезу решили все-таки сразу откинуть: надо было искать «книголюба» среди людей. И прежде всего сотрудников, некоторые из которых имели право брать книги на дом.

Заведовавший читальным залом Василий Иванович Собольщиков был проницательным человеком. Подозрения его сразу обратились на одного из сотрудников библиотеки, служившего в ней совсем недавно и отличавшегося странностями в поведении. Это был 36-летний доктор богословия, капеллан и член Мюнхенской академии наук Алоизий Пихлер.

Невский проспект у Публичной библиотеки.

Гравюра С. Ф. Галактионова по рисунку П. П. Свиньи на. 1810-е гг.

«Человек выше среднего роста, брюнет, с симпатичной наружностью… держит себя развязно, объясняется чрезвычайно пространно, по временам входит в пафос», – такой портрет Пихлера оставил один из современников.

Доктор Пихлер происходил из очень бедной семьи, однако отличные способности позволили ему достичь успехов в богословии и положения по службе. А поскольку в печатных трудах Пихлера были замечены симпатии к православию, ученого немца пригласили на службу в Россию.

В Петербург Алоизий Пихлер прибыл летом 1869 года и сразу был принят в светском обществе. В Публичке ему предоставили сверхштатное место старшего библиотекаря по отделению богословия с жалованьем в 3 тысячи рублей и с правом бесконтрольного пользования книгами.

Служба Пихлера началась, многие сослуживцы отзывались о нем в превосходных степенях. Директор библиотеки граф Делянов уверял, что доверяет Пихлеру, как самому себе. Да и как было не доверять человеку, выполнявшему тайные поручения Министерства внутренних дел России!

Читальный зал в Императорской Публичной библиотеке.

Рисунок из книги «Живописная Россия»

Но уже с августа 1869 года в поведении доктора Алоизия стали замечаться странности. Он входил в залы в пальто и калошах, жалуясь на холод; по нескольку раз в день отправлялся домой и возвращался обратно; книги не читал внимательно, а только просматривал. Коллеги поначалу относили это на счет творческой отрешенности от мира сего. Когда стали обнаруживаться пропажи, Пихлер был вне подозрений; он даже участвовал в поиске вора, называя возможные кандидатуры и уверяя, что такое может случиться только в России, где «книги можно вынести, как дрова».

Один Собольщиков предположил, что именно Пихлер замешан в краже. Его, однако, не слушали; директор, когда узнал о подобных подозрениях, был вне себя от гнева. Как можно провоцировать такой скандал: подозревать и обыскивать ученого с европейским именем!

Собольщиков отступил. Книги продолжали пропадать.

Выручил случай.

Неожиданно прорвало трубу водопровода, вода залила подвал, в котором находились квартиры сторожей, и тех временно перевели в канцелярию. В связи с этим библиотекари стали ходить не через черный ход с Садовой, а по парадной лестнице мимо швейцара.

Неутомимый Собольщиков поручил швейцару следить за Пихлером. Когда богослов выходил из библиотеки, швейцар бросился к тому со щеткой, выражая почтительное желание почистить ученому запылившийся сюртук. Пихлер уворачивался, швейцар не отставал. Ему удалось-таки коснуться одежды Пихлера раз-другой, и этого хватило: рука ощутила под сюртуком спрятанный фолиант. Богослова задержали и предложили «распаковаться»; в особом мешке, устроенном специально для выноса книг, оказался средневековый, в кожаном переплете, том сочинений святого Амвросия.

Даже тут Пихлер не смутился. Он принялся уверять, что спрятал книгу только из-за подозрительности сторожей, мешавших выносить нужные ему издания открыто. Число взятых им на дом томов доктор Алоизий определил в пять-шесть – и выразил готовность завтра же вернуть их в библиотеку.

Пихлеру не поверили; к нему на квартиру отправилась целая делегация. Квартира состояла из многих комнат, но жил богослов только в одной – в которой действительно лежали пять-шесть книг. Но когда открыли другие, якобы пустующие, там обнаружили целый склад книг, вырванных и вынутых гравюр, вырезок. Общее число найденных томов составило, судя по описи, 4478, а гравюр – 427.

Все это произошло 3 марта 1871 года; на следующий день Пихлер написал покаянное письмо директору библиотеки, признавшись в хищении книг.

Библиотекари тем временем приступили к возвращению в Публичку украденных сокровищ. Для этого потребовалось семь огромных возов! Пихлер крал со знанием дела, отбирал наиболее ценные книги и эстампы, так что стоимость похищенного составила несколько тысяч рублей серебром. Часть книг была уже упакована для отправки в Баварию, куда Пихлер собирался вернуться по завершении российской «карьеры». На многих книгах экслибрис Публичной библиотеки был вытравлен и заменен на другой: «Ех bibliotheca Pichleriana» («Из библиотеки Пихлера»).

Убедившись в неизбежности суда, Пихлер решил бежать за границу. Попытка не удалась: 10 марта он был арестован на Варшавском вокзале. 16 марта Пихлера уволили из библиотеки, еще через три месяца состоялся суд, на котором присутствовали члены царской фамилии. Доктора Алоизия защищал известный адвокат Арсеньев, пытавшийся доказать, что его подзащитный болен клептоманией и потому должен быть оправдан. Пламенная речь защитника длилась два с половиной часа! И все-таки вор был осужден, хоть и достаточно мягко: его приговорили к ссылке в Сибирь и взысканию 1703 рублей за поврежденные переплеты.

Но и этого наказания Пихлеру отбыть не довелось. По просьбе баварского правительства он был помилован и выслан на родину. Правда, соплеменники тоже не простили богослову его прегрешений. Мюнхенская академия была для него закрыта, да и в других местах знаться с ним больше не желали. Есть сведения, что он умер в нищете.

А точка в этой истории была поставлена все-таки не в Мюнхене, а в Петербурге. Печальная точка. Василий Иванович Собольщиков, на здоровье которого дело Пихлера отразилось весьма пагубно, скончался уже через год после разоблачения вора, осенью 1872 года. Ему было шестьдесят четыре.

Несъедобный «торт»

Точно напротив Александрийского театра стоит высокий пышный дом № 56 по Невскому, отделанный гранитом и стеклом. Это Елисеевский магазин, бывший торговый дом купцов Елисеевых.

Дом и магазин Елисеевых. Фото начала XX века

Первый свой магазин основатель династии Петр Елисеев открыл еще в 1813 году – в начале Невского, в доме № 18, который еще встретится нам на пути. Продавал он там «иностранные вина» и «колониальные товары» (прежде всего экзотические фрукты). Век спустя уже четверть всех иностранных вин, ввозившихся в Россию, шла через фирму Елисеевых. А вдобавок к этому велась торговля бакалейными товарами, фруктами. У Елисеевых появились в Петербурге несколько крупных магазинов, винные склады, кондитерская фабрика, водочный завод…

В начале XX века фирмой руководил уже Григорий Григорьевич Елисеев, внук основателя династии. Он поднял обороты своей фирмы до небывалой величины. И построил к 90-летию семейного дела дом на Невском, вызвавший в городе массу возмущенных высказываний. Критики именовали здание «кондитерским пирогом» или «тортом» – надо признать, не без некоторых оснований.

А в 1913 году праздновался уже вековой юбилей фирмы, и Григорий Григорьевич Елисеев ассигновал на торжества 100 тысяч рублей. Огромные деньги по тому времени! Только вот годом позже Григорий Григорьевич неожиданно для всех отошел от дел. История эта была весьма скандальная. Женатый 55-летний купец влюбился в молодую купчиху и решил потребовать у жены развода. Супруга была в отчаянии. И в конце концов покончила с собой – как пишут, повесилась на собственной косе.

Всего через три недели Елисеев хладнокровно обвенчался с возлюбленной, которая к тому времени сама получила развод. После этого все пятеро сыновей Елисеева порвали с отцом отношения, некогда дружная семья распалась. На такой поворот событий хладнокровия Григорию Григорьевичу уже не хватило: он запил. Со временем, впрочем, ему удалось совладать с собой и вернуться к делам. Но тут уже надвигались революционные времена, елисеевское имущество было конфисковано, а Григорий Григорьевич отбыл в Париж, где спустя три десятилетия и окончил свои дни.

…Дом Елисеевых с первых своих дней был не только торговым, но и театральным центром: на втором его этаже, над магазином, был устроен театральный зал. Вначале там работал популярный театрик «Невский фарс», а после революции – не менее популярный Театр музыкальной комедии Михаила Ксендзовского. Последний, правда, окончил свои дни плохо. В 1929 году выяснилось, что Ксендзовский как руководитель театра постоянно нарушал законы, давал взятки и даже зал получил в аренду чуть ли не бесплатно – за мзду. Был громкий процесс, Ксендзовскому дали десять лет с конфискацией имущества, а в зале на Невском открылся Театр сатиры, позже ставший Театром комедии.

А еще через шесть лет в этот театр пришел новый руководитель – Николай Акимов, и его эпоха стала самой яркой, самой славной в истории здешнего театрального зала. Акимовский театр – это знаменитые премьеры спектаклей по Евгению Шварцу: «Тень», «Дракон», «Обыкновенное чудо». Это скрытая и постоянная нелюбовь властей. И триумф у зрителей.

Акимов ушел из жизни в сентябре 1968 года. Прощание с ним проходило в этом самом здании; в театр пускали лишь по спецпропускам – и у «Елисеевского» толпились печальные ленинградцы…

Театр комедии работает здесь и ныне. Только уже без прежней славы.

Сыр и сырость в лавке Кобозевых

За Елисеевским магазином к Невскому выходит Малая Садовая улица. Буквально несколько шагов по ней – и мы подходим к месту, оставить которое без внимания невозможно. Оно связано с поистине необыкновенной страницей истории партии «Народная воля».

Известно, что народовольцы не раз пытались убить Александра II. Однако попытки не удавались одна за другой; динамит не взрывался, царь менял маршруты. Наконец, изучив путь императора по городу, террористы решили действовать наверняка и устроить подкоп.

Как это сделать? Из всех улиц столицы, по которым ехал царь, требовалось выбрать самую узкую: здесь легче было довести подкоп до проезжей части. Искали и «базовый лагерь» – место, откуда подземный ход мог начинаться. После поисков остановились на Малой Садовой, на том ее отрезке, где она выходит к Невскому проспекту. Здесь стоял дом графа Менгдена – тот, что и ныне примыкает к Елисеевскому (правда, сегодня это здание выглядит иначе, чем при народовольцах: его перестроили все те же Елисеевы).

Народовольцы сняли лавку в полуподвальном этаже графского дома. Наружную стену лавки обшили для маскировки деревянной панелью – и начали подкоп. Работали ночью, по двое в смену. Вырытая галерея дошла в итоге до середины проезжей части и имела в диаметре меньше метра – ровно столько, чтобы можно было пролезть и заложить взрывчатку.

Днем владельцы лавки Евдоким и Елена Кобозевы (а на самом деле народовольцы Богданович и Якимова) торговали сыром. Правда, делали они это неумело, и соседи с приставом заподозрили неладное. По их сигналу в лавку зашел инженерный генерал, старший техник градоначальства Константин Мровинский и провел обыск «на предмет сырости». Однако ничего недозволенного не сыскал.

Подкоп не пригодился. В день покушения император изменил маршрут и через Малую Садовую не поехал. Но на набережной Екатерининского канала его ждали бомбометатели…

А уже через три дня подкоп все-таки обнаружили. Просто подозрительные «Кобозевы» скрылись вдруг неизвестно куда, и дворники не могли не заглянуть в лавку. Обнаружили следы «землекопания». Дальше – больше: «по прибытии на место судебного следователя из жилья, смежного с лавкою, под ближайшим к ней окном был обнаружен подкоп под улицу Малую Садовую».

Читатель, должно быть, помнит: убийством императора руководила Софья Перовская. Несколько дней после взрыва она скрывалась от властей, по всей столице ее разыскивал околоточный надзиратель в сопровождении знавшей Перовскую лавочницы. Наконец, 10 марта около пяти часов вечера сыщики столкнулись с революционеркой близ лавки «Кобозевых», у Екатерининского сквера. Перовская была арестована.

Попал под следствие и генерал Мровинский, «прошляпивший» подкоп. Особое присутствие Сената приговорило его к ссылке. Так что дочь генерала, ставшая через несколько лет солисткой Мариинского театра, пела на сцене под псевдонимом Мравина.

Не все знают, что знаменитый наш дирижер Евгений Мравинский приходился певице родным племянником.

На краешке чужого гнезда

Евгения Мравина была в свое время певицей известной, даже знаменитой. Но популярность ее не шла ни в какое сравнение со славой двух певиц, оставивших след в истории дома № 54 по Невскому проспекту. Обе они были звездами мировой величины.

Еще в 1841 году в этом доме (выглядевшем тогда иначе) открылись меблированные комнаты – Демидовская гостиница. Хозяйка их, подруга архитектора Монферрана Огюстин Шатильон, сдавала комнаты только заезжим артистам.

В 1843-м, в первый свой приезд в Петербург, здесь остановилась 22-летняя Полина Виардо, в то время уже несомненная прима европейской оперы. Один из театралов описывал впечатление от выхода ее на сцену:

«Входит Розина: небольшого роста, с довольно крупными чертами лица и большими, глубокими, горячими глазами… „Некрасива!“ – произнес мой сосед сзади. „В самом деле”, – подумал я. Вдруг совершилось что-то необыкновенное. Раздались такие восхитительные бархатные ноты, каких, казалось, никто не слыхивал… По зале пробежала электрическая искра… Да, это была волшебница, и уста ее были прелестны. Кто это сказал: „Некрасива?” Нелепость!..»

Среди тех, кто ощутил на себе разряд «электрической искры», был чиновник и поэт Иван Тургенев. Вскоре Иван Сергеевич свел знакомство с мужем певицы Луи Виардо, побывал с ним на охоте. А 1 ноября того же года впервые встретился с самой певицей – в комнатах «на самом углу» дома № 54. Тургенев был представлен ей как молодой русский помещик, славный охотник, интересный собеседник и плохой поэт.

Дом № 54. Фото начала 1900-х гг.

Это было начало любви. Вскоре Тургенев объяснился в своих чувствах. Виардо его выслушала и предложила остаться друзьями.

Так и было всю жизнь: любовь со стороны Тургенева и дружба со стороны певицы. Иван Сергеевич стремился быть ближе к возлюбленной, подолгу жил во Франции, в одном доме с ее семьей – и это нередко вызывало непонимание современников.

Петр Ильич Чайковский – Надежде фон Мекк, год 1879-й:

«Позвольте исправить одно Ваше заблуждение, разделяемое, впрочем, очень многими. Тургенев не женат и никогда не был женат на Виардо. Она замужем за Louis Viardot, здравствующим и теперь. Этот М. Viardot очень почтенный писатель и, между прочим, переводчик Пушкина.

Тургенева с Виардо соединяет очень трогательная и совершенно чистая дружба, превратившаяся уже давно в такую привычку, что они друг без друга жить не могут. Это факт совершенно несомненный».

Известен и другой рассказ о жизни Тургенева во Франции, в более минорном ключе: он принадлежит перу плодовитого Анатолия Федоровича Кони. Тот побывал однажды в тургеневских комнатах дома Виардо, и его неприятно удивила царившая там «оброшенность». А потом между Тургеневым, Кони и одной их знакомой состоялся памятный разговор:

«Под конец наша собеседница как-то затронула вопрос о браке и шутливо просила Тургенева убедить меня наложить на себя брачные узы. Тургенев заговорил не тотчас и как бы задумался, а потом поднял на меня глаза и сказал серьезным и горячим тоном: „Да, да, женитесь, непременно женитесь! Вы себе представить не можете, как тяжела одинокая старость, когда поневоле приходится приютиться на краешке чужого гнезда, получать ласковое отношение к себе как милостыню и быть в положении старого пса, которого не прогоняют только по привычке и из жалости к нему. Послушайте моего совета! Не обрекайте себя на такое безотрадное будущее!” Все это было сказано с таким плохо затаенным страданием, что мы невольно переглянулись….»

Впрочем, в тех же воспоминаниях есть такие строки:

«Когда, спускаясь с лестницы, мы стали приближаться к дверям бельэтажа, за ними раздались звуки сильного контральто… Тургенев вдруг замолк, шепнул мне: „ш-ш!” – и сменил свои тяжелые шаги тихой поступью, а затем остановился против дверей… и сказал мне, показывая глазами на дверь: „Какой голос! До сих пор!” Я не могу забыть ни выражения его лица, ни звука его голоса в эту минуту: такой восторг и умиление, такая нежность и глубина чувства выражались в них…»

Эта любовь, прошедшая через всю жизнь, получила начало на Невском – в Демидовской гостинице…

Дочь Италии, любимица Петербурга

И снова музыкальная история, в которой соединились слава, страдания и любовь.

«За несколько минут до начала агонии по Невскому прогремел пожарный обоз. Все отпрянули к квадратным запотевшим окнам, и Анджиолину Бозио – уроженку Пьемонта, дочь бедного странствующего комедианта – basso comico, – предоставили на мгновенье самой себе.

Воинственные фиоритуры петушиных пожарных рожков, как неслыханное брио безоговорочно побеждающего несчастья, ворвались в плохо проветренную спальню демидовского дома. Битюги с бочками, линейками и лестницами отгрохотали, и полымя факелов лизнуло зеркала. Но в потускневшем сознаньи умирающей певицы этот ворох горячечного казенного шума, эта бешеная скачка в бараньих тулупах и касках, эта охапка арестованных и увозимых под конвоем звуков обернулась призывом оркестровой увертюры. В ее маленьких некрасивых ушах явственно прозвучали последние такты увертюры к „Duo Foscari”, ее дебютной лондонской оперы…

Она приподнялась и пропела то, что нужно, но не тем сладостным металлическим, гибким голосом, который сделал ей славу и который хвалили газеты, а грудным необработанным тембром пятнадцатилетней девочки-подростка, с неправильной неэкономной подачей звука, за которую ее так бранил профессор Каттанео.

Прощай, Травиата, Розина, Церлина…»

Это Осип Мандельштам, отрывок из «Египетской марки». Вообще-то Осип Эмильевич собирался писать целую повесть «Смерть Бозио», но замысел реализован не был – и сохранился от него только процитированный фрагмент.

Анджелине (у Мандельштама – Анджиолине) Бозио довелось выступать в России всего четыре сезона. Своим нежнейшим сопрано и изящной внешностью певица покорила петербургскую публику, а Виолетту в «Травиате» исполнила так, как, по общему мнению, до нее в столице никто не исполнял. Успех был ошеломителен. Отголосок ее славы проник даже в сумрачный роман «Что делать?» Чернышевского: Вера Павловна там сердится, что Кирсанов не достал билет на «Травиату»: «Будто не знает, что когда поет Бозио, то нельзя в И часов достать билетов…» И тут сама Бозио предстает перед внутренним взором героини…

Ничто не предвещало трагедии. Но весенняя поездка в Москву, простуда на обратном пути, воспаление легких – и развязка оказалась неожиданно скорой. 13 апреля 1859 года 29-летняя певица скончалась в своей квартире в доме № 54 по Невскому проспекту.

Горе ее поклонников было велико. Они пристально следили за течением болезни певицы; газеты печатали бюллетени о ее самочувствии. Квартиру умирающей завалили цветами. Когда гроб с телом Бозио выносили из дома в костел святой Екатерины на Невском, 30–32, провожать его собралась огромная толпа. Полиция приняла в день похорон Бозио особенные предосторожности: церковь была оцеплена, а траурную колесницу сопровождал до кладбища эскадрон жандармов, подкрепленный несколькими взводами городовых. Публики собралось много, но беспорядков не произошло.

Авдотья Панаева вспоминала о настроениях тех дней: «После смерти Бозио ее супруг сделал выгодную аферу, распродав все ее вещи по дорогой цене. Поклонники Бозио раскупали ее имущество нарасхват, и один мой знакомый, ее поклонник, но небогатый человек, купил сломанную гребенку Бозио за десять рублей и очень сердился, когда я доказывала ему, что аферист, муж Бозио, продал ему сломанную свою гребенку или ее горничной».

Где Панаева – там и Некрасов. В одном из его стихотворений есть такие строки:

Вспомним Бозио. Чванный Петрополь

Не жалел ничего для нее.

Но напрасно ты кутала в соболь

Соловьиное горло свое,

Дочь Италии! С русским морозом

Трудно сладить полуденным розам.

Перед силой его роковой

Ты поникла челом идеальным,

И лежишь ты в отчизне чужой

На кладбище пустом и печальном.

Позабыл тебя чуждый народ

В тот же день, как земле тебя сдали,

И давно там другая поет,

Где цветами тебя осыпали.

Николай Алексеевич не совсем справедлив: поклонники Бозио не забыли о ней «в тот же день». Слишком уж велика была к ней любовь! По крайней мере, любовь некоторых горожан. Красноречивое свидетельство на этот счет принадлежит перу театрального летописца Александра Вольфа:

«На могиле Бозио сооружен был вскоре великолепный мраморный памятник иждивением одного престарелого князя, страстно влюбленного в артистку, разумеется платонически. Потеря любимой женщины окончательно помрачила разум старца, и он, подобно Навуходоносору, вообразил себя превращенным в животное, ползал на четвереньках и не хотел есть иначе, как из корыта; он не долго пережил предмет своей последней любви».

Бозио была похоронена на столичном Выборгском католическом кладбище, ныне уже не существующем; в советское время ее надгробие перенесли в Некрополь мастеров искусств в Александро-Невской лавре…

Воробьиная музыка

Музыкальную тему вполне готов продолжить дом № 52, выходящий к Садовой улице. Он принадлежал до революции семейству Шредер, и уже поэтому связан с музыкой. Шредеры владели крупной фортепианной фабрикой «К. М. Шредер», выпустившей за столетие больше 20 тысяч инструментов. На шредеровских роялях играли Лист, Рубинштейн, Прокофьев; последнему такой рояль был вручен как премия по окончании консерватории.

Дом № 52. Фото начала 1900-х гг.

Вообще в столице было несколько крупных фортепианных фабрик; к числу крупнейших кроме шредеровской относилась фабрика «Якоб Беккер». И надо было такому случиться, что в 1903 году и эта фабрика перешла в руки семьи Шредеров! Легенда гласит, что Карл Шредер выиграл у Беккера его заведение в карты. Красиво, но неточно: заведение Беккера давно уже не принадлежало своему основателю. Может быть, проиграл фабрику тогдашний ее хозяин? Как бы то ни было, с того времени две крупнейшие фабрики сошлись в одних руках.

После революции, правда, пути их снова разошлись: на шредеровской фабрике стали делать арфы, балалайки, гитары, а на беккеровской – известные пианино «Красный Октябрь». Не остался без дела и дом на Невском, где Шредеры в свое время устроили роскошный магазин с концертным залом на 300 человек. В этом зале стал работать Кружок друзей камерной музыки.

Несмотря на скромное название, это была вполне серьезная организация, регулярно дававшая концерты – правда, артистам за выступление гонорары не полагались. И все-таки здесь играли знаменитости, особенно молодые: пианисты Владимир Горовиц и Владимир Софроницкий, Дмитрий Шостакович…

Случались в кружке и несерьезные программы. Например, выступление обэриутов во главе с Даниилом Хармсом. А во время авторского вечера известного прежде композитора Михаила Чулаки приключилась история, рассказанная Никитой Богословским. Трое молодых композиторов – сам Богословский, Иван Дзержинский и Василий Соловьев-Седой – решили подшутить над Чулаки. Купили на базарах множество воробьев, посадили их в корзинку, пробрались во время концерта в зал и… выпустили птиц. Воробьи «летали по всему залу, чирикали во время исполнения произведений Чулаки и даже позволяли себе делать всякие плохие дела на головы публики и оркестрантов».

Концерт был сорван – к вящему удовольствию шутников. Репутация кружка, впрочем, от такого случая не пострадала; позже он был даже «повышен в ранге» – преобразован из кружка в общество.

Вечерний выпуск «Красной газеты» напечатал однажды фельетон о том, что друзья камерной музыки, входящие в этот дом, еще способны сказать, что нравится им именно камерная музыка. А вот когда выходят, представляются уже членами «Общества мамерной пузики». Проще говоря, лыка не вяжут. Намек понятен, хотя он и не совсем по адресу: популярнейший винный погребок, в который пущена стрела, находился не в доме № 52, а по соседству – в уже пройденном нами доме № 54. Правда, в той как раз части дома, что примыкает к бывшему шредеровскому владению.

Пик славы этого заведения, в котором можно было выпить сухое, десертное или крепленое вино, а то и рюмку коньяку, пришелся на послевоенное время. Как вспоминал университетский профессор Николай Полетика, в погребок «забегали по дороге или сговорившись заранее самые видные артисты, писатели, художники, музыканты, ученые. Это был клуб творческой интеллигенции. Здесь говорилось о театральных постановках, о распределении ролей, о судьбе кандидатских и докторских диссертаций, о доцентурах и профессурах и даже о премиях на выставке художников. Здесь бывал и директор Эрмитажа академик И. А. Орбели, и директора институтов… лауреаты Ленинских и Сталинских премий, известные артисты и певцы (басы – в особенности). А о профессорах и старых доцентах и говорить нечего…»

Дом № 52. Фото 2003 г.

Этот погребок в конце концов уступил место не менее популярной мороженице. Но друзья камерной музыки печального для них события не застали: к тому времени общество их давно прекратило существование, а зал в доме № 52 перешел в распоряжение кукольного театра.

«Двенадцать»

Мы дошли до Садовой улицы, одной из самых длинных магистралей города. В отличие от Невского, прозванного «улицей банков», Садовую по справедливости титуловали «улицей рынков». Здесь находились не только крупнейшие рынки столицы, но и многочисленные магазины, торговые центры.

Дом № 50. Фото начала XX века

А в той части Садовой, что прилегает к Невскому, всегда было много кафе, кондитерских, трактиров и увеселительных заведений. Одно из них – кафе «Рейтер» – помещалось в угловом доме (№ 50 по Невскому) и было весьма популярно. В его изящно отделанных интерьерах в начале XX столетия любили собираться шахматисты – и оттого «Рейтер» составил конкуренцию кафе-ресторану «Доминик», давно слывшему очагом шахматной игры. А в начале Первой мировой войны, когда патриотические толпы громили немецкие учреждения и фирмы, разбили и витрины «Рейтера». Погромщики, правда, не учли, что к немцам кафе не имело ни малейшего отношения: хозяином его был чех, женатый к тому же на русской дворянке. О чем эта дворянка, Варвара Николаевна Рейтер, урожденная Васильева, не преминула сообщить в петроградских газетах…

Популярные заведения находились и в доме № 12 по Садовой – втором здании на этой улице, считая от Невского. Дом этот называют иногда «домом с четырьмя колоннадами»: на его фасаде целых четыре портика с

колоннами. В предыстории дома есть одна мрачная страница: при императрице Елизавете Петровне на месте его находилась Тайная канцелярия – контора, ведавшая политическим сыском. Позже при раскопках здесь обнаружили потайной ход, застенок с «пытошными» устройствами и даже скелеты замурованных в стены людей. Жесток был восемнадцатый век!

А вот в начале XX столетия дом № 12 стал, наконец, центром развлечений. В залах нынешнего кинотеатра «Молодежный» работал тогда популярный «Павильон де Пари» – нечто среднее между театром миниатюр и кафешантаном. От театра здесь были популярные чтецы и эстрадные артисты, салонные танцоры, от кафешантана – цыгане, да и некая «босоножка» Черепенникова, произведшая настоящий фурор: она танцевала «в таком откровенном костюме, что мужчины потупили глаза».

Увеселительные заведения помещались в доме № 12 вплоть до нэповских лет. Кофейные «Ампир» и «Двенадцать» – весьма популярные. Театр «Вольная комедия». И открытое при этом театре ночное кабаре «Балаганчик», в котором выступал Сергей Мартинсон и пела Рина Зеленая:

В «Балаганчике» пою я —

Дело немудреное.

Никто замуж не берет,

Говорят: Зеленая!

Торговля «с запросом»

Сейчас Гостиный двор состоит из длинной цепочки магазинов, соединенных сквозными проходами чуть ли не по всему периметру здания. Раньше было не так: каждый магазин имел свое помещение, отделявшееся от других капитальной стеной. Всего в старом Гостином было почти 300 торговых заведений, и торговали они всеми возможными промышленными товарами – от ваксы до ювелирных изделий, от дешевых игрушек до роскошных книг.

Невский проспект. 1860-е гг.

Рисунок из книги «Живописная Россия»

Невский проспект у Гостиного двора. Фото начала XX в.

Витрины магазинов на Невском проспекте. Фото начала XX века

Большой Гостиный двор.

Начало XX века

Торговля в былом Гостином имела свои отличительные черты. У лавок непременно сидели зазывалы с зычными голосами: их задачей было заманить покупателя внутрь лавки. «Чего прикажете-с, чего угодно-с, есть лучшие товары-с, петинеты-с, шелковые материи-с, кружева-с». Или: «Красавица, заходите, специально для вас держим саки с аграмантами» (то есть сумочки с украшениями).

Если покупатель оказывался в лавке, начиналась вторая часть действа: «раскладка товаров». На прилавок выкладывались все новые и новые товары, причем вначале шли худшие по качеству и только потом (если худшие продать не удалось) – лучшие. При этом от покупателя требовалось умение «не показать ни голосом, ни движением, что вещь нравится, а не то тотчас же запросят в двадцать раз более настоящей цены».

Наконец, третья часть: собственно торговля. Цена в Гостином дворе всегда назначалась «с запросом», и после этого покупатель и купец вели долгий поединок. «Торгуются, складывают товары, опять раскладывают, то выпускают из лавки, то удерживают, то просят возвратиться». Умелым покупателям удавалось сбить начальную цену едва ли не в десять раз.

Иногда цену сбавляли и без особой торговли. Один такой случай описал журналист Фаддей Булгарин:

«Проходя по Зеркальной линии, увидел я в одной из лавок серебряную табакерку, имевшую вид собачки.

– Что хочешь за эту вещь? – спросил я приказчика или купца, не знаю.

– Тридцать пять рублей, – ответил купец.

– Дам пять, – сказал я в шутку и отошел. В двадцати шагах от лавки мальчик догнал меня и, подавая табакерку, сказал:

– Извольте-с! Пожалуйте пять рублей.

Я заплатил и ужаснулся: я предложил цену в шутку и угадал настоящую цену. Спрашиваю: сколько бы я потерял, если бы в этой пропорции ошибался по двадцать четыре раза в год, запасаясь всем нужным в Гостином дворе?»

Конец старому Гостиному пришел в советское время. Правда, в годы нэпа здесь еще работали некоторые купцы, но это были уже жалкие осколки прошлого. А после войны Гостиный был капитально реконструирован и превратился в нынешний знакомый всем универмаг.

Кстати, в разгар реконструкции на Невской линии под полом одного из помещений был обнаружен клад – восемь золотых слитков весом больше ста килограммов. Спрятали его владельцы бывшего здесь до революции ювелирного магазина…

Пирожки кавалера Пинетти

И снова золото.

В один из осенних дней 1799 года публика, собравшаяся около Гостиного двора, была заинтригована необычным зрелищем. К торговцу, продававшему пирожки с лотка, подошел изящно одетый иностранец. Купив пирожок, он разломил его и… обнаружил внутри золотую монету. Купил еще пирожок – и чудесная находка повторилась. Еще несколько пирожков – и из каждого иностранец извлек по золотому. Потрясенный торговец, наконец, отказался продавать пирожки и принялся лихорадочно их разламывать. Увы, монет в них больше не оказалось.

Секрет разъяснился тут же. Галантный иностранец щедро расплатился с торговцем, объяснив публике, что это был всего лишь фокус. И представился: Жан-Жозеф де Вильдаль, кавалер Пинетти, маркиз де Мерси. Профессор и демонстратор физики, член многих академий, кавалер ордена святого Филиппа, приближенный прусского двора. Все эти титулы Пинетти заработал своим блестящим искусством манипулятора и иллюзиониста. Иными словами – фокусника.

Необычный «дебют» Пинетти у Гостиного двора дал прекрасный эффект: слухи об удивительном кавалере распространились по Петербургу. И уже скоро не было отбоя от приглашений посетить частные дома. В рядах поклонников Пинетти оказался и император Павел Петрович, давно уже прослышавший о европейских успехах маэстро.

Новые выступления Пинетти не разочаровали публику. Даже полвека спустя о фокусах маэстро рассказывали как о петербургской легенде. Чем же восхитил петербуржцев маркиз де Мерси? Прежде всего стилем своей работы, до той поры небывалым. Пинетти создал образ салонного аристократа, занимающегося фокусами из интереса, – и светская публика принимала его «за своего».

А сами фокусы поражали воображение. Одним пистолетным выстрелом маэстро гасил три свечи и одновременно зажигал три другие. Стрелял в изображение голубя – и на сцену падал настоящий мертвый голубь. Демонстрировал удивительные автоматы: например, механического фазана, который без запинки насвистывал любые мелодии по заказу зрителей.

А однажды, как рассказывали очевидцы, Пинетти был зван ко двору к семи часам вечера, а явился к восьми. В ответ на недовольство предложил посмотреть на часы. У всех присутствующих часы показали семь. А еще через минуту, после извинений Пинетти, часы стояли на восьми.

Когда в 1800 году Пинетти отбыл из Петербурга, говорили, что он умудрился выехать одновременно из пятнадцати городских застав. И на всех пятнадцати оставил собственноручную подпись. Впрочем, это уже явная легенда.

Вербные американцы

Одной из примет дореволюционного Гостиного был весенний праздник Вербы. Еще в 1831 году его причисляли к давним питерским обычаям. В четверг, пятницу и субботу Вербной недели галерея первого этажа и пространство около Гостиного заполнялись бесчисленными столиками с игрушками, сластями, цветами и фруктовыми деревьями и другими товарами.

Вербное баловство

«Среди невообразимой толкотни и выкриков продавали пучки верб и вербных херувимов (их круглое восковое личико с ротиком бантиком было наклеено на золотую или зеленую бумажку, вырезанную в виде крылышек), продавали веселых американских жителей, прыгающих в стеклянной трубочке, и неизбежные воздушные шары, и живых птичек (любители тут же отпускали на волю и птичек, и шары), и было бесконечное количество всяких восточных лакомств, больше всего рахат-лукума, халвы и нуги» (вспоминает художник Мстислав Добужинский).

«Веселые американские жители», они же чертики, запомнились тогдашним детям больше всего. Анатолий Кони описывал их в своем рассказе о 1840 – х годах: «Любимым развлечением для детей служат длинные узкие стеклянные трубки с водой и стеклянными же чертиками внутри, который опускается вниз при давлении на замыкающую трубку резинку». В начале XX века писательница Тэффи посвятила такому чертику целый рассказ. Владимир Набоков тоже вспоминал «американских жителей, поднимающихся и опускающихся в сиреневом спирту в стеклянных трубках, вроде как лифты в прозрачных, насквозь освещенных небоскребах Нью-Йорка».

А вот из его же стихов:

Колоколов напев узорный,

волненье мартовского дня,

в спирту зеленом чертик черный,

и пестрота, и толкотня…

Колокола здесь имеются в виду исаакиевские: во времена набоковского детства вербная торговля устраивалась уже не у Гостиного, а на Конногвардейском бульваре. Сохранилась «Верба» и в советские 1920-е годы, только снова переехала – на Малую Конюшенную улицу (в ту пору улица Софьи Перовской), к которой мы еще подойдем.

Вот что вспоминал об этой новой «Вербе» питерский старожил Павел Бондаренко:

«Уже при подходе к Казанскому собору со стороны улицы Перовской слышишь букет звуков: веселый гул толпы, тонкое „пиу-пиу” свистулек, вставленных в разноцветные шарики, булькающие звуки „тещиного языка”, зазывные крики продавцов товаров, прибаутки: „А вот мячик-раски-дай, куда хочешь – туда и кидай”. Пройдешь по бульвару – глаза разбегаются: мешки с орехами, пряники, „американская” сахарная вата, конфеты, изделия кустарей: деревянные игрушки и предметы домашнего обихода…

Ну что еще? Шарманщики (они, правда, и по дворам ходили), ученый попугай, вытаскивающий из коробки конвертики с предсказаниями судьбы. Можно проверить силу и нервы. Сила рук проверялась пружинным динамометром, сила удара – ударом деревянного молотка по устройству, подбрасывающему по вертикальной рейке ползун. Крепость нервов проверялась так: в руки надо было взять латунные трубки, подсоединенные через реостат к аккумулятору, а оператор, поворачивая рукоятку реостата, поднимал напряжение. Когда становилось невмоготу, кричишь: „Стоп”. Сравнивали, кто больше выдержит.

Так много всего, и все по тем временам дешево, но дешевизна эта кажущаяся. Мне и брату родители могли выделить на вербное баловство по гривеннику: купишь раскидай, „американской” ваты, проверишь крепость нервов, вот, пожалуй, и все…»

Какой Пассаж!

Единственный из магазинов Невского, который может соперничать по масштабам с Гостиным двором – знаменитый «Пассаж» (дом № 48). Он куда моложе Гостиного, хотя и ему уже исполнилось полтора века.

До «Пассажа» здесь стоял двухэтажный дом, связанный с несколькими интересными именами. При императоре Александре Павловиче зданием владела княгиня Елена Никитична Вяземская – «теща дипломатического корпуса», как прозвали ее в свете. Княгиня выдала двух своих дочерей за иностранных посланников – сардинского и датского.

Пассаж. Фото начала XX века

После смерти Вяземской (нашедшей свой последний приют в Благовещенской усыпальнице лавры) дом перешел к ее внучке, графине Елене Влодек, в замужестве Завадовской. Елена Михайловна была известна своей красотой и пленила многих, в том числе императора Александра. А также другого Александра – Пушкина, запечатлевшего графиню в своем «Евгении Онегине» под именем Нины Воронской. А в альбом Завадовской поэт вписал такие знаменитые строки:

Всё в ней гармония, всё диво, Всё выше мира и страстей; Она покоится стыдливо В красе торжественной своей; Она кругом себя взирает: Ей нет соперниц, нет подруг; Красавиц наших бледный круг В ее сияньи исчезает…

При новой хозяйке квартиры дома стали сдаваться внаем. А в конце 1836 года сюда, во второй этаж, въехал новый постоялец. Он превратил свои апартаменты в настоящий музей; знакомые вспоминали потом, что «квартира его была наполнена образцами старинного изделия и между ними действительно не имелось ни одной посредственной вещи».

Вместе с хозяином квартиры жил его приемный сын и, как говорили, любовник – «один из самых красивых кавалергардов и наиболее модных людей». В начале 1837 года молодой человек женился, и супруга его поселилась здесь же.

Хозяином квартиры (возможно, читатель уже догадался об этом) был голландский посланник барон Геккерен, его приемным сыном – Жорж Дантес, а супругой Дантеса – сестра Натальи Пушкиной Екатерина Гончарова. История этой семьи многократно описана в книгах и повторять ее не будем. Напомним лишь, что венчались Дантес и Гончарова совсем неподалеку отсюда – в костеле святой Екатерины, в доме № 30—32 по Невскому.

Разумеется, знают все читатели и о роковой пушкинской дуэли. А также о том, как восприняли гибель Пушкина образованные люди страны. Поэтому вместо рассказа о тех печальных событиях – три цитаты.

Саксонский посланник барон Карл-Август Аюцероде в донесении своему правительству: «При наличности в высшем обществе малого представления о гении Пушкина и его деятельности не надо удивляться, что только немногие окружали его смертный одр, в то время как нидерландское посольство атаковывалось обществом, выражавшим свою радость по поводу столь счастливого спасения элегантного молодого человека».

Барон Геккерен в частном письме: «Жоржу не в чем себя упрекнуть; его противником был безумец, вызвавший его без всякого разумного повода; ему просто жизнь надоела, и он решился на самоубийство, избрав руку Жоржа орудием для своего переселения в другой мир».

Биограф Пушкина Петр Иванович Бартенев: «Современники-свидетели передавали нам, что во время отпевания обширная площадь перед церковью представляла собою сплошной ковер из человеческих голов, и что когда тело совсем выносили из церкви, то шествие на минуту запнулось; на пути лежал кто-то большого роста, в рыданиях. Его попросили встать и посторониться. Это был кн. П. А. Вяземский».

После истории с дуэлью Дантес был разжалован в рядовые и выслан из России. С ним отправилась и новоиспеченная «баронесса Екатерина Николаевна Геккерен, французская подданная» (она умерла за границей через шесть лет). Потом отбыл и старший барон Геккерен. Перед отъездом он устроил распродажу имевшихся у него вещей и раритетов: «Дом его превратился в магазин, среди которого он сидел, продавая вещи и записывая сам продажу. Многие воспользовались сим случаем, чтоб сделать ему оскорбления. Например, он сидел на стуле, на котором выставлена была цена; один офицер, подойдя к нему, заплатил ему за стул и взял его из-под него».

Лет через десять после этой истории дом № 48 на Невском купил уже знакомый нам граф Яков Иванович Эссен-Стенбок-Фермор. Не для того, чтобы здесь жить – чтобы построить нечто новое, невиданное в Петербурге: крытую проходную галерею между двумя улицами «для размещения в ней жилых покоев, всякого рода магазинов и торговых заведений, концертного зала, зимнего сада, хоров для музыки».

Открытие состоялось в солнечное майское воскресенье 1848 года. Молебен, водосвятие, завтрак для высоких гостей… Не обделили и строивших «Пассаж» рабочих: для них на верхней галерее поставили стол с вином, пивом, пирогами и закуской. Длина стола составила аж 130 метров!

Любопытная деталь: в первые три дня посетителей в «Пассаж» впускали не даром – за 50 копеек с человека. Зато и звучала в эти дни музыка сразу двух оркестров, струнного и духового, да пел хор московских цыган Ивана Васильева.

Увы, «Пассаж» не принес графу быстрых доходов. Журналисты, посетившие магазин вскоре после открытия, не преминули отметить «множество посетителей и пустые лавки». Стенбок-Фермор какое-то время боролся, пытался придать своему детищу должный размах, но долги вынудили его продать «Пассаж».

А вот при преемниках графа дела понемногу начали поправляться. Обзавелся «Пассаж» не только многочисленными магазинами, но и другими достопримечательностями. Здесь находились и рестораны, и выставки, и театральный зал, и разного рода диковины. Пели соловьи и скворцы, в особом помещении обитали два огромных крокодила, в «музее Лента» обитала девица «без нижней части туловища». В «туннеле» под магазином обосновались знакомые нам супруги Гебгардты со своим зверинцем. В «Пассаж» поэтому стекались не только за покупками, но и в жажде развлечений.

Шум, смех, «множество пышно разодетых дам легкого поведения в сопровождении кавалеров» – такими были черты старого «Пассажа». В большом ресторане на втором этаже стояли семь бильярдов, посреди зала мерно журчал фонтан, столики блистали мрамором. Стекались сюда студенты, приказчики, отставные офицеры – и зал ресторана был насыщен табачным запахом, испарениями пива и разных вин. Светская публика сюда не заходила.

В начале двадцатого века «Пассаж» перестроили, сделав его выше на этаж и заменив все оборудование; сразу после открытия здесь поместилось петербургское отделение французского банка «Лионский кредит». По-прежнему работали тут магазины, рестораны и кафе – и особенно популярна стала подземная кофейная, описанная хроникером:

«Под Пассажем, во всю длину его, от Невского до Итальянской, тянется широкий подземный коридор, в котором устроилось популярное в Петербурге кафе. Днем сюда забегают биржевые зайцы выпить на скорую руку стакан кофе, пробежать газету и обменяться сведениями с нужным человеком. Перед вечером кафе пустеет, посещаемое в эту пору дня лишь случайной публикой. Но лишь зажгутся на улице фонари, подземное кафе начинает наподняться. Сюда стекаются „эти дамы” и кавалеры, нуждающиеся в их услугах. И до поздней ночи в подземелье стоит гул голосов, и в облаках табачного дыма и людских испарений носятся замученные лакеи. Кафе превращается в биржу продажной любви».

Пассаж. Фото начала XX в.

И до, и после перестройки одной из главных достопримечательностей «Пассажа» был театральный зал. В него захаживали Горький и Чехов, здесь два сезона выступала и имела громкий успех Вера Комиссаржевская со своей собственной труппой. «Вы присутствуете при переживаниях обнаженной женской души, начинает казаться, что игра артистки – не плод вдумчивой и упорной работы, а самый процесс переживания», – так оценивали критики игру Веры Федоровны в этом зале.

А в другие годы тут плясала и пела оперетта, которую временами сменяли театры фарсов. «999 рогоносцев», «Маленькая шоколадница», «Примадонна забавляется», «Брачные мостки», «Я не обманываю своего мужа» – репертуар их был самый веселый. По свидетельству современников, зрители здесь хохотали «заразительно, искренно, гомерически»…

Сейчас там, где пела оперетта и где работала Комиссаржевская, существует театр имени Комиссаржевской. И любопытная параллель с Гостиным: в старом «Пассаже» тоже были разрозненные магазины, и их тоже в советское время соединили длинными анфиладами…

От граммофона до графомана

Среди многочисленных магазинов «Пассажа» был один, занявший особенное место в истории. Заведение купца 1-й гильдии Ипполита Рапгофа, открывшееся в 1902 году, торговало граммофонами и грампластинками. Именно этому магазину и его хозяину суждено было сломить недоверие питерцев к «механическому чревовещателю»!

Необычайным человеком был и сам Ипполит Павлович Рапгоф. Только начало его биографии было вполне заурядным: родился в Петербурге, учился в консерватории по классу фортепиано. Потом открыл вместе с братом Евгением Высшие курсы фортепианной игры. Успех их предприятия был велик, и фамилия братьев приобрела заметный вес в музыкальном мире. Но недолго музыка играла: через несколько лет родственники рассорились. Курсы стали отныне Музыкальными курсами Е. П. Рапгофа, а неутомимый Ипполит Павлович ввязался в соперничество с братом. Он возглавил частную музыкальную школу Ф. И. Руссо и отобрал при этом у брата некоторых учеников.

Таланты Ипполита Павловича заметил даже Рим: там его избрали членом Академии изящных искусств. В Петербурге тоже не дремали: педагогические курсы при Фребелевском обществе пригласили его на должность профессора. Правда, здесь он читал не музыкальный курс – психологию!

Перемены начались неожиданно: в Петербург привезли первый граммофон. И Ипполит Павлович понял, что за этим изобретением – будущее. Он решил бросить фортепиано и своими силами это будущее приблизить.

Чего он только ни делал ради триумфа граммофона! Ездил по всей России, читал лекции об этом чуде техники, стал купцом и открыл магазин в «Пассаже». А сколько сил отдал тому, чтобы убедить русских певцов впервые записаться на пластинки! Когда наконец самые податливые из знаменитостей сдались, Ипполит Павлович вывез их в Германию, где на свой страх и риск устроил студийную запись. Чуть позже запись случилась уже и в Петербурге. В первой группе записавшихся на пластинки россиян были знаменитый баритон Иоаким Тартаков, известный тенор Гавриил Морской, другие любимцы столичной публики. Неудивительно, что напетые ими диски – первые в России! – пользовались немалым успехом, а дело распространения граммофона двинулось вперед семимильными шагами.

Рапгоф победил: граммофон обрел право на жизнь в России. Но Ипполит Павлович, добившись этой победы, не знал уже покоя – его манила литература.

Первые его писания были, конечно, о музыке. Но еще в те годы, когда он вывозил на запись русских певцов, Рапгоф состоял интервьюером «Петербургского листка». Был, выходит, в числе передовых журналистов (тогда жанр интервью только прививался в российской печати).

От газеты – путь к книгам. В 1898 году явился столичным читателям некто доктор Фогпари: И. Рапгоф наоборот. Доктор писал о «гигиене любви», размышлял о том, «как дожить до ста лет», учил магии, описывал рецепты вегетарианской кухни – словом, брался писать обо всем, что могло заинтересовать обывателя.

Следом за Фогпари (год уже 1904-й) вышел на авансцену новый сочинитель – граф Амори. И стал кумиром любителей бульварной литературы. Дебютировав с романом «Тайны японского двора», он в дальнейшем писал по нескольку романов ежегодно. Кроме излюбленных авантюрных сюжетов это были и продолжения уже известных сочинений, например купринской «Ямы». Каждый раз вокруг продолжений поднимался скандал, авторы кипятились, а книги разлетались, принося издателям немалый доход.

Первая мировая провела черту: Рапгоф, повсеместно уже известный как граф Амори, переехал на жительство в Москву. В старой столице он отдал дань другому чуду техники, не шедшему с граммофоном ни в какое сравнение, – кинематографу. Любовь была взаимной: по сценариям Амори сняли два десятка фильмов – таких же авантюрно-приключенческих, как его романы. Кое-что по мотивам Достоевского и Мопассана, кое-что об Азефе, о событиях 1905 года…

А затем были новые революции.

И была последняя часть его жизни – самая загадочная.

Документальных сведений о том, как и где умер Рапгоф-Амори, не существует. Однако историки цитируют одного мемуариста, который сообщает историю удивительную. Якобы Амори в последний раз блеснул талантами в 1918 году: во главе небольшого отряда он захватил городское управление Ростова-на-Дону и объявил анархическую республику. Через день причудливое государство было свергнуто, а его основателя расстреляли.

Эффектный финал, но недостоверный. Графа Амори видели в Москве еще в 1920 году, об этом вспоминает знакомец Сергея Есенина Матвей Ройзман. Он сам встречался с графом, о чем и рассказал поэту в таких выражениях:

«Ко мне подошел напоминающий провинциального актера мужчина среднего роста, с брюшком, рыжий, с невыразительным лицом и хитрыми серыми глазками. Глядя на мои сборники и книжечки, он спросил, не пишу ли я стихи. Услыхав утвердительный ответ, мужчина отступил на шаг, отвесил церемонный поклон и представился:

– Продолжатель сенсационных романов – граф Амори.

– Ах, сукин сын! – воскликнул Есенин так непосредственно и весело, что мы захохотали».

…Согласно семейному преданию, после этой встречи граф Амори прожил еще полтора десятилетия; ушел он из жизни в 1935 году. Если это так, то нет никакого сомнения, что в последние годы он изрядно томился – его энергии и талантам в новых условиях не было применения…

«Менс сана ин Квисисана»

Второго августа 1762 года «Санкт-Петербургские ведомости» поместили объявление: «Граф Растрелли с фамилией) своею едет отсюда на некоторое время в свое отечество; и имеющие до него какое дело, явиться могут в доме его, что на Невской першпективой против гостиного двора». Дом этот – поясним сразу – стоял на месте нынешнего дома № 46 по Невскому.

Чуть больше месяца прошло тогда со времени печального события в Ропше: императора Петра III убили дюжие гвардейцы, и на престол взошла Екатерина II. Она горестно сожалела о «геморроидальных коликах», якобы сведших ее мужа в могилу.

Новое правление принесло новые порядки. Начальствовать Канцелярией от строений был назначен Иван Иванович Бецкой, а обер-архитектора двора графа Растрелли перевели Бецкому в подчинение. Зодчий взбунтовался: прежде он подавал проекты на утверждение лично императрице и рассчитывал впредь действовать тем же порядком.

Проект Петербургского отделения Московского купеческого банка. Архитектор Л. Н. Бенуа. 1901 г.

Дом № 46. Фото 2003 г.

Московский купеческий банк. Главный зал. Фото 1906 г.

Безопасные ящики Московского купеческого банка. Фото до 1914 г.

Почтительное письмо его царице содержало просьбу восстановить старый порядок или уволить его в отставку. Отставка последовала немедленно: Бецкой был дороже Екатерине, нежели итальянец-архитектор.

Расстроенный Растрелли покинул Петербург, но ненадолго: в следующем году он возвратился, надеясь на перемену участи. Однако, наоборот, был уволен ото всех дел «в рассуждении старости и слабого здоровья». Конечно, особенно здоров Растрелли не был: ведь стукнуло ему уже шестьдесят три года – но все же год назад он руководил гигантской стройкой Зимнего дворца, и здоровья хватало.

Московский купеческий банк. Фото 1910-х гг.

Сейф Московского купеческого банка. Фото до 1914 г.

До сих пор неизвестно, как в точности прошли последние годы Растрелли и где он умер – в Петербурге, как пишут современные историки, или в Лугано, как утверждал некогда авторитетный исследователь П. Н. Петров.

А растреллиевский дом дожил до начала XX столетия, и в его истории нашлось место еще одному знаменитому мастеру. Не зодчему – портному.

Прославленное ателье «Н. Норденштрем», основанное в 1821 году, занималось шитьем военных мундиров. Здесь, на Невском, 46, шили мундиры для Александра III, великих князей, принцев Ольденбургских; сюда ездили и многие гвардейцы. Вот что вспоминал блестящий кирасир В. С. Трубецкой:

«Ежедневно после учений я ездил в Петербург, где первым делом посещал почтенного Норденштрема – знаменитого петербургского военного портного, одевавшего весь цвет гвардейских щеголей, и в том числе молодых „высочайших особ”…

В просторном, светлом и солидно обставленном ателье Норденштрема на Невском кипела работа нескольких опытнейших мастеров под зорким и неустанным наблюдением самого хозяина – сурового, важного и хромого тучного старика, справедливо считавшегося королем российских военных портных.

Дорого брал за свою работу старик Норденштрем, однако он был истинным художником в своем деле. Иные неказистые и неуклюжие фигуры, облекаясь в мундиры и сюртуки его работы, вдруг, как по волшебству, приобретали стройность, изящность и благородство осанки…»

Стоит заметить: старик Норденштрем – не сам основатель династии, к тому времени давно уже почивший, а его потомок и преемник Карл Норденштрем.

Уже перед самой своей кончиной растреллиевский дом успел еще разок попасть в историю. В мае 1896 года в одной из находившихся тут лавок открылся первый в нашей стране кинотеатр – временный, наскоро устроенный предприимчивым хозяином. Показанные ленты были просты: прибытие поезда на станцию, игра детей, ссора мужчин, выход рабочих с фабрики Люмьеров – изобретателей кино. Сеансы длились всего 15 —20 минут, но публика была в восторге.

Первый кинематограф недолго оставался единственным; уже скоро в столице открылись десятки подобных заведений. А в начале XX века начали возводить и особые помещения для кинотеатров некоторые из которых мы повстречали по пути…

Нынешнюю свою внешность, с гранитными фасадами, дом № 46 приобрел в самом начале XX века – по заказу Московского купеческого банка. После этого в доме разместились сразу несколько заведений «сферы обслуживания». Например, весьма солидный магазин оптики «Мильк» (он давно находился в этой части Невского, и лишь вернулся после ремонта на знакомое место). Фирма Милька делала и сложные оптические приборы, и обыкновенные очки, в том числе для императора Александра II.

А самым популярным заведением в доме Московского купеческого банка стала знаменитая «Квисисана» – ресторан, известный, среди прочего, своим буфетом-автоматом и вошедший даже в городской фольклор: «Менс сана ин Квисисана»! Иными словами, в «Квисисане» – здоровый дух. Находилось заведение на первом этаже, слева от арки – за большими окнами…

Репутация «Квисисаны» была столь прочной, что и после революции она продолжила существование и значилась даже в справочниках конца 1940-х – пока борьба с космополитизмом не превратила ее в кафе «Театральное».

А потом это помещение отдали знаменитой кондитерской «Север», и здесь довольно долго работало кафе «Север». Впрочем, история этого заведения относится больше к соседнему дому – № 44 по Невскому проспекту.

Обратитесь к Лору

Роскошный гранитный дом № 44 был построен в начале XX века для еще одного банка – Сибирского торгового. Но, как и в соседнем доме, да и других подобных зданиях, находился здесь не только сам банк. О кондитерской Андреева, находившейся на Невском, 44, еще в девятнадцатом столетии, мы уже упоминали: в ней встречались народовольцы. Прибавим к тому, что Перовская, Гриневицкий и Рысаков – трое главных убийц Александра II – отправились «на дело» именно из этой кондитерской. И из-за сильного волнения «один только Гриневицкий мог спокойно съесть поданную ему порцию».

Дом № 44, Фото 1910-х гг.

Дом № 44. Фото 2003 г.

Операционный зал. Фото 1910 г.

Зал совета. Фото 1910 г.

Булочная-кондитерская Андреева существовала в этом доме долго и до самой революции сохраняла имя своего основателя, хотя принадлежала уже другим людям. В начале XX века, например, владельцем кондитерской Андреева был купец Василий Крымзенков; он запомнился горожанам тем, что сам стоял за кассой, причем одет был в извозчичью куртку с шарфом и валенки. Выручка кондитерской, носившей тогда и второе имя – «Централь», – была весьма солидной, 500 рублей в день и больше, и это было едва ли не самое успешное такое заведение на Невском…

Столь доходное предприятие не могло исчезнуть и после революции – правда, имени Андреева кондитерская тогда уже не носила, а принадлежала известному в ту пору семейству Лор.

Сибирский торговый банк. Вестибюль. Фото 1910 г.

Кабинеты директоров. Фото 1910 г.

Это была не просто известная – знаменитая, даже легендарная фамилия! Не случайно, как вспоминает современник, если на домашних праздниках 1920-х годов и угощали пирожными, «то старались купить их у Лора – знаменитого частника на Невском». На Невском, но не только: у господ Лор были несколько кондитерских в разных частях города. Само же семейство жило на Среднем проспекте Васильевского острова (где находилось одно из их заведений), и, может, потому именно в Василеостровском фольклоре их кондитерские оставили след. Вадим Шефнер вспоминает:

«На углу Среднего проспекта и Восьмой линии была кондитерская Лора, славившаяся вкусными пирожными. Рассказывали, что как-то одна дама, купив там пирожное „эклер” и немедленно приступив к его съедению, обнаружила в нем запеченного таракана. Она немедленно кинулась с этой находкой к продавцу…

– Милая, вы ошиблись! Никакой это не таракан, это – изюминка! – ласково возразил ей продавец и, выковырнув из „эклера” эту „изюминку”, с явным аппетитом разжевал ее и проглотил. Так была спасена репутация славной кондитерской Лора».

История, конечно, апокрифична: нечто подобное приписывали еще знаменитому до революции булочнику Филиппову…

Что же до кондитерской на Невском, 44, то она благополучно пережила очередных своих хозяев; ленинградцам она больше знакома под названием «Норд» или «Север». Здесь бывали многие городские знаменитости, и в их числе Михаил Зощенко. В одной из книг Валентина Катаева есть красочный и довольно пространный рассказ о том, как в начале 1950-х они с Зощенко (в тексте – «штабс-капитан») побывали в этой кондитерской.

«Я предложил ему по старой памяти заехать на Невский проспект в известную кондитерскую „Норд”, ввиду своего космополитического названия переименованную в исконно русское название „Север”, и напиться там кофе с весьма знаменитым, еще не переименованным тортом „Норд”.

Реклама кондитерских Лора. 1920-е гг.

Он встревожился.

– Понимаешь, – сказал он, по обыкновению нежно называя меня уменьшительным именем, – в последнее время я стараюсь не показываться на людях. Меня окружают, рассматривают, сочувствуют. Тяжело быть ошельмованной знаменитостью, – не без горькой иронии закончил он, хотя в его словах слышались и некоторые честолюбивые нотки…

Я успокоил его, сказав, что в этот час вряд ли в кондитерской „Север” особенно многолюдно. Хотя и неохотно, но он согласился с моими доводами.

Оставив машину дожидаться нас у входа, мы проворно прошмыгнули в „Север”, где, как мне показалось, к некоторому своему неудовольствию, имевшему оттенок удовольствия, штабс-капитан обнаружил довольно много посетителей, которые, впрочем, не обратили на нас внимания. Мы уселись за столик во второй комнате в темноватом углу и с удовольствием выпили по стакану кофе со сливками и съели по два куска торта „Норд”.

Мой друг все время подозрительно посматривал по сторонам, каждый миг ожидая проявления повышенного интереса окружающих к его личности. Однако никто его не узнал, и это, по-моему, немного его огорчило, хотя он держался молодцом.

– Слава богу, на этот раз не узнали, – сказал он, когда мы выходили из кондитерской на Невский и сразу же попали в толпу, стоявшую возле нашей машины и, видимо, ожидавшую выхода опального писателя.

– Ну я же тебе говорил, – с горькой иронией, хотя и не без внутреннего ликования шепнул мне штабс-капитан, окруженный толпой зевак. – Просто невозможно появиться на улице!..

Я провел его через толпу и впихнул в машину. Толпа не расходилась. Мне даже, признаться, стало завидно…

– Товарищи, – обратился я к толпе, не дававшей возможности нашей машине тронуться. – Ну чего вы не видели?

И Дмитрий Шерих

– Да нам интересно посмотреть на новую модель автомобиля. У нас в Ленинграде она в новинку. Вот и любуемся. Хорошая машина! И ведь, главное дело, своя, советская, отечественная!

Шофер дал гудок. Толпа разошлась, и машина двинулась, увозя меня и штабс-капитана, на лице которого появилось удовлетворенно-смущенное выражение…

Мы переглянулись и стали смеяться».

Существует кондитерская в этом доме и сегодня…

Продавец алмаза «Орлов»

Армянская церковь стоит в глубине квартала, между домами № 42 и 40. В последние годы она чудесным образом возродилась, хотя еще пару десятилетий назад ее интерьеры считались загубленными безвозвратно. Советские строители, приспосабливавшие храм для хозяйственных нужд, разделили его внутри на два этажа с помощью массивных перекрытий. К счастью, теперь все это позади. Упорство армянской общины и современных мастеров не только вернуло храму былой облик, но и позволило создать вокруг него замечательный уголок армянского Петербурга – с фонтаном и памятным гранитным знаком, посвященным 300-летию нашего города.

И сам храм, и оба дома обязаны рождением придворному ювелиру, армянину Ивану Лазареву. А также Екатерине II: именно к ней обратились питерские армяне во главе с Лазаревым, прося об одном – разрешить строительство в столице армянской церкви. Императрица дозволение дала, и благодарные армяне освятили свой храм именем святой Екатерины.

Два дома на Невском, принадлежавшие лично Лазареву, выросли параллельно с возведением церкви.

Примечательно, что в те же годы, когда велось строительство, придворный ювелир сыграл ключевую роль в приобретении Россией алмаза «Орлов». Легенды о происхождении этого знаменитого камня причудливо сочетают правду и вымысел. Утверждали, к примеру, что Лазарев купил его в Персии, а шах принуждал ювелира продать алмаз ему – на что «Лазарев, сделав разрез в ляжке, спрятал туда бриллиант, и так как бриллиант у него не был найден, то его наконец выпустили на свободу. Он приехал в Петербург, где, по просьбе его, сделали ему операцию». Романтическая история, но вымышленная.

Армянская апостольская церковь Святой Екатерины. Фото 2003 г.

Вид на алтарь армяно-григорианской церкви Святой Екатерины. Фото 1909 г.

Достоверно известно, что до Лазарева алмазом владел его дядя, купец Григорий Сафрас. Потом Сафрас продал племяннику за 125 тысяч рублей «половинную долю» бриллианта, и тот стал искать покупателя на диковину. Таковой благополучно нашелся: князь Григорий Орлов согласился приобрести алмаз за 400 тысяч. В 1773 году в день именин Екатерины II Орлов преподнес камень императрице «вместо букета», и «камень этот был выставлен в этот день при дворе».

В выигрыше оказались все. Екатерина II получила алмаз. Орлов был увековечен в названии алмаза и притом нисколько не разорился на его покупке: необходимые деньги на самом деле выплатила императрица. Но тайно – должно быть, ей не хотелось афишировать такое мотовство в разгар борьбы с Пугачевым, долгой и дорогостоящей.

И в двойном выигрыше оказался Лазарев: он не только хорошо заработал на алмазе, но и получил от благодарной императрицы дворянский титул.

Тайна Царского Часа

Мемориальная доска на доме № 42 напоминает, что здесь жил Федор Иванович Тютчев: поэт и дипломат провел тут восемнадцать лет. Вспоминают, что он часто сиживал на дворницкой скамейке перед домом, читая свежие газеты. И именно в эти годы – не в этом ли самом доме?! – написал знаменитейшее:

Умом Россию не понять,

Аршином общим не измерить:

У ней особенная стать —

В Россию можно только верить.

…Задолго до Тютчева, в пушкинские годы, в этом доме жил Михаил Михайлович Сперанский, создатель Полного собрания законов России и вообще ярчайший из политиков своего времени. О деятельности его до сих пор есть разные мнения. Некоторые считают его смелым реформатором, планы которого были сорваны недоброжелателями. А мечтал он о многом: двухпалатный парламент, свобода крестьян, суд присяжных…

Но вот мнение историка Ключевского: когда Сперанский «приступил к перестройке русского государственного порядка, он взглянул на наше отечество, как на грифельную доску, на которой можно чертить какие угодно математически правильные политические построения».

Что ж, обычная беда кабинетных реформаторов! Мы видели такое и в недавние времена: берутся с виду привлекательные идеи и переносятся на совсем не подходящую для них почву. Итог оказывается плачевным…

Дом № 42. Фото 2003 г.

Впрочем, нас больше интересует сейчас не Сперанский, а живший здесь же его давний сотрудник Гавриил Степанович Батеньков.

Это был очень непростой человек! Неоднозначный, двойственный. Во власти, например, он сумел стать ближайшим сотрудником двух антиподов – реформатора Сперанского и консерватора Аракчеева. Состоя в тайном сообществе декабристов, Батеньков и в нем вел свою игру. Человек скрытный и властолюбивый, он надеялся в случае успешного переворота занять видное положение. Но в событиях 14 декабря 1825 года участия не принимал, даже наоборот: присягнул в этот день на верность императору Николаю. Тогда как его товарищи стояли на Сенатской…

Двойственность не спасла Батенькова от тюрьмы. И вот тут все повернулось самым загадочным образом. В одиночном заключении он провел не год, не два – почти двадцать! Его товарищи по заговору давно отбывали каторгу в Сибири, а Батеньков, приговоренный к пятнадцатилетней каторге, все томился в одиночке Петропавловской крепости. Двадцать лет взаперти, практически без общения с людьми: за это время он почти разучился говорить, одичал.

Почему с ним обошлись столь сурово? На этот счет есть масса предположений, от курьезных до вполне разумных. Но истина, по всей видимости, печальна: Батеньков был близок к сумасшествию. Даже больше: «был доказан в лишении рассудка». Этому имелись и некоторые предпосылки – двадцатый ребенок в семье, он рос нервным и впечатлительным, был склонен к религиозной экзальтации, а во время победоносного шествия русской армии по Европе чудом избежал смерти. Врачи насчитали на теле Батенькова десять штыковых ранений, была пробита шея – и эти тяжкие раны до конца жизни кровоточили и мучили Гавриила Степановича.

Михаил Михайлович Сперанский

Посмертная врачебная экспертиза назвала наиболее вероятный его диагноз: истерический реактивный психоз, начавшийся сразу после следствия и продолжавшийся много лет. Впрочем, он не был все время невменяем: иногда Батеньков рассуждал и вел себя вполне здраво. Но иногда…

В 1835 году Батеньков взялся за перо и написал несколько писем императору Николаю I – смесь безумия, нравоучительных советов и мыслей о государстве и о себе. Вот коротенький отрывок:

«Лез Маяста – вот какой ето род дел:

1. Превысить Царя Словом и делом.

2. Похитить Тайну Царского Часа.

3. Вступить с Царем в родство по крови и телу…»

Таких текстов Батеньков написал много – ив том году, и позже. Называл их «изъяснениями». Комментарии тут вряд ли нужны – хотя некоторые считают, что эти нескладные мысли обладают какой-то высшей, непонятной нам логикой. Что ж, просветление и сумасшествие – два близких состояния: вспомним прорицателей-юродивых.

Сам Батеньков, однако, безумцем себя не считал – ни во время своего беспримерного заключения, ни позже, уже оказавшись на свободе. И писал, например, о том, как на него в тюрьме снизошло однажды «откровение»: «Простоял я на коленях целый месяц. Не знаю уже как, но стража совсем ничего не примечала; но действия ее также были необыкновенны, и я… точно, полно и ясно видел, что это действие Божие». Стоит ли говорить, что охрана и вправду ничего не приметила: ни один документ не подтверждает слов о столь долгом стоянии на коленях.

Случайность помогла Батенькову выйти на свободу. Новое жандармское руководство заинтересовалось узником Петропавловской крепости, о котором все давно забыли.

Император не был против освобождения, но только если Батеньков окажется здоров. Врачи обследовали узника, и неожиданно его здоровье оказалось удовлетворительным. Сам он объяснял этот факт по обыкновению мистически: «В 845 году я закончил мое изъяснение… и мне нечего было больше там делать. И хотя располагался 846 год весь пробыть… но почувствовал крайнюю усталость… Это заставило меня в Генваре уже настоять об отправлении в Томск. В два дня все и кончили».

Его действительно отправили в Томск; там он скоро восстановил свои навыки и умения. И постоянно помнил о тех двадцати годах, «которые необходимо должны были очистить душу и освятить», – так он писал в одном из посланий…

От Излера – «на здоровье»

В пушкинские времена в доме № 40 находилась популярная кондитерская Андре Амбиеля; чуть позже ее купил Иоганн-Люций Излер, служивший у Амбиеля «первым гарсоном», который сумел поднять заведение на новый уровень.

В этой кондитерской сходились петербуржцы 1840-х годов, и основной приманкой для публики служили знаменитые излеровские пирожки. В обычные дни выпекалось по четыре сорта пирожков, в зависимости от дня недели. Каждому из этих сортов давались оригинальные шутливые названия. На вторник, например, приходились такие: «Просто прелесть!», «Мал золотник, да дорог!», «С вариациями», «На здоровье». А в Великий пост у Излера пекли аж 28 сортов пирожков. Стоили все эти чудеса кулинарии 5 или 10 копеек за штуку.

И. Излер со своими артистами в 1852 году. Рисунок

Пирожками Излер, впрочем, не ограничивался. Заботился, например, и о мороженом – да так, что в 1845 году получил патент на машину для его приготовления. А попутно Иоганн-Люций, по-русски Иван Иванович, занимался рекламой своей кондитерской. Вот что писала о его заведении – с подачи, разумеется, хозяина – «Северная пчела»:

«Как здесь все превосходно устроено, как все приноровлено к потребностям холостяка. В первой комнате – магазин конфект. Для табачных курильщиков – особое отделение. Для желающих выпить чашку кофе или шеколада, покушать мороженого – особо прекрасная комната, а для обеда, завтрака или ужина в большой зале поставлены отдельные столики. Прислуга исправная, одетая однообразно, чисто, в платье особого покроя. Отличный повар поддерживает честь заведения, вина – лучшие, и все по цене самой умеренной, так что холостяк может… насладиться за безделицу всем, что доставляет у себя дома огромное богатство… Ресторан г. Излера посещается людьми образованными, и вы можете услышать здесь толки о литературе, художестве и театре…»

К перечню излеровских сервисов стоит причислить еще один: как и в других подобных заведениях, здесь можно было почитать свежие номера российских, французских, немецких, английских газет и журналов. Небогатые студенты активно пользовались этой возможностью, просиживая у Излера за чтением по три-четыре часа и заказав при этом лишь чашку кофе…

Добившись благополучия для своей кондитерской, Излер решил расширить деятельность. Он стал известным в столице антрепренером, содержал Заведение искусственных минеральных вод, устраивал увеселения в Полюстрово и Новой Деревне, где выступали гимнасты и акробаты, ставились оперетты и пускались в небо воздушные шары. Все это опять же сопровождалось обильной рекламой, и об этом напоминает эпизод «Преступления и наказания», когда Раскольников ищет в газете строки о своем преступлении: «Излер – Излер – Ацтеки – Ацтеки – Излер – Бартола – Массимо – Ацтеки – Излер… фу, черт!»

Впрочем, самый расцвет Излера стал началом его конца. И загородные его заведения, и кондитерская начали понемногу терять популярность, теснимые конкурентами. Так что пришлось Ивану Ивановичу в итоге продать свои «Минводы», а затем и вовсе отойти от дел.

Корифей газетной брани

Одна интересная, нерядовая жизнь связана одновременно с обоими домами Армянской церкви – № 40 и 42.

Когда престарелый уже Батеньков (напомним, жилец дома № 42) был амнистирован, он сблизился с одним молодым архитектором, тот работал в имениях, принадлежавших родственникам декабристов. Архитектор увлекался литературой, переводил революционных поэтов и даже помогал Некрасову собирать материалы для поэм. Были 1850-е годы…

Строительное дело недолго занимало нашего нового героя, хотя он поспел еще побывать помощником инженера-архитектора при столичной клинике Виллие. Но затем молодой человек ушел в журналистику и прославился своими едкими фельетонами и пародиями. Активно сотрудничал в гремевших тогда либеральных «Санкт-Петербургских ведомостях», затем стал завсегдатаем консервативного «Нового времени» – газеты, контора которой помещалась в доме № 40 по Невскому.

Дом № 40. Фото начала 1900-х гг.

Скончался же этот журналист не в Петербурге – в Ленинграде, летом 1926 года. Было ему восемьдесят пять.

Прежде наш герой в представлениях не нуждался, но нынешнему читателю представить его необходимо. Итак: Виктор Петрович Буренин. Ценители литературы вспомнят, может быть, стихотворение язвительного Дмитрия Минаева:

Бежит по Невскому собака,

За ней Буренин, тих и мил.

Городовой, смотри, однако,

Чтоб он ее не укусил!

Минаев в своем отношении к Буренину не одинок. Дорошевич свой фельетон о Викторе Петровиче озаглавил куда резче – «Старый палач». Не восторженными были и многие другие заголовки, посвященные журналисту: «Под маской культурности», «Неизлечимый», «Старейший порнограф». А Блок назвал Буренина «корифеем газетной брани».

Чем же разгневал Буренин коллег? Как сказали бы теперь, своей «отвязанностью». Виктор Петрович мог высмеять кого угодно – Толстого, Чехова, Бунина, Горького.

При этом он «только и делал, что выискивал, чем бы человека обидеть». Понятно, что коллегам ядовитые статьи и пародии радости не приносили.

Случались даже вызовы на дуэль. Один из них нашумел особо. Буренин хлестко отрецензировал очередной роман Всеволода Крестовского, автора «Петербургских тайн», а писатель вскипел и вызвал критика на поединок. Буренин, впрочем, счел за благо от выяснения отношений уклониться. В собрании сочинений Козьмы Пруткова есть посвященные этому строки:

Не дерись на дуэли, если жизнь дорога,

Откажись, как Буренин, и ругай врага.

И все-таки в высказываниях о Буренине много наносного. Знавший его много лет Алексей Суворин записал о Буренине в дневнике: «он действительно добрый человек. Злой в критике, но необыкновенно добрый и деликатный человек в жизни. Я много раз это испытал». Алексею Сергеевичу можно поверить.

Что же до самого Суворина, то, хотя он уже встречался нам на пути, здесь не вспомнить о нем нельзя. Потому что именно он был главой «Нового времени», издателем и редактором этой газеты. Выдающимся редактором: не случайно его газету читали и друзья, и враги. Последние, конечно, ругали «Новое время» без оглядки, называя «блудливейшей из русских газет», но этим тоже подтверждали ее особый статус. А вот взгляд со стороны: «великой» газетой назвала «Новое время» великая газета другой державы – лондонская Times.

Карикатура на В. П. Буренина

Издательская деятельность Суворина не ограничивалась газетой. Популярный журнал «Исторический вестник» тоже издавался под суворинской эгидой. Были и другие журналы, был ежегодный справочник «Весь Петербург», доныне удивляющий своим объемом и точностью. Все они продавались в доме № 40 по Невскому проспекту: тут находился первый и крупнейший из суворинских книжных магазинов…

От Кэрролла до Караяна

Михайловская улица выходит к Русскому музею и к площади Искусств (прежде тоже Михайловской). Музей мы видим в створе улицы; эту эффектную перспективу задумал и воплотил великий Карл Росси – до него улицы здесь не было. Запомним заодно местоположение площади; в нашем рассказе мы еще вернемся к ней, ведь тут был смертельно ранен шеф жандармов Мезенцев.

Дом № 36. Угловой фасад гранд-отеля «Европа».

Фото 1900-х гг.

Гранд-отель «Европа». Фото 2003 г.

Гранд-отель «Европа» занимает всю левую сторону Михайловской улицы. Гостиница на этом месте существовала с 1820-х годов – с того момента, как улица была проложена. На Невский, правда, отель тогда не выходил: стоял на углу Михайловских улицы и площади.

Владели той гостиницей француз Кулон, а затем немец Клее, называлась она громко: «La Russie» («Россия») – и пользовалась немалым успехом. «Гостиница „Россия” величиной с Лувр в Париже – ее коридоры длиннее многих улиц, и, пока их пройдешь, можно порядком притомиться» – это из записок француза Теофиля Готье. Более пренебрежительно писал другой француз, желчный маркиз Астольф де Кюстин: «снаружи дворец, изнутри позолоченная, обитая бархатом и шелком конюшня». Особенно он жаловался на обилие клопов в гостинице, цитируя при этом слова Кулона, что-де «в Петербурге без клопов я помещения не найду». И признавая все-таки, что «гостиница его считается лучшей в Петербурге».

Постояльцем гостиницы был и Льюис Кэрролл, прибывший в Россию вместе со своим другом преподобным Лиддоном. Впечатления его от гостиницы нам не известны. Зато известно, что в отношении Невского проспекта он разделил восхищение Гоголя: это, «по моему мнению, одна из красивейших улиц мира». И еще Кэрролл записал, как он торговался с извозчиком, чтобы тот отвез его в гостиницу.

«Я. Гостиница Клее (Gostinitia Klee).

Кучер (быстро произносит какую-то фразу, из которой мы смогли уловить последние слова). Три гроша. (Три гроша = 30 копеек)

Я. Двадцать копеек? (Doatzat Kopecki)

К. (негодующе). Тридцать!

Я. (решительно). Двадцать.

К. (с убедительной интонацией). Двадцать пять? (Doatzat pait?)

Я. (с видом человека, сказавшего свое последнее слово и не желающего больше иметь с ним дело). Двадцать.

С этими словами я беру Лиддона под руку, и мы отходим, не обращая ни малейшего внимания на крики кучера. Не успели мы отойти на несколько ярдов, как услышали сзади стук экипажа: кучер тащился вслед за нами, громко окликая нас.

Я. (мрачно). Двадцать?

К. (с радостной улыбкой). Да! Да! Двадцать!

И мы сели в пролетку».

«Россия» славилась рестораном, в котором бывали не только постояльцы гостиницы, но и горожане – Герцен, Белинский, Шевченко, Тургенев, Достоевский.

Зал ресторана «Крыша».

Фото 1910 г.

И все бы хорошо, но в 1871 году в гостинице случился сильный пожар. А после него решено было не просто восстановить отель: создать новый, роскошный, во всю длину Михайловской улицы.

С первых своих дней новая Европейская гостиница получилась весьма и весьма фешенебельной. Когда в 1875 году отель открыли, в его роскошных номерах были не только ковры и ванны, но и рояли, а у дверей висели редкие по тому времени электрические звонки.

Лестница. Фото 1910 г.

Хозяева «Европейской» обзавелись также собственными кондитерским и коптильным производствами, хлебопекарней, винным погребом; в гостинице работали магазины и ресторан.

Неудивительно, что с первых дней гостиница принимала богачей и знаменитостей. Ее гостями были в разные годы шведский король Густав V и миллиардер Джон Пирпонт Морган, певец Элтон Джон и английский принц Чарльз, писатели Бернард Шоу и Рабиндранат Тагор, экс-президенты США Ричард Никсон и Джеймс Картер, многие другие правители. А также великие музыканты – Чайковский, Шаляпин, Прокофьев, Стравинский, Дунаевский, Караян…

Правда, в революцию гостинице пришлось пережить трудные времена. Актер Мамонт Дальский руководил отсюда бандой петроградских анархистов. Потом работал здесь приемник-распределитель для беспризорников. Какое-то время был даже жилой дом – для руководящих, естественно, работников. И только через пять лет все вернулось на круги своя.

Капитан Копейкин прошел мимо

По другую сторону Невского Михайловскую улицу продолжает Думская. Она названа так потому, что в обширном угловом здании находилась прежде Городская дума – выборный орган, ведавший в столице городским хозяйством и транспортом, школами и торговлей, медициной и налогами. А башня Думы, построенная по проекту итальянца Джакомо Феррари – одно из тех зданий Невского, не заметить которые нельзя.

Еще ранней весной 1800 года на месте этой башни стояли скромные одноэтажные лавки купцов, но потом император Павел распорядился снести их «по случаю начатия постройки вновь Ратгауза и башни» – да «так чтоб ни малейшей в производстве строения остановки последовать не могло».

Без «остановок», однако, дело не обошлось: строилась башня несколько лет и завершена была лишь при императоре Александре.

Силуэт думской башни органично вписался в панораму Невского проспекта. К ней привыкли быстро, и столь же быстро стали считать ее одной из примет города. Со временем «невская башня» вошла даже в фольклор, откуда позже перекочевала в поэму Блока «Двенадцать»:

Не слышно шуму городского,

Над невской башней тишина,

И больше нет городового —

Гуляй, ребята, без вина!..

Надо сказать, что свой первозданный, «от Феррари», вид башня сохраняла не слишком долго. Уже в конце 1830-х годов ее дополнили особым завершением – металлической конструкцией, которая играла вполне практическую роль. А именно: башня стала одной из передаточных станций оптического телеграфа, бравшего начало в Зимнем дворце. Именно с той поры башню Феррари стали именовать еще и Телеграфной башней.

Башня Городской думы

Николаевский зал Санкт-Петербургской Городской думы.

С гравюры начала XX в.

В Александровском зале Городской думы.

Фото начала XX в.

Невский проспект у Городской думы.

Гравюра Л. Тюмлинга. 1830-е гг.

У Перинной линии. Фото начала XX в.

Оптический телеграф работал полтора десятилетия. Но и потом для башни нашлось дело: она стала служить своего рода пожарной каланчой. С думской башни, конечно, не осматривали город в поисках огня и дыма, но именно на ней вывешивали сигналы для горожан, где именно горит. Это были шары: они укреплялись по два или по три на длинных веревках – в разных сочетаниях, с разным расстоянием между шарами. Сведущие петербуржцы сразу понимали смысл сигналов: сочетание шаров указывало на ту или иную часть города.

Пишут, кстати, что на башне какое-то время вывешивались и другие сигналы – о наводнениях, о высоте воды в Неве, о температуре воздуха. И круглосуточно дежурил на ней дозорный: он отвечал за оперативность сигналов…

К башне Думы примыкает корпус бывших Милютинских или Серебряных рядов – еще одно знаменитое торговое сооружение Невского. О нем есть упоминание в гоголевских «Мертвых душах» – произведении вообще-то не петербургском. Капитан Копейкин ходит там по столице без гроша в кармане и страдает: «Пройдет ли мимо Милютинских лавок, там из окна выглядывает, в некотором роде, семга эдакая, вишенки – по пяти рублей штучка, арбуз-громадище, дилижанс эдакой, высунулся из окна и, так сказать, ищет дурака, который бы заплатил сто рублей – словом, на всяком шагу соблазн такой, слюнки текут». Гоголю вторит Салтыков-Щедрин: «У милютиных лавок мы отдохнули и взорами и душою. Апельсины, мандарины, груши, виноград, яблоки. Представьте себе – земляника! На дворе февраль, у извозчиков уши на морозе побелели, а там, в этой провонялой лавчонке, – уж лето в самом разгаре!»

Интересна Думская улица и еще несколькими достопримечательностями. Во-первых, на ней стоит портик Перинной линии, более известный как портик Руска. Это вообще-то не тот портик, что строил когда-то знаменитый итальянец Луиджи Руска. Тот снесли при строительстве метро вместе со всей примыкавшей к портику Перинной линией. Потом, спустя несколько лет, портик восстановили, но с изменениями в облике.

Часовня Спаса Нерукотворного Образа у Городской думы.

Фото начала 1900-х гг.

А вот одно строение, стоявшее перед портиком Руска, восстанавливать вряд ли будут. Почти семьдесят лет здесь высилась часовня, построенная на деньги купцов Петровых. Храм был особенно популярен среди гостинодворцев и их покупателей, а потому приносил немалые доходы.

После революции эта часовня подкрепляла бюджет религиозной группы «Живая Церковь». Время тогда было смутное, русская церковь раскололась на два лагеря – тех, кто желал сотрудничать с новой властью (обновленцев), и тех, кто был против. В обновленческом лагере особенно заметна была группа «Живая Церковь» во главе с протопресвитером Владимиром Красницким.

Любопытнейшая это была персона – Владимир Дмитриевич Красницкий! До революции – священник, черносотенец, автор антисемитских статей. В 1917-м – яростный критик большевиков, потом слушатель партшколы, красноармеец, лектор по земельной политике и наконец – снова священник. Уже в последнем качестве он выступал с горячей апологией новой власти: «Слово благодарности и привета должно быть высказано нами единственной в мире власти, которая творит, не веруя, то дело любви, которое мы, веруя, не исполняем, а также вождю Советской России В. И. Ленину».

Показная лояльность не принесла «Живой Церкви» благополучия. После кратковременного взлета популярность ее пошла на спад, и у нее остались лишь считанные храмы. В том числе часовня у Гостиного двора, которой «Живая Церковь» заправляла несколько лет, получая на этом 400–500 рублей в месяц.

А потом часовню закрыли как «уродливую» и снесли.

Королевские почести

Между домами № 32 и 34, в глубине квартала, находится католический храм – костел святой Екатерины. Читатель уже знает, что именно здесь венчались Жорж Дантес и Екатерина Гончарова, сестра Натальи Пушкиной, здесь отпевали Анджелину Бозио.

Художник Александр Бенуа, в детстве посещавший в костеле вечерние занятия по катехизису, вспоминал:

«Шум Невского проспекта не проникал к нам особенно после того, как установился санный путь, а вся эта громадная и темная храмина, в которой при свете лампад едва блестела позолота обрамлений алтарных картин и мерещились белые фигуры исполинских ангелов, отважно под самыми сводами восседающих на карнизах, казалась полной какой-то своей жизни. Совершенно особое чувство я испытывал, когда… топтал плиты, под которыми были похоронены последний король польский и „знаменитый французский полководец” генерал Моро».

Это еще одна примечательная страница истории: и в самом деле, в костеле святой Екатерины были погребены два выдающихся человека – Станислав Август Понятовский и Жан-Виктор Моро.

Биографии их полны ярких событий и неожиданных перемен. Взлет Понятовского начался в те годы, когда небогатый, но красивый и умный поляк служил секретарем английского посла в Петербурге. На какое-то время ему посчастливилось завладеть сердцем великой княгини Екатерины Алексеевны.

Костел Святой Екатерины. Фото 2003 г.

Позже в мемуарах он оставил портрет своей возлюбленной:

«Ей было 25 лет. Она только что оправилась от первых родов и была в полном расцвете своей обаятельной красоты. У нее были черные волосы, ослепительной свежести и белизны цвет лица, большие выразительные голубые глаза навыкате, черные очень длинные ресницы, несколько заостренный носик, рот как бы созданный для поцелуев, очаровательная форма рук, гибкий, стройный стан, быстрая и в то же время благородная походка, приятный тембр голоса… Живая и веселая от природы, она с удивительной легкостью переходила от самой веселой чуть не детской забавы к умственной работе, как бы она ни была трудна… Она обладала большими познаниями, была ласкова, приветлива, умела понять слабую сторону каждаго; она уже в то время пролагала себе путь к престолу, который она занимала впоследствии с такой славой».

Взойдя на трон, Екатерина И одарила престолом и бывшего фаворита: выборы короля Польши проходили под присмотром русских и исход их был предопределен. Королем Понятовский оставался 31 год, и большой славы эти годы не принесли ни ему, ни Польше. Станислав Август был слишком легкомыслен, слишком предан веселой жизни, слишком равнодушен к нуждам страны. А потом был очередной раздел Польши, Понятовский отрекся от короны, и приют бывшему монарху предложила Россия.

Павел I предоставил Станиславу Августу два дворца: Мраморный для зимнего пребывания и Каменноостровский для летнего. Там Понятовский прилежно писал мемуары, подготовил проект возрождения Польши. Но попутно вел расточительный образ жизни, из-за которого основательно влез в долги. Пишут, что ростовщики не слишком охотно кредитовали бывшего короля и доверяли лишь его камердинеру, некоему господину Риксу. Был этот Рикс, не в пример Понятовскому, богат, и кредиторы подшучивали: Рикс внушает больше доверия, чем «Рекс» (Rex – король).

Привольная жизнь Понятовского в Петербурге длилась меньше трех лет. В начале 1798 года он неожиданно умер при весьма неясных обстоятельствах. Подозревали отравление.

При похоронах Понятовскому были отданы королевские почести. А уже в XX столетии прах последнего польского короля был отправлен из костела святой Екатерины на родину, в Польшу…

Не меньше перемен выпало на долю Моро. Сподвижник Бонапарта, он однажды встретился в бою с самим Суворовым. Ту битву проиграл, но многие другие выиграл и прослыл самым блестящим генералом Республики.

А вот когда Бонапарт стал императором Наполеоном, Жан-Виктор Моро оказался в лагере молчаливой оппозиции. И хотя никаких явных интриг не плел, император счел за благо обвинить генерала в заговоре. И выслать бывшего соратника из Франции.

Несколько лет Моро обитал в Северной Америке, а потом получил приглашение прибыть в Россию – чтобы встретиться в бою уже с Наполеоном. Александр 1 прочил генерала на пост главнокомандующего всех союзных армий. Однако случилось иначе. В первом же крупном сражении, под Дрезденом, Моро получил ужасающее ранение: французское ядро «оторвало у него правую ногу, пролетело сквозь лошадь, вырвало левую икру и повредило колено». Через две недели генерал умер. Есть легенда, что именно Наполеон в бинокль заметил Моро и приказал артиллеристам обстрелять его.

Хоронили Моро торжественно. А Наполеон, будучи уже в изгнании, не раз вспоминал о генерале. Он говорил: «Меня огорчает слава Моро, который нашел смерть в рядах неприятеля. Если бы он умер за родину, я завидовал бы такой судьбе». И еще: «Мне ставили в вину его изгнание; так или иначе – нас же было двое, тогда как нужен был только один».

Настоящие иезуиты

Император Павел I сразу полюбил этого человека. И было за что! 59-летний Гавриил Грубер исцелил от сильнейшей зубной боли супругу Павла Петровича, а попутно продемонстрировал императору другие свои таланты: кулинарные (Грубер приготовил для императора вкуснейший шоколад), музыкальные. А еще Грубер прекрасно знал физику и химию, был одаренным математиком и механиком, вполне профессионально владел кистью.

Восхищенный Павел разрешил Груберу доступ в свой кабинет в любое время. А попутно подписал указ, которым Ордену Иисуса дозволялось совершать в Петербурге богослужения. Для этой цели ордену отдали костел святой Екатерины на Невском проспекте. Дотоле храм принадлежал доминиканцам.

Орден Иисуса: именно так именовались иезуиты. Легендарная организация была тогда в полуподпольном состоянии (Ватикан распустил ее еще в 1773 году). Иезуиты скитались по Европе в поисках приюта, пока им не оказала покровительство Екатерина II: она дозволила им обитать в западных землях России. Павел I, шедший часто вразрез с решениями матери, продолжил ее линию.

Гавриил Грубер. С гравюры начала XIX в.

Гавриил Грубер был негласным главой иезуитского ордена, и его близость к Павлу дала иезуитам новые надежды. Грубер даже составил проект о соединении православной церкви с католической – но идея эта, по счастью, была отвергнута. А вот иезуитский пансион в российской столице Грубер открыл успешно, и это заведение быстро обрело славу. Воспитательная система иезуитов стояла на высоте, а потому многие сановники отдавали в этот пансион своих детей. Только вот незадача: многие из учеников, окончив пансион, перешли в католичество. Какое-то время власти это терпели, но в итоге указали Ордену Иисуса на дверь: император Александр I особым указом закрыл пансион и изгнал иезуитов из столицы.

Впрочем, вряд ли это сильно их огорчило: за год до изгнания очередной Папа восстановил иезуитский орден в правах. Так что в поддержке России они теперь не особенно нуждались.

А вот Гавриил Грубер не стал свидетелем всех этих перемен. Избранный в 1802 году генералом Ордена Иисуса, он через три года погиб при таинственных обстоятельствах – во время пожара Дома иезуитов в Петербурге. Поговаривали, что он был убит.

За прилавком – женщина!

Дом № 32 вполне может занять место в летописях женской эмансипации. И даже должен его занять. Это сегодня в магазинах и аптеках за прилавками стоят, как правило, женщины, а когда-то продавцами и приказчиками были исключительно мужчины.

Дом № 32. Фото 2003 г.

Впервые русская женщина встала за прилавок в 1861 году: это случилось в книжном магазине Николая Серно-Соловьевича, находившемся на Невском, 24. Его конторщицей и приказчицей стала «молодая, красивая женщина в синих очках» – 26-летняя Анна Энгельгардт, жена артиллерийского офицера, ставшего позже известным ученым и публицистом. Такой дерзкой новацией петербуржцы были изумлены; даже либеральный журнал «Современник» особо отметил это событие: «В магазине г. Соловьевича конторскими текущими делами будет, между прочим, заниматься дама, принадлежащая к обществу, которая, отвергнув общественные предрассудки, решилась взять на себя эту обязанность».

Внутренний вид первой женской аптеки А. Б. Лесневской. Фото 1914 г.

Лиха беда – начало: женщины за прилавком воспринимались со временем все более обыденно. А летом 1901 года случилось еще одно этапное событие: в доме № 32 по Невскому открылась первая в России женская аптека. Газета «Новое время» сообщила своим читателям: «Весь состав служащих аптеки женскаго пола, за исключением одного мужчины на случай щепетильных разговоров с покупателями мужского пола».

Заведующая этой аптекой Антонина Болеславовна Лесневская была личностью незаурядной. Дочь врача, она с детства хотела работать в аптеке. Преодолевая массу препятствий, стала вначале аптекарским помощником, а в апреле 1898 года – первой в России женщиной-провизором. Для этого ей пришлось сдать весьма непростые экзамены.

Сразу после этого Аесневская стала добиваться главного – разрешения открыть свою аптеку. В 1898 году ее ходатайство эффекта не имело, год спустя тоже. Но в 1900 году Антонине Болеславовне удалось, наконец, добиться от властей положительного ответа. И работа закипела!

Впрочем, и здесь сложностей хватало. Скажем, с подбором помещения для аптеки или с комплектованием штата. Но в итоге все закончилось торжественным открытием! Пресса особо отмечала прекрасный интерьер нового заведения.

А Лесневская уже поставила перед собой новую задачу: тем же летом она подала прошение об открытии Женской фармацевтической школы при своей аптеке. И это ей тоже удалось! За первые десять лет работы школа выпустила 198 женщин, получивших звание аптекарского помощника.

Увы, революция положила конец этим начинаниям. Аптека и школа были национализированы, сама Антонина Болеславовна перебралась в Польшу, где и провела последние годы своей жизни, работая в одной из варшавских аптек.

Но и в России дело Лесневской все-таки не пропало! Ведь от тружениц первой аптеки ведут, можно сказать, свою родословную все нынешние аптекарши.

Богатые домовладельцы и «Храм очарований»

Дом под номером 30, стоящий на углу проспекта и канала Грибоедова (прежде Екатерининского), – одно из самых примечательных петербургских зданий. Красной нитью через всю его историю проходят две темы: музыка и публичные увеселения…

Уже в конце восемнадцатого столетия здесь устраивались концерты и маскарады – весьма популярные. Время от времени демонстрировались тут и всякие диковины, до которых так падки всегда обыватели. В сентябре 1793 года, например, здесь выставлялся кабинет восковых персон, а вместе с ними «в особливой комнате дитя, величиною против годового ребенка, имеющее 2 головы, 3 руки и 4 ладони. За оное же платят у входа особливо по 10 копеек».

Панорама Невского проспекта, левая сторона.

Фрагмент – от костела Св. Екатерины до дома Энгельгардта на углу Екатерининского канала. Литография П. С. Иванова с акварели В. С. Садовникова. 1835 г.

А в 1806 году газеты уведомляли о визите не менее замечательных гостей:

«Итальянец Иосиф Солларо уведомляет почтеннейшую публику, что привезены им: I. Американец, родившийся с большим, на груди висящим зобом и одаренный в груди такою силою, что может одолевать самых сильных зверей. II. Жена его, которой от роду 20 лет, ростом в три фута, также имеет зоб, прибавляющийся вместе с летами, грудь же имеет однокостную. Дитя, рожденное от нее на дороге из Амстердама до Утрехта, умерло; но она теперь вторично беременна. Оба сии Американца питаются одною только сырою говядиною и сырыми травами и кореньями… III. Молодой мущина, родом из Брабанта, восемнадцати лет, имеющий три руки и одну ногу. Он большой искусник и делает разные штуки, как то: 1. Играет на скрипке третьею рукою, а правою попеременно держит то пистолет, то саблю. 2. Ест и пьет третьею рукою столько же искусно, как и проворно. 3. Держа табакерку, насыпает табаком трубку и раскуривает ее тою же третьею рукою. 4. Тою же третьею рукою берет пистолет, заряжает и стреляет. 5. Всеми тремя играет на двух инструментах, под музыку которых оба Американца вместе пляшут. 6. Троерукой аккомпанирует четырьмя тарелками марш, играемый музыкантами. Представление будет всякой день с трех часов пополудни до девяти часов вечера».

В эту пору владельцем здания был богатейший откупщик Михаил Кусовников – личность яркая и по-своему примечательная. Добродушный и веселый человек, он слыл при этом неисправимым чудаком. После службы во временной милиции (ополчении) в 1807 году Кусовников получил право носить особый мундир – кафтан и треугольную шляпу с зеленым пером. В них и разгуливал по улицам Петербурга. За ним иногда тянулась колоритная пара сопровождающих: лакей, вязавший на ходу какой-то чулок, и конторщик со счетами, пером и чернильницей. Если Кусовникову в голову приходил какой-то выгодный коммерческий расчет, конторщик тут же проверял его на счетах и записывал…

В другие дни Кусовников любил разыгрывать из себя сказочного Гарун-аль-Рашида. Он заходил в богатые лавки, одетый в длиннополый зипун и лапти. Приказчик смотрел с удивлением на «мужика», а Кусовников уверенно распоряжался:

– Эй, малый, – кричал он, – подай бутылку мне шампанского!

Малый, однако, не спешил за бутылкой и объяснял покупателю, что бутылка эта стоит целых 3 рубля.

– 3 рубля? – переспрашивал Кусовников. – Что ж, недорого. Подай, пожалуй, две бутылки.

Приказчик бежал к хозяину, рассказывал ему о странном мужике. Лавочник распоряжался подать шампанское, проследив только, чтобы «мужик» не ушел, не заплатив деньги.

Малый подавал бутылку Кусовникову, пристально глядя за ним. Тот усмехался:

– Что смотришь? Сам, видно, шампанского хочешь? Ну, неси стакан, я уж тебя попотчую.

Изумленный приказчик открывал одну из бутылок, выпивал стакан шампанского вместе с покупателем.

– Правда твоя, хорошо шампанское, – говорил Кусовников и доставал деньги. Но и тут не обходился без шутки: целая куча червонцев была сложена в большую кожаную рукавицу, и он просто высыпал монеты из нее на стол.

А пока удивленный слуга проверял червонцы, вертя их в руках, к лавке по знаку «мужика» подъезжал роскошный, запряженный цугом экипаж, куда и садился Кусовников. И такие сценки повторялись неоднократно, благо лавок в Петербурге было много.

Иногда для полноты маскарада он брал в руки бочонок с сельдями или лукошко яиц и шел к ювелиру, требуя показать ему что-нибудь дорогое, непременно с бриллиантами. После долгих сцен изумления и недоумения следовал тот же финал: откуда-то извлекались золотые деньги, и «мужик» отбывал в собственном экипаже…

Дом на Невском принадлежал Кусовникову тридцать лет; в эти годы здесь помещалась, среди прочего, прославленная книжная лавка Ивана Сленина. Именно в ней впервые появился в продаже пушкинский «Евгений Онегин»!

А потом дочь Кусовникова, Ольга, вышла замуж, и здание было отдано за ней в приданое. Так владельцами дома на углу проспекта и Екатерининского канала стали супруги Энгельгардты: Ольга Кусовникова связала свою жизнь с Василием Энгельгардтом, отставным полковником и с молодых лет приятелем Пушкина.

После устроенного супругами капитального ремонта здание приобрело свой нынешний облик, а жизнь его стала еще оживленнее. Здесь проходили знаменитые «энгельгардтовские» маскарады, описанные Лермонтовым в драме «Маскарад». А с самого начала XIX века и до 1840-х годов тут устраивались концерты крупнейших музыкантов России и Европы. «Торжественная месса» Бетховена была исполнена здесь полностью впервые в мире!

Но разве только маскарадами и концертами славился этот дом? Одну из ярких страниц вписал в его летопись Антон Маркович Гамулецкий де Колла. В дом Энгельгардтов он переехал уже старичком – живым, веселым и седым, как лунь. Жители столицы хорошо знали его по прежней службе: в самом конце XVIII века Гамулецкий состоял брандмайором и как-то отличился при пожаре дачи графа Безбородко, за что был пожалован повышением по службе и денежной премией.

А в доме на Невском Гамулецкий устроил «Храм очарований, или Механический, физический и оптический кабинет». По тому времени это было нечто невероятное! На верхней площадке лестницы, ведшей в «храм», посетителей встречал парящий позолоченный ангел. Когда гость оказывался на площадке, ангел поднимал руку, в которой держал валторну, и начинал играть. Пораженные посетители могли убедиться, что ангел висит совершенно свободно, без подпорок и тросов. Изобретательный Гамулецкий использовал для этого фокуса магнит (сам он вспоминал: «десять лет я трудился, чтобы найти точку и вес магнита и железа, чтобы удержать ангела в воздухе»).

Пройдя лестницу, гости входили в комнаты, анфилада которых казалась бесконечной (эффект усиливали зеркала). Из диковин, представавших перед их глазами, самой простой был «самоигральный диван»: когда на него садились, включалась музыкальная шкатулка. С величайшим искусством были сделаны разнообразные автоматы: амур, играющий на арфе; двигавшиеся петух, собака и кошка; змея, ползущая по полу; подававший напитки «араб, чистой воды африканец».

Кульминацией зрелищ была огромная голова чародея, стоявшая на зеркальном столе. Она отвечала на любые вопросы, причем на том же языке, на котором вопрос задавался. Присутствие спрятавшегося под столом человека было исключено: голову брали в руки и переставляли с места на место, и она отвечала так же спокойно.

В доме Энгельгардтов маг жил пятнадцать лет, и за это время обрел славу лучшего в мире конструктора подобных машин и автоматов. Разумеется, кабинет его считался важной достопримечательностью столицы; в нем бывали и члены царской семьи. Гамулецкий охотно показывал свой кабинет редкостей «не только коротким приятелям, но и всякому шапочному знакомцу». Так что историк Пыляев справедливо замечает, что «в средние века он бы сильно рисковал попасть на костер инквизиции».

Познавательное чтение от Жоржа бормана

У Аркадия Аверченко есть такой забавный диалог:

«– Слушайте… Ведь вам ваша вывеска на ночь, когда вы запираете лавку, не нужна? Дайте мне ее почитать на сон грядущий – не могу заснуть без чтения. А текст там очень любопытный – и мыло, и свечи, и сметана – обо всяком таком описано. Прочту – верну.

– Да… Все вы так говорите, что вернете. А намедни один тоже так-то вот – взял почитать доску от ящика с бисквитами Жоржа Бормана, да и зачитал. А там и картиночка и буквы разные… У меня тоже, знаете ли, сын растет!»

Жорж Борман – это имя сегодня почти забыто. Хотя когда-то оно не нуждалось в пояснениях. Детская дразнилка «Жорж Борман – нос оторван» лишний раз напоминает, насколько велика была слава кондитера. В детский фольклор не всякому предпринимателю суждено было попасть!

Вообще-то Жорж Борман официально звался проще: Григорий Николаевич (именно Григорий, хотя Жоржу вообще-то больше соответствует Георгий). Сын столичного фармацевта, он в 1862 году открыл свой первый магазин с «ручною машиною для выделки шоколада». Десятилетие спустя эта скромная машина переросла в целую «Фабрику шоколада и конфект», а еще чуть погодя Борман стал поставщиком двора его императорского величества.

На шоколадной фабрике Ж. Бормана в Санкт-Петербурге

Одним из качеств, отличавших Бормана от многих его коллег, было внимание к техническому прогрессу. Он первым внедрил паровые машины в производство шоколада. Не боялся весьма смелых экспериментов. Например, в 1888 году поставил на Невском, у Надеждинской улицы, первый в России торговый автомат.

По тому времени это было нечто удивительное! Металлическое устройство высотой около 170 сантиметров имело на себе надпись: «За опущенную в аппарат 15-ти копеечную монету (не пробитую) полагается плитка шоколада; просят не опускать других монет, кроме 15-ти копеечных – при других монетах аппарат не действует, а монета не возвращается».

Это «не действует» оказалось для автомата роковым. Потому что простые петербуржцы засовывали в него не только монеты самого разного достоинства, но и купюры. Вынести такого обращения нежная машина не смогла. Неудивительно, что и планы Бормана поставить аж сорок таких автоматов не исполнились…

Впрочем, неуспех с автоматом не остудил тягу Бормана к техническим новинкам. Известно, что первое в России частное автохозяйство было создано именно на фабрике «Жорж Борман». А когда грянул бум граммофонов, именно Борман первым в России стал делать пластинки съедобные – из шоколада.

Но и обычная бормановская продукция была популярна у покупателей. Шоколад «Триумф», «Миньон», «Грибочки», «Русское войско», «Двенадцатый год», «Сельский быт». Пастила и мармелад. И, конечно, конфеты, которых у Бормана было более двухсот сортов, в том числе «Жорж», «Лоби-Тоби», «Реванные головки», «Цукатики», «Сампьючай». А еще Борман выпускал печенье, вафли и бисквиты.

Диалог, записанный Аверченко, вовсе не случаен. И совсем даже не фантастичен. Потому что бормановскую «доску от ящика» и впрямь можно было зачитать: на упаковках монпансье, бисквитов, шоколада печатались портреты великих русских писателей, цитаты из них, прочие полезные сведения.

Борман вообще уделял оформлению товара огромное внимание. «Фирма Жоржа Бормана расходует громадные суммы на изготовление различных этикетов, приобретение художественных, изящных картинок, коробок, оберток». На упаковку шли бархат, атлас, шелк… В рекламе отдельно оговаривалось: «все необходимые для завертывания и укупорки товаров этикеты, ящики, коробки, и жестянки… изготовляются для нее русскими мастерами. Эта потребность вызвала даже учреждение отдельных мастерских и фабрик».

Невский проспект прошел через всю судьбу Бормана. Здесь он открыл свою фабрику – в доме № 27. Здесь он торговал и позже. В начале XX века у «Жоржа Бормана» были на Невском проспекте три магазина. Крупнейший – в доме № 30. Находился он на первом этаже, в угловой части здания – там, где расположен сейчас вход в метро.

Кафе «Рабон». С открытки начала XX века

Кстати, заведение Бормана было тогда не единственной «сладкой» достопримечательностью дома. Здесь же несколько деятилетий находилась знаменитая кондитерская «Рабон», принадлежавшая в начале XX века Марии-Мадлене Буше. От ее фамилии произошло название столь популярного доныне пирожного.

А еще в бывшем доме Энгельгардтов торговала живыми цветами известная всему городу фирма Германа Эйлерса, которую в эмигрантских виршах воспел Николай Аг-нивцев:

Букет от «Эйлерса!»… Вы слышите мотив

Двух этих слов, увы, так отзвеневших скоро?..

Букет от «Эйлерса» – того, что супротив

Многоколонного Казанского собора!

…Сейчас в старом доме – Малый зал Санкт-Петербургской филармонии.

«Каналья ты, а не канал»

Новая водная преграда на нашем пути – канал Грибоедова (Екатерининский) – отделяет нас от самой фешенебельной части Невского проспекта. Облик самого канала, однако, не всегда соответствовал окружению. Переустроенный из речки Кривуши (берега ее были спрямлены и вычищены), канал долго оставался одной из неприглядных водных артерий столицы. Это только у Гоголя можно прочесть про «Екатерининский канал, известный своею чистотою», а пресса в 1850-х годах утверждала, что эта протока «давно уже служит предметом, возбуждающим ропот местного населения столицы», и «заражает воздух зловонием от застоя нечистот». Говорилось все это к тому, что канал необходимо засыпать.

В 1869 году был опубликован проект засыпки всего канала, одобренный Александром II. В обосновании этого проекта говорилось: вода канала загрязнена до невозможности, и это плохо влияет на санитарное состояние столицы. «Что доказывается на самом деле и большим числом заболеваний между живущими по Екатерининскому каналу, чем в других местностях города».

Так выглядел проспект императора Александра II согласно проекта подполковника Мюссара и его товарищей.

С гравюры 1870-х гг.

Авторы проекта – военный инженер подполковник Мюссар, архитектор Бенуа, инженеры Повалишин и Буров – предложили устроить на месте водной глади проспект императора Александра II. Замысел у них был феерический! От начала протоки до Невского (то есть вправо от нас) должна была появиться аллея памятников правителям России, начиная с Рюрика. Бюстов императоров и правителей предполагалось установить шестьдесят четыре, а перспективу бульвара должен был замыкать грандиозный монумент под громким именем «Апофеоз России».

Мюссар и его товарищи подумали не только о монархах, но и о народе: бульвар должен был стать «длинным, кипучим жизнью и деятельностью, народом и движением базаром». По сторонам бульвара стояли бы художественно оформленные киоски для продажи разных вещей. Киоск учебных пособий, например, намечалось украсить вполне подобающим случаю панно: «Ангел ведет за руки ребенка».

Дом № 27. Фото начала XX века

Как нередко бывает в России, проект создали, а вот о деньгах подумали в последнюю очередь. Даже специально созданная комиссия не смогла изыскать финансы для превращения канала в проспект. Так что проект был похоронен.

А Мюссар, как писал современник, «очень скоро оказался душевно больным, и только не могли выяснить, заболел ли он вследствие неудачи своего проекта или этот проект был уже плодом душевной болезни».

В начале XX столетия проект засыпки канала снова всплыл на свет. Правда, тогда предлагали устроить бульвар поскромнее – «всего лишь» от начала канала до Невского проспекта. Проводниками этой идеи были городские власти, а пресса принялась обсуждать замысел на все лады. На этот счет есть красочные воспоминания писательницы Тэффи:

«Я тогда только начала печататься. Печатали меня „Биржевые ведомости”. Газета эта бичевала преимущественно „отцов города, питавшихся от общественного пирога”. Я помогала бичевать. Как раз в то время злобой дня был план городского головы Лелянова – засыпать Екатерининский канал. Я написала басню „Лелянов и канал”.

Свой утренний променад однажды совершая,

Лелянов как-то увидал

Екатерининский канал.

И говорит: «Какая вещь пустая!

Ни плыть, ни мыть, ни воду пить.

Каналья ты, а не канал.

Засыпать бы тебя, вот я б чего желал».

Так думал голова, нахмурив мрачный лоб,

Вдруг из канала вынырнул микроб

И говорит: «Остерегись, Лелянов,

Ты от таких величественных планов» и т. д…

Государь был против леляновского проекта, и басня ему очень понравилась».

При таком накале страстей и при таких оппонентах понятно, что и этот проект благополучно погиб. А Тэффи с того момента стала одной из любимых писательниц Николая II.

Рубль, подписанный Брутом

Мы переходим канал по Казанскому мосту – одному из самых широких в городе. В обе стороны канала видны эффектные сооружения: справа – храм Спаса-на-Крови, возведенный на месте гибели Александра II, слева – Банковский мостик, один из немногих сохранившихся в городе цепных мостов. Название мостика связано с тем, что ведет он как раз к зданию банка – Ассигнационного, затем Государственного.

С Государственным банком дореволюционной России связана одна примечательная история, случившаяся в самом начале 1915 года.

Купюры тогда перед выходом в обращение подписывали два должностных лица: управляющий банком и один из кассиров. Подписи эти затем тиражировались на всех ассигнациях и отличались в зависимости от серии.

Служил в Государственном банке кассир с необычной фамилией: Сергей Аркадьевич Брут. Он тоже подписывал купюры – отчего-то только рублевые.

Трудно сказать, как складывалась жизнь Брута. Наверняка ему довелось претерпеть немало, в том числе и из-за своей фамилии. Не раз, должно быть, выслушивал кассир одну и ту же шутку: «И ты, Брут!»

Шутки шутками, а жизнь однажды показалась Бруту невыносимой. И он повесился.

Спас-на-Крови.

Фото начала XX века

Пресса мельком сообщила об этой печальном событии, читатели узнали о несчастном кассире и почти тут же забыли его. Но через несколько дней случилась в одном из петербургских игорных домов удивительная история. Некий посетитель проиграл за вечер почти все свои средства, и остался у него только один рубль. Подписанный Брутом. И вот, глядя на последнюю свою купюру, игрок вспомнил о недавнем самоубийстве Брута. А ведь веревка повешенного издавна считалась добрым талисманом для игрока. Вдруг рубль Брута поможет?

Помог! Игрок начал выигрывать, и полоса везения длилась, ни много ни мало, несколько дней. Он не только вернул свой проигрыш, но и остался в большом плюсе.

Приятелям удачливый победитель признался в причине успеха. Даже показал талисман: вот он, брутовский рубль.

Брутовский рубль

И начался ажиотаж!

Рубли с подписью Брута разыскивали по всей столице, скупали по нескольку штук, запасаясь чудодейственным талисманом. Лихорадка вышла даже за пределы столицы: в Москве брутовские рубли можно было приобрести вначале по трешке, потом по пятерке, по червонцу, по четвертному…

Брутовский рубль

Фрагмент

В конце концов на шумиху обратили внимание власти. Они опубликовали обращения к «лицам, скупающим „брутовские рубли”», где уверяли, что «Государственный банк по-прежнему выпускает такие, имеющиеся у него в наличности, рубли и не берет за них ни одной лишней копейки». На ажиотаж, впрочем, это сообщение появлияло не слишком сильно.

Энтузиазм заядлых игроков умерил лишь 1917 год с его революциями. В грозовые дни публике стало не до игры и не до талисманов. И о брутовском рубле забыли.

А может, зря?

«Казанские» легенды

Во времена Петра I Казанского собора, разумеется, еще не существовало. Стояли в этих краях домишки Переведен – ской слободы, и жили в них работные люди, присланные в Петербург из разных губерний. А рядом находилась обширная березовая роща – один из многочисленных лесов тогдашней столицы.

Петр I относился к этим лесам очень рачительно и не раз издавал суровые указы, запрещая рубку деревьев «под опасением смертныя казни». Однако соблазн и нужда были велики, и мужики повадились в березовую рощу за дровами.

Заметив однажды свежие пни, Петр пришел в ярость и потребовал найти виновных. Сыскали тех быстро, только вот оказалась их не одна сотня, отчего Петр решил смягчить наказание: распорядился «по жеребью каждого десятого вешать», а остальных подвергнуть телесным наказаниям. Но тут, как гласит легенда, за мужиков вступилась императрица Екатерина I. В итоге виселица была вовсе отменена, а все мужики подверглись битью батогами и шпицрутенами.

Конечно, и после этого наказания выживали не все. Но все же милосердие было проявлено. А экзекуция состоялась как раз на том месте, где находятся сейчас Казанский собор и Казанская площадь…

Только во времена Анны Иоанновны появилась здесь церковь Рождества Христова: легкая архитектура раннего барокко, высокий шпиль, чем-то похожий на знаменитый шпиль Петропавловки. С этим храмом связана еще одна легенда – на сей раз из жизни императрицы Екатерины II. Она питала к церкви Рождества особые чувства, ведь именно здесь ее впервые провозгласили императрицей, и бывала здесь регулярно, а в торжественные дни «приносила моление и благодарение Господу Богу».

В один из ее визитов небогатая прихожанка с плачем пала на колени перед образом Богородицы и положила к иконе бумагу. Заинтригованная императрица послала узнать, в чем дело. Бумагу подали ей; там содержалась жалоба на имя Божией Матери о несправедливом решении суда, утвержденном Екатериной. Императрица приказала просительнице через три дня явиться во дворец. Изучив дело, она убедилась в ошибке, вердикт был отменен. Так находчивость была вознаграждена.

Казанский собор. Литография Л.-Ж. Арну. 1840-е гг.

Траурный кортеж с гробом фельдмаршала М. И. Кутузова. С гравюры М. Н. Воробьева. 1814 г.

Невский проспект и Казанский сквер.

С открытки начала XX в.

Нынешний Казанский собор возвел зодчий Андрей Никифорович Воронихин. Завершилось строительство перед самой Отечественной войной, в 1811 году, а уже через два года в соборе решили похоронить скончавшегося в прусском городе Бунцлау фельдмаршала Кутузова.

Останки фельдмаршала привезли вначале в Стрельну, а оттуда торжественно доставили их в Казанский собор. У границы города «благодарные сыны российские» выпрягли лошадей из траурной колесницы и повезли «на своих плечах драгоценный прах спасителя Отечества к месту грустного назначения». Через два дня под грохот троекратного салюта состоялись похороны.

А через некоторое время родился слух, будто сердце Кутузова извлекли из тела при бальзамировании и захоронили в Бунцлау. Легенда проникла даже в печатные труды, хотя не имеет под собой никаких оснований: достоверно известно, что сердце хранится в склепе Михаила Илларионовича в Казанском соборе. Но слухи есть слухи!

…Памятники Кутузову и Барклаю-де-Толли, второму из главнейших полководцев Отечественной, появились перед собором спустя четверть века после смерти Михаила Илларионовича. А вот сквер был разбит здесь еще несколькими десятилетиями позднее. Причиной его появления стали бесчисленные волнения и сходки у собора, вызванные то опять же легендами и слухами, то революционными настроениями…

Первое такое сборище случилось в 1825 году. По Петербургу вдруг прошел слух о священнике, у которого выросли рога. Молва то приписывала его к штату Казанского собора, то уверяла, что привезли «попа с рогами» из Костромской губернии. Народ тревожился. В июле толпа собралась близ Аничкова моста – «по вздорному слуху, попа с рогами будто повезут в крепость». Публику разогнали. Но в сентябре снова: «Поп с рогами, мнимо будто бы везенный, расстригаемый в Казанском соборе, собрал людей более 10,000» (это свидетельство современника, чиновника Александра Сулакадзева).

А ночью распространился слух, что несчастного попа успели тайком перевезти в Александро-Невскую лавру. Разгоряченная ожиданием толпа отправилась от Казанского собора туда и к утру наэлектризовалась настолько, что уже собралась выламывать лаврские ворота. К счастью, подоспели пожарные – и «потоки холодной виды остудили разгоряченных обывателей». А некоторым из них пришлось познакомиться с кутузкой. Слухи держались еще некоторое время и вскоре затихли.

От рогатого священника недалеко уже до других диковин. И вот в 1835 году из одной рукописи публика узнала, что в Казанском соборе видели живой нос. Был он одет в шитый золотом мундир с большим стоячим воротником; в храм прибыл в собственном экипаже, а там «с выражением величайшей набожности молился». Майору Ковалеву, подошедшему с разговором, нос отвечал сухо, и беседы между ними не получилось. Между тем несчастный Ковалев и был владельцем носа и ходил в отсутствие его с местом между глазами гладким, «как будто бы только выпеченный блин».

Однако что это за шутки: нос в храме? Цензура, читавшая рукопись с двойным вниманием, запретила сцену в Казанском соборе и распорядилась перенести ее в Гостиный двор. В таком виде повесть Гоголя «Нос» и была напечатана в пушкинском «Современнике». Только в XX веке этот эпизод в повести восстановили…

Перед Казанским собором сходились не только зеваки, но и революционеры. Крупная демонстрация состоялась в 1876 году, и на ней впервые выступил молодой Плеханов – будущий теоретик социал-демократии. Такие акции разгонялись полицией с применением силы, да и обычными горожанами воспринимались не особо сочувственно. Анатолий Федорович Кони пересказывал диалог с одним питерским купцом: «Вышли мы с женой и дитей погулять на Невский; видим, у Казанского собора драка… я поставил жену и дите к Милютиным лавкам, засучил рукава, влез в толпу и – жаль только двоим и успел порядком дать по шее… торопиться надо было к жене и дите – одни ведь остались!»

Еще более яркую зарисовку волнений, происходивших у Казанского на исходе девятнадцатого столетия, оставил Осип Мандельштам:

«Дни студенческих бунтов у Казанского собора всегда заранее бывали известны. В каждом семействе был свой студент-осведомитель. Выходило так, что смотреть на эти бунты, правда на почтительном расстоянии, сходилась масса публики: дети с няньками, маменьки и тетеньки, не смогшие удержать дома своих бунтарей, старые чиновники и всякие праздношатающиеся. В день назначенного бунта тротуары Невского колыхались густою толпою зрителей от Садовой до Аничкова моста. Вся эта орава боялась подходить к Казанскому собору. Полицию прятали во дворах, например во дворе Екатерининского костела. На Казанской площади было относительно пусто, прохаживались маленькие кучки студентов и настоящих рабочих, причем на последних показывали пальцами. Вдруг со стороны Казанской площади раздавался протяжный, все возрастающий вой, что-то вроде несмолкавшего „у” или „ы”, переходящий в грозное завывание, все ближе и ближе. Тогда зрители шарахались, и толпу мяли лошадьми. „Казаки, казаки”, – проносилось молнией, быстрее, чем летели сами казаки. Собственно „бунт” брали в оцепленье и уводили в Михайловский манеж, и Невский пустел, будто его метлой вымели».

После всех этих волнений власти и устроили около собора сквер. Впрочем, и он не всегда спасал от эксцессов. А иногда даже помогал революционно настроенным гражданам. Скажем, 9 января 1905 года, в Кровавое воскресенье, «толпа… мгновенно снесла в одно место и поставила поперек Невского все скамейки с бульвара у Казанского собора, сделав таким образом баррикаду». А ведь не было бы сквера – не было бы и скамеек для этой баррикады, одной из первых в городе.

Но пора прощаться с Казанским собором: истории, связанные с ним, бесконечны. Мы даже не упомянули о знаменитой иконе Казанской Божией Матери, чья слава связана с этим собором. Но о ней читатель без труда узнает в других книжках, а нам надо продолжать путь…

«Зингер» – опора шпионажа?

Высокое здание Дома книги было сооружено в начале двадцатого века и сменило собой вполне рядовой дом в стиле классицизма. Именно в том, прежнем доме долго работало знаменитое ателье «Светопись» – «дагерротипное заведение» первого русского профессионального фотографа Сергея Левицкого.

И сколько было шума и негодования, когда старое здание пошло на слом! Особенно заволновались горожане, когда выяснилось: американская компания «Зингер» решила построить здесь, в самом центре Петербурга, типичное для тогдашних Штатов конторское здание.

Дом компании «Зингер». Невский, 28. С открытки начала XX в.

Детали фасада

Барельеф на фасаде дома

Подъезд

Газеты с оттенком ужаса пересказывали детали:

«Одна промышленная компания, возводящая в Петербурге на Невском, против Казанского собора грандиозный восьмиэтажный дом с башней, хлопочет, чтобы ей было разрешено открыть на крыше дома кофейню – на время летних месяцев».

Однако какие восемь этажей, какая кофейня? Петербургские строительные правила оговаривали строго: в столице нельзя строить дома выше Зимнего дворца! Так что пришлось фирме «Зингер» умерить аппетиты. Хотя обойти правила она с помощью архитектора Павла Сюзора все-таки смогла. На углу Невского и Екатерининского канала выросло здание максимально допустимой высоты, увенчанное вдобавок выразительной башней. Высоту таких надстроек правила не ограничивали. Так и вознесся над Невским проспектом глобус, опоясанный лентой со словом Singer. Иными словами – «Зингер» покоряет мир!

В этом горделивом утверждении не было большого преувеличения. Швейные машинки «Зингер» действительно пользовались спросом, и в России в том числе. Сеть магазинов компании раскинулась по всей империи, агенты фирмы бывали в самых глухих уголках страны: торговля шла успешно!

Впрочем, эта успешная торговля вызвала вдруг подозрение у… российской контрразведки. Слишком уж широко работала фирма, слишком уж ретиво собирали ее агенты сведения о населении.

Так «Зингер» заподозрили в шпионаже. В том, что эта фирма – база немецкой шпионской сети. Тему подхватила пресса: Первая мировая уже разгорелась, немцы стали врагами номер один. В один из летних дней 1915 года в конторах и магазинах фирмы провели обыски. Итоги, однако, оказались скромными: подозрительную информацию хоть и нашли, но довоенную, да и в весьма малых количествах. И никаких доказательств того, что фирма жила на дотации немецкого Генштаба…

Между прочим, американская компания «Зингер» существует и по сей день. И выпускает она те же швейные машины. А вот слово «Зингер», написанное когда-то на глобусе, давно исчезло. О нем напоминают лишь старые фотоснимки да стихотворение Николая Заболоцкого:

Там Невский в блеске и тоске,

в ночи переменивший кожу,

гудками сонными воспет,

над баром вывеску тревожил;

и под свистками Германдады,

через туман, толпу, бензин

над башней рвался шар крылатый

и имя «Зингер» возносил.

Жареная рыбка, дорогой карась…

Стихи Заболоцкого – хороший повод напомнить о судьбе дома компании «Зингер» в советские годы. Вскоре после революции здание это стало Домом книги – не только магазином, но и центром литературной жизни города. Здесь находилось городское отделение Госиздата, а рядом с ним и другие, более скромные издательства.

И кто здесь только ни бывал! Чуковский и Тынянов, Маршак и Житков, Заболоцкий и Шварц, Хармс и Бродский… Все они приходили сюда по делам: кто издавал тут книги, кто редактировал журналы или печатал в них статьи, рассказы и стихотворения.

Даниил Хармс, например, сотрудничал в легендарных детских журналах «Еж» и «Чиж», редакции которых помещались в Доме книги. Вот что вспоминал о быте этих журналов и вообще Детского отдела Госиздата Николай Чуковский:

«То была эпоха детства детской литературы, и детство у нее было веселое. Детский отдел помещался на шестом этаже Госиздата, занимавшего дом бывшей компании Зингер, Невский, 28; и весь этот этаж ежедневно в течение всех служебных часов сотрясался от хохота. Некоторые посетители Детского отдела до того ослабевали от смеха, что, кончив свои дела, выходили на лестничную площадку, держась руками за стены, как пьяные… Ежедневно приходили в Детский отдел поэты – Введенский, Хармс, Заболоцкий – люди молодые, смешливые… При Детском отделе издавались два журнала – „Чиж” и „Еж”. „Чиж” – для совсем маленьких, „Еж” – для детей постарше… Никогда в России, ни до, ни после, не было таких искренне веселых, истинно литературных, детски озорных детских журналов. Особенно хорош был „Чиж”, – каждый номер его блистал превосходными картинками, уморительными рассказиками, отточенными, неожиданными, блистательными стихами».

Среди стихов, написанных в ту пору, были шедевры Хармса – «Иван Иваныч Самовар», «Врун» и многие другие, сегодня широко известные. А также знаменитое стихотворение Николая Олейникова, посвященное редактору детского отдела Наталье Болдыревой:

Жареная рыбка,

Дорогой карась,

Где ж ваша улыбка,

Что была вчерась?

&lt;…&gt;

Помню вас ребенком:

Хохотали вы,

Хохотали звонко

Под волной Невы.

Карасихи – дамочки

Обожали вас —

Чешую, да ямочки,

Да ваш рыбий глаз.

&lt;…&gt;

Жаль, не процитировать это стихотворение целиком – очень уж оно длинное!

Не говорите ухом…

Дом № 26 на углу Малой Конюшенной внешне ничем не примечателен. Но именно здесь летом 1882 года открылась первая в столице телефонная станция, построенная Международной компанией телефонов Белла. А годом позже здесь же заработал первый телефонный переговорный пункт.

Станция на Малой Конюшенной была, разумеется, ручной, и телефонисткам приходилось трудиться в поте лица. Девять лет спустя пресса констатировала: «Несмотря на большую нужду, редко кто из телефонисток был в состоянии долго выносить эту тяжелую работу. Нервные припадки нередко заставляли бедную работницу отказаться от места».

Но и на такую работу брали не всех женщин – только молодых, здоровых, с хорошими зрением и слухом, внятным произношением, причем ростом не меньше 165 сантиметров. И обязательно незамужних, «дабы лишние думы и заботы не приводили к лишним ошибкам при соединениях». Лишним – потому, что и так ошибок случалось много, а соединения абоненты ожидали иногда подолгу.

Первым абонентам тоже приходилось несладко. Трубки телефонов имели тогда всего одну часть, служившую попеременно для говорения и для слушания – и поэтому рядом с ними висели напоминающие таблички: «Не слушайте ртом и не говорите ухом!» Кроме того, связь стоила дорого. Один разговор обходился абоненту в 25 копеек (для сравнения: рюмка водки стоила тогда в дорогих заведениях 10 копеек, в более скромных – вдвое дешевле).

Фасад дома № 26 по Невскому проспекту. Фото после 1904 г.

Но никакие трудности не могли остановить триумф нового вида связи. В момент открытия станция имела 128 абонентов, осенью 1882 года их стало вдвое больше, к завершению 1885 года – уже около тысячи. Двадцать один процент телефонов принадлежал тогда частным лицам, 37 процентов – банкам и конторам и всего-то 2 процента – торговым заведениям. Велось тогда в столице около 350 телефонных разговоров в сутки; причем самая скромная доля их приходилась, как ни странно, на журналистов и чиновников.

К началу XX века телефоновладельцев в столице было 4 тысячи с лишним. А дальше рост пошел лавиной. Дело в том, что 20-летняя концессия компании Белла подошла к концу, и власти устроили конкурс между желающими обеспечивать в столице телефонную связь. Условие было одно: максимально снизить абонентскую плату. Всех скромнее оказались питерские городские власти: они готовы были сбавить плату почти в пять раз. И победили в конкурсе!

Телефонная станция на Невском, 26.

Гравюра из журнала «Иллюстрированный мир», 1885 г.

Дальнейшая история питерского телефона не имеет уже никакого отношения к дому № 26. Но это не значит, что жизнь дома стала менее насыщенной. Здесь и помимо телефонной станции находили приют множество разных заведений – от зубоврачебной клиники Елены Францевны Вонгль до магазина табачной фабрики «Лаферм».

Особенно стоит отметить финские мотивы в истории здания. Мало того, что здесь помещался магазин известного ювелира, придворного поставщика Александра Тилландера, финна по национальности – здесь еще до революции находились Финляндский магазин, потом Финляндский банк, а какое-то время после революции – еще и финское консульство…

Ecaillus между двумя Конюшенными

Если есть Малая Конюшенная, как не быть Большой! Следующая улица, выходящая к четной стороне Невского, и есть Большая Конюшенная. Между двумя родственными улицами целый квартал занимают здания лютеранской церкви святых Петра и Павла. Нечто схожее мы уже видели у костела святой Екатерины и у Армянской церкви: два однотипных дома, и между ними, в глубине квартала, – храм.

Лютеранская церковь святых Петра и Павла, построенная Александром Брюлловым, братом знаменитого Карла, претерпела в советские годы много бед. Вначале здесь решили устроить концертный зал, потом отдали здание под склад, а в годы хрущеской «оттепели» капитально перестроили храм под плавательный бассейн. Влажная среда немало способствовала разрушению здания. Сейчас храм снова принадлежит лютеранской общине, но до восстановления его в первоначальном виде еще далеко.

Лютеранская церковь. С открытки начала XX в.

Дома возле лютеранской церкви всегда были доходными, то есть отдавались под квартиры, лавки и другие заведения. Съемщиков в этих домах перебывало множество, и вспомнить всех, даже самых заметных, нелегко. Но есть среди них такие имена и названия, которые никак нельзя оставить без внимания.

В доме № 24 долгое время – вплоть до советских 1920-х! – находилось знаменитое кафе-ресторан «Доминик». Названо оно было по имени первого хозяина, швейцарца Доминика Риц-а-Порта, и пользовалось огромным успехом. Бывал здесь Пушкин:

«Однажды пригласил он несколько человек в тогдашний ресторан Доминика и угощал их на славу. Входит граф Завадовский и, обращаясь к Пушкину, говорит: „Однако, Александр Сергеевич, видно, туго набит у вас бумажник!” – „Да ведь я богаче вас, – отвечает Пушкин, – вам приходится иной раз проживаться и ждать денег из деревень, а у меня доход постоянный с тридцати шести букв русской азбуки”».

Чем угощал Пушкин гостей, неизвестно, но в одном из путаных сочинений Чернышевского есть перечень того, что подавали у Доминика парой десятилетий позже. Список не особенно велик: кофе, разное спиртное, пирожки (тоже в ассортименте) и пирожные, из которых особо выделены миндальное и «из фруктов в сахаре». А также некий загадочный ecaillus – блюдо из птицы, напоминающее по вкусу рыбу.

Есть у Чернышевского и описание заведения Доминика. «Кондитерская Доминика имеет три комнаты рядом, выходящие окнами на Невский проспект. В первой комнате – собственно кондитерская… вторая комната – газетная… В третьей, последней комнате, бильярдной… по всем трем другим стенам идет неширокий турецкий диван, обитый красным бархатом… С этих диванов, довольно высоких, прекрасно видны шары и удары».

Уже из описания видно, что у Доминика можно было почитать свежие газеты и журналы, а также сразиться в бильярд. Последнее обстоятельство было весьма важно: именно здесь собирались лучшие бильярдисты столицы. И страсти временами накалялись до такого градуса – возможно, под влиянием алкоголя, – что приходилось даже вмешиваться полиции.

«Доминик» сыграл исключительную роль и в истории русских шахмат. Особенно полюбилось шахматистам это заведение с 1860-х годов – и до самого начала XX века «Доминик» был вне конкуренции. В отличие от клубов в «Доминик» допускались и учащиеся, и юнкера. Опытные шахматисты играли на деньги; «пижонам» часто давали крупную фору. В Петербурге создавались и гибли шахматные собрания, а «Доминик» на протяжении полувека оставался единственным постоянным островком в мире шахмат…

Были знаменитые обитатели и в другом доме лютеранской церкви – № 22. В пушкинские годы здесь работала прославленная книжная лавка Александра Филипповича Смирдина – не только торговца, но и издателя, впервые в России платившего высокие гонорары и помогавшего тем самым появлению у нас профессиональных литераторов.

Открытие смирдинской лавки в этом доме было отмечено торжественным обедом с участием Пушкина, Крылова, Булгарина и других тогдашних звезд литературы. А затем участники застолья «скинулись» своими произведениями на альманах «Новоселье». «Охотников подписаться на новое издание появилось у магазина Смирдина такое множество, что для водворения порядка в толпе потребовалось вмешательство полиции»…

В том же доме и в ту же пору работала первая в городе косметическая лавка Ивана Герке. Она была особенно примечательна поначалу, когда над ней висела курьезная вывеска: «Лавка от пудры и помады для Иван Герке».

Грамматическая оплошность лавочника, впрочем, никого особо не удивила – в столице хватало нелепых вывесок и реклам. Современник Пушкина удивлялся: «Признайтесь, можно ли равнодушно читать, „вход врастерацыю”, „мелашная лафка”, „гофинтенданская магазейны”, „магазея Курта”, „здесь прадаются” и тому подобное». А вот еще несколько вывесок, радовавших глаз петербуржцев XIX столетия: «Здесь бреют и крофь а творяют», «Продажа разных мук», «Портной Иван Доброхотов из иностранцев», «Авошенная лавка»…

Хватало и оплошностей другого рода. Одной из них невольно дал начало император Николай Павлович – человек, любивший порядок и дисциплину. Проезжая как-то по улицам Петербурга, монарх остался недоволен неряшливой вывеской над одной из мелочных лавок. И тут же распорядился, чтобы была сочинена образцовая вывеска для всех мелочных лавок столицы. Быстро набросали эскиз и на представленном императору образце написали цифру – № 1. Николай Павлович остался разработкой доволен и соизволил ее «аппробовать», то есть разрешить к серийному производству. Но «аппробовал» – с цифрой. А живописцы не рискнули ослушаться высочайшей воли, да так и проставили на всех вывесках: № 1. Какое-то время все мелочные лавки города шли под «номером первым». И только когда император заметил эту оплошность, она была исправлена.

А вообще старинные вывески делались довольно однотипно и обычно подчинялись устоявшимся традициям. Над чайным магазином рисовали китайцев; на вывеске портного буквы составлялись из модных картинок; кондитеры рисовали у входа вазы, полные лакомств. А многие торговцы вывешивали металлические изображения своей продукции: перчаток, кренделей, сапог…

Торговля напротив бульвара

«– Тут где-то, мне говорили, есть мебель мастера Гамбса, – сообщил Ипполит Матвеевич, – туда, пожалуй, отправимся».

Если вывести за скобки несовпадение времени, места, да и самого действия, то отправиться Ипполит Матвеевич Воробьянинов мог бы и на Невский. Именно здесь, в доме Еропкиных, помещался когда-то магазин знаменитого мебельщика Генриха Гамбса. Владение Еропкиных давно уже снесено, но помещалось оно на месте дома № 25 по Невскому – углового, выходящего к Казанскому собору и одноименной улице.

Мастер Гамбс достойно открывает отрезок Невского, чуть ли не всецело посвященный торговле.

Вот дом № 23: он вошел в историю рекламного дела XX столетия. Причем в отличие от других зданий, где знамениты были квартиры, залы, иногда подвалы, в доме № 23 прославилась… крыша. На ней в 1912 году была установлена первая в Петербурге электрическая световая реклама. Экран ее состоял из 1760 ламп по 10 ватт каждая. Увы, неизвестно, какую именно фирму рекламировал диковинный экран.

Дом 23. Фото 2003 г.

А ниже, в бельэтаже здания, находился тогда известный часовой магазин «Павел Буре». Существовал он в столице еще с пушкинских времен, когда швейцарец по рождению Павел Буре открыл свое дело. Он не изготавливал часы сам, а покупал их партиями в родной Швейцарии и затем продавал под своим именем. Бизнес оказался успешным, и Буре стал «поставщиком императорского двора». А к началу XX века, когда уже работал магазин на Невском, часы «Павел Буре» были известны в России больше любых других…

Торговое прошлое имеет и соседний дом с большими стеклами, стоящий в створе Большой Конюшенной улицы (№ 21 по Невскому). Он был возведен в начале двадцатого столетия для торгового дома «Ф. Л. Мертенс», предлагавшего покупателям меха. Тут и велась торговля известной фирмы.

Да и дом № 19, построенный когда-то придворным поваром Шестаковым, был примечателен своими торговыми заведениями. Прежде всего табачным магазином петербургской фабрики «Саатчи и Мангуби». Сегодня это название никому ничего не скажет, а когда-то оно было знаменито. Папиросы от Саатчи и Мангуби любил Федор Михайлович Достоевский, а Мстислав Добужинский особо запомнил их рекламу в трамваях – «с изображением усатого турка».

«Г. Деньер» – еще одно полузабытое имя из истории дома № 19. Генрих (Андрей Иванович) Деньер тоже был своего рода коммерсантом. Он содержал весьма популярное фотоателье в «Пассаже», потом здесь, на Невском, 19. Но сегодня он памятен не как предприниматель, а как фотограф. Именно деньеровские снимки заставили русских художников смириться с фотографией: до этого они питали к ней сильное недоверие.

Многие снимки Деньера стали классикой. Особенно известны фотопортреты Тараса Шевченко, Федора Тютчева, Николая Некрасова и Ивана Крамского – их без преувеличения можно назвать классическими. А Крамской написал – видимо, в качестве ответа – портрет Деньера, теперь тоже широко известный…

Демутова биржа

И снова небольшой экскурс в сторону от Невского. Театр Эстрады расположен на Большой Конюшенной, в трех домах от проспекта. Театр достаточно молодой, как и само понятие «эстрада», а вот здание ему досталось с историей. Здесь с давних пор помещался Демутов трактир с гостиницей – заведение прославленное и в быту, и в литературе. Ему нашлось место в биографиях Пушкина, Грибоедова, Гоголя, Мицкевича да и многих других великих.

Достаточно хотя бы того, что этот дом – первый петербургский адрес Пушкина; здесь он жил с дядей, приехав поступать в Лицей.

В биографии Демутова трактира был и примечательный эпизод, связанный с биржевой лихорадкой 1860-х годов. В ту пору российская промышленность стремительно развивалась, возникали все новые акционерные общества – а значит, все большее значение приобретали биржи и биржевая игра.

Как вспоминал современник, «в 1868-1869 годах Петербург, Москва, Одесса – одним словом, все главные города – увлеклись биржевой игрой до нездоровых размеров. Весь народ, даже неграмотный, усвоил себе понятие о процентных бумагах, свободно обращающихся на биржах, о разных акциях, облигациях и т. д.». Насчет неграмотных, конечно, тут есть преувеличение, но в числе биржевых игроков была и вправду пестрая публика, включая даже дам. Их привлекало одно: цены на акции постоянно росли, а значит, можно было рассчитывать на существенную прибавку к своим доходам.

Однако такой ажиотаж привел к тому, что цены на акции стали вести себя непредсказуемо: то росли, то неожиданно падали. А потому 104 крупнейших питерских финансиста решили создать теневую биржу, которая бы еще до торгов устанавливала курсы ценных бумаг и пресекала тем самым неожиданные перепады курсов.

Биржа эта разместилась в «Демуте» – и гостиница стала настоящим штабом биржевых спекуляций. Репортер «Санкт-Петербургских ведомостей» писал: «В Демутовом отеле собирались представители разных общественных слоев и положений: маклера, банкиры, генералы, чиновники. Они собирались утром от 1 ½ до 2 ½ часов и за бокалами шампанского гнали вверх бумаги, без всякого разбора… Установив цены, члены отеля отправлялись на биржу».

Влияние «демутовой биржи» было так велико, что с ней считалось и правительство. Особенно влиятельной фигурой среди «демутовцев» был их негласный глава Альфред Бетлинг – 25-летний коммерсант, владелец полуторамиллионного состояния, доставшегося ему от отца. Именно он во многом определял погоду на бирже. Состояние позволяло ему играть не только на повышение, но и на понижение: скажем, предлагать какие-нибудь акции по явно заниженной цене. Такая продажа самим своим фактом роняла цены на эти акции, а Бетлинг быстро скупал их по новой цене. Поэтому биржевые маклеры знали: если Бетлинг со своими «демутовцами» играет на повышение, биржа будет спокойной, если на понижение – жди треволнений.

Легкие деньги столь же легко тратились. Еженедельно демутовские биржевики устраивали себе широкие развлечения. «На эти праздники уходили сотни тысяч рублей так же быстро, как быстро они приобретались. Разгул устраивался обыкновенно по субботам, после недели, принесшей громадные барыши. Сначала обед с возлияниями и какой-нибудь Альфонсиной или Сюзеттой… После обеда, который продолжался по-римски, несколько часов, компания отправлялась к Излеру, где артистки служат ей предметом развлечений… Восходящее солнце застает их измятыми, изможденными, но еще бодрствующими».

Первый звонок прозвучал в марте 1869 года, когда цены ненадолго обвалились, но затем снова поднялись. Но настоящий крах биржи наступил через полгода, когда банки неожиданно отказались давать биржевым спекулянтам ссуды. Поскольку цены на акции были уже очень высоки, дальнейшая их массовая покупка стала невозможной. Началась паника, цены стали падать стремительно и бесконтрольно. В полной растерянности были и «демутовцы». К 4 сентября на бирже не осталось покупателей: все только продавали акции. Но продавали, разумеется, безуспешно.

Зал ресторана «Медведь». Фото 1910 г.

Многие биржевики тогда разорились – в том числе и Альфред Бетлинг, признанный по суду несостоятельным должником. «Демутова биржа», правда, пыталась еще собираться, но прежнего влияния на события уже не имела. И вскоре ей пришел конец.

А в начале XX века в этом доме, уже перестроенном, разместился ресторан «Медведь», весьма респектабельный и притягивавший самых разных посетителей. Уже не раз упоминавшийся здесь Феликс Юсупов шокировал однажды публику, явившись в ресторан с приятелем в женских платьях. В 1916 году тут же привлекал всеобщее внимание Григорий Распутин, чем вызвал тревогу владельца ресторана Алексея Акимовича Судакова. Монолог ресторатора записал близкий ко двору священник Георгий Ша-вельский:

«– Посоветуйте, что делать! – обратился он ко мне. – Повадился ездить в мой ресторан этот негодяй – Распутин. Пьянствует без удержу. Пусть бы пил – черт с ним. А то как напьется, начинает хвастать: „Вишь, рубаха… сама мама (т. е. царица) вышивала. А хошь, сейчас девок (царских дочерей) к телефону позову” и т. д. Боюсь, как бы не вышло большого скандала: у меня некоторые лакеи, патриотически настроенные, уже не хорошо поговаривают. А вдруг кто из них размозжит ему бутылкой голову – легко это может статься… Его-то головы мне не жаль, но ресторан мой закроют».

Смерти в ресторане Распутин благополучно избежал, но вообще-то жить ему оставалось недолго.

Напоследок – строки из воспоминаний Ивана Бунина о Максиме Горьком. Время действия – весна 1917 года: «Мы с ним, Шаляпиным и А. Н. Бенуа отправились в ресторан „Медведь”. Было ведерко с зернистой икрой, было много шампанскаго… Когда я уходил, он вышел за мной в коридор, много раз крепко обнял меня, крепко поцеловал…»

«Медведь» существовал и после революции, пока в его зале не открыли театр…

Конец неуловимого Леньки

За Большой Конюшенной улицей по четной стороне Невского весь квартал до Мойки занимает длинный дом № 20. Собственно, это даже не дом, а три здания сразу: в центре его находилась Голландская церковь (в ней сейчас библиотека), а по бокам – два доходных корпуса, отдававшихся внаем. Магазины, редакции газет и журналов, библиотеки, выставки – чего только не было в этих корпусах!

Дом Голландской церкви.

Литография П. С. Иванова с акварели В. С. Садовникова

Есть в прошлом «тройного» дома и один примечательный криминальный эпизод; он красноречиво напоминает о разгуле преступности в начале 1920-х. Время тогда было непростое, особенно вольготно чувствовали себя налетчики. В городе пустовали целые дома, в которых устраивались «малины»; на Крестовском острове бандиты организовали даже «базу» для обучения стрельбе и пристрелки оружия.

Особенной известностью пользовался тогда Ленька Пантелеев, чья «трудовая биография» была окружена легендами. Основной его специализацией считались грабежи, а также налеты на квартиры и конторы нэпманов. Причем этот хитрый и жестокий бандит всегда умело уходил от преследования.

На счету у неутомимого налетчика были сотни ограблений и краж. За один из месяцев Пантелеев с двумя своими сообщниками совершил десять убийств, около двадцати уличных грабежей и пятнадцать вооруженных налетов. Немудрено, что милиция просто мечтала арестовать бандита.

Помог милиционерам случай. 4 сентября 1922 года в магазин «Петрокожтреста», находившийся в доме № 20, вошли двое посетителей. Намерения у них были самые мирные: они попросили принести ботинки для примерки. Ботинки, к слову говоря, были фабрики «Скороход»: другими трест не торговал. Один из посетителей, одетый в кожаную фуражку и тужурку, начал примерять обувь. Очевидно, пришлась она как раз впору, так что продавщица начала выписывать чек.

Мирная картина? Но еще при входе в магазин кто-то опознал в покупателях Леньку Пантелеева и его подручного Митьку Гаврикова. И когда примерка закончилась, в магазин вошли два милиционера. Раздалась команда «Руки вверх!», Пантелеев опустил руку в карман, раздались выстрелы.

Известный в 1920-х гг. питерский налетчик Ленька Пантелеев

Вооруженных покупателей удалось задержать. Через три недели начался суд. Но Пантелеев и на сей раз сумел обмануть правосудие: в глухую ноябрьскую ночь он сбежал из заключения.

После этого началась настоящая облава на бандита. В городе были устроены двадцать засад, которые поджидали Пантелеева. Наконец в феврале 1923 года он попался в одну из них и был застрелен. На следующий же день газеты сообщили эту радостную для горожан новость. Но нэпманы, запуганные бесконечным пантелеевским террором, никак не могли поверить в его окончание. Власти поступили просто: выставили тело Леньки на всеобщее обозрение в покойницкой Обуховской больницы.

Барокко и жизнь

Строгановский дворец, выходящий к Мойке на другой стороне Невского (дом № 17), был возведен знаменитым зодчим Растрелли всего за шесть недель в конце 1753 года. Это был настоящий рекорд скоростного строительства!

Долгие годы хозяином дворца был граф Александр Сергеевич Строганов – человек богатый, одаренный и не безразличный к искусствам. Он возглавлял Академию художеств и Публичную библиотеку, руководил постройкой Казанского собора. Тяга к искусствам проявилась и в том, что Строганов собрал поистине выдающуюся коллекцию живописи: в ней были Боттичелли, Рубенс, Веласкес, Ван Дейк, Тинторетто. Все это богатство хранилось здесь, в Строгановском дворце.

А вообще этот богатейший человек был поистине неутомимым эпикурейцем и наслаждался жизнью, насколько позволяли средства. Позволяли же они многое; недаром Екатерина II, представляя Строганова австрийскому императору, сказала: «Вот вельможа, который целый век хлопочет, чтобы разориться, но не может».

Пиры, задававшиеся Строгановым в своем дворце, вошли в легенду. Столовая, где хозяин принимал гостей, была убрана коврами, и обедающие возлежали за столами, опираясь при этом на мягчайшие пуховые подушки. Столы были из мрамора с мозаикой или из дорогих пород дерева. Блюда подавались самые разнообразные, и в том числе лосиные губы, жареная рысь, разварные медвежьи лапы, налимьи молоки, соленые персики, ананасы в уксусе, вареные в меду кукушки…

Если гость преждевременно чувствовал себя сытым, ему дозволялось прибегнуть к радикальному средству: пощекотать у себя в горле пером, вызвать таким образом тошноту и – «дать место для новой пищи». Средство это было в ходу, и повторялось за время пира не раз. А чтобы выпить побольше изысканных вин, использовали средство попроще: перед трапезой ходили в баню, где ели паюсную икру или пили толченую пемзу. Этим вызывалась длительная жажда.

Вообще таких гурманов, как Строганов, в среде вельмож было немало. Один из графов Завадовских, например, жарил себе дичь на корице и гвоздике, используя их вместо дров. Он же по мере сил налегал на ананасы: у него их шинковали как капусту, хранили в кадках и варили из них борщ и щи.

В 1767 году, когда Строгановский дворец был еще совсем молод, он стал местом весьма примечательного события. Здесь прошел первый этап первых выборов в петербургское городское управление. Вначале именитые жители столицы выбирали 105 избирателей, а уже потом те выбирали городского голову.

Александр Сергеевич Строганов. С портрета

Ж.-Л. Монье. 1804 г.

«Январское утро (15 января 1767 года) только что забрезжило, только стал загораться ярким красным сиянием восток. Морозило. В тихом предутреннем воздухе звучно раздавались шаги одиноких прохожих… Была половина восьмого утра, и, несмотря на такой ранний час, широкий высокий подъезд графского Строгановского дома на Невской перспективе у Полицейского моста был уже раскрыт настежь. К подъезду одна за другой подъезжали кареты цугом. Форейторы с гиком останавливали цуг кровных рысаков, с запяток поспешно соскакивали рослые гайдуки, отворяли вызолоченную с резьбой снаружи (и с живописью буколического сюжета – изнутри) дверь кареты и, бережно поддерживая под локти, взводили владельца кареты на ступеньки подъезда. Дверь кареты захлопывалась, медленно поворачивался цуг, пищали колеса по снегу, и экипаж, не спеша, заворачивался на нынешнюю Мойку, тогдашнюю Мью, где и становился в очередь. Вскоре вся набережная Мойки была заполнена ожидающими экипажами».

Так описал съезд петербуржцев на первые выборы Петр Николаевич Столпянский.

Войдя во дворец, гости проходили в большую залу, низко кланялись портрету императрицы Екатерины II и рассаживались на стульях и скамьях. На столе под портретом императрицы стояли ящики, а рядом с ними, в больших вазах, были сложены шары для баллотировки: черные и белые…

В тот описанный Столпянским день были определены избиратели от первой Адмиралтейской части столицы, а первым из них был назван граф Алексей Орлов – будущий победитель боя при Чесме. А через двенадцать дней избиратели всего Петербурга назвали городского голову. Им стал генерал-майор Николай Иванович Зиновьев, до той поры столичный обер-комендант. Власть осталась в прежних руках…

«Здесь был Вася»

Невский пересекает Мойку, последнюю водную преграду на нашем пути, по Полицейскому мосту (он же Зеленый). В истории этой переправы немало примечательных подробностей: можно начать хотя бы с того, что это первый в России чугунный мост, и возведен он был в первые годы XIX века (до того обходились деревянной переправой). А в 1844 году часть переправы покрыли пробной мостовой из невиданного дотоле асфальта, и Фаддей Булгарин, живший рядом, восхищенно писал в «Северной пчеле»: «Асфальт, вылитый в кубическую форму, выдерживает самую жестокую пробу».

Из числа курьезов эпизод, относящийся к 1870 году. Купец Герман Молво подал в Городскую думу свое предложение перестроить мост и устроить по обе его стороны теплые павильоны «для торговых помещений и теплых ватерклозетов». Хотя ватерклозетов в столице традиционно не хватало, Дума отказалась от купеческого проекта.

Решение это, судя по всему, было ошибочным. Воспоминания художника Юрия Анненкова упоминают о последствиях отказа от ватерклозетов. Ранним октябрьским утром голодного 1919 года Анненков и Андрей Белый возвращались с вечеринки.

Полицейский мост

«На мосту, над каналом – пронзительный снежный ветер, снежный свист раннего утра, едва успевшего поголубеть. Широко расставив ноги, скучающий милиционер с винтовкой через плечо пробивал мочой на голубом снегу автограф: „Вася”.

– Чернил! – воскликнул Белый. – Хоть одну баночку чернил и какой-нибудь обрывок бумаги! Я не умею писать на снегу!

Седые локоны по ветру, сумасшедшие глаза на детском лице, тряпочки: худенький, продрогший памятник у чугунных перил над каналом.

– Проходи, проходи, гражданин, – пробурчал милиционер, застегивая прореху.

Записки мечтателей…»

В прошлом моста и два драматических эпизода.

…В тот осенний день 1866 года Петербург был оживлен: великий князь Александр Александрович встречал свою невесту, датскую принцессу Дагмару. Город был иллюминирован, толпы народа высыпали на Невский. В какой-то момент особенно много публики скопилось на Полицейском мосту. И тут перила не выдержали – упали в прохладные воды Мойки, и вслед за ними в воде очутилась масса людей. Официально сообщалось, что вытащить удалось всех, но кто знает, насколько точны эти данные? Никому ведь не хотелось омрачать царский праздник человеческими жертвами.

Вторая история последовала без малого сорок лет спустя.

Павел Александрович Крушеван, издатель из Кишинева, приехал в Петербург в 1903 году и принялся выпускать здесь газету «Знамя». Поселился он на Большой Морской улице, а обедать ходил в знакомый уже нам ресторан «Медведь». Путь его пролегал как раз через Полицейский мост.

Обычная жизнь обычного издателя. Необычной была лишь сама личность Крушевана – злостного антисемита, чьи статьи спровоцировали однажды еврейский погром, стоивший жизни 45 кишиневцам. Эта-то его слава и стала причиной происшествия.

4 июня 1903 года Крушеван привычно направлялся в ресторан «Медведь», но на Полицейском мосту ему преградил дорогу молодой человек. Это был киевский студент Пинхас Дашевский. Крушеван не успел даже толком разглядеть студента, когда тот вынул нож и ударил издателя в шею. Крушевану повезло: лезвие скользнуло по крахмальному воротничку, и рана оказалась невелика. Дашевского схватили, Крушевана повели в аптеку за первой медицинской помощью. Узнав, что аптекарь – еврей, издатель от помощи отказался: побоялся, что отравят.

24-летнего студента приговорили к пяти годам арестантских рот. Через три года он был выпущен на свободу досрочно. Мягкость императора подправил позже «вождь народов»: уже в советское время Дашевского обвинили в сионизме и отправили в лагерь, где тот и умер.

А что же Крушеван? Его антисемитский пыл от происшествия на мосту только вырос. Через полтора месяца после покушения его «Знамя» впервые напечатало знаменитую фальшивку «Протоколы сионских мудрецов», озаглавив ее по-своему: «Программа завоевания мира евреями». С этого момента издатель жил с оружием в руках и всюду возил с собой собственного повара, боясь отравления. И не удивительно, что умер он от сердечного приступа.

Петербургское аутодафе

И еще одно драматическое событие еврейской истории случилось близ Полицейского моста. Было это во времена Анны Иоанновны, когда дома № 15 по Невскому, в котором находится нынче кинотеатр «Баррикада», не было в помине. На месте его стоял Мытный двор, только-только пострадавший от сильнейшего пожара. И отчего-то именно здесь решили развести новый огонь.

В один из майских дней 1738 года близ Мытного двора приготовили место для казни. От Адмиралтейства пригнали служилый люд. Впрочем, народ подтягивался и сам: все-таки зрелище, какое-то разнообразие в монотонной трудовой жизни. Приговоренных вели солдаты; после пыток они шли с трудом. Один подбадривал другого, совсем павшего духом. Наконец, их возвели на костер, пламя зажгли – и далеко разнеслись искры, свидетельствуя о том, какое просвещение принесла в Россию императрица Анна Иоанновна.

В чем же были виновны два человека, сожженные 15 мая 1738 года? Торговец Ворох Лейбов часто ездил по своим делам в Москву и там познакомился с отставным капитан-поручиком Александром Возницыным. Они сблизились. А потом капитан-поручик тайно поехал с Лейбовым в Польшу, где сделал обрезание и принял иудаизм. Хотя это было строго запрещено российскими законами.

Тайну заподозрила жена Возницына, Елена: ее муж стал вдруг молиться, повернувшись лицом к стене, да и за столом ел не все. А однажды капитан-поручик повыбрасывал все иконы из домашней часовни в реку. Такого святотатства жена стерпеть не могла. Донос сделал свое дело; преступников арестовали и доставили в Петербург. Возницына пытали. «Жидовская ересь» вызывала опасение в верховных кругах, повелено было поэтому отнестись к «преступникам» со всей строгостью. Что и последовало.

А в выигрыше оказалась жена капитан-поручика – вернее, уже вдова. Она получила мужнино имение, да еще и сто душ с землями – в вознаграждение за «правый донос».

«Сумасшедший корабль» в доме полицмейстера

При императрице Елизавете Петровне на месте Мытного двора вырос деревянный Зимний дворец. Собственные покои в этом огромном здании были отведены наследнику Петру Федоровичу и его супруге Екатерине Алексеевне – будущим Петру III и Екатерине II. Легенда гласит, что именно из окон своих покоев Екатерина впервые увидела статного гвардейца Григория Орлова, жившего в доме напротив. Орлов стал вскоре любовником Екатерины, а затем вместе с братьями активно помог ей взойти на престол.

Угловой фасад дома № 15 по Невскому проспекту.

Фото 1900-х гг.

Зимний дворец, построенный для Елизаветы Петровны, стал и свидетелем ее смерти. Случилось это в декабре 1761 года. Сам дворец ненадолго пережил свою хозяйку – Екатерина II, заняв престол, поспешила избавиться от здания, с которым было связано слишком много воспоминаний.

Сохранившийся до наших дней дом № 15 построил петербургский генерал-полицмейстер Николай Иванович Чичерин; сам он поселился в парадных комнатах третьего этажа, а остальные помещения сдавал в аренду.

Чичерин был весьма примечательной личностью. Вспоминают, что городом он управлял весьма строго, и даже возил в своей карете плети с железными наконечниками – «подлинники». Без дела эти «подлинники» не лежали, а жалобы наказанных полицмейстер оставлял без внимания: ему покровительствовала сама Екатерина II.

Конец покровительству пришел в 1777 году. Столицу тогда постигло сильнейшее наводнение, а растерявшийся Чичерин не принял никаких мер к спасению людей. Императрица вызвала его во дворец, поклонилась ему в пояс и сказала: «Благодарствуй, Николай Иванович! По милости твоей погибло несколько тысяч моих добрых подданных». Это была опала.

Лишившись должности, Чичерин заболел, потом умер – и здание стало менять хозяев одного за другим. Очередным из них стал богатейший подрядчик и откупщик Абрам Перетц, заработавший целый капитал на торговле солью (о нем шутили: «Где соль, там и Перетц»). Один из сыновей откупщика, Григорий Перетц, стал позже единственным евреем среди декабристов и первым евреем среди русских революционеров. Другой сын, Егор Перетц, дослужился до поста государственного секретаря России.

При Абраме Перетце, однако, самым приметным жильцом дома был не он сам и не кто-либо из членов его семьи. Перетцы жили достаточно скромно, занимали лишь часть дома, а вот парадные комнаты были сданы генерал-губернатору столицы графу фон дер Палену.

Современник описывал Палена так: «При высоком росте, крепком телосложении, открытом, дружелюбном выражении лица он от природы был одарен умом быстрым и легко объемлющим все предметы. Эти качества соединены были в нем с душою благородною, презиравшей всякие мелочи… Всегда казалось, что он говорит то, что думает, выражений он не выбирал…» Исторические события, однако, рисуют совершенно иной образ Палена. Он участвовал в заговоре против Павла I и вел себя осторожно и хитро. В его квартире на Невском не раз собирались заговорщики, обсуждая свои планы.

В этой квартире Пален пережил и все последовавшие события: гибель Павла, восшествие на престол его сына, свою неожиданную опалу. Отсюда он и отбыл в курляндские имения: новый император не желал видеть рядом с собой убийц отца.

После Палена парадные комнаты дома занял уже сам Абрам Перетц. А несколько лет спустя, когда дела откупщика пошатнулись, он продал свое здание другому знаменитому откупщику, Андрею Косиковскому, сделавшему состояние на поставках продовольствия для армии в 1812 году. Косиковский владел домом довольно долго, почти всю первую половину девятнадцатого века. И продолжал сдавать помещения жильцам и прочим другим арендаторам.

В пушкинское время в доме работал знаменитый ресторан Talon, упомянутый в «Евгении Онегине». Позже Talon сменился рестораном француза Фельета, в котором Пушкин тоже бывал. А в меблированных комнатах здесь жили многие знаменитости, и в их числе француженка Жорж, ярчайшая звезда тогдашнего театра. Эта выдающаяся актриса снискала славу не только талантом, но и обстоятельствами своей личной жизни…

29 ноября 1802 года в одном из парижских театров давали «Ифигению» – старую пьесу классического репертуара. К началу спектакля прибыл первый консул Республики, генерал Бонапарт. Он не собирался сидеть в театре долго, но неожиданное обстоятельство помешало ему уйти. В этом день играла 14-летняя дебютантка, красавица Маргерит Жозефин Жорж – и играла так, что пресса назвала ее успех «чудовищным». С этого дня генерал Бонапарт стал поклонником юной актрисы. И скоро, как утверждают современники, добился взаимности. Журналисты подали новость претенциозно: «Спутник Марса стал спутником Венеры».

Увы, переменчивое сердце генерала недолго принадлежало юной звезде. А расставание омрачилось грубым поступком Бонапарта, успевшего уже стать императором. Жорж попросила у бывшего возлюбленного на прощание его портрет. «Вот, возьми, – ответил Наполеон, протягивая актрисе золотую монету со своим изображением. – Говорят, я тут похож!»

Впрочем, слишком долго Жорж не тосковала. Молодой флигель-адъютант русского двора Александр Бенкендорф стал ее новым покровителем. Парижская публика еще ждала появления Жорж на одном из спектаклей, а она уже мчалась в почтовой карете в Петербург.

В российской столице Жорж ждали новые победы. Публика рукоплескала ее успехам на сцене. Мужчины были от нее без ума. Бенкендорф оказался лишь первым в списке ее российских увлечений; венцом же списка, по утверждению одного современника, был император Александр I.

Начавшаяся вскоре Отечественная война изменила ее планы: Жорж решила вернуться во Францию. Однако разрешение на выезд было получено уже после поражения Наполеона. Актриса все-таки вернулась в Париж, но там ее карьера быстро закатилась. Лет через тридцать ее видел во Франции князь Вяземский, спешивший встретиться со знаменитой красавицей. «Увидев ее, я внутренне ахнул… Теперь предстала передо мной какая-то старая баба-яга, плотно оштукатуренная белилами и румянами, пестро и будто заново подмалеванная древняя развалина…»

Но при чем же здесь дом Косиковского? Именно в нем жила Жорж накануне своего возвращения во Францию, и именно этот дом как бы подвел черту под ее славой и успехами. Петербуржцам запомнилось, что в дни празднования победы над Бонапартом, когда вся столица была иллюминирована, одна только квартира выделялась темными окнами. Это была квартира Жорж в доме на Невском.

Еще один иностранец, снискавший в Петербурге известность и славу, появился в доме Косиковского в июне 1825 года. Это был венецианец Антонио Росси – возможно, родственник великого Карла Росси, но скорее его однофамилец. Под руководством итальянца пятьдесят пять мастеров соорудили модель Петербурга в масштабе 1: 240, на которой были изображены мельчайшие детали облика города. Дома делались из картона, крыши – из свинца, мосты и колонны – из дерева, Нева и каналы – из белой жести, скульптуры – из алебастра. Предусмотрительный Росси сделал свой макет складным: город был разделен на несколько квадратов, каждый из которых изготовлялся на отдельной доске. Их можно было собрать и разобрать.

Когда модель была почти полностью готова, Антонио выставил ее в одном из залов дома Косиковского. Увы, предприимчивому итальянцу не повезло: скоро начался процесс над декабристами, обществу стало не до развлечений, и зрителей нашлось не слишком много. Поэтому Росси уже через год отправился с макетом по Европе. Побывал в Берлине, Гамбурге, Париже – везде с успехом. Конец его пути теряется в тумане; есть лишь предположение, что макет попал в конце концов в Британский музей.

О доме № 15 можно рассказать многое. Упомянем еще несколько подробностей. В XVIII веке здесь находился первый в столице Музыкальный клуб. В пушкинские годы в доме работал типограф Адольф Плюшар, издатель знаменитого «Энциклопедического лексикона» – первой, хотя и не завершенной, русской энциклопедии. Тогда же в доме помещалась «Контора частных должностей» – своего рода биржа труда, на которую сходились гувернеры, архитекторы, переводчики, костоправы, бухгалтеры со всей столицы.

Угловой фасад дома № 15 по Невскому проспекту.

Фото 2004 г.

После наследников Косиковского домом владели купцы Елисеевы, а в начале советского времени в трехэтажной елисеевской квартире, да и в других помещениях дома расположился знаменитый ДИСК – Дом искусств, коммуна писателей и художников. «По вечерам зажигались многочисленные огни в его окнах – некоторые были видны с самой Фонтанки, – и весь он казался кораблем, идущим сквозь мрак, метель и ненастье…» – это из воспоминаний Владислава Ходасевича. А вот о самом Ходасевиче, пишет Нина Берберова: «Его окно в Доме Искусств выходило на Полицейский мост, и в него был виден весь Невский. Это окно и его полукруглая комната были частью жизни Ходасевича: он часами сидел и смотрел в окно, и большая часть стихов „Тяжелой лиры” возникла именно у этого окна, из этого вида».

Ольга Форш, как и Ходасевич, назвала ДИСК кораблем, только в более ироничной интонации: ее книга «Сумасшедший корабль» описывает колоритный быт Дома искусств. А жили тут не только Ходасевич и Форш, но и Осип Мандельштам, Александр Грин, Николай Гумилев, Михаил Зощенко, да и многие другие. Здесь создавались знаменитые произведения – например, Грин закончил свои «Алые паруса».

Ну а самое приметное из заведений нынешнего дома – кинотеатр «Баррикада» – открыто было в 1920-е годы под названием «Светлая лента».

Боевая вылазка в Ленинград

В те же 1920-е в доме № 15 случилось происшествие, потрясшее весь город. Вечером 7 июня 1927 года в находившемся тут Центральном партийном клубе взорвалась бомба.

В тот день в одной из комнат клуба заседал кружок по историческому материализму; как сообщалось в газетах, присутствовали при этом около сорока человек. В 10 часов вечера в комнату вошли неизвестные. Бросив бомбу, а затем вторую – к счастью, не разорвавшуюся, – они бежали. При отступлении отстреливались, а потому задержать их не удалось.

Тринадцать человек были ранены взрывом. Сильно пострадала комната: «Вся мебель разворочена. Обрушилась штукатурка, повреждены простенки». Вопиющее преступление всколыхнуло ленинградцев, тем более что в тот же самый день в Варшаве был убит советский посол Войков. А ведь след и из Ленинграда вел за границу: на месте преступления нашли заграничный плащ-макинтош и брошенный преступниками портфель иностранного производства.

Увы, преступников милиция не нашла. Но они объявились сами, находясь уже за границей. Их было трое: Виктор Ларионов, Дмитрий Мономахов, Сергей Соловьев, – и все они состояли членами известной эмигрантской организации, Российского общевоинского союза. Предводитель бомбометателей Ларионов написал позже о теракте записки под громким именем «Боевая вылазка в СССР». Воспоминания эти полны гордости за сделанное – и несомненного самолюбования:

«Нет ни страха, ни отчаяния, ни замирания сердца… Впечатление такое, точно я на обыкновенной, спокойной, неторопливой работе».

Рассказ о самом взрыве не лишен картинности. Вот, например, решающий момент:

«Бомба пропищала и замолчала. Еще секунда тишины, и вдруг страшный нечеловеческий крик:

– А… а… а… а… Бомба…»

И далее:

«По всему дому несутся дикие крики, шуршание бегущих ног и писк, такой писк – как если бы тысячи крыс и мышей попали под гигантский пресс».

А вот побег бомбометателей:

«Я побежал навстречу милиции, размахивая руками… Какой-то человек выскочил за нами из двери клуба – весь осыпанный штукатуркой, как мукой, обогнал нас и кричал впереди:

– У…у…у…у…

– Что вы здесь смотрите? – закричал я на советскую милицию. – Там кидают бомбы, масса раненых, бегите скорее…»

Виктору Ларионову взрыв на Мойке принес славу: это была самая громкая акция Российского общевоинского союза. Но смысла в теракте было немного; он ничего не изменил, да и изменить не мог. Только пропускной режим в ленинградских учреждениях стал построже.

Впрочем, Ларионова столь скромные результаты не смутили. Он не оставил своих трудов по «спасению России». А в годы Великой Отечественной стал участником Комитета освобождения народов России – одной из власовских организаций…

Гитары из безе и пирожного

В восемнадцатом столетии нынешнего желто-белого дома № 18 по Невскому проспекту не было и в помине; стоял здесь куда более скромный дом портного Иоганна Неймана. Именно в нем открылся первый в России кабинет восковых фигур. Хозяева кабинета представляли публике персон из европейских царских семей и особо подчеркивали, что изваяния одеты в подлинные одежды августейших особ, любезно подаренные кабинету. Заодно они уверяли, что их восковые персоны «с живыми лицами, кои сим художеством представляются, весьма трудно распознать». Распознать – то есть отличить от живых…

Знакомый нам дом возвел в начале XIX столетия купец Конон Котомин. А вскоре сюда въехала кондитерская Вольфа и Беранже, появившаяся в Петербурге еще в XVIII столетии, но настоящую славу обретшая именно в доме Котомина.

Покупателям было на что обратить здесь внимание! Фрукты в сахаре, ромовые и ликерные конфеты, «пирамидальные вазы, храмы, корзинки, гитары из безе и пирожного, сахарные купидоны, карикатуры, лошади, рыцари, бюсты и портреты знаменитых людей, сделанные из сахара и шоколада». Немудрено, что публика валом валила за такими чудесами.

Захлебывалась от восторга и газета «Северная пчела». Особенное умиление вызывали у нее сахарные яйца с изображениями букв русского алфавита: «Дитя с радостью заучит звуки букв, когда ему дадут сахарные изображения с правом их скушать!»

Кондитерская С. Вольфа и Т. Беранже на углу Невского проспекта и набережной Мойки. Литография. 1830-е гг.

В пушкинскую пору кондитерская Вольфа и Беранже была на вершине славы. И окончательно вошла в историю в начале 1837 года: именно отсюда Пушкин со своим секундантом Данзасом отправился на роковую дуэль: «Было около 4-х часов. Выпив стакан лимонаду или воды, Данзас не помнит, Пушкин вышел с ним из кондитерской; сели в сани и отправились по направлению к Троицкому мосту. Бог весть что думал Пушкин. По наружности он был покоен…»

Вскоре после кончины Пушкина у Вольфа тайком читали лермонтовские стихи на смерть поэта.

Здесь и позже собирались литераторы, журналисты. Они наслаждались лакомствами кондитерской, беседовали и читали свежие газеты – российские и заграничные. В этом заведении, как и в некоторых других, прессы было много…

Дом № 18. Фото 2003 г.

В конце XIX века помещения кондитерской Вольфа и Беранже перешли в руки ресторатора Альберта Бетана, и после переустройства здесь открылся «Французский ресторан Альберт». А рядом с владением Бетана появился еще один ресторан – «О. Лейнер», вотчина другого приезжего ресторатора, Фердинанда Оскара Лейнера. Это популярное заведение видело немало знаменитостей и связано с одним трагическим преданием: якобы здесь выпил сырой воды Петр Ильич Чайковский, и это послужило началом его смертельной болезни – холеры. По всей видимости, это лишь легенда: вряд ли в известном ресторане могли подать сырую воду. Да и вообще обстоятельства смерти Чайковского неясны до сих пор. Есть даже версия, что он покончил жизнь самоубийством, – весьма спорная, но от этого не менее популярная.

Искусственные зубы для Фаддея Булгарина

Наверное, самым знаменитым из постояльцев дома Котомина был журналист, издатель и писатель Фаддей Булгарин. Об этом неординарном и, увы, запятнавшем себя человеке стоит вспомнить отдельно.

Его биография густо окрашена в авантюристические тона. Сын польского шляхтича, Булгарин служил в Уланском полку и воевал против французов, заслужив своей отвагой орден Анны третьей степени. Потом были неосторожная эпиграмма, другие скандалы и увольнение из армии «по худой аттестации». Булгарин нищенствовал – по слухам, даже просил милостыню и воровал. Устав от такой жизни, перебрался за границу и вступил в Польский легион войск Наполеона. Участвовал в походе на

Россию, снова проявил отвагу, заработал орден Почетного легиона и стал даже капитаном французских улан. А после войны решил поселиться в Петербурге.

Карикатура на Фаддея Булгарина

Любопытный факт: среди издательских предприятий Булгарина был журнал «Сын Отечества». Подходящее название для человека с его биографией! А в 1825 году Фаддей вместе с Николаем Гречем начал главное дело своей жизни – выпуск газеты «Северная пчела». И достиг небывалого успеха! Двадцать лет его газета была самой популярной в России, а тираж ее достигал невиданных дотоле величин – от 4,5 до 10 тысяч экземпляров. Как замечали издатели газеты, «без Пчелы ни один порядочный человек не может выпить утром чашки чаю». Признали читатели и самого Булгарина – как фельетониста и критика. А также как исторического беллетриста, одного из первых в России.

Мало того, на литературном поприще Булгарин сблизился со многими литераторами, и в их числе с Пушкиным (вот запись из дневника одного современника: «Пошел во втором часу к барону Дельвигу. У него застал Ф. В. Булгарина и Ал. С. Пушкина. В беседе с ними я просидел до трех часов…»). Подружился с Грибоедовым – и тот, отбывая из Петербурга в Персию, подарил ему список своего «Горя от ума» с надписью: «Горе мое поручаю Булгарину. Верный друг Грибоедов»…

Если бы этим все ограничивалось, место Булгарина в литературной истории было бы вполне почетным. Но недаром князь Вяземский записал однажды: «Булгарин и в литературе то, что в народах: заяц, который бежит между двух неприятельских станов». Фаддей Венедиктович сочувствовал либеральным настроениям, но при этом усиленно выражал верноподданнические чувства. Дружил с Рылеевым и писал записки в Третье отделение. Причем писал в них не только о литературе: пересказывал частные разговоры, клеймил своих оппонентов и конкурентов. Клеймил на всякий случай, чтобы те не мешали процветанию «Северной пчелы».

Да и в журналистике он вел себя похожим образом. Литераторов делил на две категории: конкурентов и всех остальных. На первых выливал ушаты грязи, вторых оценивал вполне снисходительно, нередко хвалил. Переход из категории в категорию совершался подчас мгновенно. Стоило появиться на свет «Литературной газете» – конкуренту «Северной пчелы»! – как Пушкин, Вяземский, Дельвиг и другие их товарищи стали для Булгарина недругами. Те, разумеется, тоже в долгу не оставались: один только Пушкин написал больше десятка эпиграмм и статей в булгаринский адрес. Вот характерное высказывание поэта о Фаддее Венедиктовиче, пересказанное мемуаристом: «Говоря о Булгарине, Пушкин сказал, что напрасно его слишком бранят, что где-нибудь в переулке он с охотою с ним встретится, но чтоб остановиться и вступить с ним в разговор на улице, на видном месте, на это он, Пушкин, никак не решится».

Добрые отзывы о Булгарине нечасты; один из них принадлежит известному скульптору, вице-президенту Академии художеств Федору Толстому. Ваятель отзывался о журналисте «как о прекраснейшем муже, нежнейшем отце, хорошем товарище и, главное, как о человеке, всегда готовом подать помощь ближнему…»

Когда в сентябре 1859 года Булгарин умер, пресса отреагировала на это почти полным молчанием. Лишь некоторые издания признали за ним заслуги; «Современник» отметил, что Булгарин «хоть вкривь и вкось давал умственную пищу своим многочисленным читателям» и за время своих трудов по «крайней мере десять тысяч человек приохотил к русскому чтению».

Это самое «вкривь и вкось» напоминает еще об одной стороне дарований Булгарина. Дело в том, что Фаддей Венедиктович не гнушался смешивать журналистику и рекламу и рьяно продвигал в «Северной пчеле» нужных и приглянувшихся ему людей, полезные для него заведения. Денег за рекламу, правда, не брал: его соратник Греч отмечал, что Булгарин «довольствовался небольшою частичкою выхваляемого товара или дружеским обедом в превознесенной им новой гостинице, вовсе не считая этого предосудительным».

Особенно привечал Булгарин тех, кто находился неподалеку от его квартиры. Например, портного Кана: «Природа не дала вам талии; ступайте к г-ну Кану, он даст вам талию своей работы… Он исправен, не заставляет долго дожидаться, не берет лишнего, не старается выгадывать на сукне. Магазин его на Невском проспекте, на углу Малой Морской, в доме Коссиковского».

А как воспевал он зубного врача Давида Валленштейна, жившего в доме Котомина! «Г. Валленштейн весьма скуп на чужие зубы и говорит: вырвать легко, но вырастить зуба нельзя; а потому вырывает в крайней необходимости. Пломбирует он удивительно золотом и разными массами и вставляет весьма ловко искусственные зубы превосходной парижской работы…»

Понятно, что этот замечательный дантист лечил и вставлял зубы Булгарину и всему его семейству. Фаддей Венедиктович и не скрывал этого – еще в 1836 году он обмолвился: «Быв свидетелем производства этой операции (т. е. вставления искусственных зубов. – Д. Ш.) над человеком довольно нам знакомым, почитаем долгом объявить об отличных умениях Г. Валленштейна». А в 1849 году был он совсем откровенен: «Г. Валленштейн уже более двадцати лет печется о зубах всех лиц, составляющих редакцию „Северной пчелы”, с их чадами и домочадцами»…

Давид Валленштейн дает нам удобный повод расстаться, наконец, с Булгариным и вспомнить о зубных врачах старого Петербурга. Родоначальником их по праву может считаться основатель нашего города, император Петр I: он страстно любил рвать своим приближенным больные зубы.

Квалифицированных дантистов, однако, в Петербурге не было долго, и первым из них стал француз Жеродли, прибывший ко двору Анны Иоанновны. Он вычистил зубы императрице и герцогу Бирону и получил за это немалое вознаграждение. Анна уплатила ему за хлопоты 600 рублей; немало платили и последовавшие ее примеру придворные. Сами вельможи зубов тогда, видимо, не чистили – ни по утрам, ни по вечерам, ни вообще когда-либо.

В 1760-е годы впервые прославился отечественный дантист – Андрей Бахерахт, сын выходца из Голландии. Вообще-то он был флотским доктором, но заодно лечил и от зубной боли – исцелял магнитом, обещая пациентам непременное облегчение. А поскольку своими магнитами он приторговывал, причем «чрезвычайною ценою», то и получил внушение от Медицинской коллегии. Бахерахт представил было коллегии список исцеленных, но получил такой ответ: «вам зубную боль лечить магнитом не запрещено», но торговать магнитами – ни-ни!..

В 1775 году в российскую столицу прибыл парижский дантист Ле Нуар, впервые делавший свинцовые пломбы. Пломбы из золота появились значительно позже, в пушкинское время: их стал делать еще один заезжий врач, Самуэль Бернд.

И, уж конечно, попадались среди дантистов шарлатаны. В XIX столетии особо прославился поручик Бородин, лечивший зубы паром. Для этого он держал голову пациента над жаровней, посыпанной каким-то порошком. После этого приговаривал: «Посмотрим, сколько же червяков вышло из больного зуба?» Червяков выходило, похоже, немало, и в месяц Бородин зарабатывал до 7 тысяч рублей…

Насчет ужина он был распорядителен

И снова Невский, 18.

Апрельский день 1846 года. Двое молодых людей зашли в кондитерскую Вольфа и Беранже, чтобы перелистать свежие газеты. Особенно интересных новостей не было, и на чтение хватило пяти минут. Тут один из пришедших встретил своего знакомого и вступил в беседу, второй же отправился на улицу. Пошел он неторопливо в сторону Адмиралтейства, к началу Невского. У Большой Морской улицы его нагнал недавний собеседник его приятеля.

«Какая идея Вашей будущей повести, позвольте спросить?» – задал вопрос подошедший. Ответ был немногословен, и разговор завял, не успев начаться.

Дойдя до Малой Морской, спутники расстались. Но им было суждено встретиться еще не раз и сыграть в судьбах друг друга заметную роль.

Невский проспект с видом на Адмиралтейство.

С открытки начала XX в.

Повесть в то время писал Федор Михайлович Достоевский, его приятелем был молодой поэт Алексей Николаевич Плещеев, а поочередным собеседником обоих – Михаил Васильевич Буташевич-Петрашевский.

О знаменитом кружке Петрашевского писали и пишут разное.

«В Петербурге ходили слухи, будто некоторые из них решили заколоть государя кинжалами в ночь на 21 апреля (3 мая) 1849 г. в публичном маскараде, который устраивался в зале дворянского собрания… Передавали, что государь сказал коменданту Царского Села: „Представь себе, эти чудовища хотели не только убить меня, но и уничтожить всю мою семью!”»

И еще: «Чаю и что следует к чаю было всегда довольно; в особенности насчет ужина он (хозяин) был распорядителен: телячьи котлеты с зеленым горошком, поросенок под сметаной, а иногда блюдо дичи, в заключение пирожное и что следует к ужину в приличном количестве».

Поросенок под сметаной и кинжалы, призывы к восстанию? Обе эти цитаты – о петрашевцах.

Самого Михаила Васильевича приятель его описывал так: «полный собою, весьма крепкого сложения, брюнет, на одежду свою он обращал мало внимания, волосы его были часто в беспорядке… во взоре его более всего выражались глубокая вдумчивость, презрение и едкая насмешка».

Петрашевский был крестником императора Александра I, но детство у него выдалось несладким. Сестра Михаила назвала свою мать в мемуарах «особой крутого характера», а историк Семевский сухо отозвался: «антипатичная старушка». Отец умер рано. Выскользнув из-под родительского крыла и попав при этом в стены престижного Лицея, Михаил Петрашевский принялся «выкидывать эксцентрические штуки», удивляя окружающих «нелогичностью своих слов и поступков». Вел себя вызывающе и старался насолить начальству любой ценой. «Ни с кем не дружился».

В университете Петрашевский знакомится с учением утопического социализма. Пишет труды, в которых, по замечанию историка Бориса Егорова, «заметно стремление не столько анализировать… сколько выражать идеалы» – обычная практика незрелого резонера! Позже берется за юридическую практику, но компаньон через какое-то время отказывается от сотрудничества из-за неумения Петрашевского вести дела.

Карьера не удалась, недовольство и обида копились. Учение социалистов, пришедшееся Петрашевскому по сердцу, давало выход чувствам, поддерживало и укрепляло презрение ко власть имущим. И он не мог не поделиться наболевшим с собеседниками.

Но вот тут обычно смещают акценты. Собрания у Петрашевского не были посвящены революционной пропаганде, более того, пропаганда там отсутствовала вовсе. Главным двигателем встреч было желание высказаться, поспорить. Шли к Петрашевскому и для самообразования: в его библиотеке хранилось множество философских сочинений. Так что были разговоры, были лекции, горячие обсуждения наболевших проблем, веселые застолья. После того, «что следует к ужину», разговор, разумеется, оживлялся, споры обострялись, мысли и слова приобретали резкий характер.

Не забудем: глухое николаевское время все-таки позволяло вести разговоры на политические темы. Даже в светских салонах поговаривали о пользе перемен. И хотя Петрашевский проявлял на своих собраниях изрядную осторожность, даже он не видел в беседах «криминала». В этом он был прав, но одновременно и ошибался.

Ошибался потому, что не знал всего о своих гостях. А среди них было несколько отъявленных радикалов и сразу три тайных агента, готовых зафиксировать любое радикальное откровение.

Фиксировать им было что.

27-летний Николай Спешнев горячо ратовал за создание тайного общества с целью переворота и даже написал его проект.

18-летний Василий Катенев играл в романтического злодея, и слова «жажду крови» повторял кстати и некстати. Что не удивительно: он болел психически и уже во время следствия был признан помешанным.

Изрядной экзальтацией отличался и 22-летний Алексей Толстов. Он рассказывал знакомым о якобы существующем тайном обществе, где предателей казнят через три дня после преступления, «подобно как мы с год назад сделали с одним рассказчиком, которому отрезали язык и отрубили руки».

И как могли власти реагировать на донесения тайных агентов? Правление Николая I началось с истории декабристов, и определенные ассоциации возникали наверняка. У декабристов сборища переросли в тайное общество, а затем в восстание. У Петрашевского – собрания налицо, об обществе и цареубийстве разговоры уже идут. Как же тут было не вмешаться?

Аресты проводились апрельской ночью 1849 года, и следствие уже скоро дало результаты. Стало ясно, что у Петрашевского не было ни заговора, ни организованного общества (тем более тайного), ни планов действия. Но любое негативное высказывание об императоре, любая мысль о тайном обществе и о противостоянии власти пополняли собой обвинение. Тем более что сам Петрашевский своими репликами упорно подогревал градус следствия: «Что вам угодно, господа следователи, то и делайте, а перед вами стоит человек, который с колыбели чувствовал свою силу и, как Атлант, думал нести землю на плечах своих». Он же уверял, что мысль его «стать во главе разумного движения в народе русском не была наподобие попытки Икара»: «нет солнца, которое бы могло опалить его крылья».

История суда над петрашевцами общеизвестна. Двадцать один человек был вначале приговорен к казни, и в их числе Ф. М. Достоевский. Но уже на Семеновском плацу, после всех приготовлений к расстрелу, было объявлено помилование: кому каторга, кому ссылка, кому перевод в солдаты.

Так кем же они были, петрашевцы? Не революционерами. Просто молодыми людьми, желавшими осознать и решить главные проблемы мира. И характерно, что после амнистии, последовавшей в 1856 году, ни один из них не проявил враждебности к властям: все были вполне лояльны. Вспомним того же Достоевского…

«Где милая Троя?..»

Помедлим переходить на другую сторону Большой Морской и бросим взгляд влево, в глубину этой улицы. Недалеко от Невского она делает изгиб – и как раз там высится громоздкое здание Текстильного института, построенное в 1930-х годах.

Еще до революции на этом месте решили построить огромное здание Русского для внешней торговли банка – одного из крупнейших в стране. Банк объявил всемирный конкурс архитектурных проектов, первую премию получила фирма из Бельгии. Однако ее проект осуществлять почему-то не стали.

Строить в итоге начали только в 1915 году и к моменту революции поспели возвести одни стены. Несколько лет дом стоял без крыши и штукатурки, похожий на руины. В округе его прозвали «кошкиным домом» – здесь нашли себе приют бездомные коты и беспризорники.

А поздним ноябрьским вечером 1920 года около этих руин прогуливались двое: актриса Ольга Гильдебрандт-Арбенина и увлеченный ею поэт Осип Мандельштам. Разговор почему-то зашел о Трое; Мандельштам сказал, что недостроенный дом напоминает ему троянские развалины.

– А вы помните роман Мордовцева о Трое? – спросила Арбенина. Мордовцев был известным историческим романистом, но литературным блеском его сочинения не отличались. Мандельштам не любил его.

– Господи, конечно, нет! – ответил он.

Роман Мордовцева был посвящен младшей дочери троянского царя Приама. После разрушения города она попадает в Египет, живет там и плачет, вспоминая отчий дом и то, как они жили – троянская царская семья. Этот сюжет Арбенина и пересказала Мандельштаму.

Недостроенный дом, судьба царевны, разговор на вечерней прогулке – все это смешалось воедино и дало толчок к созданию завораживающего стихотворения:

За то, что я руки твои не сумел удержать,

За то, что я предал соленые нежные губы,

Я должен рассвета в дремучем акрополе ждать.

Как я ненавижу пахучие древние срубы!

Ахейские мужи во тьме снаряжают коня,

Зубчатыми пилами в стены вгрызаются крепко,

Никак не уляжется крови сухая возня,

И нет для тебя ни названья, ни звука, ни слепка.

Как мог я подумать, что ты возвратишься, как смел?

Зачем преждевременно я от тебя оторвался?

Еще не рассеялся мрак и петух не пропел,

Еще в древесину горячий топор не врезался.

Прозрачной слезой на стенах проступила смола,

И чувствует город свои деревянные ребра,

Но хлынула к лестницам кровь и на приступ пошла,

И трижды приснился мужьям соблазнительный образ.

Где милая Троя? Где царский, где девичий дом?

Он будет разрушен, высокий Приамов скворешник.

И падают стрелы сухим деревянным дождем,

И стрелы другие растут на земле, как орешник.

Последней звезды безболезненно гаснет укол,

И серою ласточкой утро в окно постучится,

И медленный день, как в соломе проснувшийся вол,

На стогнах, шершавых от долгого сна, шевелится.

Это стихотворение, посвященное Ольге Гильдебрандт-Арбениной, стало одним из шедевров русской лирики…

А 1 января 1921 года, прослышав, что Арбенина выходит замуж за писателя Юрия Юркуна, Мандельштам зашел к Николаю Гумилеву. «Мы оба обмануты», – сказал он, и оба рассмеялись.

Путешествие дилетантов

От троянских развалин до Лондона – рукой подать. По крайней мере, здесь, на Невском проспекте. Сюжет предыдущей главы нам еще памятен, а вот в доме № 16 по Невскому, стоящем на углу Большой Морской, находился некогда отель «Лондон». Впрочем, слова «отель» в тогдашнем обиходе не было, и хозяин заведения немец Георг Гейденрейх называл его скромно: «Трактир город Лондон».

Фасад дома № 16 по Невскому проспекту. Фото начала 1900-х гг.

Фасад дома № 16 по Невскому проспекту. Фото 2003 г.

В годы правления Екатерины II «Лондон» был самой роскошной, престижной и дорогой гостиницей Петербурга. И останавливались в ней именитые гости: «королевской датской посланник», константинопольский патриарх, наследный принц Гессен-Дармштадтский. А также граф Фалькенштейн: под этим именем посетил Россию австрийский император Иосиф II. Гейденрейх не преминул известить горожан о том, что все его квартиранты остались довольны «Лондоном»: «их милостивое удовольствие как в квартире, так и в угощении оказали».

Предприимчивый немец так хорошо поставил свое предприятие, что сумел со временем построить собственный дом на Невском проспекте, 1. Туда и была переведена гостиница.

Есть некая логика в том, что именно после «Лондона» на Невском, 16, открылся Английский магазин Никольса и Плинке. Он находился здесь почти век, начиная с 1786 года. Это был первый в столице прообраз будущих универмагов или, по-современному, супермаркетов. Восхищенная провинциалка описывала его: «Английский магазин есть столица всех магазинов. Не знаю, почему он называется Английским, ибо в нем продаются русские, французские, немецкие и всякие товары…» Выбор товаров был велик: бриллианты и глиняная посуда, вино и платья, ткани и горчица, ковры и иголки, ружья и духи, шляпы и даже – «салат в банках». «Непостижимое дело! – восклицала провинциалка, видя такое изобилие. – Мне кажется, что этот магазин должен называться не Английским, а универсальным».

Здесь закупались материалы и разные аксессуары для знаменитых балетов Мариуса Петипа. Посещали магазин знать и «золотая молодежь». Никольс и Плинке поставляли вина для императорского двора. Неограниченный кредит имел здесь Пушкин: после его смерти опека уплатила магазину долги на сумму 2015 рублей. Любил захаживать сюда, особенно за рождественскими подарками для своей семьи, император Николай I. Под Новый 1841 год царь застал здесь Н. Н. Пушкину, выбиравшую подарки для детей. Разговор их не был долог; монарх пожелал чаще видеть Пушкину на придворных балах.

Вид от Невского проспекта на арку Главного штаба. Гравюра Л. Тюмлинга. 1830-е гг.

Николай Павлович был неравнодушен к красивым женщинам и не упускал случая увеличить свой «донжуанский» список. Но, посещая Английский магазин, монарх и представить себе не мог, что здесь подрастает героиня нового его увлечения, одного из самых шумных. То была Лавиния Бравура, падчерица управляющего магазином. В год встречи императора с Пушкиной Аавинии исполнилось только 7 лет. События же развернулись десятилетием позже.

В 1850 году Лавинию, красавицу «с жгучими глазами креолки и правильным лицом, как бы резцом скульптора выточенным из бледно-желтого мрамора», выдали замуж. Супругом ее стал 22-летний купеческий сын Алексей Жадимировский. Счастья, однако, молодожены не ждали: Лавиния не питала к супругу нежных чувств, а он, видя ее равнодушие, стал обращаться с ней грубо, запирать в комнатах или, наоборот, выгонять из дому к матери.

Единственным утешением были балы, на которых Жадимировская могла немного развлечься. Там и поджидала ее неожиданная встреча с императором. Государь оценил достоинства 18-летней красавицы и поручил сообщить ей о его высочайшем внимании. Мужу, возможно, императорский интерес сулил милости и блестящую карьеру, но Лавинии предложение не понравилось. Она отказала императору, и довольно-таки резко. Венценосец смирился с неуступчивостью красавицы, но недовольство затаил.

А вскоре Лавинию ожидала новая встреча. Она познакомилась с человеком, о котором слышала уже не раз, потому что репутация его была неоднозначной, а жизнь пестрой и шумной. Князь Сергей Трубецкой, отставной кавалергард, участвовавший в забавных и рискованных проделках, опасно раненный на Кавказской войне, но не потерявший веселости, пленил ее.

Да и Трубецкой, вдовец, гуляка и сорвиголова, был очарован Аавинией – по свидетельству очевидцев, «сущим ребенком в душе».

Любовь вспыхнула неожиданно, и Лавиния не могла уже жить по-прежнему: она писала Трубецкому горестные письма и просила спасти ее от мужа, который, по ее словам, желал или уморить ее, или довести до сумасшествия.

«Я любил ее без памяти, – писал позже Трубецкой, – положение ее доводило меня до отчаяния; я был как в чаду и как в сумасшествии, голова ходила у меня кругом, я сам хорошенько не знал, что делать…»

Решение пришло неожиданно: бежать из столицы. В один из майских дней 1851 года у Английского магазина остановилась карета Трубецкого, в которой находился его приятель; тут же в карету села вышедшая из дома Лавиния и сказала: «Ради Бога, быстрее» – и путешествие началось.

Муж обратился в полицию; дело стало ходить по кабинетам и коридорам власти. Император был в отъезде, а наследник Александр Николаевич отделывался презрительными резолюциями в адрес Трубецкого: «Я давно этого ожидал, ибо никакая мерзость со стороны князя Сергея Трубецкого меня не удивляет».

Власти прохлаждались до тех пор, пока о деле не узнал император. А узнав, повелел разыскать беглецов и доставить в столицу раздельно. Гонцы разъехались по России, прожигая казенные деньги, которых было потрачено 2272 рубля 72 5⁄7 копейки серебром.

Уже за Тифлисом беглецов настигли. Лавиния и Сергей Трубецкой не провели вместе и месяца: они бежали 5 мая, а закончилось путешествие 3 июня.

А дальше был высочайший гнев. Лавинию «сдали» матери под расписку. Трубецкой оказался в Петропавловской крепости, потом был разжалован в рядовые и отправлен на Кавказ. Армейскую лямку он тянул до смерти монарха, дослужившись лишь до звания подпоручика, и только потом опального офицера уволили от службы «по нездоровью». Он уехал в имение под Муромом, куда к нему приехала красивая молодая экономка. Это была Лавиния.

Увы, новое счастье тоже оказалось недолгим. Через два года Сергей Трубецкой умер, а Лавиния выхлопотала заграничный паспорт и навсегда уехала из России.

Вне этой истории жизнь их была ничем не примечательной. До нее Трубецкой оставался обычным сорвиголовой и повесой. После нее Лавиния жила вполне благополучно и спокойно: была женой графа Сухтелена, а затем супругой некоего итальянского маркиза. Лишь несколько лет жили Лавиния и Трубецкой друг ради друга, презрев общественные приличия, и эти годы обессмертили их.

Не забыли о них и в XX веке: именно их любви посвятил Булат Окуджава знаменитый роман «Путешествие дилетантов».

Четверная дуэль

Еще печальнее был финал любовной истории, связанной с домом № 13 по Невскому проспекту: он стоит на другом углу перекрестка и именуется обычно домом купцов Чаплиных. В 1817 году здесь снимал квартиру молодой граф Александр Завадовский, известный гурман и кутила. У него частенько собиралась «золотая молодежь». А одним из ближайших приятелей Завадовского был Александр Грибоедов, будущий автор «Горя от ума»; случалось даже, что он по нескольку дней жил на квартире у Завадовского.

Угловой фасад дома № 13 по Невскому проспекту.

Фото 1901–1903 гг.

Легкость нравов побуждала тогда молодых людей волочиться за знаменитостями, а в столице особенно блистала 18-летняя балерина Авдотья Истомина. Правда, танцовщица уже два года жила с кавалергардом Василием Шереметевым, но они нередко ссорились, и их размолвки давали надежду другим воздыхателям. В том числе Завадовскому.

После одной из таких размолвок Грибоедов по просьбе Завадовского привез балерину сюда, в дом на Невском. И Завадовский, как говорила позже Истомина, «предлагал ей о любви, но в шутку или в самом деле, того не знает, но согласия ему на то объявлено не было».

Согласия не было, и Грибоедов отвез Истомину к ней домой. Однако ревнивый Шереметев прознал об этом визите и имел неосторожность рассказать о случившемся своему другу, будущему декабристу и патологическому забияке Александру Якубовичу. Тот посоветовал вызвать обидчика на дуэль.

Секундантами должны были стать Якубович и Грибоедов. Но при обсуждении условий дуэли два Александра поссорились между собой, и стреляться поэтому решили вчетвером: Шереметев с Завадовским и Якубович с Грибоедовым.

Поединок был 12 ноября 1817 года, в понедельник. Шереметев получил смертельную рану в живот и на следующий день умер. Вторая пара стреляться не стала.

Вскоре Якубовича за подстрекательство к дуэли сослали на Кавказ, Завадовский уехал за границу, Грибоедов был послан с дипломатической миссией в Персию. На беду, по пути он повстречал Якубовича, предложившего завершить дуэль. Грибоедов стрелял неудачно, Якубович же прострелил противнику кисть левой руки. После этого Грибоедов долго не мог играть на рояле…

А дом Чаплиных давал приют еще многим квартирантам. Например, московскому помещику и профессиональному игроку Василию Огонь-Догановскому. Он стал прототипом Чекалинского в «Пиковой даме» Пушкина, и не случайно: летом 1830 года поэт проиграл ему 24 800 рублей – очень большие деньги!

Им настучал Наполеон

Дом № 14 по Невскому примечателен надписью: «Граждане! При артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна!» Слова эти появились во времена блокады. А вот об облике здания, которое стояло здесь в девятнадцатом столетии, нынче ничто не напоминает. Хотя именно в тех стенах зародился российский спиритизм.

Ранней весной 1874 года в петербургской квартире супругов Прибытковых начались таинственные стуки. Прислуга решила, согласно поверью, что хозяев «выживают» из квартиры. Глава семьи, Виктор Иванович Прибытков, в этом усомнился.

Дом № 14. Фото 1900-х гг.

Наконец кто-то посоветовал провести эксперимент для выяснения природы стуков. Надлежало произносить вслух азбуку; если какая-то буква отмечалась отчетливым стуком, следовало ее записать, составляя так целые слова и фразы. Опыт дал ошеломляющие результаты: «дух» назвался давнишним слугой семейства Прибытковых, сообщив при этом деликатные подробности фамильной истории – для подтверждения своей подлинности. Выяснилось и то, что посредником для духа служила Елизавета Дмитриевна Прибыткова: у супруги хозяина оказались незаурядные спиритические способности.

С этого и началось. Пошли сеансы, переговоры с духами, столоверчение, передвижение предметов усилием воли. Среди духов попадались знаменитости: муж Елизаветы Дмитриевны запомнил среди них Пушкина, Лермонтова и Наполеона. Правда, добавлял он, «ни один из них не дал доказательства своей самоличности: первые два писали плохие стихи, а последний рассказывал о своих военных подвигах».

Сам муж Елизаветы Дмитриевны медиумом не был; похоже, что он немало страдал от сверхъестественных способностей супруги. Но и гордился ими, исполняя ту же роль скромного летописца при гении, что и Ватсон при Холмсе. Интонации незабвенного доктора часто проскальзывают в его записях, воспоминаниях и статьях для журнала «Ребус». Этот «Ребус», возникший по инициативе Прибытковой, стал первым в России журналом по медиумизму и прочим запредельным явлениям и издавался почти три десятка лет.

…Конечно, любители медиумизма встречались в России и до Прибытковой: самыми знаменитыми были министр путей сообщения Мельников и великий химик Бутлеров. Но никто раньше не был «действующим» медиумом, не устраивал публичных сеансов, не превращал это увлечение в дело всей жизни. Во всем этом первой стала Прибыткова.

В одной из заметок о своей жене Виктор Иванович Прибытков рассказывает о таком чуде: большой кусок сыра, лежавший на обеденном столе, при появлении Елизаветы Дмитриевны сам поднялся и встал на узкий свой край. Как ни старался потом Прибытков «вручную» поставить сыр на тот же край, ничего не выходило: кусок падал.

Вряд ли можно повторить этот опыт в наши дни. И сыр уже не тот, да и от прежнего дома Прибытковых не осталось и следа.

Светские истории

Дом № 12 по Невскому отделан красным гранитом. Строился он в начале XX столетия, когда считалось, что именно гранит придает зданию роскошный вид и солидность. А солидность требовалась немалая: ведь здание перестраивалось для крупной банкирской конторы «И. В. Юнкер и К».

Дом № 12. Фото 2003 г

До той поры на этом месте стоял обычный дом в классическом вкусе. Перевидел он на своем веку немало жильцов, и едва ли не самым приметным был петербургский военный генерал-губернатор граф Михаил Андреевич Милорадович. Краткую, но красноречивую характеристику его набросал Герцен в одной из своих повестей: «граф Милорадович, храбрый, блестящий, лихой, беззаботный, десять раз выкупленный Александром из долгов, волокита, мот, болтун, любезнейший в мире человек, идол солдат, управлявший несколько лет Петербургом, не зная ни одного закона».

Волокита и мот три года занимал верхний этаж дома на Невском. Квартира его обилием изящных вещей и произведений искусства была похожа на «магазины мебели или изящных художеств», причем беспорядок здесь был соединен с «утонченнейшим вкусом». Генерал мог себе все это позволить: если даже на помощь не приходил император, долги свои Милорадович воспринимал спокойно. Случалось, кредиторы его стрелялись, иногда даже на глазах у бравого генерала, но такой ход событий его не пугал…

А весной 1820 года сюда, к Милорадовичу, явился молодой поэт и чиновник Александр Пушкин. Он был вызван генерал-губернатором в связи со слухами о его вольнодумных стихах.

М. А. Милорадович

Рассказ самого Милорадовича о том, что происходило в тот день в кабинете графа, запечатлел мемуарист Федор Глинка:

«– Знаешь, душа моя, (это его поговорка) у меня сейчас был Пушкин! Мне ведь велено взять его и забрать все его бумаги; но я счел более деликатным (это тоже любимое его выражение) пригласить его к себе и уж от него самого вытребовать бумаги. Вот он и явился, очень спокоен, с светлым лицом, и когда я спросил о бумагах, он отвечал: „Граф! все мои стихи сожжены! – у меня ничего не найдется на квартире; но если вам угодно, все найдется здесь (указал пальцем на свой лоб). Прикажите подать бумаги, я напишу все, что когда-либо написано мною (разумеется, кроме печатного) с отметкою, что мое и что разошлось под моим именем”. Подали бумаги. Пушкин сел и писал, писал… и написал целую тетрадь… Вон она (указывая на стол у окна), полюбуйся!.. Завтра я отвезу ее государю. А знаешь ли – Пушкин пленил меня своим благородным тоном и манерою (это тоже его словцо) обхождения».

Восхищенный Милорадович от имени императора даровал Пушкину прощение. Царь, узнав об этом, «слегка нахмурился» и внес небольшие изменения: распорядился «снарядить Пушкина в дорогу, выдать ему прогоны и, с соответствующим чином и с соблюдением возможной благовидности, отправить его на службу на юг». Так поэт был вынужден надолго покинуть Петербург…

Особняк на Невском, 12, был примечателен не только тем, что в нем жил знаменитый генерал. В те же самые «генеральские» годы дом этот принадлежал богатому греку, торговцу Ивану Калержи, а от него перешел по наследству к сыну, тоже Ивану Калержи. Сын был богат не менее отца и являлся к тому же «Генеральным консулом семи греческих островов». Правда, часть унаследованного богатства он все-таки потерял, прежде всего дом на Невском проспекте. Виной тому стала его женитьба.

Графиня Мария Нессельроде была двоюродной племянницей знаменитого канцлера. Бывая в доме у главы дипломатического ведомства России, Иван Калержи обратил внимание на красоту 16-летней Марии и попросил ее руки. Свадебным подарком для Марии Калержи стали 600 тысяч рублей золотом и дом на Невском. Однако брак уже скоро дал трещину. Иван Калержи оказался невероятным ревнивцем, и это раз за разом приводило к ссорам. Отношения накалились до предела, и Мария объявила мужу, что порывает с ним все отношения. Вскоре она отбыла за границу.

В Париже на улице Анжу она купила особняк, который стал притягивать к себе звезд литературы и музыки. У Калержи бывали Стендаль и Мериме, Гейне и Дюма, Жорж Санд и Мицкевич, Лист и Вагнер…

Ученица Шопена, она восхищала обожателей не только своей красотой, но и вдохновенной игрой на рояле. Ей посвящали стихи. О ней спорили, из-за нее ссорились. Ее называли «белой сиреной», авантюристкой, шпионкой Нессельроде. Бытовали и отзывы совсем иного рода. По Парижу ходили слухи, будто три знатные русские красавицы, и в их числе Калержи, «основали общество по разврату на паях», в которое вовлекли «героев-любовников из числа самых бесстыдных литераторов». При этом сама Мария «поступила под опеку Альфреда де Мюссе». Слухи слухами, а о многочисленных бурных романах Марии Калержи известно достоверно.

А в сочинениях Виктора Гюго Калержи описана так: «высокая, белокурая, веселая, причастная к тайным дипломатическим интригам». Калержи и вправду была причастна к ним: известно, что она помогала перевороту принца Луи Бонапарта, будущего Наполеона III.

В Петербурге Мария Калержи бывала нечасто. Но иногда все же приезжала в свой дом на Невском, где отдыхала от шума европейских столиц. А когда она умерла, Ференц Лист написал в ее память сонату и дал грандиозный концерт в Веймаре. «Она играла, как никто», – вспоминал позже великий пианист.

Урок скромности

И снова тема фотографии, уже не раз звучавшая в нашей прогулке; еще одним знаменитым обитателем дома № 12 был именно фотограф. Итальянец Карл Бергамаско считался в свое время главным театральным фотографом столицы. Актеры его обожали: он умел подчеркнуть выгодные стороны каждого из них и скрыть недостатки.

В витринах своего ателье Бергамаско выставлял самые удачные, самые эффектные карточки на обозрение публики. В конце концов именно эта его практика привела к большому скандалу.

В 1868 году Петербург был охвачен страстью к оперетте. В Александрийском театре шла оффенбаховская «Прекрасная Елена», и в ней блистала Вера Лядова – первая в нашей стране опереточная звезда. Ажиотаж был невероятный: «стоны, обмороки, проклятия – вот что совершается перед кассою во время раздачи билетов». Или еще свидетельство: «Театр постоянно полон, билеты достаются с величайшим трудом, за них платят вдвое, втрое, впятеро противу настоящей цены… Русскую „Прекрасную Елену” спешат видеть все».

Мог ли Бергамаско остаться в стороне? Конечно, он пригласил Лядову и ее партнеров в свое ателье и сделал несколько снимков – по обыкновению эффектных. Артисты были запечатлены в сценических костюмах. Казалось бы, дело вполне обычное…

Скандал грянул в тот момент, когда витрина Бергамаско попалась на глаза уже знакомому нам Алексею Суворину – в ту пору ехидному и грозному фельетонисту «Санкт-Петербургских ведомостей». Тот счел карточки Лядовой «непристойными» и в очередной фельетон включил открытое письмо актрисе, где пересказал содержание фотографий.

«Вы сидите на кресле, г. Сазонов на коленях перед вами и вас обнимает, придав своему лицу то выражение, которое бывает у мужчин в некоторые моменты; особенность этой группы та, что вы обнажили свою, совсем неграциозную, ногу выше колена».

На другом снимке «г. Сазонов держит вас в своих объятиях, и если б я написал здесь, как он держит, как расположены его руки по вашему стану, то редактор „СПб. Ведомостей” наверное вычеркнул бы это место».

«Правда, за окнами некоторых магазинов можно встретить карточки, предназначенные для стереоскопов, более нескромные, чем ваши; но женщины, фигурирующие на них, неизвестны, и притом… притом это даже не женщины, а несчастные создания, находящиеся в ведении полиции».

Завершалось же послание такой фразой: «Я знаю, что делаю рекламу вашим карточкам, и молю Бога, чтобы это могло вас утешить».

Да уж, хлестко написал Алексей Сергеевич! Пожалуй, и сегодня такой фельетон мог бы вызвать шумиху. А уж тогда скандал принял громадный размах. Лядову дружно бросились защищать другие журналисты, другие издания. Поклонники Лядовой в спор не встревали, они действовали по-своему: преподнесли актрисе диадему с бриллиантами за полторы тысячи рублей, а следом за ней еще множество золотых браслетов, медальонов, брошек, серег, браслетов. Засвидетельствовали, иными словами, свою любовь.

Суворин, однако, не сдался. Он согласился с оппонентам лишь в одном – в «некоторой резкости» своего послания к Лядовой. Но не забыл прибавить, что фотографии, стоившие до его фельетона рубль, теперь продаются по 4 рубля.

Скандал тлел долго, а точку в нем поставила сама жизнь. Успех Веры Лядовой побудил театральную администрацию эксплуатировать модную артистку что есть сил; здоровье Лядовой было серьезно надорвано: она кашляла прямо на сцене после каждой арии. Стали проявлять себя и другие недуги. В конце концов один из спектаклей она доиграть не смогла, а через три с небольшим месяца умерла. Случилось это весной 1870 года. «Звезде канкана» был 31 год.

Револьвер от ортопеда

В рассказе о доме № 12 был упомянут Веймар; вот и в истории соседнего дома тоже нашлось место Веймару. Даже нескольким. Дом под номером 10 принадлежал семейству Веймар, членом которого был популярный в столице врач Орест Эдуардович Веймар.

Это был весьма заслуженный человек: он воевал добровольцем в Русско-турецкую войну 1877–1878 годов, где командовал летучим санитарным отрядом и удостоился наград. А на Невском у Веймара работала своя ортопедическая клиника – первое в столице заведение такого профиля!

Но велико оказалось потрясение обывателей, когда они узнали еще об одной стороне жизни доктора – «замечательно красивого и изысканно одетого» мужчины, всегда производившего на своих пациентов самое лучшее впечатление.

…В девять часов утра 4 августа 1878 года Михайловская площадь пустовала. Шеф жандармов генерал-адъютант Николай Владимирович Мезенцев (между прочим, правнук Суворова) совершал свой обычный утренний моцион; за ним чуть поодаль следовал отставной подполковник Макаров. Когда Мезенцев поравнялся с кондитерской Кочкурова, находившейся в угловом доме Итальянской улицы, оттуда наперерез выскочил молодой человек в сером пальто и очках. Если Мезенцев решил, что это очередной проситель, то он ошибся: молодой человек с силой ударил его кинжалом в живот и бросился бежать. Подполковник Макаров кинулся было вслед, но тут открыл стрельбу сообщник террориста, столь же прилично одетый молодой человек; пуля просвистела возле головы Макарова. Пользуясь его замешательством, террористы вскочили в поджидавшие их дрожки, великолепный рысак с ходу помчался галопом – и экипаж скрылся на Малой Садовой.

Макаров поспешил к раненому. Мезенцев не терял присутствия духа, с помощью Макарова и вышедшего из соседнего дома камергера Бодиско он дошел до угла Малой Садовой, где его посадили на извозчика и отвезли домой. Однако к вечеру генерал скончался.

Кто были эти террористы и при чем здесь доктор Веймар? – вправе спросить читатель. Ответить на эти вопросы несложно. Кинжалом ударил шефа жандармов Сергей Степняк-Кравчинский, в Макарова стрелял Александр Баранников, а увез их с места «боя» Адриан Михайлов. А великолепный рысак, умчавший террористов, принадлежал не кому иному, как доктору Веймару.

Коня звали Варвар. Чистокровный рысак с гривой на правую сторону и маленькой, еле заметной звездочкой на лбу – таким был этот знаменитый конь. Судьба ему выпала необычайная. Вначале Варвар принадлежал одному из «конских охотников» столицы, бегал на призы и побеждал. Затем его за большие деньги перекупил купец, желавший ездить парой. Но Варвар к паре не подошел, и разгневанный богач продал его за бесценок. Покупателем оказался Орест Веймар.

Уже тогда доктор был связан с группой террористов-революционеров и рысака приобрел не случайно. Главной его задачей было помочь в побегах арестованных товарищей. Варвар не подвел. На нем бежал из-под стражи знаменитый анархист князь Кропоткин, благодаря ему скрылись убийцы Мезенцева.

Этим Веймар не ограничился: он укрывал в своем доме Веру Засулич, когда ее разыскивали власти. Помог народовольцам приобрести в «Центральном депо оружия», находившемся в его доме, три револьвера. Об этом эпизоде красочно вспоминал народоволец Николай Морозов, специально зашедший тогда на квартиру к Веймару вместе со своим товарищем Александром Михайловым:

«Лакей принес нам целую корзину револьверов. У меня как былого любителя оружия, по воспоминаниям детства, разгорелись глаза при виде такого разнообразия. Один из револьверов – американский – особенно обратил мое внимание огромными стволами своего барабана. В них легко входил мой большой палец.

– Вот, – сказал я Михайлову, – настоящий для лошадей!

– Он не для лошадей, а для медведей! – заметил Веймар, еще не зная, для чего он нам нужен.

– Конечно, – ответил я, – за лошадьми ведь не охотятся. Я хотел только сказать, что от такой пули свалится всякая лошадь, тогда как при обыкновенной пуле она пробежит еще верст десять, хотя бы прострелили ее насквозь.

Я осмотрел внутренние стенки стволов на свет, подведя под них бумажку. Они блестели и были безукоризненны.

– Значит, берем его? – спросил Михайлов.

– Обязательно!

И мы отложили в сторону этот револьвер, которому не раз пришлось участвовать в дальнейших революционных выступлениях того времени и даже в покушении Соловьева на жизнь императора. Затем мы отобрали еще два поменьше и, уплатив Веймару по присланному нам из магазина счету, ушли, не заходя в него».

Могучий револьвер, купленный на Невском, 10, громче всего выстрелил в упомянутом покушении на жизнь Александра II. Император убегал от выстрелов зигзагами, благодаря чему и остался жив.

Когда Веймара уличили в «противоправительственных действиях», он был арестован, а затем осужден на каторгу. Из уважения к его военным заслугам срок снизили с 15 до 10 лет. Однако до окончания срока доктор не дожил: он умер от чахотки всего сорока двух лет от роду. А знаменитый его Варвар, «рысак русской революции», был передан в полицию, и долгое время он возил помощника столичного обер-полицмейстера.

Успех принесли батареи

Дом № 8 почти всю свою дореволюционную жизнь принадлежал купцам. Но знаменитость в длинном перечне его хозяев была одна – Франц Карлович Сан-Галли.

История его успеха довольно красочно описана им самим в автобиографии. Владелец небольшого литейного завода, он первым в Петербурге придумал, стал делать и продавать чугунные «тепловые батареи» – нечто вроде современных радиаторов водяного отопления. Опробованные в Зимнем дворце и в Царском Селе, батареи зарекомендовали себя с наилучшей стороны – и вошли в моду.

С той поры предприятие Сан-Галли, находившееся на Лиговке, только расширялось. Здесь изготовляли самую разную продукцию – от умывальников и подсвечников до паровых котлов и дезинфекционных камер. Делали художественные решетки (например, ограду для Таврического сада) и даже металлические мосты для питерских парков.

Фасад дома № 8 по Невскому проспекту.

Фото начала 1900-х гг.

Росли и доходы фирмы. Неудивительно, что к началу XX века Франц Сан-Галли и члены его семьи стали крупными столичными домовладельцами. В число их владений вошел и дом № 8 по Невскому проспекту. Здесь был устроен крупный магазин по продаже всего ассортимента выпускавшейся Сан-Галли продукции.

А писатель Лев Успенский в своих «Записках старого петербуржца» запечатлел такую памятную деталь той же поры: «у магазина… Сан-Галли, на Невском в доме № 8, против улицы Гоголя, до самой революции небольшой чугунный лев, крашенный в коричневую краску, дерзновенно стоял поперек тротуара, над входом в магазин, расположенный в „низке”, в подвале».

Теперь, увы, не стоит.

«Ручная» одежда для модников

Когда-то на углу Невского и Малой Морской улицы стояло невысокое здание классического облика. В начале XIX столетия в нем помещалась ресторация англичанина Томаса Роби. Хозяин содержал «обеденный стол, который у него бывает всегда в 3 часа». Здесь впервые в Петербурге и, наверное, в России русская публика смогла отведать бифштекс. Оповещая об этом в объявлении, Роби особенно подчеркивал тот факт, что «биф-стекс» у него «можно получать… во всякое время как в Лондоне».

Но не только за «биф-стексом» ходили в этот дом. И даже не столько за ним. Куда больше привлекала сюда столичную публику мастерская популярного и весьма дорогого портного Конрада Руча. Настолько дорогого, что он сумел со временем купить и сам этот дом. Правда, уже довольно скоро его продал.

Руч прославился в столице не только прекрасной работой, но и поразившей столицу рекламой двух «самоновейших» мужских одеяний – альмавивы и каррика. Альмавивой назывался широкий мужской плащ без рукавов, в который можно было запахнуться два-три раза (он приобрел популярность у артистов), а карриком именовалось длинное пальто с большим декоративным воротником.

Фасад дома № 9 по Невскому проспекту до перестройки. Фото 1911 г.

Петроградский торговый банк (Невский проспект, № 7/9). Здание перестроено под банк в 1911–1912 гг. Фото 1914 г.

Чтобы приучить публику к этим костюмам, Руч на свои деньги сшил роскошные альмавиву и каррик, одел в них двух братьев-близнецов, которые должны были фланировать по Невскому. Осуществлялось это так: днем, от часа до четырех, братья прогуливались по проспекту. Один из них ехал на великолепной английской лошади, а второй шел рядом по тротуару. Братья перекидывались французскими фразами в очень странном произношении, чем еще больше привлекали к себе внимание. Некоторые вельможи даже приглашали их к себе, чтобы послушать «такой» французский. Время от времени братья менялись ролями: тот, кто ехал верхом, шел теперь пешком; иногда менялись и костюмами.

Городские обыватели охотно глазели на это зрелище, а домой вместе с рассылавшимися тогда афишами им приносили рекламные листочки Конрада Руча. В них объявлялось: кто желает убедиться в красоте альмавивы и каррика, просим пожаловать на Невский, между часом и четырьмя пополудни… Так весь Петербург оказался оповещен о новых фасонах мужских одеяний, и какое-то время популярность каррика, и особенно альмавивы, была высока.

Альмавиву – по всей видимости, от Руча – носил и Александр Сергеевич Пушкин. Поэт был постоянным клиентом этого портного, заказывал у него сюртуки, фраки, брюки, жилеты – и остался должен Ручу 405 рублей ассигнациями. Долг этот уплатила опека уже после гибели Пушкина.

В начале XX века в старом доме (тогда он значился под № 9 по Невскому) помещалась редакция популярнейшего журнала «Сатирикон» во главе с Аркадием Аверченко. Читатель уже знает, что на руинах этого журнала был потом создан «Новый Сатирикон».

А нынешнее огромное здание из темно-серого гранита (№ 7–9) было построено здесь в 1912 году для банкирского дома «Г. Вавельберг» (Санкт-Петербургского Торгового банка) – еще одного финансового учреждения на Невском проспекте. Основателя династии, польского еврея Генриха Вавельберга, к тому времени не было в живых; умер уже и его сын Ипполит, столь успешно развернувший операции своего банка в Петербурге.

Впрочем, сын Ипполита, Михаил Вавельберг, не уступал отцу и деду в хватке. Именно он начал строительство «палаццо» на Невском (до этого банк помещался в доме № 25 по Невскому, где жили и сами Вавельберги). Есть легенда о том, как Михаил приехал сюда принимать работу строителей. Замечание у него было только одно. Заметив на дверях таблички «Толкать от себя», банкир потребовал их переделать: «Это не мой принцип! Переделайте на „Тянуть к себе»!” И таблички заменили новыми…

Большая «Нива» маленьких кошельков

В советские годы восторги вокруг тиражей журнала «Нива» могли показаться преувеличенными. Подумаешь, 250 тысяч экземпляров! Да у нас в одном Ленинграде пресса печаталась большими тиражами!

Теперь счет другой. 250 тысяч – какие журналы выходят нынче таким тиражом? А ведь старая «Нива» – это не только 52 номера в год, но и 52 тома приложений к ним – собраний сочинений русских и иностранных классиков.

«Нива» началась в конце 1869 года. Есть сведения, что поначалу издатель журнала немец Адольф Маркс хотел наименовать свое детище «Беседкой», и только уговоры первого его редактора Клюшникова заставили переменить решение. Что же касается содержания журнала, то одна из его реклам заявляла: «В программу журнала входит все, что может доставить умственную пищу всем членам семьи».

Как заметил позже писатель Василий Авсеенко, новый журнал был рассчитан прежде всего на «большую публику маленьких кошельков». Не случайно годовая подписка на «Ниву» стоила удивительно дешево – 5 рублей с доставкой (у «Отечественных записок», например, 16,5 рубля). И понятно, что для такой публики следовало в первую очередь развивать художественную, иллюстративную сторону издания, чем Маркс и занялся активно. К тому же в виде премий подписчикам стали рассылаться цветные репродукции картин русских художников – Шишкина, Маковского и других. Вот что писал об этом журналист Петр Гнедич, сам немало сотрудничавший с «Нивой»: «В медвежьих углах и захолустьях, где скверный московский лубок является предметом роскоши, премия „Нивы” была своего рода откровением… Это были оригиналы, по которым дети учились рисовать, это была школа для целого подрастающего поколения».

Поначалу «Нива» совсем не выглядела триумфатором журнального рынка, хотя заявила о себе уверенно: уже в 1870 году тираж ее составил 9 тысяч экземпляров («Отечественные записки» не набирали и 6 тысяч). Несколько лет Адольфу Марксу пришлось бороться с нехваткой денег и всякими трудностями. Тот же Гнедич вспоминает, что Маркс «питался с женой сорокакопеечными обедами m-me Мильбрехт, не имея возможности держать дома своего стола… Он сам завертывал бездоставочным подписчикам журнал, сам принимал подписку, сам выплачивал сотрудникам гонорар и довольствовался в день двумя бутылками пива».

Но потом журнал стал набирать обороты. В 1877 году тираж его достиг 30 тысяч, а решающий рывок был сделан в 1880-е, после исторического разговора Маркса с крупнейшим московским издателем Иваном Сытиным. Вот как описывает этого разговор сам Сытин:

«– Очень хороши ваши картины-премии, которые вы прилагаете к „Ниве”, – сказал я. – Но, как иностранец, вы, мне кажется, делаете одну ошибку…

– Какую?

– Да ведь каждый год все картины и картины, этак вы совсем перегрузите вашего подписчика. У него и стен не хватит, чтобы все ваши картины развесить…

Он подумал, пожевал губами и сказал:

– Когда все стенки завесят, я альбом буду давать…

– Да почему же все картины? Вашему подписчику – вы извините меня – совсем не то нужно.

– А что ему нужно?

– Книга ему нужна! Мы народ безграмотный, и картинами нас грамотными не сделаешь.

– А какая же книга ему нужна?

– Да мало ли книг-то. Вам разве не приходила в голову мысль, что при „Ниве” можно бы в виде приложения рассылать наших классиков?

– Нет, эта мысль не приходила мне.

– Произведений наших классиков народ не знает, а ведь большое дело можно бы сделать…

– Нет, едва ли… Дорого стоит… Едва ли…

На этом мы расстались, и я совсем забыл про наш разговор.

Но через год в лавку ко мне пришел приказчик и неожиданно заявил:

– Г-н Маркс просят вас обедать в „Славянский Базар”.

Меня это очень удивило, но, чтобы не обижать собрата, я пошел.

Маркс, весь сияющий и радостный, праздничный, встретил меня торжественно, словно юбиляра, и на своем дурном русском языке начал:

– Ну, Иван Дмитриевич, ты мой большой гость сегодня. Я желает угощать… Самое большое и самое лучшее угощение… Все, что ты хочешь…

– Да по какому же случаю? Что такое произошло?

– Ты помнишь нашу встречу на выставке?

– Как же…

– И наш разговор тоже помнишь?

– Конечно…

– Так вот смотри!

Маркс вынул бумагу и протянул мне. Читаю и глазам не верю: он купил у Салаева полное собрание сочинений Гоголя за 100 тысяч рублей.

– Теперь понимаешь, почему я желаю угощать? Это наша дружеская беседа дала мне дорогу. Я теперь знаю, что делать и какие приложения давать при „Ниве”.

Я с завистью поздравил милого немца, а он дружески хлопнул меня по плечу.

Так из простого разговора, из случайно оброненного замечания выросло огромное дело, приблизившее к народу всех русских классиков».

Дело это стартовало в 1883 году (в ту пору главная контора журнала помещалась как раз в доме № 6 по Невскому проспекту). И оно действительно стало огромным. Маркс познакомил всю русскую провинцию с произведениями не только Гоголя, но и Ломоносова, Фонвизина, Жуковского, Лермонтова, Достоевского, Тургенева, Чехова и многих других классиков. Эти приложения и обеспечили журналу взрывной рост популярности. Уже через три года тираж «Нивы» перевалил за сотню тысяч, а к году смерти Адольфа Маркса – 1904-й – тираж его журнала добрался до той легендарной отметки в 250 тысяч экземпляров.

Да и после этого «Нива» оставалась популярнейшим из российских журналов. В начале XX века она была повсюду; не случайно Осип Мандельштам отметил в стихотворении характерную деталь петербургского быта:

…И приемные с роялями, где, по креслам рассадив,

Доктора кого-то потчуют ворохами старых «нив»…

Впрочем, сегодня старую «Ниву» читать скучно. Как бы хороши ни были классики, но содержание самого журнала далеко от литературных и художественных высот. Среднего уровня проза и стихи, многочисленные воспроизведения работ, известных только дотошным историкам искусства – в этом ряду проблески и яркие имена случались не очень часто.

А вот что вызывает любопытство и сегодня, так это иллюстрированные сообщения о новостях российской жизни. И конечно, реклама, занимавшая по несколько страниц в каждом номере.

«Фотографическ. редкости, снимки, французск. жанр». Этот товар, настойчиво рекламировавшийся почти в каждом номере «Нивы», расшифровывается просто: эротика.

А вот лекарства: «Слабительные пилюли Ара – нежное, без боли действующее слабительное»; «Молочная мука Нестле – идеальная пища для детей и взрослых, страдающих желудком».

Или еще: «Строго-научно, добросовестно, общедоступно. МУЖЧИНАМ, страдающим бессилием, общей слабостью, нервными болезнями, последствиями секретных привычек и проч. БЕСПЛАТНО ВЫСЫЛАЕТСЯ необходимая брошюра в ЗАКРЫТОМ КОНВЕРТЕ».

Но почему же бесплатно? Видимо, в брошюре давались полезные советы, для осуществления которых следовало выложить немалые средства…

Для «отменных особей»

Дом № 2 по Невскому – предпоследний на нашем пути. Он выходит углом на Дворцовую площадь. Свой облик здание получило в середине XIX века, а до той поры здесь стоял трехэтажный дом Вольного экономического общества.

В конце восемнадцатого столетия этот дом стал популярным местом развлечений: здесь проходили маскарады, давались концерты. Одним из первых выступал тут перед публикой некто «кавалер Пинчи» – знаменитый граф Калиостро, Джузеппе Бальзамо. Выступления Калиостро, разумеется, не оставили петербуржцев равнодушными.

Пятью годами позже, в 1784 году, публике полюбилось развлечение попроще – представление с участием дрессированных лошадей. Как заявлял их хозяин, француз Никола Мори, «сии лошади разумеют более 200 штук и столь искусно все представляют, как еще никогда не видано». Под «штуками» разумелись «достойные удивления прыгания», умение лошадей считать, писать, а также понимать три языка и «четыре правила арифметики», играть в кости и карты.

Программа была насыщенной, и деньги с публики взимались приличные – полтинник за первый ряд, 25 копеек за второй. Впрочем, Мори сообщал тут же, что «отменные особи платят по их благоволению», имея в виду, что знатный русский барин мог заплатить и куда больше пятидесяти копеек…

Дворцовая площадь. Вид с Невского проспекта.

Литография. 1820-е гг.

Дворцовая площадь от начала Невского проспекта.

Картина Б. Патерсена. 1801 г.

А потом был девятнадцатый век, а с ним новые страницы в истории дома. При Александре I здесь помещалась знаменитая кондитерская швейцарца Лареда, которая славилась кофе, мороженым и бисквитами. Завсегдатаями ее были Жуковский, Грибоедов и многие их друзья…

Примерно в те же годы тут открылась знаменитая масонская ложа «Избранного Михаила». Большой зал был расписан под колоннаду, окруженную садом. Потолок изображал усеянное пятиконечными звездами небо. Вдоль стен стояли скамьи для братьев ложи. Против входных дверей на возвышении виднелось позолоченное, обитое голубым бархатом кресло для руководителя ложи. Им был известный художник и медальер граф Федор Толстой. По обеим сторонам кресла на небольших пьедесталах стояли два мужских скелета…

Членов ложи было много, и в их числе Дельвиг, Кюхельбекер, Греч, Батеньков, Карл и Александр Брюлловы. Суровая и романтическая обстановка, стремление к духовному братству привлекали в масоны самых разных людей. Впрочем, при том же Александре I деятельность масонских лож и прочих тайных обществ в России была запрещена – и собраниям в доме на Невском пришел конец…

У витрин Дациаро

Вот, наконец, и дом № 1 по Невскому – высокое гранитное здание, возведенное в начале XX столетия. И снова приходится повторить тривиальное: нынешний дом ничем особенным не знаменит, в отличие от того здания, что стояло прежде на его месте.

Именно в нем работал прославленный художественный магазин итальянца Джузеппе Дациаро. В витринах магазина каждодневно выставлялись самые последние, самые интересные для публики картинки, и около них толпились зеваки. Не только простые обыватели, но и петербуржцы известные, даже знаменитые.

У Владимира Набокова в замечательном романе «Дар» есть ироническая биография Чернышевского. А в ней, в числе прочего, такие строки:

«На Невском проспекте в витринах Юнкера и Дациаро были выставлены поэтические картинки. Хорошенько их изучив, он возвращался домой и записывал свои наблюдения… На коленях, в пещере, перед черепом и крестом, молилась Мария Магдалина, и лицо ее в луче лампады было мило, конечно, но насколько лучше полуосвещенное лицо Надежды Егоровны!

Фасад дома № 1 по Невскому проспекту. Фото 1901 г.

Дом № 1. Фото 2003 г.

Отсюда важный вывод: жизнь милее (а значит лучше) живописи… Смело можно сказать, что в те минуты, когда он льнул к витрине, полностью создалась его нехитрая магистерская диссертация „Эстетические Отношения Искусства к Действительности”…»

И еще одна литературная фантазия, связанная с витринами Дациаро: горький монолог Федора Михайловича Достоевского, записанный в дневнике одного его современника, журналиста и литератора (без пространной цитаты – одной из последних в этой книге! – здесь не обойтись):

«– Представьте себе, – говорил он, – что мы с вами стоим у окон магазина Дациаро и смотрим картины. Около нас стоит человек, который притворяется, что смотрит. Он чего-то ждет и все оглядывается. Вдруг поспешно подходит к нему другой человек и говорит: „Сейчас Зимний дворец будет взорван. Я завел машину”. Мы это слышим… Как бы мы с вами поступили? Пошли бы мы в Зимний дворец предупредить о взрыве или обратились ли к полиции, к городовому, чтобы он арестовал этих людей? Вы пошли бы?

– Нет, не пошел бы…

– Ия бы не пошел. Почему? Ведь это ужас. Это – преступление. Мы, может быть, могли бы предупредить… Я перебрал все причины, которые заставили бы меня это сделать, – причины основательные, солидные, и затем обдумал причины, которые мне не позволяли бы это сделать. Эти причины – прямо ничтожные. Просто – боязнь прослыть доносчиком… Мне бы либералы не простили. Они измучили бы меня, довели бы до отчаяния. Разве это нормально? У нас все ненормально, оттого все это происходит…»

Слова эти были сказаны в день покушения на генерала Лорис-Меликова, причем Достоевский о покушении еще не знал. А до гибели Александра II оставалось лишь около года…

Смех и слезы Адмиралтейской площади

Начинали мы наше путешествие с рассказа о Знаменской площади, а в завершение непременно должны рассказать об «истоке» Невского – той точке, откуда он берет начало.

На всем протяжении пути мы видели впереди ориентир: шпиль Адмиралтейства. Подробно об Адмиралтействе мы рассказывать не будем – это величественное строение заслуживает отдельных книг, и такие книги уже написаны. Впрочем, есть и странички, известные мало. Например, не все знают, что именно при Адмиралтействе был построен один из первых в Петербурге застенков – «для розыска во всяких делах».

Адмиралтейский бульвар и Адмиралтейство в 1840-е годы. С гравюры Мартенса

А вот эпизод из воспоминаний Анатолия Федоровича Кони о Некрасове:

«Однажды, сообщая мне о том, что он начал ездить в сопровождении Зины в водолечебницу доктора Крейзера в Адмиралтействе, он сказал: „После моей водяной операции мы обыкновенно сидим некоторое время на Адмиралтейском бульваре. Это совпадает с временем обычной прогулки государя по набережной Невы, причем, незаметно для него, ему предшествуют и его сопровождают агенты тайной полиции, проживающие в здании Адмиралтейства. Мы уже привыкли их видеть выходящими на службу. Однажды один из них вышел в сопровождении жены с ребенком на руках и, помолившись на собор Исаакия, нежно поцеловал жену и перекрестил ребенка. Это очень растрогало Зину. «Ведь вот, – сказала она, – шпионина, а душу в себе имеет человечью!»…”»

Зина – это Зинаида Николаевна, жена поэта.

Некрасов не случайно называет здешнюю растительность бульваром. Так оно и было: вдоль здания Адмиралтейства шел тогда достаточно скромный бульвар, на котором гулял и Евгений Онегин. А к нему примыкала Адмиралтейская площадь – место для простого петербуржца особенное, неразрывно связанное с масленичными балаганами.

Преображение пустынной площади в праздничный город красочно описал Юрий Тынянов в романе «Смерть Вазир-Мухтара», хотя и назвал там не совсем точно площадь бульваром:

«На Адмиралтейском бульваре вырос в несколько дней шаткий, дощатый город. Стояли большие балаганы, между ними – новые улицы, в переулках пар шел от кухмистерских и кондитерских лотков, вдали кричали зазывалы – маленькие балаганы отбивали зрителей у больших. Город еще рос, спешно вколачивались гвозди, мелькали в грязи белые доски, достраивались лавчонки.

По этим дощатым улицам и переулкам медленно, с праздничной опаской, гуляло простонародье в новых сапогах».

Балаганные представления, катания на горках каждый год собирали на площади тысячи горожан. Однако веселье весельем, а случались в истории этих балаганов и трагические страницы.

2 февраля 1836 года в популярнейшем балагане Христиана Лемана шли представления. Одно из них начиналось в четыре часа дня. Публики собралось много – 460 человек.

Первыми огонь заметили актеры: от лампы, подвешенной слишком высоко, загорелись стропила. «Как только заиграла музыка, – вспоминал потом очевидец, кадет Дмитрий Чаплин, – так на сцену выскочил какой-то человек и громко закричал: „Господа, пожар, горим!”… В балагане сделалась суматоха… Никто никого не щадил; друг друга сбивали с ног, один другого давил, толкал, пробиваясь к дверям…»

Естественно, о борьбе с огнем никто не думал, и он охватывал балаган все сильнее. Зрители, сидевшие в первых рядах, спаслись легко: двери были рядом. А вот из амфитеатра путь к выходу был неблизок, да и двери открывались внутрь. Панически настроенная толпа никак не могла вырваться из западни. «Упавшие задыхались от напора других. Между тем пламя охватило весь балаган, крыша обрушилась и покрыла толпу горящими головнями», – сообщала подробности драмы вездесущая газета «Северная пчела».

Официальные цифры опубликовала вскоре после пожара та же «Северная пчела»: «лишилось жизни 121 мужчина и 5 женщин, 10 тяжело ушиблено, но подают надежду на выздоровление». Историки сочли эти данные заслуживающими доверия, цифра эта и сегодня фигурирует в очерках петербургской истории: 126 погибших (иногда, правда, прибавляют еще одну жертву: 127).

Но вот совсем другой взгляд.

Шеф жандармов А. X. Бенкендорф оказался у горящего балагана одним из первых – и оставил потом записи об этом трагическом дне. «Государь, стоя возле самого балагана и подвергаясь ежеминутной опасности от валившихся отовсюду горящих бревен и досок, отдавал свои приказания со всей заботливостью отца, спасающего своих детей… Все среди ужасов этой плачевной сцены смотрели на него как бы на ангела-хранителя».

Ангелу-хранителю не слишком удались его функции: «46 человек, более или менее изуродованных, было спасено, а слишком 100 тел вытащено из огня мертвыми». Эти слова Бенкендорфа не очень расходятся с данными газеты. Но Александр Христофорович продолжает: «прочие исчезли с самим балаганом, который сгорел до тла, оставив по себе на снегу огромное черное пятно».

Прочие исчезли! Выходит, не меньше четырехсот человек погибло в тот роковой день. К слову сказать, шеф жандармов входил в комиссию, выяснявшую «число жертв этого несчастного приключения». А данные «Северной пчелы» касались, должно быть, только тех, чьи тела удалось вытащить из огня и опознать.

…Еще один крупный пожар случился перед Адмиралтейством весной 1872 года: сгорели крупнейшие балаганы Берга и Малафеева. По счастью, случилось это ночью, так что жертв не было. Но именно этот пожар решил судьбу масленичных балаганов и каруселей: со следующего года они были переведены подальше от царской резиденции, на Царицын луг – пустынное в ту пору Марсово поле. А перед Адмиралтейством начали разбивать сад, который торжественно открыли уже в 1874-м.

Со временем деревья разрослись, а потому в начале XX века ценители старины вступили в дискуссию: надо ли вырубать в саду просеку, чтобы открыть перспективу с Невского на здание Адмиралтейства. Спорили долго, да так ничем и не закончили.

Деревья и сегодня растут пышно. Но вырубать их вроде бы никто не собирается. Да и к чему это? Главный наш ориентир, адмиралтейский шпиль, парит так высоко, что заслонить его никаким деревьям не под силу…

«Резюме всего Петербурга»

Маршрут наш закончен, но продлим ненадолго рассказ. Настало время оглянуться назад…

Клуб под открытым небом, зал

Почти трехверстного пассажа,

Где целый день идет развал,

Гремят и мчатся экипажи… —

такие малопоэтические вирши описывают Невский 1880-х годов. Они вполне применимы и к проспекту, представшему перед нами. Людская толчея, обилие магазинов («развал»), непрерывный поток транспорта, пестрота вывесок… Трудно поверить, что проспект не всегда был таким. Однако – был.

Аничков дворец, виденный нами, строился в 1740-е годы. Каким был тогда Невский?

От самого Адмиралтейства до Фонтанки шла замощенная дорога, обсаженная с обеих сторон березками. По ней, впрочем, ездили немногие: для обычных ездоков шла по бокам этой «перспективы» совсем уже расхлябанная трасса. По ней и ехали рыдваны, тяжелые кареты, экипажи, поминутно проваливаясь в ямы и качаясь с боку на бок.

Стояли тогда вдоль проспекта небольшие деревянные домишки, белели заборы. Место было низкое и топкое. Жила здесь вовсе не знать: Невский не создавался как центр столицы. Город рос вначале на Васильевском острове, и только при Анне Иоанновне потихоньку стали перебираться сюда. Аничков дворец, устроенный Елизаветой Петровной, будто дал сигнал к освоению проспекта – и тогда-то и ринулись сюда вельможи, появились здесь роскошные строения.

Лиха беда – начало. Строгие указы самодержцев, следивших за чистотой и «правильностью» Невского, не замедлили появиться. Елизавета указала выровнять постройки вдоль проспекта по одной линии; преемники ее тоже не оставляли Невский заботой. Постепенно он мостился, обустраивался красивыми каменными домами, обзаводился магазинами.

Золотой век Невского начался в первой трети XIX столетия – в годы, которые мы привыкли именовать «пушкинскими». Поэт и отставной профессор Университета Никита Бутырский восторженно живописал в 1837 году красоты Невского:

Не млечный ли здесь путь лежит,

Где слиты меж собой светила?

Иль, пояс развернув, харит

Киприда с неба уронила

И вечную своих ланит

Весну сюда переселила?

Из стихотворения видно, что Бутырский не был соперником Пушкина в поэзии; однако описание его вполне передает то восхищение Невским, которое было свойственно современникам Пушкина. И которое явственно проглядывает в гоголевском «Невском проспекте».

Невский своей золотой поры дошел до нас, увы, частично. Казанский собор, Строгановский дворец, дома Чичерина и Котомина, церкви и немногие другие знакомые нам здания сохранились такими (или почти такими), какими

знал их Пушкин. А вот дома при костеле святой Екатерины и при церкви святых Петра и Павла хоть и стояли при Пушкине, но были позже надстроены дополнительными этажами. И, следовательно, существенно изменили свой облик. А что уж говорить о таких «вкраплениях» в проспект, как Дом книги или магазин Елисеевых! Они всецело относятся к двадцатому столетию…

В середине 1830-х дурное мощение Невского сменилось, наконец, аккуратным – торцовым. Через десять лет впервые испытали асфальт (читатель помнит – на Полицейском мосту). Появились омнибусы и газовое освещение.

А потом пришел капитализм, дома стали все чаще перестраиваться и менять облик. Роскошь Невского перешагнула через Фонтанку и дошла до самой Знаменской площади. И если прежде в «зафонтанной» части проспекта были лишь отдельные богатые каменные дома, то теперь такими стали все. Правда, их архитектура не обладала великолепием прежних построек: на смену классицизму и другим большим стилям пришла эклектика, смешавшая элементы разных стилей в «винегрет».

«Винегретом» назвал Петр Николаевич Столпянский и весь облик Невского, сложившийся в конце девятнадцатого и в начале двадцатого веков. Прав ли он был? Иные новинки того времени кажутся сейчас уже памятниками архитектуры. И разве не стал бы Невский однообразнее, исчезни эти «новинки» в одночасье?

Трамваев скучные звонки,

Автомобиль, кричащий дико.

Походки женские легки,

И шляпы, муфты полны крика.

Это – из «портрета» Невского, написанного в 1910 году еще одним забытым поэтом, Владимиром Ладыженским. Трамваи, и правда, ходили по Невскому еще до 1950-х годов, а потом их сняли: мешали остальному транспорту.

Что еще сказать? Сто лет назад чистоту Невского холили дворники, целая армия которых выходила на тротуары по утрам. Особенно усердствовали перед проездом по улицам императора: посыпали мостовую песочком, драили до блеска.

Где они, эти дворники? Они пропали уже давно. Невский в роковые для прежних порядков времена запечатлел вездесущий Демьян Бедный:

Главная Улица в панике бешеной:

Бледный, трясущийся, словно помешанный,

Страхом смертельным внезапно ужаленный,

Мечется – клубный делец накрахмаленный,

Плут-ростовщик и банкир продувной,

Мануфактурщик и модный портной,

Туз-меховщик, ювелир патентованный —

Мечется каждый, тревожно-взволнованный…

А потом был проспект 25-го Октября. Проспект, который видел расцвет нэпа и траур по Ленину, который встречал первые ленинградские троллейбусы. Который навсегда запомнил суровые будни блокады. Вот из Ольги Берггольц:

Скрипят, скрипят по Невскому полозья.

На детских санках, узеньких, смешных,

В кастрюльках воду голубую возят,

Дрова и скарб, умерших и больных…

И снова он стал Невским, и опять вернулось мирное время…

А черту под нашей прогулкой вполне могут наметить слова Теофиля Готье, посетившего Петербург в 1858 году: «Невский проспект представляет в некотором роде резюме всего Петербурга». Резюме – обобщение, изложение в сжатом виде.

Есть и другие слова о Невском – журналиста Александра Башуцкого: «Когда вы вглядитесь, когда вы вслушаетесь в Невский проспект… когда пробежите его с конца в конец, тогда вам покажется, что это огромный, живой калейдоскоп, в который всыпано все человечество со своею жизненною деятельностью, со своими модами, слабостями, чувствами, замыслами, причудами, знаниями, страстями, расчетами, красотою и безобразием, умом и безумием…»

К этим двум цитатам, собственно, нечего и прибавить.

Послесловие для внимательного читателя

В своей работе автор использовал многочисленные книги, наиболее важные из которых:

«Алексеевский равелин» (1990); Ю. Л. Алянский. «Увеселительные заведения старого Петербурга» (1996); В. В. Антонов, А. В. Кобак. «Святыни Санкт-Петербурга» (2003); М. Ахун, В. Петров. «1917 год в Петрограде» (1933); Д. Н. Бантыш-Каменский. «Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов» (1840); А. И. Барабанова и Е. А. Ямщикова. «Народовольцы в Петербурге» (1984); М. Н. Барышников. «Деловой мир Петербурга» (2000); М. Бейзер. «Евреи в Петербурге» (1989); И. А. Богданов. «Большой Гостиный двор в Петербурге» (2001); Л. П. Буланкова. «Страницы жизни Аничкова дворца» (1995); А. А. Вадимов и М. А. Тривас. «От магов древности до иллюзионистов наших дней» (1979); «Весь Петербург», «Весь Петроград», «Весь Ленинград», «Весь Ленинград и Ленинградская область» за 1896–1930 годы; В. Володарский. «Речи» (1920); А. И. Вольф. «Хроника петербургских театров» (1877–1884); «Воспоминания о Б. В. Асафьеве» (1974); А. М. и М. А. Гордины. «Пушкинский век» (1995); Т. И. Грекова, Ю. П. Голиков. «Медицинский Петербург» (2001); Я. Н. Длуголенский и В. Г. Зак. «Люди и шахматы» (1988); Ф. В. Домбровский. «Полный путеводитель по Петербургу и всем его окрестностям» (1896); Б. Ф. Егоров. «Петрашевцы» (1988); «Жизнь Николая Гумилева. Воспоминания современников» (1991); Е. Д. Зозуля. «Разные новеллы» (1936); «Исторические кладбища Петербурга» (1993); А. А. Иванов. «Петербургские истории» (1999), «Набережная Кутузова» (2003); А. А. Каганович. «Медный всадник» (1982); «Казанский собор» (2001); «Как это было» (1918); П. Я. Канн. «Казанская площадь» (1988), «Прогулки по Петербургу» (1994); В. Л. Ковалевский. «Душа деянием жива» (1999); Г. К. Козьмян. «Ф.-Б. Растрелли» (1976); Н. Б. Лебина и М. В. Шкаровский. «Проституция в Петербурге» (1994); «Лидия Иванова» (1927); «Одним дыханьем с Ленинградом…» (1989); А. А. Орлова. «Мусоргский в Петербурге» (1974); «Памятники промышленной архитектуры Санкт-Петербурга» (2003); «Панорама Невского проспекта В. С. Садовникова» (1974); И. Ф. Петровская, В. В. Сомина. «Театральный Петербург» (1994); И. В. Преображенский. «Рассказы из жизни русских императоров, императриц и великих князей» (1900); В. И. Прибытков. «Медиумизм Елизаветы Дмитриевны Прибытковой» (1897); М. И. Пыляев. «Старый Петербург» (1889, репринт 1990), «Замечательные чудаки и оригиналы» (1898, репринт 1990) и «Старое житье» (1898, репринт 1990); С. А. Рубанов, С. А. Негинский. «Крупская в Петербурге – Ленинграде» (1975); «Русские писатели. 1800–1917» (1992–1999); Р. А. Сомина. «Невский проспект» (1959); А. И. Спиридович. «Революционное движение в России. Партия Социалистов-Революционеров и ее предшественники» (1916); П. Н. Столпянский. «Петербург» (1918), «Революционный Петербург» (1922), «Адмиралтейский остров. Сад трудящихся» (1923), «Дворец Труда» (1923) и «Город Санкт-Питербурх ныне Ленинград» (1927); М. З. Тарановская. «Карл Росси» (1980); Ф. Г. Толль. «Настольный словарь для справок по всем отраслям знаний в трех томах» (1863–1864); «Топонимическая энциклопедия Санкт-Петербурга» (2002); С. А. Фомичев. «Грибоедов в Петербурге» (1982); Н. Н. Фонякова. «Куприн в Петербурге – Ленинграде» (1986); Л. С. Фридланд. «За закрытой дверью» (1927); С. М. Хентова. «Соловьев-Седой в Петрограде – Ленинграде» (1984); Н. И. Цылов. «Атлас тринадцати частей С. Петербурга» (1849); Д. Ю. Шерих. «По улице Марата» (2004); С. С. Шульц. «Храмы Санкт-Петербурга» (1994), «Невская перспектива» (2004); «Язвы Петербурга» (1990); Н. А. Яковлев. «Михаил Щурупов» (2001); А. Г. Яцевич. «Пушкинский Петербург» (1935, репринт 1993).

Использованы также труды Павла Алексеева, В. Н. Балязина, И. Е. Баренбаума, Ю. Н. Беспятых, А. В. Бурова, П. А. Бурышкина, Т. К. Горышиной, Е. Е. Денисенко, В. Ф. Дитца, Г. И. Иванова, В. Я. Курбатова, Е. В. Лаврентьевой, Ф. М. Лурье, А. Л. Пунина, Н. А. Синдаловского, Б. Н. Тарасова, Е. В. Тарле, Г. Тарусы, Л. И. Тихвинской, Г. С. Усыскина, Л. П. Шапошниковой, Н. К. Шильдера; произведения Н. Я. Агнивцева, А. А. Ахматовой, М. А. Бакунина, Д. Бедного, В. Г. Белинского, О. Ф. Берггольц, А. А. Блока, И. А. Бродского, Н. В. Гоголя, Н. С. Гумилева, Г. Р. Державина, И. А. Ильфа и Е. П. Петрова, Н. С. Лескова, О. Э. Мандельштама, В. В. Набокова, Н. М. Олейникова, К. П. Победоносцева, А. Н. Радищева, М. Е. Салтыкова-Щедрина, А. Н. Толстого, Ю. В. Трифонова, Ю. Н. Тынянова, Н. Г. Чернышевского, А. П. Чехова.

Часть сведений (и цитат) почерпнута в опубликованных воспоминаниях, дневниках и письмах великого князя Александра Михайловича, М. Ф. Андреевой, Ю. П. Анненкова, Ж. А. Ф. Ансело (в переводе Н. М. Сперанской), Б. В. Асафьева, А. X. Бенкендорфа, А. Н. Бенуа, Л. Н. Бенуа, Н. Н. Берберовой, К. Р. Берка (в переводе Ю. Н. Беспятых), Н. В. Богословского, П. П. Бондаренко, В. О. Брусянина, Л. Бубновой, А. Я. Булгакова, Ф. В. Булгарина, И. А. Бунина, В. Л. Бурцева, П. В. Быкова, Ф. Ф. Вигеля, С. Ю. Витте, Б. Г. Вольфа, К. Вэйн, П. А. Вяземского, Ю. В. Галахова, И. Я. Гинцбурга, П. П. Гнедича, М. В. Добужинского, А. Г. Достоевской, А. И. Жамойды, С. М. Загоскина, Д. А. Засосова и В. И. Пызина, Г. В. Иванова, Р. В. Иванова-Разумника, М. Ф. Каменской (Толстой), Н. П. Карабчевского, П. А. Каратыгина, В. П. Катаева, А. Ф. Кони, А. Коцебу, Н. А. Кривошеиной, Л. Кэрролла, В. Ларионова, А. Лебедевой, Н. А. Лейкина, И. Л. Леонтьева-Щеглова, Ю. Б. Люба, О. С. Любатович, Е. Э. Мандельштама, О. Э. Мандельштама, А. Б. Мариенгофа, В. П. Мещерского, Д. А. Милютина, Г. В. Мичурина, Н. А. Морозова, О. де ла Мотрэ (в переводе Ю. Н. Беспятых), О. Ницмана, И. И. Панаева, А. Я. Панаевой, М. П. Погодина, В. Позднякова, Н. П. Полетики, И. И. Попова, И. А. Рахтанова, И. Е. Репина, М. Д. Ройзмана, Н. Я. Рыковой, Б. В. Савинкова, А. С. Сверчковой, А. М. Скабичевского, П. П. Соколова, П. А. Сорокина, А. С. Суворина, А. С. Таубера, Л. А. Тихомирова, И. Ф. Тюменева, Л. В. Успенского, Л. О. Утесова, В. Н. Фигнер, К. И. Фишера, В. Ф. Ходасевича, Н. С. Хрущева, П. И. Чайковского, В. М. Чернова, А. П. Чехова, К. И. Чуковского, Н. К. Чуковского, А. Д. Чуркина, Г. И. Шавельского, Е. Л. Шварца, В. С. Шефнера, В. В. Шкапиной (Ястребенецкой), А. В. Якимовой.

Автор также изучил статьи В. Г. Авсеенко, Ю. Л. Алянского, Э. М. Аренина, А. П. Аспидова, В. Г. Бармакова, Л. И. Бройтман и Е. И. Красновой, Ф. В. Булгарина, В. Ф. Вербицкого, В. Е. Гарутт, С. Е. Глезерова, Н. В. Гречук, В. П. Грызилова, Ю. А. Данилова, Я. Н. Длуголенского, М. А. Загуляева, А. А. Иванова, В. С. Измозика, Г. 3. Каганова, Л. Ф. Карохина, Б. М. Кирикова, С. Е. Клещука, Т. Н. Князевой, М. Корнаковой, 3. Кравчук, М. С. Кругликовой, А. Ю. Меженина, Л. Мельниковой, Н. Мухина, Р. В. Николаева, В. Нузова, Ю. М. Пирютко, Д. И. Писарева, Ю. А. Ракова, А. И. Рейтблата, В. М. Сало, В. Сеховича, Л. В. Сидоренко, П. Н. Столпянского, А. С. Суворина, В. Н. Суслова, Ю. В. Трубинова, А. В. Шабунина, М. В. Шкаровского, Я. Б. Шрагера, С. В. Шумихина и других авторов, а также иные публикации в газетах «Аргументы и Факты», «Биржевые Ведомости», «Вестник» (Балтимор), «Вечерний Петербург», «Газета», «Дальневосточный ученый», «Красная газета» (утренний и вечерний выпуски), «Невское время», «Независимая газета», «Первое сентября», «Петербургский листок», «Российская газета», «Российские аптеки», «Санкт-Петербургские ведомости», «Северная пчела», «СегоДня», «Смена», журналах «Былое», «Век XX и мир», «Всевобуч и спорт», «Всемирная иллюстрация», «Высокий стиль», «Жизнь искусства», «Знание – Сила», «Зодчий», «Иллюстрированный мир», «История Петербурга», «Нива», «Новое литературное обозрение», «Октябрь», «Ребус», «Русский библиофил», «Русское слово», «Санкт-Петербургская панорама», «Синий журнал», «Стрекоза», «Сын Отечества», в бюллетене «Блокнот агитатора», сборниках «Дома рассказывают», «Научные исследования в зоологических парках», «Невский архив» и прочих изданиях, в том числе электронных.

Использованы автором также материалы по истории предприятий и заведений, опубликованные этими предприятиями как в печатном виде, так и в глобальной компьютерной сети Internet. Полезными оказались и сайты www.medline.ru (статьи П. Г. Назарова и Т. В. Андрюшкевич), «Образование и Православие» (www.websib.ru/ pravoslavie/, статья Е. В. и Н. А. Беляковых).

За полезные подсказки и уточнения автор благодарен В. В. Алексееву, А. П. Аспидову, А. А. Иванову, Б. М. Кирикову, И. М. Сергеевой и Г. С. Усыскину.

Некоторые фрагменты книги публиковались автором в газетах «Санкт-Петербургские ведомости» и «Вечерний Петербург», в том числе под псевдонимом Петр Градский.

Content

Дмитрий Шерих
Невский без секретов. Были и небылицы

Предисловие

Лавра и ее посетители

Флейты-пикколо в печальных шествиях

Исторические лица

Слава муз среди памятников кровавой славы

В неповторимой перспективе Росси

Здесь лежит Суворов

Мастеров собрали отовсюду

Прерванный полет

Лейб-медик на Коммунистической площадке

Отправление с Красной площади

Родившаяся под звон колоколов

Obdiratio et oblupatio

Имени митрополита Исидора

Дриль и его человеколюбие

Профессор погиб под колесами

Короткая песня разлуки

Дети, бегущие от трамвая

Отдельно лежащий хвост

Ехали медведи…

Мало воспитанный, но с громадным талантом

Певец России в доме «России»

Помня о голоде

Седалище, обращенное к солнцу, – в ДК милиции

Явка у зубного

Плитка шоколада

Кому – торговля, кому – шпицрутены

Он торговался, как истинный кулак

Большая Канатная

На скрещении улиц

Чай, рыба, посуда…

Дом со свинарней

Из штаба – в «Свет»!

Боткинский чай

Запах интернационального характера

Полковника убивали ломами

Вождь революции и ее враг

Самолет упал на Гончарной

Три Чехова

Хитрово и Агатескулов

До Скорбящей и дальше…

На Песках

«Папаша! кто строил эту дорогу?..»

Беспокойные гости

Рядом с вокзалами

Битюг на бонбоньерке

В буфете – Фосс!

Вождь под землей

«Гражданин» на даче

«Ленинградские маркизы де-Сад»

У телефона – Бехтерев

«На Невском, 100, в театре Лин…»

Кабачок слева внизу

Его называли «Скоробрешкой»

Цареубийцы

«Всюду Генрих Блокк!»

Убийство в ссудной кассе

«Новый Сатирикон» и другие

О пользе справки между двумя поцелуями

Миллионеры и миллионы

Гомеопатия от Адама

Знаменитости у «вшивой биржи»

Перекресток революций

В больнице и рядом с ней

Тень совиных крыл

Маркиз с шампанским – у Палкина…

За столиком с «кикиморой»

Корона на голове и ртуть в жилах

Слеза социализма

Искусство видимое и невидимое

Генерал зеленого сукна

Последняя любовь критика

Франц Кафка жил на Фонтанке

Здесь отдыхали убийцы Распутина

Лошадиные истории

«Чайка», несущая гибель

Трагедия в Кабинете

Лучший подарок – дворец!

«На вздор и шалости ты хват…»

Пожалуйте на чай!

Слон был водкой недоволен…

Как заработать миллион

Из жизни денежных мешков

Двойник

Красивый вид, ужасная смерть

Сад, в котором пела Шульженко

Предпр и имчивые супруги

Встретимся у Катьки

Императорская драма

Отец России

Дело богослова Пихлера

Несъедобный «торт»

Сыр и сырость в лавке Кобозевых

На краешке чужого гнезда

Дочь Италии, любимица Петербурга

Воробьиная музыка

«Двенадцать»

Торговля «с запросом»

Пирожки кавалера Пинетти

Вербные американцы

Какой Пассаж!

От граммофона до графомана

«Менс сана ин Квисисана»

Обратитесь к Лору

Продавец алмаза «Орлов»

Тайна Царского Часа

От Излера – «на здоровье»

Корифей газетной брани

От Кэрролла до Караяна

Капитан Копейкин прошел мимо

Королевские почести

Настоящие иезуиты

За прилавком – женщина!

Богатые домовладельцы и «Храм очарований»

Познавательное чтение от Жоржа бормана

«Каналья ты, а не канал»

Рубль, подписанный Брутом

«Казанские» легенды

«Зингер» – опора шпионажа?

Жареная рыбка, дорогой карась…

Не говорите ухом…

Ecaillus между двумя Конюшенными

Торговля напротив бульвара

Демутова биржа

Конец неуловимого Леньки

Барокко и жизнь

«Здесь был Вася»

Петербургское аутодафе

«Сумасшедший корабль» в доме полицмейстера

Боевая вылазка в Ленинград

Гитары из безе и пирожного

Искусственные зубы для Фаддея Булгарина

Насчет ужина он был распорядителен

«Где милая Троя?..»

Путешествие дилетантов

Четверная дуэль

Им настучал Наполеон

Светские истории

Урок скромности

Револьвер от ортопеда

Успех принесли батареи

«Ручная» одежда для модников

Большая «Нива» маленьких кошельков

Для «отменных особей»

У витрин Дациаро

Смех и слезы Адмиралтейской площади

«Резюме всего Петербурга»

Послесловие для внимательного читателя