Гизо Франсуа

История Английской революции

ЖИЗНЬ И СОЧИНЕНИЯ ФРАНСУА ГИЗО

Политикам, придерживающимся умеренных, центристских, охранительных позиций, редко сопутствует популярность и еще реже - слава. Недаром в годы Великой французской революции депутаты Конвента, решительно не поддержавшие ни монтаньяров, ни их политических оппонентов, удостоились презрительного прозвища "болотных жаб", под которым бесславно проскользнули во всемирную историю. К такого рода политикам, правда уже иного поколения, несомненно, принадлежал выдающийся французский историк Франсуа Гизо. И, скорее всего, именно узкий консерватизм Гизо как государственного деятеля, сыгравшего заметную политическую роль в период Июльской монархии, сыграл с ним злую шутку. Человек, высказавший в своих сочинениях ряд глубоких, плодотворных мыслей, верных догадок, безусловный либерал и глашатай прогресса, стал известен в основном как ярый приверженец "царства банкиров", утвердившегося во Франции после июльской революции 1830 года, и первый министр "короля-гражданина" Луи-Филиппа Орлеанского. Почти все историки, писавшие об Июльской монархии, цитируют слова, приписываемые Гизо. Отвечая на требования оппозиции расширить избирательное право, снизив непомерно высокий имущественный ценз, министр якобы заявил: "Обогащайтесь! Тогда вы станете избирателями"[1]. Такие "рекомендации" вряд ли могли удовлетворить большинство, которое никогда не "страдает" излишним достатком.

О Гизо-политике современники обычно высказывались с нескрываемым раздражением, хотя степень этого раздражения и была различной. Путешествовавший по Европе в 1847―48 гг. сын известного историка и литератора Н.М. Карамзина - А. К. Карамзин, в начале января 1848 г. записал слова, сказанные А.Тьером по поводу Гизо: "это - дурачок, жалкий бумажный болтун, позор нашей эпохи..."[2]. Почти одновременно А. И. Герцен писал о том, что "к осени 1847 сделалось невыносимо тяжело в Париже...", при этом многозначительно упомянув "ходячего мертвеца Гизо"[3]. Братья Гонкуры, вообще говоря, редко о ком отзывавшиеся хорошо, перечисляя имена известных политиков, говорят о "глубочайшей пустоте" Гизо[4]. За обликом политика и доктринера как-то стушевалось у его современников значение Гизо как историка..."[5].

Залпы уничтожающей критики, обрушившиеся на Гизо еще при жизни, своеобразно "подытожил" французский литературный критик и писатель Ш.-О. Сент-Бев, язвительно заметивший, что Гизо пишет "шилом, а не кистью" и что не всякий великий историк оказывается великим политиком. Разумеется, Сент-Бев был прав. Талант ученого, писателя, историка вовсе не гарантирует успех в государственной деятельности. Однако, говоря о Гизо, неизбежно приходится вести речь о нем и как об историке, и как о политике одновременно. Дело в том, что две эти ипостаси в личности Гизо соединились столь органично и неразрывно, что одну из них невозможно рассматривать, не коснувшись хотя бы кратко другой. Гизо-политик пытался придерживаться взглядов, высказанных Гизо-историком. Творчество Гизо-историка, в свою очередь, несло на себе печать его политического опыта. Таким образом, говоря о Гизо-историке, мы скажем также о Гизо-политике и наоборот, рассуждая о Гизо-политике, всегда будем помнить о Гизо-историке.

Франсуа-Пьер-Гильом Гизо родился на юге Франции, в г. Ниме /департамент Гард/ 4 октября 1787 г. Он вырос в старинной протестантской семье, сохранившей и после отмены Нантского эдикта /в 1685 г./ приверженность протестантизму, непокорность королю и враждебность католической церкви. "Однако уже со второй половины XVIII В. преследования протестантов почти прекращаются и предки Гизо, позабыв свой прежний религиозный фанатизм переходят на "философские" позиции. Только эту философскую оппозиционную традицию, - считает Б. Г. Реизов, - и мог усвоить Гизо в своей семье"[6].

Детство Гизо совпало с грандиозной исторической драмой, развернувшейся во Франции. Маленькому Франсуа не было и двух лет, когда началась Великая французская революция. Она не обошла стороной Ним; Отец Гизо -известный адвокат - был казнен в годы террора, а его вдова, прихватив семилетнего сына, бежала в Женеву. Здесь в Женеве Гизо получает первоначальное образование, слушая лекции Прево, читавшего курс логики, усердно изучая немецкий язык и литературу. Осенью 1805 г. Гизо приезжает в Париж и поступает на юридический факультет. 18-летний, полный энтузиазма и разнообразных планов юноша "растиньяковского типа" берется за изучение арабского языка и в 1806 г. решает серьезно заняться литературой. Ему удается попасть на прием к прославленному писателю, "старому Сахему" - Франсуа-Рене де Шатобриану /в мае 1806 г./ и год спустя побывать в замке Kоппе у не менее знаменитой г-жи де Сталь. По некоторым сведениям именно в эти годы Гизо сближается с вожаками роялистской партии в Париже, В 1807 г. Гизо поступает воспитателем в семью швейцарского посла во Франции Ф.-А. Стапфера. Будучи страстным кантианцем, Стапфер, по всей вероятности, знакомит юного наставника с учением Канта и философским движением в современной Германии. Благодаря швейцарскому послу Гизо попадает в дом Сюара - известного журналиста и издателя. Вскоре он становится своим человеком в литературных кругах.

Литературная деятельность Гизо, начавшаяся в 1837 г., сразу же приобретает какой-то "лавинообразный" характер. Он берется за все и все успевает. Его рецензии печатает в своем журнале "Le publiciste" Сюар; заметки Гизо публикует "Archives littéraires de le Europe"; он пишет статьи для словаря Мишо "Biographie Universelle" и издает "Словарь синонимов" /1809 г./. Превосходное знание немецкого языка позволяет ему без особого труда перевести с немецкого сочинение Рефуса "Испания в 1808 году". Между делом он составляет "Биографии поэтов века Людовика XIV" /1813 г./ и пишет любопытный обзор "О состоянии изящных искусств во Франции и о Салоне 1810 г.". В своем обзоре Гизо рекомендует художникам "рыцарские сцены", которые "нас, потомков крестоносцев, могли бы весьма заинтересовать". Он противопоставляет средневековье античности, и средневековые темы кажутся ему возвращением к родному прошлому после долгих странствований на чужбине"[7]. По мнению Гизо, общество эволюционирует, а с ним вместе эволюционирует и человеческая психика, и на каждом этапе своего развития человечество ставит и разрешает все новые задачи. Гизо стремится понять, а затем и объяснить, почему классическое искусство уже не волнует современного зрителя, доказать на примере современного искусства свои философско-политические взгляды п вместе с тем построить новую, историческую эстетику. Видимо, как раз это имел в виду Гизо, когда писал своему другу Шарлю де Виллеру: "Может быть, мне удалось взглянуть на искусство с более общей точки зрения, чем это делается во Франции. Горжусь тем, что воспитался в школе Лессинга"[8], Семилетие, предшествовавшее падению Первой империи во Франции /1807―1813 гг./, заполнено для Гизо разнообразной литературной и издательской деятельностью. С 1807 г. Гизо работает над переводом книги Гиббона "Упадок и гибель Римской империи", снабдив его обширными и во многом полемическими комментариями. Между 1811 и 1813 гг. он вместе с Полиной де Мелан издает "Annales de l'éducation", в котором печатает множество статей самого разного характера. Везде, где только можно, Гизо подчеркивает свой интерес к немецкой философии и философии истории, с особой похвалой отзываясь о Канте и Гердере. Ему были известны и немецкие историки, такие как Ансильон, И. Мюллер и Коцебу. "С тех пор, как я переехал в Париж, - вспоминал впоследствии Гизо, - немецкая философия и литература стали предметом моих любимых занятий: я читал Канта и Клопштока, Гердера и Шиллера. Гораздо больше, чем Кондильяка и Вольтера". Немецкие философы и писатели были для него "миссионерами просвещения и истины"[9].

Важные перемены принес Гизо 1812 год. Он женился на Полине де Мелан, даме на 14 лет его старше, с которой познакомился, работая в "Публицисте" Сюара. В том же году Гизо неожиданно для всех был назначен адъюнктом по кафедре истории в Сорбонне. Причиной было то, что сочинения Гизо заметил Луи Фонтан, которому Наполеон поручил "надзирать" за изящной словесностью и академической наукой во Франции. 25-летний Гизо полон сомнений. "Мы никогда не узнаем прошлого, - пишет он, и, сам себе противореча, продолжает: - Я убежден в этом - и начинаю его изучать"[10]. Впрочем, он напрасно сомневался в своих способностях и в познаваемости истории. "...Историком Гизо был очень одаренным, и на протяжении нескольких десятилетий его влияние было исключительно велико"[11]. Во вступительной лекции, прочитанной Гизо в декабре 1812 г., "непознаваемость" прошлого ограничивалась четкими пределами. "Нельзя узнать ни всех подробностей каждого события, ни всех мотивов поведения и качеств души каждого политического деятеля. Но это и не нужно: следует сосредоточить свое внимание лишь на полезных сведениях /полезных отнюдь не в чисто практическом смысле. "Есть два прошлых,- отмечал Гизо, - одно совсем мертво и не представляет действительного интереса, так как влияние его прекратилось вместе с ним, другое длится до сих пор, благодаря тому влиянию, которое оно оказало на последующие века". Это-то "живое прошлое" мы можем постичь и изучить в его перипетиях или, вернее, в его результатах. Восполнять пробелы, неизбежные во всяком историческом знании, по мнению Гизо, следует при помощи разума так же, как недостаток силы восполняется техникой"[12]. Здесь же, на этой первой лекции, Гизо высказал, правда, в самых общих чертах идею цивилизации, рассматриваемую как историю последовательно сменяющихся и последовательно разрешаемых задач.

В стенах Сорбонны Гизо познакомился и подружился с профессором философии Ройе-Колларом, впоследствии ставшим его верным политическим соратником и единомышленником.

Падение наполеоновской Империи в 1814 г. круто изменило жизнь Гизо. В апреле 1814 г. он был назначен главным секретарем министерства внутренних дел и уже в следующем месяце по поручению своего патрона министра Монтескью написал записку О состоянии умов во Франции". В записке анализировалось взаимоотношение партий и мнений. Возвратившиеся к власти Бурбоны, считал Гизо, должны стремиться издать устойчивое равновесие, опираясь на все слои населения, и отказаться от ориентации на ультрароялистскую реакцию. Во время Ста дней /в 1815 г./ Гизо сопровождает короля, "эмигрировавшего" в Гент. Преданность Гизо по заслугам оценивается Бурбонами: в 1815―1816 гг. он - главный (секретарь министерства юстиции; в 1816 г. - докладчик в Государственном совете, а затем /с 1817 г./ - член Государственного совета. Но дело не только в монаршей благодарности. Разгадку "секрета" столь головокружительной чиновной карьеры Гизо в эпоху Реставрации, вероятно, следует искать к извечном cherchez la femme. Как считают некоторые его биографы, Гизо очень помогли стародавние связи г-жи Гизо с роялистами, оказавшими протекцию "скромному кабинетному труженику"[13]. Однако, стремительно начавшись, чиновная ка-(карьера Гизо столь же стремительно оборвалась. После убийства наследника престола Герцога Беррийского Лувелем /13 февраля 1823 г./ значительно усилилась феодальная реакция. К власти во Франции пришло ультрароялистское министерство Виллеля, и Гизо был вынужден уйти из правительства, оставив пост члена Государственного совета и директора департаментской и общинной администрации[14]. Отстраненный от государственных дел, Гизо возвращается к университетскому преподаванию. Впрочем, укоренившаяся привычка Гизо к политической деятельности сказывается в том, что даже в лекциях он ставит теперь задачу сделать историю не только чистым исследованием, но и практическим руководством для государственного деятеля[15]. Свой новый курс в Сорбонне он не без вызова посвящает "Возникновению представительного правления во Франции". Лекции Гизо находят обширную и благодарную аудиторию, отчасти из-за их идейной направленности /критики распоясавшейся ультрароялистской реакции/, отчасти благодаря его несомненному таланту лектора, обаянию того 'металлического стального блеска", которым отличалось изложение Гизо[16]. Вернувшись в стены университета, Гизо возвратился и к своей публицистической, издательской деятельности. Уже в 1820 г. он печатает свой большой теоретический труд О правительстве Франции после Реставрации и о теперешнем министерстве"[17]. Под явным влиянием О. Тьерри Гизо рассуждает о двух враждебных народах, завоевателей и покоренных, сражавшихся на территории Франции в течение тринадцати веков. Французская история crib история этой борьбы, а революция - генеральное сражение, данное народом побежденным - народу-победителю. Современная Франция, таким образом, - Франция победившего "третьего сословия". И, делая вывод, впрочем, довольно парадоксальный, Гизо пишет о том, что Хартия 1814 г. /некое подобие конституции, "дарованное" Людовиком XVIII французскому народу/ сделала короля главой этих новых завоевателей. "Он стал в их ряды и во главе их, - утверждал Гизо, -он обязался вместе с ними и для них защищать завоевания революции’’[18]. "Король должен оставить дело аристократии и управлять Францией, учитывая интересы и силы всех ее элементов. Таков политический урок книги"[19]. Политические взгляды Гизо в этот период, - безусловно, взгляды либеральномонархические[20] .

Академическое фрондерство Гизо и его рискованные попытки связать Хартию 1814 г. с английскими конституционными учреждениями привели к тому, что 12 октября 1822 г, его университетский курс был запрещен. Воспользовавшись нежданным досугом, Гизо издает несколько брошюр, печатает свои "Опыты по французской истории", включившие некоторые материалы его лекций 1820-1822 гг., с увлечением работает над книгой "О принципах и практике представительного правления", в которой хочет изложить теорию представительного правления, изучив его происхождение и развитие на материале английской истории. Кстати, в новых работах, в частности, в "Опытах по французской истории" Гизо коренным образом изменил свою точку зрения по поводу возникновения классов. Почвой для формирования классов является не завоевание, а дифференциация земельной собственности,- подчеркивал Гизо.

В 1826 г. Гизо вновь было разрешено читать лекции. В течение трех лет Гизо читает курс История цивилизации в Европе", а в декабре 1829 г. приступает к чтению нового курса " История цивилизации во Франции'. "Это было время величайшей популярности Гизо. Лекции его были событием не только в исторической науке, но и в общественной жизни страны. Целые толпы собирались в громадной аудитории, вмещавшей 1800 человек, лектору устраивались овации, газеты печатали содержание лекций"[21]. "Я сохраню, - писал Гизо в мемуарах, - неизгладимое воспоминание о Сорбонне, в которую я тогда /1828/ вступил, и о своем двухлетнем преподавании в ней. Это - эпоха в моей жизни, и может быть мне позволят сказать: минута, когда я имел влияние на свою страну"[22]. О.Тьерри утверждал, что Гизо "открыл эру науки... Одаренный поразительным аналитическим талантом, он, как бы играя, "продвигается сквозь самые темные эпохи"[23]. Слава Гизо-историка перешагнула границы его отечества. Известный русский историк М. Н. Погодин в одном из своих писем / 1831 г./ отмечал: "Это время я... читал Гизо, с которым должна начаться новая эра в истории... со светильником Гизо ...удобно теперь рассматривать всякую историю..."[24]. Редактор популярнейшего русского журнала "Телескоп" Н. И. Надеждин вспоминал / в 1837 г./: "Как раз тогда /в конце 20 - начале 30-х гг. -А.Е./ в Западной Европе произошел совершенный переворот в понятиях об истории и критике... Мы узнали о нем через Францию... Вдруг зашумели во Франции лекции Гизо и исследования Тьерри, первые как образец "высших взглядов", вторые как образец "фактической критики"..."[25]. Дневник Н. Г. Чернышевского за 1848 г. наполнен восторженными отзывами о Гизо - гениальном человеке, великом писателе и великом мыслителе[26]. "Поистине огромное влияние оказал Гизо на крупнейшего русского историка XIX в. С. М. Соловьева. "Из всех представителей европейской историографии никого не ставил он так высоко, как Гизо", - вспоминал ближайший ученик Соловьева В. О. Ключевский"[27]. Впрочем, и сам Ключевский не избежал "чар" Гизо. "Гизо, - писал он, - это был громадный ум, умевший чутко в организме жизни схватывать ее костяк, скелетный строй, т. е. тот скрытый остов, запас основных идеи, чувств и интересов, на котором держится весь изменчивый порядок общежития. Это историк-анатом... У него были Х-лучи в уме”[28]. Влияние Гизо на историческую мысль XIX в. было, таким образом, очень велико, а его известность приобрела европейские масштабы. Известнейший французский литературный критик, историк, социолог Ипполит Тэн, прочтя "Историю цивилизации в Европе", начал, по его собственному признанию, "поиски общих законов в истории". В этом признании Тэна, собственно, и заключается ответ на вопрос о причинах громадной популярности Гизо во Франции и за ее пределами. В своих лекциях в Сорбонне в начале 20-X годов Гизо подчеркивал: "Если старые хроники вновь обрели в наших глазах свою прелесть, то широкие конструкции философии истории остаются настойчивой потребностью нашего ума". Сила влияния Гизо определялась прежде всего именно тем, что он пытался создать такую "конструкцию философии истории"[29]. В ряду идей, высказанных Гизо в его знаменитых книгах /"Истории цивилизации в Европе" и "Истории цивилизации во Франции /, важнейшее место занимает идея эволюции или, выражаясь термином эпохи, - идея тождества. Эволюция, считал Гизо, составляет содержание исторического процесса. Отсюда главная и, быть может, высшая задача всякого исторического исследования - определить направление, формы и цель этой эволюции[30]. "...Человечество, -утверждал Гизо, - имеет общее предназначение"[31].

Другая основополагающая идея Гизо - идея закономерности исторического развития, которую он трактует как целесообразность и некую руководящую разумную силу. "Когда установились мои взгляды, - писал Гизо в 1830 г., - я стал думать главным образом об общем целом, о судьбе человечества, о... законах, цели его развития". Эти судьбы не внушали ему ни малейших опасений: "Я вижу присутствие бога в законах, управляющих прогрессом человеческого рода, столь же несомненное, столь же очевидное, по-моему, даже более очевидное, чем в законах, определяющих восход и заход солнца... в истории человечества есть для меня пробелы, огромные пробелы, но тайн для меня нет. Я многого не знаю, но понимаю все..."[32]. Гизо был убежден в том, что в истории человечества не было ни одной случайной или бессмысленной эпохи, "Феодальный" строй в X в. был необходимым и единственно возможным общественным состоянием, - уверял историк. Чем был феодализм, тем он и должен был быть,- то, что он сделал, он должен был сделать"[33]. Философским обоснованием этой идеи была знаменитая формула: "Все действительное - разумно, все разумное - действительно ". Основной идеей понятия цивилизации, согласно Гизо, была идея прогресса. Цель, к которой в неустанном движении стремится человечество, по его мнению, - это создание справедливого и нравственного общества[34]. Отсюда история цивилизации "может быть рассказана либо с точки зрения личности сак совершенствование нравственного сознания человека, либо с точки зрения общества как совершенствование социальных взаимоотношений между людьми"[35]. "Цивилизация, - писал Гизо, - нечто вроде океана, который составляет достояние народа, которым соединяются все элементы, все силы народной жизни"[36]. В своих "Историях цивилизаций" Гизо огромное значение придавал идейно-нравственному фактору общественной жизни. Он полагал, что "состояние собственности" определяет структуру общества, но социальное развитие происходит в результате нравственного развития. Нравы, верования, чувства, идеи определяют те отношения, в которые люди становятся друг к другу. Общество таково, каким его делают люди" и "только человек может объяснить развитие учреждений"[37]. Однако много и подробно рассуждая о воздействии моральных императивов на исторический процесс, Гизо не забывает о роли материальных условий в жизни общества: "До сих пор, - пишет он в своей "Истории цивилизации в Европе",-недостаточно считались с изменениями, которые вносят крупные кризисы в материальное существование людей... Эти изменения имеют гораздо больше влияния на все общество, чем думали до сих пор... Это все факты, имеющие исключительное значение: простое изменение в материальной жизни мощно воздействует на цивилизацию". Вслед за О. Тьерри, Гизо уделяет пристальное внимание борьбе классов, которая, по его словам, "наполняет всю новую историю. Новая

Европа, - утверждает историк, - родилась из борьбы общественных классов"[38]. Перечисленные выше идеи, четко сформулированные Гизо, выстроенные им в ясную и логичную "конструкцию философии истории", сделали его одним из самых известных и популярных историков нового времени. Пожалуй, лишь Сент-Бев позволил себе усомниться в безукоризненности исторической концепции Гизо: История Гизо, -писал он, - слишком логична, чтобы быть истинной"[39].

"1 августа 1827 г. умерла... жена Гизо, столь пламенно любившая своего мужа, что в угоду ему на смертном одре приняла протестантизм"[40]. В 1828 г. Гизо вновь приглашается в Государственный совет, а затем избирается в Палату депутатов. Вскоре он становится свидетелем "трех славных дней” - июльской революции 1830 года. Гизо безоговорочно поддерживает Луи-Филиппа "короля-гражданина" и установившийся в результате революции режим Июльской монархии. "В чем состоит характер Июльской революции?, - спрашивает он и отвечает: - Она переменила династию. Совершая эту перемену, она старалась заменить прежнюю династию такой, которая была бы как можно ближе к этой прежней"[41]. Гизо явно лукавил, формулируя "тезис" о преемственности нового царствования по отношению к царствованию предыдущему... Зато это лукавство как раз укладывалось в столь любимую им эволюционную схему. На самом деле Июльская революция многое изменила во Франции, передав власть верхушке торговой и финансовой буржуазии. Наступило, как выразился крупнейший финансист Лаффит, "царство банкиров". Июльское правительство, у которого, - с сарказмом заметил А. де Токвиль, - нет ни добродетелей, ни величия..., усвоило... приемы промышленной компании руководящейся во всех своих операциях денежными интересами своих членов"[42]. На протяжении всего 18-летнего царствования Луи-Филиппа Гизо занимал ряд ответственных государственных постов. Он был и министром внутренних дел /в 1830―1831 гг./, и министром просвещения /в 1832―1836 гг./ и послом в Лондоне / в 1840 г./ ; более семи лет /с 1840 по 1848 гг./ Гизо возглавлял министерство иностранных дел и примерно в течение полу го да / с сентября 1847 по февраль 1848 гг./ исполнял обязанности премьер-министра. "Это мои уста" - говорил Луи-Филипп о Гизо[43]. В годы Июльской монархии Гизо получил все мыслимые академические отличия. В 1832 г. он был принят в Академию моральных и политических наук; в 1833 - в Академию надписей и изящной словесности, в 1836 г. - стал членом Французской академии. "Политическая деятельность Гизо... не принесла ему лавров, и его узкое "доктринерство" явилось одним из немаловажных факторов, ускоривших падение монархии Луи-Филиппа"[44]. Оказавшись на вершине власти, Гизо выразил свое политическое кредо циничной фразой: "Для того, чтобы управлять, необходимы две вещи - разум и пушки"[45]. "Разум" Гизо приберег для своей внешнеполитической деятельности, заключавшейся в том, чтобы сохранять мир всегда и везде, даже ценой национального унижения Франции. "Пушки" он без колебаний применял для "поддержания социального мира" внутри страны. Стачки рабочих беспощадно подавлялись вооруженным путем. "...Гизо,., который вчера еще восторженно прославлял революционную борьбу против аристократии.., отныне стал защитником буржуазного строя против поднимающегося рабочего класса"[46].

"Восстания мертвы, - уверял он, - клубы мертвы, революционная пропаганда, революционный дух, этот дух борьбы вслепую, который, как казалось, вдруг овладел всей нацией - тоже мертв"[47]. Но действительность мало соответствовала "заклинаниям" Гизо. Еще весной 1844 г. царский агент в Париже Я. Толстой доносил в Петербург: "Когда вглядываешься в общее положение современной Франции, неизбежно приходишь к выводу, что недовольство королем и даже ненависть к нему неимоверно быстро растут. В Париже количество приверженцев правящей ныне династии заметно убывает... Никогда не встречал я раньше такого множества недовольных, и притом во всех кругах общества. В провинции ропот и жалобы носят, пожалуй, еще более обостренный и угрожающий характер.... По всей справедливости надо, однако, признать, что тревоги и недовольство вызываются не одной только деятельностью нынешнего кабинета. Причина коренится в самой государственной системе... Упреки по адресу правительства, выдвигаемые как столичной, так и провинциальной прессой, касаются всех без исключения сторон административной и политической его деятельности..."[48]. Наряду с живописным донесением Я. Толстого, сохранилось любопытное "литературное доказательство" непопулярности Июльской монархии. В 1851 г. в Париже был опубликован блещущий остроумием и парадоксами роман Анри Мюрже "Сцены из жизни богемы". В нем есть такой эпизод: молодой художник Марсель, снимая квартиру поручает слуге каждое утро докладывать ему, "какой сегодня день, какое число... какая ожидается погода и какая у нас форма правления ". Слуга, папаша Дюран, на следующее утро является к художнику: "Сударь, - обратился он к Марселю, - нынче девятое апреля тысяча восемьсот сорокового года. На улицах грязно. На троне по-прежнему его величество Луи-Филипп, король Франции и Наварры"[49].

В последние годы Июльской монархии Гизо превращается в политического лунатика. Он упрямо не желает идти ни на какие изменения существующего во Франции общественного порядка. Да и, в самом деле, разве можно улучшить "идеал"? О всеобщем избирательном праве он говорит как о "нелепой системе, которой нет места на свете"[50]. Он по-прежнему проповедует равновесие, защищая все еще живые элементы старины, препятствуя развитию новой демократии[51]. Однако остановить грядущие перемены не смог бы и политик куда более "сильный", чем Гизо. В феврале 1848 г. имя Гизо в буквальном смысле слова было у всех на устах. Сражающиеся на баррикадах жители Парижа 22 февраля 1848 г. скандировали: "Долой Гизо!" Смертельно перепутанный Луи-Филипп отправил Гизо в отставку, но поздно, за падением кабинета Гизо следует падение всей монархии"[52]. Гизо эмигрирует в Англию. Вернувшись через год на родину, он безуспешно пытается баллотироваться в Законодательное собрание. Отойдя от участия в политической борьбе, "Гизо посвящает последние годы жизни трудам по истории и религиозной морали. В своем сочинении "О демократии во Франции" /1849/, Гизо окончательно отказался от теории классовой борьбы, призывал ко всеобщему миру, непременным условием которого должен стать разгром революции. "Отставной" политик, разумеется, не был безучастен к событиям, совершавшимся во Франции, хотя его оценки, если чем и замечательны, так это полным отсутствием понимания происходящего в стране. Вот, к примеру, в каких выражениях Гизо характеризовал государственный переворот 2 декабря 1851 г., приведший к установлению во Франции Второй империи: "Это - полное и окончательное торжество социализма!"[53]. Не меньше непонимания и вместе с тем твердой уверенности в своей правоте Гизо высказал в своих мемуарах, опубликованных в конце 50-х годов. Воспоминания Гизо глубоко разочаровали Н. Г. Чернышевского; "Первый том заманчивых воспоминаний /Гизо.- А.Е./ вышел, - писал он, - и оказался, к великому нашему изумлению, книгой сухой, написанной довольно посредственно. Словом сказать, оказался книгой не замечательной ни в каком отношении". Чернышевский был поражен "гордой самоуверенностью" Гизо, его твердым убеждением, что все решительно его действия были правильны. Он видит корень этой "непоколебимости" в том, что Гизо - "схоластик"[54]. Дело, конечно, не только в этом. Гизо не захотел, а может быть, уже и не мог, отказаться от своих прежних идеалов. Близилась последняя четверть XIX века, а Гизо оставался человеком 20-30-х годов. Франции, которую он знал, которую он любил и, как ему казалось, понимал, более не существовало. Умер Гизо в городке Валь-Рише, 12 сентября 1874 г., не дожив всего три недели до своего 87-летия.

"Исторические сочинения его /Гизо.- А.Е./, - отмечал русский критик начала века, - принадлежат... к лучшим произведениям этого замечательно плодовитого писателя... широта взгляда, необыкновенно удачная группировка фактов и умение освещать их придает историческим трудам Гизо глубокий интерес"[55]. Среди обширного исторического наследия Гизо "История Английской революции" занимает особое место. Это объясняется хотя бы тем, что к истории Англии Гизо обращался много раз, постоянно возвращаясь к драматической эпохе Революции XVII века, открывая все новые и новые факты, приходя ко все новым и новым выводам. В общей сложности Гизо работал над своей "Историей революции" не менее 30 лет /первый ее том был опубликован в 1826 г., последний - в 1836/. "Эта эпоха и ее люди, - писал Гизо Баранту, - в конце концов стали для меня настоящим обществом; я знаю возраст каждого, его лицо, знакомства, вкусы; я разговариваю с ними и получаю ответы; из материалов, оставшихся от истории, я мог бы написать роман, от чего, боже, меня сохрани!"[56]. Кое-кто из современников Гизо достаточно невысоко оценил эту работу французского историка. К примеру, T. Н. Грановский - "Пушкин русской истории", в своих лекциях лишь вскользь упомянул "Историю английской революции" Гизо, заметив, что "это его /Гизо.- А.Е./ сочинение при всех своих достоинствах далеко ниже Мэколи..."[57]. Критическое отношение к "Истории английской революции" высказал и Чернышевский: "Не решительно хорошо я могу оценить "Историю английской революции" Гизо... одной этой историей нельзя удовольствоваться, потому что ни по всестороннему и обширному, полному изложению фактов, ни по изложению идей она не решительно удовлетворительна и принуждает обратиться к источникам, чтобы узнать действователей, и цели, и образ действия их"[58]. Большинство современников великого историка оценивали его труд совершенно иначе. Сисмонди, Сальванди, Барант не пожалели эпитетов, чтобы выразить всю меру своего восхищения "Историей революции". Сисмонди отмечал, что, читая книгу Гизо, он почувствовал "необходимость и справедливость революции". Сальванди подчеркнул наличие в истории Гизо неких постоянных законов, которые он, правда, по старинке именует роком. Барант, как и Сальванди, обратил внимание на ощущение роковой неизбежности событий, пронизывающее все произведение Гизо. Многочисленные рецензенты из "Revue Enciclopedique", "Globe", "Journal des Débats" в один голос превозносили автора и его сочинение[59]. Что же лежало в основе этого по сути единодушного и столь лестного для Гизо мнения его современников? Прежде всего, наверное, то, что Гизо задумал и написал целостную, "синтетическую" историю революции в Англии.

Еще в начале 20-х годов, характеризуя исторические школы от Геродота до Вольтера, Гизо пришел к любопытным выводам: "В ранние эпохи цивилизации, - говорит он, - человек ищет в истории поэтического интереса. Памятником этого периода являются книги Геродота... По мере развития цивилизации люди начинают искать в истории представлений об обществе и государстве, социальных и философских теорий. Сочинения Робертсона, Юма и Гиббона выражают интересы такого общества. Если при этом страна живет напряженной политической жизнью, то история принимает политический характер, она становится руководством политической борьбы и учит народы защищать свои права и преодолевать сопротивление обстоятельств. Такова история Фукидида, лорда Кларендона, епископа Бернета. Обычно эти три рода истории встречаются в разные эпохи, отделенные одна от другой долгими промежутками. Только теперь, благодаря редкому стечению обстоятельств, общество ощущает потребность во всех этих историографических жанрах одновременно"[60]. Стоит ли пояснять, что уже сама попытка Гизо сочетать нарративную историю с историей философской и историей политической была попыткой в высшей степени интересной и оригинальной для современной ему историографии. Барант, читавший книгу Гизо еще в рукописи, предельно точно обозначил ее достоинства: "Труд этот..., - отмечал он, - написан твердой рукой, и рассказ в нем переплетается с интересом общих идей в очаровательном и даже драматическом сочетании"[61]. Барант не преувеличивал. История, написанная Гизо, была не менее увлекательна, чем роман, и читалась с захватывающим интересом. Сам материал, привлеченный автором, был исполнен подлинного драматизма. Гизо сознавал необходимость правдиво рассказать о событиях, совершившихся в Англии XVII века. Но, чтобы быть правдивым, писал он, нужно быть драматичным.

Стремясь выяснить реальную подоплеку событий двухсотлетней давности, Гизо пытается отделить человека от дела, которое тот совершает. "Независимо от того, каковы нравственные свойства Кромвеля, Гизо расценивает его деятельность с точки зрения политической. Он не сочувствует индепендентам, казнившим короля... Но спокойно, шаг за шагом излагая события и поведение короля, он не скрывает коварства королевской политики и показывает неизбежность и "необходимость" этой казни[62]. Особенной удачей Гизо были созданные им запоминающиеся портреты деятелей Революции -графа Страффорда, архиепископа Лода, короля Карла I, Оливера Кромвеля и др. Десятка фраз оказывается достаточно, к примеру, для того, чтобы образ архиепископа Кентерберийского обрел плоть и кровь: "Отличаясь строгостью нравов, простотою в образе жизни, он, - пишет Гизо о Лоде, - был фанатическим защитником власти, была ли она в руках у него самого, или у других. Предписывать и наказывать - значило, по его мнению, восстановлять порядок; а порядок он всегда принимал за правосудие. Деятельность его была неутомима, но зато узка, насильственна и жестока. Будучи равно неспособен щадить чужие интересы и уважать права, он без разбора преследовал и право, и злоупотребление, опираясь на свою строгую честность или увлекаясь слепой ненавистью. Резкий и сердитый с придворными и с гражданами, не заискивавший ничьей дружбы, не предполагавший и не терпевший никакого сопротивления, уверенный, наконец, что власть в руках чистого человека непогрешима, он был постоянно жертвой какой-нибудь исключительной мысли, которая овладевала им с увлечением страсти и в то же время со всей силой долга"[63]. "Личные побуждения честолюбцев, нелепые и романтические мотивы поведения крупных деятелей, химерическая честь, сознание долга, желание свободы, материальные интересы -все эти чувства, столь разные по своему нравственному качеству и сословному характеру, Гизо угадал в своих многочисленных и разнообразных героях"[64]. Люди Революции в истории Гизо - это менее всего "пыльные портреты", извлеченные на свет из небытия. Гизо показывает своих героев в действии, всякий раз прибавляя к их характеристике какой-нибудь мелкий штрих, выразительную деталь. Он интерпретирует их поступки, стараясь подыскать мотивы их поведения, объяснить своеобразную реакцию их на внешние обстоятельства. Таков Карл, тщательно изучаемый на протяжении всей книги. Только на последних страницах, рассказывающих о его смерти, заканчивается его характеристика нерешительного монарха, находящегося под влиянием своего собственного двора и традиционных, отживших свое время понятий. Кромвель также раскрывается перед читателем постепенно и остается неясным до конца второго тома. Гизо пользуется здесь излюбленным правилом романтиков - Кромвель появляется в книге как "таинственный незнакомец", он входит в повествование как-то боком, словно случайно, чтобы исчезнуть и снова появиться опять-таки на краткое мгновение, через несколько десятков страниц[65]. "Так велико было негодование палаты, что один раз она среди всеобщей тишины и с благосклонным вниманием выслушала человека, совершенно неизвестного, дурно одетого, грубого с вида, который заговорил в первый раз, как бешеный, и плохим языком, жалуясь на снисходительность одного епископа к какому-то неизвестному проповеднику, "пошлому паписту", как он выражался. Это был Оливер Кромвель"[66]. "Таким образом, эта грандиозная фигура словно вырастает из окружающей ее среды, из политического быта эпохи, и Кромвель предстает перед нами, каким он был в глазах современников...". Но при всей яркости описаний и выразительности портретов деятелей Революции Гизо везде и во всем строго документален. Он постоянно ссылается на документы, либо дословно их цитируя, либо их пересказывая. Гизо свойственно сочетать глубокий психологизм характеристик своих героев, напряженный драматический ритм повествования с тщательным анализом событий и поступков. Именно талант Гизо-аналитика подсказал, по-видимому, Жюлю Мишле определение творческого метода великого историка. Согласно Тьерри, - писал Мишле, - история есть повествование, согласно Гизо - а н а л и з..."[67]. В этом определении Мишле был прав лишь отчасти. Анализ для Гизо вовсе не предполагал отказ от повествования. И то, и другое прекрасно уживалось на страницах его произведений. В высшей степени замечательна сама повествовательная манера Гизо. Он говорит о событиях так, "как будто о них рассказывает переживающий их современник". Правда, открытие этого литературного приема заслуга не Гизо, а скорее Тьерри и Баранта, но Гизо воспользовался им поистине мастерски.

Говоря о книге Гизо, надо иметь в виду и ее политический характер. Гизо попытался выявить основные политические тенденции в общественной жизни Англии XVII века. Он уделил много внимания анализу социальных сил, действовавших в Англии в начале нового времени, подчеркнув чрезвычайно быстрый торговый расцвет Англии, поразительный рост количества новых земельных собственников из среды джентри /мелкого дворянства/ и буржуазии. Гизо отметил бурное развитие британского промышленного производства и крупнейшие перемещения среди земельных собственников. "По словам известного английского историка К. Хилла, в работах Гизо по истории английской революции проявилось "больше понимания классовых сил в революции, чем в трудах большинства современных английских историков"[68].

Сейчас, по прошествии более 150 лет с момента выхода в свет первого тома "Истории английской революции", конечно, ясно видно то, что условно можно было бы назвать ошибками Гизо и его школы. Однако это не перечеркивает огромный вклад Гизо в историческую науку. Имя Гизо, "редкого мастера схватывать самую сущность исторического процесса"[69], занимает свое достойное место в ряду наиболее известных и почитаемых имен великих историков прошлого.

А. А. Егоров

ВВЕДЕНИЕ

Революция в Англии удалась, и удалась два раза. Ее зачинщики основали в Англии конституционную монархию; ее потомки основали в Америке Республику Соединенных Штатов. В этих великих событиях нет уже теперь никакой темноты-, время освятило их и вместе с тем пролило на них яркий свет. Шестьдесят лет назад Франция вступила на дорогу, открытую Англией; вслед за ней ринулась Европа. Мне хотелось бы сказать, какие причины дали конституционной монархии в Англии и республиканскому правлению в английской Америке тот прочный успех, какого до сих пор напрасно добиваются Франция и Европа, проходя через эти таинственные испытания революций, которые, смотря по тому, как кто их вынесет, дают народам вековое величие или повергают их в вековые заблуждения.

Движение, которое с самого XVI века волнует и влечет мир, по временам прекращаясь, но всегда возрождаясь снова, началось во имя веры и религиозной свободы. Буря поднялась прежде всего в душе человеческой - она постигла церковь прежде государства.

Некоторые говорили, будто бы протестантизм был в сущности более политическим, нежели религиозным переворотом; восстанием против установленного порядка в церкви во имя земных интересов, а не порывом религиозного убеждения, во имя вечных интересов человека. Это значит судить легкомысленно и поверхностно. И когда власти духовные или светские увлекались этим заблуждением, это всегда вело их к действиям, гибельным для них самих. Заботясь исключительно о подавлении революционного элемента протестантизма, они упускали из вида его религиозный элемент. Дух революции, конечно, силен, но не столько силен, чтобы он один мог совершать такие вещи. Реформация XVI века возникла и продолжалась не затем только, чтобы сбросить известные цепи, но также и затем, чтобы заявить и провести известные верования. Это блистательно доказывается неоспоримым фактом. По прошествии трех веков после реформации нигде в Западной Европе христианская вера не сохранила больше жизни и владычества, как в двух самых протестантских государствах Европы - в Англии и Голландии. Надо совершенно не понимать человеческую природу, чтобы думать, что религиозное рвение могло бы так долго удерживаться и продолжаться после торжества восстания,- если б движение не было в самых началах своих существенно религиозным.

В Германии в XVI веке была религиозная революция, а вовсе не политическая. Во Франции, в XVIII, была революция политическая и вовсе не религиозная. В Англии в XVII веке по особенному счастию дух веры и дух политической свободы царствовали вместе, и она предприняла обе революции в одно и то же время. Таким образом, природа человеческая раскрыла все великие страсти свои, не разрывая всех уз, и у людей оставались надежды и желания вечности, когда они видели разрушение своих земных надежд и желаний.

Английские реформаторы, в особенности политические, не думали, что понадобится революция. Им были дороги и святы законы, предания, примеры, все былое их отечества; в них находили они опору своим требованиям и санкцию своим идеям. Они отстаивали свои права во имя великой хартии и множества статутов, которыми эти права в течение четырех веков были подтверждаемы. В течение четырех веков на английской земле не прошло ни одного поколения, которое бы не слыхало имени и не видало в лицо парламента. Знатные бароны и народ, сельские дворяне и городские жители сошлись в 1640 г. не за тем, чтобы оспаривать друг у друга какие-либо новые приобретения, а за тем, чтобы вступить во владение своим общим наследием; они сошлись не за тем, чтобы предаваться бесконечным, неопределенным соображениям и опытам человеческого мышления, а за тем, чтоб возвратить себе утраченные права, права старинные, положительные.

Религиозные реформаторы вступали в Долгий парламент Карла I с требованиями не столь законными: им не нравилась епископальная церковь Англии в том виде, как она была установлена сначала капризным и жестоким деспотизмом Генриха VIII, а потом умным и упорным деспотизмом Елизаветы. Они видели в ней реформу не полную, не последовательную, беспрестанно грозившую возвращением к католицизму, к которому епископальная церковь была еще слишком близка; они задумали переделать заново христианскую церковь своего отечества и дать ей иное устройство. Тут гораздо заметнее и жарче был революционный дух, нежели в той партии, которая занята была преимущественно политическими реформами. Но и религиозные реформаторы руководились не одними фантазиями своего ума: у них был якорь, за который они держались, был компас, в который они веровали. Евангелие было для них великой хартией; правда, они толковали и комментировали его по-своему, но оно стояло впереди и выше их воли; они чтили его искренно и, при всей своей гордости, повергались ниц пред этим законом, который был не ими установлен.

К таким залогам умеренности, которые обе революции нашли в самом настроении своих деятелей, провидение присоединило еще одно благоприятное обстоятельство: они не были с первых шагов своих осуждены на преступление, которое всегда скоро становится опасным, преступление -добровольно, без ясной и крайней необходимости, нападать на власть кроткую и безобидную. В XVII веке в Англии нападение было сделано со стороны королевской власти. Карл I, исполненный высокомерных притязаний, хотя и не увлекаемый сильным честолюбием, и не столько для того, чтобы крепче властвовать над своим народом, сколько для того, чтобы не уронить себя в глазах подобных себе королей, два раза пытался провести принципы и обычаи абсолютной монархии: сначала при парламенте, когда он сам находился под влиянием легкомысленного и ничтожного любимца герцога Буккингэмского), которого надменная бездарность оскорбляла здравый смысл и гордость последнего из граждан; потом, отвергнув всякий парламент и управляя один, посредством своего министра, человека энергического, умного, честолюбивого и не мелочного, преданного своему государю, хотя плохо им понимаемого и поддерживаемого, и который слишком поздно узнал, что для спасения королей недостаточно приносить себя в жертву, служа им[70].

Против этого агрессивного деспотизма, более предприимчивого, нежели сильного, и равно нападавшего в государстве и в церкви на старинные права и на новые льготы, требуемые народом, мысль народа не шла дальше легального сопротивления и совершенно вверяла себя парламенту: тут сопротивление было столько же единодушно, сколько законно. Против стольких несправедливостей и злоупотреблений поднялись люди самого противоположного происхождения и характера: вельможи, дворяне и граждане, придворные и непридворные, друзья и недруги существующей церкви - и злоупотребления пали, несправедливости исчезли, как ветхие стены оставленной крепости рушатся под первыми ударами осаждающих.

При первом проявлении этого народного недовольства и народных надежд некоторые люди, с умом, более смотрящим вперед, с совестью более робкою, уже чувствовали некоторое беспокойство. Месть не только искажает правосудие, но изменяет его в самой его сущности; страсть, гордая своим правом, заходит дальше, чем имеет право, даже дальше, чем намеревается зайти. Страффорда обвинили справедливо, но судили несправедливо. Политические реформаторы вовсе не хотели разрушения епископальной церкви, но позволяли оскорблять и унижать епископов, как побежденных, которые уже не встанут. Дурно рассчитанные удары, отнимавший у короны ее неправедные приобретения и незаконные притязания, поражали в то же время и ее справедливые прерогативы. Важные случаи раскрывали, смелые голоса возвещали революционный дух, скрытый под реформой. При начале революций никогда не бывает недостатка в предостережениях, кидающих свет на будущее. Но необходимость и блеск победы далеко отталкивали сознание ошибок и предчувствие опасности.

Когда дело реформ было сделано, когда злоупотребления, вызвавшие единодушное неодобрение народа, были исправлены, когда власти, виновные в этих злоупотреблениях, и люди, служившие этим властям орудиями, были уничтожены, сцена переменилась. Возник новый вопрос: как сохранить эти приобретения? как достигнуть уверенности, что Англия будет всегда управляема по тем принципам и законам, которые она успела восстановить?

Политические реформаторы почувствовали затруднение: над ними стоял король, который, уступая им, устраивал против них заговоры. Если королю опять достанется в правлении та власть, какую еще оставляли ему сделанные до сих пор реформы, он станет употреблять ее против реформ и реформаторов. Вокруг них были их союзники, религиозные новаторы, пресвитериане и приверженцы различных сект, которые не довольствовались политическими реформами и, в своей ненависти к существующей церкви, стремились не потрясти только ее иго, но разрушить ее и наложить на нее свое иго. Для спасения своего создания, для спасения самих себя, вожди реформ хотели не покидать оружия. Если б они захотели положить оружие, соратники их не позволила бы этого.

Одно средство могло обеспечить будущность: надобно было, чтоб парламент навсегда удержал верховную власть, которая теперь была у него в руках; чтоб король навсегда был поставлен в невозможность управлять против желания парламента и палаты народных представителей в парламенте.

Вот результат, которого достигла в Англии конституционная монархия; вот цель, которую, два столетия назад, имели в виду ее приверженцы. Но в XVII веке в них не было ни того просвещения, ни тех политических добродетелей, каких требует это правление.

В сердце человеческом так много гордости и, вместе, слабости, что оно всегда в одно и то же время хочет и блестящего успеха и совершенно спокойного пользования, какое может ему обещать успех. Ему мало преодолеть препятствия - ему хотелось бы совершенно их уничтожить, так, чтоб даже можно было и не думать о них; самое торжество не радует его, если им нельзя наслаждаться с полной, надменной беспечностью. Конституционная монархия не дает поблажки этим дурным наклонностям человеческой природы. Ни одной из властей, которые она ставит рядом, не доставляет она удовольствия властвовать безраздельно и беспечно. Она налагает на все эти власти - даже на ту из них, которая в данное время имеет перевес - постоянный труд обязательных союзов, взаимных уступок, частых сделок, косвенных влияний и беспрестанно возобновляющейся борьбы с беспрестанно возрождающимися случайностями успеха и неуспеха. Но этою ценою конституционная монархия обеспечивает торжество интересов и стремлений народа, обязывая его самого быть умеренным в желаниях, бдительным и терпеливым в усилиях.

Ни король, ни парламент Англии не понимали в XVII веке этих условий совместного их правления и не подчинялись им. Королевская власть хотела остаться прямо и неизменно верховною властью, нижняя палата - сделаться такою властью. Такое удовлетворение нужно было для их гордости, такая гарантия нужна была для их опасений за будущее.

Чтоб достигнуть этой цели, чтоб удержать захваченную сю верховную власть, нижняя палата уже не могла довольствоваться реформою злоупотреблений и восстановлением легальных прав: ей надобно было изменить до основания старые законы и сосредоточить в своих руках всю власть.

Когда дело дошло до этого, между реформаторами совершилось раздвоение: одни, более предусмотрительные, или более робкие, обратились к защите законного порядка и монархии; другие, более смелые, или менее опасливые, пошли по стезям революции.

Тогда-то возникли эти две великие партии, которые, развиваясь последовательно под различными именами и формами, целые два века правили судьбами Англии: партия, преданная охранению существующего порядка, и партия, благоприятствующая прогрессу народного влияния -тори и виги, консерваторы и новаторы,

В парламенте борьба была горяча, но непродолжительна. Монархическая партия хотела было организоваться вокруг короля и управлять его именем, Эти первые опыты конституционного правления рушились, едва начавшись; причиной тому были ошибки короля, непоследовательного, необдуманно упрямого и столько же неискреннего со своими советниками, как и с врагами, неопытность самых этих советников, то слишком исключительных, то слишком слабых, и беспрестанно встречавших помехи и измены во дворце и в парламенте; подозрительность и притязания революционной партии, решившейся не успокаиваться до тех пор, пока абсолютная власть, которую она хотела разрушить, не перейдет в ее руки.

Однажды, по поводу новой ремонстрации, которую хотели представить королю против старых несправедливостей - как будто они не были уже исправлены, - вопрос о большинстве положительно был поставлен между двумя партиями. Горячность прений дошла до того, что в зале нижней палаты чуть не произошло драки. Одиннадцать голосов дали перевес революционной партии. Через пятьдесят дней после этого решения король беглецом удалялся из своего Уайтгалля, куда ему суждено было возвратиться еще раз только затем, чтоб взойти на эшафот. Нижняя палата тотчас же постановила, что государство в опасности и немедленно должно быть приведено в оборонительное положение. Парламентская борьба прекратилась - начиналась междоусобная война.

В эту торжественную минуту в той и другой партии явились проблески патриотического уныния и грустного предчувствия, особенно в партии короля, менее веровавшей в свою силу, а может быть, и в правоту своего дела. Но общее чувство было не таково, в большей части сердец господствовали страсть и надежда успеха. Дух сопротивления незаконности и притеснению был всегда одною из самых благородных и самых спасительных сторон английского характера во все продолжение истории этого народа. Английский народ послушен и даже привязан к власти, когда она действует в силу закона, но смело защищает против нее все, что считает законом страны и собственным своим правом. Это чувство одушевляло обе партии. Партия революции боролась против незаконных действий и притеснений, которым Англия подвергалась со стороны короля в прошедшем и которых она страшилась в будущем. Партия монархии боролась против незаконных действий и притеснений, которым парламент подвергал страну в настоящем. В глубине души всех жило уважение к праву и закону, хотя и нарушаемому каждый день; оно скрывало от них те страдания и бедствия, какие готовила им междоусобная война.

В нравах той и другой партии не было сильного противоречия в междоусобной войне. Кавалеры была люди горячие и грубые, еще не отвыкшие от битв, от этой страсти прибегать к силе, характеризовавшей феодальную эпоху. Пуритане были люди суровые и стойкие, воспитавшиеся на страстях и воспоминаниях еврейского народа, который защищал и мстил за своего Бога, поражая врагов своих. Для тех и других не новость было жертвовать жизнью, и пролитая кровь не ужасала их.

Еще одна причина, более скрытая, вызывала и ожесточала проявление страстей. Борьба не ограничивалась политическими и религиозными партиями: под ней скрывалась другая, общественная борьба - борьба различных сословий народа за влияние и власть. Не то, чтобы эти сословия были глубоко разделены и враждебны между собою в Англии, как это было в других странах: главные бароны, вместе со своими льготами, поддерживали льготы народа, и народ не забыл этого. Сельское дворянство и горожане уже три века заседали в одном и том же парламенте, как представители английских общин; но в последнее столетие в относительной силе различных классов общества совершились большие перемены, а между тем в правлении не было сделано соответственных перемен. Торговая деятельность и религиозный энтузиазм дали необыкновенный толчок капиталам и идеям в среднем сословии. В одном из первых парламентов, в царствование Карла I, с удивлением замечено было, что палата депутатов втрое богаче палаты лордов. Высшая аристократия уже не имела и не доставляла престолу, который она продолжала окружать, прежнего перевеса в нации. У горожан, у провинциального дворянства, у фермеров и мелкопоместных собственников, в то время очень многочисленных, не было влияния на государственные дела, сообразного со значением их в государстве. Они выросли, но не повысились. Отсюда между ними и под ними этот гордый и могучий дух честолюбия, который готов был ухватиться за всякий случай, чтоб высказаться. Междоусобная война открыла широкое поле их деятельности и надеждам. В начале своем она не представляла какой-нибудь исключительной, враждебной классификации общества: во главе народной партии было много сельских дворян и даже самых значительных аристократов. Но в массе, с одной стороны дворянство, с другой горожане и народ стали - одни вокруг престола, другие - вокруг парламента, и ясные признаки уже говорили о великом социальном движении среди этой великой политической борьбы и о стремлениях возвышающейся демократии, прокладывавшей себе дорогу через ряды ослабевшей и разделенной аристократии.

В состоянии общества - скажу даже в законах государства - обе партии нашли естественные и почти правильные средства поддержать свои права или притязания вооруженною рукою. Со времен Елизаветы нижняя палата усердно занималась уничтожением последних институтов уже пошатнувшегося феодализма; но от него оставались еще глубокие следы: феодальные привычки и чувства, иногда даже правила, еще господствовали в сношениях ленивых владетелей как с королем, их господином (suzerain), так и с некоторою частью народонаселения, группировавшегося вокруг них, в Их замках, или на их землях. По их призыву оно поднималось для пиров или для битв точно так же, как они сами шли на призыв короля, когда он требовал их услуг. Это была одна из тех переходных эпох, когда старые законы еще уважаются, несмотря на то, что они устарели, и еще уело вливают действия людей, хотя и не связывают их более. Рабские отношения уступили место привязанности; верность вассала превратилась в верность подданного; кавалеры, богатые и бедные, стекались к королю, готовые за него сражаться и умирать и сопровождаемые целым сонмом или маленькою горстью своих слуг, готовых сражаться и умирать за них.

С другой стороны, граждане, ремесленники, городская чернь, также имели свои средства к независимой деятельности и даже к войне, только под другими формами. Они были организованы в муниципальные или коммерческие корпорации, свободно сходились для совещаний о своих делах; собирали налоги, набирали милицию, чинили суд и расправу - словом, рассуждали и действовали в ограде своих стен или в пределах (не всегда ясных) своих хартий как маленькие государи. Обширное распространение торговли и промышленности, их богатство, их связи и кредит давали там корпорациям силу, которую они употребляли на пользу своего дела, с отважностью новой, непривычной гордости.

У королевской власти ни в селах, ни в городах не было того господства, какое дает центральная, единая администрация. Финансы, дела военные и даже юстиция находились более или менее в руках властей местных и почти независимых: провинциальных землевладельцев, муниципальных советов, или разных корпораций, которые в интересах своего политического дела более и более овладевали административными силами, не всегда для того, чтоб поддерживать центральную власть короля или парламента, а иногда и для того, чтоб противиться ей.

А когда этих средств было мало, когда дело превышало объем старинных и признанных местных властей, тогда исконный и могущественный в этой стране дух ассоциации мгновенно устраивал между графствами, городами, разными частями территории и разными классами общества практические, деятельные связи, в силу которых добровольно возникали новые, временные ассоциации; набирали денег и солдат, составляли комитеты, выбирали вождей, которые обязаны были руководить их долей участия в общем деле.

В одной из таких ассоциаций, именно в ассоциации пяти восточных графств, соединенных для поддержания парламента, показал Кромвель первые знаки силы и пустил первые корни своего могущества.

В обществе, устроенном на такую ногу, междоусобная война не представляла чего-нибудь неслыханного или неисполнимого. Скоро она покрыла всю страну, отчасти вызванная приказаниями агентов короля или парламента, отчасти начатая гражданами добровольно, и с обеих сторон поддерживаемая с энергией, иногда печальной, но всегда решительной, какая возможна только тогда, когда человек чувствует, что он пользуется правом и исполняет долг свой. Чувством правоты и важности своего дела проникнуты были обе партии глубоко. На пользу этого дела обе они приносили такие усилия и жертвы, которые возвышают души в минуту самого заблуждения и дают страстям вид и даже иногда цену добродетели. И в добродетели не было недостатка ни в той, ни в другой партии. Кавалеры, при всей своей необузданности и разврате, могли, однако ж, указать в своих рядах прекраснейшие образцы великого, благородного характера старинных фамилий, отличавшихся преданностью без искательства и достоинством в самом подчинении. С своей стороны, гордые и суровые пуритане оказывали отечеству неоценимую услугу: они основывали в нем строгую нравственность частной жизни и святость семейств. Обе партии боролись жестоко, но и среди борьбы не отрекались от всех тех чувств, какие им свойственны были во времена порядка и мира. Мы не видим ни кровавых бунтов со стороны народа, ни отвратительной войны по приговорам судов. Это была междоусобная война, горячая, упорная, конечно, не без насилий и бедствий, но и без варварских или цинических неистовств; нравы народа сдерживали ее в известных пределах правосудия и человечности.

Спешу воздать партиям эту справедливость, потому что добродетели партий очень непрочны и недолго выдерживают, когда на них подует буря революций. По мере продолжения междоусобной войны со дня на день слабело уважение к правам, слабели чувства справедливости и великодушия. Развились естественные следствия революционного состояния и исказили в обеих партиях легальные и нравственные идеи и привычки. У короля не было денег -кавалеры предались необузданно грабежу. Для военных нужд оказались недостаточными налоги, которые собирал парламент; он стал вводить во всех графствах более или менее замаскированную систему конфискаций, которая отдавала в его руки доходы и часто самые поместья его врагов, клеймимых именем преступников, и стала обычным источником обогащения для его приверженцев. В этом всеобщем и повсюдном беспорядке, среди злоупотреблений силы и среди крайностей, до которых доводит несчастие, беспрестанно пробуждаемы были недобрые страсти; всякому недоброму желанию открывались виды на успех. Людьми энергическими овладевала ненависть и мстительность; люди слабые предавались робости и подлости. Парламент, который, сражаясь с королем, имел претензию действовать во имя законов и служить королю, был осужден на фальшивый и лицемерный язык, при самых резких своих действиях. Роялисты, боясь скрытых мыслей короля, видя, что от них требуют жертв, превышающих их силы и с каждым днем все более и более отчаиваясь в успехе своего дела, чувствовали, как преданность к королю погасала в их сердце, и многие из них подчинялись, вследствие упадка духа, или же вознаграждали себя самовольством. Ложь, насилие, алчность, малодушие во всех видах росли быстро между людьми, замешанными в борьбу: и та часть народонаселения, которая не принимала участия в революции или смотрела на нее издали, вследствие заразительного влияния этого зрелища, также мало-помалу теряла понятия о правах и обязанностях, о справедливости и добродетели, или сохраняла их в смутном, нетвердом виде.

В то же время она была жестоко поражена в отношении своих материальных интересов. Повсеместная и повсюду беспорядочная война разоряла города и села, уничтожала насущные средства и надежды народа, разрушала его промышленность. Финансовые меры парламента, злоупотребляемые местными интригами и недоброжелательством, вводили неурядицу и сбивали цену с поземельной собственности; исчезла всякая безопасность в текущих занятиях и в трудах для будущего. Гражданская жизнь была нарушена и искажена даже в недрах семейств, совершенно чуждых политической борьбе, И так как страх ждет всегда скорее и дальше действительных страданий, - то страна, подвергшись чувствительному бедствию, сделалась добычей уныния, более всеобщего и более чувствительного, нежели самое бедствие.

Взрыв этих жалоб и этих желаний не заставил себя долго ждать. Война была еще в полном разгаре, когда у дверей парламента уже начали раздаваться крики: мира! мира! Его требовали многочисленные петиции, одна за другою поступавшие в парламент и доставлявшиеся такими многочисленными и такими раздраженными массами, что надобно было употреблять силу, чтоб разгонять их. В самой палате депутатов, несмотря на удаление почти всей первой партии роялистов, образовалась во имя мира новая партия роялистов, не упускавшая ни одного случая высказать его необходимость и открыть с королем переговоры. Многочисленные попытки этих переговоров не имели успеха - с одной стороны, вследствие происков тех ратников того и другого лагеря, которые не хотели мира, потому что не хотели делать требуемых миром уступок, с другой - вследствие слабости и неопытности тех, которые хотели мира, но не смели хотеть его условий. Междоусобная война продолжалась. Но партия, которая начала ее, распалась на части; в парламенте опять началась борьба за и против революции.

Вне парламента, особенно в селениях, народ не довольствовался требованием мира у парламента; он старался - по крайней мере в некоторых местах - сам принудить к тому обе партии. Образовались товарищества, пришли в движение вооруженные массы: они объявляли, что не хотят более сносить разорения своих земель ни от парламентских, ни от королевских войск, и дрались с теми и с другими при встрече, без разбора. Это было нечто вроде вооруженного нейтралитета среди междоусобия - попытка бесплодная, но она показывала, до какой степени обе партии, увлеченные своей борьбой, уже противны были чувствам и интересам народа.

Пока война была сильна и исход ее сомнителен, все эти страдания и впечатления народа, хотя и порождали в нем реакцию в пользу мира, однако еще не приводили его к королю, а если и приводили, то слабо и нерешительно. Его обвиняли в упрямстве и хитрости. Горько жаловались на его тайные интриги с королевой и с католиками, которых страшно ненавидели и боялись. Ему ставили в вину все бедствия и продолжительность междоусобной войны, по крайней мере столько же, сколько парламенту.

Когда война пришла к концу, когда король был пленником в руках парламента, реакция в пользу мира отметилась более решительным и более всеобщим склонением к роялизму. Король уже не мог ничего делать и переносил свое несчастие с достоинством. Парламент мог делать все, и, однако, бедствия народа не прекращались. Теперь вся ответственность тяготела на парламенте: на него обрушились все неудовольствия, все несбывшиеся надежды, все подозрение и гнев, все проклятия за настоящее и все страхи за будущее.

Подвинутые этим национальным чувством, проученные угрожающей опасностью, политические реформаторы - первые вожди революции в парламенте, а за ними и часть религиозных новаторов, пресвитериане, враждебные епископальной церкви, но невраждебные монархическому правлению, решились на последнюю попытку, чтоб заключить, наконец, мир с королем и разом завершить и войну, и революцию.

Это было их искренним, даже пламенным желанием; но они еще слишком были полны революционных предубеждений и притязаний, которые уже не раз делали мир невозможным. Они потребовали от короля, чтоб он освятил своей санкцией произведенное ими разрушение монархии и церкви, или, говоря иначе, собственными руками доломал бы здание, которое служило ему оплотом и которое он присягал защищать.

Они постановили принципом и применяли на практике прямую верховность палаты депутатов; а когда им, в свою очередь, пришлось противостать потоку народной воли, удивлялись, что встретили не помощь и не преданность, а подозрительность и вражду со стороны той аристократии и церкви, которую они сами же уронили в глазах народа и ниспровергли.

Если б им и удалось заключить мир с королем, этот мир не повел бы ни к чему. Слишком поздно было останавливать революцию; а приводить ее к истинной, национальной ее цели еще слишком рано. Провидение только что начинало исполнять свое правосудие и давать уроки. Лишь только первые вожди движения принялись чинить разрушенное ими здание, восстала настоящая революционная партия, с грубым презрением оттолкнула их новую мудрость, выгнала их из парламента, осудила короля на смерть и провозгласила республику.

С тех пор, как английская республика положила на плаху голову короля Карла I и, почти вслед за тем, пала и сама на этой почве, орошенной королевскою кровью, прошло два века. Французская республика еще раз дала миру такое же зрелище. И после этого все еще говорят, что эти великие злодеяния были великими политическими актами, необходимыми, чтоб основать эти республики, пережившие их едва несколькими днями!

Безумство и развращение человеческое любят прикрывать себя покровом величия. Ни историческая истина, ни интересы народов не должны терпеть этой лжи.

Дух веры и религиозной свободы выродился в некоторых сектах в надменный и задорный фанатизм, который не ладил ни с какою властью и находил себе удовлетворение только в безграничной независимости и гордыне духа. Вследствие междоусобной войны эти сектанты сделались солдатами, в которых соединялись резонерство и преданность, энтузиазм и дисциплина. Вышедши по большей части из нижних классов и званий, они с жадностью наслаждались удовольствием повелевать, властвовать, считать себя и называть избранниками божиими, могущественными орудиями божьей воли и правосудия. Пользуясь их религиозным энтузиазмом, их военной дисциплиной и демократическим духом, Кромвель скоро приобрел доверие этих людей и сделался их главою. Растратя свою молодость в заблуждениях бурного темперамента, в порывах пылкой и неспокойной набожности и в служении интересам или желаниям окружавшего его народа, он, при первой открывшейся возможности, бросился в политику и войну, как единственную дорогу, на которой мог вполне себя развернуть и удовлетворить. Это был самый бурный из сектаторов, самый деятельный из революционеров, самый даровитый из солдат; он с равным жаром готов был говорить, молиться, делать заговоры, драться; любил пускаться в разговоры и говорил чрезвычайно сильно, хотя и небрежно, а в случае нужды умел лгать с неистощимой дерзостью, которая даже врагов его приводила в изумление и смущала; был нежен и груб, отважен и благоразумен; не чуждался мистицизма и обладал большим практическим смыслом; не знал пределов своим замыслам и не задумывался, когда нужно было действовать; хотел успеха во что бы то ни стало, скорее всякого другого умел рассудить и употребить нужные к тому средства и заставлял думать всех - друзей и недругов, - что никто не мог бы действовать так успешно и идти так далеко, как он.

Для такой партии, предводимой таким человеком, республика была хороша: она удовлетворяла их страстям, открывала широкую дорогу всем их надеждам, обеспечивала интересы, созданные для них междоусобной войной. Гениальность вождя ставила государство в зависимость от армии, а военная дисциплина и сообщничество солдат передавали власть Кромвелю.

Из уважения к их искренности, к их даровитости и их несчастиям я не хочу высказать вполне своих мыслей о некоторых людях с прославленным именем, бывших также республиканцами, но республиканцами не вследствие религиозного фанатизма, а вследствие политической системы и в подражание образцам древности. Сидней, Вен, Лудло, Гаррингтон, Гатчинсон, Мильтон - все это были люди с умом возвышенным и с горячим сердцем, сгоравшие благородным рвением к чести и славе своей отчизны и человечества, но до такой степени нерассудительные и безумно гордые, что их ничему не могли научить ни власть, ни невзгоды; доверчивые, как дети, и упрямые, как старики, из-за надежд своих не замечавшие ни опасностей, ни ошибок, они в ту минуту, когда их собственная анархическая тирания приготовляла возвышение другой тирании, более благоразумной и сильной, воображали, что основывают самое свободное и самое славное из правлений.

Кроме этих сект, сложившихся в полки, и этих котерий, заседавших теперь в качестве парламента, никто в Англии не хотел республики: она оскорбляла предания, нравы, законы, старинные привязанности, старинную святыню, правильные интересы, добрый порядок, здравый смысл и нравственное чувство страны.

Раздраженные и встревоженные этим явным отвращением публики к их планам, сектаторы и Кромвель пришли к мысли, что для поддержания столь ненавидимого правления надобно на первых порах доказать его силу и утвердить его право ударом, страшным и безвозвратным. Они дали себе слово освятить республику на эшафоте Карла I.

Но революционеры, даже самые даровитые, близоруки. Упоенные страстью, или увлекшись потребностью минуты, они не предвидели, что их сегодняшнее торжество завтра же будет для них смертным приговором. Казнь Карла I отдала оцепеневшую от ужаса Англию в руки республиканцам и Кромвелю; но с этого же самого дня республика с Кромвелем стала не более как правлением насильственным, недолговечным, отмеченным той печатью высочайшего беззакония, которая самые сильные и самые блестящие правительства обрекает на верную гибель.

Все предпринимали судьи Карла I, чтоб отнять у своего поступка этот роковой характер и представить его как действие божьего суда, который они призваны были выполнить. Карл стремился к безграничной власти и поддерживал междоусобную войну; по приказанию Карла, или с его ведома, нарушено было много прав, пролито много крови; на него сваливали всю ответственность за деспотизм и войну; ему ставили в вину все угнетения и всю пролитую кровь - преступление неслыханное, которое могло быть смыто только его кровью. Но народную совесть нельзя до такой степени усыпить, даже когда она поражена смущением и ужасом. И кроме Карла были другие, угнетавшие народ и проливавшие кровь. Если король нарушал права своих подданных, то и права короля, так же старинные, точно так же определенные законами, столько же необходимые для охранения народных льгот, были так же нарушены, попраны, отняты. Он вел войну, но вел для того, чтоб защитить себя. Кому же не известно было, что в ту минуту, когда он решился воевать, против него была приготовлена война, имевшая целью принудить его, чтоб он, после стольких уступок, отдал и то, что у него еще оставалось из прав его власти - последние развалины легального правления государства? И теперь, когда король был побежден, его осудили, его приговорили к смерти, против всяких законов, за такие действия, которых никогда никакой закон не предусматривал и не называл преступлениями, которых ни совесть короля, ни совесть народа никогда не думали считать подлежащими человеческому суду или человеческой каре. Какое негодование, какой мятеж поднялся бы со всех сторон, если б с самым последним из граждан поступили таким образом, предав его смерти за преступления, определенные после казни, по приговору судей-самозванцев, которые вчера еще были его враги, сегодня - соперники, завтра - наследники! А между тем, то, чего не решились бы сделать с последним из англичан, сделано с королем Англии, верховным главою церкви и государства, представителем и символом власти, порядка, закона, правосудия - словом, всего того, что соприкасается в человеческом обществе с атрибутами божества и пробуждает их идею!

Нет такого слепого фанатизма, нет такой развращенной политики, которым бы в самую минуту их торжества не блеснул яркий свет в виде торжественного и неожиданного протеста человеческой совести. Два республиканца, из которых один был записан в числе судей короля, Вен и Сидней - самые славные имена во всей партии - было ли то вследствие упреков совести, или из предосторожности - не захотели принять участия в процессе и уехали из Лондона, чтоб не быть даже свидетелями его. А когда нижняя палата, в качестве верховной власти, стала составлять республиканский государственный совет, то из сорока одного члена, назначенных войти в состав его, двадцать два решительно отказались принять присягу, которая содержала в себе одобрение приговору, произнесенному над королем; и цареубийцы-республиканцы, с Кромвелем во главе, должны были поневоле признать своими товарищами тех людей, которые ни за что не хотели быть сочтены их сообщниками.

Сначала новое правление встретило только страдательное противодействие, но оно встретило его повсюду.

Шестеро из двенадцати верховных судей наотрез отказались оставаться при своих должностях, шестеро других согласились остаться при них только при условии, что они будут продолжать чинить суд по старым законам. Республиканский парламент принял их условие.

Когда парламент постановил провозгласить республику в лондонском Сити, лорд-мэр воспротивился этому. Он был сменен и посажен в тюрьму. Несмотря на назначение нового мэра, три месяца прошло, прежде нежели решились сделать эту прокламацию; а когда она была, наконец, сделана, большая часть альдерменов не присутствовала при ней. Церемония была подкреплена войсками, но это не могло совершенно отвратить оскорбительных выходок со стороны народа. Когда парламент преобразовал состав муниципального совета, большая часть из новоназначенных членов не захотела вступить в него. Пришлось разрешить совету начать свои заседания в малом числе. Парламент чуть-чуть не нашел себя принужденным уничтожить права Сити.

Когда вздумали чеканить республиканскую монету, директор монетных дел объявил, что он не дозволит этого, и был отставлен.

От должностных лиц гражданских и духовных потребована была присяга в верности республике. Несмотря на всю простоту и безобидность формулы, какую могли придумать для нее, они тысячами оставляли свои места или приходы, чтоб только не давать этой присяги. Больше, чем через год по учреждении республики, пресвитерианский синод, собравшийся в Лондоне, формально объявил, что присяги давать не положено. Когда потребовали присяги от университетов Оксфордского и Кембриджского, то знатнейшие члены этих корпораций по ученой и административной части сложили с себя свои должности.

На публичных зданиях и памятниках по всей Англии приказано было разрушать знаки королевской власти, и почти нигде приказ этот не исполнялся. Его несколько раз возобновляли без всякого успеха, и республика, основанная уже более двух лет, видела себя вынужденною повторять повсюду то же самое приказание, возложив ответственность и издержки на приходы.

Наконец, не раньше, как через два года после осуждения короля, осмелился республиканский парламент подать формальное мнение, что виновники, судьи и исполнители этого акта исполняли свой долг, одобрить весь процесс и занести это мнение в протоколы парламента.

Никогда не случалось, чтоб народ, побежденный революционной партией и принявший свое покорение без восстаний, яснее этого показывал своим победителям свое нежелание подчиняться им и содействовать.

К этому страдательному противодействию народа против республиканского правительства скоро присоединились нападения врагов.

Первые нападения шли от самих республиканцев. В XVII веке, так же, как и в XIX, под этим именем разумелись чрезвычайно различные идеи, планы, партии. За реформаторами политического порядка шли реформаторы порядка общественного, а за ними разрушители всякого порядка и всякого общества; республика Сиднея и Мильтона была недостаточна для страстей и притязаний религиозного фанатизма и демократического духа, тем более слепых и необузданных, чем ниже будем мы спускаться по слоям партии. Возникли уравнители; явились коммунисты. Республика не прожила еще и шести месяцев, как уже четыре возмущения солдат-секта торов, вызванные и подкрепленные бесконечной вереницей памфлетов, проповедей и народных процессий, раскрыла ее внутреннюю анархию и повергли в опасность ее правительство.

Партия роялистов поднялась не так скоро. Длинный ряд поражений, казнь короля, сильный гнев, над ней тяготевший, - все это держало ее в состоянии оцепенения. Раздоры между ее победителями и очевидное нерасположение народа к новому правлению возвратили ее наконец к жизни и надежде. В течение двух лет семь заговоров и возмущений, устроенных или чистыми роялистами, или роялистами-пресвитерианами, столь же горячими врагами республики, доказали ее вождям, что с королем они еще не убили авторитета королевской власти.

Скоро между заговорщиками-роялистами и заговорщикам-республиканцами, между кавалерами и уравнителями, завязались тайные связи. Они начали делать заговоры вместе. Общая ненависть заглушает все другие неприязненные отношения.

В то время как Англия страдала от этой анархии, Шотландия и Ирландия, обе отличавшиеся роялизмом, хотя с различными мотивами и чувствами, явно отреклись от республики, провозгласили Карла Стюарта королем, призвали на свою почву и поставили у себя во главе, одна - самого Карла, другая - его представителей, и начали войну, чтоб восстановить его на престоле.

При этом распадении трех королевств, среди этих заговоров, в одно и то же время разрозненных и соединенных, так же скоро возрождавшихся, как и разрушаемых, и поочередно поднимавших и понижавших надежды и страх, стремления и деятельность всех партий на всей территории, общественные узы быстро распались, поживы власти ослабли. Не стало правильности и безопасности для интересов гражданской жизни ни в администрации графств и приходов, ни в финансах общин и местных, ни в государственных должностях, ни в частных имуществах. По дорогам, вокруг городов размножились воры и разбойники; они ходили целыми шайками, припутывали политические страсти к своим злодействам, останавливали проезжих вопросом: присягали ли они в верности республике? и, смотря по ответу, били их или отпускали. Чтоб усмирить их, надобно было расставить войска в разных местах и держать множество конных полков в беспрестанном движении; но эта мера, несмотря на всю энергию ее исполнения, имела далеко не полный успех, ибо разложение общества порождало гораздо больше беспорядков, нежели сколько успевало исправлять республиканское правительство.

Осажденные столькими опасностями и, притом, требовавшими Немедленной обороны, вожди республиканского парламента не унывали; у них были энергия и упрямство, поддерживаемые в одних верой, а других - эгоизмом; их благороднейшие надежды и самые обыкновенные интересы, их честь и жизнь связаны были с их предприятием; они предавались ему смело; но, чтоб доставить ему торжество, слепо расточали те ошибочные средства, которые спасают дело на несколько дней с тем, чтобы потом совершенно погубить его.

С первых шагов своих они довели почти до крайних пределов политическую тиранию: они постановили, что всякий, кто в течение междоусобной войны приставал к королю или был против парламента, не может впредь быть выбираем в члены парламента или занимать какую-либо важную должность в государстве. Вскоре это правило было распространено на всякую муниципальную должность и даже на простое право подавать голос на выборах. Таким образом, все противники республики рядом поставлены были в положение каких-то илотов, лишенных всякого политического права и всякой политической жизни в своем отечестве.

Сначала требовали присяги только с должностных лиц, гражданских или духовных, и если они отказывались, то это не влекло за собою никаких последствий, кроме потери места. Многочисленность отказов раздражила и обеспокоила победителей. Чтоб утолить свое раздражение и в суетной надежде избавиться от беспокойств, они сделали присягу обязательною для всякого англичанина свыше 18-летнего возраста; тем, кто отказывался, не дозволялось даже являться в судах для защиты своих собственных интересов, и таким образом политическое разногласие влекло за собою гражданскую неспособность.

Секвестрование и конфискация имений производились против побежденных самым невыносимым и возмутительным образом, без всяких определенных, общих правил, мерами частными, эластическими, то усиливаемыми, то облегчаемыми, смотря по потребности минуты, по алчности сильного врага, по тому или другому непредвиденному обстоятельству; они делались по именным спискам, то очень обширным, то весьма ограниченным и составлявшимся почти совершенно по произволу, так что никто из тех, кому они грозили, не мог наверное знать наперед, каково его положение и какова будет его участь.

Одно оружие оставалось у побежденных, роялистов и уравнителей, - гласность, печать. По прекращении междоусобной войны они пользовались этим оружием смело, как делала победившая партия во все продолжение своей борьбы с королем. Они могли считать себя вправе, потому что последний цензор монархии, М. Маббот, подал в отставку, не желая более служить орудием такого злоупотребления, а первый секретарь республиканского государственного совета, Мильтон, красноречиво требовал свободного книгопечатания, как одного из существенных прав свободного народа. Республиканское правительство не назначило нового цензора, но издало об употреблении печати такой закон, которым могла удовольствоваться самая подозрительная бдительность. Только четырем городам во всей Англии была предоставлена привилегия печатать книги: Лондону, Йорку, Оксфорду и Кембриджу. Ни один журнал, ни одно периодическое издание не могло выходить без разрешения правительства; типографщики должны были представлять залоги. Подвергали суду и наказанию не только тех, кто принимал участие в появлении какого-нибудь возмутительного сочинения, но и со всякого, купившего возмутительное сочинение, брали штраф, если он в течение 24 часов не приносил книги к ближайшему начальству и не объявлял о ее зловредности.

По крайней мере, одна свобода - свобода религиозная -могла бы, кажется, ожидать лучшей участи при республиканском правлении: ее с самого начала республиканские сектаторы сделали девизом своего знамени. Им не только нужно было требовать ее для себя, но ее безусловно предписывали самые их принципы: они отвергали всякое общее обязательное управление церкви и за всякой отдельной общиной признавали право управляться самой собою. Но в том-то и состоит одно из самых печальных заблуждений наших, что человеческая непоследовательность, как нарочно, всего более проявляется там, где она всего беззаконнее и возмутительнее - в деле веры и совести. Та самая партия, те самые люди, которые целое полстолетие с удивительным постоянством ратовали за религиозную свободу, которые делали из этой свободы основание христианского общества, эти самые люди, сделавшись властелинами, исключили решительно из всякой свободы три обширные класса: католиков, епископов и свободномыслящих. Против католиков не было пределов преследованию: их вера и богослужение были обречены безусловному осуждению; мирянам грозила гражданская неспособность и конфискование имуществ, духовенству - тюрьма, ссылка целыми массами, смерть. Судьба епископальной протестантской церкви, ниспровергнутой и рассеянной пресвитерианским парламентом, сделалась еще хуже при республиканском парламенте: на нее обрушилась вся месть и подозрительность сектаторов; дошло до того, что даже внутри семейств запрещено было присутствие священников этой церкви и употребление ее литургии и молитв. Что касается людей свободномыслящих, вовсе не. так редких в эту эпоху, как обыкновенно думают, то если встречался между ними кто-нибудь, по неосторожности или из отвращения к притворству высказывавший свои мысли громко, его преследовали, сажали в тюрьму, исключали из парламента и лишали самых ничтожных должностей. Пресвитериане, как враги епископалов, пользовались некоторою терпимостью, но весьма ограниченною, всегда ненадежною, часто нарушаемою подозрениями или насилиями сектантов, которым равно не нравились и церковное их устройство, и их монархические чувства. Напрасно некоторые великодушные люди пытались в республиканском парламенте умерить эти строгости: они только убеждались в своем бессилии и скоро мирились с ним сами. Действительно, религиозная свобода существовала в этой республике только для сект торжествующих, республиканских, которые, соединясь около одного политического дела и постоянно находясь в опасности, забывали или терпеливо сносили свои несогласия в деле веры.

Для защиты и поддержания такой жестокой политической тирании и в таких обширных размерах необходима была тирания судебная. Республиканский парламент пользовался ею без зазрения совести. Процесс короля - это чудовищное отступление от всяких правил и форм правосудия -стал образцом в политических процессах. Против возмущений солдат-уравнителей довольно было военного суда; но когда открывалось какое-нибудь восстание или заговор между роялистами, тотчас же учреждался верховный суд; сам парламент назначал членов; это была настоящая специальная комиссия, где судьи были поставлены вне всяких правил, а обвиненные вне всяких гарантий и законов. Опасался ли парламент, что прения могут возбудить гнев или сострадание в народе, он запрещал их печатать. Этими судами пользовались не только против значительных людей, для которых они были компетентны, но и против темной толпы, которую нельзя бы приводить в эти суды. Когда еще не было объявлено республиканское правление, судовщики Темзы просили, чтоб заключен был мир с королем; после казни короля парламент послал их прошение, вместе с именами просителей, в новый верховный суд, который тогда был учрежден для суда над пятью главными вождями роялистов. Таким образом парламент поражал и маленьких людей ужасом в то же время, как рубил головы большим. Иногда верховных судов нельзя было употребить в дело: они повлекли бы за собой слишком сильное впечатление в публике, слишком много приготовлений или излишнюю медленность; тогда республиканский парламент судил сам простой подачей голосов, приговаривая к огромным штрафам, к позорному столбу, к ссылке, чтоб низвергнуть какого-нибудь упрямого врага, чтоб послужить страстям или прикрыть ошибки которого-нибудь из собственных своих вождей. Если не было никакого средства преследовать судом кого боялись (именно, некоторых из этих первых политических реформаторов, которых республиканцы не могли победить иначе, как выгнав их из парламента), в таком случае их задерживали без "суда и размещали по отдаленным тюрьмам. Из Лондона целыми массами изгоняли кавалеров, католиков, наемных офицеров - словом, всех подозрительных; а если какой-нибудь писатель-роялист, вместо того, чтоб затевать тайные заговоры, открыто, путем печати, доносил публике о действительных или предполагаемых беззакониях республиканских вождей, его хватали и сажали в Тауэр, где он и умирал в ожидании суда.

Такое угнетение среди такого безначалия казалось тем более ненавистным и невыносимым, что оно происходило от людей, которые недавно так много требовали от короля и так много обещали сами относительно свободы, от людей, по большей части еще неизвестных дотоле, темных, вышедших из сословий, в которых народ не привык признавать и чтить верховной власти, не имевших на эту власть, которою они пользовались так нагло, никакого права, кроме личных достоинств - права спорного, пока оно еще не стало выше всякого сравнения - и кроме материальной силы, которою они располагали, права, оскорбляющего и отталкивающего даже тех, кто ему покоряется, пока их победитель еще не унизил их совершенно, не подавил еще в них всякого чувства чести.

При всем упоении властью и опасностями, многие между республиканскими вождями чувствовали это положение и инстинктивно угадывали общественное о себе мнение. При всем могуществе, они видели свое одиночество, а порой встречали и презрение. Нет власти, которая бы вознаграждала человека за одиночество или делала его нечувствительным против презрения. Республиканцы пламенно желали приобресть какие-нибудь другие права на владычество, нежели междоусобная война и цареубийство, и каким-нибудь великим национальным подвигом подняться в уровень с своим счастием. Они затевали много реформ в гражданских законах, в судопроизводстве, в системе податей и налогов; но важнейшие из них, сами по себе весьма сомнительного достоинства, были энергически отвергаемы большинством значительных людей самой партии; и они не подняли бы республики, а только погрузили бы ее еще глубже в слоях сектантов и уравнителей. Очевидно, никакая мера внутреннего управления не могла дать республиканским вождям того, чего им недоставало. Их мысли обратились за пределы государства. Чтоб поддержать достоинство и интересы своего отечества в сношениях с иностранными державами, им не надобно было прибегать к большим усилиям или подвергаться какому-нибудь риску. Время религиозных воин приходило к концу, время воин за политические идеи еще не пришло. Ни одно из великих европейских правительств, при всем своем отвращении к новой республике, не думало объявлять ей войну; напротив, все искали ее дружбы, чтобы отнять ее у своих соперников или воспользоваться ею против них. Простая нейтральность обеспечивала Англии мир, совершенную независимость во внутренних делах и большой вес в делах континента. Но вожди республиканского парламента захотели большего. Перед ними находились три могущественные государства: Франция, Испания и Голландия. Оба первые, как государства католические и монархические, были естественными противниками новой республики, более или менее сдерживавшими себя или маскировавшимися; последнее как протестантское и республиканское тяготело к Англии всеми интересами веры и свобод. В смелых и беспокойных умах республиканцев быстро возникла и закипела мысль: почему бы Англии и Голландии не соединиться в одну большую республику, которая бы скоро сделала их общую политику и веру господствующими в Европе. Тут было чем очароваться самым набожным людям, было чем заняться самым честолюбивым. Какую признательность почувствовал бы английский народ к тем людами, которые доставили бы такое приращение его величию, такое удовлетворение его совести и гордости! При таком условии монархия была бы забыта, республика стала бы на твердом основании и республиканский парламент сделался бы сенатом государей.

Приступили к делу. Республиканские вожди действовали со всем увлечением страсти: одни - посредством косвенных вещий и повсеместной пропаганды своей мысли, другие - посредством торжественных посольств и других попыток заложить основание будущему соединению обеих наций. Но мечты революций бывают еще несбыточнее во внешних сношениях, чем во внутреннем управлении государства. Английским республиканцам угодно было не обдумать, что при таком слиянии Голландская республика была бы поглощена республикой Англии и что она очень могла не согласиться на это. Она не приняла даже и намека на что-нибудь подобное. Голландские республиканцы, испытанные целым веком трудных успехов, были так горды, что не хотели жертвовать своим отечеством, и так благоразумны, что не желали связывать свои судьбы с этой утопической мечтой новорожденной и шаткой республики. Кроме того, партия роялистов английских пользовалась в Голландии расположением не только Оранского дома, но и большей части народа, которого здравый смысл и чувство справедливости возмущались убиением Карла I и безумными грезами сектаторов. Праведная гордость Голландии в одну минуту рассеяла химеру, порожденную честолюбивою гордостью английского парламента. Но подобные попытки не делаются и не разрушаются безнаказанно, От этой попытки остались глубокое недоверие и ревнивое чувство между двумя народами, которые уже и без того были естественными соперниками; оскорбленные самолюбия и горячая злоба между их вождями. Из этих источников скоро вытекла война; таким образом великие дипломатические соображения протестантского и республиканского парламента Англии кончились разрывом и жестокой борьбой с единственным республиканским и протестантским государством соседнего ей континента.

Итак, все идеи и надежды английских республиканцев внутри и вне государства получали чрез них самих, или чрез независящие от них события, грустные, блистательные опровержения. Они обещали свободу, а на деле были тираны; они обещали единение и торжество протестантизма в Европе, а вместо того несли в нее войну.

Напрасно это правительство продолжало держаться, одерживало победы, давило врагов: несмотря на вое это, оно было непрочно. Среди успехов и всеобщей покорности республика с своими вождями становилась все ненавистнее и падала со дня на день.

Один человек предчувствовал этот результат и располагал воспользоваться им: это был Кромвель, главный виновник казни Карла I и учреждения республики. Лишь только король умер и республика была объявлена, с Кромвелем совершилось дивное, но естественное превращение. До тех пор, как сектант и честолюбец, он всего себя посвящал борьбе с врагами своей веры и препятствиями к своему возвышению; но когда эти враги были уничтожены, ему представилось другое дело: революция была кончена -надобно было учредить новое правление. Провидение, которое редко дает одному и тому же человеку две разные силы, отметило Кромвеля для той и для другой роли. Революционер исчез - готовился диктатор.

В то время, когда эта настоятельная потребность нового положения поражала его великий и здравый ум, Кромвель провидел, что правление, которое до сих пор пытались учредить, не будет иметь успеха: не было ни учреждений, ни людей. В учреждениях - отсутствие всякого единства, всякой стойкости, всякой будущности; междоусобная война и вечное колебание в недрах власти. В людях - взгляды узкие или фантастические, страсти мелкие или слепые, нескончаемая революционная борьба между народом и властью. Республиканский парламент со своими вождями, занявший место государя, скоро был изменен Кромвелем и осужден его здравым смыслом. Из него не могло выйти правления твердого и правильного.

С тех пор его стала занимать одна мысль: не связывать себя ни с политикой, ни с судьбою этих учреждений и этих людей, держаться в стороне от их ошибок и поражений, служить парламенту и в то же время отделяться от него.

Мало того, отделяться: надобно было вырасти, пока другие дряхлели. Кромвель предвидел падение парламента и его предводителей; решившись не падать вместе с ними, он захотел возвыситься помимо их.

Великие люди дела никогда на строят себе плана во всех подробностях; их гений - в их инстинкте и честолюбии. Каждый день, в каждом новом обстоятельстве видят они факты, как эти факты суть на самом деле; они провидят путь, указываемый им этими фактами, и случайности, представляемые этим путем; они вступают на него, с энергией идут по нему так далеко, как только позволяет открывающееся перед ними пространство, руководясь всегда одним и тем же светом. Кромвель шел к диктатуре, не зная вполне, до чего он дойдет и чего это будет стоить; но все-таки шел.

Это положение, какого он искал - совершенно отдельное от господствующей власти - сам парламент предложил ему. Пребывание Кромвеля в Лондоне было неудобно и беспокойно для вождей: они попросили его принять начальство над армией, которая должна была идти усмирять Ирландию, повсюду восставшую за Карла Стюарта или, вернее, против парламента. Кромвель заставил себя просить. Надобно было предоставить ему многое: во-первых, для его друзей, за которых он горячо ходатайствовали потом для него самого: он хотел больших и верных средств успеха, хорошо снабженных войск, блестящих почестей и неоспариваемой власти. Ему все дали, потому что торопились от него отделаться. Отъезд его был торжественный и пышный. Много произнесено было проповедей, предвещавших ему успех и моливших о том Бога. Сам говорил и молился публично, отыскивая и находя в Библии одобряющие намеки на войну, которую он шел вести. Он выехал из Лондона, окруженный многочисленной свитой, составленной из офицеров, блестящим образом вооруженных. В Бристоле, где он останавливался пред тем, как садиться на корабль, сбежался народ из окрестных селений, чтоб поглядеть на него; он не пренебрег ничем, чтоб, удаляясь от глаз, возбудить ожидания и занять умы - и все это удалось ему как нельзя лучше.

Покоряя Ирландию, он хотел выиграть Англию. В Ирландии имел он дело с племенем и религией враждебными, составлявшими предмет презрения и омерзения для английского народа. Он повел против них войну беспощадную - резал, грабил, гнал ирландцев, не задумываясь ни пред жестокостью в лагере, ни пред ложью в парламенте, прикрыл все необходимостью и готов был сам в нее верить, чтоб скорее достигнуть успеха.

Скоро слава его побед и имени стала беспокоить парламент. Везде только и говорили, что о Кромвеле; толпа восхищалась им; люди, более себе на уме, старались разгадать его образ действий и его будущность. В ту минуту, когда он отправился к ирландской армии, в Шотландии разнесся слух, что он хочет вести ее не в Дублин, а в Эдинбург, и все народонаселение встревожилось этим. Другие говорили, что по возвращении из Ирландии он думает оставить Англию и отправиться во Францию; не знали только, в каком качестве и с какой целью. Схвачены были памфлеты, под заглавием: "Характер короля Кромвеля". Дело доходило до той точки, когда самые ничтожные обстоятельства, самые малейшие поступки человека, делающегося великим, возбуждают страстное любопытство в народе и живейшие опасения в соперниках. Вожди парламента думали, нельзя ли воспользоваться зимними квартирами, которые Кромвель занял в Дублине, чтобы отозвать его в Лондон. Кромвель не повиновался, даже не отвечал; он быстро выступил в поле, стал продолжать в Ирландии свою разрушительную работу и согласился, наконец, возвратиться в Англию только тогда, когда новые и более важные опасности республики открыли ему самому новую перспективу независимости и величия.

Шотландия призвала опять Карла Стюарта. Республике и монархии предстояло встретиться лицом к лицу. Республике нужен был против короля боец испытанный. Парламент хотел было выслать двух: Ферфакса и Кромвеля. Ферфакс отказался. Парламент назначил Кромвеля одного, к крайнему прискорбию своему вынужденный дать ему случай завоевать еще королевство для спасения республики.

В Шотландии Кромвель вел войну и действовал совсем не так, как в Ирландии. Сколько он был неумолим, жесток, бесчеловечен с ирландскими католиками, столько же он оказался кроток, терпелив, ласков с шотландскими протестантами. Тут, вокруг партии роялистов и в самых рядах этой партии, были сильные диссиденты, именно: пресвитериане, более религиозные, нежели политические фанатики, служившие королю с бесконечными подозрениями и ограничениями, и сектанты, столько же горячие и так же демократически настроенные, как и сектанты английские, полные сочувствия к Кромвелю и его солдатам и более расположенные помогать им, нежели сражаться с ними. Кромвель берег для себя это расположение и пользовался им; он искал сражения с армией короля, но оказывал величайшее внимание народу, трактовал отдельно с теми предводителями, в которых замечал нерешительность или некоторое расположение к себе, входил в переписку, в совещания, в религиозные прения с шотландскими богословами и умел нравиться и оставлять, по крайней мере, высокое и приятное о себе мнение, если ему и не удавалось иногда убедить или увлечь. Так шел он вперед по Шотландии, каждый день делая новые завоевания в умах и посредством оружия, отвлекая от короля области, города, вождей. Карл чувствовал себя сжатым, обойденным со всех сторон, чуть не пойманным. С увлечением молодости решился он на поступок отважный, отчаянный: он быстро двинулся, со всем своим войском к Англии, оставив Шотландию Кромвелю и решившись попытать королевского счастья в самом сердце республики.

Не прошло месяца с тех пор, как Карл ç шотландской армией ступил на английскую почву, Кромвель их настиг, победил и рассеял при Уорстере, где Карл провозгласил было себя королем. Карл скитался из убежища в убежище, переодеваясь в разные костюмы и отыскивая судно, которое бы вывезло его из Англии, а между тем Кромвель вступал с триумфом в столицу Англии, окруженный членами парламента, государственным советом, муниципальным советом Сити и несметною толпою народа, называвшею его своим избавителем.

Радость, которая следует за сильным страхом, на минуту покрывает всякую зависть и вражду. Парламент осыпал Кромвеля знаками благоволения: его наградили богатыми поместьями; гэмптонкортский дворец назначен был ему в жилище; самые недоверчивые люди расточали пред Ним знаки признательности и почтения. Восторг республиканского народа был искреннее и ценнее. Разрушив старые идолы, революции торопятся воздвигать новые и гордятся ими. Видеть себя освященными в славных изображениях составляет их надежду и гордость: им кажется, что они этим вознаграждают общество, у которого они их отняли. Отсюда тот инстинкт, который, наперекор демократическим убеждениям, влечет народные партии к этим торжественным манифестациям, к этой безмерной лести, к этому идолослужению языка, которым они рады упоять великих людей, возвышающихся на сделанных ими развалинах. Сектанты и философы, граждане и солдаты, парламент и народ - все, волей или неволей, стремились возвеличить Кромвеля, как бы затем, чтоб возвеличиться вместе с ним; и республиканцы лондонского Сити, вышедшие к нему на встречу, чтоб приветствовать его, когда он вступал снова в стены их города, восхищались, говоря ему: "Ты призван обременить королей цепями и положить на их вельмож оковы". Слепцы, не подозревавшие, что эти оковы скоро лягут на их собственные руки!

Кромвель принимал эти почести и это величие с рассчитанным смирением, не лишенным, впрочем, некоторой искренности. Одному Богу, - говорил он беспрестанно, -принадлежит слава; я - только его слабое и недостойное орудие’. Он знал, как этот язык был приятен его стране, его партии; он доводил его до преувеличения и не уставал повторять подобные слова, чтоб понравиться людям, в которых возвышал тем доверие к себе и преданность. Но в то же время это было выражением и его собственной, задушевной мысли. Бог, его могущество, его промысел, его непрерывающееся действие на дела мира и на души людей -все это было для Кромвеля не холодною отвлеченностью, не устаревшим преданием: это было его действительным убеждением; это была вера, не последовательная и не взыскательная, вовсе не управлявшая его действиями и не сдерживавшая их, когда дело шло о житейских искушениях и необходимых условиях успеха; но она жила в глубине его души и вдохновляла речь его, когда он сильно увлекался великостью обстоятельств или собственного положения. Впрочем, легко говорить смиренно и называть себя орудием Божиим, когда Бог делает из своего орудия повелителя народов. От уничижения Кромвеля не могли пострадать ни его могущество, ни гордость.

Таким образом, чем выше становилось его положение, тем больше росло его честолюбие и влекло его еще выше. Он говорил чрезвычайно смиренно, но из-под этого смирения проглядывали порой на деле такие выходки, которые напоминали властелина. В сражении при Уорстере ему пришло желание собственноручно посвятить в рыцари двух из храбрейших своих генералов, Ламберта и Флитвуда, и. он не без досады отказался от этого, когда ему заметили, что это - королевское право. В день торжественного своего возвращения в Лондон, во всю дорогу, среди кликов народных, он держал себя так, что один из людей, хорошо его знавший, Fyr Петерс, сектантский проповедник, сказал, когда тот проходил мимо него: "Кромвель сделается нашим королем". После того как он спас республику и покорил ей два королевства, ему уже нечего было делать вдали посредством оружия. Он оставался в Лондоне, могущественный и праздный, беспрестанно посещаемый своими офицерами и солдатами, став центром всех недовольных и всех надеявшихся. И все это делалось на глазах у республиканского парламента - этого убогого собрания, в котором заседало каждый день едва шестьдесят или восемьдесят членов, да и из них только немногие серьезно и честно занимались государственными делами, флотом, войной с Голландией, предположенными преобразованиями в законах, а остальные оказывались малыми в своем величии, предавались мелким страстям, набирали должностей для себя или для своих родственников, употребляли власть свою на служение своему богатству, своим распрям и маловажным ссорам; этого кружка, который с каждым днем все более и более становился эгоистическим, изолированным, ненавистным, не дававшим стране ни покоя, ни свободы, ни будущности, и который, однако ж, показывал решимость удержать в своих руках верховную власть, как будто бы благо Англии могло требовать вековечности такого жалкого правления.

Кромвель медлил и ждал долго. Он начал борьбу в минуту своего торжества, когда занял снова свое место в парламенте. Оружием его были два великие народные вопроса: всеобщая амнистия, которая бы возвестила конец междоусобной войне, и избирательный закон, который бы определил форму и время созыва нового парламента. Обе эти меры были давно предложены, но они оставались зарытыми в комитетах, появляясь на свет только по временам, в критические дни, в виде приманки. По влиянию Кромвеля, за них принялись снова и стали обсуждать их серьезно. Амнистия была допущена с большими затруднениями, по истечении пяти месяцев, после многочисленных Попыток ограничений, особенно денежных, всегда с успехом отвергавшихся самим Кромвелем, который был столь умен, что не мог предаться какой-нибудь бесполезной неприязни и старался во всех партиях снискать себе клиентов и личных друзей, Но решительная мера - избирательный закон - все еще оставалась нетронутою. Кромвель настаивал на ней, однако ж, без особенного жара, больше для того, чтоб выставить упрямый эгоизм вождей парламента, нежели для того, чтоб достигнуть немедленного исхода. Он сам находился в большом затруднении. Какими благовидными средствами заставить парламент разойтись? Каков будет результат новых выборов? И даже эти новые выборы будут ли достаточны, чтоб возвысить правление и установить его на твердых основаниях? Разве опыт республиканского правления был счастлив? Разве монархия не была все более сообразна с законами, привычками, чувствами, всегдашними интересами народа? Если народ хочет иметь монархию, если она ему нужна, то как ее возвратить ему и в какой мере, и какую монархию? Кромвель поднимал эти вопросы не только в откровенных разговорах с некоторыми важными людьми, но и на совещаниях, на которые собирал офицеров армии и членов парламента. Он выходил из этих совещаний недовольный: офицеры упорствовали остаться республиканцами; политики, склонные к монархии, не допускали никакой другой монархии, кроме прежней, и советовали Кромвелю вступить с ней в сношения, чтоб восстановить ее. Тогда он прерывал разговор, чтоб воротиться к этому делу после. С виду он казался гибким, но в сущности был неукротим в своем честолюбии; иногда откровенен до дерзости, когда старался увлечь людей в свои замыслы; иногда до бесстыдства лжив, когда хотел скрыть эти замыслы. Он всегда выносил ту выгоду из этих проделок, что более и более запутывал армию в свою борьбу с парламентом. В армии все еще был могуч дух секты, и сильно развился дух военный; в ней сочетались страсти фанатика и интересы солдата, и поддерживали взаимно друг друга. Кромвель пользовался ими и неутомимо возбуждал их против парламента. Какое беззаконие! Победителям плохо выплачивается жалованье, а люди, которые не сражались и не страдали, одни пожинают плоды победы! Какое оскорбление Богу, что советы его святых до такой степени презрены! Петиции, представленные генеральным советом офицеров, от имени всей армии, надменно требовали уплаты недоимок, реформы злоупотреблений правления, исполнения надежд народа Божия. Против угроз парламент защищался, сердился, нападал в свою очередь. Он требовал скорейшего роспуска значительной части армии и объявил о продаже того самого гэмптонкортского дворца, который дан им Кромвелю для жительства. Такое натянутое положение длилось уже восемнадцать месяцев. С той и другой стороны чувствовали приближение кризиса. Кто выйдет из него победителем? Парламент неожиданно решился сам ускорить свой роспуск, которого от него требовали. Он живо начал прения и отбиранье голосов об избирательном законе. Но его закон был таков; что оставлял власть именно в тех руках, из которых должен был взять ее. Настоящие члены парламента, без вторичного избрания, по праву, оставались членами и нового парламента. Выборы должны были только пополнить пробелы, остававшиеся в собрании, против комплекта, определенного законом. А чтоб совершенно обезопасить эти соображения, прежние члены должны были составить из одних себя комитет, которому поручалось подвергать рассмотрению новые выборы и принимать или отвергать избираемых.

Это был не роспуск парламента, а только новая для него отсрочка. Кромвель перестал медлить; прервав одно совещание с офицерами, собравшимися у него в Уайт-Галле, он пошел в палату депутатов, молча занял свое место среди прений, и в ту самую минуту, когда избирательный закон должен был пойти на голоса, вдруг встал. Пользуясь упадком вождей парламента в общем мнении, чтоб осыпать их грубыми оскорблениями, и грубо оскорбляя их, чтоб сделать их еще более презренными, он с величайшей наглостью объявил им, что они уже ничего не значат, выгнал их из залы посредством роты солдат, как дерзких пришельцев, которые уж слишком долго были терпимы, и разом положил конец Долгому парламенту.

Никто не противился, никто не поднял голоса, не потому, чтоб у разогнанного парламента не было друзей, горячих и верных, хотя и немногочисленных; но против них были сила и мнение. Все прочие партии - одобряли ли они поступок Кромвеля, или нет - радовались ему, видя в нем дело справедливости и избавление от зла. Испуганные или бессильные, побежденные покорились без шума своей судьбе; и эти вожди революции, девять лет поддерживавшие междоусобную войну, прогнавшие из парламента три четверти своих товарищей, осудившие своего короля на смерть, деспотически изменившие конституцию своего отечества, должны были сознать, что управление народами - дело вовсе не такое легкое, как они полагали, пока им не пришлось самим пасть под этим бременем.

Республика была учреждена во имя свободы, и свобода под владычеством республиканского парламента была не более как пустым звуком, прикрывавшим деспотизм небольшого кружка людей. Когда парламент был разогнан, республика, в свою очередь, стала пустым звуком, сохранить торжество своему делу и пожать плоды этого торжества; это была чудная смесь хитрости и убеждений, честолюбия и самопожертвования. У Вашингтона не было честолюбия; он понадобился отечеству и принял величие, чтоб служить ему, принял, скорей, по обязанности, чем по собственному влечению, вынужденный даже иногда делать над собой страшные усилия. Горьки были ему искушения публичной жизни; ему гораздо больше нравилась независимость частной жизни и покой души, нежели власть; но он не стал раздумывать, принимать ли ему то дело, которое возлагало на него отечество, и, исполняя это дело, ни разу не позволил себе, ни относительно своего народа, ни относительно себя самого ни малейшей поблажки, чтоб облегчить бремя. Он был рожден управлять, хотя и мало находил в этом удовольствия; он говорил американскому народу то, что считал благоразумным, с непоколебимою и в то же время простою твердостью, даже с пожертвованием своей популярности, что тем более было с его стороны заслугой, что эта жертва не вознаграждалась для него радостями властвования. Слуга возникающей республики, где преобладал демократический дух, он достиг ее доверия и обеспечил ей торжество, поддерживая ее интересы против ее влечений и держась политики скромной в то же время строгой, осторожной, независимой, какая по-видимому прилична только вождю аристократического сената, поставленного во главе какого-нибудь древнего государства - успех редкий и делающий столько же чести Вашингтону, сколько и его отечеству.

Взглянем ли на судьбу государств, или на судьбу великих людей, возьмем ли монархию или республику, аристократическое общество или демократическое - везде один и тот же свет сияет из фактов; именем одних и тех же принципов, одними и теми же путями достигается окончательный успех. Революционный дух равно гибелен как для тех, кого он низвергает, так и для тех, кого поднимает на высоту. Только та политика завершает и упрочивает перевороты, которая охраняет государства.

ИСТОРИЯ КАРЛА ПЕРВОГО С ВОСШЕСТВИЯ ЕГО НА ПРЕСТОЛ ДО СМЕРТИ

КНИГА ПЕРВАЯ

Восшествие на престол Карла I. - Состояние Англии и расположение умов. - Созыв первого парламента. - В нем обнаруживается дух свободы, - Парламент распущен. - Первые опыты произвольных распоряжений со стороны правительства. - Они оказываются неудачными. - Второй парламент. - Обвинение герцога Буккингэмского. - Роспуск парламента. - Дурное управление Буккингэма. - Третий парламент. - Прошение о правах. - Отсрочка парламента. - Умерщвление герцога Буккингэмского. - Второе заседание третьего парламента. - Новый повод к общественному недовольству. - Гнев короля. - Роспуск третьего парламента.

1625―1629

27 марта 1625 года Карл 1 вступил на престол и тотчас же созвал парламент (2 апреля). Не успела собраться палата депутатов (18 июня), как человек высокой честности, считавшийся в последнее царствование в числе противников двора, сэр Бенджамин Рудьерд, встал и сделал предложение: стараться всеми мерами поддержать совершенное согласие между королем и народом. "От государя, который нами управляет, - сказал он, - мы можем ожидать всякого блага и всяких льгот для нашей страны"[71].

В самом деле вся Англия предавалась радости и надежде. И это были не те неопределенные надежды, не та безотчетная радость, какие бывают всегда заметны при наступлении новых царствований: это были надежды серьезные,[72] всеобщие и, по всем признакам, не лишенные основания. Всем известны были чистая нравственность Карла, его благочестие, деятельность, просвещение, воздержанность, нелюбовь к расточительности; он был важен, но добр; держал себя с достоинством, но без надменности; Поддерживал у себя в доме приличие и порядок; все показывало в нем друга правды, человека прямого и возвышенного; его вид, его манеры возбуждали почтительность в придворных и нравились народу, а добродетели доставляли ему уважение добрых. Англии надоели нечистые нравы, болтливое и пошлое педантство, вялая и малодушная политика Иакова I, и она ожидала себе счастия и свободы под правлением короля, которого могла наконец уважать.

Карл и народ английский не знали, до какой степени они уже были чужды друг другу; они не знали, что давно уже действуют и с каждым днем усиливаются причины, вследствие которых скоро им не будет никакой возможности понять друг друга и сойтись между собой.

Два переворота, один - видимый и явный, другой - тайный, неведомый, но не менее того действительный, совершились к этому времени: первый - в королевской власти европейских государей, второй - в состоянии общества и нравах английского народа.

Это была пора, когда королевская власть, освободившись от своих прежних врагов, почти повсюду становилась неограниченною. Во Франции, в Испании, в большей части государств Немецкой Империи она смирила феодальную аристократию и перестала защищать права общин, которые были нужны ей до сих пор для отражения других врагов. Высшее дворянство, как бы утратив даже самое чувство своего унижения, толпилось вокруг престола, чуть не гордясь блеском своего победителя. Горожане, разъединенные и робкие, наслаждались начавшимся порядком и неиспытанным до тех пор благосостоянием, хлопотали об уверении своего богатства и о просвещении, но вовсе не думали еще иметь голоса в управлении государством. Пышность дворов, быстрота администрации, обширность и правильность военных действий - все говорило о перевесе королевской власти. Наконец, успехи образования, наук, искусств, мира и внутреннего благосостояния украшали собою это торжество абсолютной монархии и внушали государям самоуверенность, а народам - любовь и удивление.

В Англии королевская власть не осталась чужда этому европейскому движению. Вместе с восшествием на престол дома Тюдоров (в 1485 году) с ней перестали враждовать эти гордые бароны, не имея сил бороться с королем поодиночке, умели когда-то составлять коалиции и таким образом поддерживать свои права, или насильно присваивать себе долю королевской власти. Эта аристократия, которая так долго сопротивлялась королям, оскудела, обеднела, унизилась вследствие собственной неумеренности, особенно же вследствие войн Алой и Белой Розы, и почти без сопротивления уступила сперва высокомерному деспотизму Генриха VIII, потом искусному правлению Елизаветы. Став главою церкви и владетелем несметных богатств, Генрих щедро разделил их между фамилиями, которые он хотел возвысить или - поддержать: так начал он превращение баронов в придворных. При Елизавете это превращение было довершено. Как женщине, ей нравился блестящий двор; как королеве, он ей был нужен для поддержания своего величия. Дворянство спешило вступать и ряды придворных, и это не возбуждало большого неудовольствия в публике: трудно было не увлечься этим столь редким случаем служить государю, любимому народом, и среди придворных празднеств и интриг искать благоволения королевы, к которой расположена была вся страна. Полезному и славному для народа правительству прощались принципы, формы, язык, часто даже обычаи неограниченной монархии; любовь народа прикрывала самоунижение придворных. Все опасности, которым могла подвергаться эта женщина, считались общественными опасностями, и безграничная преданность к ней казалась законом для дворянина, долгом - для протестанта и гражданина.

Стюарты не могли не пойти дальше по той дороге, на которую вступила королевская власть в Англии со времени воцарения Тюдоров. Иаков I был шотландец и происходил от крови Гизов; семейные воспоминания и старинные связи привлекали его к Франции; он привык искать на континенте союзников и образцов, тогда как обыкновенно английские государи видели там одних врагов. Таким образом, вскоре оказалось, что он больше Елизаветы и самого Генриха VIII проникнут теми началами, на которых основывалась тогда в Европе абсолютная монархия. Он проповедовал их с гордостью богослова и снисходительностью короля, при всяком случае прикрывая робость своих действий и ограниченность своей власти пышностью своих воззваний. Когда же приходилось ему защищать свои правительственные меры, произвольные заключения в тюрьмы, незаконные налоги защищать аргументами более прямыми и простыми, тогда Иаков ссылался на пример короля Франции или Испании: "Король Англии, - говорили его министры палате депутатов, - не хуже других, равных ему". И так сильно было даже в Англии влияние переворота, совершившегося в королевской власти континента, что противников двора этот язык приводил в смущение. Они были почти убеждены сами, что достоинство государей требует, чтобы им всем были предоставлены одни и те же права, и не знали, как согласить это необходимое равенство престолов с правами и льготами своей страны[73].

Воспитанный с детства в этих притязаниях и правилах, принц Карл еще более заразился ими, когда настало его совершеннолетие. Инфанта испанская была его невестой. Герцог Буккингэм внушил ему мысль отправиться тайно в Мадрид искать лично ее руки и сердца. Такая рыцарская мысль пленила воображение юноши. Оставалось получить согласие короли. Иаков не соглашался, выходил из себя, плакал и, наконец, уступил, не столько сыну, сколько любимцу[74]. Карл был принят в Мадриде с большими почестями[75]. Там он увидал королевскую власть во всем блеске: это была власть величественная, державная, пользовавшаяся бесконечною преданностью своих слуг и почти божеским поклонением со стороны подданных, редко встречавшая противоречие и всегда уверенная, что ей стоит только захотеть, чтобы восторжествовать над всяким противодействием. Свадьба Карла с инфантой не состоялась, но, взамен того, он женился на Генриетте-Марии, принцессе французской; его отец вне этих двух дворов не признавал никакого союза, который был бы сообразен с величием его престола[76]. Влияние этого союза на английского принца не отличалось от впечатлений, поученных им в Испании, и двор Парижа или Мадрида стад в его глазах образцом самого естественного и самого законного положения королей.

Таким образом английская монархия, по крайней мере в лице самого монарха, его советников и двора, получила тот же характер, какой имели монархии континента. Тут также во всем проявлялись признаки и действия переворота, уже совершившегося в других странах и который в самых скромных своих притязаниях если и признавал права подданных, то не иначе, как в смысле прав зависимых, в смысле уступок от щедрот монарха.

Но когда на континенте этот переворот находил в народах скорее расположение, нежели противодействие, в то время в Англии уже совершался в глубине общества переворот противоположный, который подкопал почву под ногами абсолютной монархии и приготовил ей падение среди самых ее успехов.

При воцарении Тюдоров высшая аристократия преклонилась и пала ниц перед престолом. Тогда английские общины не были в состоянии занять ее места в борьбе свободы против власти; они не осмелились даже думать о чести принимать участие в такой борьбе. В эпоху самого быстрого их возрастания, в XIV столетии, все честолюбие ограничивалось утверждением самых первоначальных прав, завоеванием некоторых гарантий, шатких и неполных. Никогда в голову не приходила им дерзкая мысль, чтобы им надлежало составлять часть верховной власти и вмешиваться в управление страны постоянным и решительным образом. Одним баронам прилично было простирать так далеко свои виды.

В XVI веке общины были истомлены и разорены так же, как и бароны, междоусобными войнами, и всего больше нуждались в порядке и спокойствии. Порядок и спокойствие доставила им королевская власть, и хотя этот порядок еще не представляет совершенства, однако ж был более обеспечен и лучше устроен, нежели когда-либо. Общины приняли благодеяние с полною благодарностью. Отделенные от своих старинных вождей, почти одинокие пред лицом престола и этих баронов, когда-то бывших их союзниками, они заговорили языком покорным, повели себя робко, и король мог думать, что с этих пор народ всегда будет покорен так же, как вельможи.

Но народ в Англии был не то, что народ континента. Это не была коалиция, кое-как составленная из горожан и поселян, медленно освобождавшихся и еще не совсем успевших выйти из-под гнета своего старинного рабства: в английские общины, начиная с XIV века, вошла самая многочисленная часть феодальной аристократии - все эти мелкопоместные владельцы, не имевшие достаточного влияния и, по крайней бедности, не могшие разделять с баронами верховную власть, но гордые одинаковым с ними происхождением и долгое время пользовавшиеся одинаковыми правами. Становясь вождями народа, они не раз давали ему силы и, главное, смелости, к которой не способны были бы горожане, оставаясь одни. Долговременные бедствия междоусобий ослабили и унизили их так же, как и горожан; но, при наступлении мира им немного было нужно, чтобы снова возвратить утраченные значение и гордость. Высшая аристократия стремилась к двору, чтобы поправить свои расстроенные дела, и получала от него заемное величие, соблазнительное, но непрочное, которое не могло возвратить прежнего благосостояния, а только отделяло ее от народа все больше и больше, между тем, как простые дворяне, владельцы свободных земель, горожане, единственно занятые эксплуатированием своих земель и капиталов, богатели имуществом и кредитом, с каждым днем теснее соединялись между собою, распространяли на целый народ свое влияние и незаметно, без политических видов, почти сами того не зная, овладевали всеми общественными силами, истинным источником власти.

В городах быстро развивались торговля и промышленность: Лондон приобрел несметные богатства; король, придворные, почти все вельможи королевства, по-прежнему надменные, но постоянно нуждавшиеся, стали его должниками. Купеческий флот, питомец королевского, повсюду разослал свои многочисленные корабли; матросы разделяли интересы и виды негоциантов.

В селах дела шли тем же порядком. Поместья мельчали. Феодальными законами запрещены были продажа и дробление поместий. Генрих VIII отчасти уничтожил это новым статутом. Высшее дворянство приняло этот статут как благодеяние и спешило им воспользоваться. Оно стало отчуждать равным образом обширные поместья, розданные Генрихом VIII. Король покровительствовал этому отчуждению, чтоб увеличить число землевладельцев между духовенством, а придворные принуждены были прибегать к продаже своих земель, потому что никаких злоупотреблений не хватало на их нужды. Наконец и Елизавета продавала много земель, принадлежавших короне, желая избавиться от необходимости просить пособий, всегда отяготительных даже для власти, которая требует их. Почти все эти земли были покупаемы дворянами, жившими у себя в поместьях, вольными землевладельцами, которые сами обрабатывали свою землю, горожанами, не желавшими продолжать свои обыкновение занятия. Труд или экономии давали им возможность платить деньги за то, чего не могли сберечь король и придворные[77]. Земледелие процветало; графства и города наполнялись богатым, деятельным, независимым населением. В его руки переходила большая часть народного капитала, и этот переход был так быстр, что в 1628 году, при открытии парламента, палата депутатов оказалась втрое богаче палаты перов[78].

По мере того, как совершался переворот, самоуправство власти начинало тревожить общины. Чем больше было благ, тем нужнее становились гарантии. В умах народа начинало оживать воспоминание о старинных льготах, об усилиях, которыми была завоевана Великая Хартия, о началах, которые она утвердила. Двор отзывался с презрением об этих старых временах, как временах грубости и варварства, народ начинал уважать и любить их, как времена гордой свободы. Славные завоевания, сделанные в старину народом, не приносили ему уже никакой пользы; однако ж потеряно было не все. Парламент не переставал собираться; напротив, найдя в нем покорность, короли еще чаще стали употреблять его как орудие своей власти. При Генрихе VIII, при Марии, при Елизавете присяжные суды показывали уступчивость, доходили даже до раболепства; но все же они существовали. У городов сохранились свои хартии, у корпораций - свои льготы. Общины не обнаруживали противодействия, но давно уже владели всеми средствами противодействия: им недоставало не учреждений, а только силы и воли пользоваться ими. Силу возвратил им тот переворот, который в такой степени подвинул их материальное величие. Воля ждала только другого переворота, который бы дал им и нравственное величие, подстрекнул их честолюбие, возвысил их идеи, превратил для них противодействие в обязанность, господство - в необходимость. Это дело сделала религиозная реформа.

Реформа была провозглашена в Англии деспотом и началась тиранией. При самом рождении она преследовала И друзей, и врагов. Одной рукой Генрих VIII воздвигал эшафоты для католиков, другой - костры для протестантов, не соглашавшихся признать символ и одобрить правление, которое получала от него новая церковь.

Таким образом, с самого начала явились две реформы: реформа короля и реформа народа. Одна из них, робкая, уклончивая, более связанная с мирскими выгодами нежели с религиозными убеждениями, сама пугалась того движения, которое произвело ее, и силилась занять у католицизма все, что можно было сохранить из этого вероисповедания, отрешившись от него; другая реформа - самопроизвольная, пылкая - презирала земные расчеты и поддерживала свои начала в самых крайних их следствиях; словом, это была настоящая моральная революция, предпринятая во имя веры и с полным энтузиазмом веры.

В правление королевы Марии эти две реформы еще были соединены между собою общими бедствиями, а с восшествием на престол Елизаветы - общею радостью. Скоро они должны были разделиться и вступить в борьбу. Но положение их было таково, что их борьба неизбежно должна была подействовать и на политический порядок. Отделившись от главы вселенской церкви, англиканская церковь потеряла всю собственную силу и поставила свои права и власть в исключительную зависимость от власти и прав главы государства. Итак, она становилась на стороне гражданского деспотизма и вынуждена была исповедовать его начала, чтоб поддержать законность своего происхождения и служить его интересам, чтоб спасти свои собственные. Нонконформисты, напротив, нападая на своих религиозных противников, видели себя вынужденными нападать также и на светского владыку. Чтоб достигнуть церковной реформы, они должны были отстаивать права гражданина. Король сделал себя наследником папы. Англиканское духовенство, наследовавшее духовенству католическому, действовало не иначе, как во имя короля.

Эта опасная неизбежность двойственной борьбы с церковью и государем, одновременной реформы религии и государства, сначала испугала нонконформистов. Папство и все то, что на него походило, было незаконно в их глазах; королевская власть, даже деспотическая, еще не представлялась им незаконною. Генрих VII начал реформу; Елизавета спасла ее.

Между тем реформа была неизбежна. Потребность разбора и сопротивления в деле веры и правления распространилась в особенности между мелкими дворянами, свободными землевладельцами, горожанами, народом, ибо тут кипела религиозная реформа с особенной силой. Двор и часть среднего дворянства не столько заняты были своими религиозными верованиями; они довольствовались нововведениями Генриха VIII или его преемников и поддерживали англиканскую церковь - кто из убеждения, кто из равнодушия, кто из расчета, кто из уважения к присяге. Общины, более чуждые интересам власти и в то же время более терпевшие от ее злоупотреблений, в сношениях своих с монархом изменили и формы, и мысль. Со дня на день их робость исчезала, честолюбие росло. Горожанин, вольный землевладелец, даже крестьянин стали простирать свои виды выше своего состояния.

Разговоры долгое время велись втайне и не смели заходить слишком далеко; но они развязывали умы и внушали им непривычную смелость. Сама Елизавета, любимая и уважаемая народом, почувствовала на себе действие этого нового расположения умов[79] и грубо отталкивала его, однако ж так, чтоб не подвергнуться явной опасности. Гораздо хуже было при Иакове I. Это был государь слабый, заслуживший презрение, но тем не менее желавший казаться деспотом. Догматически выставляя свои бессильные притязания, он вызывал новые дерзости, которых подавить, однако ж, не умел. Мысль граждан приняла более свободный полет: ничто уже не останавливало ее. Спесь потеряла не только силу, но даже и блеск при дворе и на престоле. Бесчестная продажность возбуждала в серьезных людях глубокое отвращение, и никакой сан уже не спасал от оскорблений со стороны народа. Скоро оппозиции заговорила высокомерным тоном власти и обнаружила даже больше спокойной самоуверенности. И это не была оппозиция великолепных баронов, заседавших в палате перов, а оппозиция нижней палаты, решившейся занять в государстве место и завладеть правительственным влиянием, которое никогда ей не принадлежало. Ее равнодушие к напыщенным угрозам государя, ее гордый, хотя и почтительный язык показал, что все переменилось, что теперь она мыслила уже не по-прежнему, хотела действовать властно, и тайное предчувствие этой моральной революции было уже так распространено, что в 1621 году, ожидая прибытия комитета от палаты, имевшего представить королю строгие замечания, Иаков сказал с иронией, наверное, не подозревая всей ее глубины: "Приготовить двенадцать кресел: я буду принимать двенадцать королей"[80].

В самом деле, когда Карл созвал парламент, это было похоже на сенат королей, созванный неограниченным монархом у своего престола. Государь, а тем менее народ, еще не успели разобрать начал и измерить объема своих требований: они сближались, искренно желая и надеясь сойтись между собою; но на самом деле между ними уже совершилось полное разъединение, ибо и тот, и другой считал себя верховной властью.

Как только заседание было открыто, нижняя палата начала перебирать все части правления: дела внешние и внутренние, переговоры, союзы, употребление прошедших и будущих налогов, состояние религии, усмирение папистов[81] обо всем этом она считала себя в праве рассуждать. Она жаловалась на королевский флот, плохо покровительствующий английской торговле[82], на доктора Монтега, королевского духовника, защищавшего римскую церковь и проповедовавшего слепое повиновение[83]. Она ожидала только от короля удовлетворения всех своих требований, но показывала твердую решимость вступаться во все своими комитетами и петициями и обо всем выражать свое мнение.

Упреки не относились собственно к правлению Карла Оно только что начиналось. Однако ж такое обширное и такое горячее разбирательство государственных дел казалось ему уже нарушением его прав; свобода речей оскорбляла его. Эдуард Кларк, принадлежавший к партии двора, упрекнул в этом палату. Он заметил, что "были употреблены слова неприличные и оскорбительные'. Всеобщий крик потребовал от него объяснений. Он стоял на своем, и его едва не приговорили к изгнанию из палаты[84].

Действительно, речи были смелы, при всей скромности выражений: "Мы не просим у короля удаления дурных советников, как это сделал парламент при его предшественниках, Генрихе V и Генрихе VI; мы не желаем вмешиваться в выборы, как это было при Эдуарде II и Ричарде II, при Генрихе IV и Генрихе VI; мы не желаем, чтоб те, кого выберет король, были обязаны присягать перед парламентом, как это делалось при Эдуарде I, Эдуарде II и Ричарде II; чтоб парламент заблаговременно предписывал им образ действий, которому они должны следовать, как он это считал обязанностью делать при Генрихе III и Генрихе IV; ни даже того, чтоб его величество дал обещание, как Генрих III, делать все с согласия верховного народного совета и ничего без его приговора; мы только высказываем, как верноподданные, наши скромные желания. Мы желаем только того, чтоб король, так как он окружил себя советниками мудрыми, благочестивыми и почтенными, исцелил, при их помощи, бедствия государства и никогда не руководился какими-либо личными мнениями, или советами людей неопытных". Гак говорил сэр Роберт Коттон, знаменитый ученый, умеренный оратор. Палата, протестуя вместе с ним против подражания старинным дерзостям парламента, радовалась, однако ж, что он напомнил их.

Король начинал сердиться, однако не обнаружил этого. Такой язык, хотя и неприятный, еще не казался ему опасным. Притом же, ему нужны были субсидии. Последний парламент пламенно желал войны с Испанией: теперешний не мог отказаться поддержать ее. Карл настаивал, чтоб ему немедленно даны были на это средства и обещался удовлетворить справедливым жалобам.

Но палата уже не верила обещаниям, хотя этот король еще не успел подать ни одного повода к недоверию и хотя она уважала его. Карл думал, что ему нечего было бояться, потому что он не сделал никакого зла; народ думал, что надобно было искоренить все прежнее зло, чтоб не бояться в будущем. Сначала представители общин предложили королю только слабое пособие, а таможенный сбор хотели оставить за ним лишь на один год. Этот последний приговор показался оскорбительным, и верхняя палата не согласилась утвердить его. Стало быть, королю не верят, говорил двор, как верили его предшественникам, которым постоянно предоставлялись таможенные сборы на все продолжение их царствования; а между тем он с такою редкою откровенностью изложил состояние финансов королевства; он не отказался представить ни одного документа, ни одного объяснения: крайняя необходимость налога была очевидна. Неблагоразумно было бы, думали лорды, раздражать так скоро без всякой причины молодого государя, который показывает такое расположение жить в ладу с парламентом.

Нижняя палата не говорила, что она не хочет дать более достаточных субсидий, но продолжала рассматривать народные жалобы, твердо решившись достигнуть наперед их удовлетворения, хотя и не выражала этого гласно. Король пришел в негодование, что ему осмеливаются таким образом предписывать законы и воображают, что он уступит силе или не сумеет управлять. Это значило посягать на верховную власть, которая принадлежит только ему одному и ни в каком случае не должна терпеть ущерба. Парламент был распущен (12 авг. 1625 г.).

Таким образом, несмотря на взаимное расположение друг к другу, государь и народ сошлись только затем, чтоб прийти в столкновение. Ни тот, ни другой не почувствовал себя слабым или виновным; они расстались оба с равною уверенностью в законности своих требований, с равной решимостью стоять за них. Общины объявили, что они преданы королю, но не отступятся от своих прав. Король сказал, что он уважает права своих подданных, но сумеет управлять и один.

Он тотчас же решился привести в исполнение эту угрозу. Приказами, отправленными от его тайного совета к лордам-наместникам графств, предписывалось им собрать в виде займа ту сумму, которая нужна была королю. Им вменено было в обязанность обратиться к богатым гражданам и донести о тех, кто откажется дать взаймы или будет медлить. Король еще рассчитывал на любовь и на страх. В то же время флот выступил в море, чтоб предпринять экспедицию против Кадикса, которого гавань была наполнена богато нагруженными кораблями. Чтоб дать в то же время какое-нибудь удовлетворение народ, духовенству приказано было вести процесс против папистов. Они не могли отлучаться дальше пяти миль от своих жилищ без особого позволения; им предписано было вызвать в Англию своих детей, воспитывавшихся в континентальных странах; запрещено было носить оружие. Общины требовали себе прав: их потешили, давши им некоторую возможность поучить своих врагов.

Они не удовлетворились этой жалкой уступкой; притом, самое преследование папистов было двусмысленно и подозрительно. Король освобождал их за деньги или прощал тайно. Заем принес казне мало денег; экспедиция в Кадикс была неудачна. Публика приписала эту неудачу неискусству адмирала и пьянству солдат. Обвиняли правительство, что оно не умеет ни выбирать генералов, ни смотреть за поведением солдат. Не прошло шести месяцев, как уже второй парламент был признан необходимым (6 февр. 1626 г.). Раздражение еще неглубоко проникло в Душу молодого короля, и его деспотизм был вместе и доверчив, и робок. Он думал, что общины будут рады собраться опять так скоро, быть может, даже надеялся, что твердость, которую он показал им, вызовет с их стороны больше уступчивости. Наконец им приняты были меры, чтоб самых популярных ораторов не допустить в парламент. Граф Бристоль, лютый враг герцога Буккингэмского, не получил приглашения. Эдуард Кок, Роберт Филипс, Томас Уэнтворт, Фрэнсиз Сеймур и др.[85] не могли быть выбраны, потому что их назначили шерифами в их графствах. Думали, что за их отсутствием палата депутатов будет покорнее, потому что народ любит короля, и только какая-нибудь горсть недовольных вводит его в заблуждение.

Но палата думала, с своей стороны, что короля вводят в заблуждение и что достаточно вырвать его из рук временщика, чтоб возвратить народу. Первый парламент, затрудняя субсидии, хотел только заставить престол удовлетворить общественным жалобам; теперешний - решился поразить у трона виновника всех этих жалоб. Герцог Буккингэм был обвинен (21 февраля 1626).

Это был один из тех людей, которые, кажется, родятся для того, чтоб блистать при дворах и не нравиться народу, Красавец собой, гордый, пышный, до дерзости легкомысленный, искренний и горячий в дружбе, открытый и надменный во вражде, равно не способный ни к добродетели, ни к притворству, он управлял государством без государственных соображений, не заботился ни об интересах народа, ни даже об интересах власти, ни о чем не думал, кроме собственного величия и удовольствия властвовать рядом с королем. Была минута, когда ему захотелось сделаться популярным, и он достиг этого: разрыв брака Карла с инфантой был его делом. Но эта популярность была для него только средством пользоваться по произволу расположением короля. Он потерял ее и едва обратил на это внимание, гордясь тем, что сохранил над Карлом ту же власть, какую имел над Иаковом I. Его честолюбие не оправдывалось никакими дарованиями. Единственною целью его интриг были мелкие страсти. Чтоб соблазнить женщину, погубить соперника, он безрассудно жертвовал то королем, то народом. Народу, который с каждым днем становился зрелее, власть такого человека казалась не только бедствием, но даже оскорблением, и герцог продолжал забирать высшие должности в государстве[86], оставаясь, даже в глазах толпы, не больше, как бесславным выходцем, дерзким и бездарным временщиком.

Нападение со стороны палаты было сильно: так как трудно было уличить Буккингэма в преступлениях по закону, то палата постановила, что одной общественной молвы достаточно, чтоб предать его суду, и приняла все обвинительные пункты, на которые указывала общественная молва[87]. Герцог опроверг их, большую часть, по крайней мере, с успехом, но без пользы. Палате нужно было преобразование дурного правления: Буккингэм не делался менее опасен оттого, что его нельзя было обвинить в воровстве, убийстве или измене. Смелость палаты ободрила врагов двора. Граф Бристоль подал жалобу, что его не пригласили в парламент[88]. Буккингэм, который боялся его, хотел держать его в отдалении. Палата пэров признала жалобу графа справедливою, и Карл послал к нему пригласительное письмо, но вместе с приказанием не выезжать из своих поместий. Граф снова обратился к палате и просил ее решить, требуют ли права всех пэров королевства, чтоб он заседал в парламенте лично. Король тотчас приказал обвинить его в оскорблении величества[89]. Бристоль, в свою очередь, обвинил Буккингэма[90], чтоб защитить себя, и таким образом временщик короля подвергся в одно и то же время преследованиям от представителей народа и от старого придворного.

Все это слишком затрагивало власть короля и слишком оскорбляло его гордость. Буккингэма не уличили ни в каком преступлении: стало быть, в нем нападают на королевского министра и на друга короля. Карл сказал палате: "Я должен объявить вам, что не потерплю, чтоб вы преследовали кого бы то ни было из моих слуг, тем менее тех, которые поставлены так высоко и так близко ко мне. Бывало, спрашивали: что мы сделаем для человека, которого почтил король? Теперь есть люди, которые ломают себе голову, придумывая, что бы сделать против человека, которого королю угодно было почтить. Я желаю, чтоб вы занялись делом о моих субсидиях. Если нет, тем хуже будет для вас самих. И если из этого выйдет какое-нибудь несчастие, я почувствую его конечно после всех"[91]. В то же время он запретил судьям отвечать на вопросы, предложенные верхней палатой по делу графа Бристоля, боясь, что их ответ будет в его пользу[92].

Судьи молчали; но палата не остановилась. Восьмеро из ее членов назначены были поддерживать преследование против Буккингэма, соединившись с верхней палатой[93]. Когда конференция кончилась, двоих из комиссаров, Додлея Диггза и Джона Эллиота, король велел посадить в Тауэр за дерзкие речи[94]. Раздраженная палата объявила, что она ничем не станет заниматься, если им не возвратят свободы. Напрасно друзья двора пугали палату участью, которая грозит самому парламенту[95]: угроза была принята за оскорбление, и им пришлось извиняться, что они внушили королю мысль, будто он может управлять один, подобно государям континента. Диггз и Эллиот были выпущены из Тауэра[96].

Палата перов, с своей стороны, потребовала освобождения лорда Арунделя, арестованного по приказанию короля в продолжение заседания, и Карл уступил и тут[97].

Ему надоело терпеть, поражения от противников, которых он сам созвал и которых мог во всякое время рассеять. Временщик его не давал ему покоя. Уступки, которые он пытался делать, принимались с восторгом, но не вели ни к чему. Наконец до сведения его дошло, что палата депутатов готовит генеральную ремонстрацию, и Карл решился выйти из положения, которое унижало его в собственных глазах и в глазах Европы. Разнесся слух, что парламент скоро будет распущен, Верхняя палата, начинавшая заискивать у народа, поспешила представить королю адрес об отмене этого намерения, и все пэры вызывались сопровождать депутацию, на которую возложено было представить ему этот адрес, "Ни минуты отсрочки!" - закричал Карл. Тотчас же роспуск парламента был объявлен (15 июня 1626 г.). В декларации от имени короля изложены были причины этого решения. Проект ремонстрации нижней палаты был сожжен на площади, и все, у кого были экземпляры, получили приказание сжечь их[98]. Лорд Арундель был арестован в своем доме, лорд Бристоль посажен в Тауэр[99]; герцог Буккингэм вздохнул свободнее, и Карл почувствовал себя королем.

Радость его была так же непродолжительна, как недальновидны были его расчеты: и у абсолютной власти бывают свои нужды. Завязавши разорительную войну с Испанией и Австрией, Карл не располагал достаточной армией, которую мог бы употребить в одно и то же время и против неприятелей и против подданных. Его сухопутные войска, малочисленные и худо обученные, стоили ему очень дорого. Между моряками господствовал пуританизм; на милицию он не решался положиться, ибо на нее гораздо больше имели влияние горожане или дворяне графств, нежели король. Он устранил противников, но не избавился от затруднений и препятствий. Между тем безумная гордость Буккингэма подала повод новым затруднениям. Желая отмстить кардиналу Ришелье, не допускавшему его воротиться в Париж, чтоб добиваться дерзких успехов около Анны Австрийской, он уговорил своего государя начать войну с Францией. Предлогом послужили интересы протестантизма: надобно было спасти осажденную Ла-Рошель и предупредить разорение французских реформатов. Надеялись, что из-за этого дела парод станет вооружаться с восторгом, или по крайней мере, позволить себя насиловать.

Назначен был всеобщий займ, равный сумме тех субсидий, которые были обещаны, но не утверждены парламентом. Комиссарам вменено было в обязанность спрашивать у несогласных, почему они отказываются, узнавать, кто их подговаривает, с какими именно речами и с какими намерениями. Это было в одно и то же время вымогательство имущества и выпытывание мнений. Полки проходили через графства или располагались в них постоем, на тягость жителям. Обитатели портов и приморских округов получили приказание выставить на свой счет вооруженные суда с экипажем - первый опыт корабельного налога. У Лондона потребовали двадцать кораблей: город отвечал, что королева Елизавета для отражения непобедимой армады Филиппа Второго не требовала так много; ему возразили, что "прошедшие времена подают пример повиновения, а не противоречий"[100]. Чтобы оправдать подобный язык, приказано было проповедовать во всех церквах учение о слепом повиновении. Прелат, любимый народом, архиепископ кентерберийский, Джордж Аббот, не хотел дозволить в своем округе продажу таких проповедей, он был отрешен от должности и сослан.

Расчет на страсти народа был слишком неверен: народ не согласился отречься от свободы ради веры. Притом, он не доверял искренности этого нового рвения к вере. Не трогай его свободы, созови парламент: тогда он дал бы реформаторам континента более твердое подкрепление. Многие из граждан отказались содействовать займу. Одни, неизвестные и слабые, были насильно завербованы во флот или в армию; другие брошены в тюрьмы или получили отдаленные назначения, от которых не могли отказаться. Неудовольствие не ограничилось одним ропотом, хотя и не разразилось в мятеж. Пятеро дворян, задержанных по приказанию тайного совета, потребовали, чтоб королевский суд выпустил их на поруки, на что имел право каждый англичанин. Властелюбивый король и раздраженная нация торопили решение дела[101]. Король требовал от судей, чтоб они поставили за правило, что лицо, арестованное по его приказанию, не может быть взято на поруки; народ хотел знать, неужели для защитников его прав потеряна всякая гарантия. Суд отверг их просьбу и отослал их назад в тюрьму, однако ж не постановил общего правила, какого желал король[102]. Уже магистраты, пораженные двояким страхом, не смели действовать ни в духе рабской покорности, ни в духе справедливости, чтоб не накликать беды, отказывались служить деспотизму, но не поддерживали и свободы.

Ревностно заботясь об охранении всякого права, народ взял под свое покровительство даже тех солдат, которые служили орудием деспотизму. Со всех сторон жаловались на их неистовства. Чтоб остановить их, введен был в силу закон, действующий обыкновенно тогда, когда страна объявляется в военном положении. Такое самовластное распоряжение короля без участия парламента не понравилось: находили неприличным, чтоб англичанин был лишен защиты закона, будь он солдат или не солдат, служил он орудием защиты или орудием угнетения своих сограждан.

Среди этого раздражения, все еще бессильного, но более и более принимавшего угрожающий характер, получено было известие, что экспедиция, отправленная на помощь Ла-Рошели под личным начальством Буккингэма, была неудачна[103]. Причиной неудачи была неопытность генерала: он не сумел ни овладеть островом Ре, ни ретироваться без потери лучших своих офицеров и солдат. Давно уже Англия не платила так дорого за такой позор[104]. В городах, селах множество семейств, любимых и уважаемых народом, носили траур. Негодование было всеобщее. Земледелец оставлял свое поле, ремесленник - свою мастерскую, и шел узнать, не потерял ли его патрон, дворянин или горожанин, брата или сына; на возвратном пути он рассказывал соседям про бедствия, о которых наслушался, про страдания, каких насмотрелся, проклинал Буккингэма и винил короля. Новые потери еще более раздражили умы: неприятельский флот начал беспокоить и задерживать английскую торговлю: корабли стояли в портах; матросы праздно толковали о неудачах королевского флота и о причинах их собственного бездействия. Мелкое дворянство, горожане, народ теснее и теснее соединялись в общем негодовании.

Несмотря на свою надменность, Буккингэм, по возвращении в Англию, почувствовал тяжесть общественной ненависти и необходимость избавиться от нее. Притом надобно было найти какие-нибудь средства, чтоб выйти из затруднения. Все, что могла или умела сделать тирания, было исчерпано. Позвали в королевский совет сэра Роберта Коттона, как самого кроткого из людей, пользовавшихся популярностью. Он говорил умно и откровенно, настойчиво указывал на справедливые жалобы нации, на необходимость удовлетворить им, чтоб получить ее помощь, и напоминал слова, сказанные лордом Борлеем королеве Елизавете: "Овладейте их сердцами - кошельки и руки будут ваши"[105]. Он подал мысль созвать новый парламент. Положено было, что в совете, на котором это будет официально объявлено, предложение сделает герцог Буккингэм, чтоб примириться с публикой. Король согласился на мнение сэра Роберта.

Тотчас же темницы отворились. Неожиданно вышли из них люди, заключенные за сопротивление деспотизму[106]. Вчера их оскорбляли, сегодня они были всемогущи. С восторгом приняла их публика; двадцать семь человек были выбраны[107]. Парламент собрался (17 марта 1628 г.).

"Господа! - сказал король, открывая заседание, - отныне пусть каждый действует по совести. Если 6 случилось (от чего, Боже, сохрани!), что вы, презрев свои обязанности, усомнились бы доставить мне то, чего требуют теперь нужды нашего государства, моя обязанность повелевает мне принять другие меры, которые Бог вручил мне, чтоб спасти то, что могло бы погибнуть от безумия немногих. Не примите этого за угрозу: я не унижусь до того, чтоб грозить кому-либо, кроме равных мне; это только предостережение, которое вам дает тот, кому природа и долг вверили попечение о вашем благе и счастии. Он надеется, что ваше нынешнее поведение позволит ему одобрить ваши прежние советы; и что я, в благодарность за это, приму на себя обязательства, которые дадут мне случай часто созывать вас[108].

Хранитель печати прибавил после короля: "Его величество счел долгом обратиться к парламенту для собрания субсидий, не как к единственному средству, но как к наиболее приличному, не потому, чтоб у него не было других средств, но потому, что это средство более согласуется с его благими намерениями и с желанием его подданных. Если оно будет безуспешно, необходимость и меч врага заставят нас принять другие меры. Не забывайте предостережения его величества... я вам повторяю, не забывайте![109]

Таким образом Карл хотел своими речами замаскировать свое положение. Являясь надменным просителем, падая под тяжестью неудач и ошибок, он в то же время грозился этим независимым величеством, абсолютным, стоящим выше всяких ошибок и неудач. Он до такой степени был ослеплен им, что ему и в голову не приходило, чтоб мог кто-нибудь посягнуть на него. Он был высокомерен от души. Ему казалось, что честь и сан обязывают его сохранять права и тон деспотизма, требуя помощи у свободы.

Нижняя палата не смутилась от этих угроз: ее занимала мысль не менее гордая, не менее непреклонная. Она решилась торжественно провозгласить свои права и принудить власть признать их основными, независимыми; наконец, она не хотела уже терпеть, чтобы право выдавалось за милость, злоупотребление - за право. В вождях и в ратниках для этого великого дела не было недостатка. Весь народ толпился вокруг парламента. Внутри его люди искусные и смелые руководили его советами: сэр Эдуард Кок, честь магистратуры, столько же знаменитый своею твердостью, как и опытностью[110]; сэр Томас Уэнтворт, впоследствии лорд Страффорд[111], пылкий, красноречивый, рожденный повелевать, по-видимому, ограничивший все свое честолюбие удивлением народа: Дензиль Голлиз[112], младший, сын лорда Клера, товарищ детства Карла, но искренний друг свободы и из гордости не могший служить при каком-нибудь временщике; Пим, ученый юрисконсульт, в особенности знакомый со всеми правами и обычаями парламента[113], ум холодный и смелый, способный благоразумно руководить народными страстями - и множество других, которым неведомое будущее готовило чрезвычайно различную судьбу и даже противоположные дороги, но которые теперь все были соединены одинаковыми началами и желаниями. Двор мог противопоставить этой страшной коалиции только силу привычек, капризную дерзость Буккингэма да упрямую надменность короля.

Первые сношения государя с парламентом были довольно мирны. При всех своих угрозах, Карл чувствовал, что надобно уступить, а палата, решившаяся возвратить себе все свои права, также имела твердое намерение показать с своей стороны преданность, Карл не обижался свободою речей, а речи были свободны и в то же время законны. "Умоляю палату, - говорил Бенджамин Рудьерд[114] , - тщательно избегать всякого повода к пустым прениям. Сердца королей и сан их высоки; им прилично уступать тогда, когда им, в свою очередь, уступают. Откроем королю возможность, чтобы он воротился к нам как бы сам собою: я убежден, что он нетерпеливо ожидает только случая. Употребим все усилия, чтоб расположить короля в нашу пользу, и получим все, чего только можем желать". Не все умы были наполнены такими миролюбивыми мыслями; другие, не столь мягкие, не видели беды в новом разрыве. Однако ж все показали себя воодушевленными одним желанием, и палата, ведя рассмотрение жалоб народных рядом с нуждами престола, предложила единодушно, после пятнадцати дневных заседаний (4 апреля 1628), значительные субсидии, впрочем, не обращая этого предложения тотчас же в загон.

Радость короля была чрезмерна. Он немедленно созвал большой совет (6 апреля 1628) и, уведомляя его о предложении палаты, сказал: "когда я вступил на престол, я любил парламент; потом как-то они мне надоели; теперь я опять возвращаюсь к прежнему. Я их люблю и очень буду рад совещаться как можно чаще с моим народом: этот день дает мне в христианском мире такой кредит, какого я не получил бы, выигравши множество сражений". Такой же восторг обнаружился в совете. Буккингэм счел нужным так же громко выразить свою радость, как и Карл. Он поздравил короля с таким счастливым окончанием несогласий. "Это важнее, чем субсидии, - сказал он, - это целый родник субсидий, который вы открыли в сердце ваших подданных. Позвольте мне, ваше величество, присоединить несколько слов. Признаюсь, долго жизнь моя была печальна; сон не приносил мне покоя, богатство не радовало меня: так горько было мне слыть за человека, который ссорит короля с народом и народ с королем! Отныне будет ясно, что только предубежденные умы хотели выдать меня за какого-то злого духа, вечно становящегося между государем и его верными подданными. Пользуясь милостями вашего величества, я постараюсь показать, что я благодетельный гений, беспрестанно думающий только о том, чтобы оказывать всем услуги - услуги мирные"[115].

Государственный секретарь Кук объявил палате об удовольствии короля и о благоволении, которое он во всех делах готов оказывать парламенту[116]. Палата радовалась. Но Кук имел неосторожность и низость упомянуть также о Буккингэме и о речи, которую он произнес в совете. Этим палата оскорбилась. Сэр Эллиот сказал: "Ужели же есть человек, какого бы то ни было сана, который бы дерзнул думать, что его благоволение и его слова нужны нам для исполнения наших обязанностей относительно его величества? Или полагают, что кто бы то ни было может внушить его величеству больше расположения к нам, чем сколько он сам захочет показать? Не думаю. Я готов хвалить, даже благодарить всякого, кто употребляет свое значение и силу для блага общественного; но такие притязания противны обычаям наших предков и нашей чести. Я не могу слышать об них без удивления, не могу пропустить их без порицания. Желаю, чтоб подобное вмешательство не повторялось более. Будем служить королю. Надеюсь, мы можем сами, сделаться ему полезными и не нуждаемся ни в какой посторонней помощи для приобретения любви его"[117].

Эта весьма законная гордость показалась Карлу дерзостью, а Буккингэму - верным признаком новых опасностей. Однако ж ни тот, ни другой не дали ничего заметить, и палата продолжала свои работы.

Она вошла в сношение с верхней палатой, чтоб общими силами определить истинные права граждан и требовать от короля нового и торжественного их подтверждения[118]. Узнавши о намерениях депутатов, Карл был сильно встревожен. Он велел напомнить палате, чтоб она поспешила за: мяться окончательным постановлением о субсидиях; а министр его прибавил: "К прискорбию своему, я должен вам сказать, что до сведения его величества дошло, будто бы вы хотите действовать не только против злоупотреблений власти, но даже против самой власти. Это слишком затрагивает короля, а также и нас, пользующихся его высоким благоволением. Будем говорить королю о злоупотреблениях, которые могли вкрасться в исполнение его воли - он нас выслушает охотно, - но не будем посягать на пределы его власти: он готов исправить ее уклонения, но на захочет обрезывать ее прав."[119]

Палата пэров, из раболепства или из робости, предложила, с своей стороны, нижней палате, чтобы она удовольствовалась получением декларации, в которой бы сказано было, что Великая Хартия находится в полном действии вместе со всеми статутами, ее подтверждающими, что льготы английского народа сохраняются по-прежнему, и что король будет пользоваться правами, предоставленными верховной власти, единственно для блага своих подданных[120].

Король созвал обе палаты в торжественное заседание, объявил им, что Великую Хартию он почитает неприкосновенною, древние статуты ненарушимыми, а насчет охранения своих прав пригласил их положиться на его королевское слово, прибавляя, что в нем они найдут гораздо больше обеспечения, Нежели во всяком новом законе[121].

Это не испугало и не обмануло палаты. Злоупотребления, которые были еще в свежей памяти, несмотря на противопоставленную им силу, перешли пределы, предусмотренные прежними законами; нужны были новые гарантии, ясные, огражденные санкцией всего парламента. Возобновлять эти неопределенные обещания, столько раз нарушенные, эти давно забытые статуты, было все равно, что ничего. Не распространяясь в словах, не переходя границ почтительности, но сохраняя в то же время твердость непоколебимую, палата составила знаменитый билль, известный под именем "Прошения о правах", приняла его и передала верхней палате для получения также ее согласия (8 мая 1628).

Пэры ничего не могли сказать против этого билля, освящавшего всеми признанные права или уничтожавшего злоупотребления, которыми все были недовольны. Однако ж король настаивал, чтоб положились на одно его слово, предлагать подтвердить новым биллем Великую Хартию и древние статуты, слал к пэрам совет за советом, к депутатам - послание за посланием. Он был сильно раздражен, но хранил благоразумие и умеренность в речах и только высказывал твердую решимость не допускать ни малейшего ограничения своих прав, но и не употреблять их никогда во зло.

Пэры находились в сильном затруднении, как обеспечить права народа, не отнимая неограниченной власти у короля - ибо таков был вопрос. Попробовали смягчить билль; его приняли с следующим прибавлением: "Мы подносим вашему величеству это всенижайшее прошение с тем, чтоб обеспечить наши собственные права, но в то же время с подобающим уважением к полной неприкосновенности верховной власти, которою облечено ваше величество для покровительства, безопасности и счастия ваших подданных"[122].

Когда билль, смягченный этим прибавлением, возвратился в нижнюю палату, М. Альфорд сказал: Откроем наши протоколы и посмотрим, что в них заключается. Что такое верховная власть? По Бодену, это власть, свободная от всяких условий. Следовательно, мы будем признавать две власти: одну - законную, другую - королевскую. Дадим королю то, что дает ему закон, и больше ничего." "Я не в состоянии, - сказал М.Пим, - говорить об этом вопросе, ибо не знаю, в чем он состоит. Наше прошение ссылается на законы Англии. Здесь дело идет о власти, отличной от власти законов: где она? Ее нет нигде - ни в Великой Хартии, ни в каком-либо статуте: где ж нам ее взять, чтобы дать?". "Если мы примем это смягчение билля, -сказал сэр Томас Уэнтворт, - мы оставим дела в гораздо худшем положении, нежели в каком их нашли; мы запишем в число законов эту верховную власть, которой никогда не знали наши законы"[123].

Палата держалась крепко; публика была в нетерпеливом ожидании. Пэры, по слабости своей не смевшие громко требовать свободы, были столько же слабы и для того, чтоб согласиться безвозвратно на тиранию. Они взяли назад свое прибавление. Из уважения к ним, на место ее была поставлена какая-то незначительная фраза, и "Прошение о правах", принятое обеими палатами, было торжественно представлено королю, который был наконец побежден и обещался принять его (28 мая 1628).

Ответ его был неопределенный, уклончивый[124]; он не подписал билля и сказал единственно то, чем палата не хотела довольствоваться.

Победа ускользала из рук депутатов. Возвратившись в свою залу, они снова начали работать[125]. Сэр Джон Эллиот энергически исчислил все жалобы нации. Экзекутору приказано было стоять у дверей и не выпускать никого из членов, под страхом тюремного заключения. Решено было представить королю порицание от лица всей палаты. Составление этого акта было возложено на комитет субсидий.

Некоторые начинали чувствовать страх - этот честный страх, который рождается при виде великих смут и который не разбирает уже, кто прав, кто виноват и что должно делать, но хочет остановить людей в ту самую минуту, когда они готовы кинуться друг на друга. Эллиота стали обвинять в личной вражде, Томаса Уэнтворта - в безрассудстве; про Эдуарда Кука заговорили, что он всегда был груб и упрям[126]. Король увидел в этом расположении средство остановить противодействие; даже, быть может, поворотить его назад. Он запретил палате вмешиваться впредь в государственные дела[127].

Вся палата пришла в уныние·, это уж было слишком. Самые умеренные сочли это за оскорбление. Все молчали. "Должно быть, очень велики наши грехи, - сказал Сэр Джон Эллиот, - Богу известно, с какою любовью, с каким усердием старались мы смягчить сердце короля! Нет сомнения, какие-нибудь лживые доносы навлекли на нас с его стороны такое неудовольствие. Говорят, мы бросили некоторую тень подозрения на министров его величества, Как бы дорог ни был его министр, он не может..."

При этих словах оратор[128] внезапно поднялся с кресел и, зарыдав, сказал: "Я имею приказание заставлять молчать всякого, кто станет худо говорить про министров короля". Сэр Джон сел на свое место.

"Если нам нельзя говорить об этих вещах в парламенте, - сказал сэр Додлей Диггз, - встанем и уйдем или будем сидеть здесь праздными и немыми". Все молчали.

Наконец Натаниель Рич вскричал: "Мы должны говорить теперь или никогда! Нам неприлично молчать в такую минуту. Молчание может спасти нас; но оно губит государя и государство. Пойдем к лордам, объявим им о нашей опасности и сообща сделаем королю наши представления".

В одно мгновение палата перешла от онемения к негодованию. Все члены встали со своих мест, все заговорили разом. "Король добр, - сказал М. Киртон, - никогда еще не было такого доброго короля. Это враги государства вооружили его против нас; но Бог пошлет нам, я твердо уверен, сердца, руки и шпаги, чтоб перерезать врагов короля и наших." - "Это не король, а герцог говорит нам: не вмешивайтесь в государственные дела", - прервал старый Кок. - Он! он! ' раздалось со всех сторон. Оратор встал с кресла, беспорядок увеличивался, и никто не думал прекращать его. Благоразумным людям нечего было сказать, ибо негодование бывает иногда законным даже в глазах тех, кто никогда не раздражается[129].

Пока палата, среди этого смятения, задумывала самые сильные меры., оратор незаметно вышел и поспешно отправился к королю, чтоб уведомить его об опасном положении дел[130]. Страх перешел из палаты во дворец. На другой день прислано было более кроткое объяснение того послания, которое произвело такое раздражение[131]; но словами не довольствовались. Палата оставалась в сильном волнении. Там говорили, что, по проискам Буккингэма, уже собраны немецкие войска и что скоро они высадятся на английский берег. Один из членов утверждал, что двенадцать немецких офицеров приехали вчера в Лондон и два английские корабля получили приказание перевозить солдат[132]. Вопрос о субсидиях еще не был решен. Карл и его любимец побоялись раздражать долее палаты, которых сила с каждым днем возрастала. Оба они были уверены, что полное принятие прошения о правах совершенно успокоит всех. Король явился в палату пэров, куда собрались также и депутаты (7 июня 1628). "Напрасно, - сказал он, - в его первом ответе предполагали какую-то заднюю мысль; он готов дать такой ответ, который рассеет всякое подозрение". Прошение было прочитано снова, и Карл отвечал обычной формулой: "Да будет по желанию."

Нижняя палата торжествовала. Наконец вырвано было у короля торжественное признание прав английского народа! Надобно было придать этому событию всю возможную гласность: положили напечатать прошение о правах вместе с последним ответом короля, для распространения в народе, и заявить их не только в протоколах обеих палат, но также и в вестминстерских судах. Билль о субсидиях был окончательно принят. Карл видел конец своим испытаниям: Я сделал все, что от меня зависит, - сказал он, - если этот парламент кончится неблагополучно, виноваты будете вы; меня отныне ни в чем не могут упрекать"[133].

Но старое зло не вылечивается так скоро, и честолюбие раздраженного народа не удовлетворяется первым успехом, Одного подтверждения билля о правах было очевидно недостаточно; этим совершена была реформа только в началах. Без реформы самого применения она ничего не значила: а чтоб обеспечить реформу применения, нужно было переменить министров. Между тем Буккингэм стоял по-прежнему твердо, а король по-прежнему собирал таможенные пошлины, не спрашиваясь парламента. Опыт научил палату, как опасно медлить. Страсть мешала ей видеть опасность слишком наглой и грубой требовательности, гордость и ненависть присоединялись к инстинкту необходимости, и палата решилась на последний удар. В одну неделю составлены были две новые ремонстрации: одна - против герцога, другая - для установления того, что таможенные пошлины, как и всякий налог, должны быть взимаемы не иначе, как в силу законов[134].

Король потерял терпение и, решившись дать себе по крайней мере некоторый отдых, явился в палату пэров, призвал туда депутатов и отсрочил заседания парламента (26 июня 1628).

Через два месяца герцог Буккингэмский был умерщвлен (23 авг.). В шляпе его убийцы, Фельтона, нашли зашитую бумагу, которая напоминала последнюю ремонстрацию палаты[135]. Фельтон не бежал, не оправдывался, говорил просто, что он считал герцога врагом королевства, качал головой, когда его спрашивали о сообщниках, и умер спокойно, сознавшись, впрочем, в своей виновности[136].

Карла смутило это страшное убийство, а радость, которую показала при этом чернь, привела его в негодование. По закрытии заседания, он думал было сделать снисхождение общественному мнению: велел замолчать проповедникам слепого повиновения и принял некоторые строгие меры против папистов, этих вечных жертв, обреченных мирить короля с народом. Умерщвление Буккингэма, в котором народ видел свое освобождение, привело короля к прежней тирании. Он возвратил свои милости противникам парламента; доктор Монтег, которого преследовала нижняя палата, сделан епископом чичестерским. Доктор Мануэринг, которого верхняя палата осудила, получил доходное место. Епископ Лод[137], пресловутый поборник королевской и церковной власти, поставлен был на епархию в Лондон. Общественные меры соответствовали придворным милостям: таможенные пошлины были взимаемы строго; исключительные трибуналы по-прежнему стали нарушать течение законов. Незаметно воротившись на путь деспотизма, Карл мог обещать себе еще больший успех. Ему удалось отнять у народной партии самого блистательного из ее представителей, самого красноречивого из ее ораторов: сэр Томас Уэнтворт сделан бароном и вступил в государственный совет, несмотря на упреки и даже на угрозы своих прежних друзей. "Я вам назначаю свидание в вестминстерской зале", - сказал ему М.Пим при последнем прощании. Но честолюбивый и гордый Уэнтворт с увлечением страсти устремился к почестям, не предвидя того, до какой степени сделается он впоследствии ненавистен друзьям свободы. За его отпадением последовали другие измены[138], И Карл, окруженный новыми советниками, более серьезными, более искусными и не столь очерненными, как Буккингэм, без страха ждал вторичных заседаний парламента (20 января 1629).

Лишь только заседание было открыто, депутаты захотели знать, какое исполнение дано было биллю о правах. (21 янв. 1629).. Они удостоверились, что к нему был присоединен не второй ответ короля, а первый, уклончивый и отвергнутый. Королевский типографщик Нортон сознался, что, на другой день по закрытии парламента он получил приказание изменить текст и уничтожить все экземпляры, заключавшие в себе настоящий ответ, которым хвастался Карл, говоря: "Я сделал все, что от меня зависит; отныне меня не в чем более упрекать".

Депутаты приказали принести бумаги, удостоверились в подмене текста, и ни слова не сказали о нем, как бы стыдясь раскрывать такой подлог; но по их молчанию нельзя было заключать, что они забудут о нем[139].

Снова поднялся ропот против терпимости в отношении к папистам, против снисхождения к ложным учениям, против ослабления нравственности, против неправильной; раздачи чинов и мест, против исключительных судов, против презрения прав народных[140].

Так велико было негодование палаты, что один раз она, среди всеобщей тишины и с благосклонным вниманием, выслушала человека, совершенно неизвестного, дурно одетого, грубого с вида, который заговорил в первый раз, как бешеный и плохим языком, жалуясь, на снисходительность одного епископа к какому-то неизвестному проповеднику, "пошлому паписту", так он выражался. Это был Оливер Кромвель[141].

Напрасно Карл старался добиться от палаты уступки таможенных пошлин, что было для него единственной целью нового собрания. Он употреблял и угрозы, и кроткие убеждения, сознавался, что получил эти пошлины, как и все другие государи, в дар от своего народа и что установление их зависит единственно от парламента, но в то же время требовал, чтоб они были предоставлены ему на все время его царствования, подобно тому, как были предоставлены большей части его предшественников[142]. Палата была непоколебима: это было единственное оружие, которое оставалось у нее, чтоб защищаться против неограниченной власти. Извиняясь в своем отказе, она продолжала упорствовать в нем и высказывала свое недовольство, но уже без определенного предмета, без ясных и точных требований, какие были предъявлены ею в предшествующем заседании; она предавалась сильному, но определенному волнению, чувствуя зло, но не зная, как помочь ему. Это начинало утомлять короля. Ему отказывали в его просьбе, но не представляли в замен никакой своей просьбы, не делали никакого предложения, которое бы он мог отвергнуть или принять. Во всем этом была видна просто вражда к нему, явное намерение действовать ему наперекор. Объявлено было, что король хочет отсрочить заседания палатам. Сэр Джон Эллиот поспешил предложить новую ремонстрацию против взимания пошлин (2 марта 1629). Оратор, ссылаясь на приказание государя, отказался пустить ее на голоса. Депутаты настаивали на своем. Он встал с кресла. Голлиз, Валентин и другие члены насильно усадили его, несмотря на усилия друзей двора вырвать его из рук их. "Клянусь Богом, - говорил ему Голлиз, - вы будете сидеть до тех пор, пока палате не угодно будет разойтись". - "Не хочу, не могу, не должен!" - кричал оратор. Но уже страсти были неудержимы: оратора заставили сесть. Когда королю донесли об этой тревоге, он приказал удалить экзекутора с жезлом из палаты, чем, по закону, прекращались всякие рассуждения: экзекутора насильно оставили, так же, как и оратора. У него отняли ключи от залы: их взялся держать один из членов, Майльз Гоберт. Король прислал второе послание, объявлявшее, что парламент распускается; но двери были заперты изнутри, и посланный короля не мог войти. Взбешенный этим, Карл позвал капитана своей гвардии и приказал ломать двери. Но в это время депутаты уже разошлись, принявши протестацию, которая признавала взимание таможенных пошлин незаконным и объявляла изменником каждого, кто станет собирать их, и даже того, кто согласится платить[143].

С этих пор всякое сближение было невозможно: король вошел в палату перов (10 марта 1629). "Никогда, - сказал он, - не входил я сюда в более неприятных обстоятельствах: я пришел распустить парламент. Единственная причина этого возмутительное поведение нижней палаты. Не хочу обвинять всех: знаю, что в этой палате есть много честных и верных подданных. Они обмануты или запуганы несколькими изменниками. Злоумышленники получат должное. Что касается до вас, лорды верхней палаты, вы можете рассчитывать на всякое покровительство и милость, какую добрый король должен оказывать своему верному дворянству"[144]. Роспуск парламента был решен. Через несколько времени вышло объявление следующего содержания: "Неблагонамеренные люди распускают слух, будто бы скоро будет собран парламент. Его величество доказал ясно, что он не питает ни малейшего отвращения к парламентам; но их последние выходки вынудили его переменить образ действий. Отныне он будет считать за личное оскорбление всякие речи, всякие поступки, клонящиеся к тому, чтоб предписывать ему какой бы то ни было определенный срок для созвания новых парламентов"[145].

Карл сдержал слово и стал управлять один.

КНИГА ВТОРАЯ

Намерения короля и его совета. - Преследование главных членов парламента. - Наружное равнодушие Англии. - Борьба министров с двором. - Королева. - Страффорд. - Лод. - Разнохарактерный состав правительства и недоверие к нему. - Притеснения гражданские и религиозные. - Действие их на разные классы народа. - Процесс Прейна, Нортона и Бэствика; процесс Гемдена. - Восстание Шотландии. - Первая война с шотландцами. - Мир бервнкский. - Короткий парламент 1640 г. - Вторая война с шотландцами. - Плохой ее успех. - Созыв Долгого парламента.

1629―1640

Ничего не может быть опаснее, как избрать известную систему управления, так сказать, в виде опыта, и притом с скрытою мыслью, что ее всегда можно изменить. Карл сделал подобную ошибку. Он пытался управлять вместе с парламентом, но постоянно был убежден и беспрерывно повторял, что если парламент будет слишком неуступчив, то он сумеет обойтись и без него. С тем же легкомыслием вступил он и на поприще самовластия, гласно объявляя, что будет следовать по этому пути, хотя и думал втайне, что если обстоятельства станут слишком теснить сто, он всегда успеет прибегнуть к парламенту.

Так полагали и самые умные из его советников. Ни Карл и никто из окружающих его тогда еще не задумывали уничтожать навсегда старых законов Англии, великого совета народного. Их слова, их действия, более самонадеянные, чем злонамеренные, шли дальше цели, которая была в их мыслях. "Король, - говорили они, -показал себя справедливым и добрым к народу. Он многое позволил, многое даровал ему". Однако ж, для парламента все было мало: он хотел совершенно подчинить себе короля, взять его под свою опеку, и король не мог уступить, не перестав быть королем. Когда государь и парламент не могли согласиться, то уступить должен был парламент, потому что король есть единственный властитель всей страны. Но палата не хотела уступить; а потому следовало править без нее. Необходимость этого очевидна. Рано ли, поздно ли народ поймет это, и тогда король, видя, что парламент стал скромнее, вновь может, если понадобится, созвать его.

Еще более недальновидности обнаружил двор, полагавший, что роспуск парламента развяжет ему руки. Перед лицом народных представителей придворным было как-то неловко: никто из них не осмеливался гоняться нагло за счастием или открыто наслаждаться своим влиянием. Затруднительное положение власти стесняло интриги и бросало тень печали на празднества в Уайт-Галле[146]. Король был озабочен, королева напугана. Но лишь распустили парламент, и все эти опасения, все эти преграды исчезли: мелочное величие стало блистать по-прежнему, и лакейское честолюбие снова получило прежнюю свободу. Двор и не требовал большего: он мало заботился о том, изменялся ли, в угоду ему, образ правления.

Народ судил иначе: роспуск парламента был в его глазах верным признаком глубоко обдуманного, твердого намерения совершенно уничтожить парламенты. Едва разошлась нижняя палата, как уже в Гэмптонкорте, в Уайт-Галле, повсюду, где собирался двор, паписты, явные и тайные, проповедники и служители абсолютизма, люди, преданные удовольствиям или интригам и равнодушные ко всяким убеждениям, поздравляли друг друга с общим торжеством; между тем в Тауэре и в главных темницах Лондона и графств содержались защитники прав народных, подвергаясь презрению, грубостям. Их обвиняли за то, что они говорили или делали в священных,, стенах парламента[147]. Они напоминали о своих привилегиях, требовали освобождения с отдачей на поруки. Судьи колебались; но король приказал судьям[148] и жалобы заключенных были отвергнуты. Они не теряли мужества в этом тяжком испытании. Большая часть из них отказались признать себя в чем-либо виновными и заплатить пеню, к которой были присуждены. Они лучше хотели остаться в тюрьме. Джону Эллиоту суждено было даже умереть там.

В течение всего этого процесса общественное неудовольствие возрастало и без страха обнаруживалось. Это было как бы продолжением парламента, который, побежденный и распущенный, все еще боролся пред судом народа, в лице вождей своих. Твердость обвиненных подкрепляла негодование народа. Он видел, как они ходили из Тауэра в Вестминстер и обратно, и провожал их кликами и приветствиями. Заметное беспокойство судей поддерживало даже некоторые надежды. Говорили, что все потеряно, а между тем продолжали надеяться и страшиться, как это всегда бывает среди борьбы.

Наконец эти важные процессы кончились. Обвиненных постарались запугать или обмануть, и некоторые из них заплатили пеню. Им позволено было жить не ближе, как в десяти милях от королевского местопребывания, и они спешили скрыть в графствах свою слабость. Благородная неуступчивость других гибла даром в глубине темниц. Народ, ничего более не видя и не слыша, замолк, исчез в свою очередь. Правительство, не встречая более противников, стало считать себя господином народа, от которого оно отделилось. Карл поспешил заключить мир с Францией (14 апреля 1629) и Испанией (5 ноября 1630) и остался внутри без соперников, извне без врагов.

Некоторое время ему легко было править. Граждане обратились исключительно к своим частным интересам. Не было важных прений; никаких волнений не замечалось ни между дворянами, в их собраниях по графствам, ни между гражданами в собраниях муниципальных, ни между матросами в гаванях, ни между рабочими в мастерских. Не то, чтоб нация впала в апатию: деятельность ее приняла только другое направление. Можно было сказать, что в труде она силилась забыть удар, нанесённый ее свободе. Абсолютизм Карла, надменного, но беспечного, почти не тяготил народа при этом новом положении дел. Государь этот не питал обширных замыслов, на сгорал жаждою славы и опасностей: ему достаточно было наслаждаться, с подобающим величием, своею властью и своим саном. Мир позволял ему не требовать от народа таких жертв. Народ предавался земледелию, торговле, наукам. Его не тревожила честолюбивая и беспокойная тирания и не вредила его интересам. Всеобщее благосостояние также развивалось быстро; порядок царствовал повсюду между гражданами, и, судя по этому правильному, цветущему состоянию народа, нельзя было не заключить о мудрости правительства и смиренной покорности подданных[149].

Но близ трона, и именно среди его служителей, возникли новые затруднения для правительства. Когда уже казалось, что борьба короля с народом кончена, явились две партии - королева и министры, двор и государственный совет -которые вступили в спор за но во приобретенную власть.

Едва успев приехать в Англию, королева уже нисколько не скрывала, какую скуку наводило на нее новое отечество. Религия, учреждения, обычаи, язык - все ей не нравилось; она даже, вскоре после брака, начала выказывать, в обращении с мужем, детскую заносчивость, и Карл, доведенный до крайности разными капризными ее выходками, принужден был отослать на родину некоторых из служителей, приехавших с нею[150]. Только удовольствие царствовать могло утешить ее в разлуке с Францией, и на это устремила она все свои мысли, лишь только перестала бояться парламента. Женщина с умом приятным и живым, она вскоре приобрела над юным королем, отличавшимся чистотою нравов, сильное влияние, которому он подчинился с некоторого рода благодарностью, как бы тронутый тем, что она наконец примирилась со своим положением. Но блаженство домашней жизни, столь дорогое степенному Карлу, не могло прийтись по душе легкомысленной, беспокойной и бесчувственной Генриетте-Марии: ей нужно было владычество, всеми признанное, прихотливое; она хотела все знать, всем распоряжаться; ей нужна была, наконец, такая власть, какую любят капризные женщины. Около нее собирались с одной стороны паписты, с другой мелочные честолюбцы, охотники до интриг, молодые придворные, которые в Париже изучили тайну нравиться ей. Те и другие признавали непреложную истину, что только от нее одной могут они ожидать - одни своего счастия, другие - торжества, или, по крайней мере, восстановления своего вероисповедания. В ее доме собирались католики и миссионеры из Рима, чтобы толковать о своих сокровеннейших надеждах. Здесь ее любимцы щеголяли идеями, нравами, модами дворов Франции[151]. Все было здесь чуждо и оскорбительно для верований и привычек Англии; каждый день появлялись проекты и требования, которым можно было удовлетворить только незаконными мерами или незаслуженными милостями. Королева вмешивалась в эти интриги, ручаясь за их успех, требовала того же от короля и хотела.даже, чтоб он, будто бы для придания ей большей важности в глазах народа, советовался с нею во всяких случаях и ничего не предпринимал без ее согласия. Если король не исполнял ее желаний, она с запальчивостью укоряла его, что он не умеет ни любить, ни царствовать, и Карл думал тогда только о том, как бы рассеять ее гнев и печаль, счастливый уже тем, что она так сильно заботится об его власти и о любви его.

Самые раболепные советники короля с трудом и не без сопротивления подчинялись этим капризам. Двое из них, люди неглупые, независимые по убеждениям и притом преданные королю, хотели, однако ж, служить ему не так, как требовали причуды женщины и претензии двора.

Оставляя свою партию, чтобы присоединиться к королю, Страффорд[152] не жертвовал никакими определенными убеждениями и не изменял своей совести. Честолюбивый, страстный, он был прежде патриотом более из ненависти к Буккингэму, из жажды славы, из желания развернуть в полном блеске свои дарования и силы, нежели из честного и глубокого убеждения. Властвовать, действовать, возвышаться - вот в чем была его цель, или, лучше, потребность его натуры. Начавши служить королю, он полюбил его власть, как некогда любил народную свободу, полюбил серьезно, гордо, как министр искусный и строгий, а не как ветреный придворный низкопоклонник. Обширный ум не допускал его замкнуться в тесном кругу домашних интриг, а возвышенная гордость не позволяла покориться условным приличиям двора. Он принялся за дела с страстным увлечением, одолевая всякое соперничество, уничтожая всякое сопротивление, с жаром распространяя и утверждая королевскую власть, нераздельную с его собственной властью, но в то же время стараясь восстановить порядок, уничтожить злоупотребления, ослабить частные интересы, которые он считал незаконными, и послужить общим интересам, которых не опасался. Хотя он был неукротимый деспот, однако ж в сердце его не совсем исчезла любовь к отчизне, к ее счастию и славе, и он понимал, на каких условиях, какими средствами покупается неограниченная власть. Администрация произвольная, но сильная, последовательная, трудолюбивая, презирающая права народные, но пекущаяся о благосостоянии общественном, чуждая мелких злоупотреблений, подчиняющая своей воле и своим видам знатных наравне с простолюдинами, двор наравне с народом - была его задушевным желанием, главным характером его деятельности, который он старался сообщить всему королевскому правлению.

Друг Страффорда, архиепископ Лод[153], одушевляемый страстями не столь земными, энтузиазмом более бескорыстным, вносил в государственный совет те же самые чувства, те же намерения. Отличаясь строгостью нравов, простотою в образе жизни, он был фанатическим защитником власти, была ли она в руках у него самого или у других. Предписывать и наказывать - значило, по его мнению, восстанавливать порядок; а порядок он всегда принимал за правосудие. Деятельность его была неутомима, но зато узка, насильственна и жестока. Будучи равно неспособен щадить чужие интересы и уважать права, он без разбора преследовал и право и злоупотребление, опираясь на свою строгую честность или увлекаясь слепой ненавистью. Резкий и сердитый с придвоными и гражданами, не заискивавший ничьей дружбы, не предполагавший и не терпевший никакого сопротивления, уверенный, наконец, что власть в руках чистого человека непогрешительна, он был постоянно жертвою какой-нибудь исключительной мысли, которая овладевала им с увлечением страсти и в то же время со всею силою долга

Лучше таких советников и не нужно было Карлу при его новом положении. Чуждые двору, они мало заботились, чтоб ему нравиться, а более старались служить своему повелителю. Они были упорны, смелы, способны к труду и преданны. Едва Ирландия была вверена Страффорду, как это королевство, бывшее до тех пор для короны только бременем, сделалось источником богатства и силы. Государственные долги были уплачены; доход, прежде бестолково собираемый и расхищаемый бесстыдно, был устроен правильно и вскоре превысил расходы; сильные владельцы перестали безнаказанно истощать народ, а разные аристократические и религиозные кружки - терзать друг друга по произволу, как это было прежде. Армия, которую Страф-форд застал слабою, неодетою, забывшею дисциплину, была пополнена, приучена к строгой дисциплине, начала получать жалованье и перестала грабить жителей. Под кровом порядка процветала торговля, завелись мануфактуры, подвинулось земледелие. Одним словом, Ирландия была управляема хотя самовластно, сурово, часто даже с ненавистною жестокостью, но все-таки в интересах цивилизации и королевской власти, между тем, как прежде она была добычею жадных чиновников казначейства и рабою невежественной и себялюбивой аристократии[154].

Лод, облеченный в Англии относительно гражданских дел, не столь обширною и менее сосредоточенною властью, нежели какую имел Страффорд в Ирландии, и притом не столь даровитый, как его друг, шел, однако ж, одной с ним дорогой, Будучи лордом-комиссаром казначейства, он не только уничтожил хищничество, но старался изучить различные отрасли государственных доходов и найти средства сделать сбор их менее обременительным для народа. Важные злоупотребления, ненавистные прижимки, служившие только для пользы частных интересов, вкрались в таможенное управление. Лод принимал жалобы от купцов, сам в свободное время толковал с ними, вникал в общие интересы торговли и освободил ее от притеснений, не приносивших выгоды казне[155]. Впоследствии[156] должность государственного казначея, по его совету, была поручена Джуксону (Juxon)[157], епископу лондонскому, человеку трудолюбивому и воздержанному. Он прекратил беспорядки, от которых равно страдали и казна, и граждане. Лод был убежден, что для пользы короля и церкви позволительно даже угнетать народ и подавать самые несправедливые советы; но когда дело не касалось ни церкви, ни короля, он хотел добра, искал истины и поддерживал их, не заботясь о своей безопасности и не обращая ни на кого внимания.

Такое правительство, честное, внимательное, подчас жестокое и не хотевшее слышать ни о какой ответственности, было недостаточно для народа; а двор тяготился им. Любимцы могут иметь при таком правлении успех. Если они встречают неприятелей, зато находят и друзей, и в этом столкновении личных интересов ловкий интриган с успехом может поставить тех, кому служит, -против тех, которых оскорбляет. Таков был Буккингэм. Но кто хочет управлять, самовластно или по законам, в интересах государя или народа, тот непременно должен ожидать ненависти со стороны придворных. Такая ненависть возникла против Страффорда и Лода, и притом более задорная, нежели ненависть народа. Уже при первом появлении Страффорда в Уайт-Галле насмешливая улыбка встретила внезапное возвышение и немножко угловатые манеры провинциального дворянина, почти ничем не неизвестного, кроме своей оппозиции в парламенте[158]. Строгая нравственность, теологический педантизм, неразборчивые выходки Лода также пришлись всем не по сердцу. Оба они были горды, нелюбезны, неснисходительны, презирали интриги, проповедовали экономию в расходах, говорили о делах и нуждах, о которых придворные вовсе не думают. Королева возненавидела их, потому что они мешали ее влиянию на короля; высшая аристократия оскорблялась их могуществом, и вскоре весь двор соединился с народом, чтоб напасть на них, крича об их самоуправстве.

Карл не покинул их; он был уверен в их способностях и преданности. Правила их были для него хороши; а к глубокому благочестию Лода он питал уважение, смешанное даже с некоторой привязанностью; но, оставляя их на своей службе наперекор придворным, он был не в состоянии подчинить двор их власти. Не любя шутить своими чувствами и храня степенную важность во внешней жизни, он был в сущности человек легкомысленный и не мог понять всех трудностей, с какими сопряжена неограниченная власть, требующая, чтоб все приносилось ей в жертву. Он думал, что права королевского сана освобождают его от всяких усиленных трудов. Он регулярно и внимательно занимался государственными делами в совете; но, как только обязанность эта оканчивалась, они уже не занимали более его мыслей. Он не столько чувствовал необходимость управлять, сколько удовольствие властвовать. Хорошее или дурное расположение духа королевы, обычаи двора, права и преимущества придворных чинов казались ему столь важным делом, что он не хотел забывать их ради политических интересов своей короны. Отсюда рождалось для министров множество мелких, но беспрерывных затруднений, под тяжестью которых король преспокойно оставлял их, думая, что все его дело состоит в том только, чтоб удерживать их на местах, и что для них больше ничего и не надобно. На них была возложена неограниченная исполнительная власть; а между тем у них не было довольно силы, чтоб поддержать себя, когда им приходилось потребовать какой-нибудь домашней жертвы, какой-нибудь меры, противной формам и правилам Уайт-Галля. Во время управления Ирландией Страффорд беспрестанно был вызываем на объяснения. То он говорил слишком неуважительно о королеве, то жаловалась какая-нибудь значительная фамилия на его гордый тон, и он должен был оправдывать свои слова, свои поступки, свой характер. Он должен был из Дублина отвечать на разные намеки, на разные слухи, ходившие о нем во дворце, и, однако ж, ответы его не всегда удостаивались доверия, которое одно в состоянии было поддержать его против этих непредвиденных опасностей и дать ему возможность без всякого страха употреблять в дело свою власть, которую все-таки оставляли в его руках[159].

Таким образом, несмотря на энергию и рвение главных советников, несмотря на спокойствие страны, на нравственную чистоту короля и гордость его языка, правительство не пользовалось ни силой, ни уважением, Страдая от внутренних разногласий, подвергаясь попеременно различным влияниям, то презрительно обходя законы, то уступая самым ничтожным препятствиям, оно не представляло никакого плана в своих действиях и забывало каждую минуту свои собственные намерения. В Европе оно покинуло дело протестантизма и запретило даже лорду Скьюдамору, своему послу в Париже, посещать службу в реформатской капелле, находя ее не совсем сообразною с обрядами церкви англиканской[160]. Между тем оно дозволило маркизу Гамильтону набрать в Шотландии шеститысячный корпус и отправиться с ним (в 1631) на помощь Густаву-Адольфу, не предвидя, что они там пропитаются чувствами и верованиями тех пуритан, которых преследовала англиканская церковь. Карл был искренно предан новой религии в том виде, какой дали ей Генрих VIII и Елизавета; однако ж, вследствие нежности к супруге, или по духу умеренности и справедливости, или по инстинкту приличий, свойственному абсолютной власти, он не только давал католикам свободу, по тогдашнему времени незаконную, но даже оказывал им явную благосклонность[161]. Архиепископ Лод, столько же откровенный, как и его государь, писал против римского двора, горячо проповедовал даже против службы, совершаемой в капелле королевы, и в то же время обнаруживал такую наклонность к системе церкви римской, что папа счел возможным предложить ему кардинальскую шляпу[162].

В гражданских делах господствовала та же неопределенность. Не чувствовалось ни твердых намерений, ни могучей руки. Самовластие действовало торжественно и иногда с суровою строгостью; но, чтоб укрепить его, нужно было много усилий, много непреклонности, а об этом даже и не думали, так что притязания его более и более превышали средства. Управление государственного казначейства отличалось порядком и честностью, король был нерасточителен; но недостаток в деньгах был так же велик, как если б король был расточителен и чиновники расхищали казну. Карл, не захотевший уступить парламенту, чтоб получить от него деньги, достаточные для покрытия его издержек, считал для себя унижением ограничить свои расходы сообразно с приходом[163]. Блеск трона, придворные праздники, старые обычаи королевского двора были в его глазах условием, правом, почти обязанностью королевской власти. Он не знал, какими злоупотреблениями все это поддерживалось, а узнавши, не имел духа уничтожить их. Таким образом, хотя мир избавил его от чрезвычайных издержек, однако ж он был не в состоянии удовлетворить всем потребностям своего управления. Торговля Англии процветала; торговый флот, с каждым днем усиливавшийся в своем составе и деятельности, требовал покровительства от королевского флота. Карл с уверенностью обещал покровительство, даже по временам делал торжественные попытки сдержать свое слово[164]; но обыкновенно военные корабли не являлись для конвоя купеческих; они часто бывали без снастей, а матросы не подумали жалованья. Варварийские пираты пробирались в Ламанш, даже в пролив Св. Георгия, высаживались на берега, грабили деревни и тысячами уводили пленных. Капитан Ренсборо, посланный наконец на берега Марокко, чтоб разрушить одно из их убежищ, нашел там 370 рабов из англичан и ирландцев. Бессилие или беспечность правительства дошли до такой степени, что Страффорд принужден был на свой счет вооружить корабль, чтоб защитить дублинский порт от причиняемых ему опустошений[165].

Эти опасные недостатки администрации не укрылись от внимания людей опытных. Иностранные послы, бывшие в Лондоне, давали обо всем отчеты своим государям, и вскоре, несмотря на известное всем благосостояние Англии, распространилось мнение, что правление Карла слабо, неблагоразумно и непрочно. В Париже, Мадриде, в Гаге с его посланниками не раз обходились неуважительно[166]. Страффорд, Лод и другие советники видели зло и старались чем-нибудь помочь ему. В особенности Страффорд, самый смелый и искусный из них, горячо боролся с препятствиями; его тревожило будущее, и он желал, чтоб король, управляя твердо и предусмотрительно, обеспечил себе верный доход, заготовил хорошо снабженные арсеналы, крепости и армию[167]. Он не побоялся взять на свою ответственность созыв ирландского парламента (в 1634), и парламент - было ли то от страха, который внушал Страффорд, или вследствие заслуг, которые он оказал государству - явился покорным и полезным орудием его власти. Но Карл запретил ему созывать парламент снова[168]: королева и сам король пугались одного имени парламента, и этот страх не позволил Страффорду дать абсолютизму формы и поддержку закона. Он отстаивал свое намерение, но безуспешно, и наконец уступил. Человек энергический, он принужден был действовать под игом слабого; его предусмотрительность служила слепоте. Некоторые из советников, хотя и разделявшие его образ мыслей, однако ж более заботившиеся о своих личных выгодах или лучше понимавшие бесполезность своих усилий, отдалялись от него, лишь только приходилось для его поддержки вступать в борьбу, и оставляли его одного с Лодом в жертву интригам и ненависти двора.

Для такого мелочного и близорукого абсолютизма необходимо ежедневное приращение абсолютизма. Тирания Карла была если не самая жестокая, зато самая несправедливая, какую только испытывала когда-либо Англия. Она не могла представить в свое извинение никакой общественной необходимости, никакого блестящего результата, а между тем, для удовлетворения неизвестных нужд, для выполнения ни к чему не ведущих повелений, оскорбляла древние права и не удовлетворяла новым потребностям. Она не обращала внимания ни на законы, ни на уступки и обещания самого короля, но с замечательным ослеплением пускалась на всякие угнетения, принимала меры самые безрассудные, самые незаконные, и все это не для того, чтоб обеспечить успех какой-либо последовательной и сильной системы, а для того, чтоб мелкими средствами поддержать власть, постоянно находившуюся в затруднении. Тонкие советники, беспрестанно роясь в старых протоколах, чтоб отыскать там какой-нибудь пример давно забытой несправедливости, старательно выкапывали злоупотребления времен прошедших и возводили их в права короны. Тотчас другие сотрудники, менее ученые, но более смелые, обращали эти мнимые права в новые требования, и, если раздавалась какая жалоба, покорные судьи спешили объявить, что корона действительно владела некогда этими преимуществами. А если роялистам случалось иногда усомниться в угодливости судей или они хотели побороть их влияние, тогда особо учрежденные трибуналы, звездная палата, северный суд[169] и целый ряд других судов, изъятых от общего закона, всегда готовы были заменить их, и таким образом на помощь тирании явилось содействие судей незаконных, лишь только оказывалось недостаточным раболепство судей законных. Так были восстановлены налоги давно забытые, и придуманы новые, дотоле неизвестные; так вновь появились бесчисленные монополии, введенные и отмененные Елизаветою, снова принятые и снова отвергнутые Иаковом I, постоянно отвергаемые парламентом, уничтоженные на время самим Карлом, который потом, предоставив откупщикам или привилегированным придворным исключительную продажу большей части жизненных продуктов[170], разорял народ и еще более раздражал его несправедливым и беспорядочным употреблением пошлин, получаемых с этих монополий. Расширение королевских лесов, заставлявшее так часто баронов старой Англии восставать с оружием в руках, приняло такие размеры, что, например, один рокингемский лес был распространен из шести на шестьдесят миль в окружности, и в то же время за малейшее нарушение лесных законов граждане наказывались огромными пенями[171]. Комиссары объезжали графства и оспаривали в одном месте права на владение принадлежавшими когда-то короне имуществами, в другом - доходы, соединенные с известными должностями, в третьем - право граждан строить новые дома или право земледельцев обращать в луга пахотные земли. Везде эти агенты хлопотали не о том, чтоб уничтожить злоупотребления, а чтоб взять подороже и оставить дело в прежнем виде[172]. Привилегии и беспорядки всякого рода были постоянным предметом постыдных сделок между королем и теми людьми, которые пользовались ими. Судьи торговали даже строгостью законов. Пользуясь малейшим предлогом, они налагали неслыханные пени, поражавшие ужасом тех, которые чувствовали возможность подвергнуться подобным же преследованиям, а потому и спешили уже заранее откупаться ценою золота. Можно было подумать, что вся обязанность судов состояла в доставлении денежных средств королю или в совершенном разорении противников его власти[173]. Если оказывалось, что неудовольствия в каком-либо графстве возрастали до того, что нельзя было уже прибегать к подобным мерам, то спешили обезоружить милицию и послать туда солдат, которых жители были обязаны не только разместить по квартирам и содержать, но даже одевать на свой счет. Сажали в тюрьму должников, которые никогда не были должны; их освобождали, взяв с них более или менее денег, смотря по состоянию, кредиту или изворотливости жертвы. Налоги, заключение в тюрьму, осуждение, преследование или милость - все было произвольно. Самоуправство со дня на день сильнее тяготело - над богатыми, потому что от них получалась прибыль, над бедными -потому что с их стороны не грозило никакой опасности. Наконец, если жалобы становились уж слишком сильны, так что начинали беспокоить двор, тогда, в свою очередь, должны были откупаться судьи и правители, подавшие к ним повод. Однажды Страффорд, в припадке безумного самоволия, осудил на смерть лорда Моунтнорриса за несколько сказанных им неосторожных слов, и, хотя приговор не был исполнен, уже одни рассказы о процессе возбудили против него в Ирландии, в Англии, даже в совете короля всеобщее негодование. Чтоб утишить его, Страффорд послал в Лондон 6 000 ф.ст. для раздела между главными советниками. "Я выбрал дорогу прямее, - отвечал ему лорд Коттингтон, старый и ловкий царедворец, которому он поручил эту сумму, - я вручил деньги тому, кто в сущности один только и мог обделать это дело", то есть самому королю. За такую плату Страффорд не только освобожден от всякого преследования, но даже получил дозволение разделить, как ему угодно, между своими любимцами имущество человека, которого он осудил совершенно по собственному произволу[174].

Таковы были следствия нужд Карла; но разные опасения заставили его перейти даже за пределы этих нужд. Несмотря на свое наружное гордое величие, иногда он чувствовал себя слабым и искал опоры. Он сделал несколько попыток возвратить высшей аристократии ту силу, которую она утратила. Под предлогом предупреждения расточительности дворян в графствах, им приказано было жить в своих поместьях: в Лондоне боялись их влияния[175]. Звездная палата взялась охранять уважение, подобающее вельможам. Недостаток внимания, непочтительность, шутка, малейший проступок, в котором бы только промелькнуло неуважение к их сану и правам, наказывались с крайнею строгостью и притом огромными пенями, как в пользу короля, так и в пользу лица оскорбленного[176]. Хотели сделать из придворных могущественный и уважаемый класс; но попытки эти не были успешны, частию оттого, что скоро замечена была вся их бесполезность, а частию оттого, что воспоминание о старых баронах внушало королю некоторое недоверие к их потомкам. Некоторые из них, действительно, стали в ряды недовольных: только эти и пользовались расположением народа. Продолжали унижать при случае простых дворян пред вельможами. Однако ж предстояла необходимость найти такое сословие, которое, будучи уже сильным само по себе, все-таки еще многое могло бы получить от короны и за то стало бы опорою неограниченной власти. Уже с давнего времени англиканское духовенство добивалось такого значения - и наконец получило его.

Англиканское духовенство, одолженное бытием своим единственно светской власти, потеряло через это всякую независимость. Оно лишилось своего прежнего божественного значения и своей юридической самостоятельности. Епископы, чуждые народу, который не избирал их, отделенные от папы и церкви католической, которые были прежде их подпорою, стали чиновниками короля, его первыми слугами. Это было самое ложное положение для сословия, которое обязано было служить представителем всего, что есть самого независимого, самого возвышенного в человеке - представителем веры. Уже давно церковь англиканская чувствовала свою слабую сторону; но ее опасности и тяжелая рука Генриха VIII и Елизаветы не давали ей возможности поправить дело. Теснимая в одно время и католиками и диссидентами, еще шаткая в своих правах и в своем учении, она беззаветно предалась служению светской власти, проповедуя собственную зависимость и признавая над собой верховную власть трона, который вместе с тем был единственным ее защитником против врагов.

Под конец царствования Елизаветы обнаружились более гордые притязания со стороны англиканского духовенства, хотя и слабыми признаками. Доктор Банкрофт, капеллан архиепископа кентерберийского, высказал[177] мнение, что епископат не есть учреждение человеческое, что таково было управление церкви со времен апостолов, и что епископы получают свои права не от светской власти, но единственно от Бога. Новое духовенство стало считать себя уже довольно крепким и сделало первый шаг к своему освобождению. Но эта попытка, боязливо начатая, была гордо подавлена: Елизавета удержала во всей полноте свое первенство в делах церкви, объявив епископам, что все их значение - в ее воле, и сам архиепископ кентерберийский удовольствовался изъявлением желания, чтоб мнение доктора было справедливо, хотя он и не смеет льстить себя этой надеждой[178]. Народ горячо принял сторону королевы. Он хлопотал только о том, как бы двинуть реформу еще далее, и знал, что если духовенство и стремится к независимости, то не за тем, чтоб освободить веру от влияния светской власти, а чтоб стеснить ее своей властью.

Ничего не было решено при Иакове I: как хитрый эгоист, он равнодушно увеличивал зло, лишь бы избежать опасности. Он сохранил свое иерархическое первенство, но показывал епископам столько благосклонности, так старательно поддерживал их власть и так круто поступал с их врагами, что их самоуверенность и сила возрастали со дня на день. Горячо проповедуя божественное происхождение королевской власти, в то же время они часто упоминали и о своей собственной. То, на что Банкрофт только намекал боязливо, стало открытым мнением всего высшего духовенства, доказывалось в многочисленных сочинениях и проповедовалось в церквях. Сам Банкрофт был сделан архиепископом кентерберийским (в дек. 1604). Всякий раз, когда король выказывал свои права на иерархическое первенство, духовенство почтительно преклонялось перед ним; но лишь оканчивались эти изъявления минутной покорности, оно снова принималось за свои притязания, вооружаясь в особенности против народа, чтоб усыпить подозрения короля. Более и более переходя на сторону неограниченной власти, оно только ожидало дня, когда будет как бы принуждено признать полную ее независимость, чтоб потом, в свою очередь, воспользоваться ее поддержкою для себя.

Когда Карл, разладив с парламентом, стоял одиноко среди своего королевства, отыскивая средства для поддержания нетвердой власти, англиканское духовенство подумало, что желанное время наконец настало. Оно успело уже приобрести себе огромные богатства и владело ими без всякого спора. Паписты более не внушали ему опасений. Примас церкви, Лод, пользовался полною доверенностью короля и один заведовал всеми церковными делами. Никто из министров не показывал вида - как это делал, например, Бурлей при Елизавете - что он боится происков духовенства и находится с ним в борьбе. Двор был равнодушен к делам веры и втайне склонялся на сторону папистов. Ученые служили украшением церкви. Университеты, в особенности Оксфордский, были ей преданы. Оставался один противник - народ, с каждым днем все более и более недовольный полумерами и горячо желавший довести реформу до конца. Но этот противник церкви был также противником и короля: он требовал в одно время и веры евангелической и свободы, чтобы гарантировать одну другою. Одинаковая опасность угрожала и верховным правам короны, и власти епископов. Король, искренно набожный, расположен был верить, что не одна только его власть имеет божественное происхождение, но что и власть епископов не менее священна. Никогда не соединялось столько благоприятных обстоятельств, чтобы дать возможность Духовенству приобрести независимость от короны и владычество над народом. Лод принялся за дело с обыкновенною своею горячностью. Нужно было прежде всего уничтожить всякое разногласие в недрах церкви и придать самое строгое единство ее учению, устройству, обрядам. Для этой цели он готов был на все. Власть была сосредоточена им исключительно в руках епископов. Высший духовный суд, в котором они ведали и решали все дела, касающиеся религии, каждый день становился более и более самостоятельным и грубым в своих требованиях, своих формах и наказаниях, которые налагал. Безусловное принятие англиканского канонического права, самое мелочное соблюдение установленного порядка литургии и обрядов строго требовалось от всего духовенства. Нонконформисты занимали множество приходов - приходы были у них отняты. Народ толпами стекался на их проповеди - им запрещено было проповедовать[179]. Изгнанные из своих церквей, лишенные доходов, они странствовали из города в город, проповедуя и наставляя верных, которые собирались вокруг них или в гостинице, или в каком-нибудь частном доме, или даже в поле. Преследование шло за ними по пятам и повсюду настигало их. Провинциальные дворяне, граждане, богатые фамилии, преданные своим верованиям, принимали их к себе капелланами или наставниками детей. Преследование проникало в недра семейств и изгоняло оттуда этих капелланов и наставников[180]. Изгнанники покидали Англию: они отправлялись во Францию, Голландию, Германию и основывали там церкви своего вероисповедания. Деспотизм переходил моря и принуждал эти церкви сообразоваться с англиканским богослужением.[181] Мануфактуристы французские, голландские, немецкие перенесли в Англию свою промышленность и получили грамоты, которые обеспечивали им свободное отправление их национального богослужения. Эти грамоты были отняты, и большая часть переселенцев покинула новое отечество. Один приход норвичский лишился трех тысяч этих трудолюбивых пришельцев[182]. Диссиденты без должностей и убежища, скрываясь или находясь в изгнании, писали сочинения для защиты или распространения своих верований. Цензура запрещала новые книги, отыскивала и уничтожала старые[183]. Безусловно было запрещено рассуждать с кафедры или иначе о вопросах, которые в это время особенно волновали умы[184], потому что повсюду царствовало всеобщее, пагубное разногласие насчет главных догматов веры и внешнего устройства церкви, насчет таинств человеческого бытия и форм общественного богослужения. Церковь же англиканская не хотела допустить ни различия в обрядах, ни свободы прений. Народ горько жаловался, не слыша более людей, которые ему были дороги, и не имея возможности рассуждать о предметах, которые занимали его мысли. Чтоб успокоить эти волнения и не отделиться совершенно от своей паствы, некоторые священники-диссиденты соглашались отчасти покориться, лишь бы им также были сделаны некоторые уступки, а именно, чтоб не заставляли их надевать ряс и давать форму алтаря столу, на котором совершается причащение. Им отвечали один раз, что требуемые обряды очень важны, и что, следовательно, должно повиноваться, а в другой раз, что эти обряды незначительны, и потому им следут сделать уступку. Доведенные до крайности, они упорно сопротивлялись, за что в духовных судах их ожидали горькие оскорбления и обвинения. От епископов и судей встречали они грубое обращение, название дураков, идиотов, наглецов, чудаков, и затем приказание молчать, лишь только они открывали рот, чтоб защитить или оправдать себя[185]. Тирания не переставала преследовать их даже и тогда, когда они отказывались проповедовать, писать, появляться в народе. Она действовала против них с таким ожесточением, с такими тонкими уловками, каких не могло предвидеть никакое благоразумие, от которых не спасало даже совершенное бессилие. Уоркман, священник в Глостере, утверждал, что украшения и картины в церквах суть остаток язычества: его заключили в темницу. Незадолго перед тем город Глостер назначил ему пожизненную пенсию в 20 ф.ст.: пенсию отняли. Мэр и муниципальные члены подверглись преследованию и были приговорены к значительному штрафу. Когда его выпустили из тюрьмы, Уоркман открыл небольшую школу: Лод велел закрыть ее. Чтобы чем-нибудь жить, бедный священник сделался лекарем: ему запретили лечить. Уоркман сошел с ума и умер[186] .

Между тем пышные обряды католического богослужения быстро вторгались в церкви, лишенные своих пастырей, и в то время, когда число верных скудело, стены их великолепно украшались. Освящение церквей происходило с величайшею пышностью[187], а молящихся надобно было собирать в них насильственными мерами. Лод самодовольно устраивал все подробности новых церемоний, которые отчасти были занимаемы у католиков, отчасти созданы его собственным воображением, строгим и вместе наклонным к пышности. Нонконформисты за малейшее отступление от постановлений церковных и от порядка литургии наказывались, как за преступление; а Лод делал нововведения, ни с кем не советуясь, испросив только согласие короля, а иногда и совершенно по собственному произволу[188]. Он измерял внутреннее распределение церквей, формы богослужения, предписывал обряды, дотоле неизвестные, извращал самую литургию, утвержденную парламентом, и все эти изменения имели если не целью, по крайней мере следствием то, что приблизили церковь англиканскую к римской. Свобода, которою наслаждались паписты, и надежды, высказываемые ими по неблагоразумию или с умыслом, подтверждали самые мрачные предчувствия народа. Издавались книги, в которых доказывалось, что учение английских епископов легко согласить с римским, и эти книги, хотя недозволенные, были посвящаемы королю или Лоду и явно были терпимы[189]. Теологи, друзья Лода, епископ Монтег и доктор Козенс, проповедовали такие же мнения, и проповедовали их безопасно; а между тем любимые наставники народа напрасно истощали то угодливость, то мужество, чтобы сохранить хотя некоторое право писать и говорить. Таким образом уверенность в близком торжестве папизма росла со дня на день. Придворные, которым дело было известно ближе, разделяли ее с народом. Дочь герцога Девонширского обратилась в католическую веру. Лод спросил, что заставило ее сделать такой шаг. "Я не люблю идти в толпе, - сказала она, - а между тем вижу, что ваше священство и многие другие спешат к Риму: потому-то я и хочу прибыть туда одна и прежде вас".

Когда таким образом было положено основание величию и исключительному господству епископальной церкви, Аод принялся устраивать ее независимость. Можно было бы подумать, что хоть это намерение король встретит неблагосклонно. Ничего не бывало! Божественное происхождение епископской власти, в короткое время, стало официальным догматом не только для высшего духовенства, но для самого короля. Доктор Галль изложил его в сочинении, которое просматривал сам Лод и из которого он выбросил все неопределенные или боязливые выражения, все что было похоже на сомнение или уступку. Из книг его учение скоро перешло в жизнь[190]. Епископы стали управлять делами церкви уже не во имя короля и не с его соизволения, но своим собственным именем. К актам прикладывали они одну епископскую печать, от управляющих церковными имениями требовали прямой присяги себе, объявили, что надзор за университетами по праву принадлежит архиепископу[191]. Верховное ведание церкви не было отнято формально у государя; но можно сказать, оно было оставлено ему только для прикрытия злоупотреблений, которые со временем окончательно должны были лишить его этого преимущества. Таким образом, ускользая понемногу из-под светской власти, церковь в то же время прибирала к рукам дела гражданские. Ее судебная власть увеличивалась в ущерб судам обыкновенным, и никогда столько духовных не заседало в совете короля и не занимало столько важных государственных должностей. Иногда юристы, защищая свой личный интерес, восставали против этой несообразности[192]; но Карл не обращал на них внимания. Самоуверенность Лода простиралась до того, что, вручивши епископу Джэксону жезл государственного казначея, он воскликнул с восторгом: "Теперь пусть церковь живет и поддерживается сама собою. Все сделано. Больше я ничего не могу"[193].

Когда дела приняли такой оборот, это вооружило все сословия. Не один народ, но и высшее дворянство, по крайней мере, часть его, взволновалось[194]. Это была уже не просто тирания: это был полный переворот, который, не довольствуясь тем, что задавил реформу народную, обезображивал и потрясал первую реформу, совершенную королями и признанную высшим дворянством. Вельможи привыкли исповедовать первенство престола, что освобождало их, по крайней мере, от всякой другой зависимости; а теперь их принуждают признавать еще божественные права епископов и преклоняться пред той церковью, унижению которой некогда они так обрадовались, не упустив случая воспользоваться и богатствами, у нее отнятыми. От них требовали раболепства, которое еще с большей ревностью стоит за свои привилегии, нежели свобода за свои права; а в то же время другим, прежде стоявшим ниже их, дозволяли искать независимости. Они страшились за свой сан, а может быть и за свои имущества. Гордость духовенства была для них оскорблением, от которого они уже давно отвыкли. Около них стали раздаваться толки, что скоро придет время, когда простой церковнослужитель будет столько же значить, как самый гордый дворянин королевства[195]; пред их глазами епископы или любимцы епископов захватывали все служебные должности и пользовались милостями короля, которые были для дворянства единственным вознаграждением за его старинный блеск, за утраченные им права и силу. Карл, искренно преданный духовенству, надеялся в его возвеличении найти твердую опору против дурного расположения народа; а между тем вскоре наклонность осуждать поведение правительства и остерегаться его замыслов сделалась всеобщею. Недовольство проникло из мастерских столицы до самого Уайт-Галля.

В высших классах оно обнаружилось уклонением от двора и свободою мыслей, дотоле неслыханною. Несколько вельмож, и притом наиболее уважаемых, переехали в свои поместья, желая этим удалением показать, что они не одобряют королевской политики. В Лондоне, близ трона, дух независимости и пытливости проник в кружки, прежде отличавшиеся покорностью или пустотою. С царствования Елизаветы любовь к наукам и литературе перестала быть уделом людей, специально ими занимающихся. Двор начал считать для себя общество людей, почему-либо замечательных - философов, литераторов, поэтов, артистов, также разговоры умные или ученые - новым, блестящим украшением; а светские люди нашли в нем благородное препровождение времени. Но эти собрания не вызывались потребностью какой-либо оппозиции: напротив, где бы они ни происходили - в таверне ли, или в доме какого-нибудь вельможи - везде было в моде осмеивать сумрачный, ворчливый характер или фанатическое упорство религиозных нонконформистов, уже известных под именем "пуритан". Праздники, спектакли, литературные споры составляли главное занятие общества, для которого престол был всегдашним центром и покровителем. При Карле дело изменилось: собрания литераторов и светских людей продолжались; но в них толковали уже о предметах более важных, и толковали вдали от надзора верховной власти, которой подобные толки пришлись бы не по сердцу. Дела общественные, науки нравственно-философские, вопросы религиозные служили темой для разговоров. Эти блестящие, одушевленные разговоры неудержимо влекли к себе молодых людей, возвращавшихся из путешествия или изучавших законы в школах Темпля[196], а также всех людей серьезных и деятельных, которые, по своей службе или состоянию, имели досуг. Сельдей расточал пред ними сокровища своей учености; Чиллингворт излагал им свои сомнения в делах веры; юный лорд Фоклэнд открывал им свой дом и сады, которые поэтому сравниваемы были с греческой академией[197]. Здесь возникали не секты и партии, но живые и свободные мнения. Без всякого личного интереса, без всякой преднамеренной цели, привлекаемые только чистым желанием расширять круг своих идей и сообща воспитывать в себе благородные чувства, люди, которые собирались здесь, спорили непринужденно, заботясь лишь об истине и справедливости. Одни, особенно наклонные к философскому мышлению, исследовали, какие формы правления наиболее могут содействовать развитию человеческого достоинства; другие, юристы, не пропускали без наказания ни одного незаконного действия короля и его министров; третьи, наконец, богословы по званию или по склонности, внимательно изучали первоначальные века христианства, с их верованиями и обрядами, и сравнивали их с тою церковью, которую усиливался создать Лод. Их не соединяли между собою ни страсти, ни общие опасности, убеждения или цели; но все в один голос проклинали тиранию, презирали двор, сожалели о парламенте и желали реформы, которую считали единственным исходом из своего грустного положения, хотя и не уверены были, что надежда их осуществится.

Гораздо далее от двора, в обществе не столь изящном, в людях менее образованных, чувства были грубее, идеи уже, но зато и решительнее. Там убеждения связаны были с интересами, а страсти - с убеждениями. Среднее и мелкое дворянство с особенным негодованием восставало против политической тирании. Упадок высшей аристократии и вообще феодализма значительно ослабил различие степеней между дворянами. Все считали себя потомками тех баронов, которые завоевали Великую Хартию, и ожесточались, видя, что теперь их права, их имущества и личность зависят от прихоти короля и его советников, между тем как некогда предки их вели войны с государем и предписывали ему условия. Ум их не занимали философские теории, ученые различия между демократией, аристократией и монархией; единственным идеалом их была нижняя палата. Она в их убеждении являлась представительницею дворянства и народа, древнего союза баронов и всей нации; она одна в прежние времена защищала политическую свободу и одна была способна вновь завоевать ее. Говоря о парламенте, разумели только нижнюю палату. Законность и необходимость ее полновластия - вот идея, которая понемногу укоренялась в умах. Касательно церкви и формы ее управления большая часть дворян не имела ни положительных видов, ни разрушительных намерений. Епископальной церкви они не отвергали, но епископы были им ненавистны, особенно как виновники и защитники тирании. Реформа провозгласила освобождение гражданского общества; она уничтожила деспотизм власти духовной в делах светских. Англиканское духовенство захотело присвоить себе права, утраченные Римом. Эти притязания следовало подавить. Папа не должен был иметь наследников, епископы не должны были вмешиваться в управление государством, а только распоряжаться делами, касающимися религии, в своих округах по законам страны - вот каковы были желания провинциального дворянства, не отвергавшего епископального устройства, лишь бы только церковь не присваивала себе ни политической власти, ни божеских прав.

Высшие граждане в городах, а в деревнях довольно большое число дворян и почти все свободные землевладельцы простирали - особенно в отношении к религии - свои виды еще далее и приходили еще в большее негодование. Они были страстные приверженцы реформы; в них господствовала сильная потребность воспользоваться ее последствиями, глубокая ненависть ко всему, что имело хоть какое-нибудь сходство с папизмом или напоминало его. Первобытная церковь, говорили они, простота богослужения, чистота веры пали от злоупотреблений римской иерархии. Оттого-то главы реформации, эти новые апостолы: Цвинглий, Кальвин, Нокс и поспешили уничтожить деспотическое ее устройство и языческие обряды. Евангелие было для них кодексом, первобытная церковь - образцом. Одна Англия продолжает упорно следовать папизму. Разве иго епископов не так же тяжело? Разве их поведение сообразно с Евангелием? Разве гордость их не так же заносчива? Подобно Риму, они заботятся также о том, чтоб властвовать и обогащаться. Подобно Риму, они боятся чистых проповедей, строгих нравов, свободы молитвы. Подобно Риму, они стремятся подчинить христианскую набожность неизменным и мелочным формальностям; подобно Риму, они хотят животворящее слово Спасителя заменить блеском обрядов. В воскресный день истинные христиане хотели бы спокойно предаться благочестивым упражнениям - шумные игры, пляски, буйный разгул на площадях и на улицах мешают им молиться. Мало того: епископы не только позволяют народу такое нечестивое препровождение времени - они побуждают его к тому своими советами, почти приказаниями, опасаясь, чтоб народ не предался более чистым, духовным наслаждениям[198]. Случается ли, что в их пастве какой-нибудь мирянин с запуганной совестью соблазнится некоторыми обычаями церкви - они строжайше обязывают его исполнять малейшие уставы. Другой слишком привязан к уставам: они мучают его своими нововведениями. Смиренных они давят, гордых раздражают и выводят из терпения. Везде - начала, обычаи, притязания, враждебные истинной вере. И к чему такое забвение Евангелия, такое угнетение горячих ревнителей веры ? Чтоб поддержать власть, которой Евангелие не предоставляло никому, которой не знала первобытная церковь. Пусть уничтожат епископство, пусть церковь, ограничат власть своей собственной средой, будет впредь управляема служителями, равными друг другу, простыми проповедниками евангельского учения; пусть она с общего совета и согласия наставляет и пасет народ христианский: тогда это будет истинная церковь Христова, тогда не будет более идолопоклонства, не будет деспотизма, и в реформе, приведенной к окончанию, уже не надо будет бояться папизма, тогда как теперь он угрожает овладеть домом Божиим, который как будто нарочно готовят к его принятию[199].

Когда народ, среди которого с самого начала реформы смутно бродили эти идеи, увидел, что они приняты множеством людей богатых, людей с весом и значением, его прямыми и естественными патронами, в нем явилась такая уверенность в них и в самом себе, что она вскоре изменила вид и положение страны, хотя и не произвела восстания. С 1582 и 1616 годов несколько нонконформистов официально отделились от англиканской церкви и, под именем броунистов и индепендентов, столь знаменитых впоследствии, образовали незначительные секты диссидентов, отвергавших всякое общее управление церкви и предоставлявших собранию верующих право установлять свое богослужение по началам чисто республиканским[200]. С того времени составилось по этому образцу несколько частных обществ; но они были малочисленны, небогаты и столько же чужды народу, как и церкви. Беззащитные от преследований, в случае открытия их агентами правительства, сектаторы бежали и обыкновенно удалялись в Голландию. Но вскоре в сердцах их возникала борьба между тоскою по родине и потребностью свободы; тогда они отправляли послания к своим друзьям, оставленным в отечестве, и уговаривали их идти вместе искать нового отечества в странах почти неизвестных, но по крайней мере принадлежащих Англии, в странах, куда стекаются одни англичане. Более достаточные из них продавали свое имущество, покупали маленькое судно, несколько съестных припасов, кое-какие земледельческие орудия и, предводимые служителем своей веры, отправлялись к товарищам в Голландию, а оттуда, вместе с ними, в Северную Америку, где уже образовались тогда начатки колоний. Корабль редко бывал так велик, чтоб на нем могли поместиться все желающие. Тогда собирались на морской берег, к тому месту, где корабль стоял на якоре; там, на песке, у подошвы дюн[201], пастор того общества, которому суждено было остаться, произносил прощальную проповедь; тот, который уезжал, отвечал ему тем же. Долго молились все вместе, целовались в последний раз перед разлукой, и в то время, как одни удалялись, другие печально возвращались назад с тем, чтоб посреди чуждого народа выжидать случая и средств присоединиться к своим собратиям[202]. Много подобных переселений совершилось одно за другим без всяких препятствий, благодаря тому, что беглецы были люди неизвестные. Но вдруг, в 1637 г., король заметил, что переселения эти делаются в больших массах и становятся часты, что к ним пристают значительные граждане, которые вывозят с собою немалые богатства. Этим путем, говорили, вывезено из государства более 12 миллионов[203]. Тогда деспотизм тяготел уже не только над какими-нибудь слабыми и темными сектаторами: мнения их распространялись, чувствования их разделяли даже те, кто не разделял их мнений. По многим отношениям правительство сделалось так ненавистно, что отечество покидали тысячи людей, различных по состоянию, по имуществу, по намерениям. По определению государственного совета, переселения эти были запрещены[204]. В эту минуту на Темзе стояло на якоре 8 кораблей, готовых к отплытию. На одном из них уже были Пайм, Гэмден, Гэзльриг и Кромвель[205].

Они напрасно бежали от деспотизма, ибо народ перестал уже его бояться. Недовольство сменилось брожением. Все умы заняты были уже не одним восстановлением законного порядка, даже не уничтожением епископального правления: под сению той большой партии, которая замыслила эту двойную реформу, возникло множество сект с более пылкими стремлениями, с более смелыми мнениями. Со всех сторон от церкви отделялись маленькие общества, которые ставили своим девизом то или другое истолкование какого-нибудь догмата, отрицание того или другого обряда, а иные - уничтожение всякого церковного правления, безусловную независимость верующих и следование единственно внушениям Св. Духа. Увлечение везде преодолевало страх. Несмотря на деятельные преследования Лода, всякого рода сектаторы собирались вместе, в городах - в глубине какого-нибудь погреба, в деревнях - под кровлей какой-нибудь риги или в чаще леса. Печальный вид этих убежищ, опасность и затруднительность этих собраний -все распаляло воображение проповедников и слушателей. Они проводили вместе долгие часы, часто целые ночи, молились, пели, искали Господа и проклинали своих врагов. Нелепость учений и малочисленность приверженцев не мешали прочному существованию и даже кредиту этих фанатических сборищ. Всеобщее раздражение, овладевшее страною, было для них покровом и защитой. Явились нонконформисты всяких названий, убеждений, стремлений, и уверенность их в общественном расположении дошла до того, что они захотели отличаться даже особенной одеждой и манерами, и таким образом явно исповедовали свои мнения в глазах своих преследователей. В черных платьях и высоких шляпах с широкими полями, надетых на плотно обстриженные головы, они везде встречали уважение толпы, которая величала их святыми. Сила их возросла до того, что, несмотря на притеснения, которым они подвергались, даже притворство стало на их стороне. Разорившиеся торговцы, рабочие люди, не имевшие работы, люди, увязшие в разврате и долгах - словом, все, кому хотелось поднять себя в общественном мнении, перенимали одежду, вид, язык этих святых и тотчас находили хороший прием и покровительство между легковерными фанатиками[206]. Что касается до политических убеждений, то и в этом отношении было заметно сильное волнение, хотя не столь всеобщее, не столь беспорядочное. Среди низших классов, вследствие большого благосостояния, а отчасти вследствие религиозных учений, начали появляться дотоле неизвестные идеи и потребности равенства. В высшей сфере было несколько суровых гордых умов, ненавидевших двор, презиравших бессилие старинных законов и с увлечением предававшихся свободомыслию. Среди уединенного учения, среди тайных разговоров они мечтали о более простых, более действительных учреждениях. Другие, движимые менее чистыми побуждениями, чуждые всяких верований, бесстыдные в своих правах, попавшие в число недовольных по своему характеру или по случаю, жаждали переворота, который бы открыл поприще их честолюбию или по крайней мере дал полную свободу их необузданному произволу. Таким образом, фанатизм и своеволие, искренность и притворство, уважение и презрение к старым учреждениям, законные потребности и беспорядочные желания - все способствовало возбуждению народного негодования, все соединялось против власти, которая своим деспотизмом распаляла ненависть самых разнородных людей, а своею неосторожностью и слабостью доставляла возможность самым незначительным партиям, самым дерзким мечтателям предаваться деятельности и надеждам.

Несколько времени король и его совет Не замечали этого усиления народного негодования. Правительство, несмотря на свое затруднительное положение, обнаруживало самоуверенность и высокомерие, потому что нация была для него чужда, и оно не встречало нигде действительного сопротивления. Чтоб оправдать свои поступки, оно часто с жаром говорило о распространявшемся вредном направлении; но минутный страх не пробуждал его к благоразумию, и, опасаясь врагов, оно в то же время презирало их. Самая необходимость ежедневно усиливать угнетение не открывала ему глаз, и оно тем более радовалось своей силе, чем более строгих мер требовала возраставшая опасность.

Между тем, в 1636 г., Англия наводнена была памфлетами, направленными на привилегии, предоставленные папистам, на развращение двора, особенно на тиранию Лода и епископов. Уже неоднократно звездная палата строго наказывала за подобные сочинения; но никогда они не были так многочисленны, так дерзки, никогда не были так распространены, никогда их не читали с таким увлечением. Их разбрасывали по улицам городов, по деревням; смелые контрабандисты провозили их тысячами из Голландии и продавали с большой выгодой. Их объясняли в церквах, из которых Лод не мог совершенно изгнать пуританских проповедников. Досадуя на бесполезность принятых им строгих мер, совет решился употребить еще новые. Однажды в звездную палату привели разом троих: юрисконсульта, богослова и врача. Это были Прейн, Бортон и Бествик. Сначала их хотели преследовать как государственных преступников, что повлекло бы за собою смертную казнь; но судьи объявили, что нельзя придавать такого смысла ни закону, ни их сочинениям, и потому надо было ограничиться обвинением их просто в измене (félonie)[207].

Жестокость суда не уступала несправедливости самого процесса. Обвиненным было объявлено, чтоб они немедленно представили защитительные акты: в противном случае их будут считать сознавшимися. Они отвечали, что не могут писать, потому что им не дают бумаги, чернил и перьев. Все это было доставлено им и сказано, чтоб их защитительный акт был подписан каким-нибудь адвокатом: но в течение трех дней дверь темницы была заперта для избранного ими защитника. Наконец к ним ввели адвоката, который отказался подписать акт, опасаясь компрометировать себя перед судьями, и никто другой не захотел принять на себя этого дела. Они просили позволения представить защитительный акт за собственною своей подписью. Суд отверг эту просьбу, повторяя, что без подписи адвоката обвинение будет признано доказанным. "Милорды, - сказал Прейн, - вы требуете невозможного". Суд ограничился повторением прежнего объявления. Грубое оскорбление ожидало подсудимых при самом открытии прений. Четыре года назад за другой памфлет у Прейна отрезаны были уши. "Я полагал, - сказал лорд Финч, глядя на него, - что у г. Прейна нет ушей: мне кажется, что они у него остались". И для удовлетворения любопытства судей, к нему приблизился судебный служитель и, подняв волосы обвиняемого, показал изувеченные его уши. "Милорды, - сказал Прейн, - прошу вас не оскорбляться: молю Бога даровать вам уши, чтоб вы выслушали меня"[208].

Они были приговорены к выставке у позорного столба, к лишению ушей, к уплате пени в 5000 ф.стерлингов и к пожизненному заключению в тюрьме. В день исполнения приговора (30 июня 1637 г.) на площади теснилась несметная толпа. Палач хотел удалить ее. "Не гоните их, - сказал Бортон. - Им надо учиться страдать". Смущенный палач притих[209]. Одна женщина сказала Бортону: Лучше этой проповеди вы никогда не говорили". "Надеюсь, - отвечал он, - и дай, Бог, чтоб она обратила присутствующих на путь истины"[210]. Один молодой человек, глядя на него, побледнел. "Сын мой, - сказал ему Бортон, - отчего ты бледнеешь? В моем сердце нет слабости, и если б мне нужно было более силы, Бог, конечно, даровал бы мне ее"[212]. Толпа с каждой минутой все ближе и ближе теснилась около осужденных. Кто-то подал Бествику букет цветов; на этот букет села пчела. "Посмотрите, - сказал он, -на эту бедную пчелу: она сосет мед из цветов даже у позорного столба - почему же и мне здесь не вкусить меда Христова?"[211] "Христиане, - сказал Прейн, - если б мы ценили свою собственную свободу, нас бы не было здесь. Мы пожертвовали ею для вашей свободы. Берегите ее, умоляю вас. Стойте крепко, будьте верны делу Божьему, делу отечества: иначе вы и дети ваши впадете в вечное рабство"[213]. И площадь огласилась торжественными кликами.

Несколько месяцев спустя (18 апреля 1638) те же самые сцены возобновились вокруг эшафота, на котором, за такой же проступок, Лильборн был подвергнут не менее жестоким истязаниям. Восторженность осужденного и народа, по-видимому, была даже еще сильнее. Привязанный к тележке, бичуемый палачом, Лильборн не переставал увещевать народ, который бежал за ним по улицам Вестминстера, Его привязали к столбу - он продолжал говорить; ему приказали молчать, но тщетно; ему заткнули рот -тогда он вынул из карманов несколько памфлетов и бросил в народ, который с жадностью расхватывал их. Ему связали руки. Уже он не мог ни двигаться, ни говорить; но толпа, которая до тех пор слушала его речи, все не расходилась: она хотела насмотреться на него. Некоторые из его судей стояли у окна, как бы желая удостовериться, до чего может дойти ее терпение; но оно утомило их любопытство[214].

Все это были только мученики из среды народа: ни один из них не был известен ни именем, ни дарованиями, ни богатством. Многие прежде процесса были даже мало заметны среди своих собратий по ремеслу, и мнения, которые они поддерживали, были в глазах многих не более как мнения фанатических сект, пользовавшихся доверием преимущественно у черни. Гордая их мужеством, чернь скоро стала упрекать высшие классы в слабости и апатии. "Ныне, - говорили в городе, - честь, которая обыкновенно пребывает в голове, опустилась, как подагра в ноги"[215]. Ничуть не бывало: сельское дворянство и высшие горожане были раздражены не менее народа; но дальше видя и менее увлекаясь страстями, они ожидали какого-нибудь основательного повода к надежде на успех. При этом народном крике они пришли в волнение; в них снова возникла самоуверенность. В самом деле, наступила минута, когда для нации, потрясенной во всей ее массе, нужны были только вожди известные, серьезные, не искатели приключений и не сектаторы, а люди с весом, которые бы стояли за права и интересы всего народа.

Один дворянин из графства Буккингэм, по имени Джон Гэмден (род. 1594 в Лондоне), подал сигнал к этой национальной оппозиции. Прежде него многие делали такие же попытки без успеха. Они отказывались платить подать, известную под именем корабельной таксы, требуя, чтоб дело было перенесено в королевский суд и чтоб им позволено было торжественно доказывать незаконность таксы и законность их отказа; но двор всегда умел как-нибудь отстранить эти прения[216]. Гэмдену же удалось сделать так, что ему не отказали. Хотя в 1626 и 1628 годах он заседал в парламенте на скамьях оппозиции, но не навлек на себя особенного подозрения со стороны двора. Со времени последнего закрытия палат он то жил мирно в своем графстве, то путешествовал по Англии и Шотландии, везде внимательно наблюдал расположение умов, входил в многочисленные связи, но не обнаруживал своего мнения ропотом. Обладая большим состоянием, он умел пользоваться им, хотя жил и непышно. Он любил суровую простоту, но не навязывался с своей строгой нравственностью. Он был даже замечательно любезен и весел, пользовался уважением всех своих соседей, к какой бы партии они ни принадлежали, и слыл за человека умного, не одобрявшего господствующей системы, но не фанатика и не мятежника. Оттого власти графства не трогали его и не боялись. В 1636 г., при распределении таксы, они обложили его небольшой суммой в 20 шиллингов, желая, без сомнения, сделать ему удовольствие, а также надеясь, что умеренность налога не вызовет со стороны такого благоразумного человека никакого сопротивления. Гэмден отказался платить, но без гнева, без шума, единственно заботясь о том, чтоб права народа стали в его лице предметом торжественного суда. В темнице вел он себя так же спокойно й скромно, требовал только суда и утверждал, что интересы короля не менее связаны с законным решением такого вопроса. Король, обнадеженный недавним уверением судей[217], что в случае крайней необходимости, для безопасности государства корабельная такса может быть признана законною, наконец согласился и даровал Гэмдену право суда. Адвокаты Гэмдена поддерживали его с тем же благоразумием, какое он сам обнаружил, отзываясь о короле и его преимуществах с глубоким уважением, избегая всяких восклицаний, всяких сомнительных начал, опираясь только на законы и на историю государства. Один из них, М. Гольборн, даже несколько раз прерывал свою речь, прося судей извинить его за энергию выражений и предупредить его, если он перейдет границы, предписанные приличием и законом. Сами коронные адвокаты хвалили Гэмдена за его скромность[218]. Процесс продолжался 13 дней. В течение этого времени, посреди всеобщего раздражения, были обсуждаемы основные законы страны, и между тем защитникам ее прав нельзя было сделать ни единого упрека в увлечении или в мятежных замыслах[219].

Гэмден был осужден (12 июня 1637). Только четверо из судей подали голос в его пользу[220]. Король был очень доволен этим приговором, видя в нем решительное торжество абсолютной власти. Народ смотрел на него с той же точки и перестал ожидать чего-либо от властей и законов; но радость Карла была напрасна, ибо народ, потеряв надежду, приобрел мужество. Недовольство, до того времени не имевшее ни единства, ни связи, сделалось единодушным: дворяне, горожане, фермеры, купцы, пресвитериане, сектаторы - вся нация была поражена этим приговором[221]. Имя Гэмдена было у всех на устах: везде произносили его с любовью и гордостью, ибо участь его была изображением участи народа, а его поведение делало честь этому народу. Друзья и слуги короля едва осмеливались отстаивать законность его победы. Судьи оправдывались и почти признавались в своей низости, думая этим заслужить прощение. Мирные граждане вздыхали и молчали, люди смелые громко и с тайною радостью высказывали свое негодование. Вскоре, как в Лондоне, так и в графствах, у недовольных явились вожди, которые стали сближаться друг с другом и совещаться о будущем. Везде принимались меры к общему соглашению и к взаимной поддержке в случае нужды. Наконец образовалась партия, тщательно скрывавшаяся, но явно одобряемая народом. Король и его совет еще упоены были своим последним торжеством, в то время как противники их нашли уже случай и средства действовать.

Около месяца спустя после осуждения Гэмдена в Эдинбурге вспыхнул сильный мятеж (23 июля 1637). Он был вызван самовольным и неожиданным введением новой литургии. Со времени восшествия своего на престол Карл, по примеру отца, не переставал стремиться к уничтожению республиканского устройства шотландской церкви, заимствованного ею у кальвинистов, и к восстановлению во всем его значении и пышности английского епископата, которого некоторые следы еще оставались. Обманы, строгости, угрозы, подкупы - все было употреблено для достижения этой цели. Деспотизм обнаружил при этом даже гибкость и терпение: он обращался то к честолюбию духовенства, то к интересам мелких владельцев, предлагая последним легкий выкуп десятины, а первым - высшие церковные и государственные должности, постоянно приближаясь к цели, но путями окольными и отдаленными. От времени до времени в народе беспокойство усиливалось, национальное духовенство оказывало сопротивление, но собрания его были закрываемы , более смелые его проповедники изгонялись. Иногда парламент, часто унижавшийся до раболепства, колебался: тогда мешали выборам, подавляли прения, даже прибегали к подлогу относительно голосов[222]. Таким образом шотландская церковь, теряя право за правом, постепенно подпадала под иго иерархического устройства и учения англиканской церкви, освящавшего абсолютную власть и права епископов и короля. В 1636 году дело, по-видимому, приближалось к окончанию: епископы получили свои прежние юридические права; архиепископ св. Андрея (Споттисвуд) был канцлером королевства, епископ росский (Мэксвелль) готовился быть лордом казначейства, из четырнадцати прелатов девять заседали в государственном совете и имели в нем перевес[223]. Карл и Лод нашли, что настала пора довершить начатое дело и ввести в эту церковь, не сносясь ни с духовенством, ни с народом, канонический кодекс и богослужение, сообразное с ее новым положением.

Но в Шотландии реформа возникла не по воле государя и не вследствие раболепства придворных, как в Англии: она была народна с колыбели, она шла не от престола, а возвышалась снизу собственною своею силою и наперекор всяким преградам. Приверженцев ее не разъединяли ни система, ни положение, ни интересы. В долговременной борьбе научились они не бояться власти и даже направлять ее сообразно своим целям. Шотландские проповедники могли хвалиться, что они вооружили нацию, что они выдержали междоусобную войну, что они свергли с престола королеву и управляли своим королем до той самой минуты, когда он, вступив на чуждый престол, вышел таким образом из-под их влияния. Сильные этим единством и воспоминанием стольких побед, они в мыслях и даже в речах смело мешали политику с верой, дела государственные с религиозными прениями и с высоты кафедр порицали поведение королевских министров, называя их по именам, точно так же, как нравы своих прихожан. В их школе народ усвоил себе такую же смелость мысли и слова. Обязанный реформой единственно самому себе, он дорожил ею не только как убеждением, но как делом рук своих. За основное правило принимал он духовную независимость своей церкви, а не религиозное первенство монарха, и находил в себе и силу, и право защищать против папизма, королевской власти и епископата все, что устроил против них собственными силами. Перевес, приобретенный его королями вступлением их на английский престол, ослабил на время его мужество: отсюда торжество Иакова над пресвитерианскими учениями и учреждениями, которым он вынужден был подчиняться, пока был простым королем Шотландии. Королей легко приводит в заблуждение кажущееся раболепство народов. Оробевшая Шотландия показалась Карлу побежденною. В пользу своей верховной власти и епископата он подавил в Англии народную реформу, с которою предшественники его всегда боролись успешно. Он считал возможным уничтожить ее и в Шотландии, где она господствовала издавна, где одна она получила законное устройство, где верховную власть престола признавал только епископат, едва успевший подняться после своих поражений и лишенный всякой другой опоры.

Попытка имела такой исход, какой в подобных случаях часто приводит в изумление и огорчает служителей деспотизма: она оказалась неудачною в ту самую минуту, когда все сулило ей успех.

Восстановление епископата, уничтожение старинных законов, закрытие или подкуп политических или религиозных собраний - все, что могло ускользнуть от глаз народа, было совершено с успехом. Как скоро для увенчания дела надо было изменить, наконец, общественное богослужение, в тот самый день, когда в первый раз введена была в эдинбургском соборе новая литургия, все было ниспровергнуто. В несколько недель, вследствие внезапного и всеобщего восстания, в Эдинбург[224] из всех частей королевства стеклось бесчисленное множество народа: землевладельцы, фермеры, мещане, художники, поселяне шли протестовать против нововведений, которыми грозили их вероисповеданию, и своим присутствием поддерживать эти протесты. Они наводняли дома и улицы, рас полагались у городских ворот и стен, осаждали залу государственного совета, который напрасно взывал о помощи к совету муниципальному, осажденному, в свою очередь; оскорбляли на дороге епископов и, наконец, публично на городской площади выставили против них обвинения в тирании и идолопоклонстве, подписанное многими духовными лицами, дворянами и даже некоторыми вельможами[225]. Король, не отвечая на жалобы недовольных, велел им удалиться. Они повиновались не столько из покорности, сколько но необходимости, и через месяц (15 ноября 1637) возвратились в город еще в большем числе. На этот раз не было никаких беспорядков: собравшиеся хранили гордое молчание. Высшие классы пристали к недовольным. В две недели правильная организация сопротивления была обдумана, принята и пущена в ход. Высший совет, набранный из различных городских сословий, был назначен для содействия общему предприятию; в каждом графстве, в каждом городе были учреждены частные советы, иерархически подчиненные главному, которые приводили в исполнение его распоряжения. Мятеж исчез, но готов был вспыхнуть вновь по первому призыву организованного им самим правительства.

Наконец Карл ответил[226] утверждением литургии и запрещением инсургентам собираться под страхом обвинения в оскорблении величества. Шотландскому совету дан был приказ содержать втайне королевскую прокламацию до ее обнародования. Но еще прежде ее опубликования начальники инсургентов знали уже ее содержание. Они тотчас же созвали народ, чтоб он служил опорой своим представителям. Совет поспешил предупредить их и обнародовал прокламацию без отлагательства (19 февр. 1638). В ту же самую минуту, когда королевские герольды провозглашали ее, два шотландские пэра, лорд Юм и лорд Линдсей, именем своих сограждан обнародовали протестацию за своею подписью, Прочие делали то же везде, где только была читана или раздаваема королевская прокламация. С каждым днем инсургенты приходили в большее волнение, подвергались новым угрозам и теснее сближались между собою; наконец они решились составить торжественный договор, каким не раз уже соединялись шотландцы, чтоб высказывать и твердо поддерживать свои права, верования и надежды. Александр Гендерсон, пользовавшийся из духовных лиц наибольшим влиянием на народ, и Арчибальд Джонстон (будущий лорд Уаристун, знаменитый адвокат) составили проект этого договора под народным названием "covenant", который был просмотрен и одобрен лордами Бальмерино, Лоуден и Ротз (1 марта 1638 г.). Этот проект, кроме подробного и уже освященного веками изложения веры, содержит в себе формальное осуждение новых церковных уставов, новой литургии и клятву национального союза защищать во всяком случае государя, религию, законы и права народа. Уже при самом предложении ковенант был встречен единодушным восторгом. Гонцы, которые сменялись от села до села, разносили его с неслыханною быстротою в самые отдаленные места королевства, подобно тому, как некогда разносим был по горам огненный крест, сзывавший на войну всех вассалов одного сеньора[227]. Дворяне, духовные, горожане, земледельцы, женщины, дети - все толпились на площадях и в храмах, давая присягу в верности договору. Даже самые горцы, увлеченные национальным порывом, забыв на минуту свою упорную гордость и дикую вражду, присоединились к союзу. Менее чем в шесть недель вся Шотландия стала под знамя ковенанта. К нему не пристали только королевские чиновники, несколько тысяч католиков да город Абердин.

Такая дерзость удивила Карла. Ему толковали о буйных скопищах грязной черни. Эдинбургский муниципальный совет поспешил даже обратиться к его милосердию, отвечая за быстрое наказание бунтовщиков; а придворные шотландцы уверяли, что, по частным письмам, ежедневно ими получаемым, в Шотландии все спокойно или готово утихнуть[228]. Раздраженный бессилием своей воли, Карл решился прибегнуть к силе; но ничего не было готово: нужно было выжидать время. Маркиз Гамильтон был отправлен в Шотландию с поручением потешить недовольных какой-нибудь надеждой, но не возлагать на короля никаких обязательств и избегать решительных мер. Двадцать тысяч союзников, которые собрались в Эдинбурге для торжественного молебствия с постом, вышли навстречу Гамильтону (в июне 1638); семьсот духовных лиц в парадных одеждах стояли на возвышениях по обеим сторонам дороги и пели псалом во время шествия королевского посланника[229]. Партия хотела дать маркизу высокое понятие о своей силе, и Гамильтон, сколько для того, чтоб поддержать между соотечественниками свой кредит, столько же из повиновения инструкциям своего государя, обнаружил наклонность щадить инсургентов. Но уступки, о которых он объявил, показались им неудовлетворительными и обманчивыми. Королевский ковенант, который он пытался противопоставить ковенанту народному, был отвергнут с насмешками. После бесполезных переговоров и многократных путешествий из Эдинбурга в Лондон и обратно, маркиз вдруг получил от короля (в сентябре 1630) повеление обещать инсургентам исполнение всех их желаний, отмену канонов, литургии и суда верховной комиссии, созыв церковного собора и парламента, где все вопросы будут свободно обсуживаемы и где могут быть обвинены даже самые епископы. Шотландцы обрадовались; но к этой радости примешивалось тем более недоверия, чем более усиливались отнять у них всякий предлог к дальнейшему существованию их союза. Генеральный синод собрался в Глазго (21 нояб. 1638), но скоро заметил, что Гамильтон употребляет вое усилия, чтоб запутать его дела, и прибегает к различным хитростям, чтоб сделать его акты недействительными. Это именно и имели в виду инструкции короля[230]. Однако собрание не расходилось и хотело подвергнуть епископов суду. Вдруг Гамильтон приказал ему разойтись (28 ноябр.). В ту же минуту получено было известие, что Карл делает приготовления к войне и что армия, набранная в Ирландии Страффордом, готова ехать морем в Шотландию[231]. Гамильтон возвратился в Лондон; но синод не думал расходиться, продолжал свои рассуждения, отверг все королевские нововведения, поддержал ковенант и отменил епископство. Многие вельможи, до этого времени остававшиеся в бездействии - и между ними назовем графа Арджайля, человека сильного и известного своею осторожностью - явно перешли на сторону народа. Шотландские купцы отправились за море закупать военные припасы и оружие; шотландским войскам, служившим на континенте, послан был акт ковенанта. Один из их лучших офицеров, Александр Лесли, получил приглашение возвратиться в Шотландию, чтоб, в случае нужды, принять начальство над инсургентами. Наконец (27 февр. 1639) от имени шотландского народа была обращена к английскому народ декларация, чтоб объяснить ему справедливые жалобы христиан, его братьев, и опровергнуть клевету, которой чернили шотландцев общие враги их.

Двор встретил эту декларацию с иронией. Насмешливо улыбаясь, говорили о безрассудстве инсургентов; сожалели только о скучной необходимости воевать с ними, потому что какую славу и какую прибыль могла принести война с народом бедным, грубым и непросвещенным?[232] Хотя Карл был сам шотландец, но он ласкал себя надеждою, что старинная ненависть и презрение англичан к Шотландии отнимут у жалоб инсургентов всякое влияние на умы. Но верованиями, которые соединяют народы, быстро сглаживаются разделяющие их границы. Недовольные англичане в интересах шотландцев без труда признали свои собственные. Вскоре возникли тайные сношения между обоими королевствами. Декларации инсургентов распространялись повсюду. Их жалобы, их действия и надежды стали предметом народных толков. В короткое время приобрели они друзей и агентов в Лондоне, во всех графствах, в армии, даже при дворе. Как скоро их твердое решение - стоять на своем сделалось очевидным и как только общественное мнение Англии видимо стало склоняться на их сторону, при дворе нашлось немало шотландцев и даже англичан, которые, чтоб повредить какому-нибудь сопернику, чтоб отомстить за какой-нибудь отказ, чтоб не остаться в проигрыше ни в каком случае, поспешили оказать инсургентам кой-какие тайные услуги. Они сообщали им нужные сведения, преувеличивали их число, хвалили их дисциплину и боялись за короля, предвидя многие затруднения и опасности, которые, по их словам, легко могли быть устранены некоторым снисхождением к недовольным. Королевская армия, подвигавшаяся к Шотландии, встречала на пути множество слухов, рассеянных нарочно, чтобы устрашить ее или замедлить ее движение. Генералу графу Эссексу советовали быть осторожным, дожидаться подкреплений. "Враги (говорили ему) гораздо многочисленнее; их видели в таком-то месте, у границы; они заняли все укрепленные места; даже Бервик будет уже в их руках прежде, чем королевское войско подоспеет к нему на помощь". Граф, точный и верный исполнитель, хотя и мало сочувствовавший намерениям двора, продолжал свой поход, вступил в Бервик без всякого препятствия и скоро убедился, что войска инсургентов были вовсе не так многочисленны и хорошо приготовлены, как ему рассказывали. Но благоприятные инсургентам слухи народ ловил с жадностью, равносильною усердию, с каким их распространяли, и потому они не переставали тревожить умы[233]. Волнение усилилось, когда король прибыл в Йорк (в апреле 1639). Он явился туда с чрезвычайной пышностью, слепо веруя в неотразимое влияние королевского величия и воображая, что ему стоит только показать это величие - инсургенты образумятся. Чтоб ослабить воззвание шотландской нации к английской, он, со своей стороны, сделал воззвание к своему дворянству, повелевая ему, согласно феодальным обычаям, оказать своему королю должную услугу. Лорды и толпа дворян устремились в Йорк, точно на какой-нибудь праздник. Город и лагерь имели вид двора и турнира: не было ничего похожего на приготовления к войне. Эта пышность льстила тщеславию Карла, а между тем, интриги, беспорядки и неповиновение царствовали вокруг него[234]. Пограничные шотландцы подружились с его солдатами. Он хотел взять с вельмож клятву не поддерживать ни под каким предлогом никаких сношений с бунтовщиками. Лорды Брук и Сэй отказались, и Карл велел им только удалиться, не осмеливаясь на более строгую меру, Лорд Голланд вступил на шотландскую территорию; но, при виде войск, которые Лесли умел искусно расположить, он, по недостатку должного внимания, счел их многочисленнее своих и поспешно удалился[235]. Солдаты и генералы чувствовали мало охоты сражаться за дело, подвергнувшееся всеобщему нареканию. Шотландцы, знавшие все, что нужно, воспользовались этим нерасположением. Она послали скромные и льстивые просьбы военачальникам, лорду Эссексу, лорду Арунделю и лорду Голланду, изъявляя полное доверие к чувствам лордов и английского народа и прося их ходатайства, чтоб король не лишил их правосудия и возвратил им свою милость[236]. Вскоре, рассчитывая на верную поддержку, инсургенты обратились к самому королю, с глубоким почтением, но не уменьшив нисколько своих требований[237]. Карл, не питавший к недовольным особенной ненависти, был в большом затруднении. Он обнаруживал столько же желания отделаться поскорее от хлопот, сколько и неуменья предотвращать их. Конференции открылись (11 июня 1639). Король выказал на них много высокомерия, но торопился покончить дело. Шотландцы были упорны, но благоразумны. Гордость Карла удовлетворилась покорным тоном речей их и 18 июня 1639 г., с согласия самого Лода, смущенного, как говорили, приближением опасности, заключен был в Бервике мир, но которому следовало распустить обе армии и, вслед затем, созвать синод и шотландский парламент; но спорам, возбудившим войну, не было положено конца никаким ясным и точным трактатом.

Война была только отложена: обе партии равно чувствовали это. Шотландцы, распуская свои войска, сохранили офицерам часть их жалованья и велели им быть наготове[238]. В свою очередь Карл, едва распустив армию, качал тайно набирать другую. Через месяц после заключения мира, он вызвал Страффорда в Лондон, чтобы поговорить с ним (как он писал) о некоторых военных планах. Карл прибавлял·. "У меня есть много, очень много других причин, желать, чтобы вы пробыли несколько времени со мной. В письме я могу сказать вам только следующее: шотландский ковенант принимает большие размеры[239]", Страффорд явился. Служить при дворе было его давнишним и живейшим желанием: это был единственный пост, где его честолюбие могло рассчитывать на власть и славу. Он явился с твердым намерением употребить против врагов короны всю свою энергию, говорил о шотландцах с величайшим презрением, утверждал, что только от слабости было проиграно дело, и между тем так верил в твердость короля, что ожидал найти в нем для себя непоколебимую опору. Но в минуту прибытия Страффорда двор был волнуем тайными интригами: граф Эссекс, встреченный при дворе с холодностью, несмотря на успехи его во время войны, удалился с неудовольствием. Офицеры взаимно обвиняли друг друга в неискусстве или в нерадении; фавориты королевы спешили воспользоваться всеобщим замешательством, чтоб нажиться и погубить своих соперников; король был печален и упал духом[240]. Страффорд скоро почувствовал себя не на своем месте. Он увидел невозможность достигнуть утверждения всего того, что считал необходимым, и исполнения того, что заставлял утвердить. Придворные направили против него свои происки. Один из его личных врагов, сэр Генри Вен, на зло ему, получил, по ходатайству королевы, должность государственного секретаря[241]. Публика, которая встретила его возвышение с беспокойством, не зная, как употребит он свое влияние, вскоре узнала, что он предлагает самые крутые меры, и осыпала его проклятиями[242]. Однако ж необходимо было действовать. Между королем и шотландцами возникли споры о содержании бервикского трактата, где почти ничего не было определенного; а бумагу, которая, по словам ковенантеров, содержала в себе истинные условия этого трактата, Карл велел сжечь через палача. Но он остерегался публиковать от себя что-либо в опровержение этого, потому что, при переговорах, подал шотландцам надежды, которых не хотел исполнить[243]. Раздраженные таким вероломством и принужденные, вследствие известии, получаемых ими от своих английских друзей, удвоить свое недоверие, синод и парламент ковенантеров, будучи далек и от каких бы то ни было уступок, объявили новые, еще более смелые требования. Парламент хотел, чтоб король обязался созывать его каждые три года, чтоб была упрочена независимость выборов и прений, чтоб политическая свобода, строго охраняемая, могла наблюдать за исполнением обещаний[244]. Выражения: посягательство на верховную власть, нарушение прав государя и тому подобные, начали раздаваться чаще, нежели когда-либо, при дворе и совете. Страффорд сказал: "Этих людей надо образумить кнутом"[245]. Решено было начать войну. Но как вести ее? какими новыми и благовидными предлогами оправдать ее необходимость в глазах народа? Государственная казна была пуста, королевская касса истощена, а общественное мнение уже настолько могущественно, что его можно было не слушать, но нельзя было не обращаться к нему. Желаемый предлог к войне представился. С самого начала смут кардинал Ришелье, недовольный преобладанием при английском дворе испанского влияния, был в сношениях с шотландцами; он имел у них агента, пересылал им деньги, оружие и обещал, в случае надобности, еще большую поддержку. Было перехвачено письмо от главных начальников ковенанта с подписью; "Королю". Очевидно, оно было адресовано королю французскому, у которого шотландцы просили помощи[246]. Карл и его совет были уверены, что это воззвание к иностранному государю, как государственная измена, возбудит в Англии всеобщее негодование, равносильное их собственному: по их мнению, этого было достаточно, чтоб убедить все умы в законности войны. В этой уверенности, которая прикрывала тяжелую необходимость, король решился созвать парламент. В ожидании, пока он соберется, Страффорд снова отправился в Ирландию (16 марта 1640), чтоб требовать и от тамошних палат субсидий и войска.

При известии о созыве парламента Англия была удивлена: она перестала надеяться на законную реформу, а о какой-нибудь другой реформе и не думала. Как ни было сильно негодование нации, но она чуждалась всякой насильственной меры. Одни сектаторы, в некоторых местах чернь и несколько человек, уже ставших во главе партий и связавших с ними свои интересы, питали более мрачные страсти и имели более обширные виды. Публика одобряла и поддерживала их сопротивление, но затем даже и не подозревала в них каких-нибудь других намерений. Долговременные неудачи заставили многих благонамеренных граждан сомневаться, если не в законности, то по крайней мере в уместности увлечения и упорства последних парламентов. Без упрека, но с сожалением вспоминали о грубости их речей и о беспорядочных сценах, в них происходивших: обещались вперед быть благоразумнее. Под влиянием такого настроения умов избиратели составили нижнюю палату из членов, враждебных двору. Эта палата приняла твердое, намерение удовлетворить общественным требованиям. В ней заняли места, вое те лица, которые приобрели народное расположение своею оппозицией; но большинство состояло из мирных граждан, не принадлежащих ни и какой партии, не доверявших увлечению, тайным заговорам и необдуманным предприятиям и льстивших себя надеждою устранить зло, не раздражая короля и не подвергая опасности общественное спокойствие.

После долгой отсрочки, которая возбудила некоторое неудовольствие, парламент собрался 13 апреля 1640. Карл дал ему прочитать письмо шотландцев к французскому королю, распространился об их измене, объявил о необходимости войны и просил субсидий. Нижняя палата почти не обратила внимания на письмо и, казалось, видела в нем обстоятельство маловажное в сравнении с великими вопросами, которые подлежали ее обсуждению[247]. Король обиделся, находя, что палата слишком равнодушна к его интересам. С своей стороны, палата жаловалась на некоторое неуважение и несоблюдение этикета, с какими был принят ее оратор в день его представления королю[248]. Двор, проведя одиннадцать лет без парламента, не мог отстать от своего легкомысленного к нему презрения, а палата, несмотря на свои миролюбивые намерения, вступив в Вестминстер, прониклась законною гордостью общественной власти, преданной одиннадцатилетнему забвению и снова вызванной по необходимости. Вскоре прения стали серьезнее. Король хотел, чтобы палата, не приступая к рассмотрению народных требований, утвердила прежде субсидии, и обещался потом милостиво выслушать ее представления. Это вызвало прения длинные, но умеренные, несмотря на то, что заседания сопровождались необыкновенным рвением и кончались гораздо позже обыкновенного срока[249]. Несколько горьких слов, сорвавшихся с языка у членов, не пользовавшихся известностью, были тотчас заглушены: речи многих приверженцев короны, пользовавшихся всеобщим уважением, были встречены благосклонно[250]. Но палата твердо настаивала на своем и хотела прежде обсуждать требования народа, а потом уже вопрос о субсидиях. Напрасно напоминали ей, что война не терпит отлагательства: палата мало заботилась о войне, хотя и не высказывала этого явно, из уважения к королю. Карл прибегнул к содействию палаты пэров. Они подали голос, что вопрос о субсидиях должен предшествовать рассмотрению народных требований, и просили конференции у нижней палаты, надеясь склонить ее к тому же[251]. Нижняя палата приняла конференцию, но, возвратившись к себе, подала голос, что решение пэров нарушает ее привилегии, потому что пэры не имеют никакого нрава заниматься вопросом о субсидиях, пока он не будет постановлен нижней палатой[252]. Вожди партий: Пейм, Гэмден, Сент-Джон - воспользовались случаем раздражить палату, требования которой, по своей умеренности, не соответствовали ее началам и положению. Она нетерпеливо волновалась, сдерживая свою силу, но приняв твердое решение отстоять свои права. Время шло. Король говорил, что новый парламент так же упрям, как и прежние. Карл был уже раздражен. Он послал сказать нижней палате, что если ему назначат двенадцать субсидий, имеющих быть уплаченными в три года, он дает слово не собирать вперед корабельного налога без согласия парламента[253]. Сумма показалась слишком огромною. Некоторые говорили: "У государства нет столько денег!" Притом, недостаточно было временного согласия короля не собирать подати с кораблей: необходимо было вообще объявить ее незаконность как для прошедшего, так и для будущего времени. Однако нижняя палата не хотела ссоры с королем. Ей объяснили, что сумма 12 субсидий далеко не так огромна, как говорили сначала, и, несмотря на свое нежелание отложить рассмотрение народных требований, чтобы доказать свою благонамеренность, она принялась обсуждать предложение короля. Когда было уже почти решено дать субсидии, не определяя только их количества, государственный секретарь Генри Вен встал и объявил, что не стоит рассуждать о королевском предложении, если не хотят его допустить во всей целости, потому что король не согласится принять менее того, что требовал. Генеральный прокурор Гербет подтвердил слова Вена[254]. Нижняя палата пришла в изумление и негодование. Миролюбивейшие из членов уныли. Было уже поздно: отложили прение до завтра. Но на следующий день, лишь только собрались члены нижней палаты, король велел им явиться в верхнюю палату, и парламент был распущен через три недели после его созыва (5 мая 1640).

Через час после роспуска парламента, Эдуард Гайд (род. 1608 г., в Дейнтоне, впоследствии известный лорд Кларендон) встретился с Сент-Джоном, другом Гэмдена и одним из вождей оппозиции, уже организовавшейся в партию. Гайд был печален; напротив, Сент-Джон, имевший от природы угрюмую физиономию, на которой никогда не замечалось улыбки, был весел и оживлен. "Чем вы озабочены?" - спросил он Гайда. "Тем же, - отвечал Гайд, - чем многие честные люди: безрассудным распущенней такого мудрого парламента, от которого мы только и ждали помощи в нашем горестном положении". "Вздор! - продолжал Сент-Джон, - прежде, чем дела пойду хорошо, надо, чтоб они шли еще хуже. Этот парламент никогда не сделал бы того, что нужно делать"[255].

К вечеру того же дня Карл начал раскаиваться. Он говорил, что ему представили в ложном свете намерения нижней палаты, и что Вен никогда не получал от него полномочия объявлять, будто он не согласен менее, нежели на двенадцать субсидий. На следующий день его беспокоили те же мысли. Он пригласил к себе несколько опытных людей и опрашивал их, нельзя ли как-нибудь отменить рас-пуск парламента? Ему отвечали, что это невозможно, и Карл возвратился к деспотизму, менее самоуверенному, но столь же легкомысленному и высокомерному, как и прежде[256].

Критические обстоятельства, казалось, придали на минуту министрам некоторую самоуверенность, а мерам короля - некоторый успех. Страффорд возвратился из Ирландии 4 апр. 1640) с сильною подагрой, с начинавшимся воспалением в груди, не будучи в состоянии двигаться[257]. Но он получил от ирландского парламента все, чего требовал: субсидии, солдат, пожертвования, обещания, и, едва оправившись от болезни, принялся за дела с привычной энергией и преданностью. Менее нежели в три недели добровольные пожертвования, вызванные его примером, доставили казначейству около 300 000 ф. стерлингов. Большая часть этой суммы дана была папистами[258]. Сюда присоединили всякие обычные насильственные налоги, вынужденные займы, корабельную таксу, монополии. Предлагали даже бить монету низшей пробы[259]. В глазах короля и его приверженцев необходимость извиняла все, но тирания никогда не ограничивается одним необходимым. Карл снова обратил против членов парламента бесполезную систему преследований и мести и сэр Генри Белласиз и сэр Джон Готэм были заключены в тюрьму за разговоры; дом и бумаги лорда Брука были обысканы; М. Крю был посажен в Тауэр за то, что не хотел выдать просьб, полученных им в продолжение заседания, в качестве президента комитета, назначенного для их рассмотрения[260]. Со всего духовенства взята была клятва не соглашаться ни на какое изменение в церковном управлении, и эта клятва оканчивалась словами A coelera, которые возбудили улыбку негодования и гнева[261]. Никогда язык двора не бывал так высокомерен и груб. Несколько дворян Йоркского графства отказалось от добровольного платежа. Совет хотел преследовать их. "На них подействует только одно преследование, - сказал Страффорд, - их надо вызвать и заковать в кандалы"[262]. Он понимал лучше всякого другого, каких размеров достигло зло; но увлечение заглушало в нем всякий страх и всякое благоразумие: он как будто старался сообщить королю, совету и двору то лихорадочное волнение, в котором человек уже не видит своих опасностей и не понимает сил своих; Cтраффорд снова слег в постель и был уж при смерти; но немощи только раздражали его упорство и, едва почувствовав возможность двигаться, он отправился с королем к войску, уже собравшемуся на шотландских границах, над которым ему следовало принять начальство.

Дорогой Страффорд узнал, что шотландцы, приняв наступательно^ движение, вступили в Англию (21 авг. 1640), а прибыв в Йорк, получил другое известие, что они разбили у Ньюборна (28 авг.) первый встреченный ими полк англичан почти без всякого сопротивления. То и другое событие были делом не одних шотландцев. Во время перемирия их лондонские агенты заключили тесный союз с вождями недовольных, и эти недовольные уговорили их, в случае возобновления войны, броситься внезапно на Англию, обещая им подмогу многочисленной партии. Даже в Шотландию был отправлен гонец, который в выдолбленной палке привез шотландцам обязательство за подписями шести главнейших вельмож Англии, подделанными лордом Сэвилем - единственным заведомым зачинщиком заговора, - чтобы внушить шотландцам более доверия. Одна заклятая ненависть к Страффорду заставила лорда Сэвиля, человека, всеми презираемого, затеять эту смелую интригу; но по всему видно, что в ней принимали участие и патриоты более сильные и искренние[263].

Они не ошибались насчет образа мыслей народа: едва только парламент был распущен, отвращение к войне с Шотландиею громко высказалось. В Лондоне прибиты были афиши, подстрекавшие мастеровых взбунтоваться и разорвать Лода, виновника стольких несчастий, на мелкие куски. Бешеная толпа осадила его дом, и он принужден был скрыться в Уайт-Галле. В церковь св. Павла, где заседала комиссия церковного суда, ворвалась другая шайка с криками: "Долой епископов! долой церковные суды!"[264] В графствах можно было набирать рекрутов только силою. Чтоб избегнуть рекрутства, многие уродовали себя, иные вешались[265]. Те, которые без сопротивления шли в солдаты, подвергались оскорблениям на улицах, презрению в своих семействах и со стороны друзей. Явясь в полк, они приносили туда и встречали там те же чувства. Многие офицеры, заподозренные в папизме, были убиты своими солдатами[266]. Когда армии очутились лицом к лицу с шотландцами, неповиновение и ропот удвоились; в ее глазах развевались знамена с надписью: "ковенант"; в ее ушах раздавался барабанный бой, призывавший шотландское войско к проповеди, а при восходе солнца - пение псалмов и молитв. При этом зрелище, при рассказах о благочестивой ревности и дружественном расположении шотландцев к английскому народу, солдаты приходили то в умиление, то в негодование, проклиная эту нечестивую войну и уже побежденные, потому что, по их мнению, они воевали против своих братьев и своего Бога[267]. Достигнув берегов Тайна, шотландцы, без всяких неприязненных демонстраций, просили позволения перейти эту реку. Английские часовые послали им две-три пули; шотландцы отвечали несколькими пушечными выстрелами; сражения почти не было, английские армии рассеялись, и Страффорд принял начальство только затем, чтоб отступить к Норку, предоставив шотландцам беспрепятственно занимать страну и крепости, расположенные между этим городом и границею обоих королевств[268].

С этой минуты сам Страффорд был побежден. Напрасно прибегал он к ласкам и к угрозам, чтоб изменить настроение войска. Он обращался с офицерами принужденно, плохо скрывая свое презрение или гнев. Его строгости раздражали солдат, не устрашая их. Вскоре из многих графств король начал получать просьбы заключить мир. Лорды Уартон и Гоуард осмелились представить королю одну из них. Страффорд велел арестовать их, созвал военный суд и требовал, чтоб они были расстреляны в виду всей армии, как виновники бунта. Суд хранил молчание. Наконец Гамильтон прервал его. "Милорд! - сказал он Страффорду , -когда приговор будет утвержден, ручаетесь ли вы за солдат?" Страффорд, как бы пораженный внезапным ответом, задрожал и, ничего не отвечая, отвернулся в сторону[269]. Впрочем, его неукротимая гордость еще поддерживала в нем надежду. "Королю стоит только сказать слово (писал он - Лоду), и я выгоню отсюда шотландцев скорее, чем они вошли - отвечаю за это головой; но необходимо, чтоб распоряжение это шло не от меня, а от кого-нибудь другого". В самом деле, Карл уже избегал Страффорда, боясь его энергических советов. Этот государь находился в совершенном отчаянии: с каждым днем видел он какое-нибудь новое доказательство своего бессилия. Денег не было, и все меры достать их оставались без успеха; солдаты бунтовали или дезертировали целыми толпами; народ повсюду волновался, нетерпеливо дожидаясь предчувствуемой развязки; сношения с шотландцами завязывались на глазах короля, в его лагере, даже в его дворце. Шотландцы, действуя с постоянным благоразумием, покорные на словах, щадили занятые ими графства, выказывали пленным величайшее внимание и, при всяком случае, выражали миролюбивые чувства, верность и преданность королю, будучи уверены в победе и желая только мира, который не замедлил бы увенчать ее. Говоря о мире, начали поговаривать и о парламенте. При этом имени Карл, объятый ужасом, вздумал[270], неизвестно по чьему совету, созвать в Йорке генеральный совет пэров королевства - феодальное собрание, которое вышло из обыкновения назад четыре века, но с которым некогда, во времена бессилия общин, король часто делил свою власть. Не давая себе отчета в том, чем могло быть и что могло сделать это собрание, ждали от него более сговорчивости и уважения к чести короля; задавали даже себе вопрос: не может ли одно это собрание утвердить" субсидии?[271] Но, прежде, чем генеральный совет собрался, к королю поступили две просьбы: одна от лондонского Сити[272], этих просьбах ясно и точно выражалось желание, чтоб был созван настоящий, полный парламент. Этого было довольно, чтоб победить и последнее упорство в короле, который потерял уже всю свою силу. Во время этих недоразумений, Страффорд, чтоб утолить свою злобу и чтоб оправдать свои мнения, напал на шотландцев и одержал над ними некоторый верх. Его осудили, как человека, повредившего королю, и он получил приказ воротиться на свои квартиры[273]и не выходить из них. Пэры собрались (24 сент.1640). Карл объявил им, что он созовет парламент, и только просил у них совета насчет переговоров с шотландцами[274]. Переговоры эти открылись. Для ведения их назначены были шестнадцать пэров, все до одного державшие сторону народа[275]. Прежде всего было постановлено, что обе армии останутся на военной ноге и что король будет давать жалованье шотландскому войску наравне о своим-. Для этого потребовали у лондонского Сити взаймы 200 000 ф. стерлингов. Король и пэры обеспечили употребление этого займа своим словом[276]. Подписав в Риппоне предварительные статьи, Карл, после стольких хлопот и огорчений, спешил отдохнуть в обществе королевы и перенес переговоры в Лондон[277], где должен бил собраться парламент. Шотландские комиссары поспешно прибыли туда, в полной уверенности, что найдут там сильных союзников. По всей Англии происходили выборы. Нация принялась за них с большим усердием. Двор, опечаленный и убитый, тщетно пытался оказать на них хоть какое-нибудь влияние: его кандидаты, за недостатком хорошей поддержки, повсюду были отстраняемы; королю не удалось даже заставить выбрать сэра Томаса Гардинера, которого ему хотелось сделать президентом нижней палаты[278]. Открытие парламента было назначено на 3 ноября. Некоторые лица советовали Лоду выбрать какой-нибудь другой день. 3 ноября, говорили ему, дурной день: при Генрихе VIII парламент, открывшийся в это число, начался падением кардинала Вольсея и кончился разрушением аббатств[279]. Лод не обратил внимания на эти примеры, не потому, чтоб он был слишком уверен в успехе, а потому, что устал бороться, и предал таким образом себя и своего государя случайностям, хотя того, что готовило будущее, никто не мог предвидеть - ни победители, ни побежденные.

КНИГА ТРЕТЬЯ

Открытие парламента. - Он захватывает власть в свои руки. - Положение политических и религиозных партий. - Уступки, сделанные королем. - Переговоры короля с членами парламента. - Заговор армии. - Процесс и смерть Страффорда. - Путешествие короля в Шотландию. - Восстание в Ирландии. - Прения о ремонстрации. - Возвращение короля в Лондон. - Успехи революции. - Мятежи. - Дело пяти членов. - Король оставляет Лондон. - Отъезд королевы на континент. - Дело милиции. - Переговоры. - Король переносит свою резиденцию в Йорк. - Обе партии приготовляются к войне. - Король не допущен в Гулль.- Напрасные попытки к примирению. - Образование двух армий.

1640―1642

В назначенный день король открыл парламент. Он прибыл в Вестминстер без всякой пышности, почти без свиты, не верхом и не улицами города, как обыкновенно бывало, а Темзой, в простой лодке, избегая взоров народа, как побежденный, следующий за колесницей победителя. Его речь была неопределенна и нерешительна. Он обещал в ней исполнение всех народных требований, но упорно называл шотландцев бунтовщиками и требовал изгнания их из королевства, как будто война еще продолжалась.. Нижняя палата слушала его речь с холодным почтением. Никогда, при начале заседаний, палата не бывала так полна, никогда не имели такого гордого выражения в присутствии государя[280].

Едва король оставил собрание, его приверженцы, немногочисленные в палате, тотчас увидели из разговоров присутствовавших, что общественное недовольство даже превосходит их ожидания. Роспуск последнего парламента раздражил людей самых умеренных. С тех пор не было уже речи ни о примирении, ни об осторожности. Говорили, что настало для парламента время развернуть всю свою власть и вырвать злоупотребления с корнем, так, чтоб не опасаться никакого нового отпрыска. Таким образом, с той и другой стороны выражались одинаково гордые идеи при силах далеко не одинаковых. Одиннадцать лет назад король и духовенство объявили свою власть безусловною, независимою, божественною; они не пренебрегли ни одним средством, чтоб заставить народ принять ее по убеждению или по неволе. Не успев в этом, а между тем проповедуя те же начала, они, при своем бессилии, просили помощи у собрания, которое также веровало в верховность своей власти, хотя не возводило ее в принцип, не выставляло тщеславно напоказ, а надеялось с успехом показать ее на деле.

Парламент начал приведением в гласность всех народных требований. Каждый член приносил о собою прошение от своего города или графства; он читал это прошение и, взяв его темой для какой-нибудь речи, предлагал потом членам, чтоб они, в ожидании более действительных мер, утвердили по крайней мере законность жалоб[281]. Таким образом, в несколько дней со всех сторон высказалось народное мнение. Быстро были просмотрены и осуждены все действия самовластия: монополии, корабельные налоги, произвольные аресты, злоупотребления епископов, действия исключительных судов. Никто не противился решениям парламента[282], и единодушие было таково, что многие из этих решений были приняты с голоса людей, которые стали вскоре самыми близкими поверенными короля[283].

И между тем это средство казалось недостаточным для обнаружения всего зла: палата открыла более сорока комитетов для разыскания злоупотреблений и для принятия жалоб от граждан[284]. Каждый день горожане и фермеры приезжали и приходили толпами в Лондон с просьбами от своего города или от своего кантона[285]. Повсюду слышались обвинения: они раздавались на кафедрах, на площадях; им с жадностью внимали, каковы бы ни были их органы или формы; их выслушивали с одинаковым доверием, как в том случае, когда они были направлены вообще на правительство, так и в том, когда они падали на отдельные лица. Сила комитетов была неограничена: никто не имел права противиться ей даже молчанием, и самые члены государственного совета обязаны были давать сведения о том, что происходило в стенах его[286].

К осуждению действий присоединилось общее обличение самих деятелей. Всякого королевского агента, принимавшего участие в исполнении осужденных мер, какую бы должность он ни занимал, клеймили именем "преступника"[287]. В каждом графстве был составлен список подобных преступников. Они не были подвергаемы какому-нибудь однообразному и определенному наказанию, но каждый День, по воле палаты, при малейшем подозрении, могли быть вызваны и наказаны штрафом, тюремным заключением или конфискацией имущества.

Проверяя свои собственные выборы, палата объявила (9 ноябр. 1640), что всякий принимавший участие в какой бы то ни было монополии недостоин заседать на скамьях ее. Вследствие этого, четверо членов были исключены (21 янв. 1641). Впоследствии многие другие были также выключены, под предлогом каких-нибудь неправильных действий, но в сущности без всякой законной причины, а просто потому, что палата не доверяла их образу мыслей. Двое самых отъявленных монополистов, сэр Генри Мильдмей и М. Уайтэкер, были допущены в палату без затруднения: они вполне отдались новой власти[288].

При виде такой неожиданной, огромной и энергической власти были объяты ужасом все приверженцы короны, у которых совесть была нечиста или у кого были враги. Они везде встречали обвинителей, защитников - нигде. Двор старался только о том, чтоб его забыли; король скрывал уныние и беспокойство под видом полного бездействия; судьи, опасаясь за самих себя, не осмеливалась возвысить голос в пользу "преступников". Епископы без всякого сопротивления смотрели на уничтожение их нововведений. Джон Банкрофт, оксфордский епископ, скоропостижно умер от волнения и страха[289]. Пресвитерианские проповедники снова занимали духовные должности и кафедры без законного посвящения. Все секты, самые разнородные, имели открытые собрания; всевозможные памфлеты беспрепятственно обращались в народе. Самовластие короля и епископов, еще нетронутое со всеми своими министрами, судами, кодексами и обрядами, повсюду было парализовано[290].

Страффорд предвидел эту катастрофу и умолял короля уволить его от обязанности быть в парламенте. "Я буду бесполезен там для вашего величества, - писал он, - мое присутствие усилить опасность вашего положения и выдаст меня врагам. Позвольте мне удалиться в Ирландию, в армию - куда вам будет угодно: там я могу еще пригодиться вам на что-нибудь и спасти себя от погибели, которая ожидает меня", - "Я не могу, - отвечал ему король, - обойтись здесь без ваших советов. Вам нечего бояться - это так же верно, как то, что я английский король, никто не посмеет тронуть волоса на вашей голове[291]. Страффорд колебался, но, при вторичном приглашении, презрев грозу, которой нельзя было избежать, поехал с твердым намерением, в свою очередь, обвинить перед лицом верхней палаты, на основании свежих доказательств, главных вождей общин в том, они вызвали и поддержали нападение шотландцев на английскую территорию. Получив сведение, что Страффорд готовит им такой удар, Пейм и его друзья предупредили его. 9 ноября Страффорд прибыл в Лондон; 10-го усталость и лихорадка задержали его в постели; 11-го нижняя палата велела запереть двери и, по предложению Пейма, вдруг обвинила Страффорда в государственной измене. Только один лорд Фоклэнд, несмотря на свою вражду к нему, сказал, что правосудие и достоинство палаты требуют, но его мнению, отсрочки и какого-нибудь следствия. "Малейшее замедление может все испортить, - отвечал Пейм, - если графу удастся перекинуть два-три слова с королем, парламент будет распущен; притом, палата не судит, а только обвиняет". И он в ту же минуту вышел, в сопровождении комитета, чтоб внести обвинительный акт в палату пэров[292].

В эту минуту Страффорд был у короля. При первом известии об этом он бросился в верхнюю палату; но Пейм предупредил его. Дверь была заперта. Страффорд громко постучался, обругал служителя, который медлил отпереть ему, и вступал в залу. Не успел еще он дойти до своего места, как несколько голосов закричало ему: "Вон!" Граф остановился, осмотрелся кругом и, после нескольких секунд колебания, повиновался. Через час он был позван. Ему велели стать у решетки на колени, и там было ему сообщено, что верхняя палата утвердила обвинение, сделанное нижнею, и решила, по ее требованию, заключить его в Тауэр, Страффорд хотел говорить, но палата не слушала его, и приговор был тотчас же исполнен[293].

За обвинением Страффорда почти непосредственно следовало обвинение Лода, менее страшного, но еще более другая от лица двенадцати пэров, занимавших важнейшие должности или пользовавшихся особенным уважением[294]. В ненавидимого. Закоренелый и истый фанатик, он не знал упреков совести и очень удивился, что его преследуют судом. "Ни один член нижней палаты, - сказал он, - не может считать меня изменником в глубине своего сердца". Граф Эссекс придрался к этим словам, называя их обидными для нижней палаты. Лод с удивлением извинился и просил, чтоб его судили по старинным парламентским обычаям. Лорд Сэй восстал на то, что Лод вздумал предписывать им правила. Архиепископ, в смущении, замолк, будучи не и состоянии понять других страстей, кроме своей собственной, и припомнить, что и он когда-то говорил так же с своими врагами[295].

Два другие министра, лорд Финч, хранитель печати, и государственный секретарь Уайндбэк принимали не менее участия в тирании; но один из них, хитрый царедворец, предчувствовал свою судьбу и целые три месяца, во вред своему покровителю, употреблял все силы, чтоб заслужить себе прощение у представителей партий; другой, человек бесхарактерный и бездарный, не внушал к себе ни ненависти, ни страха; однако ж нижняя палата обвинила и их, но без всякого гнева, как бы единственно для успокоения народа. Уайндбэк бежал. Лорду Финчу было позволено явиться в палату, в которой он произнес защитительную речь в самых униженных выражениях (21 дек.1640). Палата осталась довольна этой речью, как первым знаком подчинения, оказанного ее власти со стороны королевского министра. Ему дали время спастись бегством. Многие из членов удивились такой неравномерности правосудия; но Пейм и Гэмден, ловкие интриганы, считали выгодным поощрить низость[296]. Было предположено еще несколько обвинений против двух епископов, нескольких богословов и шести судей; но только обвинение Страффорда деятельно подвигалось вперед. Особый тайный комитет, облеченный огромною властью, получил приказание исследовать всю жизнь Страффорда и отыскать в его словах, поступках и даже советах, какие он мог давать королю (несмотря на то, были ли они приняты последним или нет) доказательства государственной измены[297]. В Ирландии был составлен другой вспомогательный комитет. Шотландцы присоединились к нему со злобной декларацией, объявляя, что их армия не выйдет из Англии до тех нор, пока не будет наказан их заклятый враг. Таким образом, в угоду народной ненависти и злобе, три нации соединились против одного человека, заключенного в тюрьму[298].

Избавившись от своих противников и приготовляя самому страшному из них блистательное мщение, палата захватила правление в свои руки. Она назначила субсидии, но весьма ограниченные, едва достаточные для покрытия необходимых ежедневных расходов[299]. Особая комиссия, составленная из ее же членов, которые были назначены ее же биллем, должна была одна распоряжаться назначением и употреблением этих денег. Таможенные пошлины были утверждены только на два месяца. По истечении срока это утверждение было возобновляемо[300]. Для покрытия издержек необходимы были доходы более значительные и скорее доставляющие наличность. Палата сделала заем, но от своего имени, у своих единомышленников в Сити, даже у своих собственных членов, представив в обеспечение долга одни обещания; таким образом возник общественный кредит[301]. Король хлопотал о распущении обеих армий, особенно шотландской, говоря, что ее содержание очень тяжело для северных графств; но палата нуждалась в этих армиях[302] и надеялась помочь народу перенести это бремя. "Филистимляне, - сказал М. Строд, - пока еще слишком сильны: мы не можем обойтись без союзников". Требование короля было искусно обойдено. Даже при распределении жалованья войскам выказано было более расположения к шотландской, нежели к английской армии, в которой не все офицеры внушали парламенту равное доверие[303]. Некоторые выразили неудовольствие, но палата не обратила на это внимания. Она пошла дальше: объявила, что шотландцы подали англичанам братскую помощь, что с этих пор последние должны называть их братьями, и назначила в их пользу, в виде возмездия и награды, сумму в 300 000 ф. стерлингов. Переговоры об окончательном мире с Шотландиею были ведены более комитетом парламента, нежели королевским советом. Вожди обеих палат, особенно нижней, всякий день обедали вместе в складчину у Пейма. Там присоединялись к ним шотландские агенты, главные составители народных жалоб, значительные лица Сити; там обсуждались все дела парламента и государства[304]. Таково было тяготение всякой власти к парламенту, что королевский совет, будучи неспособен, или опасаясь своими силами решить малейший вопрос, обращался к парламенту при всяком случае, хотя тот и не думал его просить об этом. Католический священник Гудманн был приговорен и смерти. Король, не имея духа помиловать его, предал его жизнь в руки членов нижней палаты. Это было единственным средством спасти его, потому что, несмотря на все свое увлечение, они не выказывали ни малейшей кровожадности[305]. Народ возненавидел мать королевы, Марию Медичи, которая в то время находилась в Лондоне: каждый день чернь окружала ее дворец и осыпала ее оскорблениями и угрозами. И в этом случае обратились к нижней палате с вопросом: может ли Мария Медичи оставаться в Англии, и какие меры надобно принять для ее безопасности? Палата отвечала, что ей следует выехать, назначила 10 000 ф. стерлингов на ее путешествие, и решение палаты было тотчас же исполнено[306]. Приговоры королевского суда, давным-давно произнесенные и исполненные, подверглись пересмотру палаты, как частные дела короля и двора. Обвинение Прейна, Бортона, Баствика, Лейтона и Лильборна было объявлено незаконным, и им присуждена была свобода[307], с щедрым вознаграждением, которого они, однако, не получили - общая участь старых заслуг, которые скоро сглаживаются из памяти новыми заслугами и потребностями. Радость народа была единственной их наградой. Когда освобожденные въезжали в Лондон, навстречу им высыпала огромная толпа; вся их дорога была усыпана розмариновыми и лавровыми ветвями, а дома драпированы коврами[308]. Восторг народа, апатия короля - все побуждало нижнюю палату взять в свои руки бразды правления, все способствовало тому, чтоб дать ей значение верховной власти.

Первым шагом своим на пути государственных реформ она возвестила, если не верховность своей власти, то, по крайней мере, полную свою независимость. Был предложен билль (19 янв. 1841), которым предписывалось созывать парламент, но крайней мере, один раз каждые три года. Если б король не захотел созывать его, то двенадцать пэров, собравшись в Вестминстере, могли это делать без его содействия. В случае недостатка пэров, шерифы и городские власти обязаны были начать выборы. Если б шерифы не озаботились этим, то граждане имели право собраться сами и избрать себе депутатов. Парламент не мог быть ни распущен, ни отсрочен без согласия обеих палат раньше пятидесяти дней со времени его созыва; палаты оставляли за собой исключительное право окончательно избирать себе президента[309]. При первых слухах об этом билле король прервал, наконец, свое долговременное молчание. Он позвал обе палаты в Уайт-Галль (23 янв. 1641) и сказал им: "Я вполне одобряю частый созыв парламентов: сознаюсь, что это лучшее средство поддержать между мной и моими подданными союз, которого я так желаю, но не могу согласиться на передачу моих прав шерифам, констэблям и Бог знает кому", Парламент увидел в этих словах только новый повод поспешить с принятием билля. Никто не осмелился посоветовать королю отвергнуть билль, и он, скрепя сердце, подписал его, но счел нужным выразить парламенту все свое неудовольствие. "После этого, - сказал он, - я решительно не вижу, чего бы еще могли вы от меня потребовать, и в чем бы я мог отказать вам. По правде сказать, до сих пор вы плохо поощряли меня к такому снисхождению: вы занимались только тем, что касалось непосредственно вас самих. До меня и до интересов королевства вам не было Никакого дела; вы расстроили все правление, и я должен сказать, что оно находится почти в неисправимом положении. Теперь, надеюсь, вы согласитесь, что я сдержал все свои обещания; подумайте и вы о своих обязанностях[310].

Парламент поблагодарил короля и опять стал продолжать реформы, потребовав сначала уничтожения звездной .палаты, северного суда, потом суда церковной комиссии и всех исключительных трибуналов[311].

Никто не отвергал этих предложений; изложение злоупотреблений заступило место прений. Даже люди, начинавшие опасаться беспорядков и скрытых мыслей какой-нибудь партий, не осмеливались защищать учреждений, ненавистных по своим действиям и в сущности беззаконных, хотя многие из них и были облечены в законную форму. Политическая реформа была всеобщим единодушным желанием, совершенно независимо от общественного положения и религиозных мнений. Подумать о последствиях и измерить весь объем этой реформы никому еще не приходило в голову Все содействовали ей, не отдавая себе отчета в своих намерениях и побуждениях. Люди с умом смелым и дальновидным или уже выдавшие себя поступками, осуждаемыми законом: Гэмден, Пейм, Голлиз, Стэпльтон мечтали лишить корону ее гибельного перевеса, сосредоточить правление в парламенте и упрочить его за ним навсегда. По их мнению, этого требовало народное право; в этом заключалась, как для народа, так и для них, единственная верная гарантия. Но, пришедши к такому намерению скорее по необходимости, нежели по принципу, ясно осознанному и подкрепленному общественным мнением, они шли вперед, не высказывая гласно этого намерения. У горячих сектаторов, у некоторых членов, не успевших еще составить себе известность, хотя и весьма деятельных, у Кромвеля, Генри Мартина и других, по временам срывались с языка слова более грозные против особы короля, или против формы правления; но им, по крайней мере в парламенте, никто не придавал значения, и даже те, кого удивляла или раздражала циническая дерзость их, не пугались ее. Большинство ласкало себя надеждою, что уничтожение злоупотреблений приведет к тому порядку вещей, который оно называло бытом Старой Англии, то есть к роялизму, сдерживаемому в границах закона периодическою властью двух палат. В ожидании этого, поклонники Старой Англии терпели, как временную необходимость, почти исключительное господство нижней палаты, которое, притом, было более согласно с их смутными идеями и чувствами, хотя они того и не подозревали. Таким образом политическая реформа, всеми одинаково желаемая, хотя вследствие совершенно разнородных видов и надежд, шла верно к своей цели, движимая несокрушимой силой единодушия.

Нельзя того же сказать о религиозной стороне вопроса: тут с первых же дней высказалось различие мнений и желаний. Предложение лондонского Сити, подписанное 15000 человек, требовало совершенного уничтожения епископата (11 декаб. 1640)[312]. Почти в то же время 7 000 духовных лиц требовали только ограничения светской власти епископов, их самовластия в делах церкви, дурного управления ее доходами. Вскоре после этого из разных графств получено было девятнадцать просьб, подписанных, как говорят, с лишком 100000 человек, которые просили сохранения епископального правления[313]. В парламенте обнаружилось такое же разногласие. Прошение Сити было принято нижней палатой с величайшим трудом, после сильнейших прений[314]. Был предложен билль, который объявлял духовных неспособными ни к какой гражданской службе, и таким образом исключал епископов из палаты пэров. Чтоб этот билль принят был нижней палатой (9 и 11 марта 1641), пресвитерианская партия принуждена была дать обещание не простирать далее своих требований. Гэмден только ценою этого обещания купил голос лорда Фокленда[315]; но билль хотя и был допущен к рассмотрению палаты пэров, тем не менее, был отвергнут[316]. Взбешенные этой неудачей, пресвитериане потребовали вдруг уничтожения епархий, деканств, капитулов[317], но встретили такую энергическую оппозицию, что решились отложить свое требование. Только раз обе палаты выказали некоторое единодушие, стараясь подавить беспорядки, какие повсюду замечались в общественном богослужении, и удержать его в законных формах[318]; но два дня спустя они пришли в прежнее несогласие. Нижняя палата совершенно самовольно, не снесясь даже с лордами, отправила своих комиссаров в графства выносить из церквей образа, жертвенники, распятия и все следы "идолопоклонства", как она выражалась[319]. Ее агенты освятили своим присутствием народные страсти, взрыв которых упредил, их. С своей стороны, лорды, узнав, что секта индепендентов открыто возобновила свои собрания (18 янв. 1641), позвали ее представителей к решетке[320] и сделали им замечание, хотя и робкое. Относительно вопроса религиозного ни одного мнения, ни одного направления нельзя было назвать господствующим и национальным. Между приверженцами епископата одни, немногочисленные, но одушевленные силой веры или личными интересами, поддерживали его притязания на божественное право; другие, считая это учреждение человеческим, признавали его необходимою принадлежностью монархии и думали, что трон будет в опасности, если епископская власть понесет сильный ущерб; иные, и число таких было велико, охотно отстранили бы епископов от общественных дел, но с тем, чтоб оставить их во главе церкви, чего, по их мнению, требовали предание, законы и потребности государства. В противной партии мнения были не менее различны: иные стояли за епископство по привычке, хотя образ мыслей их был ему не совсем благоприятен, многие и, притом, наиболее просвещенные люди, думали, что никакому земному устройству церкви не принадлежит божественность и абсолютная законность, что внешний вид церкви может изменяться сообразно с местными и временными условиями, что парламент всегда волен изменить его и что только один общественный интерес должен решить судьбу епископата, уничтожение или сохранение которого не вытекает ни из какого философского начала. Но пресвитериане и их священнослужители видели в епископальном управлении идолопоклонство, осужденное Евангелием, наследие и предтечу папизма. Осуждая епископат, они с фанатическим негодованием отвергали его литургию, формы его богослужения, его последствия самые отдаленные и хотели возвратить республиканскому устройству церкви божественное право, похищенное епископами.

После первых успехов политической реформы эти разногласия несколько времени задерживали ход парламентских дел. Как только начинались прения о религиозных вопросах, противники двора, до той минуты действовавшие единодушно, разделялись и даже вступали в борьбу. Большинство часто меняло свои мнения; не было партии, которая была бы одушевлена постоянно одним и тем же духом, предана одним и тем же стремлениям и способна подчинить себе все остальное. Пейм и Гэмден, главные вожди политической партии, ухаживали за пресвитерианами, поддерживали даже самые смелые их требования. Однако всем было известно, что они не разделяли фанатического увлечения пресвитериан, что они скорее имели в виду ограничить гражданскую власть епископов, чем изменить церковное устройство[321], и что это устройство имело в верхней палате в числе лордов, пользовавшихся наибольшею популярностью, много приверженцев. Некоторые благоразумные люди советовали королю воспользоваться этим тайным раздором и предупредить соединение реформаторов политических с религиозными, смело вверив первым дела короны и государства.

Переговоры начались. Маркиз Гамильтон, страшный охотник играть роль посредника между партиями, был самым деятельным агентом в этих переговорах. Граф Бедфорд, человек умеренный, имевший влияние в верхней палате и пользовавшийся большим уважением общества, с достоинством повел дело. Вожди обеих палат часто собирались у него. Он пользовался их доверием и, казалось, мог действовать от их имени. Король, который не имел своей воли, а больше соглашался, образовал сначала новый тайный совет[322]. Его составили лорды Бедфорд, Эссекс, Уорвик, Сэй, Кимбольтон и другие, которые все пользовались популярностью и из которых иные считались жаркими членами оппозиции; но они все до одного были вельможи. От гордости Карла, уже оскорбленного одною необходимостью преклониться перед ними, нельзя было ожидать болев явного знака его бессилия. Между тем новые советники не хотели отделиться от своих друзей. С каждым днем Карл убеждался более и более в важности тех вождей нижней палаты, на которых он смотрел с таким горьким презрением. Они, с своей стороны, не отвергали предложений, но выказывали мало готовности и принимать их не потому, чтобы это было для них все равно, а потому, что они поставлены были ими в затруднение. Принимая предложения, они достигали главной цели всех своих стремлений: вступали именем нации в законное обладание властью, давали из своей среды королю министров и ставили его в зависимость от парламента. Но от них требовали, чтоб они спасли Страффорда и церковь, то есть дали волю самому опасному врагу своему и рассорились с пресвитерианами, самыми искренними своими друзьями. Та и другая сторона находились в страшном затруднении; а взаимное недоверие было так глубоко, что не могло тотчас уступить честолюбию или страху. Дело, однако, дошло до прямых и определенных предложений. Пейм должен был сделаться канцлером казначейства, Гэмден - воспитателем принца валлийского, Голлиз - государственным секретарем; даже Сент-Джон был тотчас же назначен генеральным королевским прокурором. Во главе министерства должен был стать граф Бедфорд с титулом государственного казначея. Одни из лиц, занимавших прежде эти должности, вызвались подать, другие действительно подали прошения об отставке[323].

Но во время этих переговоров, на успех которых обе стороны мало надеялись, - а может быть, и не слишком желали его - король получил другие предложения, гораздо более для него приятные. В армии распространилось некоторое недовольство. Многие офицеры, бывшие в то же время членами нижней палаты, даже стали громко высказывать его. "Если шотландцам, - сказал один из них в палате, - стоит только попросить денег, чтоб их получить, то и английские солдаты сумеют сделать это"[324]. Слухи об этом недовольстве вскоре дошли до королевы. Фаворит ее, Генри Джермин, присоединился к недовольным. Благодаря его посредничеству, она приняла их в Уайт-Галле, пожалела о их положении, которое походило на положение короля, но было все-таки не так печально и опасно. Она была с ними ласкова, оживлена, возлагала единственно на них все свои надежды и легко убедила их, что судьба государства в их руках. Возникли тайные конференции, где предлагались всевозможные планы. Одни хотели, чтоб армия шла на Лондон и, не теряя минуты, вырвала короля из неволи; другие, более благоразумные, советовался войску обратиться к парламенту с просьбой и, выразив в ней свою преданность королю и церкви, объявить, что, по его мнению, преобразование государства совершено, и нужно положить конец нововведениям. Была также речь о чужеземной помощи, о наборе войска в Португалии и Франции — предложения пустые и бесполезные, но высказанные от чистого сердца людьми легкомысленными, может быть, только что пообедавшими или желавшими выказать себя, а не содействовать успеху предприятия. В одно время с этими совещаниями завязывались и самой армии кой-какие интриги, более деятельные, нежели действительные. Недовольные то и дело ездили из лагеря в Лондон, из Лондона в лагерь. Памфлеты ходили по рукам между солдатами. Сам король имел наконец свиданье с Пэрси, братом графа Нортумберленда, принадлежавшим к числу заговорщиков. По совету Перси, он отверг всякую насильственную меру, всякую попытку вести армию в Лондон; но ему был представлен проект петиции с такими же угрозами против парламента, какими были наполнены против короны и церкви представления, ежедневно поступавшие в нижнюю палату. Король одобрил этот проект и, чтоб уполномочить главных деятелей предприятия, согласился на их просьбу - собственноручно подписать под проектом, в знак одобрения, начальные буквы своего имени[325].

Заговор продолжался, хотя и не подвигался вперед. Петиция не была представлена; но ничто не укрывается от народной подозрительности: она принимает намерения за дела, слова за намерения. Толпа добровольных шпионов ловила на площадях и в тавернах неосторожные речи офицеров, О них тотчас же давали знать Пейму, которому партия вверила свою полицию. Вскоре он получил более подробные сведения о заговоре: Горинг, один из заговорщиков, явился к графу Бедфорду и рассказал ему все. Ничто не изменилось; но воображение рисовало королю всевозможные ужасы. Вожди нижней палаты молчали о сделанном ими открытии, желая воспользоваться им при каком-нибудь важном случае[326]. Они не остановили даже переговоров о своем вступлении в министерство, которые продолжались, как и прежде, от имени короля. Нос этого времени всякая нерешительность исчезла из их совещаний: они вступили в тесный союз с фанатиками пресвитерианами -единственной партией, на поддержку и бесконечную преданность которой можно было рассчитывать, потому что одна она имела твердые принципы, пылкую страсть, стремление революции и массы народа для ее выполнения. В то же время погибель Страффорда была безвозвратно решена. Его процесс начался (22 марта 1641).

Нижняя палата хотела присутствовать при этом процессе в полном своем составе, чтоб этим присутствием поддержать обвинение. Вместе с членами нижней палаты заседали комиссары Шотландии и Ирландии, увеличивая собою число обвинителей. Восемьдесят пэров присутствовало в качестве судей. Епископы, по настоятельному желанию нижней палаты, были устранены, так как это был процесс уголовный[327]. Над пэрами, в закрытой ложе, сидели король и королева, горевшие желанием все видеть, но скрывавшие один - свою тоску, другая - свое любопытство. В галереях и на верхних ступенях теснилась толпа зрителей, мужчин и женщин, почти вся составленная из лиц высшего класса, заранее взволнованная торжественностью зрелища, важностью обвинения и интересом, какой возбуждал всем известный характер подсудимого[328].

Он прибыл водою из Тауэра в Вестминстер. Толпа, собравшаяся у ворот, пропустила его без шума и без оскорблений: ненависть была сдержана почтением, какое внушали его прежнее величие, его осанка и страх, еще так. недавно соединенный с его именем. По мере того, как Страффорд подвигался вперед, преждевременно сгорбленный болезнью, но с глазами блестящими и гордыми, как у юноши, народ раздавался по сторонам, снимая шляпы. Страффорд вежливо кланялся, считая это уважение толпы хорошим предзнаменованием[329]. Его поддерживала надежда. Он презирал своих противников, хорошо изучил все улики, против него представленные, и был уверен, что смоет с себя обвинение в государственной измене. Только присоединение ирландцев к числу обвинителей на минуту удивило его: он не мог понять, каким образом страна, до сих пор показывавшая такую покорность, старавшаяся даже льстить и служить ему, вдруг изменилась до такой степени.

На следующий день одно обстоятельство показало Страффорду, как ошибался он насчет своего положения и с какими трудностями сопряжена будет его защита. Надеюсь, - сказал он, - без труда опровергнуть клевету моих коварных врагов". При этих словах Пейм, который заправлял преследованием Страффорда, с жаром воскликнул: "Это обида нижней палате. Взводить на нее упрек в коварной вражде - есть преступление". Страффорд, в смущении, пал на колени, извинился и с этой минуты, совершенно спокойно и владея собою, не обнаружил более никаких признаков гнева, или даже нетерпения, не произнес ни одного слова, которое можно было бы обратить против него[330].

В течение семнадцати дней он один защищался против тридцати обвинителей, которые вставали поочередно. Во многих поступках, полных несправедливости и тирании, он был уличен неопровержимо. Но другие факты, до нелепости преувеличенные или без разбора принятые ненавистью, было легко опровергнуть, и, по правде оказать, ни один из этих фактов не подходил к законному определению государственной измены. Страффорд употреблял все усилия лишить их этого характера, говорил с благородством о своих недостатках и слабостях, противопоставлял насилью своих противников скромное достоинство и обнаруживал, никого не оскорбляя, пристрастную незаконность их действий. Его защита была затруднена всякого рода притеснениями: адвокатам, которых он получил с величайшим трудом и против желания нижней палаты, не дозволяли ни говорить о фактах, ни спрашивать свидетелей. Позволение иметь свидетелей в свою пользу было ему дано только за три дня до начала прений; а большая часть тех свидетелей, на которых он мог рассчитывать, была в Ирландии. При всяком удобном случае Страффорд ссылался на свои права, благодарил судей, если они соглашались признать их, не жаловался, если отказывали. Своим врагам, ворчавшим на проволочку, производимую его ловкой защитой, он отвечал: Надеюсь, что я имею столько же права защищать свою жизнь, сколько другие нападать на нее".

Такая энергия затрудняла и унижала обвинителей. Два раза нижняя палата просила лордов ускорить процесс, за которым они будто бы теряют драгоценное для государства время[331]. Лорды отвергли их просьбы. Успех подсудимого возвратил им некоторую энергию. Прежде, чем адвокаты Страффорда успели открыть рот, прежде, чем он сам успел высказать свою защиту, прение о факте было кончено и обвинительный комитет сознал себя побежденным, по крайней мере относительно улики в государственной измене. Члены нижней палаты пришли в величайшее волнение. Благодаря букве закона й своему роковому гению важный преступник готов был ускользнуть из рук, и реформа, едва начатая, обретала вновь своего опаснейшего врага. Решились на крайние меры. Сэр Артур Гэзльриг, человек суровый, с страстями грубыми, предложил обвинить и осудить Страффорда актом парламента. К этому способу, который слагал с судей всякую зависимость от закона, прибегали не а первый раз; но он употреблялся только во времена тирании и потом постоянно признавался беззаконным. Несколько заметок, найденных в бумагах государственного секретаря Вена и переданных Пейму его сыном[332], было выставлено в дополнение к уликам, как доказательство государственной измены. По этим бумагам на Страффорда взведено было обвинение, будто бы он в полном собрании министров подал королю совет употребить ирландскую армию для усмирения Англии. Хотя слова, приписанные ему, были опровергаемы свидетельством многих государственных советников и могли быть истолкованы в смысле менее неблагоприятном, но они до такой степени были согласны с поведением подсудимого и с теми идеями, какие он часто высказывал, что не могли не произвести живейшего впечатления на умы: билль тотчас же был допущен к первому чтению. Одни думали, что жертвуют законом для правосудия, другие -правосудием для необходимости.

Между тем процесс продолжался, потому что обвинители не хотели упустить на одного шанса против Страффорда; гроза чрезвычайной меры не должна была избавлять его от грозы закона. Еще прежде, чем адвокаты Страффорда успели произнести хотя одно слово по вопросу о праве, он снова начал свою защиту (13 апреля 1641) и говорил долго, с изумительным красноречием, постоянно стараясь доказать, что ни по какому закону ни одному из его поступков не может быть приписан характер государственной измены. Судьи с каждой минутой убеждались более и более в его невинности, а он ловко следил за своим успехом, приноравливая слова к впечатлению, какое они производили. Внутреннее волнение не мешало делать наблюдения и подмечать, что происходило вокруг него. "Милорды! - сказал он в заключении, - Эти господа уверяют, что они стоят за благо общественное против моего самовластного произвола. Позвольте мне сказать, что я стою за благо общественное против их самовластной измены. Мы живем под сению законов: неужели мы должны умирать по законам, которые не существуют? Ваши предки заботливо заключили в наши статуты страшные наказания за государственную измену: не увлекайтесь честолюбием превзойти их в искусстве убивать. Не опирайтесь на несколько кровавых примеров, не ройтесь в старых протоколах, изъеденных червями и забытых в архивах, и не будите заснувших львов, которые могут впоследствии точно так же растерзать вас и детей ваших. Что касается меня, жалкого создания, то если 6 не интерес ваших светлостей и не интерес тех священных залогов, которые оставила мне святая, живущая теперь на небесах (при этих словах Страффорд остановился, залился слезами, и, вдруг подняв голову, продолжал), я не стал бы так хлопотать о защите этого полуразрушенного тела, обремененного столькими болезнями, что мне, право, мало удовольствия донашивать это бремя". Он остановился опять, как бы собираясь с мыслями. "Милорды! - продолжал он, - кажется, я хотел нам что-то еще сказать, но мои силы и голос ослабевают. Почтительнейше вручаю вам судьбу свою. Каков бы ни был ваш приговор -жизнь или смерть принесет он мне - я заранее добровольно принимаю его. Те Deiim laudamus!"

Слушатели были растроганы и удивлены. Пейм хотел отвечать. Страффорд взглянул на него. Неподвижность графа полна была чего-то грозного. Нижняя губа его, бледная, видавшаяся вперед, выражала величайшее презрение. Пейм в смущении остановился; руки у него дрожали, и он не мог найти бумаги, которая лежала у него перед глазами: то был приготовленный им ответ. Никто не слушал, когда Пейм читал его, спеша скорее кончить речь, несогласную с настроением собрания, и с трудом произнося слова[333].

Смущение проходит, негодование остается. Это чувство у Пейма и его друзей достигло высшей степени. Они спешили вторым чтением билля об уличении в государственной измене (bill of attainder) (14 апр. 1641). Напрасно Сельдей, старейший и знаменитейший защитник свободы, Гольборн, один из адвокатов Гэмдена по делу о корабельном налоге, и многие другие оспаривали этот билль[334]: он стал теперь единственным оружием партии, потому что она понимала как нельзя лучше, что лорды не обвинят Страффорда в качестве судей и именем закона. Ей хотелось даже тотчас же прекратить процесс и устранить адвокатов Страффорда, и увлечение было таково, что некоторые требовали отдачи под суд "дерзких адвокатов, осмелившихся защищать человека, которого нижняя палата объявила государственным изменником"[335]. Лорды отвергли эти безумные предложения. Адвокаты Страффорда были выслушаны, но члены палаты не отвечали им и даже не присутствовали в это время, говоря, что считают несовместным с своим достоинством спорить с адвокатами[336]. Через четыре дня, несмотря на живое сопротивление лорда Дигби; который до этой минуты был одним из самых ожесточенных обвинителей Страффорда, bill of attainder был окончательно принят (21 апр. 1641).

При этом известии король пришел в отчаяние и решился спасти графа во что бы то ни стало. "Даю вам честное слово короля, - писал он ему, - ни жизнь, ни состояние, ни честь ваша не потерпят никакого ущерба". Все средства были испытаны с слепою поспешностью страха и отчаяния. Пробовали смягчить главных членов палаты уступками и обещаниями, составляли заговоры, чтоб дать заключенному средства бежать; но заговоры мешали негоциациям, негоциации - заговорам. Граф Бедфорд, который обнаружил некоторую снисходительность, скоропостижно умер. Гайду, который говорил о непреодолимом препятствии, какое встретит билль в совести короля, граф Эссекс отвечал: "Мысли и совесть короля должны сообразоваться с мыслями и совестью парламента"[337]. Сэру Уильяму Бельфору, губернатору Тауэра, предложено было 20000 фунтов стерлингов и дочь Страффорда в невесты его сыну, если он согласится способствовать бегству графа: тот отказался. Ему велели принять, под видом тюремной стражи, сто человек солдат, под начальством капитана Биллингслея, принадлежавшего к числу недовольных. Он уведомил об этом нижнюю палату. Каждый день придумывалось какое-нибудь новое средство к спасению графа и оканчивалось ничем. Наконец король, в противность совету самого Страффорда, призвал обе палаты, признал его виновным, обещал им не давать ему впредь никакой должности, хотя бы даже констэбля, но объявил, что никакие доводы, никакие угрозы не заставят его подписать смертный приговор Страффорду[338].

Но ненависть нижней палаты была непреклонна и более смела, нежели горесть короля. Она предвидела его сопротивление и взяла против этого надлежащие меры. С той минуты, как билль of attainder передан был в верхнюю палату, около Вестминстера каждый день собиралась толпа народа, вооруженная шпагами, ножами, палками, которая кричала: правосудия! правосудия! и грозила лордам, замедлявшим приговор[339]. Лорд Арундель[340] принужден был выйти из кареты и, сняв шляпу, просил народ разойтись, обещая ускорить исполнение его желания. Пятьдесят девять членов нижней палаты подали голос против билля. Их имена были прибиты к стенам домов с словами: "Вот страффордисты, изменники отечеству!" В церквях раздавались те же угрозы; читали проповеди и молились Богу о наказании великого преступника. Лорды, по требованию короля, жаловались нижней палате на эти беспорядки: палата не отвечала[341] [342]. Между тем билль все еще не имел силы закона. Тогда прибегли к решительной мере, которую до сих пор приберегали на случай: Пейм, призвав страх на помощь мщению, донес о заговоре двора и офицеров, имеющем целью вооружить армию на парламент[340]. Некоторые из указанных им лиц бежали: это подтвердило подозрения. Ужас и бешенство овладели палатой и народом. Положили запереть городские ворота и вскрывать все письма, приходящие в город[343]. Разные нелепые слухи усилили волнение умов. В Сити распространилась молва (5 мая 1641), что под залой нижней палаты сделан подкоп и что она каждую минуту может взлететь на воздух. Народ вооружился, Огромная толпа бросилась к Вестминстеру. Сэр Вальтер Эрль прибежал объявить о том палате. Пока он говорил, Миддльтон и Мойль, замечательный по своей толщине, быстро вскочили на ноги, чтоб вслушаться в его слова. Пол затрещал. "Взрыв! Взрыв!" закричали некоторые из членов, бросаясь вон из залы, которую тотчас же наполнили толпы народа. Сцены подобного рода возобновлялись два раза в течение восьми дней[344]. Среди таких волнений умно придуманные меры упрочивали власть нижней палаты и успех ее планов. В подражание шотландскому ковенанту, члены парламента составили союз для защиты протестантской религии и гражданской свободы, подкрепив его присягою. Нижняя палата хотела даже, чтоб все граждане приняли в нем участие; и когда лорды выразили свое несогласие, она объявила, что всякий, кто откажется от союза, неспособен ни к какой должности, ни к церковной, ни гражданской[345]. Наконец, чтоб отвратить на будущее время всякую опасность, был предложен билль, по которому настоящий парламент не мог быть распущен без собственного его согласия[346]. Такая смелая мера не возбудила почти никакого удивления, предлогом ей была выставлена необходимость обеспечить займы, которые сделались, как говорили, более затруднительными. Всеобщее распаление умов заглушало всякие возражения. Лорды пытались изменить билль, но напрасно: верхняя палата проиграла битву. Судьи своею трусостью довершили ее поражение: они объявили, что, согласно с буквой закона, преступления Страффорда действительно составляют государственную измену[347]. Билль of attainden был в последний раз пущен на голоса. Тридцать четыре за, присутствовавшие при процессе, удалились из палаты из остальных двадцать шесть подали голос в пользу короля и девятнадцать против[348]; недоставало только королевского согласия.

Карл еще противился, считая себя не в силах вынести такое бесчестие. Он позвал Голлиза, родственника Страффорда, который, благодаря этому родству, не участвовал в обвинении. "Что нам делать, чтоб спасти его?"- спросил король с отчаянием. По мнению Голлиза, Страффорд должен был просить у короля отсрочки исполнения приговора, а король должен был лично представить эту просьбу депутатам, обратясь к ним с речью, которую Голлиз сочинил тут же; вместе с тем он обещал употребить все усилия, чтоб убедить своих друзей удовольствоваться одним наказанием графа. Условившись таким образом, они расстались. Говорят, попытки Голлиза уже достигали некоторых счастливых результатов; но королева, и без того не любившая Страффорда, испугалась народных возмущений, со дня на день усиливавшихся, и, притом, боясь, вследствие предостережения некоторых близких к ней людей, чтоб Страффорд, для спасения своей жизни, не обязался открыть все, что знал о ее интригах, пристала к мужу с своими подозрениями и опасениями[349]. Испуг ее был так велик, что она решила бежать, сесть на корабль, возвратиться во Францию, даже делала приготовления к отъезду[350]. Расстроенный словами жены, не будучи в силах решиться на что-нибудь. Карл созвал сперва тайный совет, а потом епископов. Только один лондонский епископ, Джаксон, советовал ему следовать голосу совести: все остальные, и особенно епископ линкольнский, хитрый прелат, долгое время стоявший в оппозиции ко двору, - уговаривали его пожертвовать одним человеком для целого государства и свою человеческую совесть принести в жертву своей королевской совести[351]. Едва окончилось совещание, как королю подано было письмо от Страффорда (9 мая 1641). "Государь!, - писал ему граф, - после долгой и тяжелой борьбы, я принял единственное, приличное в моих обстоятельствах решение. Всяким частным интересом должно жертвовать для счастия вашей священной особы и государства. Умоляю вас принятием этого билля устранить препятствие к благополучному миру между вами и вашими подданными. Мое согласие, государь, оправдает вас пред Богом лучше, нежели всякие человеческие меры. Никакого действия нельзя назвать несправедливым, если оно относится к тому, кто сам хочет ему подвергнуться. Моя душа, готовая оставить тело, прощает все и всем с бесконечною радостью. Прошу вас об одном; удостойте моего бедного сына и его трех сестер такой же благосклонности (ни более, ни менее), какой будет заслуживать их несчастный отец, смотря по тому, будет он впоследствии найден виновным или невинным"[352].

На следующий день государственный секретарь, Карльтон, пришел к Страффорду от имени короля объявить, что он согласен на роковой билль (10 мая 1641). Некоторое удивление показалось в глазах графа, и, вместо всякого ответа, он, подняв руки к небу, произнес: Nolite confidere prineipibus et hiliis, hominum, guia non est salus in illis.[353]

Вместо того, чтоб, по своему обещанию, самому явиться в парламент, король ограничился письмом, которое послал туда (11 мая) с принцем валлийским. Письмо это оканчивалось следующим post scriptum. "Если он должен умереть, то парламент оказал бы ему великую милость, отложив казнь его до субботы". Парламент два раза перечитал это письмо и, не обратив внимания на холодную просьбу короля, назначил казнь на следующий день.

Губернатор Тауэра, которому поручено было сопровождать Страффорда (12 мая 1641), предлагал ему взять карету, чтоб избегнуть оскорблений со стороны народа. Не нужно, - отвечал граф, - я не боюсь смотреть в глаза смерти и народу. Я не уйду - будьте покойны, а от руки ли палача умереть, или от ярости народа - для меня решительно все равно". И он пошел пешком впереди конвоя, поводя вокруг себя глазами, как начальник, идущий впереди своих солдат. Проходя мимо тюрьмы Лода, Страффорд остановился; накануне он просил архиепископа стоять у окна и благословить его в минуту шествия. Милорд, - сказал граф, подняв голову, - вашего благословения и молитв!" Архиепископ протянул к нему руки, но, не столь твердый духом и обессиленный летами, упал без чувств. "Прощайте, милорд, - сказал Страффорд, удаляясь, - да защитит Господь вашу невинность!". Достигнув эшафота, граф тотчас взошел на его ступени в сопровождении брата, священнослужителей и нескольких друзей, опустился на минуту на колени, потом встал и обратился к народу. "Желаю этому королевству, - сказал он, - всяких земных благ. Счастие отечества было целью моей жизни; оно остается единственным моим желанием перед смертью. Но умоляю каждого, кто слышит мои слова, подумать хорошенько, положа руку на сердце, должно ли писать начало государственной реформы кровавыми буквами - подумайте об этом, воротясь домой, Дай Бог, чтобы ни одна капля моей крови не пала ни на кого из вас! Но я боюсь, что вы находитесь на худой дороге". Он снова стал на колени и с четверть часа молился; потом, обратясь к друзьям, простился с каждым из них, пожал каждому руку и, дав им несколько советов, произнес: "Я почти все сказал; один удар - и моя жена будет вдовой, мои бедные дети - сиротами, мои бедные слуги -без господина. Господь да будет с вами и со всеми ими! Да будет он благословен! - прибавил граф, раздеваясь. - Скидаю платье с таким же спокойствием, как будто ложусь спать". Он позвал палача, простил его, помолился еще минуту, положил голову на плаху и сам подал знак. Голова графа упала; палач показал ее народу, закричав: "God save the King!" - Раздались страшные вопли; одни толпы рассеялись по городу, дикими криками торжествуя свою победу; другие молчаливо удалились, с сомнением и беспокойством размышляя о том, справедлива ли была казнь, свершившаяся перед их глазами[354].

Недовольная таким впечатлением, нижняя палата употребила все свои усилия, чтобы подавить его. Ничто так не раздражает победителей, как сознание, что враг, хотя и мертвый, все-таки опасен. М. Тайлор, который в одном частном разговоре сказал, что мечом правосудия было совершенно душегубство, был сослан в Тауэр и выключен из палаты с тем, чтобы его впредь туда не принимать[355]. Лорд Дигби издал свою речь против билля of attainder; палата запретила продажу этой речи и велела сжечь ее рукою палача[356]. Никогда власть нижней палаты не казалась так обширна и прочна; согласившись на смерть графа, король принял также, почти без всякого рассмотрения, билль, лишивший его права распускать парламент без собственного его согласия. Впрочем, нижней палате недоставало полной уверенности в себе; и чем более возрастала ее власть, тем более стремилась она к тирании. Король, выдав ей Страффорда, унизил себя в ее глазах, но не перестал быть для нее опасен; и вражда их, усилившись, удвоила, вместе с тем, и взаимное недоверие. В среде нижней палаты начала образовываться партия роялистов, отдельная от партии двора. Пейм, Гэмден, Голлиз принуждены были с каждым днем теснее и теснее сближаться с сектаторами, а этот союз не нравился даже самым жарким друзьям свободы: "К чему, -говорили они, - затруднять политическую реформу сомнительными вопросами? В деле богослужения и церковных правил мнения разделены; против абсолютизма Англия ратует единодушно: это единственный враг, которого надо преследовать без пощады"[357]. Иногда эти советники брали верх, и палата, принявшись за исследование жалоб народа, снова одушевилась единством. Уничтожение звездной палаты, северного суда, церковной комиссии и всех произвольных судов было решено окончательно, и король изъявил на него свое согласие после двухдневного колебания (5 июля 1641)[358]. Политическая реформа, по крайней мере в том виде, как она была задумана и желаема, казалось, была окончена; но к чему поведут письменные статуты этой реформы, если их тотчас же отдать на сохранение врагам ее? Нерешительность короля, слухи о заговорах, измены, замеченные или предугадываемые в армии и в парламенте, возбуждали сильные опасения; в случае потери власти, вожди нижней палаты боялись погибнуть вместе с делом, которое они защищали: чтоб удержать ее, необходима была помощь народа, а народ, преданный пресвитерианам, также требовал своей доли в торжестве. Тогда возобновились всякого рода предложения против церкви: шотландцы начали даже открыто требовать единства богослужения в обеих нациях. Их попытки не всегда удавались, а этот неуспех и затруднения, возникавшие в парламенте от разногласия страстей и стремлений, придавали его действиям вид некоторой нерешимости и усталости, от которой многие обещали себе отдых, Но религиозная борьба завязывалась все жарче, сектаторы становились смелее; церковь с каждым днем колебалась более и более. Даже в верхней палате, которая была самой надежной её опорой, чувствовалась ее шаткость: лорды-прелаты уже не были теперь упоминаемы, по старинному обычаю, отдельно, в начале биллей; палатский клерк[359], читая что-нибудь, становился спиной к скамейке епископов; в публичных церемониях светские лорды присваивали себе первое место[360]. Эти явления не ускользнули от внимания пресвитерианской партии, и она беспрестанно возобновляла свои нападения, управляя политическими реформаторами, власть которых она поддерживала, и, несмотря на видимые неудачи, с каждым днем подвигалась к своей цели.

Вдруг король вспомнил о своем намерении ехать в Шотландию, где исполнение трактата о мире, который вскоре должен быть заключен, будто бы требовало его присутствия. В то же время узнали, что королева, под предлогом поправления своего здоровья, собиралась отправиться на континент. На пути короля находилась недовольная армия, а сношения королевы с континентом давно уже были на подозрении. Это двойное путешествие, внезапное и одновременное, доставило подозрительности желаемую пищу. Подозрения были основательны, Лишенный в Лондоне силы и влияния, окруженный бесполезными царедворцами или советниками, которые сами дрожали от страха, Карл обратил взоры к королевству своих отцов и к самовластным королям Европы. В Шотландии, относительно церкви и гражданского управления, он предполагал сделать всевозможные уступки, приобрести таким образом расположение народа и осыпать вельмож милостями. Его путешествие и разговоры не замедлили увеличить в армии число его приверженцев. Виды его на континент были менее определены; однако ж, не замышляя и даже не предвидя войны, он искал уже денег и союзников, Члены нижней палаты не высказали своих подозрений, но потребовали, чтоб королева осталась в Лондоне и чтоб король благоволил отложить свое путешествие на некоторое время[361]. Карл выразил некоторое неудовольствие, дав заметить, что он находит это требование неосновательным капризом. Чтоб показать, что он не придает своему ответу никакой важности, он отослал членов палаты к шотландским комиссарам, которые, как он говорил, просили его поспешить с отъездом, и к самой королеве. Шотландцы охотно согласились на отсрочку; королева благосклонно обещала не оставлять Лондона[362]. Успокоившись на минуту, члены нижней палаты стали деятельно требовать роспуска армии, которое до этой минуты было умышленно замедляемо. Они письменными актами обеспечили войскам скорую уплату жалованья. Чтоб исполнить обещание, усердные граждане плавили свое серебро, были предписаны новые займы, установлены новые налоги[363]. Между тем роспуск армии подвигался медленно, недостатком денег, а также и потому, что оно не нравилось многим офицерам[364]. Король втайне радовался этому; нижняя палата снова впала в беспокойство. Условленная отсрочка путешествия истекла. Палата требовала новой, но без успеха[365]; король объявил, что непременно поедет. Думали просить назначения регента, чтобы не остановилось течение дел в государстве, но эта мысль осталась без всяких последствий[366]. Король ограничился тем, что назначил графа Сусекса главнокомандующим на юге от р. Трента, и отправился 10 августа с тайными надеждами, которые прорывались в тоне его речи, но причины которых никто не мог разгадать.

Нижняя палата вскоре заметила, что в отсутствие короля она понапрасну теряет время в нерешительных и праздных заседаниях. Ей гораздо нужнее было наблюдать вблизи за своими противниками и подогреть в провинциях реветь своих приверженцев. После незначительных двухнедельных заседаний, она решилась отложить их на некоторое время[367]. Многие из членов хотели заняться своими делами и немного отдохнуть; но вожди не дремали. В Шотландию был отправлен под руководством Гэмдена комитет наблюдения за королем и охранения интересов парламента[368]. Другой комитет, многочисленный и облеченный обширной властью, заседал в Вестминстере в этот промежуток времени, свободный от заседания парламента; председателем в этом комитете был Пейм. Верхняя палата приняла такие же меры[369]. Множество членов рассеялось по графствам, пылая нетерпением распространить между ними свои чувства и опасения. Обе партии, под видом перемирия, искали вдалеке новых сил, замышляя новые битвы.

Ни в английской армии, которую распускали, ни в шотландской, которая возвращалась в свое отечество, король не осмелился пробыть долго. Впрочем, его попытки к сближению с солдатами, и особенно с офицерами, были довольно открыты, так что лорд Голланд, наблюдавший за роспуском армии, поспешил письменно выразить свое беспокойство графу Эссексу[370] прибавив, что, возвратясь в Лондон, он объяснит ему все подробнее. Прибыв в Эдинбург, Карл сделал парламенту и шотландской церкви все уступки, каких они просили: трехгодичные парламенты, отмена древних преимуществ короны, преследование главных противников ковенанта, даже участие парламента в составлении тайного совета - все было принято королем. С важностью, которая вовсе не походила на угодливость, присутствовал он при богослужении пресвитериан, постоянно посещал их частые молебствия, внимательно слушал их длинные проповеди; все вожди ковенанта, кто бы они ни были - миряне или духовенство, горожане дворяне - пользовались особенным его благоволением; он расточал им титулы, места, обещания, награды.

Вдруг по городу распространился слух[371], что двое вельмож, пользовавшихся наибольшим влиянием в парламенте, Гамильтон и Арджайль, вышли из него вместе с своими друзьями и удалились в замок Кинкель, жилище графа Ланерка, брата Гамильтона, спасаясь от ареста и даже от насильственной смерти. Все были чрезвычайно удивлены, обращались друг к другу с вопросами, на которые никто не умел отвечать: что устрашило до такой степени беглецов? Что побудило короля на такой поступок? Распространились нелепые догадки. Карл жаловался на это с гордостью, как на личную обиду, и требовал, чтобы Гамильтон был исключен из парламента, пока его честь не будет отомщена. Парламент, твердый, но осторожный в своих действиях, отказался от всякого необдуманного решения и приказал снарядить следствие. Выслушав многочисленных свидетелей, следственный комитет голословно донес, что королю нет причин требовать удовлетворения, а беглецам нечего бояться. Они возвратились в парламент, не сказали ни слова о случившемся, точно так же, как и Карл, и публика ничего более не узнала.

Ни та, ни другая партия не хотели ей ничего сообщать; но для них самих все разъяснилось. В ту самую минуту, когда король, имея в виду вооружить Шотландию против Англии, делал столько уступок, он замышлял погубить своих врагов в обоих королевствах. Будучи уверен, что судьи не могли не признать изменой переписку недовольных англичан с шотландскими ковенантерами, которая предшествовала нападению шотландцев и, может быть, даже вызвала его, король явился в Шотландию, желая лично удостовериться в этом и надеясь, по своем возвращении в Лондон, обратить против вождей нижней палаты то обвинение, которого Страффорд, предупрежденный ими, не успел даже высказать. Молодой и храбрый дворянин, некогда преданный ковенанту, потом заслуживший благосклонность короля, граф Монтроз[372], вызвался доставить ему желаемые документы. Полагаясь на его обещания, Карл предпринял путешествие; но, еще до прибытия его в Эдинбург, шифрованное письмо, перехваченное Арджайлем, возбудило подозрения шотландцев, и король застал Монтроза уже в темнице. Воодушевленный опасностью и сгорая жаждой мщения, граф передал королю свое желание видеться с ним и указать ему настоящих его врагов и их прежние козни. Через посредство нескольких доверенных лиц Монтроз выбрался из тюрьмы, явился ночью в комнату короля, передал ему все, что знал, обвинил Гамильтона и Арджайля, что они содействовали интригам недовольных, уверил короля, что в их бумагах найдет он все этому доказательства, советовал, наконец, схватить этих господ и, если они будут противиться, отделаться от них. Склонный на необдуманные решения, Карл не позаботился о впечатлении, какое произведет такой насильственный поступок на ум народа, который он старался расположить в свою пользу, и согласился на все. План этот был прикрыт упомянутыми уступками, и все уже было готово, как вдруг оба лорда, извещенные о нем вовремя, разрушили его, с шумом выехав из города[373].

По совету умных людей, шотландский парламент замял это дело; он не предвидел более опасностей и боялся, доведя борьбу до крайности, потерять приобретенные им выгоды, Сам король, чтобы скрыть свои намерения и их неудачу, дал Гамильтону титул герцога, Арджайлю - маркиза; Лесли был назван левенским графом. Но Гэмден и английский комитет, которым все было хорошо известно, поспешили уведомить об этом лондонский парламент, вакантное время которого подходило к концу. Партия пришла в ужас[374]; несмотря на свою подозрительность, она не предвидела таких опасностей и считала свои прежние сношения с шотландскими инсургентами и самое возмущение подлежащими полной амнистии, вследствие последнего мирного договора. При гаком проявлении упорной мстительности в короле, даже умеренные люди почувствовали себя в таком положении, которого уже нельзя было поправить. Гайд, встретив лордов Эссекса и Голланда, которые с серьезным видом толковали о случившемся, стал смеяться над их опасениями и напомнил им, что думали они сами, год назад, об Арджайле и Гамильтоне. С тех пор все очень изменилось, - отвечали они, - и двор и народ"[375]. В самый день собрания (20 окт. 1641) нижняя палата потребовала от графа Эссекса охранной стражи, говоря, что она становится необходима для безопасности парламента. Стража была дана. На совещаниях, бывших у лорда Голланда в Кенсингтоне, вожди обеих палат, сообщив друг другу подозрения и полученные каждым из них сведения, совещались о том, что им следует делать; все они были встревожены, и эта тревога заставляла их решаться на все. "Если король, - сказал лорд Ньопорт, - замышляет против нас такие заговоры, то жена и дети его в наших руках"[376]. И их опасения были тем более сильны, что они не смели воспользоваться ими для возмущения народа; в Шотландии ничего не вышло наружу, в Лондоне и подавно нельзя было ничего раскрыть.

Среди этого глухого волнения пришло (1 ноябр. 1641) неожиданное известие, что в Ирландии повсеместно совершаются убийства, вследствие страшного всеобщего восстания, которое угрожает протестантской религии и парламенту величайшей опасностью. Ирландские католики, вожди и народ мятежно требуют возвращения свободы своей религии и своего отечества; именем королевы и самого короля, от которого, как говорили они, имеют тайное поручение, они явно высказывают свое намерение освободить себя и престол от английских пуритан, их общих притеснителей. Этот заговор, давно уже введенный тайно во всем королевстве, был случайно открыт только в Дублине, накануне (22 окт. 1641) дня, назначенного для приведения его в действие. Едва успели сласти от него главный правительственный пункт. Во всех прочих местах пламя мятежа разлилось беспрепятственно: везде ирландские протестанты были захвачены врасплох; их выгоняли из их имений, преследовали, резали, подвергали всяким истязаниям, какие только могла изобрести религиозная ненависть патриотов против еретиков, чужеземцев и тиранов. Рассказы о их бедствиях приводили в ужас и жалость; говорили о бесчисленных убийствах, о неслыханных мучениях. Зло действительно было таково, что никакое преувеличение, сделанное под влиянием страха, или каких-либо личных видов, не могло показаться невероятным[377]. Народ полудикий, но страстно привязанный к тому варварскому состоянию, которое ему ставили в упрек его притеснители, мешая, однако ж, ему выйти из него, с жаром схватился за эту надежду к освобождению, которую ему подавали их раздоры. Желая в один день отомстить за вековые обиды и страдания, он с радостью и гордостью отдавался тем неистовствам, которые приводили в ужас его давних властителей. У английского правительства не было никаких средств бороться с ним: парламент, по чувству ненависти к Страффорду и к королевской власти, занятый исключительно мыслью утвердить в Англии свободу, забывал, что он в то же время хотел поддержать тиранию в Ирландии. Казна была истощена; военное положение уничтожено; вся армия состояла из одного незначительного корпуса; власть королевская обезоружена; даже, в противность воле короля, запрещено было распущенным ирландцам переходить в иностранную службу[378], и, распространившись по государству, они увеличили собою силы мятежников; наконец, хотя граф Лейстерн назначен был на место Страффорда, однако в Ирландии еще не было налицо нового вице-короля и дела были поручены двум судьям[379], людям неспособным, не пользовавшимся доверием и получившим эту трудную должность единственно вследствие своей просвитерианской ревности.

Крики ужаса и ярости против папизма поднялись по всей Англии. Ни один протестант не считал себя безопасным. Когда эти вести дошли до короля, находившегося в Шотландии, он поспешил уведомить палаты о тех мерах, какие он принял, с помощью шотландцев, к подавлению мятежа, отдавая, впрочем, все это дело в руки парламента[380]. Карл не был причастен этому возмущению, и мнимое поручение, которое выставлял на вид сэр Фелим О'Нель, была грубая ложь. Но всем известная ненависть его к пуританам, доверие, которое он не раз оказывал католикам, интриги, которые он уже три месяца поддерживал в Ирландии, чтобы обеспечить там для себя, на случай нужды, укрепленные места и войско[381], наконец, обещания королевы - все это убеждало ирландцев в том, что они могут действовать именем короля, не опасаясь искреннего неодобрения с его стороны. Лишь только вспыхнуло восстание в Ирландии, Карл уже льстил себя надеждою, что предстоящая опасность сделает парламент сговорчивее. Он не поддерживал бунтовщиков, не замышлял с ними скорого союза, но и на восстание их смотрел без негодования и ужаса, какой они возбуждали в его народе, не спешил усмирять их. Он предоставил дело парламенту с тем, чтобы на него свалить и все последствия, отклонить от себя подозрение в соучастии, а, может быть, также и для того, чтобы снять с себя, в глазах своих католических подданных, ответственность за те жестокости, которым они могут подвергнуться впоследствии.

Но никакой хитрости не совладать с народными страстями, и кто не хочет служить им, не обманет их. Вожди нижней палаты, более искусные и поставленные в более выгодное положение, старались только употребить их в свою пользу. Беспокойство их исчезло, ибо народ английский думал, что он подвергается такой же опасности, как и они. Поспешно захватив власть, предложенную им королем, они мало заботились о прекращении мятежа, несмотря на их торжественные объявления и строгие угрозы; помощь войском и деньгами, посылаемая в Ирландию, была недостаточна, производилась медленно, недружно; все их речи, все их акты обращались к одной Англии, и, наконец они положили, мерою столько же решительною, сколько и неожиданною, безвозвратно запутать Англию в свои интересы.

Вскоре по открытии парламента поручено было особому комитету приготовить генеральную ремонстрацию, в которой были бы изложены все государственные злоупотребления и средства поправить их. Но реформа произошла так быстро, что не подумали даже придать этой жалобе достаточную торжественность; большая часть неудовольствий, по крайне мере политических, исчезла; комитет не занимался более своим назначением; казалось, все уже забыли и думать об этом.

Вдруг комитет получил повеление возобновить работу и представить ее немедленно[382]. В несколько дней ремонстрация была составлена и представлена палате; но уж это было не то, что предполагалось прежде: не изложение действительных, вопиющих злоупотреблений и единодушных желаний народа, но мрачная картина прошедших зол, старых злоупотреблений, всех несправедливостей короля, всех заслуг парламента, препятствий, которые он преодолел, опасностей, которым он подвергался, в особенности же тех, которые угрожали ему впереди и требовали от него отчаянных усилий - род воззвания к народу, особенно к пресвитерианским фанатикам, которые, возжигая страсти народа, пробужденные ирландским бунтом, призывали его безусловно предаться нижней палате, говоря, что только одна она может спасти его от папизма, епископов и короля.

При первом чтении проекта поднялся сильный ропот: такой неприязненный акт, не оправдываемый никакими общественными побуждениями, без всякой прямой и видимой цели, возбудил удивление и подозрение во многих членах, которые до тех пор были мало расположены к двору. Они жаловались на горечь выражений, на это бесполезное негодование против злоупотреблений, уже не существующих, на грубое обращение к королю, на те надежды, которые подавались сектаторам. Какие же это скрытые намерения, неведомые опасности, требующие таких сильных мер? Если эта ремонстрация назначается только для короля, какого добра можно ожидать от нее? Если же она обращена к народу, то по какому праву делается подобная апелляция? Вожди партий отвечали немного, потому что не могли сказать всего, но усердно старались приобресть голоса, объявляя, что они хотели только постращать двор, разоблачить его интриги, и что ремонстрация не будет обнародована.

Такого рода речь произвела свое действие, ибо взаимное недоверие было так глубоко, что люди, во всяком другом случае умеренные, поддавались ему, как скоро оно выражалось осторожно и кротко. Спустя несколько дней (21 нояб. 1641), в ту самую минуту, когда палата, после продолжительного заседания, уже готова была разойтись, вожди потребовали, чтобы ремонстрация немедленно отдана была на голоса; они сосчитали себя и были уверены в успехе; но лорд Фокленд, Гайд, Кольпеппер, Пальмер воспротивились этому, предлагая настоятельно отложить дело до завтра, и палата охотно согласилась. "Почему же, - спросил Кромвель Фокленда, - вы так желаете этой отсрочки?" -"Потому, что теперь уже поздно, а дело не обойдется без прения". - "Прение будет недлинно", - возразил Кромвель с искренней или притворною уверенностью. На другой день заседание открылось в три часа пополудни: уже наступила ночь, а прения, казалось, только что начинались. Здесь предстал уже не двор пред лицом народа - здесь сходились в первый раз две партии, если не одинаково народные, по крайней мере вышедшие из среды одной нации; обе они опирались на общественные интересы и чувства: та и другая могли выставить добрых и независимых граждан; их соединяли общие надежды, их разделяли противоположные опасения; каждая из них хорошо предвидела будущность, соединенную с торжеством противной партии, но плохо сознавала, к чему может повести ее собственная победа; они боролись с беспримерным ожесточением и были тем более упорны, что еще должны были щадить друг друга и не смели явно обвинять одна другую, на основании своих подозрений. Время уходило; слабых, равнодушных и стариков усталость гнала уже вон; даже королевский министр, государственный секретарь, Никлас, оставил палату, не дождавшись конца прений. "Это будет, - сказал сэр Бенджамин Руадьерд, - приговор проголодавшихся присяжных", Наконец, около полуночи, решились собирать голоса. Ремонстрация была принята 159 голосами против 148. Гэмден тотчас же встал и потребовал ее напечатания". Мы знаем, - кричали ему, - вы хотите возмутить народ и освободиться от содействия лордов". Не в обычае палаты, - сказал Гайд, - обнародовать таким образом свои акты. По моему мнению, это решение незаконное и будет гибельно, Если оно будет принято, позвольте мне протестовать". -"Протестую!" - кричал Пальмер. "Протестую, протестую!" -кричали, вслед за ним, друзья его. На другой стороне удивляются, негодуют; говорят, что такой образ действий, употребителен только у лордов, а вовсе не свойствен нижней палате. Пейм начинает доказывать незаконность его и опасность - его прерывают бранью; он настаивает - ему отвечает угрозами. Вся палата поднялась; многие члены, ухватись за шпаги, казалось, готовы были начать междоусобную войну в самом парламенте. Проходят два часа; смятение возрождается при каждой попытке остановиться на каком-нибудь решении. Наконец Гэмден кротко и с достоинством жалуется на этот унизительный беспорядок, предлагает закрыть заседание и отложить окончательное решение до следующего дня. Расходятся. Ну, что, - сказал, выходя, лорд Фокленд Кромвелю, - было ли прение?" -"В другой раз я буду вам верить, - отвечал Кромвель и прибавил ему на ухо, - если б ремонстрация была отвернута, я завтра же продал бы все свое имущество и навсегда оставил бы Англию; я знаю многих честных людей, которые сделали бы то же самое"[383].

Вечернее заседание было довольно тихо: роялисты отчаялись в победе, а их противники, найдя, что она и для них непрочна, не искали уже новой битвы; они объявили, что будут преследовать виновников протеста; но Гайд имел между ними друзей, которые отказались выдать его. Паль-мер, заключенный в Тауэр, почти тотчас же был выпущен. После некоторых объяснений ссора прекратилась. Большинством двадцати трех голосов решено было обнародовать ремонстрацию[384]. Но надо было прежде представить ее королю, которого ожидали со дня на день.

Он возвратился (25 ноября 1641) гордый, самоуверенный, несмотря на то, что испытал неудачу в Шотландии и знал уже о новом ожесточении парламента. По всей дороге, особенно в Йорке, его принимали с шумными изъявлениями любви и радости. Уступки его шотландцам во многих местах приводили народ в восхищение; о его тайных интригах не знали, или мало понимали их. Притом, в народе и в палатах образовалась партия роялистов, которая громко высказывала свои чувства. Лондонское Сити также не о сталось равнодушным. Друзья короля настояли на избрании нового лорда-мэра, Ричарда Горни, человека деятельного, мужественного, преданного, который приготовил королю самый блистательный прием. Толпа граждан, верхами, в вооружении, с распущенными знаменами цехов, вышла ему навстречу и с кликами провожала до дворца Уайт-Галль. Король, в свою очередь, дал им великолепный пир, почтил лорда-мэра и многих альдерменов званием кавалеров[385]и на другой же день после своего приезда, спеша показать нижней палате, что он считает себя сильным, отнял у нее охранительную стражу, учрежденную, в его отсутствие, графом Эссексом для ее безопасности (26 нояб, 1641)[386].

Дела принимали другой вид: единодушный порыв всего королевства уступал место борьбе партий, реформа - революции. Вожди партий поняли это, и поведение их вдруг изменило характер. Ремонстрация была представлена королю (11 дек. 1641), он терпеливо выслушал ее; потом сказал, обращаясь к комитету: "Палата намерена обнародовать эту ремонстрацию?" - "Мы не уполномочены отвечать на вопросы вашего величества". - "В таком случае, надеюсь, и вы не будете ожидать от меня немедленного ответа; я его пришлю вам так скоро, как только мне позволит важность этого дела"[387]. Но вожди нижней палаты не поглядели на это; ничего не дожидаясь, они вдруг обнаружил такие намерения, каких не предполагала даже и ремонстрация. До сего времени они исправляли злоупотребления, взывали к старым законам - теперь они стали провозглашать новые принципы и повелительно требовали нововведений. Было прение о билле насчет набора войск, назначаемых в Ирландию; прению они предпослали предварительную статью такого рода: "ни в каком случае, кроме вторжения чужеземцев, король не может предписывать принудительного набора своих подданных в военную службу, ибо это право несовместно с свободою граждан"[388]. Предложен был другой билль о том, что образование милиции и назначение ее начальников должно на будущее время происходить только при содействии и согласии парламента[389]. За несколько дней пред возвращением короля, составлен принят был, под влиянием пресвитериан, билль, исключавший духовных из всех гражданских должностей; но лорды медлили утверждением его. Члены нижней палаты с негодованием жаловались на это. "Мы, - говорили они, -представители всего королевства; пэры же не более, как особы, облеченные просто личным правом. Если ваши светлости откажете в своем согласии на акты, необходимые для блага народного, то представители общин, соединясь с теми из лордов, которые более показывают сочувствия к положению народа, обратятся одни к его величеству" (23 окт. 1641)[390]. И лорды; расположенные к народной партии: графы Нортумберленд, Эссекс, Уорвик, одобрили такой язык[391]. Вне палат партия с тем же энтузиазмом собиралась вокруг своих предводителей; ремонстрация была обнародована[392]. Сити объявило, что, принимая короля с такою пышностью, граждане Лондона не думали этим изменять своим истинным друзьям, что они хотят жить и умереть вместе с парламентом[393]. Жалоба подмастерьев раскрыла страдания промышленного класса, вменяя их в вину папистам, епископам, дурным советникам[394]. В графствах составлялись союзы на защиту свободы и веры.

Со всех сторон стремились поддержать нижнюю палату. Дурные слухи вызывали на новые доказательства расположения в ее пользу: то жизнь Пейма была в опасности, то мятежники ирландские готовили вторжение в Англию. Основываясь на каком-нибудь таинственном посещении, на каком-нибудь слове, подслушанном на улице, доносили о заговорах; давали явные присяги в преданности союзу, и между тем, как палата ежедневно требовала себе охраной стражи, ей заменяла стражу толпа народа, с каждым днем более и более сгущавшаяся около Вестминстера и громко кричавшая об общей опасности.

В отпор этим столь смелым притязаниям, поддерживаемым такими бурными страстями, Карл спешил, с своей стороны, соединить всех своих приверженцев: и тех, которые находили свои выгоды в поддержании неограниченной власти, и тех, которые просто были верными защитниками короля, несмотря на то, право или неправо было его дело; и граждан, боровшихся некогда против тирании, но которые опять стали на сторону короны, испугавшись нововведений и крайностей. Эти граждане почти одни составляли в нижней палате возникавшую партию роялистов. Во главе их стояли лорд Фокленд, Гайд и сэр Джон Кольпеппер; их-то решился привязать к себе Карл.

Еще до путешествия в Шотландию он имел с Гайдом тайные свидания, и Гайд почтительным благоразумием своих советов, своим отвращением ко. всяким нововведениям, особенно же преданностью церкви, приобрел его доверие[395]. Лорд Фокленд менее нравился ему: он презирал двор, мало уважал короля, не сближался с ним даже после разрыва с нововводителями и ратовал против последних скорее из чувства справедливости, нежели из желания поддержать власть, которой грозила опасность. Карл боялся его и чувствовал себя как-то неловко в его присутствии; но делать было нечего. Гайд, ближайший друг Фокленда, взялся уговорить его. Фокленд сначала отговаривался; его мнительная добродетель удаляла его от виновников революции, но его правила, его желания, порывы его несколько мечтательного воображения постоянно возвращали его к друзьям свободы. Он ставил на вид свою антипатию к двору, свою неспособность служить ему, свое твердое намерение не употреблять никогда лжи, подкупов, шпионства - "Средств полезных, быть может необходимых, - говорил он, - но которыми я никогда себя не замараю". Карл настаивал, хотя эта необходимость заискивать в своем подданном и возмущала его, затрагивала его самолюбие. Гайд представлял Фокленду, какой огромный вред нанесет королю его отказ. Фокленд уступил убеждениям, уже заранее падая духом, как жертва послушания, неодушевляемого ни привязанностью, ни надеждой. Он был назначен государственным секретарем. Кольпеппер, пользовавшийся гораздо меньшим влиянием, но отличавшийся смелостью и изобретательностью ума во время прений, сделан канцлером казначейства. Только Гайд, несмотря на желание короля, упорно отказывался от всякой должности - не из страха, но из расчета: он находил, что может оказать королю больше услуг, сохраняя внешнюю независимость своего положения. Таким образом три друга приняли на себя управление делами короля в палате, и Карл обещал ни на что не решаться без их совета[396].

В то же время со всех сторон королевства стекались к нему и другие слуги, не столько полезные, но более ревностные, чтоб защищать честь и жизнь короля, которым, по их словам, угрожал парламент. Несмотря на упадок феодального правления, чувства, им порожденные, еще воодушевляли многих дворян. Живя беспечно в своих замках, не привыкши к размышлению и спорам политическим, они презирали этих мещан: умников и говорунов, которым мрачная их религия запрещала вино, игры, удовольствия старой Англии, и которые мечтали управлять королем, между тем как их отцы не имели даже чести служить ему. Гордясь воспоминаниями о своей собственной независимости, они не думали о новых потребностях общественной свободы. Подобно народу, они роптали прежде на двор и на тиранию; но теперь, после стольких уступок со стороны государя, дерзкое упорство нововводителей казалось возмутительным для их недальновидности и верноподданнического чувства. Они прибыли в Лондон вооруженные, гордо обходили таверны, улицы, и часто являлись в Уайт-Галль предлагать королю свои услуги, добиваясь в то же время какой-нибудь милости и для себя. Там к ним присоединялись другие люди, привлекаемые преданностью менее чистою и еще более слепою, уволенные от службы офицеры, которых роспуск армии оставил без жалованья и без должности, большею частью проходимцы, получившие свое военное образование в войнах континента, распутные, раболепные и дерзкие, раздраженные против парламента, отнявшего у них места, против народа, питавшего отвращение к их нравам, и готовые на все для всякого вождя, который бы захотел употребить их - на какое дело - это было для них все равно, Молодые юристы, темпльские студенты, пользовавшиеся от двора покровительством, или алкавшие принять участие в его удовольствиях, или же думавшие, что, принимая его сторону, они тем доказывают свое благородство и великосветскость, увеличивали собой эту шумную и самонадеянную толпу, ежедневно собиравшуюся вокруг Уайт-Галля. Они ораторствовали против нижней палаты, оскорбляли ее приверженцев, расточали хвастливые угрозы, насмешки и с нетерпением ждали от короля, или судьбы, случая подвинуть вперед свою карьеру, доказав притом и свою верность[397].

Народная партия с не меньшим нетерпением желала доставить им этот случай; ее сборища становились каждый день многочисленнее и тревожнее. Толпы подмастерьев, рабочих, женщин отправлялись по утрам из Сити в Вестминстер, и когда они проходили перед Уайт-Галлем, крики: долой епископов! Долой лордов-папистов! раздавались с удвоенною яростью. По временам они останавливались, и кто-нибудь из них, став на тумбу, читал толпе имена нечестивых членов нижней палаты, или лордов, изменников и подкупленных. Дерзость их дошла до того, что они потребовали снятия караулов у ворот дворца, потому что они желали видеть короля всякий раз, как им вздумается[398]. Скоро завязались жестокие распри; названия: кавалеры и стриженые головы стали отличать одну партию от другой. Граждане сперва отвергли последнее прозвище, как оскорбительное, потом приняли его, как почетное[399]. Кавалеры, в свою очередь, отыскивали своих врагов около Вестминстера, чтоб выказывать им свое презрение, или чтоб защищать роялистов, которые подвергались угрозам при выходе из парламента. Народное раздражение преимущественно направлено было против верхней палаты, ибо там все еще не последовало окончательного решения по биллю об исключении епископов. Архиепископ Йоркский, Уильямс, идя однажды пешком в палату, хотел было собственноручно арестовать одного молодого человека, преследовавшего его оскорблениями; толпа бросилась на епископа, и друзья с большим трудом успели освободить его[400]. Обе партии попеременно брали и отнимали одна у другой пленников. Кровь лилась; кавалеры насмешливо хвастались, что разогнали своих противников; но противники возвращались на другой день более смелые и лучше вооруженные. Однажды вечером, когда лорды еще заседали в палате, шум на улице усилился до того, что маркиз Гертфорд, подойдя к скамье епископов, посоветовал им не выходить. "Эти люди, - сказал он им, - кричат, что они ждут вас, что станут осматривать каждую карету и не дадут вам ускользнуть". - "Так неужели нам, - сказали епископы, - придется здесь ночевать?" - "Очень может быть" отвечали с усмешкой некоторые из приверженцев выключения. Епископы, однако ж отправились, но один - в карете какого-нибудь любимого народом лорда, другие - окольной дорогой; даже многие из друзей их начинали думать, что присутствие их в палате не выкупает тех опасностей, которым оно подвергает палату[401]. Два раза верхняя палата требовала от нижней содействия для пресечения этих оскорблений[402]; но нижняя хранила молчание или отвечала жалобами на беспорядки, производимые кавалерами. "Нам нужны все наши друзья, - говорили вожди партии, - Боже нас сохрани мешать народу получить чрез это то, чего он имеет право желать![403] Лорды обратились к судьям, требуя, чтоб они действовали против смут по законам. По повелению, скрепленному большой государственной печатью, мирные судьи приказали констеблям поставить около Вестминстера стражу для разогнания сборищ. Нижняя палата потребовала констэблей к ответу, объявила данное повеление посягательством на ее привилегии, и мирный судья был посажен в Тауэр[404]. В то же время палата постановила, что так как король продолжает отказывать ей в охранной страже, то каждый член имеет право привести с собой в палату своего слугу, вооруженного чем ему заблагорассудится, и поставить его у дверей.

Эти возмущения, эти крики, этот непокорный и бесцеремонный беспорядок вселяли в короля гнев и страх. "Никогда еще, даже среди самых зловещих предчувствий, такие сцены не представлялись его мыслям; он изумлялся и приходил в негодование, что величие королевского сана могло подвергаться таким грубым оскорблениям. Он начинал беспокоиться уже не за одну свою власть, но и за безопасность своей особы и жизни, или, по крайней мере, за свое достоинство. Еще более встревоженная королева не переставала осаждать его своими опасениями, и гордость монарха и нежность супруга не могли снести мысли об опасности или об оскорблении, угрожавших предмету его любви, той, которая разделяла с ним сан его. Ища всюду какой-либо опоры против мятежников, какого-либо средства предупредить или наказать их неистовства, он решился удалить губернатора Тауэра, сэра Уилльяма Бэльфора, преданного нижней палате, и заменить его человеком надежным и смелым. Три тысячи фунтов стерлингов, вырученные продажею некоторых драгоценностей королевы, были даны сэру Уилльяму, чтоб успокоить его. Сэр Томас Лунсфорд, один из самых смелых вождей собравшихся в Уайт-Галле кавалеров, был назначен ему преемником[405]. В то же время король принял с парламентом тон более решительный, пытаясь, в свою очередь, запугать его. Гайд приготовил на ремонстрацию ответ искусный и твердый, Карл одобрил его и приказал обнародовать от своего имени[406]. Билль о принудительном наборе составлял еще предмет прений в палатах; король прежде еще, чем представили ему этот билль, в торжественном заседании объявил, что примет его не иначе, как с оговоркою против вступления, где отнималось у него право назначать принудительные наборы[407]. Ирландские дела не подвигались вперед; он потребовал с нижней палаты, чтоб она занялась ими, и предложил набрать 10000 волонтеров, если палата обещается платить им[408]. Со своей стороны и, может быть, его согласия, епископы собрались для совещания о своем положении; насилие ожидало их за дверьми верхней палаты: они положили не являться туда и изложить в протесте причины своего удаления, объявляя в то же время ничтожными и не имеющими законной силы все билли, которые будут приняты без содействия всех законных и непременных членов парламента. Наскоро составленный и подписанный двенадцатью епископами[409], этот протест был немедленно представлен королю, который поспешил принять его; Карлу открывалась надежда объявить со временем ничтожными, под тем же предлогом, акты этого рокового парламента, которого не мог он обуздать. В ту же минуту, и не сказав о том ни слова своим новым советникам, мнения которых он опасался гораздо более, чем уважал их влияние, он повелел хранителю большой печати представить этот протест в тот же день в верхнюю палату, восхищаясь своим искусством приготовлять лучшее будущее[410].

Изумление лордов было чрезмерно; они не могли допустить, чтоб двенадцать епископов, которых самое присутствие в парламенте было подвергнуто сомнению, изъявили притязание располагать таким образом судьбой самого парламента, и удалением своим уничтожить его. Немедленно сообщенный нижней палате, протест был принят там с тем притворным гневом и с той тайной радостью, которые возбуждаются обыкновенно ошибками врага. Неожиданно было предложено и решено обвинить епископов в посягательстве на основные законы королевства и на существование парламентов[411]. Раздраженные их неосторожностью, а может быть, и пользуясь ею, чтоб без стыда оставить проигранное дело, сами друзы их молчали; лишь один голос раздался в их пользу, объявивший[412], что их следовало бы отдать не под суд, а в бедлам[413]. Верхняя палата приняла обвинение и повелела заключить епископов в Тауэр. Спеша воспользоваться таким удобным случаем, вожди нижней палаты значительно усилили все свои нападения. Там уже жаловались на объявление короля по поводу билля о принудительном наборе, как на опасное для привилегий палаты, не допускавших, чтоб король узнавал о билле в продолжение прений о нем (14 дек. 1641); теперь стали настаивать на необходимость обеспечить прочнее эти привилегии - единственный якорь спасения среди стольких опасностей. Восстали против поручения Тауэра сэру Томасу Лунсфорду, человеку с дурной репутацией, без состояния, нечестивому и безнравственному, известному единственно своими насильственными поступками с народом и способному к самым опасным замыслам. Говорят, что в Сити тревога усилилась до того, что купцы и иностранцы перестали складывать в Тауэр свои тюки. Стали требовать назначения нового губернатора. На лорда Дигби, ставшего, между тем, самым близким советником короля, было донесено, будто бы он сказал, что парламент не свободен[414]. Наконец, шли даже толки о том, что королеву весьма можно бы обвинить в государственной измене[415].

Король, казалось, уступал: он ничего не предпринял в пользу епископов, отнял у Лунсфорда начальство над Таэуром и передал его сэр Джону Байрону, человеку степенному и пользовавшемуся уважением[416], не говорил более о возмущениях, не жаловался на последние прения. Между тем тайные донесения, смутные слухи беспокоили палату. Королева, молчаливая и скрытная, казалось, оживлена была какой-то надеждой; лорд Дигби, самонадеянная отвага которого была известна всем, часто посещал ее и всякий день сближался с нею более и более, равно как и с королем. Стечение кавалеров в Уайт-Галле удвоилось. Не объясняя своих опасений, нижняя палата опять потребовала себе охранной стражи (31 декаб. 1641). Король не дал ответа, объявив, что желает получить письменное прошение. По поводу этой стражи, нижняя палата велела принести в залу своих заседаний оружие, как уже уверенная в близкой опасности. Спустя три дня пришел от короля ответ. Это был отказ, оканчивавшийся такими словами: "Обязуюсь торжественно и ручаюсь честью короля охранять вас, всех и каждого, от всякого насилия, с таким же тщанием, какое я мог бы употребить для моей собственной безопасности и для безопасности детей моих". Но палата, тревога которой усиливалась все более и более, приказала лорду-мэру, шерифам и муниципальному совету держать наготове лондонскую милицию и поставить в разных местах Сити сильные караулы[417].

Действительно, в тот самый день (3 янв. 1642) сэр Эдуард Герберт, королевский генеральный прокурор, явился в верхнюю палату и именем короля обвинил в государственной измене лорда Кимбольтона и членов нижней палаты: Гэмдена, Пейма, Голлиза, Строда и Гэзльрига, в покушении:

1) ниспровергнуть основные законы королевства и похитить у короля его законную власть;

2) возбудить в народе гнусной клеветой неудовольствие против короля;

3) возмутить против короля армию;

4) побудить чужеземное государство, Шотландию, к вторжению в королевство;

3) уничтожить права и самое существование парламентов;

6) образовать против короля и парламента мятежные сходбища, дабы чрез насилие успеть в своих преступных замыслах;

7) наконец, возбудить войну против короля.

В то же время сэр Эдуард требовал составления коми-, тета для разбора обвинения и предлагал палате арестовать обвиняемых[418].

Лорды оставались неподвижными; никто из них не предвидел такого поступка и никто не решался заговорить первым. Лорд Кимбольтон встал: "Я готов, - сказал он, - повиноваться всем повелениям палаты; но как обвинение против меня публичное, то я требую, чтоб таково же было и мое оправдание". И он сел среди прежнего молчания. Лорд Дигби, заседавший подле него, сказал ему на ухо: "Какие жалкие советы подают королю! Я непременно разузнаю, от кого все это происходит, или я уж очень несчастлив!". И он немедленно вышел как бы для того, чтоб собрать сведения. Уверяют, что именно он побудил короля к этому поступку, обязавшись, притом, потребовать немедленно арестовать лорда Кимбольтона, как скоро генеральный прокурор обвинит его[419].

Немедленно послание лордов сообщило обо всем нижней палате, которая перед этим только что получила известие, что посланные от короля перебывали у каждого из пяти членов и наложили у них на все печати. Нижняя палата тотчас постановила, что такое действие нарушает все ее привилегии, что обвиняемые имеют право, а всякий констэбль - обязанность воспротивиться этому; что люди короля должны быть арестованы и преданы суду, как преступники, Сэр Джон Готэм был отправлен к лордам с требованием безотлагательной конференции; при этом он должен был объявить, что если верхняя палата опять откажется соединиться с нижней для истребования от короля охранной стражи, то последняя удалится в место более безопасное.

Ждали ответа от лордов; является герольд, "Именем короля, моего государя, - говорит он, - я пришел требовать, чтоб г. президент выдал мне пятерых джентльменов.

На другой день (4 янв. 1642), при открытии заседания, беспокойство и гнев удвоились; предчувствие какой-то новой опасности, неизвестной, но неизбежной, волновало все умы, Роялисты сидели на своих местах печальные и молчаливые; между их противниками ходили тысячи слухов, собранных накануне, в продолжение ночи, даже утром, что кавалеры собрались и король велел им сказать, чтоб они держались наготове, что две бочки пороха и орудие доставлены из Тауэра в Уайт-Галль[420]; особенно теснились вокруг пяти членов; со всех сторон обращались к ним с догадками, с вопросами, с требованием советов, Они знали больше: французский министр в Лондоне, давно бывший с ними в тайных сношениях, и графиня Карлейль, о которой говорили, что она имела связь с М. Пеймом, сообщили им о приготовлявшейся государственной мере[421]; но они ничего не говорили. Вдруг входит капитан Лэнгриш, недавно возвратившийся из французской службы и которому связи его с некоторыми из отставленных офицеров давали возможность все знать. Он объявляет, что король приближается, что он видел, как Карл выехал из Уайт-Галля в сопровождении трех- или четырехсот человек гвардии, кавалеров, студентов, все вооружены и что он хочет лично арестовать обвиняемых. Поднимается беспорядок; но необходимость немедленно принять какое-нибудь решение прекращает его в одну минуту. Палата приглашает пятерых членов удалиться, ибо многие уже взялись за оружие и готовились защищаться. Пейм, Гэмден, Голлиэ и Гэзльриг тотчас выходят. Мистер Строд противится; его просят, убеждают; король уже во дворе; наконец, сэр Вальтер Эрль, друг его, грубо выталкивает его вон. Все члены занимают свои места. Король прошел, среди двойной ограды своих служителей, большую вестминстерскую залу; одни только телохранители его всходили с ним на лестницу палаты. Он является, запрещает сопровождающим его, под страхом смертной казни, следовать за ним далее, и вступает в палату со шляпою в руке, имея при себе только своего племянника, пфальцграфа[422]. Все члены снимают шляпы и встают. Король бросает, мимоходом, взгляд на место, которое обыкновенно занимал Пейм, и, не видя его, подходит к президенту. "С вашего позволения, господин президент, я займу на минуту ваше кресло". Он садится и, обводя взорами палату, говорит: "Господа, я огорчен случаем, приведшим меня сюда. Вчера я отправил к вам герольда с поручением арестовать некоторые лица, обвиненные, по моему повелению, в государственной измене. Я ожидал от вас повиновения, а не протеста. Ни один король Англии не заботился так, как я желаю заботиться, о поддержании ваших привилегий; но вы должны знать, что, в случаях государственной измены, ни для кого не существует привилегии. Я прибыл сюда, чтоб видеть, нет ли здесь кого из обвиняемых; пока они будут заседать в этой палате, я не могу надеяться, чтоб она возвратилась на прямой путь, на котором я искренно желаю ее видеть. Я прибыл сказать вам, чтоб мне их выдали, где бы они ни находились. Господин президент, где они?" Президент, упав на колени, отвечал: "С соизволения вашего величества, здесь у меня глаза, чтоб видеть, и язык, чтоб говорить, существуют лишь в той мере, в какой благоугодно будет приказать мне этой палате, которой я служу; всеподданнейше прошу ваше величество простить мне, что я не могу дать другого отчета на то, о чем вы изволите меня спрашивать". - Очень хорошо; я вижу ясно, что птицы улетели. Ожидаю, что вы мне их пришлете, как только они возвратятся. Уверяю вас моим королевским словом, что никогда не имел намерения употреблять силу и что буду действовать против них законными средствами. Теперь, так как я не моту исполнить того, что меня привело сюда, я не буду более мешать вам; но, повторяю, я надеюсь, что как скоро они возвратятся в залу, вы мне их пришлете; в противном случае, я приму меры для отыскания их". И он оставил кресло, держа по-прежнему шляпу в руке. Палата осталась еще неподвижною; но в минуту его выхода из многих мест залы раздался крик: привилегию! Привилегию![423]

Как только он удалился, палата, ничего не сделав и даже не предложив на будущее время никакого вопроса, отложила заседание до следующего дня. Все члены вышли, спеша разведать, как далеко простирались намерения короля и какие чувства возбудили они в публике. Вне палаты, на лестнице, в большой зале, у дверей Вестминстера, они заметили, что смятение ожидавших их слуг и столпившегося народа было не менее сильно, чем их собственное. Только и слуха было, что об обидах и угрозах со стороны кавалеров. "Пусть укажут мне цель, - говорил один, ходя с пистолетом в руке, - я не дам промаха". - "К черту нижнюю палату!" - кричали другие. "Зачем нам этих людей? Пусть их приведут и повесят!" Некоторые даже спрашивали: "Когда же придет приказ?" - как бы ожидая какой-нибудь кровавой драмы, и эти выражения, быстро распространяясь, возбуждали везде одинаковое негодование[424]. Пятеро членов удалились в Сити; граждане мгновенно вооружились; лорд-мэр тщетно пытался успокоить их; сильные патрули составлялись добровольно для общей безопасности, и весь вечер толпы мастеровых бродили по улицам, крича у каждой двери, что кавалеры сейчас подожгут Сити; некоторые даже прибавляли, что командовать ими будет король[425].

Не меньшее беспокойство было и в Уайт-Галле. Король и королева соединяли с своей государственной мерой огромные надежды; с некоторого времени эта мера занимала все их мысли, составляла предмет их разговоров в тайных домашних совещаниях с самыми близкими, доверенными лицами. В то самое утро, в минуту своего отъезда, Карл, прощаясь с супругой, обещал ей, что через час он возвратится, наконец, властелином своего королевства, и королева, с. часами в руках, считала минуты, ожидая его возвращения[426]. Но ничто не сбылось; и хотя король еще упорствовал в своем намерении, но уже ничего от него не ожидая, не зная даже, как исполнить его. Оскорбленные и огорченные, умнейшие из друзей его, Фоклэнд, Гайд и Кольпеппер, держались в стороне и не давали никаких советов. Обнародована была прокламация: она повелевала запирать двери и запрещала всякому гражданину давать убежище обвиняемым[427]; но никто, даже и при дворе, не обманывал себя насчет силы таких приказаний. Местопребывание пятерых членов не было неизвестно; знали даже, какой дом они занимали[428]: но никто не думал, чтоб можно было в него проникнуть. Один лорд Дигби захотел искупить своею смелостью неблагоразумие своих советов и свою слабость в верхней палате в минуту обвинений. Он вызвался отправиться лично, с Лунсфордом и несколькими кавалерами, чтоб силою взять обвиняемых из их убежища и представить королю живыми или мертвыми. Но Карл - потому ли, что еще в нем осталось некоторое уважение к законам, или по своему столько же робкому, сколько и неосторожному характеру - отверг это предложение и решился сам отправиться на другой день в Сити, чтоб торжественно потребовать от муниципального совета выдачи обвиняемых, лаская себя надеждою, что присутствием своим и милостивыми словами смягчит этот народ, раздражения которого он не предусмотрел[429].

Действительно, 5 января 1642, около десяти часов утра, он выехал из Уайт-Галля без конвоя, показывая, что вполне полагается на любовь своих подданных. Толпа теснилась на улицах, по которым он проезжал, но холодная и мрачная, возвышавшая голос лишь для того, чтоб умолять его жить в мире со своим парламентом[430]. В некоторых местах послышались крики более грозные; вокруг него раздались слова: привилегию! Привилегию! И некто Уокер бросил ему в карету памфлет, под заглавием "В ваши кущи, сыны Израиля!" - мятежный крик, раздававшийся в Иерусалиме, при отделении десяти колен от Ровоама[431]. Прибывши в Гильд-Галль[432], Карл потребовал выдачи пятерых членов; слова его были ласковы и кротки; он уверял в своей преданности протестантскому вероисповеданию, в искренности своих уступок и обещался во всем поступать сообразно с законами. Ни одного рукоплескания не раздалось в ответ; подобно народу, муниципальный совет хранил важное молчание. Король обратился к одному из шерифов, как говорят, ревностному пресвитерианину, и сказал ему, что будет у него обедать. Шериф поклонился и, по окончании заседания, принял у себя короля с торжеством и почетом. Но, возвращаясь в Уайт-Галль, Карл был так же принят толпой, как и поутру, и возвратился во дворец расстроенным и гневным[433].

Собралась палата (5 янв. 1642); она решила, что после такого страшного нарушения ее привилегий заседания ее не могут происходить свободно, пока она не получит удовлетворения и пока надежная стража не будет служить ей защитой от таких опасностей, и разошлась на шесть дней (11 янв. 1642); но и расходясь, она не переставала действовать. Комитет, облеченный большою властью[434], получил повеление поместиться в Сити, произвесть следствие о последнем оскорблении и рассмотреть общее положение королевства, особенно Ирландии, при содействии граждан, верных друзей парламента. Открытие комитета произошло в Гильд-Галле с большим торжеством (6 янв.); многочисленная стража ожидала его там; депутация от муниципального совета вышла ему навстречу и отдала в его распоряжение все силы, все услуги жителей[435]. Заседания его были так же деятельны, как и заседания палаты; каждый член палаты имел права на них присутствовать. Дом, служивший убежищем пятерым обвиняемым, находился по соседству: в комитете ничего не происходило без их советов[436] . Несколько раз даже они лично являлись в комитет, и народ провожал их рукоплесканиями, гордясь тем, что имеет своих представителей и сам охраняет их. Среди его победного торжества были приняты искусные меры, которые поддерживали в нем страх для сильнейшего возбуждения его ревности. Союз между палатой и Сити становился с каждым днем теснее и служил ко взаимному их ободрению[438]. Наконец, единственно своею властью и как бы будучи самою палатою, комитет обнародовал объявление, где излагался результат произведенного им следствия[437], а муниципальный совет подал королю (7 янв. 1642) прошение, в котором жаловался на дурных советников, на кавалеров, на папистов, на нового губернатора Тауэра, открыто принимал сторону пяти членов и требовал всех преобразований, на которые указывала прежде нижняя палата[439].

Король был один безвыходно в Уайт-Галле, оставленный наиболее честными из своих приверженцев. Даже кавалеры, оробев, разъезжались или хранили молчание. Он попробовал ответить на прошение муниципального совета и приказал было опять арестовать обвиняемых[440]; но его ответы не возбуждали доверия, а приказания оставались без исполнения. Он узнал, что через два дня палата опять начнет свои заседания и что пятеро обвиняемых членов будут торжественно препровождены в Вестминстер милицией, народом, даже судовщиками на Темзе, о которых он до того времени думал, что они к нему расположены. "Как! -воскликнул он с неудовольствием, - даже и эти водяные крысы оставляют меня!". И эти слова, скоро распространившись между судовщиками, были приняты ими как обида, требующая отмщения[441]. Покинутый, униженный, раздражаемый этим всеобщим криком, который встречал его каждый день, между тем как ни один голос не раздавался в его защиту, Карл не мог решиться видеть перед своим дворцом триумфальное шествие врагов своих. Королева, то беснующаяся, то трепещущая, заклинала его удалиться. Роялисты и гонцы, отправленные в разные части королевства, обещали в других местах силу и безопасность; кавалеры, побежденные в Лондоне, хвастались влиянием в своих графствах. "Вдали от парламента, король, - говорили они, - свободен, парламент что может сделать без короля?" Это мнение было принято; положили отправиться сначала в Гэмтон-Корт, а потом, если понадобится, и далее; тайные приказания были разосланы губернаторам некоторых крепостей, преданность которых казалась надежною. Граф Ньюкэстль поехал на север, где он пользовался почти неограниченным влиянием, и 10 января, накануне возвращения нижней палаты, Карл, в сопровождении только супруги, детей и некоторых служителей, оставил Лондон и этот уайт-галльский дворец, через который ему суждено было пройти раз в жизни, но пройти уже к эшафоту[442].

На другой день после его отъезда, около двух часов пополудни, Темза покрылась шлюпками, вооруженными по-военному; на них возвращались в Вестминстер пять членов; за ними следовало множество лодок, ярко разукрашенных и наполненных гражданами; вдоль берега шли параллельными рядами лондонские милиционеры, неся на концах пик последние объявления парламента[443]. Офицер, получивший свое военное образование в походах Густава-Адольфа, капитан Скиппон, назначен был накануне их командиром; это был человек грубый и необразованный, но простой, смелый, строгих нравов и очень любимый в Сити. Несметные толпы народа теснились вслед за этой процессией; проходя перед опустевшим Уайт-Галлем, она остановилась, и из нее послышались крики: "Где теперь король и его кавалеры? Что с ними сталось?"[444] Прибыв в Вестминстер, пять членов поспешили воздать хвалу Сити за усердие к общественному делу, и шерифы, введенные в залу, получили от оратора благодарение. Лишь только вышли, является другая процессия: четыре тысячи человек дворян, свободных землевладельцев и проч., прибыли верхи из графства Буккингэмското, родины Гэмдена, чтоб подать палате жалобу на лордов-папистов, на дурных советников и в защиту своего достойного представителя. У них было прошение и в верхнюю палату, и третье - королю; на шляпах их была изображена клятва жить и умереть вместе с парламентом, кто бы ни были враги его[445]. Повсюду проявлялся тот гордый и радостный восторг, который позволяет и внушает вождям народа принимать самые смелые решения. Нижняя палата предалась с тем рассчитанным увлечением, с каким предается кормчий, воле сильного, но попутного ветра; в несколько часов она постановила, что ни один член ее ни под каким предлогом не может быть арестован без ее согласия; приняла билль, предоставлявший палатам право назначать свои заседания, в случае нужды, там, где им заблагорассудится; составила адрес для испрошения у короля соизволения на отнятие у сэра Джона Байрона начальства над Тауэром, а в ожидании его ответа поручила Скиппону поставить вокруг этой крепости стражу и тщательно наблюдать за ведущими к ней путями; отправила Горингу, губернатору Портсмута, грамоту, в которой воспрещалось ему без дозволения парламента впускать в состоящий под его начальством город войска невоенные запасы. Сэр Джон Готэм, богатый владелец в Йоркском графстве, пользовавшийся там большим влиянием, получил приказание немедленно принять начальство над Гуллем, важной крепостью, служившей ключом к северной Англии и содержавшею в себе большие арсеналы. Через два дня палата подала мнение (13 янв. 1642), что королевство, которому угрожает опасность, безотлагательно должно быть приведено в оборонительное положение. Лорды отказались подтвердить это объявление; но это не помещало ему достичь цели: народ везде был извещен[446].

Палата не без основания предвидела войну; король только и помышлял, что о приготовлениях к ней. В Лондоне он жил в бессилии и унижении; едва выехав оттуда, он мог уже, окруженный приверженцами, не подвергая каждый день и каждый час испытанию свою слабость, свободно предаваться надежде победить оружием того врага, от которого он недавно бежал без боя. В кавалерах тоже появилась прежняя кичливость, они казалось, уже считали войну объявленною и спешили начать ее. На другой день по их отъезде палата узнала, что две сотни их, под начальством Лунсфорда, направились на Кингстон (складочное место военных запасов графства, в пяти милях от Лондона) как бы для того, чтоб овладеть им и утвердиться в нем; узнали также, что лорд Дигби являлся к ним от имени короля благодарить их за усердие и сговориться с ними, наверное, с каким-нибудь недобрым умыслом. Парламент немедленно принял свои меры, и эти покушения остались без успеха; лорд Дигби, подвергшись важному доносу, спасся бегством на материк[447]. Считая свое местопребывание еще слишком близким к Лондону, король оставил Гэмптон-Корт и отправился в Виндзор (12 янв. 1642); Лунсфорд и его кавалеры последовали туда за ним. Там, на тайном совещании, положено было, что королева, взяв с собой коронные бриллианты, отправится в Голландию закупать военные запасы, оружие и просить помощи государей континента. Предлогом к этому путешествию хотели выставить необходимость препроводить к принцу Оранскому принцессу Генриэтту-Марию, бывшую еще ребенком, с которой он сочетался браком шесть месяцев назад[448]. С своей стороны король, все продолжая переговоры с палатами, должен был постепенно удалиться к северным графствам, где его приверженцы были многочисленнее, утвердить свою резиденцию в Норке и ждать там случая и средств действовать. Когда таким образом обо всем условились, королева в величайшей тайне стала готовиться к отъезду, а король пригласил палаты изложить их жалобы вкратце и представить ему их все вместе, обещая разрешить их в один день и таким образом положить конец взаимным несогласиям[449].

Верхняя палата приняла это послание короля с радостью: друзья короля были в ней многочисленны; многие другие, устрашенные и утомленные, помышляли лишь о прекращении борьбы, не заботясь о будущем. Но нижняя палата, более дальновидная и более решительная, не могла поверить ни тому, чтоб король согласился на ее требования, ни тому, чтоб он исполнил обещанное. Предложение его было в ее глазах не более как хитрость, придуманная для того, чтоб разом покончить с палатой, распустить ее и опять захватить в свои руки власть. Палата отказалась принять участие в усердных благодарениях лордов, если не будут просить короля наперед поручить начальство над Тауэром, над крепостями и над милицией людям, пользующимся доверием парламента[450]. Верхняя палата отвергла это условие, но вызвала тем протест со стороны тридцати двух лордов[451], и нижняя палата, сильная -поддержкой со стороны такого значительного меньшинства, одна подала' королю прошение. Карл отвечал на него[452] формальным отказом насчет крепостей и Тауэра, неопределенными выражениями и отговорками насчет милиции - очевидно, руководясь исключительно одною мыслью - ничего более не уступать и выигрывать время. Нижняя палата тоже не намерена была терять времени. Имея верных слуг в Виндзоре, как и в Лондоне, потому что везде верили в ее силу, она имела везде шпионов и друзей, и для нее вовсе не были тайной ни замыслы короля, ни путешествие королевы, ни происки двора на севере королевства и на материке[453]. Опасность была близка: могло случиться, что король будет готов к войне прежде, чем вопрос о милиции будет решен; тогда какими средствами бороться с ним? Народ волновали опасения более смутные и более близкие; говорили о похищении военных запасов из Тауэра, о заговорах против жизни вождей партии; досадовали, что беспрестанно побеждают, и все без пользы. Новое и сильное выражение народных желаний могло одно, думали, одолеть новые препятствия, вооружить усердных, увлечь равнодушных, поразить бессилием злонамеренных. Отовсюду полились просьбы; они стали приходить из всех графств, от всех классов граждан; мастеровые, мелкие торговцы, бедные работники, лондонские носильщики тяжестей, даже женщины толпились вокруг Вестминстера для подачи просьб. При первом появлении женщин Скиппон, начальствовавший над стражей, выразил свое изумление: "Пусть нас выслушают, - кричали они, - где сегодня одна женщина, туда завтра явится и пятьсот". Он пошел доложить палате и, возвратясь, кротко пригласил их удалиться. Но они возвратились через два дня, взяв себе в ораторы Анну Стэгг (жену богатого пивовара) и неся прошение, в конце которого объясняли свои побудительные причины. "Это действие, - говорили они, - отнюдь не неприлично нашему полу: Христос искупил нас тою же ценой, что и мужчин", как и они, мы терпим от общественных бедствий; как и им,.нам дана жизнь, которую мы должны поддерживать, и душа, которую мы должны спасти. Мы делаем это вовсе не из тщеславия или по гордости сердца, и не для того, чтоб равняться с мужчинами влиянием или мудростью, но для того, чтоб исполнить, по мере наших сил, обязанности наши к Богу, к его церкви, к нашему отечеству". Прошение было принято, и Пейм вышел с ответом; женщины стали вокруг него, перед дверьми. "Достойные женщины! -сказал он им, - ваша просьба прочитана; палата благодарит вас за нее. Возвратитесь домой, умоляем вас о том, и да обратятся ваши просьбы в молитвы об успехе трудов наших; мы всегда готовы, всегда были и будем готовы защищать вас, мужей и детей ваших". Женщины удалились без шума - замечательный пример скромности среди увлечений энтузиазма и нравственного достоинства среди волнения партий[454].

Прошения эти были одного и того же содержания; все они требовали преобразования церкви, наказания папистов, укрощения злонамеренных. Некоторые из них шли дальше и направлялись против современного зла: там были явные угрозы против верхней палаты. "Да попросят тех из числа благородных лордов, - сказано в одном из прошений, поданных нижней палате, - которые пожелают содействовать вашим благодетельным решениям, присоединиться к этой достойной палате, чтоб заседать и подавать голоса в одном с нею составе: это рассеет все наши опасения и предупредит те меры, на которые, наконец, могут быть вынуждены отчаянием люди самые миролюбивые". - "Мы никогда не сомневались в нижней палате, - кричал народ у дверей Вестминстера, - но говорят, что все задерживается в палате лордов. Пусть нам объявят имена тех, кто препятствует согласию между добрыми лордами и нижней палатой: мы с ними расправимся"[455]. Среди самой верхней палаты язык партии обрался в язык войны. "Всякий, кто отказывается присоединиться к нижней палате по делу о милиции, - сказал граф Нортумберлэнд, - есть враг государства". Потребовали, чтоб он объяснился. "Мы все так думаем," - закричали его друзья, до того времени составлявшие меньшинство по этому вопросу. Толпа была за дверьми; лордами овладел страх; многие вышли, другие переменили мнение; сам канцлер Аиттльтон, с некоторыми ничтожными оговорками, принял мнение нижней палаты, на которое согласилась, наконец, и верхняя, а спустя немного дней (5 февр. 1642), подобным же образом был принят и билль об исключении епископов, по которому три месяца не делалось окончательного решения[456].

Этот билль представлен был королю один (7 февраля 1642), так как постановление о милиции еще не было изготовлено. Король был в большом затруднении; он только что объявил палатам о предстоящем путешествии королевы; чтоб смягчить их, он официально отказался от всякого преследования против пяти членов[457], согласился даже назначить губернатором Тауэра сэра Джона Коньерза, на которого указала ему нижняя палата[458]; но он рассчитывал ничего не делать более и уклониться от всякого важного вопроса до того дня, когда будет совсем готов. Исключение епископов смущало его совесть; пожертвование милицией выдавало его противникам все военные силы страны; между тем к нему приступали; его собственные советники не думали, чтоб он мог отказать во всем. Лорд Фоклэнд, всегда веривший в искренность других, постоянно был склонен к уступкам; Кольпеппер, не очень набожный и любивший прибегать к уверткам, сильно настаивал на принятие билля об епископах, говоря, что милиция имеет совсем иную важность, что с помощью меча можно все взять назад и что тогда легко будет объявить ничтожным согласие, исторгнутое силой. "Разделяет ли это мнение Гайд?" - сказал ему король. - "Нет, государь, я должен в том сознаться; он полагает, что не должно принимать ни того, ни другого билля". - "Он прав; так я и поступлю". Кольпеппер отправился к королеве, изобразил ей опасное положение короля, ее собственные опасности и препятствия, которые может встретить ее путешествие - единственное средство дать королю возможность победить со временем врагов. Его сильные жесты и слова легко взволновали и убедили королеву, столь же доступную страху, как и надежде, притом не слишком расположенную к английским епископам. Она побежала к супругу, просила его, плакала, заклинала именем его безопасности, их будущности, будущности детей их. Карл был неспособен отказать ей ни в чем; он уступил с горестью и раскаянием, как в процессе Страффорда, велел комиссарам подписать билль от его имени, ничего не сказал о милиции и тотчас поехал в Дувр[459], где королева должна была сесть на корабль.

Едва прибыл он туда, как его встретило послание от верхней палаты. Подобно Кольпепперу, палата придавала гораздо более значения милиции, чем исключению епископов, уже побежденных и находившихся в тюрьме. Она поспешила изготовить постановление о милиции, внесла в него имена начальников, долженствовавших командовать в каждом графстве, и испрашивала немедленного утверждения. "На это нужно время, - сказал король, - я буду отвечать, когда возвращусь"[460]. Проводив королеву[461], на возвратном пути он встречен был на дороге в Кентербери (25 февр. 1642) новым посланным, который еще более настаивал на этом требовании. В то же время он узнал, что члены нижней палаты противятся отъезду сына его Карла, принца валлийского, которого он призывал в Гринвич с намерением увезти с собою на север; что они преследуют генерального прокурора Герберта за исполнение его повеления относительно обвинения пяти членов; наконец, что они перехватили и распечатали письмо лорда Дигби к королеве. Такое недоверие, после стольких со стороны его уступок, оскорбило его, хотя эти уступки и были неискренни. Он очень резко обошелся с посланными, но не сказал ничего решительного[462]. Прибыв в Гринвич (26 февр. 1642), он нашел там принца, которого увез туда гувернер его, маркиз Гертфорд, несмотря на запрещение нижней палаты. Наконец, успокоившись насчет своей жены и детей, король послал к палатам (от 28 февр.)[463] ответ, которым соглашался поручить милицию начальству лиц, палатами назначенных, но сохранял для себя право удалять их от должностной притом исключал из этой меры главные города королевства, где милиция должна была по-прежнему подчиняться их хартиям и старинным законам; затем, не дожидаясь ничего более, он отправился в Йорк и ехал не спеша. В Теобальдсе к нему снова явились двенадцать палатских комиссаров (1 марта 1642). Получив ответ короля, палаты решили, что он заключает в себе положительный отказ, что если король будет упорствовать, то они без его согласия станут распоряжаться милицией, и что, наконец, возвращение короля в Лондон есть единственное средство предупредить бедствия, угрожающие королевству. Тон послания был резок: палаты как бы желали показать, что они сознают свою силу и не побоятся к ней прибегнуть. "Я так удивлен, - отвечал король, - что не знаю, как отвечать вам. Вы говорите об опасениях и недоверии; но, положа руку на сердце, спросите сами себя, не имел ли и я, с своей стороны, также питать недоверие и опасение? Я много думал о деле, касающемся милиции; ответ мой правилен; я не изменю в нем ничего. Что же касается пребывания моего среди вас, то я желал бы, чтоб оно было безопасно и почетно и чтоб мне не было причины оставлять Уайт-Галль. Как вы об этом думаете? Клянусь честью, я желаю только мира и правосудия моему народу и сумею поддержать то и другое. Уповаю на благость Господа и надеюсь защитить себя и права свои"[464].

И он снова пустился в дорогу. Через восемь дней (9 марта 1642) в Ньюмеркете к нему явились новые комиссары парламента с декларацией, в которой, напоминая все свои требования, все свои опасения, парламент оправдывал свой образ действий и все еще умолял короля возвратиться в Лондон, уничтожить недоразумения, возникшие между ним и народом, и рассеять таким образом мрачные предчувствия, смущавшие всех. Сильное волнение слышалось в этой декларации, при всей твердости ее тона; оно проявилось и в самом свидании короля с депутатами. Разговор был продолжительный, настойчивый, бесцеремонный, какой бывает между людьми, глубоко потрясенными неминуемо предстоящим им разрывом, но которые еще пытаются убедить друг друга. Очевидно было, что обе стороны вступали в борьбу с твердой решимостью довести ее до конца; они не видели никакой дороги к сближению, сознавали, что борьба неизбежна, однако ж отваживались на нее не без тяжелых предчувствий, и чтоб устранить ее, прибегали к крайним, хотя и безнадежным усилиям. "Чего же вы хотите? - сказал король, - разве я нарушал ваши законы? Отвергнул ли я хоть один билль, клонившийся ко благу моих подданных? Я не буду у вас спрашивать о том, что вы для меня сделали. Ужели в ком-нибудь еще сохранились опасения? Я предлагаю всеобщее, полное прощение, какое только вы можете сами придумать". - "Но милиция, государь?" - сказал лорд Голланд". - "Милиция? Я не отказывал". - "По крайней мере, ваше величество, возвратитесь в парламент”. "Вы ничего не сделали такого, что меня побудило бы к этому. Не думаете ли вы, что ваша декларация способна склонить меня к тому? Такие доводы вы нашли, конечно, не в Риторике Аристотеля". - "Парламент, - сказал лорд Пемброк, - уже почтительнейше просил об этом ваше величество". - "Декларация ваша доказывает, что слова ничего не значат". - "Удостойте же, ваше величество, сказать нам ясно, что бы вы делали, чтоб решиться на это?" -"Я велел бы высечь школьника, который из моего ответа не увидал бы, чего я желаю. Вы ошибаетесь, если заключаете из него, будто я отказываюсь возвратиться в парламент , - "Нет ли возможности предоставить в распоряжение парламента милицию, по крайней мере хоть на определенное время?" - "Ни даже на один час. Вы требуете от меня того, чего никто не требовал от короля, чего я не доверил бы своей жене и детям". Затем, обратясь к комиссарам нижней палаты, он сказал: "Ирландские дела никогда не подвинутся с теми мерами, какие вы принимаете; собрание из 400 человек никогда ничего не сделает; надобно, чтоб это было вверено попечениям одного человека. Если б это поручили мне, я бы отвечал головою; в настоящую минуту я не более как нищий, а несмотря на это, я нашел бы денег, чтоб действовать с успехом"[465]. Последние слова возбудили прежнее недоверие; в них прочли существование неведомых средств, намерение сделать ненавистным парламент, вменив ему в вину бедствия Ирландии, и наконец желание стать одному в главе армии, чтоб располагать ею по произволу. Переговоры прекратилась; комиссары уехали; король продолжал путь и прибыл в Йорк без дальнейших приключений.

Тогда началась у него с парламентом борьба, до того времени беспримерная в Европе - ясное и славное знамение начинавшегося тогда переворота обществ, который окончательно довершен в наше время. Сношения продолжались; но уже ни та, ни другая сторона не возлагали на них никаких надежд и даже не брали на себя труда предлагать какие-либо условия. В своих посланиях и декларациях обе стороны обращались уже не друг к другу, а к целой нации, к общественному мнению; от этой новой силы, казалось, обе они ожидали для себя могущества и успехов. Происхождение и объем королевской власти, привилегии палат, пределы обязанностей подданных, милиция, прошения, порядок должностей стали предметом официального спора, в котором главные основания общественного порядка, разнообразный характер правлений, первобытные права свободы, история, законы, обычаи Англии - все это приводилось, объяснялось, толковалось. В течение нескольких месяцев наука и разум стояли, так сказать, на меже между прениями обеих партий в палатах и вооруженным столкновением их на поле сражения, сдерживали поток событий, употребляли все усилия, чтоб придать тому или другому делу характер законности и таким образом приобрести свободное содействие народа. При открытии парламента Англия не верила в революцию и не покушалась на нее; одни диссиденты замышляли переворот в духовных делах; возвращение к законному порядку, восстановление старинных льгот, искоренение существующих вопиющих злоупотреблений - таковы были желания и надежды народа, по крайней мере так он думал. Сами вожди, более смелые и просвещенные, не простирали далее своих видов; энергия их воли превосходила обширность их планов, и они со дня на день все более и более увлекались этим потоком без отдаленной цели, без системы, единственно вследствие постепенного развития их положения и ради удовлетворения самых настоятельных потребностей. Когда наступила минута обнажить меч, все изумились и пришли в смущение, не потому, чтоб сердце их чувствовало робость или междоусобная война вообще в глазах парламента и даже народа представляла что-либо странное или преступное·, он с гордостью читал о ней в своей Великой Хартии, в своей истории; он не раз выходил на борьбу против своих властителей, даже отнимал у них и давал им корону; и это было во времена уже столь отдаленные, что он забыл все бедствия, которым тогда подвергался, и видел в них только славные примеры своей силы и власти. Но оппозиция всегда объявлялась во имя законов, во имя определенных и признанных прав; завоевывая свободу, Англия всегда думала, что защищает свое наследственное право, и с одним именем закона, законного порядка соединялось то всеобщее, свободное уважение, которое не допускает спора и освящает самые смелые предприятия. Теперь же обе стороны обвиняли друг друга в незаконности и в новаторстве, и притом обе с одинаковой справедливостью, потому что одна нарушила древние права народа и не хотела отказаться от принципов самовластия; другая требовала, в силу неустановившихся еще начал, дотоле неизвестных льгот и власти. Обе они чувствовали необходимость облечь покровом законности свои притязания и действия; обе вознамерились оправдать себя не только доводами разума, но и законами. Вслед за ними с жаром устремилась на эту арену вся нация, волнуемая еще более, чем вожди, чувствами, которые, казалось, исключали друг друга и между тем были равно искренни. Едва освободившись от ига, осуждаемого, но не предупрежденного законами предков, нация усердно искала более действительных гарантий; но надежды ее все-таки были обращены к тем же законам, несостоятельность которых была еще недавно испытана. Юные убеждения, новые идеи кипели в ее груди; она веровала в них живою, чистою верою, предавалась даже, со всею энергией и доверчивостью молодости, тому энтузиазму, который стремится доставить, во что бы ни стало, торжество истине, но в то же время она была скромна в своих мыслях, верна до нежности своим привычкам и глубоко уважала свои древние учреждения; поэтому ей верилось, что она ничего не изменяет в них, а только служит им и возвращает им прежнюю силу. Отсюда странная смесь отваги и робости, искренности и притворства, которые мы находим в статьях всякого рода, официальных и свободных, наводнявших тогда Англию. Умы были распалены до бесконечности: движение было всеобщее, неслыханное, беспорядочное; в Лондоне, Норке, во всех больших городах королевства памфлеты, издания срочные и несрочные размножались и распространялись повсюду[466]; вопросы политические, религиозные, исторические, новости, проповеди, проекты, советы, грубые нападки - все допускалось на их страницах, все становилось в них предметом рассказа или рассуждения; добровольные гонцы разносили их по селениям; во время ассизных судов, в базарные дни, у церковных дверей эти листки покупались и читались нарасхват; в этом взрыве всех мыслей, в этой столь новой передаче всяких вопросов на суд общественного мнения, когда во всех действиях и сочинениях уже господствовал принцип пол но властности (sovereignty) народа в борьбе с божественным правом королевской власти, статуты и законы, предания и обычаи были беспрестанно приводимы, как единственные законные судьи в споре, и революция была везде, хотя никто не смел этого сказать, и даже, может быть, признаться в этом самому себе.

При таком состоянии умов парламент был нравственно в ложном положении, потому что революция совершалась чрез него и в его пользу; так как он вынужден был вести ее и в то же время отрекаться от нее, то естественно, что действия и язык, которым он говорил, поочередно обличали друг друга во лжи, и он колебался в затруднительной средине между смелостью и хитростью, между притворством и употреблением открытой силы. Как принципы и меры исключительные, приложимые во времена кризиса и существование которых должно было окончиться вместе с потребностью в них, принципы парламента были справедливы и решения его законны; но партии не удовлетворяются такой временной законностью; народы не предают себя с восторгом в жертву учению и интересам одного дня; даже в ту минуту, когда одно настоящее властвует ими и решает их мнения и действия, они верят в неизменную прочность своих идей и дел, и воображают, что устраивают будущее во имя вечной истины. Недовольный присвоением верховной власти, парламент постановил за правило, как бы определявшее законный порядок в государстве, что начальство над милицией не принадлежит королю, что он не может отказываться от утверждения биллей, требуемых народом; что палаты без его содействия имеют право объявлять, какой есть закон; наконец, что справедливо и законно посредством прошений ходатайствовать об изменении действующих обычаев или статутов, но что всякое прошение о сохранении их должно быть отвергнуто как бесполезное[467]. Несмотря на неверность и разноречие примеров прежних времен, подобные правила, возведенные в степень постоянного государственного права, очевидно были противны историческим основаниям, правильному положению, наконец даже самому существованию монархии. Король поспешил воспользоваться этим. В свою очередь, он стал говорить во имя старой Англии, ее законов, ее воспоминаний. Нашлись искусные и ученые защитники его дела. Эдуард Гайд, бывший тогда еще в Лондоне, составлял то один, то вместе с Фоклендом, ответы на все объявления парламента. Поспешно привозимые в Йорк тайными гонцами, ответы эти были доставляемы в собственные руки королю, который их сам по ночам переписывал, чтоб никто не узнал автора, и потом обнародовал от имени своего совета[468]. Написанные ясно и с искусством, иногда даже с едкой иронией, они особенно стремились разоблачать все уловки, все хитрости парламента и незаконность его притязаний. Карл не управлял более; ему уже не надо было защищать тиранию действующую; он мог умалчивать свои тайные принципы, свои задние мысли, свои деспотические надежды и призывать закон против врагов, которые теперь, в свою очередь, были правящими деспотами. Влияние королевских публикаций было так велико, что парламент употреблял все усилия, чтоб заглушить их, тогда как, с своей стороны, король приказывал печатать парламентские послания вместе с своими ответами[469]. Партия роялистов видимо увеличивалась; вскоре она сделалась еще смелее и обратила на своих противников оружие свободы. Джордж Беньйон, богатый купец из Сити, подал в палаты прошение против их постановления о милиции, и многие значительные горожане подписали прошение вместе с ним[470]. Дворяне графства Кентского собрались также для составления прошения в пользу королевской прерогативы и епископата[471]; некоторые члены парламента, между прочими, сэр Эдуард Деринг, первый виновник билля против епископов, открыто вызывали эти действия[472]. Памфлеты роялистов расходились с большим успехом; они отличались едкостью, высокомерием, написаны были тоном изящного и насмешливого превосходства: даже среди народа нападки на вождей нижней палаты находили сочувствие и веру; смеялись над королем Неймом, над головами сахару, полученными им когда-то в подарок, над 10000 фунтами стерлингов королевских денег, будто бы данными им в приданое за дочерью, над трусостью графа Уорвика, который носит сердце в своих сапогах, и над множеством подобных грубых острот, которых прежде никто не стал бы ни повторять, ни даже слушать[473]. Наконец, в палатах, друзья короля стали обнаруживать гордость и раздражительность; люди, дотоле молчаливые, сэр Ральф Гоптон, лорд Герберт, с живостью стали отражать намеки, оскорбительные для его чести. Было ясно, что в глазах многих людей дело его начинало выигрывать и что они, в случае нужды, поддержат его, потому что они не колебались уже явно становиться на его сторону. Парламент встревожился: самолюбие вождей было задето; взросши в любви народа, они не могли вынести обиды и презрения; их глубоко раздражало, что в этой бумажной войне перевес по-видимому оставался на стороне их противников. Против этой опасности они употребили тиранию: как по расчету, так и просто вследствие раздражения, всякая свобода была уничтожена в прениях; сэр Ральф Гоптон был посажен в Тауэр[474], лорд Герберт подвергся строгому замечанию[475], Джордж Беньйон и сэр Эдуард Деринг были обвинены[476], прошение графства Кентского оставлено без действия[477]. Пронеслась молва, что оно появится вновь. Кромвель поспешил известить об этом нижнюю палату, и ему дано было поручение предупредить опасность[478]. Хотя он занимал еще незаметное место в палате, но уже более всякого другого знал все нити революции и далее всех зашел на этом пути; его деятельность и влияние были устремлены пока на внешние заботы: его делом было возбуждать народ, подслушивать, доносить, разрушать планы роялистов.

Уже не было сомнения в близости войны: партии не могли жить вместе, не могли заседать в одних и тех же стенах. Каждый день многие члены парламента оставляли Лондон; одни, по неудовольствию или от страха, удалялись в свои поместья, другие искали нового оружия на врагов, вдали от города, где чувствовали себя побежденными. Большая часть из них отправлялась к королю, к которому явились уже почти все его советники[479]. Неожиданное происшествие ускорило это переселение и безвозвратно разделило обе партии. 23 апреля, король, во главе 300 всадников, поехал к Гуллю и потребовал от тамошнего губернатора, сэра Джона Готэма, чтоб он отдал город в его руки. Слабый, нерешительный, не чувствуя неприязни к королю и не имея инструкций, которые бы определяли заранее его образ действий, сэр Джон был в величайшем затруднении и умолял короля подождать, пока он известит парламент о его желании. Но Карл все наступал и в 11 часов появился под стенами Гулля. У него были некоторые сношения с жителями города; даже накануне этого дня сын его, Иаков, герцог Йоркский, племянник его, курфюрст пфальцский, и лорд Ньюпорт, вошли в город под предлогом, что проведут там один день. Уже мэр и несколько граждан направились к воротам, чтоб отворить их; Готэм велел им идти по домам, а сам, в сопровождении своих подчиненных, взошел на вал. Там король лично потребовал, чтоб его впустили. Сэр Джон упал на колени и стал неловко извиняться, приводя в оправдание данную им присягу хранится вверенную ему крепость, согласно повелениям парламента. Сильный ропот поднялся между окружавшими короля кавалерами: они грозили сэру Джону, называя его бунтовщиком и изменником. Убейте его! - кричали они офицерам гарнизона: - сбросьте его с вала". Но офицеры-то именно и заставили губернатора сопротивляться. Напрасно сам Карл пытался застращать их или купить. После длинных переговоров он удалился, но остался невдалеке и чрез час потребовал, чтоб сэр Джон впустил его одного с 20 всадниками. Сэр Джон и в этом отказался. "Если б он вошел, - писал он к палатам, - даже с 10 человеками, то город не был бы уже в моей власти". Король воротился к валу, велел объявить Готэма и его приверженцев изменниками и в тот же день написал в парламент послание с требованием правосудия за такое оскорбление[480].

Парламент оправдал своего губернатора во всем и отвечал королю, что укрепленные места и арсеналы не составляют его личной собственности, на которую он имел бы законное право, какое, например, гражданин имеет на свой дом или на свое поле; что охранение их вверено ему для безопасности государства, и что эта же самая цель может заставить парламент взять их в свои руки[481]. Ответ был прямой и законный, но равнялся объявлению войны. Так и поняли его обе стороны. Тридцать два лорда и более шестидесяти членов нижней палаты, между прочими Гайд, отправились в Йорк[482]. Графы Эссекс и Голланд, из которых один был гофмаршалом, другой камергером, получили от короля приказание явиться к нему: он хотел оставить их при себе и лишить парламент их поддержки. С согласия верхней палаты, к которой они принадлежали, они отказались и потеряли свои места[483]. Канцлер Литтдьтон, после продолжительных и малодушных сомнений, переслал к королю государственную печать и сам на другой день скрылся[484]. Слух об этом произвел сильное впечатление в Лондоне, потому что, с обещанием государственной печати, по-видимому, соединялась законная власть. Верхняя палата видимо была смущена и заметно ослабевала; но энергия нижней палаты предупредила все сомнения. Отсутствующие члены получили приказание возвратиться[485]; вследствие формального отказа девяти лордов, начались против них судебные преследования[486]; гражданам запрещено было вооружаться по повелению короля[487], посланы были во все графства инструкции, предписывавшие образование милиции[488]; во многих местах она сама формировалась и обучалась. Арсеналы велено было перенести из Гулля в Лондон, и все это было исполнено, несмотря на все препятствия[489]. Король приказал было перевести ассизы из Вестминстера в Йорк, чтоб соединить в своей резиденции все законное правительство -парламент воспротивился этому и не встретил ослушания[490]. Наконец парламент назначил комитет, которому поручил сделать в Сити заем, не объявляя его цели[491], и отправил в Йорк комиссаров, все из дворян богатых и пользовавшихся уважением в этой провинции; им приказано было оставаться при особе короля, несмотря на все его возражения, и отдавать палатам отчет во всем, что будет происходить перед их глазами[492].

Твердость комиссаров не уступала опасности, сопряженной с их поручением. "Господа! - сказал им король, когда они приехали, - я приказываю вам воротиться назад. Если вы меня не послушаетесь, если вы останетесь, то берегитесь. Чтоб не было никаких происков, никаких интриг; в противном случае, мы скоро разочтемся друг с другом"[493]. Они отвечали почтительно и остались; каждый день терпели они оскорбления, часто угрозы; им редко позволяли свободно выходить из дома, но они действовали тайно, все наблюдали и обо всем уведомляли парламент. И в Лондоне, и в Йорке все было в движении. Король начал набирать гвардию; но, не смея повелительно требовать исполнения этой меры, созвал окрестных дворян, ожидая его от их усердия[494]. Собрание это (15 мая 1642) было многочисленно и шумно[495]; слова короля были встречены продолжительными восклицаниями радости; при появлении парламентских комиссаров раздались свистки и шиканье. Но в тот же день в Йорк прибыло несколько тысяч владельцев свободных земель и фермеров, которых с намерением не призывали; они твердили, что имеют такое же право, как и дворяне, рассуждать о делах графства, и явились у дверей залы, где были собраны роялисты. Им не позволили входить - они собрались в другом месте и протестовали против мер, о которых они слышали. Самое дворянство разделилось в своих мнениях: на предложение о наборе гвардии более 50 дворян отвечали отказом и утвердили этот отказ подписью своих имен; прежде всех подписался сэр Томас Ферфакс[496], человек еще молодой и неизвестный, но уже самый смелый и прямой из патриотов этой провинции[497]. Смущенный, Карл назначил новое собрание, куда должны были сойтись псе владельцы свободных земель; парламентским комиссарам запрещено было являться в это собрание; но оно происходило на равнине, называемой Гейворт-Мур (3 июня 1642), близ их жилищ, и беспрестанно к ним приходили за советами. Там было более 40000 человек дворян, свободных землевладельцев, фермеров, горожан, пеших и конных; одни из них образовали группы, другие ходили по равнине, отыскивая и собирая своих друзей. Вскоре кавалеры заметили, что ходит по рукам прошение, которым хотели убедить короля изгнать всякую мысль о войне и вступить в соглашение с парламентом; они разразились оскорбительными словами и угрозами, яростно кидались на собиравшиеся кружки, вырывали из рук списки прошения у тех, кто их читал, и объявляли, что король не примет его[498]. Явился Карл, смущенный, разгневанный, не знал, что говорить пред этой толпой, присутствие которой и шумное волнение уже оскорбляли его важность, не умевшую поддержать себя. Он приказал прочитать двусмысленную декларацию и спешил удалиться, чтоб избавиться от всякого возражения; но молодой Ферфакс, пробравшись сквозь толпу, внезапно упал перед ним на колени и положил прошение на луку седла его, издеваясь таким образом у самых ног короля над его гневом; король пустил на него свою лошадь и сильно толкнул его, но не мог заставить его удалиться[499].

Такая смелость в присутствии короля, проявившаяся в графстве, наиболее преданном его делу, испугала роялистов, особенно тех, которые приехали из Лондона, пораженные могуществом и энтузиазмом парламента. Уже и то много, думали они, что, прибыв к государю, они представили такое опасное свидетельство своего усердия; им не хотелось компрометировать себя еще более, и, приезжая в Йорк, они охладевали и робели[500]. Карл потребовал от них объявления причин, побудивших их оставить Лондон: ему оно нужно было для того, чтоб доказать, что парламент, после стольких возмущений и насилий, уже не свободный парламент, а следовательно, перестал быть законным. Они подписали объяснение; но на другой день многие из них пришли к королю и сказали, что если он обнародует этот акт, то они вынуждены будут отпереться от него. "Что же я стану с ним делать?" - спросил король с сердцем. Но они стояли на своем и объяснение не было обнародовано[501]. Несмотря на большое стечение кавалеров и на их заносчивые выходки, ничего не вышло. В Норке не было ни денег, ни оружия, ни военных припасов, ни даже провизии; у короля едва доставало на содержание стола и на обыкновенные домашние расходы[502]. Королева продала в Голландии несколько коронных бриллиантов; но страх перед грозой парламента был так силен, что долго королева не могла найти средств переслать королю полученную за бриллианты сумму[503]. Он запретил всем своим подданным повиноваться постановлению парламента о милиции[504], а сам дал главнейшим из роялистов каждого графства поручение набирать и организовывать ее от его имени[505]. Но, чтоб смягчить впечатление, какое могла произвести эта мера, он тотчас же стал^ уверять, что вовсе не думает о войне, а лорды, бывшие в Йорке, старательно распространяли официальный акт, в котором объявляли, что, сколько им известно, нет никаких приготовлений, никаких действий, которые бы доказывали подобное намерение[506]. Слабость не была единственной причиной такой нерешительности, такой лживости. Со времени прибытия членов, оставивших парламент, Карл находился под влиянием самых противоположных советов: убежденные, что самая надежная сила заключается в уважении народа к законному порядку, юрисконсульты, члены магистратуры и люди умеренные хотели, чтоб впредь король строго соблюдал законы, и всю вину нарушения их оставил одному парламенту; а кавалеры кричали, что медленность все губит, что при всяком удобном случае надо предупреждать своих врагов. Карл был не в состоянии лишить себя поддержки той или другой партии и поочередно старался удовлетворять обеим.

Напротив, положение парламента сделалось проще; удаление членов в таком большом количестве предоставило бесспорную власть вождям революции; возвышалось еще несколько голосов, но им осталась только печальная доля изъявлять сожаления и делать предостережения: их едва удостаивали ответа. Решительное большинство, находя войну неизбежною, смело принимало ее, хотя с весьма различными целями и чувствами. Из уважения к приличию, назначен был комитет для изыскания средств предупредить войну[507]; даже был составлен проект мирного соглашения, в 19 статьях, и торжественно отправлен к королю[508]. Но, в ожидании от него ответа, не давали хода предложениям, клонившимся в пользу мира[509]; военные приготовления. производились открыто и деятельно. Карл вызвался идти сам в Ирландию для подавления мятежа, с каждым днем усиливавшего; его предложение было отвергнуто[510]. Он отказался назначить требуемого палатами лорда Уорвика начальником флота (31 марта 1642), но Уорвик принял начальство, несмотря на этот отказ[511]. Лорд-мэр Горни дерзнул обнародовать в Лондоне повеление короля о наборе милиции в королевскую службу и от его имени; он был обвинен, посажен в Тауэр и отставлен от должности, которая вверена была альдермену Пеннингтону, ревностному пуританину[512]. Город дал взаймы 100 000 фунтов стерлингов[513]; другие 100 000 были взяты из фондов, назначенных для вспоможения Ирландии[514]; в палатах открыта подписка (10 июня 1642); каждого члена вызывали по очереди и требовали, чтоб он немедленно объяснил свои намерения. Некоторые отказались. Сэр Генри Киллингрью сказал: "Если представится случай, я возьму добрую лошадь, хорошие латы из буйволовой кожи, добрую пару пистолетов, и не затруднюсь отыскать себе дело . Но он тотчас уехал в свое графство, ибо после таких слов ему нельзя было пройти по улицам Лондона, не подвергаясь оскорблениям и опасности[515].

Народ был в высшей степени разгорячен. Как в Сити, так и в Вестминстере, удаление членов роялистов уменьшило бодрость в их приверженцах. Парламент сделал воззвание к патриотизму граждан: деньги, серебро, драгоценные камни - все принималось, чтоб сформировать сколько-нибудь эскадронов кавалерии, с обещанием восьми процентов. С кафедр раздавались увещания проповедников; действие речей их превзошло советы самых горячих патриотов и ожидания самых доверчивых людей. В продолжение десяти дней несметное количество серебра приносимо было в Гильд-галль; недоставало людей, чтоб принимать, места - чтоб помещать его; бедные женщины отдавали свои обручальные кольца, золотые или серебряные булавки, которыми они прикалывали свои волосы, и многие очень долго дожидались, пока примут их приношения[516]. Узнав о таком успехе нижней палаты, Карл хотел испытать то же средство; но энтузиазму подражать нельзя; только народное самоотвержение в состоянии поддержать дело. Оксфордский университет отправил к королю свое серебро; по его примеру, Кембриджский приказ упаковать также свое; часть его была даже отправлена, как вдруг явился Кромвель, всегда бдительный, и остановил дальнейшую пересылку[517]. Комиссары короля ходили из замка в замок, но с большим трудом могли собрать весьма незначительные пожертвования, и насмешка, суетное и опасное удовольствие побежденного двора, осталась единственным утешением для кавалеров[518].

Проект мирного соглашения был получен в Йорке и представлен королю 17 июня. Этот проект превосходил предсказания самых заносчивых роялистов и отнимал всякую надежду у самых умеренных. Палаты требовали полного уничтожения королевской прерогативы и чтоб вся власть принадлежала им. Возведение в достоинство пэров, назначение и удаление всякого рода высших сановников, воспитание и бракосочетание детей короля - дела военные, гражданские, духовные - ничто не должно было решаться без формального согласия парламента. Такова была в сущности настоящая цель революции; таков был драгоценный результат, которого она должна была впоследствии достигнуть; но не пришло еще то время, когда это решительное участие парламента в правлении государством должно было совершиться вследствие естественного развития учреждений и преобладающего, хотя и косвенного влияния нижней палаты на ежедневное отправление власти. Будучи не в состоянии заставить короля признать ее вождей непременными своими советниками, национальная партия чувствовала себя вынужденною официально подчинить короля своей власти, так как иначе она не могла безопасно существовать - средство обманчивое и не ведущее к цели, способное только повергнуть государство в состояние анархии, но единственное, какое тогда могли придумать самые даровитые политики. При чтении этих предложений негодование изобразилось в глазах короля, и яркая краска выступила на лице его. "Если я соглашусь на то, чего вы от меня требуете, что ж тогда у меня останется? - отвечал он. - Пожалуй, вы будете представляться мне с открытой головой, будете целовать мне руку и называть меня "ваше величество"; пожалуй, вы сохраните формулу: воля короля, возвещаемая палатами, и будете облекать в нее ваши повеления; пожалуй, предо мной будут носить жезл, или шпагу, и позволять мне забавляться скипетром или короной, этими бесплодными ветвями древа, которые недолго будут цвести, когда ствол засохнет; но что касается действительной и настоящей власти, то я буду тогда только тенью, внешним знаком, пустым призраком короля"[519], и он прервал переговоры.

Парламент и не ожидал другого ответа. Как скоро он получил его, исчезла всякая нерешительность, даже наружная; междоусобная война пущена была на голоса (9 июля 1642). Почти только один голос возвысился против этой войны, и это был тот самый голос, который, при открытии заседаний, первый высказал все жалобы народа. "Господин оратор, - сказал сэр Бенджамин Рудьерд, - я до глубины души проникнут и объят чувством того, чего требует честь палаты и успех этого парламента; но, чтоб верно судить о том положении, в каком мы теперь находимся, перенесемся за три года назад. Если б тогда кто-нибудь сказал нам, что через три года, по какой бы то ни было причине, королева убежит из Англии в Голландию, что король удалится от нас и из Лондона в Йорк, говоря, что в Лондоне он небезопасен, что общий мятеж охватит Ирландию, что государство и церковь сделаются добычею раздоров, которые теперь волнуют их - наверное, мы затрепетали бы при одной мысли о таком положении. Поймем же всю его тяжесть теперь, когда мы в нем находимся. Если, с другой стороны, нам сказали бы, что через три года у нас будет парламент, что корабельная пошлина будет уничтожена, что исчезнут монополии, что упразднены будут церковные судебные комиссии, звездная палата, подача епископами голосов, что круг действий государственного совета будет определен и ограничен, что у нас будут парламенты через каждые три года... что говорю я? Постоянный парламент, которого никто не может распустить, кроме нас самих, - наверное, мы приняли бы все это не более, как за приятную мечту. И что же? Мы действительно достигли всего этого, и не умеем пользоваться; мы хотим новых гарантий. Действительное обладание всеми этими благами составляет лучшую их гарантию; они сами себя обеспечивают. Будем осторожны; домогаясь какой-то полной безопасности среди всякого рода случайностей, можно подвергнуть опасности то, что мы уже имеем. Положим даже, что мы и достигли бы всего, чего желаем, все-таки мы не будем наслаждаться безопасностью математически верною: все человеческие гарантии подвержены порче и могут оказаться несостоятельными. Божественный промысел не терпит цепей: он хочет, чтоб успех был в его руках. Господин оратор, ныне нам следует вооружиться всем благоразумием, к какому мы только способны, потому что пожар скоро вспыхнет, и повсюду водворится хаос, Стоит начаться кровопролитию - и мы впадем в неминуемое бедствие, в ожидании неверного успеха, которого достигнем Бог знает когда, и Бог знает еще какого успеха! Всякий человек обязан испытать крайние усилия, чтоб помешать кровопролитию; кровь - это грех, вопиющий об отмщении; она пятнает всю страну. Станем спасать свои права, свои имущества, но таким образом, чтоб спасти вместе с тем и души наши. Я исполнил долг моей совести; предоставляю каждому сообразоваться с своею совестью"1, Это было напрасное воззвание честного человека, которому более ничего не оставалось, как только удалиться с поприща, становившегося слишком бурным для его непорочной и осмотрительной добродетели. Другие ожидания, другие опасения, также, не лишенные оснований, хотя к ним присоединялись слепые или не столь чистые страсти, владели партией национальной. Настал день, когда добро и зло, спасение и гибель так смутно смешиваются и сливаются между собою, что самые твердые умы не могут уже различать их и становятся только орудиями провидения, которое карает королей в народах и народы в королях. Только сорок пять членов разделяли в нижней палате мнительность Рудьерда[520], а в верхней палате протестовал один лорд Портленд[521]. Меры, которых требовала война, были приняты немедленно. Палаты захватили в свои руки все государственные доходы[522]; графства получили приказание запасать оружие, порох и быть наготове при первом сигнале. Комитету общественной безопасности составленному из пяти пэров и десяти членов нижней палаты, было поручено пектись о защите государства и об исполнений повелений парламента[524]. Наконец, определено было сформировать армию из двадцати полков пехоты, по 1000 человек в каждом, и семидесяти пяти эскадронов конницы, по шестидесяти лошадей в каждом. Командование полками получили лорды Кимбольтон и Брук, сэр Джон Меррик, Гемден, Голлиз, Кромвель, предводители народа как в поле, так и в Вестминстере. Граф Эссекс назначен был главнокомандующим[523].

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ

Начало междоусобной войны. - Король распускает свое знамя в Ноттингэме. - Битва при Эджгилле. - Ужасы в Лондоне. - Сражение при Брентфорде. - Попытки переговоров. Характер междоусобной воины. - Королева возвращается с континента. - Переговоры в Оксфорде. - Начало недоверчивости к Эссексу. - Несогласия внутри парламента. - Заговор роялистов в Лондоне. - Смерть Гэмдена. - Поражения парламента; его энергия. - Планы короля идти на Лондон; они не удаются. - Осада Глостера. - Эссекс ведет осаду. - Битва при Ньюбери. - Смерть лорда Фокленда. - Союз парламента с шотландцами. - Торжественное возвращение Эссекса в Лондон.

1642―1643

Узнав об этих распоряжениях, король также покинул свою нерешительность и, в свою очередь, обнаружил более энергии. Королева прислала ему из Голландии небольшое подкрепление и обещала еще больше[525]. Маркиз Гертфорд, граф Нортэмтон, лорд Стрендж, сэр Ральф Гоптон, сэр Генри Гэстингс, комиссары, которым король поручил вербовать солдат от его имени, действовали не безуспешно в западных и северных графствах[526]. Горинг, губернатор Портсмута, открыто перешел на его сторону[527]. Повсюду поднимались кавалеры; они грабили по деревням, силою вламывались в дома приверженцев парламента, брали деньги, лошадей, оружие и приезжали в Йорк, гордясь уже своими победами и легко добытыми сокровищами. Карл понял, что такие беспорядки могут сильно повредить его делу. Чтоб положить им конец и в то же время воспламенить усердие роялистов, он лично объехал графства Йорк, Лейстер, Дерби, Ноттингэм, Линкольн, везде созывал дворян, благодарил их за преданность, убеждал сохранять порядок, действовать осторожно. Он сделался деятельнее, приветливее против своего обыкновения, даже говорил речи народу, уверяя его в своей непоколебимой преданности вере и законам отечества[528]. Эти собрания, речи, эти дворяне, оставлявшие свои замки или укреплявшие их, эти граждане, поправлявшие стены своих городов, несметное множество вооруженных путешественников, толпившихся на дорогах, милиционеры, каждый день занимавшиеся учением - все это было похоже на объявленную войну и повсеместно во всем королевстве каждую минуту возбуждало поводы к ней и охоту. Уже кровь лилась не в одной стычке, хотя дело не доходило до сражений, а ограничивалось только драками[529]. Уже две неудавшиеся попытки короля, в Гулле и Ковентри, дали парламенту предлог обвинить его как зачинщика[530]. Та и другая партия равно боялись этого обвинения; готовые жертвовать всем, лишь бы отстоять свои права, обе партии страшились, однако, ответственности за будущее. Наконец, 23 августа, король решился распустить свое знамя в Ноттингэме, то есть официально призвать подданных к оружию. В шесть часов вечера выехал он в сопровождении восьмисот всадников и небольшого отряда милиции и велел прежде всего прочесть прокламацию с вершины холма, господствующего над городом. Герольд начинает чтение; но вдруг какая-то мысль возникает в уме короля; он берет бумагу из рук чтеца, кладет ее на колено, медленно поправляет в ней несколько мест и потом передает герольду, который с трудом разбирает его поправки. Зазвучали трубы; понесли знамя с девизом: "Воздадите кесарево кесареви". Но беда в том, что никто не знает, где укрепить знамя; никто не знает, как в старину совершался обряд созывания вассалов. День был сумрачный; ветер дул сильно. Наконец поставили знамя на вершине бани, внутри стен замка, по примеру Ричар-Да III: старее примера не сумели отыскать. На другое утро ветром снесло знамя. "И к чему было поднимать знамя туда? - сказал король, - следовало водрузить его на открытом месте, так, чтоб каждый мог свободно подходить к нему; а то поставили его в тюрьме!". И король велел вынести знамя из замка в парк. Герольды хотели было водрузить его в землю, но почва оказалась каменистою. Они выкопали кинжалами ямку; но дело не ладилось, и несколько часов сряду надобно было поддерживать знамя руками. Бывшие при этом удалились, встревоженные зловещими предзнаменованиями[531]. Король провел несколько дней в Ноттингэме, тщетно ожидая, чтоб королевство отозвалось на призыв его. В нескольких лье оттуда, в Нортгэмптоне, формировалось войско парламента; набралось уже несколько полков. "Если они решатся напасть на нас врасплох, - сказал сэр Джемс Эстли, генерал-майор королевских войск, - то я не ручалась за безопасность короля: пожалуй, схватят его, пока он будет в постели"[532]. Некоторые члены совета убеждали Карла еще раз попытать счастья в переговорах. "Как! уже? - сказал он, - даже прежде начала войны!" Советники стояли на своем, ссылаясь на слабые средства короля. Четыре депутата[533] отправились в Лондон (25 авг. 1642) и возвратились ни с чем; один из них, лорд Саутэмптон, не мог даже добиться позволения лично передать палате свои поручения[534]. Король оставил Ноттингэм[533], узнав, что западные графства ревностнее прочих приняли его сторону, и перенес свою главную квартир в Шрьюзбери, хотя и жаль ему было удалиться от Лондона.

Прошла уже с лишком неделя с тех нор, как главнокомандующий Эссекс прибыл к армии парламента. При отъезде его из Лондона[535], бесчисленная толпа народа провожала его с криками "Виват" и махала желтыми перевязями (цвет дома Эс-сексов - желтый); кто носил не этот цвет, того почитали лицом подозрительным и преследовали оскорблениями[536]. В Нортэмптоне Эссекс нашел войско, состоявшее, приблизительно, из 20 000 человек. При главнокомандующем состоял комитет из депутатов обеих палат; впрочем, права его не превышали власти главнокомандующего, под председательством которого он должен был собираться[537]. Комитету поручено было передать королю прошение, в котором его заклинали возвратиться в Лондон; в случае отказа со стороны короля комитет должен был следовать за ним безотлучно и употребить все старания, чтоб "каким бы то ни было образом, битвою или иными средствами, вырвать из рук коварных советников его величество, сыновей его; принца валлийского и герцога Йоркского, привести их в Лондон и снова воротить их парламенту[538].

Прошение не было даже представлено королю, который объявил, что не примет его из рук людей, объявленных им изменниками[539]. В Шрьюзбери войско короля усилилось, и он получил большую уверенность в успехе своего дела. Наконец-то к нему стали подходить значительные подкрепления с запада и с севера. Чтоб вооружить новоприбывших рекрутов, король, не без сопротивления, отобрал оружие у милиции нескольких графств и перехватил войска, проходившие по западным областям, чтоб сесть на суда в Честере и отправиться в Ирландию. Католики графства Шроп и Стаффорд ссудили его заимообразно пятью тысячами фунтов стерлингов; один дворянин заплатил за титул барона 6 000 ф. стер.; даже из Лондона приверженцы короля тайно препроводили к нему деньги. Под знаменами его собралось около 12 000 человек[540]. Племянник короля, принц Роберт[541], недавно прибывший из Германии[542], опустошал окрестности с конницею, над которою начальствовал и уже успел грабежами и жестокостями навлечь на себя всеобщую ненависть и внушить жителям страх своею отвагой. Эссекс, между тем, приближался медленно; казалось, он следовал за своим противником, не думая настигать его. Прибыв 22 сентября в Уорстер, в близком расстоянии от короля, он провел там три недели в бездействии. Поощряемый этим обстоятельством, а также несколькими удачными стычками и благоприятным оборотом дела, Карл решился идти на Лондон, чтоб кончить войну одним ударом. Уже три дня находился он в дороге, как вдруг Эссекс погнался за ним с тыла, чтоб защитить парламент.

Сильно было смятение в Лондоне: такой внезапной опасности никто не ожидал; приверженцы парламента были изумлены; роялисты начали волноваться; народ испугался. Но народ легко переходит от испуга к ожесточению, чем парламент и не преминул воспользоваться. Равно твердый и пылкий в своих действиях, как и в речах, он быстро взял меры защиты против короля, меры строгости против своих недоброжелателей. Те, которые до того времени, под разными предлогами, уклонялись от пожертвований, тотчас же были обложены известною податью, которая взималась с них насильственно; явные ослушники были заключены в темницу, люди подозрительные обезоружены; введены всякого рода обыски; осмотрены конюшни в городе и предместьях и отобраны все лошади, годные на службу. Поспешно возведены укрепления; толпа мужчин, женщин и детей работала усердно; улицы были оцеплены и покрылись баррикадами; милиция была на ногах день и ночь и готова каждую минуту двинуться в поход[543].

Вдруг, утром 24 октября, разнесся слух, что дано большое сражение, в котором войско парламента разбито наголову и множество офицеров убито и взято в плен. Эти слухи шли из Уксбриджа, лежащего в нескольких лье от Лондона. Рассказчики говорили, что слышали это от шотландца, сэра Джемса Рамзея, начальника одного из кавалерийских полков, проехавшего через этот город. Почти э то же самое время принесены новые вести, противоположные первым, но столько же неверные: будто граф Эссекс одержал решительную победу и войско короля находится в совершенном расстройстве. Вести эти слышали также на уксбриджской дороге от людей, которые во весь опор скакали в Лондон, чтоб объявить парламенту об этом чудесном успехе[544].

Парламент, зная истину не лучше остальной массы народа, приказал закрыть лавки, велел милиции занять назначенные ей места, гражданам ждать его распоряжений и потребовал от каждого из своих членов личного выражения преданности графу Эссексу и его делу, несмотря на то, что случилось уже, или что могло бы случиться вперед[545]. Лишь на другое утро (26 окт. 1642) лорд Уортон и мистер Строд привезли из армии официальное известие о битве и ее результатах.

Сражение было дано 23 октября близ города Кейнтона, в графстве Уорвик, при подошве холма Эджгилль. Здесь только настиг Эссекс королевское войско после десятидневного перехода, в продолжение которого обе армии, находясь друг от друга на расстоянии нескольких лье, не имели ни малейших сведений о своих взаимных движениях. Часть артиллерии и несколько полков, в том числе полк Гэмдена, Эссекс оставил назади и, несмотря на то, немедленно решился на атаку; король, со своей стороны, решился на то же. И тот и другой желали битвы: Эссексу хотелось спасти Лондон, а королю нужно было уничтожить сопротивление, которое он встречал в этом графстве, где упорство жителей доходило до того, что кузнецы разбегались из деревень при его появлении, лишь бы не ковать его лошадей[546]. Битва началась в исходе второго часа пополудни и неослабно продолжалась до вечера. Весь полк сэра Фесфул Фортескиу (Fithful Fortescue) перешел на сторону неприятеля в то самое мгновение, когда следовало начать атаку и тем самым ослабил кавалерию парламента, а принц Роберт нанес ей совершенное поражение. Но, неосмотрительно пылкий, увлекаемый притом жаждою грабежа, он преследовал ее на пространстве двух с лишком миль, нимало не заботясь о том, что происходило у него в тылу. Остановленный наконец полком Гэмдена, который подоспел вместе с артиллерией, он воротился назад. По прибытии на место сражения он увидел, что королевская пехота разбита и рассеяна, главнокомандующий Линдсей смертельно ранен и взят в плен, королевское знамя в руках войска парламентского. Была даже минута, когда король, всеми оставленный, чуть было не попался в плен. Резервы Эссекса одни занимали в стройном порядке поле сражения. Король и племянник его, принц Роберт, тщетно пытались уговорить свои эскадроны снова вступить в битву: войска собирались в беспорядке: солдаты искали офицеров, офицеры - солдат; лошади падали от утомления и оказывались негодными к делу. Обе армии провели ночь на поле сражения; ни та, ни другая не знали, что скажет следующее утро, хотя каждая приписывала победу себе. Парламент потерял более простых солдат, король - более знати и офицеров. С рассветом дня Карл объехал свои полки; он не досчитался трети пехоты и множества кавалеристов; не все они были убиты, но холод, недостаток в съестных припасах, неприятное впечатление, произведенное первым поражением, отбило у большей части волонтеров охоту; они разбежались[547]. Король хотел было снова дать сражение и чрез то получить возможность идти беспрепятственно на Лондон; но скоро убедился, что об этом и думать нечего. Тот же вопрос занимал и лагерь парламента. Гэмден, Голлиз, Стэпльтон, большая часть начальников милиции и членов нижней палаты заклинали Эссекса тотчас же возобновить атаку. "Король, - говорили они, - не в силах выдержать нападение; к нам подоспели три свежие полка; король попадется в наши руки или мы заставим его согласиться на наши условия; только быстрое окончание войны может спасти государство от несчастий, парламент - от непредвиденных случайностей". Но воины по ремеслу, офицеры, образовавшиеся на материке Европы, между прочими полковник Дальбьер (Dilbers), не были согласны с этими предложениями. По их мнению, "много значило уже и то, что выиграно такое славное сражение войском, которое почти все состояло из новобранцев. Лондон пока спасен. Успех, однако, обошелся дорого. Новички солдаты в восторге от победы и в то же время опечалены. Зная наши потери, не так-то ловко вести их опять в битву, которой они вовсе не желают. Парламент располагает только одной армией, которую прежде всего нужно приучить к войне, а не рисковать ею один день". Слова эти подействовали: Эссекс согласился с этим мнением[548] и перенес свою главную квартиру в Уорвик, находившийся в тылу королевской армии, за движениями которой он был в состоянии следить, сделав это распоряжение. Через несколько дней король пошел на Лондон; но не думая торопиться, он остановился в Оксфорде, который был. расположен в его пользу более, нежели другие значительные города королевства.

Как в Лондоне, так и в Оксфорде служили благодарственные молебны. Парламент, по словам его приверженцев, освободился от великой опасности, хотя победа, им одержанная, в сущности, была незначительна. Скоро парламент имел случай убедиться, что это освобождение было не совершенное[549]. Армия короля была ближе к Лондону, нежели войско парламента, и рассеялась по окрестностям города; большая часть королевских дезертиров успела оправиться от страха, который еще так недавно овладел ими, и, в надежде на богатую добычу, снова присоединилась к своим полкам. Банбёри, Эбингдон, Генли - города, в преданности которых парламент не сомневался, без боя сдались королю; гарнизон Ридинга, которым командовал циник-демагог Мартин, друг Кромвеля, постыдно обратился в бегство, едва завидел несколько королевских эскадронов[550]. Король перенес в этот город свою главную квартиру. Принц Роберт, повсеместно грабя в своих наездах, не раз приближался к деревням, окружавшим Лондон[551], Город волновался; в верхнюю палату было подано не одно прошение о заключении мира[552]. Парламент отправил к Эссексу приказание подойти ближе со своим войском, а между тем решил просить у короля охранной грамоты для шести депутатов, которым поручил открыть с королем переговоры. Карл требовал исключения из числа их сэра Джона Эвелина, которого он, не далее как накануне (2 ноября 1642), объявил изменником[553]. Но Эссекс подоспел вовремя (7 ноября 1642), и парламент решился прервать все сношения с королем. Лорд-мэр созвал в Гильд-Галле генеральное собрание граждан (8 ноября 1642). Туда отправились два член£ парламента, лорд Брук и сэр Генри Вен, с тем, чтоб воспламенить их мужество, убедить их стать под знамена Эссекса и вместе с ним выступить в поле. "Эссекс, - сказал Брук, - одержал неслыханную доселе победу; у неприятеля убито 2 000 человек, наши же потеряли не более сотни... что я говорю? Менее сотни, если не считать женщин, детей, фурманов и собак, потому что королевские войска убивали всех и все, не щадя даже собак; если так*; то у нас выбыла не сотня, а по крайней мере две. Господа! Генерал завтра выступает в поход; он решается сделать более, нежели уже сделал; идет же он в поход для вас, не для себя: ему лично, для своей пользы, нет никакой надобности в победе; он человек свободный, джентльмен, вельможа, который волен идти, куда ему вздумается. Помните же, для вас одних идет граф Эссекс завтра в битву. Итак, лишь только вы услышите завтра бой барабана, - а услышите вы его непременно - умоляю вас, не говорите тогда; "мне что? Я не служу в милиции", и то, и другое, и третье -нет! Выступайте и сами в поход, бейтесь храбро и помните, что от этого дня зависит ваше спасение"[554]. В зале раздались оглушительные крики одобрения. Но страх, овладевший Лондоном, не прошел еще. Король, знавши чрез своих приверженцев обо всем происходившем в столице, ускоренным маршем шел на Лондон и уже находился от него в пятнадцати милях, в Кольбруке. Парламент, скрепя сердце, послал к нему пятерых депутатов, не настаивая на участии Эвелина. Карл принял их хорошо (11 ноября 1642) и сказал, что, во всяком случае, даже перед воротами Лондона он готов будет вступить в переговоры[555]. По прочтении его ответа в верхней палате (12 ноября, утром), Эссекс встал с своего места и спросил, что ему делать; продолжать ли войну, или нет. Ему приказано было остановить неприязненные действия, и сэр Петер Киллигрью отправился в лагерь короля для ведения переговоров о перемирии. Прибыв в Брентфорд, в семи милях от Лондона, он узнал, что военные действия возобновлены. Король, несмотря на переговоры, все подвигался вперед и напал врасплох, в Брентфорде, на полк Голлиза, надеясь уничтожить его без труда и затем внезапно вступить в Лондон; но это малочисленное войско держалось так храбро, что полки Гэмдена и лорда Брука, расположенные в недальнем расстоянии, успели подойти к нему на помощь и в продолжение нескольких часов сряду выдерживали нападение всей королевской армии. В Лондоне слышна была пальба; никто не знал, чему приписать ее. При первом известии о происшедшем Эссекс вышел из палаты, сел на коня, собрал, второпях, сколько можно было войска и отправился из Лондона на выручку своих полков. Когда он прибыл на место сражения, дело было уже покончено: после страшного кровопролития солдаты Голлинза и Гэдмена должны были в беспорядке отступить; король занял Брентфорд и остановился в нем, не думая, кажется, продолжать путь[556].

Негодование овладело Лондоном; оно было тем живее, чем сильнее был всеобщий страх; только и было речи, что о вероломстве, о жестокостях короля; говорили, что он хочет ночью взять город приступом и отдать жителей, их семейства и имущество на жертву жадным и необузданным кавалерам[557]. Самые жаркие приверженцы войны громко возроптали, когда королевские войска пододвинули войну чуть не к стенам Лондона, грозя страшною опасностью стольким тысячам мирных граждан. Парламент не замедлил воспользоваться этим расположением народного духа. Он пригласил мастеровых, находившихся в ученьи, вступить в службу, объявив, что время службы зачтется им за время ученья[558]; городская община выставила из своей собственной милиции 4000 человек под начальством Скиппона. "Ну, ребята, храбрые ребята! - сказал он атому войску, принимая над ним начальство, - помолимся сперва Богу от всего сердца, а потом давайте драться от всего сердца; я буду разделять с вами все опасности. Не забудьте, что вы защищаете дело Божье, защищаете своих жен, детей, себя самих. Итак, добрые и храбрые ребята, еще раз: помолитесь Богу от всего сердца, деритесь храбро - и Бог не оставит нас"[559]. Эти новобранцы, милиция и охотники, в продолжение целого дня и ночи выступали из Лондона и становились в ряды армии; а на третий день после битвы при Брентфорде (14 ноябр. 1642). Эссекс, в присутствии большей части членов обеих палат и множества зрителей, сделал осмотр двадцатичетырехтысячной армии, расположенной в боевом порядке в Тернгэм-Грине, менее нежели в миле от королевских аванпостов.

Опять возобновились прения, которые возникли в военном совете после дела при Эджгилле. Гэмдев и его друзья настойчиво требовали немедленной атаки. Никогда, - говорили они, - не найдете вы в народе такой непоколебимой уверенности в победе и в то же самое время такого твердого убеждения, что ему непременно нужно победить". Это мнение восторжествовало; отданы были даже приказания насчет некоторых движений армии. Но Эссекс согласился лишь нехотя; старые офицеры не переставали противоречить, а одно случайное обстоятельство дало вес их возражениям. Раз, когда армия была построена в боевой порядок в виду королевского войска, случилось оттого ли, что в полках короля замечено было какое-то движение вроде приготовления к атаке, или от какой другой причины, но только 200 или 300 зрителей, которые верхами прибыли из Лондона, без оглядки пустились вскачь по дороге к городу.

При виде этого войско дрогнуло; в рядах его стали распространяться зловещие замечания, и многие солдаты не прочь были покинуть знамена и также воротиться домой. Когда ошибка открылась, лица солдат прояснились и ряды перестали робеть; женщины прислали из города своим детям и мужьям обильные запасы вина, табаку и разной провизии; самоуверенность и веселое расположение духа возвратилось в лагерь. Но Эссекс решительно отказался рисковать всем на основании одного народного энтузиазма; он приказал воротить отряды, двинутые вперед, и стал везде в оборонительное положение; а король, который, за неимением пуль и пороха, с своей стороны сильно боялся атаки, беспрепятственно отступил сперва в Ридинг, а потом в Оксфорд, где и расположился на зимние квартиры[560].

Напрасно вожди парламента старались противодействовать этой медлительности·, она происходила не от одной шаткости солдат или осторожности генерала, но от более важных причин. В самом Лондоне господствовало разъединение и нерешительность: партия мира громко заговорила; она состояла преимущественно из высшей буржуазии, из людей, которые по большей части согласились на войну только из страха, неохотно, лишь оттого, что не знали, как от нее отделаться. Уже в палаты было подано[561] несколько прошений о заключении мира, наполненных, впрочем, сильными выходками против папизма и неограниченной власти короля. Парламент отвергал эти просьбы, грозил даже их составителям; но поступали новые просьбы из графств, на имя лордов, в которых предполагалось более расположения к принятию их, нежели в остальных членах парламента[562]. Противная партия также не замедлила подать несколько прошений в парламент; с одной стороны, магистрат и совет городской общины, состоявший из нововыбранных членов, с другой - мелкая буржуазия и народ были преданы самым смелым вождям нижней палаты и горячо хватались за каждый случай подстрекнуть их усердие или поддержать их мужество. Один купец, по имени Шьют, почти каждый день[563] приходил в парламент в сопровождении многочисленной толпы народа и требовал от имени благочестивой и деятельной партии, чтоб энергически продолжали войну. Члены палаты принимали его с распростертыми объятиями, благодарили его за усердие, но когда он заговорил слишком повелительно, когда начал отзываться слишком дерзко о лордах и офицерах армии, они нашлись вынужденными остановить его[564]; ибо ни один член палаты не осмелился бы сказать, даже, может быть, подумать о том, что парламент должен отделиться от вельмож, взявшихся за его дело, или что он может восторжествовать без их содействия. Чтоб хоть для вида удовлетворить приверженцев мира, вздумали просить его официально через муниципальный совет не у парламента, а у самого короля, и таким образом возложить на него тяжесть ответа, который не мог понравиться гражданам. С согласия палат, депутация от муниципального совета отправилась в Оксфорд (2 янв. 1643). Король улыбнулся, когда она стала убеждать его возвратиться в Лондон, обещаясь подавить мятежи. "Вы и для себя-то не можете поддержать там мира", - отвечал он и послал с депутатами ответ, приказав ехать с ними дворянину, которому поручил от своего имени прочесть его в генеральном собрании города. Там собралась огромная толпа (13 января 1643); в собрании присутствовали лорд Манчестер и мистер Пейм, чтоб от имени парламента возражать на обвинения короля. При виде этой шумной толпы комиссар короля испугался и хотел было отказаться от чтения послания, ссылаясь на свой слабый голос; но его заставили выполнить данное ему поручение; комиссар повиновался и даже принужден был прочесть ответ короля дважды, в двух различных залах, чтоб все могли его выслушать.,При вторичном чтении несколько роялистов, робко приютившихся у дверей, попытались выразить свое сочувствие королю ободрительными возгласами, но в ту же, минуту крики их были заглушены страшным ропотом собрания. Послание короля было длинно и наполнено жесткими упреками, в которых ничуть не было видно желания мира. Пейм и лорд Манчестер отвечали. Со всех сторон поднялся крик: "Будем жить и умрем вместе с ними" и, на некоторое время, податели мирных прошений потеряли последнюю надежду на успех[565]. Попытки роялистов оканчивались, впрочем, всегда таким образам, несмотря на то, что они беспрестанно возобновлялись и держали Вестминстер и Лондон в непрерывном страхе. До сих пор еще никто не думал подавлять их крайними мерами тирании, упрочивающими лишь на несколько дней партиям всемогущество, за которое они потом долго расплачиваются. Парламент, беспрестанно занятый борьбою с этим злом в Лондоне, не мог ни развить всей своей энергии вне стен его, ни действовать свободно в битвах с другими противниками.

Не то было в графствах: там ничто не мешало партиям; их поступки не подвергались никакой общей и определительной ответственности; расчеты политические не имели влияния на страсти, не умиряли их, не могли действовать на них страхом. Между тем как в окрестностях Лондона война меж парламентом и королем по-видимому затихала, в других местах она вспыхивала сама собою, велась с увлечением, открыто, на собственный счет жителей, почти без всякого внимания к тому, что происходило между Оксфордом и столицей. Едва прошло несколько месяцев с начала войны, а уже во всем королевстве образовались вольные военные конфедерации, составлявшиеся или внутри какого-нибудь одного графства из людей одного мнения, или в пограничных графствах, соединявшихся для того, чтоб вместе отстаивать общее им дело. На первый случай эти конфедерации выпросили себе и получили, для управления ими, комиссаров, назначавшихся королем или парламентом, смотря по тому, к какой партии они принадлежали; а также выхлопотали себе право набирать солдат, назначать налоги и принимать все меры, необходимые, по них мнению, для успешного ведения дела. Потом они стали действовать поодиночке, почти независимо, отдавая только от времени до времени отчет в Оксфорд или Лондон о положении своих дел и, в случае нужды, прося помощи и советов[566]. За отсутствием таких местных лиг, часто какой-нибудь богатый и сильный человек самовольно набирал небольшой отряд партизан и с ними воевал в окрестностях своего города или поместья; иногда отвага, сила и необходимость увлекали такого партизана и далее[567]. Если же случалось, что в каком-нибудь месте мирная партия одерживала верх, то и она действовала точно так же независимо. Так, и графствах Йорке и Честере обе партии, считая себя почти равными и способными только вредить друг другу, не одерживая решительной победы, официально обязались соблюдать нейтралитет[568]; почти в то же самое время, на противоположной оконечности Англии, графства Девон и Корнваллис поклялись взаимно, через комиссаров, сохранять мир, представляя королю и парламенту решать дело войною[569]. Но парламент и король строго осуждали подобные договоры[570], да и те самые люди, которые заключали их, слишком рассчитывали на меру обоюдного терпения. Вскоре и там взялись за оружие; как и в других их местах. Парламент имел перевес в западных, юго-западных и центральных графствах; король в северных, восточных и юго-западных, где поземельная собственность была менее раздроблена, промышленность не столь деятельна, высшее дворянство имело более силы, и где преобладало католическое вероисповедание. Но как в той, так и в другой из этих частей королевства, особенно же в областях, где перевес принадлежал королю, слабейшая партия имела столько силы, что могла держать в границах своих неприятелей. Парламент имел еще ту выгоду, что графства, преданные ему, были почти все пограничные и страшной сплошной массою, так сказать, опоясывали Лондон. Между тем, роялистские графства простираясь узкой и длинной полосой от юго-запада на северо-восток (от оконечности Корнваллиса до крайних пределов Дергэма), перемежались во многих местах округами, которые населены были их противниками. Оттого между ними было меньше связи, сообщения труднее; они редко могли действовать сообща и только с тылу защищали главную квартиру Карла, расположенную в Оксфорде, городе вполне преданном королю, но стоявшем слишком одиноко среди неприятельских земель.

При таких обстоятельствах и почти совершенном бездействии двух главных армий война, ведшаяся среди зимы, не могла привести к быстрым, решительным последствиям. Дело ограничивалось тем, что везде и каждый день внезапно предпринимались небольшие экспедиции; то та, то другая сторона овладевала местечками или теряла их; происходили неожиданные сшибки, в которых успех и потеря обеих партий почти всегда уравновешивались[571]. Жители привыкли к войне, хотя и не успели еще сделаться настоящими солдатами. Некоторые предводители отличались уже храбростью, искусством или счастьем, но ни один из них не получил еще всеобщей известности, и влияние имели они только местное, как и славою пользовались только местною же. Притом, несмотря на всеобщее увлечение, все отличались благородством и мягкостью нравов. Хотя высшая аристократия сильно клонилась к упадку, а новая власть общин была настоящей причиной национального движения, однако народ восставал только против тирании короля; различные классы общества не были вооружены один против другого, не чувствовали необходимости защищать свои права и угнетать друг друга. Почти повсеместно во главе обеих партий стояли люди, равные по происхождению и привычкам, способные понимать друг друга и, несмотря на борьбу, питать взаимное друг к другу уважение. При всей необузданности, легкомыслии и жадности к добыче, в кавалерах не было, однако, зверства, а пресвитериане, несмотря на свой суровый фанатизм, сохраняли такое уважение к законам и человечеству, что редко можно встретить подобные примеры в истории междоусобных раздоров. Родственники, соседи, друзья служили под враждебными знаменами, но не прерывали сношений вовсе и помогали друг другу в нужде; вежливо встречались с оружием в руках, помня, что некогда жили согласно и не навсегда разошлись[572]. Пленные обыкновенно отпускались с одним условием·, не служить более. Если же случалось, что их подвергали большим лишениям, или король принимал холодный, равнодушный вид, когда они проходили мимо него, то и это возбуждало всеобщее негодование, как бы величайшая несправедливость[573]. Принц Роберт так поражал всех своей жестокостью и изуверством, что даже простой народ говорил о нем не иначе, как с отвращением, называя его грубым чужеземцем. Таким образом, хотя повсеместно воевали, и притом с пылким увлечением, однако нигде не совершалось тех ужасов, которые влекут за собою насильственную развязку войны. Казалось, обе партии, бросившись от всей души в пыл войны, страшились наносить друг другу слишком тяжелые удары. Бились каждый день во всем королевстве и, несмотря на то, дело не подвигалось быстрее; король и парламент не переставали губить время в незначительных стычках и ни к чему не ведущих переговорах.

Но около середины февраля прибытие королевы оживило и несколько подвинуло дело. С год провела она в Голландии и выказала необыкновенную ловкость и деятельность в отыскивании помощи. В то время в Нидерландах господствовала аристократическая партия; штатгальтер, зять королевы, старался помочь ей по мере сил. Доверчивая и легкомысленная, когда не было крайней опасности, обольстительно любезная с людьми нужными, она умела возбудить сочувствие к своей судьбе в голландцах, этом хладнокровном республиканском народе. Тщетно парламент отправлял в Гагу (в сент. 1642) посланника М. Стриклэнда, чтоб напомнить штатам об услугах, которые английский народ оказал им во время борьбы их за независимость, и выхлопотать у них по крайней мере строгий нейтралитет. Стриклэнд, долго дожидавшийся аудиенции, добился с большим трудом кое-каких двусмысленных объяснений; народ явно выражал свое нерасположение к нему, и королева беспрепятственно готовилась к отъезду[574]. Вслед за ней отправились четыре корабля с оружием, военными припасами, офицерами и даже солдатами. Адмирал Баттен, которому парламент приказал перехватить конвой, настиг его лишь в то время, когда он уже высадился в Бурлингтоне (22 февр. 1643). Баттен начал обстреливать город. Королева занимала квартиру на набережной; ядра падали на ее дом и проникали даже в спальню, она поспешно встала и убежала за город, где провела несколько часов, спрятавшись, как говорят[575], под скамейкой. Вскоре все заговорили о ее смелости и опасностях, которым она подвергалась. Лорд Ньюкестль приехал за ней с отрядом войска, чтоб проводить ее в Йорк. Дворяне с восторгом толпились вокруг нее, с негодованием отзываясь об изменнике Баттене, который, по их словам, нарочно направлял выстрелы на дом, занимаемый королевой. Толпа католиков стеклась под ее знамена. Напрасно доносили королю и парламенту об этом нарушении государственных законов; напрасно хотели пристыдить или напугать лорда Ньюкестля и прозвали его армию армией папистов и королевы[576]; получив давно формальное согласие от самого короля[577] на командование этим войском, он с презрением слушал эти жалобы и не распускал солдат. Вскоре армия его значительно усилилась. Королева оставалась в Норке; она не торопилась к супругу: ей очень нравилось повелевать одной и свободно распоряжаться планами, которые уже затевались при дворе ее. Гамильтон и Монтроз прибыли из Шотландии, чтоб посоветоваться с ней о том, как бы склонить это королевство на сторону короля. Гамильтон, всегда осторожный, любивший мирить других, утверждал, что можно рассчитывать на шотландский парламент, несмотря на нерасположение сильного маркиза Арджайля. Монтроз, высокомерный и отважный, предлагал, чтоб граф Антрим (сильный вельможа на северо-востоке Ирландии, прибывший также в Йорк с предложенном своих услуг) сделал высадку в Шотландию с отрядом ирландцев, чтоб взволновал горцев и перерезал вождей пресвитериан; Монтроз предлагал свое собственное содействие для исполнения этого замысла[578]. Королева соглашалась на все эти предложения и хотя втайне предпочитала крайние меры, однако старалась понравиться всем, кто только предлагал ей свои услуги. Между тем, она вошла в более важные сношения с некоторыми парламентскими вождями, которым успела опротиветь их партия или верность которых поколебалась от соседства с двором королевы; сэр Гуг Чолмондли, губернатор Скарборо, который, с месяц назад разбил корпус роялистов, обещал ей сдаться[579]; даже сэр Джон Готэм, который до начала войны так грубо запер ворота Гулля перед королем, теперь, казалось, готов был отворить их перед нею. Наконец, на всем севере роялисты исполнились нового жара и надежды; приверженцы парламента, беспокойные и унылые, писали в Лондон письмо за письмом, прося советов и подмоги.

Даже парламентом овладело беспокойство. В начале войны он льстился быстрым успехом; затем увеличение налогов возбудило ропот[580]; в городе пронеслись слухи о заговорах. Хотя многие приверженцы мира были в отсутствии, однако, лишь только заговорят о мире, всегда находилось много охотников до него, даже между членами нижней палаты. Так как переговоры не были прерваны совершенно, то было предложено возобновить их и, в знак искренности, распустить войско с той и другой стороны перед самым открытием переговоров. Сэр Бенджамен Рудьерд поддерживал это предложение. "Долго страшился я, - сказал он, - что чаша ужасов, которая Обошла на наших глазах все европейские народы, не минует и нас; вот она наконец между нами, и, может быть, нам суждено испить ее до конца, испить самую страшную горечь. Да сохранит нас Бог от этого! Остается нам одна надежда, именно, что несчастия наши не могут быть продолжительны, потому что мы не можем сражаться здесь так, как это делается в Германии, где на обширном пространстве война ведется на многих пунктах и все-таки нет недостатка в мирных полях, которые засеваются и дают жатву, достаточную для пропитания, Напротив, земля наша, сжатая со всех сторон морем, похожа, по своему пространству, на место, в котором происходит петуший бой; нам нечем огородиться от наших врагов, кроме наших черепов и ребер. В этой палате было сказано, что совесть обязывает нас не оставлять без наказания невинно пролитой крови; но кто даст ответ за всю ту невинную кровь, которая потечет, если мы не добудем мира, безотлагательно приступив к переговорам? Говорили о надежде на Бога; но, право, на Бога можно полагаться при заключении мира точно так же, как и в войне: он дарует мудрость в переговорах, равно как и мужество в битвах. И в том и в другом случае успех посылает он тому, кто ему благоугоден. Кровопролитие есть грех, вопиющий о возмездии; он пятнает всю страну: поспешим положить ему конец"[581]. Предложение было отвернуто[582], но только большинством трех голосов, а слова Рудьерда повторялись многими благомыслящими людьми. Вожди нижней палаты втихомолку роптали при мысли, что их заставляет просить мира,если не невозможного, то соединенного с такими условиями, которые должны сделать его гибельным. Однако они согласились, потому что даже между их приверженцами было мало людей, до того ослепленных страстью, чтоб почитать зло неизбежным следствием мира, и 20 марта, после нескольких предварительных переговоров, пять комиссаров[583] отправились в Оксфорд, с поручением в продолжение двадцати дней рассуждать сначала о перемирии, а потом о мире.

Король принял их хорошо. В сношениях с двором держали они себя благородно и вежливо. Граф Нортумберлэнд, президент комитета, намеренно вел чрезвычайно пышный образ жизни: он привез с собой всю прислугу, серебро, вина, а съестные припасы возили ему из Лондона; роялисты посещали его и обедали у него; даже король удостоил принять от него несколько подарков для своего стола[584]. Из числа товарищей графа, простых членов нижней палаты, некоторые находили удовольствие являться в Оксфорд в таком блеске; но когда дело дошло до переговоров, оказалось, что все эти блестящие демонстрации ни к чему не повели: ни парламент, ни король не могли согласиться на обоюдные условия, которые ни на волос не отличались от прежних, решительно отвергнутых еще до начала войны: принимая их, та или другая партия должна была беззащитно отдать себя на жертву своим противникам. Раз, вечером, комиссары парламента льстили себя надеждой, что вынудили наконец у короля важную уступки, вероятно, относительно милиции: после продолжительного совещания король по-видимому сдался и обещал на другое утро дать письменный ответ. К великому изумлению комиссаров, ответ вовсе не был похож на ожидаемый: они узнали, что во время вечерней аудиенции, в отсутствие министров короля, его придворные, преданные королеве, убедили его изменить свое решение[585]. "Если б король, - сказал его советникам М. Пирпойнт, один из комиссаров, - по крайне мере показал благосклонность некоторым вельможам, принадлежащим к парламенту, то их влияние могло бы ему быть полезно." Но Карл, равно злопамятный и надменный с своими придворными, как и с народом, едва не вышел из себя, когда ему еще раз заговорили о том, чтоб возвратить графу Нортумберлэнду сан генерал-адмирала, и интриги личных интересов остались также безуспешными, как, вероятно, мало пользы было бы и от того, если б они удались[586]. Король точно так же не желал мира, как и вожди нижней палаты. Он обещал королеве не заключать без ее согласия; а она из Йорка писала ему, чтоб он не соглашался. Королева негодовала уже на то, что переговоры открыты не при ней, и объявила своему супругу, что уедет из Англии, если ей официально не дадут гвардии для охранения ее особы[587]. Офицеры, стоявшие гарнизоном в Оксфорде, тайно вызванные на то самим Карлом, подали королю протест против перемирия[588]. Тщетно некоторые комиссары парламента старались в тайных совещаниях подействовать на короля, пугая его будущим[589]; тщетно другие комиссары, прибывшие из Шотландии с целью испросить у него позволение созвать там парламент, предлагали свое посредничество[590]. Карл отверг его как оскорбление,запретил им вмешиваться в Дела Англии и объявил, наконец, комиссарам свою готовность возвратиться к парламенту, если только он согласится перенести свои заседания по крайне мере на двадцать миль от Лондона. Получив такой ответ, палаты тотчас же отозвали своих комиссаров и притом так настоятельно потребовали их возвращения, что комиссары должны были отправиться в тот же самый день (15 апр. 1643), хотя было уже поздно и дорожные экипажи их не были еще готовы[591].

Их поведение в Оксфорде, особенно их обращение с королем и придворными, возбудили подозрения в партии, желавшей войны. Лорд Нортумберлэнд узнал, по прибытии своем в Лондон, что одно из его писем к жене было вскрыто Генри Мартином, членом комитета общественной безопасности, известным единственно своим бегством из Ридинга при виде приближавшихся королевских войск и грубостью своих выражений. Граф больше всякого другого вельможи заботился о сохранении собственного достоинства и постоянно пользовался уважением сограждан. Встретив Мартина в Вестминстере, он потребовал у него ответа в таком оскорблении; а когда Мартин с насмешливым видом стал утверждать, что он поступил хорошо, то граф, при множестве свидетелей, ударил его палкой. Жалоба на эту ссору поступила в палаты. Нижняя палата затруднилась, не зная, что ей делать, верхняя приняла ее надменно, и дело было почти тотчас же замято[592]. Везде крылись несогласия, но все старались подавить их. Приближалась весна. Желали ли мира, боялись ли его, во всяком случае, нужно было думать о войне. В самый день возвращения комиссаров в Лондон Эссекс выступил в поле[593]. Гэмден советовал опять прямо идти на Оксфорд, осадить короля и овладеть его особой[594]. В Оксфорде боялись этого и поговаривали уже о движении к северу и о соединении с королевой и лордом Ньюкестлем. Но Эссекс, не полагаясь на свои силы, или почитая успех сомнительным, снова отверг это смелое предложение и, расположившись лагерем между Оксфордом и Лондоном, удовольствовался осадою Ридинга, которым, по его мнению, необходимо было овладеть для безопасности парламента.

Ридинг сдался чрез десять дней (27 апр. 1643). Гэмден опять стал требовать осады Оксфорда. Эссекс остался непоколебим[595]. Ни на что не был он так мало способен, как на измену или трусость; но он уныло вел войну, не пользуясь уже удовольствиями популярности, которые бы заглушали в нем голос печальных предчувствий. Даже до начала кампании в нижней палате некоторые члены выражали против него свое неудовольствие, которое особенно было сильно в комитете общественной безопасности, настоящем центре партии. Люди крайностей доходили до того, что спрашивали, неужели невозможно заменить Эссекса, и, говорят, имя Гэмдена было произнесено[596]. Но Гэмден был слишком умен: ему и в голову не приходила мысль о власти, на которую он не имел никакого права. Способен он был быть главнокомандующим или нет - это другой вопрос, но он был простой полковник в армии Эссекса. С самого начала войны, особенно в продолжение зимы, другие приобрели более независимую, более обширную славу. На севере Ферфакс и отец его каждый день и на всех пунктах с блистательною отвагою оспаривали господство у лорда Ньюкестля, несмотря на превосходство его сил[597]. Лорду Манчестеру[598], начальнику конфедерации восточных графств, не приходилось, правда, иметь дела ни с одним значительным вождем роялистов, но он часто оказывал важную помощь северным и центральным приверженцам парламента; хорошо организованная милиция ждала только его приказаний, чтоб последовать за ним, и жители полюбили его за откровенность, щедрость и кроткий нрав. В тех же самых графствах полковник Кромвель, уже прославившийся удачными нападениями врасплох, приобрел над умами людей смелых, восторженно религиозных, достаточных и в то же время неизвестных, такое сильное влияние, которое обличали уже великую гениальность и могущество. Наконец, на юге и западе сэр Уильям Уоллер в три месяца разбил несколько роялистских отрядов, взял семь укрепленных мест[599] и заслужил прозвание Вильгельма-Завоевателя[600]. Итак, у парламента, говорили, нет недостатка ни в генералах, ни в армии, и если лорд Эссекс не хочет побеждать, то ему найдут преемника.

Но публично не было произнесено ни одного оскорбительного предложения, даже ни одного намека. Эссекс не был простой генерал недовольной партии: к нему примыкали и вельможи, замешанные в войну, и люди умеренные, желавшие мира, и самые проницательные из пресвитериан, которые уже начинали беспокоиться при виде новых, более смелых сект. Даже Гэмден и вожди политической партии, понуждая Эссекса действовать решительнее, не имели, однако, ни малейшего намерения отделяться от него. Итак, раздор не обнаружился; но хотя он и был затаен, однако имел уже такую силу, что Эссекс в скором времени почувствовал его действие. Кого принуждали щадить Эссекса, те из всех сил начали стараться вредить ему, а защитники его, думая, что исполнили уже свой долг относительно его уже тем, что поддерживали его, не заботились оказать ему помощь. Чрез месяц армия графа была в жалком положении: в жалование, в съестных припасах, в одежде - во всем был недостаток; лишения и болезни похищали его солдат, которых недавно город так прекрасно содержал. Эссекс извещал о нуждах своей армии комитеты, которым поручено было заведование этой частью; но противники его имели там более влияния, нежели его друзья, которых они превосходили и деятельностью и постоянством; поэтому естественно, что им поручено было, по большей части, исполнение дел, и субальтернов везде избирали они же. Жалобы генерала не произвели никакого действия[601]. Вторая кампания едва начиналась; перемен никаких не произошло, а уже власть ускользала из рук партии, которая вырвала ее у короля; уже новая партия, принужденная пока молчать, окрепла, однако, до того, что могла довести войско парламента до бессилия и, увлеченная страстями, готова была рисковать всем, хотя от этого выигрывал их общий враг.

Под влиянием тех же страстей, втихомолку зарождалась новая армия. В небольших стычках, которые возобновлялись каждый день, несмотря на переговоры и проволочки между Оксфордом и Лондоном, войска парламента, после дела при Брентфорде, часто претерпевали поражение. Особенно королевская кавалерия наводила ужас на парламентскую; а кавалерия была, как во времена феодальные, самою значительною частью войск, и от нее зависело решение дела. Гэмден и Кромвель разговаривали однажды об этом преимуществе противной партии. "Чего ждать? -сказал Кромвель, - от ваших кавалеристов? Большая часть из них старики - лакеи или мальчики, служившие в гостиницах, и тому подобные; у них же дети дворян, люди знатные. Неужели вы думаете, что сброд из низшего класса воодушевлен каким-нибудь чувством, которое может равняться с честью и решительностью дворянина? Не перетолкуйте в дурную сторону моих слов; да, я знаю, что вы не сделаете этого: вам необходимо иметь людей, проникнутых таким духом, который увлекал бы их не менее дворян: в противном случае, вас всегда будут бить - я убежден в этом". - "Вы правы, - сказал Гэмден, - но это вещь невозможная". - "Я тут могу сделать кое-что, - возразил Кромвель, - и сделаю. Я наберу людей, у которых страх божий не будет выходить из ума, которые будут действовать не бессознательно и, ручаюсь, их не разобьют". Кромвель в самом деле объехал восточные графства, набирая молодых людей, которых он, по большей части, уже знал и которые уже знали его. Все это были владельцы свободных земель, или их сыновья, шедшие на службу не из жалованья - в нем они не нуждались - не искавшие также и наслаждения в бездействии; напротив, все это были гордые и суровые фанатики, вступавшие в службу по голосу совести, а под начальство Кромвеля потому, что имели к нему доверенность. "Я не хочу вас обманывать, - сказал им Кромвель, - не стану вас убеждать, как мне это приказано в инструкции, будто вы идете сражаться за короля и парламент. Какой бы враг ни стоял лицом к лицу передо мною, кто бы он ни был, я выстрелю в него из пистолета, как во всякого другого врага; если совесть запрещает вам сделать то же самое, идите служить другому"[602]. Большая часть из них немедленно вступала в службу, и с той минуты им равно была воспрещена изнеженность городской жизни и свобода сельской. Начальник требовал от них самой строгой дисциплины; они обязаны были исправно ходить за своими лошадьми, тщательно чистить оружие, часто спать под открытым небом. Почти без отдыха переходили они от обязанностей службы к упражнениям благочестия, должны были посвятить себя беззаветно своему ремеслу и своему святому делу, и с свободной энергией фанатизма соединить строжайшую точность и твердость солдата[603]. Когда опять открылась кампания, под начальством Кромвеля находилось четырнадцать эскадронов охотников, которые составляли корпус почти из тысячи человек[604].

Почти месяц прошел без всякого дела. Взятие Ридинга, так мало ценимое в Лондоне, смутило Оксфорд, и король не только что не действовал, но уже думал о побеге. Парламент занимался более своими внутренними раздорами, нежели неприятелем. То пытался он удовлетворить как-нибудь всех своих приверженцев, крайних и умеренных, политических и религиозных; то решительные меры, которые с большим трудом успевала провести какая-нибудь партия, оставались без действия и забывали собрания богословов для реформы церкви; им обещали и наконец созвали это собрание[605]; но парламент сам назначил его членов в числе ста двадцати одного человека; тридцать светских (десять лордов и двадцать членов нижней палаты) были присоединены к ним, с правом председательства; приглашены духовные разных сект. Лишенное всякой власти, даже независимости, это собрание имело только право подавать свое мнение насчет вопросов, которые палаты совокупно, или одна из них отдельно, заблагорассудят представить на их решение[606]. Королеву хотели обвинить в государственной измене, и ни один голос не раздался в защиту ее; но Пейм довел дело до сведения верхней палаты[607], и о деле этом перестали даже говорить. За неимением государственной печати оказались затруднения в судопроизводстве и многих других публичных и частных делах. Чтоб прекратить это неудобство, а в особенности, чтоб присвоить себе внешние атрибуты законной власти, нижняя палата велела изготовить новую государственную печать (около половины мая 1643); но лорды противились этому, более боясь присвоить себе внешние знаки верховной власти, нежели пользоваться ею без этих знаков; нижняя палата признала за лучшее отложить свои Требования[608]. Иногда оказывалось, что партии, послав голоса с противоположными намерениями, бесполезно и фальшиво соглашались; еще чаще случалось, что они, равносильные, доводили друг друга до бессилия и, казалось, ждали, чтоб какое-нибудь внешнее событие заставило их или соединиться, или разъединиться безвозвратно.

31 -го мая (это был день поста) обе палаты слушали обедню в церкви св.Маргариты, в Вестминстере. Вдруг М. Пейму подают записку; он немедленно встает; около него разговаривают тихомолком, но с большой живостью. Не дождавшись конца службы, он поспешно выходит с главнейшим из своих товарищей, оставив присутствовавших в смущении, равнявшемся их незнанию и любопытству[609].

После проповеди палаты собрались, и публика узнала, что открыт большой заговор; говорили, что много лордов, много членов нижней палаты, много граждан замешано в нем; будто заговорщики решились вооружить роялистов, овладеть Тауэром, магазинами, важнейшими постами, арестовать главных вождей палат и отворить, наконец, войску короля ворота Лондона. Днем исполнения назначено было именно 31 мая. Впрочем, все должно было вскоре объясниться, потому что наряжена следственная комиссия и говорили, что по ее приказанию уже задержали несколько лиц[610].

В самом деле, ночью и на другое утро были арестованы и допрошены: Эдмонд Уоллер[611], член нижней палаты и известный поэт М.Томпкинс, его зять, прежде преданный королеве, М.Чаллонер, богатый гражданин, и многие другие. Все сознались, с большими или меньшими подробностями, что действительно существует заговор, хотя не все участвовали в нем в равной мере и с одинаковыми намерениями; одни хотели только отказаться от платежа налогов, чтоб тем принудить парламент к миру; другие сговорились представить парламенту прошения о мире; иные просто присутствовали в некоторых собраниях или же участвовали в составлении каких-то списков всех известных граждан, разделяя их на три класса: благомыслящих, умеренных и врагов. Но, несмотря на различие в важности действий и в побудительных причинах, этот заговор, давно уже начавшийся, с каждым днем становился важнее. Теперь вспомнили, что более, чем за три месяца назад, Уоллер был в числе комиссаров, посланных в Оксфорд по случаю переговоров, которые так часто начинались и прерывались, и что когда посланные представились королю, он обошелся  особенно милостливо с Уоллером и, заметив его в последнем ряду, сказал ему: "М.Уоллер, хотя вы и последний, но милость моя к вам не хуже и не меньше, нежели к другим"[612]. С этой минуты велась беспрерывная переписка с Оксфордом, главным образом чрез негоциантов-роялистов[613], бежавших из Лондона, чтоб избавиться от преследований палат. Некто Галль тайно проживал в Биконсфильде, занимаясь передачей известий; лэди Обиньи, получившая от парламента позволение отправиться по своим делам в Оксфорд, привезла оттуда в шкатулке доверенность короля некоторым роялистам на набор солдат и денег его именем; наконец, очень недавно велено было сказать Галлю, что "большой корабль пристал к дюнам", то есть, что все готово, а он известил об этом лорда Фокленда, который отвечал: "так надо торопиться, потому что, чем дальше, тем труднее будет остановить войну"[614].

Этого было слишком достаточно для правосудия партий, и парламент, если б захотел, мог бы поверить еще и другим обвинениям. Постыдно боясь за свою жизнь, Уоллер предлагал за спасение ее какую бы то ни было цену; он обещал все: деньги, признания, доносы; обращался как к самым незначительным, так и к самым сильным покровителям, умолял всех могущественных фанатиков выслушать искреннейшую его исповедь и раскаяние; готов был преувеличить важность заговора, как еще недавно он, быть может, преувеличивал число и силу заговорщиков в Оксфорде. По прибытии в Лондон он открыл кое-что лордам Портленду и Конвэю; теперь он их выдал и ответами своими компрометировал графа Нортумберлэнда и многих других[615]. Хотя немногие позволили себе противозаконные поступки, однако многие знали и одобряли то, что готовилось. Но парламент с благоразумным мужеством не хотел пользоваться ни неосторожностью своих врагов, ни низостью их соумышленников, и был уверен, что одной справедливости достаточно для его безопасности. Только семерых предали военному суду, обвинены только пятеро, а наказаны лишь Чаллонер и Томпкинс. Они умерли с твердостью (5 июля 1643), но не считая себя и не прикидываясь мучениками; даже с трогательным чистосердечием выразили свои сомнения насчет правоты своего дела. "Я молил Бога, - сказал Чаллонер, всходя на эшафот, - чтобы он вразумил нас, если этот замысел не должен послужить к его славе; Бог услышал мою молитву". А Томпкинс сказал: Очень рад, что заговор открыт: он мог бы кончиться недобрым"[616]. Что касается Уоллера, тоже осужденного, ему даровали жизнь, в награду за его сознание и по ходатайству некоторых из его родственников, между прочим, Кромвеля, его двоюродного брата, или, может быть, по остатку уважения к его даровитости, хотя она прославила только его низость[617].

Несколько дней сряду вожди нижней палаты льстили себя мыслью, что открытие этого заговора и наказание виновных смутит Оксфорд запугает лондонских роялистов, прекратит несогласия в палатах и, наконец, освободит их партию от затруднений, на которые она бесплодно тратила свою энергию. Но вскоре надежды эти рушились; едва отслужили в церквах благодарственные молебны, едва произнесена была новая присяга в единодушии, установленная в минуту опасности, как уже новые беды обрушились на парламент, вне Лондона значительные неудачи, внутри самые ожесточенные прения.

Король без особого огорчения узнал о неуспехе лондонского заговора; в то же время он получил известие, что на юге, на западе и на севере генералы его одержали важные победы, а он охотнее желал торжества от кавалеров и от войны, нежели от тайной сделки с гражданами, которые еще так недавно сопротивлялись всем его мерам. 19 июня неожиданный случай опять обратил его внимание на Лондон и парламент. Распространился слух, что накануне, в нескольких лье от Оксфорда, на равнине Чальгрев, во время кавалерийской стычки, в которой принц Роберт разбил парламентские войска, был ранен Гэмден. "Я видел, - рассказывал один пленник, - как он, против своего обыкновения, удалялся с поля битвы до окончания дела; опустив голову, опирался руками о шею лошади: наверное, он ранен". Известие это произвело сильное впечатление в Оксфорде, но возбудило не столько радости, сколько любопытства, едва верилось, что такой человек падет от подобного неожиданного удара; почти боялись предаваться радости. Даже король в первую минуту думал только воспользоваться этим случаем для заключения мирной сделки с этим сильным противником, который наделал ему столько вреда, но который, по мнению его, способен был все поправить. Доктор Джильс, сосед Гэмдена по деревне, не прекращавший с ним дружеских отношений, находился в то время в Оксфорде. "Пошлите узнать, - сказал ему король, - как будто от себя, о здоровье раненого; если при нем нет хирурга, то он может располагать моим". - "Государь, - сказал доктор, - я не гожусь на это дело: каждый раз, когда я просил что-нибудь у М. Гэмдена, я был для него зловещей птицей. Раз я попросил его, чтоб он приказал преследовать разбойников, которые обокрали меня; и как только мой слуга вошел к нему, Гэмден получил известие о смерти своего старшего сына; другой раз я также обратился к нему с какой-то просьбой, и в то мгновение ему доложили о смерти его любимой дочери, мистрис Нейтли; Наши сношения всегда оканчивались несчастливо для Гэмдена". Однако доктор выполнил поручение короля. Но 24 июня посланный от него застал Гэмдена при смерти: у него плечо было раздроблено двумя пулями, и в продолжение шести дней он страдал невыносимо. Ему сказали, кто и с какой целью прислал проведать о его здоровье. Сильное волнение овладело им; казалось, он хотел говорить, но не мог, и чрез несколько минут умер. Узнав об этом положительно, Карл обрадовался смерти Гэмдена более, нежели обрадовался бы, узнав о его готовности сблизиться с ним, и с тех пор при дворе говорили только о Гэмдене, припоминали его преступления, или замечали с торжествующим видом, что он убит в том самом графстве, подле того самого места, где он первый привел в исполнение приказ парламента насчет милиции и набрал солдат против короля[618].

Напротив, в Лондоне и почти во всем королевстве глубока была печаль о смерти Гэмдена. Никто не пользовался в народе таким доверием, как он. Все державшиеся народной партии, несмотря на разные оттенки, единодушно ожидали от Гэмдена исполнения своих желаний; самые умеренные верили в его мудрость; крайние -в его патриотическое самоотвержение, люди честные - в его прямоту, пронырливые - в его ловкость. Дальновидный и острожный, готовый бороться со всеми опасностями, он ни разу не подал повода к неудовольствию, пользовался всеобщею любовью, и неожиданная смерть его внезапно разрушила надежды всех партий. Дивная судьба сберегла навсегда его имя на недосягаемой высоте, на которую вознесли его ожидания современников, и спасла, может быть, как добродетель, так и славу его от подводных камней, о которые разбиваются самые благородные любимцы революций.

Смерть Гэмдена была как бы сигналом несчастий для парламента: беда следовала за бедой в продолжение с лишком двух месяцев, с каждым днем усиливала недуг, еще тайный, который порождал эти беды. Враги Эссекса, заставляя его армию терпеть во всем недостаток, рассчитывали на успехи его соперников, но ошиблись в расчете. Между тем как главнокомандующий, и с ним военный совет, бесполезно посылали курьера за курьером, требуя денег, одежды, военных припасов, оружия[619], пришло известие, что на севере, в Азертон-Муре (Atherton-Moor) разбит Ферфакс[620] [621], что сэр Джон Готэм готов сдать королю Гулль, что лорд Уиллоби не может защищать графства Линкольн против лорда Ньюкестля, и что таким образом конфедерация восточных графств - этот оплот парламента, останется без прикрытия от неприятелей. Еще хуже шли дела на юго-западе: в одну неделю сэр Уильям Уоллер проиграл два сражения[622]; в Корнваллисе крестьяне, потомки древних бриттов, разгоняли при всякой встрече парламентских рекрутов; в Лансдоуне, испросив скромно позволение, они бегом бросились на батарею и взяли ее, хотя она почиталась неприступною, а через две недели с такою же отвагою пошли на приступ к стенам Бристоля[623]. В этом графстве земли не меняли хозяев, оставаясь в продолжение нескольких веков во владении одних и тех же дворянских родов, окруженных фермами из одних и тех же семейств, и народ, отличаясь набожностью и простотою нравов, чуждый новых идей, повинуясь без страха и раболепства дворянству, с таким же энтузиазмом был предан своим патронам, и старинным обычаям, с каким самые ревностные приверженцы парламента отстаивали свои мнения и права[622], сверх того, там, равно как и в соседних графствах, у короля было несколько из умнейших его слуг: маркиз Гортфорд, зять Эссекса, который долго жил уединенно, потому что придворная жизнь опротивела ему; сэр Бевиль Гринвиль, пользовавшийся самой большой популярностью в Корнваллисе, где все дворяне были любимы народом; в особенности же сэр Ральф Гоптон, благородный человек, храбрый офицер, который не искал никаких милостей в Оксфорде, строго наказывал за грабежи, везде защищал обывателей и, думая исполнять долг верноподданного, вносил во все свои действия сердце доброго гражданина. Достоинства этих вождей, храбрость их солдат навели ужас на Уоллера и его армию; он не мог поддержать в своем войске никакой дисциплины, и солдаты дезертировали толпами. Те самые люди, которые были присланы парламентом, чтоб возбудить усердие народа, испытывали тот же самый ужас и распространяли его вокруг себя. Раз, когда начальство Дорчестера показывало мистеру Строду укрепления своего города и спросило его мнения на этот счет, он отвечал: "Все это не устоит и полчаса против кавалеров; для этих людей пустая шутка взобраться на укрепления в двадцать футов вышиною[624]". Дорчестер сдался при первом требовании (в августе 1643); Вексмуль, Портленд, Бэрнстэпл, Бедифорд последовали его примеру (в конце августа 1643), что уже прежде сделали Таунтон, Бриджуатер, Бат (в конце июля 1643); Бристоль, второй город королевства, сдался при первом приступе[625], вследствие трусости своего губернатора, который, однако, был одним из вождей самой горячей партии. Каждый день приходили в Лондон вести о какой-нибудь неудаче; в Оксфорде,напротив, войско усиливалось вместе с возрастанием доверенности.'Наконец, королева соединилась с королем и привела с собою три тысячи человек и артиллерию[626]. В первый раз свиделись они на Кейтонской равнине, на том самом месте, где, год назад, обе партии впервые вступили в бой, и в тот же самый день (13 июля 1643), в тот же самый час, Уильмот и Гоптон одержали при Раундуэй-Дауне (Roundway-Down)[627] блистательную победу над войском парламента[628]. Карл и его супруга с триумфом въехали в Оксфорд; а Уоллер, который, отправляясь к своей армии, приказывал на дороге всей констэблям делать приготовления для принятия его пленных, воротился в Лондон без солдат[629].

Эссекс, не двигавшийся с места, обвинявший в своей недеятельности тех, кто его упрекал в ней, смотрел на все эти поражения, не принимая в них участия и не думая предотвращать их. Наконец он написал в верхнюю палату (9 июля 1643); "Я думаю, что лорды поступят нехудо, если заблагорассудят просить у короля мира с обеспечением религии, законов, прав граждан, а также заслуженного наказания главных виновников, стольких государственных бедствий. Если же эта попытка не приведет к мирному соглашению, то, по-моему мнению, следует умолять его величество, чтоб он удалился с театра кровопролития, и тогда две армии в один день решат все раздоры"[630]. Несколько дней ранее, это письмо, может быть, было бы принято хорошо. При первой вести о поражениях лорды торжественно засвидетельствовали свою верность королю и приготовили новые мирные предложения; нижняя палата[631], напротив, раздраженная, но не падавшая духом, требовала от верхней окончательного решения насчет государственной печати и, получив отказ, собственною властью велела изготовить новую, с изображением, на одной стороне, гербов Англии и Ирландии, а на другой заседания нижней палаты в Вестминстере, без всяких законов, которые напоминали бы о лордах верхней палаты[632]. При таком разномыслии, лорды верхней палаты, конечно, согласились бы на мирные предложения генерала. Но в то же время (20 июня 1643) король, возгордившись своими успехами, объявил официально, что лица, собравшиеся в Вестминстере, не составляют настоящих палат; что отсутствие стольких членов и стеснение свободы лишили их всякой законности, что с этих пор он не будет называть их собрания парламентом; наконец, что он запрещает всем своим подданым повиноваться этому скопищу изменников и бунтовщиков[633]. Такое общее и сильное порицание не замедлило соединить снова обе палаты. 5 июля они решили, с общего согласия, отправить к своеим братьям шотландцам комиссию, чтобы просить их о присылке вспомогательной армии для защиты английских протестантов от ига папистов[634], и когда письмо Эссекса пришло к лордам, то они положили до тех пор не обращаться к королю ни с прошением, ни с мирными предложениями, пока он не отречется от своей прокламации, в которой объявил, что палаты не составляют свободного и законного парламента[635].

Эссекс не настаивал. Благородный и прямодушный, он думал, что исполнил долг, подав совет примириться с королем; впрочем, он чтил палаты и, подав свое мнение, нисколько не думал, чтоб его приняли непременно как закон; напротив, сам готов был повиноваться приказаниям парламента. Несколько дней между партиями в Лондоне господствовало, по-видимому, совершенное согласие: все единодушно старались выразить Эссексу свое уважение; он немедленно получил военные припасы и подкрепления[636], в то же самое время и Уоллеру, несмотря на его неудачи, выражена благодарность и оказан почет, как человеку, который еще может быть полезен на службе[637]. Приказано формировать новую армию в восточных графствах, и начальство над ней поручено лорду Манчестеру, а в помощники дан ему Кромвель[638]. Готэм, которого нижняя палата, заранее предупрежденная (в начале июня 1643), велела арестовать в Гулле[639] прежде нежели он успел сдать город королю, ждал в Тауэре своей казни; лорд Ферфакс назначен на его место[640]. Выбраны были комиссары, которые должны были отправиться в Шотландию - двое от верхней, четверо от нижней палаты[641], им поставлено на вид торопиться с отъездом. Члены собрания богословов также, большею частью, оставили Лондон; каждый из них отправлялся в свой приход, чтоб успокаивать и одушевлять народ к новым усилиям[642]. Каждый день в какой-нибудь церкви города, в присутствии матерей, детей, сестер, служили молебны, призывая помощь Божью на всех тех, которые посвятили себя защите отечества и его законов[643]; каждое утро, при барабанном бое, толпы граждан, мужчин и женщин, богатых и бедных, выходили работать в укреплениях[644]. Никогда еще в палатах и среди народа не было видно такой энергии и в то же время такого единодушия и благоразумия.

Но опасность увеличивалась с каждым днем: везде король одерживал верх. Несмотря на всеобщее увлечение, некоторые люди отказались жертвовать собою в пользу парламента. Лорд Грей, выбранный верхней палатой в число комиссаров, отправлявшихся в Шотландию, уклонился от посольства[645]; лорды заключили его в Тауэр. Граф Рутленд, который должен был сопровождать его, также отказался, ссылаясь на слабое здоровье[646]. Комиссары нижней палаты принуждены были ехать одни[647], и притом морем, потому что на севере дороги были небезопасны» а Ферфакс не мог дать им конвоя. Они ехали три недели[648].

В этот промежуток времени король прислушался более благоразумных советников и издал более мягкую прокламацию. Вместе с надеждой на мир воротилось и желание мира. 4 августа лорды, по предложению графа Нортумберлэнда, согласились сделать королю предложения, которые превосходили все прежние своей умеренностью: они предлагали немедленно распустить войска, призвать в палаты лордов, имена которых были вычеркнуты из списков за то, что они перешли к королю; решение же вопроса о милиции предоставить впредь парламентам, вопрос о церкви - синоду. На следующее утро лорды передали эти предложения нижней палате, объявив довольно надменным то-ном, что пора положить конец бедствиям отечества[649]. Пораженная неожиданностью этих требований, партия войны тщетно настаивала на опасности, сопряженной с потерею стольких выгод, купленных дорогою ценою, великими страданиями, тогда как выигрыш будет состоять лишь в нескольких месяцах перемирия; тщетно просила она, чтоб дождались по крайней мере ответа из Шотландии. "Дела пошли худо, -отвечали лорды, - с тех пор, как прекращены переговоры с Оксфордом; в Лондоне низший класс, правда, кажется, готов вести войну, но ясно, что богатые и знатные граждане не расположены к ней, потому что они отказывают от новых налогов для ведения войны. Впрочем, какая беда предложить королю разумные условия? Если он их примет -будет мир; если же отвергнет, то его отказ доставит нам более солдат и денег, нежели в состоянии дать все ваши предписания". Решено было, большинством девяносто четырех голосов против шестидесяти пяти, принять во внимание предложения лордов[650].

Страшное волнение овладело партией войны. Добиваться таким образом мира среди неудач значило не заключать договор, а сознаться публично в своем поражении. Все общественные и частные интересы страдали от такого мира, который, сверх того, разрушал надежды патриотов, желавших более широкой реформы, и честолюбивцев, хотевших революции. Решились, во что бы то ни стало, отвергнуть мир. Вечером, 6 августа, лорд- мэр Пеннингтон, которого король исключил в своей прокламации из амнистии, собрал муниципальный совет, несмотря на то, что было воскресенье; а на другое утро в нижнюю палату поступила грозная петиция, которая требовала, чтоб палата отвергла предложения лордов и, вместо того, приняла решение, образец которого в то же время представлял податель прошения альдермен Аткинс[651]. Толпа народа, предупрежденная накануне памфлетами, разбросанными по всем частям города, поддерживала эти требования своими криками. Прибыв в Вестминстер, лорды тотчас же подали в нижнюю палату жалобу на эти мятежные сборища, объявив, что отложат свои заселения до следующего дня или даже далее, если подобные поступки не будут наказаны. Но в нижней палате уже собирались голоса о мирных предложениях; после продолжительных прений, восемьдесят один голос оказался в пользу мира и лишь семьдесят девять против него. Волнение достигло пределов: за стенами парламента народ кричал, что не разойдется до тех пор, пока не дадут ему удовлетворительного ответа; внутри противники мира требовали проверки голосов, утверждая, что произошла ошибка и что они так легко не дадутся на обман. Им уступили. Палата снова разделилась: в пользу мира опять оказался восемьдесят один голос, но те, которые считали противные голоса, провозгласили восемьдесят восемь. Президент тотчас же объявил этот результат, и приверженцы мира удалились в изумлении и отчаянии[652].

На третий день, 9 августа, они, в свою очередь, захотели вознаградить себя за это. С самого утра, вокруг Вестминстера собралась толпа из двух или трех тысяч женщин, с белыми лентами на голове, символом мира, которого действительно и просили у палат[653]. Сэр Джон Гипписли вышел к ним и сказал, что "палата желает также мира, и в скором времени надеется заключить его, а между тем приглашает их разойтись по домам". Но женщины остались; к полудню их набралось более пяти тысяч; в ряды их вмешалось несколько мужчин в женском платье; толпа женщин, подстрекаемая ими, бросилась к дверям нижней палаты с криками: "мира! мира!". Часовые, из простых милиционеров,упрашивали их удалиться; но неистовые крики усиливались: "Подайте сюда изменников, которые не хотят мира! В клочки их! Давайте сюда подлеца Пейма!". Их прогнали с лестницы; сделали несколько выстрелов в воздух, чтоб испугать их. "Заряды холостые!" - кричали женщины, бросая в часовых камнями. Тогда часовые стали стрелять не в шутку; в то же время прибыл эскадрон кавалерии и бросился на толпу с обнаженными саблями: с минуту женщины держались еще; они пятились во все стороны от кавалеристов, продолжая их ругать и наносить им удары. Наконец, надо было бежать, и после страшной сумятицы, продолжавшейся несколько минут, около Вестминстера осталось только семь или восемь раненых женщин и две убитых. Одна из них была хорошо известна народу: она с детства распевала по улицам Лондона старинные народные баллады[654].

Победа была полная, но стоила слишком дорого; нужно было прибегнуть к обману и насилию - средствам, которые вызывают ропот на самый успех, особенно же, когда реформа делается во имя законов или с целью восстановить их. Уже сделалось самою обыкновенною поговоркою, что парламент, в свою очередь, делает то же самое, в чем упрекали короля. Верхняя палата возмутилась: кровь народа была пролита; междоусобная вражда начинала брать верх над всяким другим чувством. Нижняя палата узнала, что некоторое число членов парламента хочет оставить Лондон, под предводительством важнейших лордов, бежать в лагерь Эссекса, объявить там, посредством прокламаций, что они оставили парламент, который находится в руках черни, и готовы вступить в переговоры с Оксфордом. Намерение это не состоялось оттого, что честный Эссекс твердо и решительно отказался ему содействовать. Для партии было очень утешительно узнать, что его генерал так непоколебимо ей верен[655]. Но лорды Портленд, Ловлэс, Конуэе, Клер, Бедфорд, Голланд, несмотря на это, оставили Лондон и бежали к королю; граф Нортумберлэнд удалился в свой замок Петворт[656] - все имена знаменитые, которые, не составляя главной опоры парламента, тем не менее служили ему щитом и придавали ему блеск. Увидя себя оставленными, некоторые из вождей граждан едва не струсили; даже Пейма обвиняли в переписке с неприятелем[657]. С другой стороны, самые отчаянные демагоги, самые пылкие сектаторы начинали обнаруживать свои тайные замыслы. Джон Сальмарш, который впоследствии был капелланом в войске Ферфакса, утверждал, что "во что бы ни стало, нужно помешать сближению короля с народом". Пафлет этот был доведен до сведения нижней палаты; но Генри Мартин вызвался защищать его, что однако ж, ему не удалось. Наконец из Шотландии не было равно никаких вестей: неизвестно было даже, доехали ли комиссары; и каждый день боялись вдруг услышать, что король идет на Лондон или что он осаждает Глостер, последнюю крепость, оставшуюся во власти парламента на западе, единственный город, который мешал сообщениям роялистских войск, расположенных на юго-западе и на северо-востоке, препятствуя им действовать сообща на всех пунктах[658].

Страсти смолкли пред опасностями; партии здраво рассудили о своем положении. Ни та, ни другая из них не имела достаточных сил для уничтожения своего противника с тем, чтоб после с выгодой продолжать войну или заключить мир. Не ища спасения в слабости, умеренная партия поняла, что прежде переговоров необходимо одержать победу; фанатики убедились, что мало будет пользы от безумного увлечения и что победа возможна только при одном условии: чтоб они повиновались, а их соперники повелевали. Недоверчивость исчезла, честолюбие замолкло на время. Комитет, в котором заседали некоторые из самых жарких приверженцев войны[659], отправился к Эссексу[660], объявил ему о мерах, принятых для укомплектования его армии и доставки ей всего нужного, спрашивал, в чем он еще нуждается; наконец, поручил ему судьбу отечества и торжественно выразил ему совершенную доверенность парламента. С своей стороны, граф и его друзья принялись за военные действия с такою живостью, как будто никогда и не имели иного желания. Голлиз[661], который выпросил себе паспорт на отъезд с своим семейством из Англии, возвратил его и остался. Повсюду люди, которых еще недавно обвиняли в малодушии или измене, подавали первый пример приготовлении к воине, усилии, пожертвовании; а их заносчивые противники смирно и покорно помогали им с усердием, но без шума. Они даже без сопротивления согласились на исключение из парламента Генри Мартина и на заключение его в Тауэр за его последнюю выходку против короля[662] - так твердо решились они жертвовать всем этому минутному согласию, единственному средству спасения. Такое благоразумное поведение не замедлило принести свои плоды. Уоллер и Манчестер, каждый особо, формировали резервы; между тем набор людей, денег, приготовление запасов всякого рода для армии Эссекса, которая одна была в состоянии скоро выйти в поле - все это шло с неслыханной быстротой; четыре полка лондонской милиции вызвались служить в армии Эссекса, и 24 августа, после торжественного смотра в Гоунсло-Гите, сделанного в присутствии большей, части членов обеих палат, граф повел четырнадцать тысяч человек усиленными переходами на выручку Глостера, уже две недели находившегося в осаде, которой так боялись[663].

После своей победы Карл не без сожаления отказался от намерения предпринять что-нибудь более решительное против самого Лондона. У него уже был составлен план и, казалось, обещал успех: король должен был двинуться с запада на восток, а лорд Ньюкэстл, одержавший также победы в графстве Йорк, идти в то же время с севера на юг. Таким образом обе большие королевские армии соединились бы под стенами столицы. По взятии Бристоля Карл тотчас же послал к лорду Ньюкэстлю одного из самых преданных слуг своих, сэра Филиппа Уорвика, чтоб сообщить ему об этом плане и приказать двинуться в поход. Но вельможами королевской партии нельзя было командовать, как простыми генералами: они получали от короля свои назначения, но не от него получали свою силу. Готовые поддерживать его дело там, где они уже пользовались влиянием, они вовсе не хотели менять место и таким образом терять и независимость свою, и средства к успеху. Ньюкэстль, гордый, великолепный, любивший пышность и досуг, боявшийся трудов и скучных противоречий, окруженный сам маленьким двором, которому блестящий ум его и образ жизни привлекали охотников до веселого общества, не хотел затеряться в Оксфорде среди придворных, ни в армии короля подчиниться какому-нибудь грубому чужеземцу, вроде принца Роберта. Выслушав хладнокровно предложение, привезенное Уорвиком, он сказал: "Мне приходит в голову ирландский бунтовщик Тайрон, взятый в плен вице-королем Монтжойем и привезенный к королеве Елизавете. В апартаментах Уайт-Галля, увидев вице-короля едва заметным и наравне с другими дожидавшимися выхода королевы, он сказал, обратившись к одному из своих соотечественников: "как мне стыдно, что я отдался в плен человеку, которого почитал сильным, тогда как теперь он совершенно затерянный в толпе человек!". Что до меня, то я не могу оставить Йорка до тех пор, пока не будет взят Гулль[664]". Уорвик передал этот ответ королю, который не посмел выразить своего неудовольствия. Некоторые лица все еще советовали ему идти на Лондон; мнение этого держалась сама королева; но король был не охотник до отчаянных предприятий, не столько потому, что боялся опасности, сколько из страха уронить собственное достоинство. Уже с год назад, после битвы при Эджигилле и Брентфорде, гордость его пострадала, когда он был вынужден отступить из-под самых стен Лондона. Многие офицеры полагали, что нужно осадить Глостер: одни без всяких корыстных видов, другие в надежде на богатую добычу; полковник Уильям Легг хвалился даже, что находится в тайных сношениях с губернатором Эдвардом Массей[665]. Наконец, король решился, и 10 августа его армия, которой он лично командовал, заняла возвышенности, господствовавшие над городом, защищаемым только полуторатысячным гарнизоном и обывателями.

Тотчас по прибытии король потребовал, чтоб город сдался, и дал жителям два часа времени на размышление. До истечения срока два депутата от города Глостера, подполковник Падсей и один гражданин, явились в королевский лагерь, оба исхудалые, бледные, с обстриженными волосами, в черных одеждах, и сказали: "Мы пришли к его величеству с ответом от благочестивого города Глостера". Когда их ввели к королю, они прочли послание следующего .содержания: "Мы, обыватели, магистрат, офицеры и солдаты Глостера отвечаем всепокорнейше на всемилостивейшее послание его величества: в силу нашей присяги, мы охраняем выше перечисленный город к услугам его величества и его потомства; считаем себя обязанными повиноваться указам его величества в той мере, как они переданы нам обеими палатами парламента, и, следовательно, с Божией помощью, будем защищать выше нареченный город по мере сил своих". Это краткое послание, прочтенное твердым голосом, сухо и явственно, странный вид депутатов, неподвижно ждавших ответа короля - все это возбудило в присутствовавших удивление, насмешки и гнев, который готов был уже разразиться; но Карл, храня такую же важность, как его противники, дал знак молчания и отпустил депутатов, сказав им только: "Если вы ожидаете помощи, то ошибаетесь в расчете. Уоллер уничтожен, а Эссекс не может прийти". Едва депутаты воротились в город, как обыватели разом подожгли все предместья и таким образом им ничего не осталось охранять вне стен города[666].

В продолжение двадцати шести дней (от 10 авг. до 5 сент.), они с неусыпной деятельностью сопротивлялись всем усилиям осаждавших. Исключая ста пятидесяти человек, составлявших резервы, весь гарнизон был постоянно на ногах: во всех работах, во всех опасностях граждане присоединялись к солдатам, жены помогали мужьям, дети матерям. Массей делал частые вылазки, и лишь трое воспользовались ими, чтоб дезертировать[667]. Наскучив долгим ожиданием, не приносившим ни славы, ни покоя, королевская армия, в отмщение за это, вольничала и грабила в окрестностях; сами офицеры часто заставляли своих солдат хватать какого-нибудь богатого фермера, какого-нибудь мирного землевладельца, как злоумышленника", и отпускали их на волю за богатые выкупы[668]. С каждым днем слабела дисциплина в королевском лагере и усиливалась всеобщая ненависть обывателей к армии. Можно было бы решиться на приступ, но никто не смел предложить его, помня, как дорого обошлось дело под Бристолем. Король ждал успеха только от истощения сил, в которое, рано или поздно, город должен был впасть вследствие осады, как вдруг, к крайнему изумлению, он узнал о приближении Эссекса. Принц Роберт, отделившись от армии с отрядом кавалерии, тщетно старался остановить его; граф шел вперед, не сворачивая с дороги и гоня перед собою неприятеля.

Уже он находился в нескольких милях от лагеря; уже кавалеристы короля отступили до самых аванпостов своей инфантерии; в надежде задержать графа хоть на день. Карл отправил к нему гонца с мирными предложениями. Эссекс отвечал: "Парламент не дал мне полномочия на ведение переговоров, но приказал освободить Глостер; это я сделаю, или умру под его стенами ". - Не нужно предложений! Не нужно предложений!" - кричали солдаты, узнав, что неприятель прислал трубача. Эссекс продолжал путь, и на другой день (5 сентября), когда ряды его войска строились на холмах Пресбёри, в двух лье от Глостера, пламя, обнявшее королевский лагерь, возвестило ему, что осада Глостера снята[669].

Эссекс немедленно вступил в город[670], снабдил его продовольствием, осыпал похвалами губернатора, его солдат и граждан, постоянство которых спасло парламент и дало ему возможность спасти их самих. В свою очередь Эссекс, в церкви, под окнами своей квартиры, на улицах, слышал восторженные выражения народной признательности. Через два дня (10 сент.) он двинулся обратно в Лондон: поручение свое он кончил и торопился привести на защиту палат единственную армию, которая оставалась у них.

По всему казалось, что отступление свое Эссекс должен был совершить так же счастливо, как и поход. Несколько дней сряду держал он втайне маршрут свой, овладел Чиренчестером и его богатыми магазинами; кавалерия его, в нескольких схватках, блистательно отразила нападения принца Роберта, который с своей кавалерией наводил всеобщий ужас: но, приближаясь к Ньюбери, 19 сентября, Эссекс узнал, что неприятель опередил его, занял город и окрестные возвышенности, что дорога в Лондон отрезана и что силою можно пробиться в столицу. Король командовал лично; положение его было выгодное: гарнизон Оксфорда и Уаллигфорда мог по-дать ему помощь в случае надобности. Жители, не расположенные к парламенту, прятали съестные припасы. Во что бы ни стало надобно было дать генеральное сражение, чтоб пробиться в столицу и не умереть с голоду.

Эссекс не стал долго думать. На рассвете следующего дня (20 сент.) он явился лично в авангарде, атаковал главную возвышенность и очистил ее от полков, ее занимавших. В битве участвовали, один за другим, все корпуса, дрались до вечера во всех позициях, которые защищались так упорно, что обе партии, по окончании дела, сочли для себя главным,, в реляциях начальству, воздать похвалу своим неприятелям. Этим делом роялисты надеялись поправить следствия поражения, прервавшего ряд их успехов, а приверженцы парламента были одушевлены желанием не потерять, будучи так близко к цели, плодов торжества, положившего конец стольким поражениям. В особенности лондонская милиция оказала чудеса храбрости. Два раза, прорвав парламентскую кавалерию, бросался на нее принц Роберт, но не мог поколебать ее рядов, дружно встречавших его пиками. Генералы Эссекс, Скиппон, Стэпльтон, Меррик подвергались опасностям, как простые солдаты; с другой стороны, прислуга, работники, денщики, бывшие при армии, прибежали на поле битвы и дрались подобно храбрым офицерам. Наступила ночь; каждый удержался на своей позиции. Эссекс значительно подвинулся вперед; но роялисты все еще заграждали ему дорогу, и он ожидал, что на другое утро ему придется дать новое сражение; однако, к величайшему удивлению, на самом рассвете он увидел, что неприятель отступает и дорога открыта. Эссекс не замедлил воспользоваться этим обстоятельством и продолжал движение на Лондон; он шел без всяких препятствий, если не считать незначительных нападений со стороны кавалерии принца Роберта, и спустя два дня после битвы ночевал с своим войском в Ридинге, вне всякой опасности[671].

Этот жестокий удар испугал роялистов, храбрых не менее своих противников, но менее их настойчивых и так же быстро предававшихся отчаянию, как и надежде. Впрочем, потери их были действительно велики и тем сильнее действовали на воображение, что состояли в людях, приближенных к королю.

Более, двадцати лучших офицеров, и в числе их были люди знаменитые заслугами и саном: лорд Зундерланд, двадцатитрехлетний юноша, который только что женился и уже успел приобрести громким выражением своих мнений уважение всех благоразумных людей, всех добрых протестантов своей партии[672]; лорд Каэрнарвон, отличный офицер, которого король любил за строгость дисциплины, солдаты - за справедливость: он так свято держал данное слово, что ни за что ни хотел остаться в западной армии после того, как главнокомандующий ее, принц Мориц, нарушил условия договора, заключенного с городами Веймутом и Дорчестером[673]; наконец лорд Фоклэнд - честь и слава роялистов, оставшийся патриотом, хотя его и осудили в Лондоне, не утративший народного уважения, хотя и был министром в Оксфорде[674]. Ничто не требовало его присутствия на поле битвы, и не раз друзья упрекали его в ненужной отваге, "Моя должность, - отвечал он, улыбаясь, - не может отнять тех преимуществ, которые дают мне лета мои, а военный министр должен быть посвящен в тайны величайших опасностей". Несколько месяцев сряду он отыскивает эти опасности со страстным увлечением; страдания народа - еще худшее зло, которое он предвидел в будущем, разрушенные надежды, неловкое положение среди партии, которой торжества и неудачи он равно боялся - все это сильно его тревожило; веселость его пропала; воображение, от природы блестящее и живое, стало рисовать ему лишь мрачные картины, останавливаться лишь на одном предмете. Прежде он любил изысканность, щегольство; теперь перестал заниматься своей одеждой, своей наружностью; ему опротивели дружеские беседы и все занятия; часто, сидя в кругу друзей, опустив голову, он прерывал долгое молчание, жалобно повторяя: "Мир! Мир!" и оживлялся только тогда, когда представлялась надежда на переговоры. Утром, перед битвою, приближенные его удивились, найдя, что он повеселел: он так тщательно занялся своим туалетом, как давно этого не делал. "Если я буду убит сегодня, - сказал он, - то не хочу, чтоб мое тело нашли в грязном белье". Его уговаривали остаться: лицо его снова омрачилось печалью. Нет, - сказал он, -давно уж все это терзает мое сердце; к ночи надеюсь его армии и узнать его собственные желания[675]. Парламент был спасен; этого мало: он мог надеяться, что впредь уж не подвергнется таким опасностям; равным успехом увенчались его дипломатические переговоры и его военные действия. В то самое время, как Эссекс заставил своих противников снять осаду Глостера, Вен заключил в Эдинбурге тесный союз с Шотландией. С общего согласия государственных чинов и собора шотландской церкви, в одно заседание (17 авг. 1643)[676] положено заключить политический и религиозный договор, под именем торжественной лиги и ковенанта: Англия и Шотландия обязались соединить свои силы, чтоб отстаивать общее дело. На другой же день шотландские комиссары отправились в Лондон. Обе палаты, посоветовавшись с собранием богословов, с своей стороны, подтвердили договор во всей его силе (18 сент.)[677]; а спустя неделю (25 сент. 1643), в церкви св.Маргариты в Вестминстере, все члены парламента, стоя с обнаженными головами и подняв руки к небу, клятвенно подтвердили принятие этого договора. Эта присяга была сперва произнесена устно, потом подтверждена рукоприкладством[678]. Лондон с восторгом принял известие о ковенанте, который обещал реформу церкви и, сверх того, подкрепление, состоящее из двадцати одной тысячи шотландцев. Этот договор рассеял страх пресвитериан и осуществил их надежды. На другой день (26 сент. 1643) Эссекс вступил в Лондон; вся нижняя палата, под предводительством своего президента, отправилась в Эссекс-Гоуз, встречать его. Явились лорд-мэр и альдермены, в пурпуровых платьях, чтобы выразить благодарность "спасителю и покровителю их жизни и имущества, их жен и детей"[679]. Публично были выставлены знамена, отбитые у королевской армии в деле под Ньюбери; из них особенно бросалось в глаза знамя, на котором был изображен наружный фасад палаты депутатов, над которым виднелись две головы преступников; на фасаде красовалась надпись: Ut extra, sic intra[680].

Народ толпился вокруг этих трофеев; милиционеры, участвовавшие в деле при Ньюбери, рассказывали все его подробности; в домашних беседах, в проповедях, на уличных сходках - повсюду восторженно произносилось имя Эссекса, или набожно было благословляемо. Граф и друзья его решились воспользоваться этим торжеством. Эссекс явился в верхнюю палату, подал прошение об отставке и позволении удалиться из Англии[681]. Нет более настоятельной опасности, которая требовала бы его присутствия, говорил он; в звании главнокомандующего он испытал слишком много неприятностей, которые, наверное, скоро повторятся, ибо сэр Уилльям Уоллер остается к должности, независимой от главнокомандующего, на которого сваливается вся ответственность, тогда как другому предоставляется право не слушаться его; давно уже мучит его это положение, которого он не может более выносить. Выслушав это объяснение, верхняя палата пришла в изумление, или притворилась, что изумлена, и положила потребовать совещания с нижней палатой; но в эту самую минуту доставлено было от нижней палаты послание, вследствие которого совещание делалось бесполезным. Узнав, в чем дело, она спешила известить лордов, что Уоллер отказывается от своей должности, соглашается получать впредь инструкции от главнокомандующего, а не от самого парламента, и настоятельно просить, чтоб составлен был комитет, который бы решил это неприятное дело к удовольствию графа. Комитет был тотчас составлен, и дело покончено в одно заседание[682]. Уоллер и его друзья покорились без ропота; Эссекс и его партия торжествовали, не хвастаясь победой. Казалось, враждебные партии примирились окончательно. Но в эту самую минуту они вступали в новую борьбу.

КНИГА ПЯТАЯ

Состояние партий и происхождение индепендентов. - Расположение оксфордского двора. - Король заключает перемирие с ирландцами. -Оксфордский парламент. - Смерть Пейма. - Поход 1644 года. - Сражение при Марстон-Муре. - Неудачи Эссекса в графстве Корнваллийском. - Несогласия возникают между вождями пресвитериян и Кромвелем. - Начинаются переговоры. - Билль о добровольном отречении от должностей. - Суд и казнь Лода. - Переговоры в Уксбридже. - Преобразование парламентского войска. - Ферфакс назначен генералом. - Эссекс подает в отставку.

1645―1645

Радость пресвитериан достигла высшей степени: парламент был спасен их вождем; враги их молчали; шотландское войско, готовое прибыть, обещало крепкую опору их делу; отныне они надеялись одни располагать всеми преобразованиями, так же, как и войной, и по своему желанию продолжать или прекращать то и другое.

Припадок религиозной ревности и тирании вскоре обнаружил их владычество в палатах и вне их, в Лондоне и в комитетах. Собранию богословов предписано было приготовить план церковного управления (12 окт. 1643)[683]; в этот совет призвали четырех шотландских богословов, чтоб содействовать важному намерению партии - установить единство в богослужении у обоих народов[684]. Комитеты, которым поручено было в каждой области рассматривать поведение и учение священнослужителей, удвоили деятельность и строгость; более двух тысяч священников было отрешено от должностей[685]; многих преследовали, как анабаптистов, броунистов, индепендентов и т.д., их ввергали в темницу те же самые люди, которые недавно еще проклинали в ней, вместе с ними, своих преследователей. Кто отказывался подписать ковенант, лишался права заседать в общественном совете и даже участвовать в выборе его членов[686]. С самого начала войны парламент приказал закрыть все театры, не налагая на них, однако, церковного проклятия, на том основании, что времена всеобщих бедствий должны быть посвящаемы покаянию и молитве, а не удовольствиям (2 сент. 1642)[687]. Такое же запрещение распространено было на все увеселения, на все обычные народные игры, воскресные и праздничные, как бы ни были они древни или невинны; повсюду были срублены майские деревья[688], которые испокон века сажались в знак радости при возвращении весны; запрещено было также воздвигать новые; и если дети забывали эти законы, то родители их наказывались денежною пенею за всякий порыв их веселости[689]. Архиепископ Лод,,уже три года забытый в темнице, Вдруг был вызван в верхнюю палату к ответу на обвинение нижней палаты (13 ноябр. 1643)[690]. Фанатизм считает ненависть и мщение в числе обязанностей.

Подобное же рвение вспыхнуло и к войне. Гордясь своим участием в последних победах, лондонские превитериане уже не говорили более о мире; многие богатые граждане на свои счет одевали и вооружали солдат и даже вызывались служить сами. Одни из них, Роланд Уильсон, имевший в виду получить от своего отца в наследство огромные коммерческие дела и 2000 ф. стерл. ежегодного дохода в поземельных фондах, присоединился к армии Эссекса во главе полка, вооруженного на его собственное иждивение[691]. Даже некоторые из вождей, до сего времени склонные к переговорам - Голлиз, Глинн, Мейнард речами своими одушевляли муниципальный совет к самым отчаянным усилиям[692]. Никогда еще пресвитерианская партия не обнаруживала такой энергии и не имела в своих руках такой прочной власти.

И, несмотря на все это, она приближалась к своему падению. Взявшись с самого начала за двойную реформу, церковную и гражданскую, она вела эти реформы не на одних и тех же основаниях, не по одному и тому же плану. В делах религиозных вера ее была горяча, учение просто, твердо, система скреплена строгими выводами. Система пресвитерианская - то есть управление церкви посредством священнослужителей равных между собою и решающих дела с общего согласия - по мнению этой партии, не была учреждением человеческим, которое бы, по времени и обстоятельствам, можно было изменять как вздумается; напротив, она была в ее глазах единственной законной системою, установлением божественных законов самого Христа. Партия хотела, чтоб эта система торжествовала вполне, во что бы то ни стало, почитая ее переворотом святым и решительно необходимым. Совсем не то было в политике: несмотря на грубость действий и речей, идеи партии были шатки, виды умеренны, в ней не преобладало ни одного систематического убеждения, ни одной страсти истинно революционной; она любила монархию, сражаясь против короля, уважала права короны, стараясь поработить корону; верила только нижней палате и в то же время не питала к лордам ни ненависти, ни презрения; наконец, она подчинялась древним привычкам столько же, сколько и новым потребностям; не отдавала себе точного отчета ни в основных началах, ни в последствиях своего поведения; уверена была, что действует единственно в видах законной реформы, и не желала ничего более, кроме такой реформы.

Таким образом пресвитерианская партия, находясь постоянно в различном расположении, то властолюбивая, то нерешительная, то фанатическая, то умеренная, не имела даже вождей, которые бы вышли из собственных ее рядов и всегда были одушевлены одинаковыми с нею чувствами. Она шла вслед за политическими преобразователями, первыми толкователями и истинными представителями народного движения. Союз с ними был для нее союз естественный и необходимый - естественный потому, что и те и другая хотели преобразовать правление, но не уничтожить его; необходимый, потому, что они обладали властью и сохраняли ее по преимуществам своего звания, богатства и просвещения; этих преимуществ даже самые горячие пресвитериане не хотели оспаривать. Но, принимая, а в крайнем случае даже покупая, посредством важных уступок, помощь сектаторов, большинство политических реформаторов не разделяло ни их мнений, ни видов относительно церкви; они желали умеренного епископата, ограничивающегося законной администрацией духовных дел; они служили системе пресвитериан против воли, стараясь втайне замедлить ее успехи. Таким образом энергия партии в религиозной революции была уничтожаема вождями, от которых, однако ж, она не могла и не хотела отстать; их единомыслие было вполне искренно только в деле политического преобразования, т.е. в том деле, в котором начальники и партия не были одушевлены какими-нибудь непримиримыми страстями, не стремились проводить абсолютных убеждений.

К концу 1643 года политическое преобразование, по крайне мере законное, было окончено; злоупотребления не существовали более; все законы, признанные необходимыми, были составлены; все государственные учреждения, по крайнему разумению, изменены; все было улажено в деле, которого равно желали защитники древних прав и сектаторы пресвитерианские и которое они могли исполнить общими силами. Но религиозная революция только что начиналась, а политическое преобразование, еще шаткое и не-упроченное, угрожало превратиться в революцию. Приближалась минута, когда неизбежно должны были обнаружиться внутренние недуги партии, до сих пор господствовавшей: несвязность ее состава, принципов, планов. Она вынуждена была ежедневно менять направление, делать противоречащие усилия. Чего она домогалась в церкви, то отвергала в государстве; она принуждена была беспрерывно изменять свое положение и брать выражения, попеременно обращать то убеждения и страсти демократические против епископов, то правила и влияния монархические и аристократические против возникающих республиканцев. Странное зрелище представляли эти люди, разрушавшие одной рукой и поддерживавшие другой, то проповедывавшие нововведения, то проклинавшие нововводителей; попеременно то дерзкие, то робкие; возмутители и в то же время деспоты; преследовавшие приверженцев епископата во имя прав свободы, а индепендентов во имя прав власти; присвоивавшие себе, наконец, привилегию на возмущение и тиранию - и ежедневно громившие в своих речах и то и другое.

В то же время многие из вождей покидали партию, отрекались от нее или выдавали ее. Некоторые из них, как Рудьерд, заботившиеся всего более о своей репутации и добродетели, удалились со сцены, или появлялись только издали и то больше для того, чтоб излагать свои возражения, а не для того, чтоб действовать. Другие же, менее честные, как, например, Сент Джон, или более настойчивые и смелые, как Пейм, или занятые преимущественно своей личной безопасностью, старались сблизиться с новою партией, или, по крайней мере, щадили ее, предчувствуя скорое ее возвышение. Многие, уже разочарованные и нравственно испорченные, отказались от всяких патриотических надежд, заботились только о собственном благосостоянии и, составив в комитетах, учрежденных для управления делами коалицию, разделяли между собою должности, конфискованные имущества и товары. Между знатным дворянством, до сих пор принимавшим участие в деле народном, многие, как уже было сказано, покинули это дело и пошли вымаливать мир в Оксфорде; другие решительно отказались от дел общественных, удалились в свои поместья и, чтоб защититься, с одной стороны, от разграбления, с другой - от секвестра, делали сделки то со двором, то с парламентом. 22 сентября только десять лордов заседало в верхней палате; 5 октября их было только пять[693]. Поименная перекличка, установленная при открытии каждого заседания, и боязнь, что их отсутствие чрез это будут законным образом заявлено, снова привлекли некоторых из них в Вестминстер[694]; но высшая аристократия, становившаяся с каждым днем более подозрительной или более чуждою народу, не менее того становилась тягостной и для пресвитериан, вместо того, чтоб служить им опорой: религиозный их фанатизм удалял от них искусных защитников народной свободы, а политическая их умеренность мешала им отстранить от себя ненадежных и недобросовестных союзников.

Как бы то ни было, партия господствовала уже три года; исполнились ли ее намерения в церкви и государстве, или нет, во всяком случае все дела, в течение этих трех лет, производились при ее содействии и с ее согласия. Уже по одному этому она была для многих неприятна; ей приписывали все перенесенные бедствия, все разрушившиеся надежды; находили, что она притесняет народ не менее епископов, что она действует так же самовластно, как король; с горечью выставляли ее противоречия и слабости; наконец, даже люди, не имевшие революционных намерений или корыстолюбивых видов, по одному ходу событий и общему настроению умов чувствовали тайную необходимость в новых принципах, в новых властелинах.

И то и другое было уже готово; выжидали только случая, чтоб завладеть правлением. Еще задолго до этого смутного времени: когда пресвитериане только что задумывали подчинить народную церковь республиканскому устройству, сохранить в ней под этой формой единство власти и веры и таким образом отнять у епископата наследство папства - индепенденты, броунисты, анабаптисты уже во всеуслышание предлагали вопрос: должна ли существовать национальная церковь и на каком основании церковная власть - какая бы она ни была, папская, епископская или пресвитерианская - присваивает себе право подводить христианскую совесть под иго ложного единства? Всякое собрание верующих, живущих в одном месте или по соседству, говорили они, и соединявшихся добровольно в силу своей общей веры для общего богослужения - есть истинная церковь, над которой никакая другая церковь не в праве властвовать, и эта церковь имеет право сама избирать своих священнослужителей, устанавливать правила своего богослужения и наконец управляться собственными своими законами.

Сначала на этих неизвестных сектаторов, провозглашавших таким образом принцип свободы совести, среди заблуждений слепого фанатизма, смотрели как на преступников и безумцев. Они сами, по-видимому, поддерживали принцип, не понимая его, и поддерживали не столько по убеждению, сколько по необходимости. Приверженцы епископальной церкви и пресвитериане, проповедники и должностные лица осуждали его в равной степени; все спорили почти исключительно об одном вопросе; каким образом и кем должна быть управляема церковь Христова. Полагали, что нет другого выбора, как только между неограниченною властью папы, аристократией епископов и демократией пресвитерианского духовенства, и вовсе не думали разбирать, законны ли в основаниях своих такие управления, какова бы ни были и форма, и название.

Сильное движение заметно было во всех отношениях, даже и между теми, которых, по-видимому, не касалась реформа. Каждый день приводил с собой новые опыты, от которых ни одна система не могла уклониться, новые споры, которые тщетно старались подавить господствующие партии. Призываемые каждый день к рассмотрению дел человеческих с новых сторон, к обсуждению мнений, к опровержению притязаний, дотоле неизвестных, умы развязывались, приобретали более широкий взгляд на человека и общество, освобождались от всех предрассудков и смело сбрасывали с себя всякие узы. В то же время на деле господствовала почти абсолютная свобода веры и богослужения; никакая судебная или запретительная власть еще не заменила епископата, а парламент, занятый борьбой со своими врагами, мало заботился о религиозных заблуждениях своих приверженцев. Пресвитериане добивались иногда от парламента грозных выходок против новых сектаторов; иногда робость и ненависть политических реформаторов совпадали с такими же чувствами их набожных союзников, и тогда они, с общего согласия, принимали строгие принудительные меры против своих противников. Одним постановлением, в предварительных статьях которого сказано было, что оно имеет целью "остановить клевету и дерзости, обращаемые с некоторого времени против религии и правительства", уничтожена была свобода книгопечатания, до сих пор терпимая, и всякие сочинения подчинены предварительной цензуре (11 июня 1643)[695]. Но власть не может остановить тех, кто опережает ее в движении, которым она сама увлечена. Спустя несколько недель вся тягость этих запрещений пала на одних роялистов и приверженцев епископальной церкви; новые секты обходили их или явно презирали и с каждым днем становились многочисленнее, разнообразнее, жарче; со всех сторон вырастали индепенденты, броунисты, анабаптисты, антипедобаптисты, квакеры, антиномиты, люди пятой монархии. Даже в собственной своей среде пресвитерианская партия нашла себе врагов, подготовленных революцией: энтузиастов, философов, , вольнодумцев.

С этого времени все вопросы приняли другой оборот, брожение общества изменило характер. Значительные и уважительные факты до сих пор направляли и сдерживали мысли политических и даже религиозных реформаторов: для одних законодательство старой Англии, по крайней мере в том виде, как они его понимали, для других устройство церкви, каким уже пользовались Шотландия, Голландия, Женева, служили образцом и в то же время обуздывающей силой. Как ни смелы были их предприятия, но ни те ни другие не увлекались бесцельными желаниями, неограниченными требованиями; они не имели в виду всеобщих нововведений; их надежды не основывались на одних предложениях; и если они ошибались в своих расчетах, то могли по крайней мере указать цель своих действий. Напротив, соперники их не руководились в своих действиях никакими определенными целями: никакой исторический или юридический факт не удерживал их мысли в известных пределах; уверенные в силе этой мысли, гордясь ее возвышенностью, святостью или смелостью, они присваивали ей право обо всем судить, все решать, и, руководясь только собственным умом, философы искали истины, энтузиасты - Бога, вольнодумцы - успеха во что бы ни стало. Учреждения, законы, обычаи, события - словом, все должно было подчиниться разуму или воле человека; все сделалось материалом для новых соображений, для разумного созидания, и в этой смелой работе казалось законным все, что можно было основать на принципе, экстазе, или необходимости. Пресвитериане отвергли в церкви королевскую власть и аристократию: зачем же сохранять их в государстве? Политические реформаторы намекнули, что если король или лорды будут настоятельно отказывать в своем согласии, то воля нижней палаты все-таки должна быть принята за закон: почему же не сказать этого прямо? Зачем обращаться к верховной власти народа (sovereignty of the people) только в отчаянных случаях и единственно для того, чтоб придавать законность сопротивлению, тогда как на этой власти должно всегда основываться правительство и от нее предварительно получать свою законность? Свергнув иго римского и епископального духовенства, хотят подчиниться игу духовенства пресвитерианского: на что духовенство? По какому праву служители Бога составляют корпорацию постоянную, богатую, независимую и властную требовать от правительства, чтоб оно поддерживало ее? У них надобно отнять всякую судебную власть, даже право отлучения от церкви, и предоставить им только средства убеждения, проповеди, обучение детей, молитвы; тогда тотчас же прекратятся все злоупотребления духовной власти и само собою уничтожится затруднение соглашать ее с гражданскою властью. В самих верующих, а не в священниках, заключается законная власть в делах веры. Право избирать и поставлять священников принадлежит исключительно верующим, а сами священники и не вправе поставлять себя взаимно и, таким образом, как бы навязывать себя верующим. Наконец, каждый верующий не есть ли уже сам по себе священник для самого себя, для своего семейства, для всех христиан, которые, будучи увлечены его речью, признают его вдохновенным свыше и захотят присоединиться к его молитвам? Кто дерзнет оспаривать у Бога власть наделять своими дарами кого и как Ему угодно? Для проповеди, как и для битвы, один Господь назначает и посвящает своих избранников, а когда Он их избрал, то и поручает им свое дело и только им одним заповедует средства, через которые оно должно достигнуть успеха. Вольнодумцам нравились такие речи; им только хотелось довести революцию до крайних пределов; не разбирая средств, они немного обращали внимания и на побуждения.

Так образовалась партия индепендентов, гораздо менее многочисленная и менее пользовавшаяся доверием народа, чем партия пресвитериан, но уже приобретшая ту влиятельность, которая дается убеждениями систематическими, полными, всегда готовым дать отчет в своих основаниях и отвечать за все последствия. Англия тогда находилась в одном из тех кризисов, славных и опасных, когда человек, забывая о своих слабостях и помня только о своем значении, воодушевляется тем высоким честолюбием, которое заставляет его подчиняться только чистой истине, той безумной гордостью, которая присваивает собственному мнению человека все права истины. Ни политики, ни сектаторы, ни пресвитериане, ни индепенденты, ни одна партия не смела считать себя свободною от обязанности доказать свое право. Но пресвитериане не выдержали этого испытания, ибо их мудрость основывалась на авторитете фактов и законов, а не на принципах, и они не знали, как одним разумом опровергнуть доводы своих соперников. Только индепенденты исповедовали учение простое, строгое на вид, которое освящало все их действия, удовлетворяло всем потребностям их положения; это учение избавляло твердый ум от противоречий, набожное сердце - от притворства. Они первые начали производить некоторые из тех сильных выражений, которые, в каком бы смысле их ни принимали, возбуждают, именем благороднейших надежд, самые энергические страсти человечества: равенство прав, справедливое распределение общественных благ, уничтожение всех злоупотреблений. У них не было разногласия между религиозной и политической системой, не было тайной борьбы между вождями и ратниками, не было исключительных постановлений и строгих разграничений, которые бы затрудняли доступ в их партию; подобно секте, которой имя они приняли, они признавали за основное правило свободу совести, а необъятность преобразований, ими замышляемых, и беспредельная неизвестность их намерений дозволяли самым разнородным личностям становиться под их знамена. К ним присоединялись юристы, в надежде отнять у своих соперников, духовных, всю судебную власть и все господство; народные публицисты ожидали от них нового законодательства, ясного, простого, которое бы лишило юрисконсультов их огромных доходов и силы. Гаррингтон, присоединяясь к этой партии, мог мечтать о республике мудрецов, Сидней - о свободе Спарты и Рима, Аильборн - о восстановлении древних саксонских законов, Гаррисон - о пришествии Христа; даже самый цинизм Генри Мартина и Петра Уэнтворта был в ней терпим из уважения к его смелости. Республиканцы и уравнители, мыслители и мечтатели, фанатики и честолюбцы - все были допускаемы; каждый мот приносить сюда свое негодование, свои теории, свои вдохновения, свои интриги; достаточно было, чтоб все воодушевлены были равною ненавистью к кавалерам и пресвитерианам и стремились с равною горячностью к этому неизвестному будущему, которое обещало удовлетворить стольким желаниям.

Никакие победы Эссекса и его друзей на поле битвы или в Вестминстере, не могли заглушить, ни даже сдержать надолго подобных расколов: они были всем известны как в Оксфорде, так и в Лондоне, и все благоразумные люди, как роялисты, так и члены парламента, уже принимали их во внимание при своих соображениях. О них со всех сторон уведомляли короля и понуждали его воспользоваться этим обстоятельством: придворные и министры, интриганы и просто верные слуги - все представляли ему на этот счет каждый свои собственные сведения, свои предположения, свои средства. Одни хотели, чтоб продолжалась война без остановки, будучи уверены, что соперничествующие партии скорее буду слушаться голоса своей взаимной вражды, нежели общей им опасности; другие требовали, напротив, чтоб, чрез посредничество лордов, укрывающихся в Оксфорде, особенно же графов Голланда и Бедфорда, двор сблизился с Эссексом и его партией, которые в сущности не переставали желать мира; некоторые советовали обратиться с предложениями к известным уже вождям индепендентов, предполагая, что с ними будет легче уладить дело; а лорд Ловлэс, с согласия короля, поддерживал постоянную переписку с сэром Генри Веном, вовсе не подозревая того, что Вен писал к нему тоже с ведома своей партии, чтоб иметь сведения о состоянии двора[696]. Но ни один из этих советов не был принят и приведен в исполнение. Лорды, бежавшие из парламента, были допущены в Оксфорд с величайшим трудом. При первом известии о скором их прибытии там обнаружилось всеобщее против них восстание, тайный совет в торжественном собрании долго рассуждал о том, какой следует им сделать прием, и, несмотря на разумные представления Гайда, только что произведенного в канцлеры казначейства, Карл, соглашаясь принять их, положил в то же время, чтоб прием был им сделан самый холодный[697]. Ни к чему не повело и то, что лорд Голланд, самый изящный и ловкий из придворных, добился, с помощью М. Джермина, прежних милостей у королевы[698]. Тщетно он истощал все свое искусство, чтоб возобновить свою прежнюю фамильярность с королем, то показывая вид, будто шепчет ему на ухо, то увлекая его под каким-нибудь предлогом в амбразуру окна, чтоб иметь случай говорить с ним наедине, или по крайней мере показать, будто он с ним беседует по секрету[699]; тщетно даже он сражался храбро, в качестве волонтера, при Ньюбери и предлагал кровь свою в залог новой верности[699][700]: ничто не могло победить горделивую сухость короля, ни утишить криков придворных; и лорды, искавшие в Оксфорде убежища, видя, что их услуг не принимают, стали помышлять только о том, как бы избавиться от этого неприятного положения. Приверженцев энергического продолжения войны выслушивали хотя милостивее, но также и без последствий; безуспешная осада Глостера повергла Оксфорд в бессильную, но задорную анархию. Все обвиняли друг друга в этом несчастном предприятии; министры жаловались на беспорядки в армии; армия глумилась над упреками министров; принц Роберт, хотя и необязанный, даже в дни сражений, никому повиноваться, кроме самого короля[701], с завистью смотрел на главно командующего; главнокомандующий и все вельможи громко роптали на независимость и грубость принца Роберта.. Король, поддерживавший в лице своих племянников достоинство своего дома, не мог решиться признать против них справедливость подданного и жертвовал этой смешной гордости правами и даже заслугами самых полезных друзей своих. Один только Гайд откровенно восставал против таких ошибок, и ему иногда удавалось отклонить от них короля; но сам Гайд был чужд двору и, не имея другого значения и власти, кроме присвоенных его должностям, сам нуждался в том, чтоб воля короля поддерживала его то против своенравия королевы, то против происков завистливых придворных; он удерживал за собою репутацию дельного советника и умного человека, но не пользовался настоящей силой и не достигал никаких важных результатов[702]. Короче: внутренний раздор в Оксфорде был так же велик, как и в Лондоне, но только гораздо опаснее, ибо в Лондоне он ускорял движение, а в Оксфорде напротив, задерживал его.

Посреди всех этих затруднений и, может быть, в душе своей уже недовольный как своею партией, так и всем народом вообще, Карл узнал о новом союзе Шотландии с парламентом: таким образом еще одно из его королевств готовилось начать с ним войну. Он тотчас же предписал герцогу Гамильтону, снова пользовавшемуся его доверенностью и занимавшему должность его комиссара в Эдинбурге, во что бы то ни стало предупредить это соединение. Предложили, как говорят, шотландцам предоставить им на будущие времена треть придворных должностей, снова присоединить к Шотландии графства Нортумберлэнд, Уестморлэнд и Кемберлэнд, прежде к ней принадлежавшей, назначить Ньюкестль резиденцией короля и, наконец, поселить среди них принца валлийского с двором его[703]. Такие обещания, если только они были сделаны, не могли быть искренни, и шотландский парламент не мог обмануться насчет их: против них говорили свежие факты. Граф Антрим в Ирландии был захвачен шотландскими войсками, расположенными в Ульстере, через несколько часов после его прибытия туда, g при нем нашли доказательства плана, составленного в Йорке Монтрозом и им во время их прибывания при королеве; по этому плану предполагалось перевезти в Шотландию значительный корпус ирландских католиков, возмутить северных горцев и произвести таким образом сильную диверсию в пользу короля. Очевидно, что это предприятие уже готовилось к исполнению, ибо Монтроз присоединился к королю во время осады Глостера, а Антрим ехал из Оксфорда. Итак, король, точно так же, как во время своего последнего путешествия в Шотландию, питал против своих подданных самые гибельные замыслы в то самое время, когда им делались от его имени великолепнейшие предложения. Эдинбургский парламент поспешил заключить союз с Вестминстерским и уведомил его обо всех этих обстоятельствах[704].

Он сделал и сообщил вестминстерскому парламенту в то же время гораздо важнейшее открытие: по бумагам Антрима видно было, что король находится с ирландскими инсургентами в частых сношениях, что - он неоднократно принимал от них просьбы и предложения, что он даже готов был заключить с ними перемирие и надеялся через это приобрести большие выгоды для предстоящего похода[705]. Эти показания не были ложны: давно уже Карл, не переставая проклинать Ирландию, когда он говорил с Англией, щадил эту возмутившуюся страну и даже находился с нею в переговорах[706]. Война, возгоревшаяся вследствие возмущения, безостановочно продолжалась в этой несчастной стране, но не вела ни к чему. От десяти до двенадцати тысяч солдат, которым дурно платили жалованье, которых редко подкрепляли новыми наборами, оказывались слишком бессильными, чтоб покорить Ирландию, хотя их и было достаточно, чтоб не давать ей освободиться. В феврале 1642 года, прежде чем вспыхнула междоусобная война, палаты хотели решиться на усиленную меру: открыть заем для расходов на решительную экспедицию. Земли инсургентов, которые неминуемо должны были по конфискации перейти в коронное владение, уже заранее назначены были для вознаграждения подписчиков государственного долга[707]. Таким образом собраны были большие суммы и отправлены некоторые подкрепления в Дублине но междоусобная война вспыхнула. Озабоченный своими собственными делами, парламент стал заниматься Ирландией только изредка, и то слабо, непоследовательно, только чтоб заглушить жалобы тамошних протестантов, когда они становились уже слишком громкими, в особенности же, чтоб в глазах Англии сделать короля ответственным за их бедствия. Карл тоже не более заботился об интересах ирландцев, не оказывал им значительной помощи и, упрекая парламент в том, что он присвоил себе часть сумм, собранных для ирландцев, сам перехватывал транспорты с продовольствием, назначенным для них, и отбирал у них, даже в Дублине, ружья и порох, в котором они имели крайнюю нужду[708]. Но главнейшие протестанты Ирландии, аристократы по своему положению, были преданы епископальной церкви и королю; в числе офицеров армии было множество таких людей, которых парламент удалил как кавалеров; генералом у них был граф Ормонд, богатый, храбрый, великодушный, любимый народом, выигравший два сражения против мятежников[709] и покрывший короля славою своих успехов. Парламентская партия в Ирландии быстро падала; чиновники, преданные ей, были заменены роялистами. Осенью 1642 года парламент послал двух комиссаров, членов нижней палаты, чтоб снова завладеть некоторою властью[710]; но Ормонд воспретил им вход в государственный совет, а через четыре месяца имел довольно силы, чтоб заставить их возвратиться ни с чем в Англию (в феврале 1643). С этого времени вся власть гражданская и военная перешла в руки короля, который, избавившись от скучного, хотя и бессильного надзора, не колеблясь приступил к исполнению тех намерений, к которым побуждали его затруднительное положение дел и собственные его наклонности. Королева постоянно поддерживала переписку с ирландскими католиками. Эта переписка, без сомнения, была известна королю. Возмущение не представляло уже, как в первые дни, отвратительных неистовств буйной черни. С 14 ноября 1642 года в Килькенни заседал верховный совет, состоявший из двадцати четырех членов, благоразумно и регулярно управляя восстанием; неоднократно уже он обращался к королю с дружелюбными посланиями и умолял его прекратить преследование своих верных подданных, которые всегда готовы ему служить и которых он теснит из желания угодить врагам своим. Карл еще не видел для себя ни особенно большой опасности, ни надобности презирать совершенно мнение своего народа, чтоб вступить открыто в такой союз, но полагал, что может, по крайней мере, показать ирландцам некоторое снисхождение и вызвать в Англию войска, которые от его имени сражались с ними, чтоб употребить их против бунтовщиков более ненавистных и опасных. Ормонду приказано было (11 янв. 1643) в этом духе вступить в переговоры с советом в Кильженни[711], а между тем, в ожидании исхода переговоров, чтоб выставить уважительную причину и показать необходимость этого, распущен был слух о бедственном положении дел протестантов в избавиться от мучений", и он присоединился волонтером к полку лорда Байрона. Только что завязалось дело, как он был ранен пулею в живот, упал с лошади и никем не замеченный, умер жертвою эпохи, слишком грубой для его чистой и нежной добродетели. Тело его было найдено лишь на другое утро. Друзья его, особенно Гайд, навсегда сохранили о нем безутешное воспоминание; придворные без особенного чувства узнали о смерти человека, им чужого; Карл выразил сожаление, насколько того требовало приличие, и перестал чувствовать прежнюю неловкость в совете[712].

Тотчас же по прибытии Эссекса в Ридинг, депутация от обеих палат явилась к нему с выражением благодарности, а также и с тем, чтоб удовлетворить все нужды Ирландии и их защитников, что в сущности было и справедливо. В длинном и патетическом представлении дублинскому совету армия выставила на вид все свои недостатки и свое намерение покинуть службу, которой она не в состоянии долее нести. Доклады, посланные в Оксфорд и Лондон, изъясняли то же самое королю и палатам и выражали те же самые жалобы[713]. Между тем переговоры подвигались вперед; в минуту ареста Антрима они почти уже оканчивались, а около половины сентября, за несколько дней до того, как палаты торжественно приняли в Вестминстере договор, заключенный с Шотландией, Англия узнала, что король подписал с ирландскими мятежниками перемирие на один год[714], что английские войска, сражавшиеся с бунтовщиками, вызваны обратно, и что десять полков скоро высадятся: пять в Честере и пять в Бристоле[715].

Со всех сторон поднялись страшные крики. Ирландцы возбуждали в Англии всеобщее презрение, отвращение и ужас. Даже между роялистами и в стенах Оксфорда обнаружилось явное неудовольствие. Многие офицеры оставили службу лорда Ньюкестля и передались парламенту[716], Лорд Голланд возвратился в Лондон, говоря, что паписты решительно первенствуют в Оксфорде и что совет не дозволяет ему долее там оставаться[717]. Лорды Бедфорд, Клер, Пэджет, сэр Эдуард Деринг и многие другие последовали его примеру, прикрывая тем же предлогом свое непостоянство, или свою трусость[718]. Парламент не показал особенной взыскательности к побудительным причинам их раскаяния. Поведение короля сделалось предметом поругания и сарказмом в народе; припоминали его недавние уверения и горделивый тон его оправданий, когда против него обращены были жалобы на сношения двора с инсургентами; все поздравляли себя, что так верно угадали его тайные происки; оскорблялись, что король мог льстить себя надеждою провести свой народ и рассчитывал на успех такого грубого обмана. Негодование увеличилось, когда узнали, что значительное число ирландских папистов примешалось к возвращающимся войскам, что даже женщины, вооруженные длинными ножами, в диких нарядах, были замечены в рядах их[719]. "Не довольно того, что король оставил без отмщения избиение протестантов в Ирландии: он еще принимает их свирепых убийц в свою службу, против протестантов Англии". Многие, даже люди высшего сословия, чуждые пристрастному увлечению толпы, почувствовали с этого времени и глубокую ненависть к королю - одни, за его двуличность, другие, за его расположение к ненавистным папистам, и часто стало произноситься с оскорбительными упреками его имя, которое до сих пор щадили.

Король скоро узнал об этом ожесточении народа, а равно и о том, что парламент всевозможными мерами старается поддерживать в нем это негодование. Обиженный тем, что подданные осмеливаются судить о его намерениях по его действиям, а не по речам, Карл, в припадке страшного гнева, позвал к себе Гайда. "Слишком много чести, - сказал он ему, - для этих вестминстерских бунтовщиков обращаться с ними, как с частью парламента; пока они будут заседать в этом месте, они не перестанут употреблять во зло своей власти. Акт, которым я обещал не распускать их иначе, как только с их собственного согласия, по закону недействителен, как меня уверяют. В самом деле, не могу же я таким образом уничтожать преимущества короны; я сам хочу ими пользоваться наконец. Изготовить сейчас же прокламацию с объявлением, что палаты распускаются сию же минуту, что им формально запрещается собираться, и никому не дозволяется признавать их или повиноваться им!" Гайд слушал с удивлением и беспокойством, ибо даже мысль о такой мере казалась ему безумною, "Вижу, - сказал он, -что ваше величество зрело обдумали это дело; для меня оно совершенно ново и требует самого серьезного размышления. Скажу только, что я никак не могу понять, каким образом запрещение вашего величества собираться в Вестминстере может кому-либо воспрепятствовать прийти туда. Но нет сомнения, что оно произведет в государстве сильное неудовольствие. Может статься, что акт, о котором ваше величество говорите, действительно не имеет никакой силы; я сам готов так думать; но пока парламент не оставил своего заблуждения, пока восстание его не подавлено: пока он сам не объявил акта ничтожным, до того времени ни один судья, ни один простой гражданин не осмелится поддерживать подобного мнения. Не раз говорили, что такова в сущности мысль вашего величества, что во имя того же самого права вы питаете надежду когда-нибудь точно таким же образом отменить все другие акты этого парламента, уже одна эта молва, хотя мы всегда горячо доказывали ее несправедливость, часто вредила вашей службе. Что же будет, когда все подозрения оправдаются этою, впрочем, бессильною, прокламацией? Умоляю ваше величество принять это в соображение, прежде чем приведете задуманную вами меру в исполнение"[720].

Когда узнали, что Гайд так откровенно говорил с королем, то почти все другие члены совета стали на сторону его мнения. Несмотря на свое упрямство, Карл обнаружил при этом неуверенность и робость; его смущали возражения, и он обыкновенно уступал им, не зная, что отвечать, или желая прекратить эти споры, которых он не любил даже с близкими к нему людьми. Несколько дней провел король в сомнениях, скорее наружных, чем действительных, и наконец оставил свое намерение. Тем не менее казалось необходимым принять какую-нибудь важную меру, хотя бы только с целью поддержать возбужденное состояние роялистской партии и не дать парламенту исключительно занимать нетерпеливую деятельность умов в промежутке военных действий. Так как слово "парламент" имело такое сильное влияние на народ, то кто-то предложил созвать в Оксфорде всех членов обеих палат, которые удалились из Вестминстера, и таким образом парламенту, мятежному и разрозненном, противопоставить законный и настоящий парламент, ибо в нем участвовал бы король. Предложение это не понравилось Карлу; для него всякий парламент был подозрителен и неприятен, хотя бы он состоял из роялистов: все же надо было выслушивать советы этого парламента, подчиняться его влиянию, может быть, даже снизойти к таким миролюбивым стремлениям, которые могли бы оскорбить честь престола. Еще сильнее противилась этому королева: всякое английское собрание, какова бы ни была его преданность делу короля, не могло не быть враждебным для католиков и для любимцев. Но трудно было отвергнуть это предложение, как скоро оно сделалось известным: партия роялистов приняла его с восторгом; даже совет министров горячо защищал его, указывая на субсидии, которые назначит королю новый парламент, и на неизбежный упадок доверия к вестминстерским палатам, когда их оставит столько членов. Несмотря на все свое нежелание, Карл уступил. Таково было общее настроение умов, что намерение распустить мятежный парламент имело единственным последствием образование другого парламента[721].

Известие об этом произвело в Лондоне сначала некоторое беспокойство: там знали, что в то же время партия роялистов возобновила свои попытки к приобретению влияния в Сити, что между королем и гражданами готовы были открыться переговоры о мире без посредства парламента; что даже определены были основания этих переговоров и что одним из них было признание займов, сделанных в Сити, по которым палаты плохо уплачивали проценты и которые король поспешил обеспечить[722]. Вне Лондона был открыт другой заговор, составленный, как говорят, партией умеренных и несколькими неизвестными индепендентами, с целью помешать вступлению шотландцев в Англию и свергнуть, во что бы то ни стало, иго пресвитериан[723]. Наконец нижняя палата оплакивала потерю старейшего и, может быть, полезнейшего из своих вождей; Пейм умер (8 дек. 1643) от болезни, продолжавшейся несколько дней. Человек этот пользовался репутацией не столь блестящей, как Гэмден, но он оказал не менее важные услуги как в тайных совещаниях, так и в публичной деятельности палат; он был тверд, терпелив, изворотлив, умел преследовать врага, направить прения или интригу, подстрекнуть народное негодование, привлечь новых или удержать прежних сторонников своего дела из нерешительных вельмож[724]; неутомимый член большей части комитетов, обычный зачинщик решительных мер, всегда готовый принять на себя затруднительное и опасное поручение, он презирал труды, неприятности, богатство, славу и поставлял успех своей партии единственною целью своего честолюбия.

Незадолго до своей болезни он издал в свет апологию своего образа действий, посвященную в особенности Друзьям порядка и мира, как будто чувствуя некоторое сожаление о прошедшем и тайный страх, что его обвинят в будущем[725]. Но смерть избавила его, так же как и Гэмдена, от затруднения отказываться от своих мнений или противоречить своей прежней жизни. Не выставляя с досадой на показ тех легких признаков сомнения, которые обнаружил этот ветеран национальной реформы в последние дни своей жизни, готовившиеся превратить эту реформу в революцию, Кромвель, Вен, Гэзльриг первые поспешили оказать его памяти всевозможные почести: тело Пейма несколько дней выставлено было непогребенным - как для того, чтоб удовлетворить желанию народа, стекавшегося толпами поклониться его праху, так и для опровержения распространенной роялистами молвы, будто он умер от вшивости. Назначен был комитет для рассмотрения его имущества и для постановки ему памятника в вестминстерском аббатстве; вся палата следовала за его гробом, а через несколько дней она приняла на себя уплату его долгов, которые, говорят, были все сделаны на пользу отечества и простирались до 10000 ф. стерлл.[726]

В то время, как нижняя палата принимала эти решения, к лордам явилась депутация от муниципального совета Сити, благодарила обе палаты за их энергию, а лорда-генерала за его мужество, повторила перед ними клятвенное обещание жить и умереть за святое дело и пригласила их на торжественный обед в засвидетельствование союза 13 янв. 1644)[727].

Парламент ободрился. В тот самый день, когда должно было происходить собрание палат в Оксфорде (22 янв. 1644), в Вестминстере сделана была поименная перекличка: а верхней палате заседало только 22 лорда, но зато в нижней 200 человек отвечали на вызов; остальные 100 членов были в отсутствии по делам и приказаниям парламента[728]. Решено было не допускать ни малейшего сомнения в правах парламента и с презрением отвергать всякие сношения с оксфордскими соперниками. Случай не замедлил представиться. Едва прошло восемь дней, как Эссекс представил верхней палате нераспечатанный пакет, присланный ему графом Фортом, главнокомандующим королевской армией. Для рассмотрения этого пакета также был назначен комитет, от которого последовало немедленно краткое донесение: пакет, по его словам, не заключал в себе ничего, что бы относилось к обеим палатам, и генералу остается только отослать его обратно. Эссекс тотчас повиновался[729].

В самом деле, депеша была адресована на имя одного Эссекса. 45 лордов и 118 членов нижней палаты, собравшихся в Оксфорде[730], уведомляли его об открытии своих заседаний, о миролюбивых своих стремлениях, о добром расположении короля, и просили его употребить свое влияние: склонить к миру и "тех, чьим доверием он пользуется".[731] Эти слова обозначали вестминстерские палаты, которых Карл не хотел более признавать за парламент.

18 февраля Эссекс получил другое письмо. Граф Форт требовал у него пропуска для двух дворян, которых, по его словам, король хочет отправить в Лондон с инструкциями касательно мира. "Милорд, - отвечал ему Эссекс, - если вы потребуете от меня пропуска этих господ, чтоб они могли от имени короля явиться к обеим палатам парламента, то я от всего сердца сделаю все, что от меня будет зависеть для содействия такому делу, которого желают все благомыслящие люди, то есть для восстановления согласия между его величеством и парламентом, верным и единственным его советником"[732].

Карл обрадовался такой неуступчивости своих противников, полагая, что после этого партия его поневоле должна возложить все свои надежды на войну. Но оксфордское собрание не отличалось высокомерием: оно чувствовало себя слишком слабым, сомневалось в своих правах, не осмелилось даже принять имени парламента и в сущности жалело, что король, отказывая в этом имени вестминстерским палатам, кладет такую преграду восстановлению мира. Оно настаивало на том, чтоб Карл сделал еще какой-нибудь шаг, еще какую-нибудь уступку, которая могла бы успокоить умы. Карл согласился написать к палатам письмо с предложением вступить с ними в переговоры, и адресовал его таким образом: "Лордам и депутатам парламента, собранным в Вестминстере", но в том же письме упоминал он о лордах и депутатах парламента, собранных в Оксфорде, как о лицах, равных первым (3 марта)[733]. Трубач, посланный Эссексом, отвез следующий ответ палате: "Письмо вашего величества внушает нам, относительно мира, самые печальные мысли. Лица, собравшиеся ныне в Оксфорде и, вопреки своему долгу, удалившиеся из вашего парламента, поставлены вами наравне с ним; даже этот парламент, созванный согласно известным основным законам королевства, сверх того, уполномоченный к заседаниям особым законом, утвержденным вашим величеством, вдруг видит, что отказывают даже в имени парламента. Мы не можем таким образом изменять чести вверенной нашей защите страны, и обязаны поставить вашему величеству на вид, что мы твердо решились, не щадя ни имущества, ни жизни своей, защищать и охранять законные права и полномочия парламента"[734].

Оксфордское собрание потеряло всякую надежду на примирение и с тех пор стало считать свое существование бесполезным. Оно продолжало заседать до 16 апреля, издавая длинные, печальные декларации, назначая кое-какие налоги или займы[735], делая горькие упреки Вестминстерским палатам и оказывая королю многочисленные знаки своей преданности; но оно отличалось робостью, бездеятельностью, неловким сознанием собственного бессилия, и чтоб сохранить по крайней мере хоть какое-нибудь достоинство в глазах двора, всегда старалось обнаруживать живое стремление к законному порядку и к миру. Король, боявшийся господства таких советников, вскоре нашел их и неприятными, и бесполезными. Им самим надоело торжественно заседать без цели и результатов. После громких уверений, что их желания будут руководить его действиями, Карл отсрочил их собрания (16 апр.)[736], и как только зала заседаний затворилась, он выразил королеве свою радость, что избавился, наконец, от "этого парламента-ублюдка, этого гнездилища предательских и возмутительных предложений"[737].

Поход открывался при неблагоприятных предзнаменованиях; несмотря на бездействие обеих главных армий, в остальной части королевства в течение зимы продолжалась война, которая была выгодна для парламента. На северо-западе полки, отозванные из Ирландии и в продолжение шести недель действовавшие удачно, были потом разбиты и почти окончательно уничтожены Ферфаксом, в Честерском графстве, под стенами Нантвича (25 янв. 1644)[738]. На севере шотландцы, под предводительством графа Ливена, начали наступательное движение (19 янв.). Лорд Ньюкэстль пошел к ним навстречу, но в его отсутствие Ферфакс разбил при Сельби (11 апр.)[739] многочисленный отряд роялистов; чтоб защитить такой важный пункт, как Йорк, от всякого нападения, Ньюкэстль был вынужден запереться в нем (19 апр.)[740]. На востоке составлялась новая армия из 14 000 человек, под начальством лорда Манчестера и Кромвеля, готовая двинуться всюду, где присутствие ее будет необходимо для партий. На юге, близ Альресфорда, в Гампшейре, сэр Уильям Уоллер одержал неожиданную победу над сэром Ральфом Гоптоном (29 марта) Некоторые успехи принца Роберта в графствах Ноттингэмском и Ланкастерском[741] не вознаграждали таких многочисленных неудач. Отсутствие дисциплины и беспорядки все более и более усиливались в лагерях роялистов; честные люди впадали в уныние и скуку, другие хотели необузданной воли в награду за свою безнравственную храбрость; влияние короля на начальников и начальников на солдат с каждым днем ослабевало. Напротив, все меры, выходившие из Лондона, принимали более правильный и в то же время более энергический характер. Прежде часто жаловались, что действию палат недоставало быстроты, что ни одно совещание не могло остаться втайне и что король тотчас узнавал обо всем: теперь совет из семи лордов, четырнадцати членов нижней палаты и четырех шотландских комиссаров, под именем комитета обоих королевств, был облечен (16 февр. 1644)[742] почти неограниченной властью в войне, в сношениях между обоими народами, в корреспонденции с иностранными государствами, и проч. В порыве патриотического энтузиазма несколько семейств решилось лишить себя одного обеда в неделю и предложило парламенту оставшуюся от этого сумму. Определением парламента пожертвование это было превращено в обязательную повинность для всех жителей Лондона и его окрестностей (26 марта)[743]. Наложены были до того времени не существовавшие пошлины на вино, сидр, пиво, табак и другие колониальные товары (16 мая 1643 и 8 июля 1644)[744]. Комитет осеквестрований удвоил свою строгость[745], При открытии похода парламент содержал пять армий: шотландскую, армию Эссекса и Ферфакса на счет государственного казначейства, армию Манчестера и Уоллера на счет местных контрибуций, взимаемых еженедельно в некоторых графствах, обязанных также выставлять для них рекрутов[746]. Силы эти простирались с лишком на 50 000 человек[747], и комитет обоих королевств располагал ими по своему произволу.

Несмотря на самоуверенность, господствовавшую в Оксфорде, там скоро обнаружилось сильное беспокойство. Удивлялись, что из Лондона перестали получать точные известия и что намерения парламента сохраняются так хорошо втайне, знали только, что парламент повсюду делает большие приготовления, что власть сосредоточивается в руках смелейших вождей партии, что они замышляют решительные меры, наконец, что все принимает грозный вид. Вдруг разнесся слух, что Эссекс и Уоллер двинули свои войска и идут осаждать Оксфорд. Королева, бывшая тогда на седьмом месяце беременности, тотчас объявила, что она уедет. Напрасно некоторые члены совета представляли ей печальные последствия такого намерения; напрасно сам Карл изъявлял желание, чтоб она осталась; она говорила, что одна мысль быть запертою в осажденном городе для нее невыносима, что она умрет, если ей не позволят удалиться куда-нибудь на запад, где она могла разрешиться от бремени вдали от театра войны: а в случае крайней опасности, даже уехать во Францию. Она выходила из себя при малейшем возражении, горячилась, умоляла, плакала, Ее перестали уговаривать. Местом ее пребывания избран был Экзетер, главный город Девонского графства, и в конце апреля она оставила своего мужа, который уже не видался с ней более[748].

Известие, поразившее ее таким ужасом, оказалось основательным: Эссекс и Уоллер действительно шли обложить Оксфорд; с другой стороны Ферфакс, Манчестер и шотландцы должны были соединиться под стенами Норка и начать осаду общими силами. Таким образом два самые большие города и две большие армии роялистов, король и лорд Ньюкэстль, подвергались одновременному нападению всех сил парламента. Таков был простой и смелый план, принятый комитетом обоих королевств.

К концу мая Оксфорд был обложен почти со всех сторон; войска королевские, постепенно вытесняемые из тех позиций, которые они занимали в окрестностях, были принуждены отступать частью в город, частью на единственный пункт вне стен города, на северной стороне. Ни одно подкрепление не могло подоспеть вовремя. Принц Роберт углубился в графство Ланкастерское; принц Мориц осаждал гавань Лим, в графстве Дорсет; лорд Гоптон находился в Бристоле и занят был охранением этого важного пункта от сношении, которые поддерживал в нем неприятель. Восемь тысяч лондонских милиционеров, присланных в подкрепление Эссексу, доставили ему возможность усилить блокаду города. Опасность по-видимому была крайняя, так что один из самых верных советников короля предложил ему лично предаться во власть графа. "Может случиться, - сказал Карл с негодованием, что я попадусь в руки графа Эссекса, но не иначе, как мертвым"[749]. Однако в Лондоне распространился слух, что король, не видя никакого средства к избавлению, намеревается внезапно приехать в город или отдаться под покровительство генерала. Шум, наделанный этим слухом в нижней палате, был так силен, как могло быть сильно только негодование короля. Палата тотчас написала Эссексу следующее: "Милорд, здесь носится молва, что его величество хочет прибыть в Лондон. Мы желаем, чтоб вы употребили все средства открыть источник этой молвы; и если вы имеете основание думать, что его величество действительно предполагает приехать сюда, или в вашу армию, то вы, без сомнения, тотчас доведете об этом до сведения палат и ничего не предпримете без их согласия". Эссекс понял, какое недоверие скрывается в этих словах. "Мне решительно неизвестно, - отвечал он, - откуда вышел слух, что его величество хочет ехать в Лондон. Я сделаю все, чтоб открыть происхождение этой молвы; но в Лондоне всего лучше можно узнать об этом деле, а у меня, в армии, о нем никто не говорил ни слова. Если я узнаю, что король имеет намерение прибыть в армию или в парламент, то вас немедленно о том уведомлю; но я не вижу ни малейшего основания верить этому и, во всяком случае, полагаю, что услышу об этом после всех"[750].

Вскоре совсем иная и более справедливая молва поразила парламент и армию: король бежал 3 июня, в 9 час. вечера. Он вышел из Оксфорда, в сопровождении принца валлийского, оставив герцога Йоркского со всем двором в крепости. Прошел между двумя неприятельскими лагерями и, нагнав отряд легких войск, который ожидал его на северной стороне, быстро ускользнул от всяких преследований[751].

Велико было изумление и очевидна была необходимость быстрых мер. Осада Оксфорда становилась бесполезной: уже нечего было предпринимать сообща обеим армиям. Король, освободившись, вскоре мог сделаться опасным; в особенности же важно было помешать его соединению с принцем Робертом. Эссекс созвал большой военный совет и предложил, чтоб в погоню за королем отправился Уоллер, менее обремененный тяжелой артиллерией и багажом, между тем как сам он двинется на запад, освободит Лим от осады и подчинит страну власти парламента. Уоллер отвергал этот план: по его словам, не таково было назначение двух армий, определенное комитетом обоих королевств на тот случай, когда они отделятся друг от друга; командование на западе должно принадлежать ему. Военный совет разделял мнение лорда-генерала; Эссекс надменно требовал подчинения. Уоллер повиновался и даже немедленно двинулся в поход, но предварительно обратился в комитет с горькими жалобами на презрение графа к инструкциям комитета[752].

Комитет, сильно оскорбленный, тотчас перенес вопрос в нижнюю палату. После прений, от которых не сохранилось никаких следов, к Эссексу был отправлен приказ воротиться, продолжать преследование короля и оставить Уоллера одного идти к. западу, как он должен был бы поступать и прежде[753].

Граф уже с самого начала этой кампании был не в духе. Враги его, на минуту испуганные своими опасностями и его победами, в течение зимы снова стали осаждать его поде зрениями и делать ему тысячи неприятностей. Незадолго до его отъезда поступило в парламент народное прошение об уменьшении его армии, и нижняя палата не изъявила на это никакого неудовольствия[754]; армия Уоллера всегда была лучше продовольствуема и жалованье получала с большей аккуратностью[755]. Очевидно было, что лорд Манчестер формировал новую армию во вред Эссексу, чтоб заменить его в случае надобности[756]; и в Лондоне и в лагере Эссекса, друзья его негодовали на то, что люди, чужды,е войне, хотели из глубины вестминстерской залы управлять военными операциями и давать предписания генералам[757]. Он отвечал комитету: "Ваши приказания противны военной дисциплине и рассудку. Если б я возвратился, это во всех отношениях было бы большим ободрением для. неприятелей. Невинный, хотя и заподозренный слуга ваш, Эссекс". И он продолжал свой поход[758].

Изумленный комитет отложил на время спор и гнев. Враги Эссекса не чувствовали себя достаточно сильными, чтоб погубить его, ни даже, чтоб обойтись без него; они удовольствовались только тем, что в ответе Эссексу поместили несколько фраз, порицающих тон его письма[759], и он получил приказание продолжать экспедицию, которую предыдущим посланием велено было ему оставить[760].

Известия, полученные из армии Уоллера, были не без влияния на такое благоразумие. Этот любимец комитета, несколько времени напрасно преследовавший короля, в свою очередь попался в опасное положение. Как скоро Карл узнал, что парламентские генералы отделились друг от друга и что ему остается иметь дело только с одним из них, он остановился, написал к принцу Роберту, чтоб^тот, не теряя ни минуты, шел на помощь к осажденному Йорку[761], а сам со смелой решимостью бросился на ту дорогу, по которой бежал из Оксфорда, и вступил в город через семнадцать дней после того, как оставил его, снова стал во главе своих войск и принял наступательную систему в то время, как Уоллер все еще отыскивал его в графстве Уорстер. При первом слухе об этих движениях короля Уоллер со всей поспешностью воротился назад, ибо, кроме него, некому было прикрывать Лондон, вскоре подкрепленный несколькими вспомогательными отрядами; он с обычною своею уверенностью двинулся вперед, чтоб дать или, по крайней мере, принять сражение. Этого еще сильнее желали Карл и его приверженцы, одушевленные тем рвением, которое рождается при неожиданном успехе после больших опасностей. Дело завязалось 29 июля, при Кропредибридже, в графстве Буккннгэмском; несмотря на блестящее сопротивление, Уоллер потерпел поражение, даже более сильное, чем сначала показалось его победителям[762].

Казалось, счастье придало Карлу смелость и искусство, дотоле ему незнакомые. Успокоенный насчет Уоллера, он вдруг решился идти на запад, преследовать Эссекса до последней крайности, и таким образом одну за другою уничтожить обе армии, которые еще недавно держали его чуть не в плену. К тому же Эссекс появился под стенами Экзетера, и королева, которая гам жила и только за несколько дней перед тем (16 июня 1644) разрешилась от бремени[763], еще не знала об успехах своего мужа и могла вновь придти в прежний ужас[764]. Через два дня после победы Карл двинулся в путь, и в то же время (4 июля) - скорее для того, чтоб сделать эту победу приятною в глазах народа, чем из искреннего желания мира - отправил из Ивсгэма к палатам послание, в котором, не называя их парламентом, рассыпался в миролюбивых уверениях и предлагал снова открыть переговоры[765].

Но в то время, как он удалялся и послание его еще не успело дойти до Лондона, там уже рассеялись все опасения: положение дел изменилось; поражение Уоллера было не более как несчастный случай, не имевший никакой важности; до парламента дошло известие, что генералы одержали близ Норка самую блистательную победу, что город не замедлит сдаться, наконец, что на севере роялистскую партию можно считать совсем уничтоженною.

В самом деле, таковы были важные результаты, к которым привела битва, происшедшая при Марстон-Муре, 2 июля, между 7 и 10 часами вечера - битва самая решительная из всех, какие только были до того времени. За три дня до нее, при приближении принца Роберта, который шел к Норку с 20000 человек, парламентские генералы решились снять осаду, надеясь по крайне мере помешать принцу ввести в город подкрепления; но Роберт уничтожил их планы и вошел в Йорк без боя. Ньюкэстль сильно убеждал его удовольствоваться этим успехом. Он говорил: раздоры поселились в неприятельском лагере, шотландцы не ладят с англичанами, индепенденты - с пресвитерианами, генерал-лейтенант Кромвель - с генерал-майором Кравфордом. Он просил Роберта но крайней мере, если уж он непременно хочет сразиться, подождать трехтысячного подкрепления, которое должно было прибыть через несколько дней. Роберт не без труда выслушал его, сказал, что имеет повеления от короля[766] и велел поискам идти на отступавшего неприятеля. Они быстро настигли его арьергард; оба войска остановились; все отряды были стянуты и приготовились к бою. Почти на расстоянии мушкетного выстрела друг от друга, отделенные только несколькими рвами, обе армии стояли, однако, в течение двух часов неподвижно и в глубоком молчании; каждая ожидала нападения от другой. "Какой пост назначает для меня ваша светлость?" - спросил принца Ньюкэстль. "Я не думаю начинать дела раньше завтрашнего утра, - сказал ему Роберт, - до того времени вы можете отдыхать", Ньюкэстль заперся в своей карете. Едва успел он там усесться, как мушкетные выстрелы дали ему знать, что началось сражение; он выскочил и быстро кинулся в бой, без команды, во главе нескольких дворян волонтеров, обиженных так же, как он сам. Через несколько минут на равнине воцарился страшный беспорядок: обе армии ринулись друг на друга, прорвали свои ряды и перемешались, почти как попало. Парламентское войско и роялисты, конные и пешие, офицеры и солдаты блуждали на поле битвы, отдельно, или группами, требуя приказаний, отыскивая свои полки, сражаясь при встрече с неприятелем, но без результата, без общего плана. Вдруг на правом крыле парламентского войска обнаружились признаки поражения; сильный натиск роялистов прорвал ряды шотландской конницы, и она в ужасе рассеялась. Напрасно старался ее удержать Ферфакс: шотландцы бежали во всех направлениях, с криками: "Беда нам! Мы погибли!" И они так быстро разнесли по всей стране весть о своем поражении, что один курьер привез это известие из Йорка в Оксфорд, где в продолжение нескольких часов горела иллюминация. Но, возвращаясь с преследования неприятеля, роялисты, к величайшему своему изумлению, увидели, что место, которое они прежде занимали, было в руках победоносного врага. В то время, как шотландская конница бежала от них, у них самих правое крыло подверглось такой же участи, несмотря на то, что оно было под начальством самого Роберта; после жестокой битвы оно уступило непобедимому упорству Кромвеля и его эскадронов; пехота Манчестера довершила его поражение, а Кромвель, довольный тем, что рассеял кавалерию принца, ловко соединил своих и тотчас возвратился на поле битвы, чтоб прежде обеспечить себе победу, а потом уж наслаждаться ею. Помедлив немного, оба победоносные отряда возобновили битву, и в 20 часов на равнине уже не оставалось ни одного роялиста, кроме 3000 трупов и 16000 пленных[767].

Роберт и Ньюкэстль возвратились в Йорк среди ночи, не сказав друг другу ни слова, не видав друг друга в глаза, и немедленно обменялись взаимными посланиями. "Я решился, - извещал принц графа, - завтра же утром отправиться со своей конницей и всей оставшейся пехотой". - "Я сию же минуту отправляюсь, - уведомлял Ньюкэстль, - переезжаю за море и удаляюсь на континент".

И тот и другой сдержали слово: Ньюкэстль сел на корабль в Скарборо; Роберт двинулся к Честеру с остатками своей армии, и Йорк через две недели капитулировал (16 июля 1644)[768].

Партия индепендентов пришла в восторг и исполнилась надежды. Этот блестящий успех был делом ее вождей, ее солдат, и искусство Кромвеля решило судьбу битвы. В первый раз парламентские эскадроны смяли эскадроны роялистов, и это сделали "святые люди" армии - кромвелевские кавалеры. Еще на месте битвы они получили, вместе с своим вождем, прозвание "железных ребер". Торжество их возвещало знамя самого принца Роберта[769], публично выставленное в Вестминстере; они могли бы прислать в парламент более сотни неприятельских знамен, если б, в энтузиазме, не изорвали их в клочки, чтоб украсить ими шапки и рукава[770]. Эссекс оставался два раза победителем, но как будто но принуждению, чтоб спасти парламент от близкой гибели и без всяких других последствий; "святые" же искали битвы и не боялись победы. Неужели шотландцы, показавшие себя в этот великий день такими слабыми, осмелятся делать новые попытки, чтоб подчинить их своей пресвитерианской тирании? Неужели после этого еще станут считать мир необходимым? Необходимы только победа и свобода: их следовало достигнуть во что бы ни стало, и довести до конца эту благословенную реформу, которой так часто вредили корыстные или робкие, которую так часто спасала рука Всевышнего. Такие речи раздавались повсюду; индепенденты, вольнодумцы и фанатики, граждане, проповедники и солдаты давали волю своим страстям и желаниям; везде примешивалось имя Кромвеля, который в своих речах выказывал более всех горячности и в то же время слыл за человека искуснейшего в составлении глубоко обдуманных планов. "Милорд, - сказал он однажды Манчестеру, которому партия еще оказывала доверие, - станьте решительно на нашу сторону. Не говорите, что надо быть умеренным ради достижения мира, что надо щадить палату лордов, бояться отказов парламента: какое нам дело до мира и до дворянства? Дела до тех пор не будут идти как следует, пока вас не будут звать просто мистер Монтэг. Если вы сблизитесь с честными людьми, то скоро станете во главе армии, которая будет предписывать законы и королю и парламенту"[771].

Как ни дерзок был Кромвель в своих надеждах, но он сам не знал, как близка была победа его партии, не знал, какая печальная участь готовится противнику, которого он более всех боялся.

Эссекс все более и более углублялся на запад, не ведая, какие опасности собирались позади его и увлекаясь своими успехами, достававшимися ему без труда. В три недели он освободил от осады Лейм, занял Веймут, Барнстэпл, Тивертон, Таунтон и почти без битвы рассеял отряды роялистов, которые хотели его остановить. Когда он подходил к Экзетеру, королева просила у него охранной грамоты, чтоб ехать в Бат и иметь возможность оправиться от родов. Он отвечал: "Если вашему величеству угодно ехать в Лондон, я не только дам охранную грамоту, но даже сам поеду провожать вас: там вы получите самые лучшие медицинские советы; там для вашего выздоровления будут приняты самые действительные меры. Что касается другого места, то я не могу исполнить вашего желания, не донеся о том парламенту"[772]. Пораженная ужасом, королева бежала в Фальмут и оттуда во Францию (14 июля 1644), а Эссекс продолжал свой путь. Он был еще в виду Экзетера, когда узнал, что король, победив Уоллера, быстро идет против него, собирая на дороге все силы, какими мог располагать. Тотчас созван был военный совет: надо было решить, следовать ли по прежнему пути и углубляться в Корнваллис или идти навстречу королю и дать ему сражение. Эссекс держался последнего мнения; но многие офицеры, в том числе Робертс, друг Генри Вена, имели в Корнваллисе большие поместья, с которых уже давно не получали доходов; они рассчитывали на этот поход, надеясь принудить фермеров к уплате, а потому отвергали всякую мысль об отступлении, утверждая, что народ Корнваллиса, угнетаемый роялистами, восстанет, как скоро приблизится армия, и что таким образом Эссексу достанется честь отнять у короля это графство, составлявшее до того времени самую твердую его опору[773]. Эссекс согласился и пустился по ущельям корнваллисским, а между тем потребовал из Лондона подкреплений. Но народ не восстал в его пользу, в съестных припасах оказался недостаток, а король уже сильно теснил его. Он снова написал в Лондон, что положение его становится опасным, что Уоллеру, или кому-нибудь другому, следует сделать диверсию в тыл королевской армии, чтоб освободить его. Комитет обоих королевств поднял большой шум по поводу его бедственного положения и по-видимому одушевлен был сильным рвением помочь ему. Предписано было общественное молебствие[774], отданы приказы Уоллеру, Миддльтону, даже Манчестеру, который воротился с севера с частью своей армии. Эти люди, в свою очередь, выказали живейшую готовность. "Пусть мне пришлют денег и людей, - писал Уоллер, - Бог свидетель, не моя вина, если я не могу двинуться скорее. Да падет стыд и кровь убитых на голову тех, кто меня задерживает! Если мне не пришлют денег, я пойду без денег". И однако ж он не пошел. Миддльтон говорил в том же тоне, выступил в поход и остановился при первом препятствии. Из армии Манчестера не было отряжено ни одного корпуса[775]. Успокоенные победой при Марстон-Муре, предводители индепендентов, Вен, Сент-Джон, Эйртон и Кромвель радовались несчастию своего врага, надеясь, что оно поведет за собой его падение.

Они не воображали, что в эту самую минуту Эссекс, несмотря на свое бедственное положение, держал, может быть, их судьбу в своих руках. 6 августа, в главной своей квартире, в Леститиле, получил он от короля письмо со всеми знаками уважения к нему, исполненное обещаний и убеждений возвратить мир отечеству. Письмо это привез лорд Бошан (Beau-champ), племянник графа. Многие полковники его армии высказали себя в пользу послания[776]. "Я не буду отвечать, - сказал Эссекс. - Я могу дать королю только один совет; возвратиться к своему парламенту . Карл оставил его в покое; может быть, несмотря на свое поражение при Марстон-Муре, он и не слишком желал вмешательства такого посредника. Но его окружали более упорные приверженцы мира; роялистами стал овладевать дух независимости и анализа: имя короля уже не имело для них прежнего обаяния, и в собраниях их многие офицеры свободно обсуждали общественные дела и его волю. Они были уверены, что Эссекс отверг предложения короля оттого, что его обещания казались ему необеспеченными, решились предложить ему свое ручательство и пригласить его войти с ним в словесные переговоры. Виновниками этого плана были лорды Уильмот и Пирси (Piercy), командовавшие кавалерией и артиллерией: первый из них был человек отважный, умница, неутомимый гуляка, любимый армией за свое простое обращение и веселый нрав; другой был холоден и высокомерен, но смел в речах и угощал офицеров хорошим столом. Узнав о их замыслах и о проекте письма, которое они от своего имени хотели послать графу, Карл пришел в сильное негодование. Но цель их нравилась даже тем, кто порицал средство. Король, не смея запретить этого письма, счел за лучшее одобрить его; письмо сделалось официальным актом, им самим признанным; под ним подписались принц Мориц и граф Брентфорд, главнокомандующий армией, так же как к первые его составители; трубач отнес его в неприятельский лагерь (9 авг. 1644). "Милорды, - отвечал Эссекс, - в самых первых строках вашего письма вы позаботились объяснить, кто уполномочил вас послать его ко мне; но от парламента, которому я служу, не получал я никакого полномочия для переговоров и не могу приступить к ним, не изменив своей присяге. Остаюсь, милорды, ваш покорнейший слуга. Эссекс". Этот сухой отказ задел роялистов за живое; они оставили всякие попытки к переговорам. Уильмот и Пирси были уволены от своих должностей, и неприязненные действия опять возобновились[777].

Вскоре Эссекс увидел себя в отчаянном положении; он каждый день сражался и каждый день впадал в большую опасность. Солдаты его утомились, в рядах их начали составляться заговоры[778]; король все тесней и тесней стягивал свои линии и повсюду возводил редуты. Уже коннице графа недоставало места для фуражировки; у него едва оставалось несколько пунктов для сообщения с морем - единственным путем, которым он мог добывать себе жизненные припасы; наконец, в последних числах августа, его так стеснили королевские войска; что с окрестных высот роялисты могли видеть все происходившее в его лагере. В этой крайности он отдал приказ коннице, находившейся под начальством сэра Уильяма Бельфора, пробиться каким бы то ни было образом через неприятельские посты, а сам с пехотой двинулся в путь, пробираясь к порту Фой (Foy). Под прикрытием ночи и тумана, коннице удалось пройти между двумя отрядами роялистов; но пехота, пробиравшаяся по узким и грязным дорогам, преследуемая всей королевской армией, вынужденная на каждом шагу бросать пушки и багаж, потеряла наконец всякую надежду на спасение. Начали громко говорить о капитуляции. Упавший духом, расстроенный Эссекс заботился только о том, чтоб избавиться от такого унижения и, не посоветовавшись ни с кем, вдруг уехал, в сопровождении только двух офицеров[779], добрался до берега и бросился в лодку, отправлявшуюся в Плеймут (Plymouth), оставив армию под начальством генерал-майора Скиппона[780].

Когда отъезд его сделался известным, Скиппон созвал военный совет. "Господа, - сказал он, - вы видите, что генерал и некоторые из главных ваших начальников покинули нас; кавалерия тоже ушла, и мы должны защищаться одни. Вот что я вам предложу: мы не уступаем в храбрости нашим кавалеристам; мы призываем на помощь одного с ними Бога: попытаем же и мы счастья, откроем себе, подобно им, путь через неприятельский лагерь. Лучше умереть с честью, нежели постыдно бежать". Но героизм Скиппона не встретил сочувствия в совете; многие офицеры этой армии, храбрые и верные, но пресвитериане или умеренные, по примеру самого Эссекса, были, как и он, печальны и унылы. Король предложил им неожиданно выгодную капитуляцию: он требовал только выдачи артиллерии, военных припасов и оружия; всем людям, офицерам и солдатам, обещана была свобода и даже возможность достигнуть квартир парламентской армии в совершенной безопасности. Условия эти были приняты (1 сент.1644), и, под конвоем королевских всадников, парламентские батальоны, без вождя, без оружия, пошли через три графства, по которым еще так недавно они проходили победителями[781].

Между тем Эссекс, высадившись у Плеймута, отдал парламенту отчет о своем несчастий. "Это, - писал он, - самый жестокий удар, какой когда-либо нанесен был нашей партии. Ничего я столько не желаю, как того, чтоб меня подвергли суду. Такие уроны не должны оставаться без исследования"[782]. Через восемь дней он получил из Лондона следующий ответ: "Милорд, комитет обоих королевств сообщил палатам письмо ваше, посланное из Плеймута, и палаты предписали нам известить вас, что хотя они проникнуты важностью этого несчастий, но, предаваясь воле божией, они нисколько не изменили своих чувств в отношении к вам, и доверие их к высоким вашим качествам и верности осталось непоколебимым. Они решились употребить самые энергические усилия для исправления этой потери и снова вверить вашему начальству[783] армию, которая, с помощью божиею может привести дела наши в лучшее состояние. Граф Манчестер и сэр Уильям Уоллер получили приказание двинуться со всеми своими войсками к Дорчестеру. Палаты сделали также распоряжение, чтоб 6000 мускетонов, 6000 мундиров, 500 пар пистолетов, и проч., были доставлены вам в Портсмут, для снабжения ими войск и оживления мужества в ваших солдатах. Палаты уверены, что пребывание ваше в этом графстве, с целью вновь организовать и привести в движение различные отряды, будет иметь самые благотворные последствия".

Граф был чрезвычайно удивлен; он ожидал судебных преследований, по крайней мере горьких упреков; но его верность, столь недавно испытанная, самая важность бедствия, необходимость поддержать свое достоинство перед неприятелем - все это поставило людей нерешительных в ряды его приверженцев, а врагов удержало от борьбы. Эссекс, поставленный в затруднительное положение своим несчастней и ошибкой, не казался им более опасным: они его знали и предвидели, что, для отвращения столь жестоких ударов, наносимых его самолюбию, он вскоре сам удалится от дел. А пока это сбудется, оказывать ему уважение значило обнаруживать энергию. Тайные причины события остались без исследования, ибо оно могло бы быть не совсем приятно; наконец, самые поборники мира были вовлечены в новые усилия в пользу войны. Столько же искусные, сколько увлекаемые страстями, вожди индепендентов хранили молчание, и парламент, казалось, единодушно решился с достоинством перенести это великое несчастие.

Деятельность парламента и твердость в принятом им положении замедлили сначала движение короля; он обратился к палатам с мирным посланием; потом в течение трех недель ограничивался тем, что появлялся под стенами нескольких городов: Плеймута, Лейма, Портсмута, которые, однако ж, не сдавались. Но в конце сентября он узнал, что Монтроз, уже давно обещавший ему разжечь междоусобную войну в Шотландии, достиг наконец своей цели; действия его сопровождались постоянным успехом. После битвы при Марстон-Муре, переодетый в платье слуги, в сопровождении только двух спутников, Монтроз перешел пешком границу Шотландии и прибыл в Стратгерн к своему двоюродному брату Патрику Грээму Инчбрэки (Patrick braham of Inchbrackîe), где ожидал высадки ирландцев, которых Антрим должен был выслать к нему на помощь. Днем он скрывался, а ночью блуждал по окрестным горам и назначал свидания своим соумышленникам, которые доставляли ещу нужные сведения. Вскоре он узнал, что толпы ирландцев действительно высадились (8 июля 1644), что они открывают себе путь грабежом, опустошением, не зная куда направиться и, в свою очередь, отыскивая вождя, им обещанного. Они приближались к графству Этоль (Athol). Монтроз внезапно явился в их лагерь в костюме горца, в сопровождении одного только человека, и был тотчас же признан ими предводителем. При известии о его прибытии к нему сбежалось несколько кланов; не теряя ни минуты, он повел их в бой, требуя от них мужества и обещая им в награду все, что только могло возбудить их алчность. Через пятнадцать дней он одержал две победы[784], занял Перт, взяв Эбердин приступом, возмутив большую часть северных кланов, и распространил ужас до самых ворот Эдинбурга.

Получив эти известия, Карл льстил себя надеждою, что марстонмурская неудача поправлена, что парламент скоро опять найдет на севере могущественного противника, а что сам он на юге может безбоязненно продолжать ряд своих успехов. Он решился идти на Лондон, чтоб придать этой экспедиции характер народного и решительного движения. В минуту его отъезда была издана повсеместная прокламация, которая приглашала всех его восточных и южных подданных вооружиться, избрать себе начальников и, присоединившись к нему на пути, вместе с ним принудить наконец палаты к миру[785].

Но палаты приняли свои меры: уже соединенные войска Манчестера, Уоллера и Эссекса прикрывали Лондон с западной стороны. Никогда парламент не имел на одном пункте такой большой армии; а при первом слухе о приближении короля к ней присоединилось пять полков лондонской милиции, под начальством сэра Джемса Гаррингтона. В то же время установлены были новые налоги: нижняя палата определила, чтоб все королевское серебро, до того времени хранившееся в Тауэре, было расплавлено и употреблено на общественные нужды. Наконец, по прибытии неприятельского войска на место, в городе закрылись лавки, народ бросился в церкви и наложено было торжественное молебствие с постом для испрошения благословения Господа на предстоящую битву[786].

Как в лагере, так и в городе, ожидали этой битвы со дня на день. Один Эссекс оставался, печальный и больной, неподвижно в Лондоне, хотя все еще был облечен властью военачальника. Получив сведение, что он не едет к войску, палаты поручили комитету отправиться к нему и повторить ему уверение в неизменном к нему доверии парламента. Эссекс благодарил комиссаров, но не поехал к войску[787]. Битва произошла без него, 27 октября, в Ньюбери, почти на тех же самых позициях, где, в прошедшем году, по возвращении своем из Глостера, он одержал такую славную победу. В отсутствие его войсками командовал лорд Манчестер. Битва была продолжительна и кровопролитна; в особенности солдаты Эссекса показали чудеса храбрости: при виде пушек, которых они недавно Лишились в Корнваллийском графстве, они бросились на королевские батареи, овладели своими орудиями и, с восторгом обнимая их, привезли назад. Зато несколько полков Манчестера потерпело довольно сильную потерю. Несколько минут обе стороны приписывали себе победу; но на другой, день король отказался от видов своих на Лондон и начал отступательное движение к Оксфорду, с намерением стать там на зимние квартиры[788].

Однако парламент не делал шума из своей победы; не было совершено даже благодарственного молебствия, а на другой день, по получении в Лондоне известия о битве, не отменили даже обычного ежемесячного поста для членов парламента (30 окт. 1644), как будто не было никакого повода к радости. Публика дивилась такой холодности. Вскоре распространились неблагоприятные слухи: говорили, что победа могла быть гораздо более решительною, но между начальниками господствовало несогласие; они допустили короля отступить беспрепятственно почти в виду всего войска, стоявшего неподвижно, при великолепном лунном свете, тогда как малейшего движения с их стороны достаточно было бы, чтоб помешать этому. Еще хуже было, когда узнали, что король появился в окрестностях Ньюбери, свободно вывел свою артиллерию из замка Доннингтон[789] и даже вызывался на вторичную битву, но армия не выходила из своей неподвижности. Ропот сделался всеобщим; нижняя палата назначила следствие. Кромвель только и ждал этого случая, чтоб излить свою злобу: "Во всем, - говорил он, - виноват граф Манчестер; со времени победы при Марстон-Муре он боится побеждать, боится последнего и решительного успеха; ныне, при появлении короля близ Ньюбери, не было ничего легче, как окончательно уничтожить его армию. Я ходил к генералу, показывал ему, как это можно было сделать, и просил позволения пойти в атаку с одной моей бригадой; другие офицеры настаивали вместе со мной на том же; он решительно отказался и прибавил даже, что если нам и удастся уничтожить армию короля, то король все-таки останется королем и скоро найдет себе другую армию, а мы, после первого поражения, будем считаться не больше, как мятежниками и изменниками, безвозвратно осужденными силою закона". Эти последние слова привели палату в сильное волнение: она не могла допустить, чтоб кто-нибудь сомневался в законности ее сопротивления. На другой день, в верхней палате, Манчестер опроверг эти обвинения, объяснил свои поступки и слова и, в свою очередь, обвинил Кромвеля в несоблюдении дисциплины, во лжи, даже в измене или коварстве, ибо в день битвы, говорил он, ни Кромвель, ни полк его не явились к назначенному им посту. Кромвель не отвечал на это ничего и возобновил свои обвинения еще с большею силою[790].

Сильное волнение обнаружилось в рядах пресвитериан; давно уже Кромвель не давал им покоя. Сначала этот человек изгибался перед Манчестером и льстил ему, постоянно восхвалял его в ущерб Эссексу и мало-помалу приобрел над его армией еще большую власть, чем сам Манчестер. Кромвель сделал ее убежищем индепендентов, всякого рода сектаторов, столько же враждебных ковенанту, сколько и королю. Фанатическое своеволие господствовало там, под его покровительством; всякий говорил, молился, даже произносил проповеди, как кому вздумается. Напрасно назначили генерал-майором полковника Скельдона Крафорда (Skelclon Crawford), шотландца и строгого пресвитерианина, чтоб перевесить влияние Кромвеля: Крафорд сумел только безрассудно обвинять его в трусости, а Кромвель, беспрестанно наблюдая за ошибками своего противника, черня его в глазах солдат, обличая перед парламентом и народом, скоро поставил его в невозможность вредить ему[791]. Ободренный этою удачей и явными успехами своей партии, Кромвель открыто объявил себя покровителем свободы совести, и даже добился, с помощью вольнодумцев и философов, что палаты назначили (13 сент, 1644)[792] комитет для отыскания средств удовлетворить диссидентов или оставить их в покое. Теперь он сам нападал на Манчестера, говорил о шотландцах не иначе, как с презрением, хвалился, что и без них одержит победу, что даже выгонит их из Англии, если они вздумают, в свою очередь, затруднять его, наконец простер свою смелость до того, что стал нападать на права короля, на лордов, на весь старинный законный порядок государства. Встревоженные этим и раздраженные вожди пресвитериан и умеренных политиков, а также шотландские комиссары, Голлиз, Стэпльтон, Меррик, Глиин и другие, собрались в доме Эссекса, чтоб подумать, как бы избавиться от такого опасного врага. После продолжительных совещаний, они решились обратиться за советом в Уайтлоку (Whitelocke) и Мейнарду (Maynard) - это были ученые юрисконсульты, пользовавшиеся уважением в палате и которых они имели основание считать расположенными в пользу их дела. За ними отправили посланных от имени лорда-генерала почти в полночь, но не говоря им, в чем дело. Они явились, несколько смущённые как предметом, так и поздним временем и самою формою этого приглашения. После нескольких учтивостей лорд Лоуден, канцлер Шотландии, сказал им: Господа, вы знаете, что генерал-лейтенант Кромвель не принадлежит к числу наших друзей, и что, со времени вступления наших войск в Англию, он употреблял все усилия, чтоб очернить нас и повредить нам; вы знаете также, что он настолько же нерасположен к его светлости лорду-генералу, которого и мы и вы имеем столько причин уважать; наконец, вам не безызвестно, что, по правилам нашего торжественного ковенанта, всякого, кто будет играть роль поджигателя (incendiary) между двумя королевствами, должно немедленно преследовать судом: по законам Шотландии, под именем incendiary разумеется тот, кто сеет раздоры и старается произвести пагубные смуты. Мы желаем узнать от вас, имеет ли слово это такое же значение и в английском законе и заслуживает ли, по мнению вашему, генерал-лейтенант Кромвель названия поджигателя; если же действительно заслуживает, то как должно поступить с ним?"

Юрисконсульты переглянулись; от них ожидали ответа. После нескольких минут молчания Уайтлок сказал: "Так как никто не начинает говорить, то я, в изъявление преданности моей его светлости, попытаюсь почтительно и свободно выразить свое мнение о вопросах, так ясно поставленных нам милордом канцлером. Слово incendiaiy (поджигатель) имеет у нас тот же смысл, как и в законах Шотландии; но заслуживает ли генерал-лейтенант Кромвель такое имя - это можно узнать только тогда, когда будет доказано, что он действительно говорил или делал что-либо клонившееся к возбуждению раздоров между двумя королевствами, или смут посреди нас. Наверное, ни вы, милорд-генерал, ни вы, милорды комиссары Шотландии, облеченные таким высоким саном и властью, не решитесь заводить дело и еще менее произносить обвинение, не будучи заранее уверены в успехе. А генерал-лейтенант Кромвель человек с умом смелым, гибким, изобретательным; он приобрел, особенно в последнее время, большое влияние в нижней палате; и в верхней палате у него не будет недостатка ни в друзьях, ни в людях довольно искусных, чтоб поддержать его. Я не слыхал от его светлости, ни от милорда канцлера и ни от кого другого, да и сам я не знаю ни одного факта, который мог бы доказать палате, что Кромвель действительно поджигатель. А потому я очень сомневаюсь, благоразумно ли будет обвинить его в таком смысле. Мне кажется, предварительно следует собрать о нем всевозможные сведения - тогда; если вы сочтете нужным, пригласите нас вторично; мы скажем свое мнение, а вы решите дело, как вам заблагорассудится.

Мейнард говорил так же, как Уайтлок, прибавив даже, что слово "поджигатель" редко употребляется в законах английских и может подать повод к недоразумениям. Голлиз, Стэпльтон, Меррик сильно защищали свое предложение, говоря, что Кромвель вовсе не имеет в палате такого влияния, что они охотно возьмут на себя обвинить его перед ней и привести такие факты и слова, которые, как они говорили, ясно обличать его намерения. Но шотландские комиссары отказались от этой борьбы. В два часа утра, Уайтлок и Мейнард удалились, и заседание не имело никаких последствий, кроме того только, что побудило Кромвеля действовать решительнее, ибо какой-то предатель как говорит Уайтлок (вероятно, сам Уайтлок), "известил его обо всем случившемся"[793].

Тогда Эссекс и друзья его стали искать другого средства против своей болезни; все мысли их устремились к достижению мира. Палаты никогда не оставляли совершенно без внимания этого вопроса: то какое-нибудь формальное предложение вызывало прения, в которых судьбу государства решало весьма небольшое число голосов, иногда даже только один голос президента[794]; то посланники, французский или голландский, беспрестанно переезжавшие из Лондона в Оксфорд и из Оксфорда в Лондон, предлагали свое посредничество, редко искреннее и всегда отвергаемое, хотя и не без затруднений[795]. Мира желали так многие, что никто не осмелился бы открыто высказать себя его противником, и уже более шести месяцев над составлением мирных предложений трудился комитет, составленный из членов обеих палат и шотландских комиссаров. Вдруг пресвитерианская партия начала сильно торопить эту работу; в течение нескольких дней предложения были представлены палатам, обсуждены и приняты (8 ноября)[796], а 20 ноября девять комиссаров отправились с ними к королю. Полагая, что он находится в Уоллингфорде, они подъехали к этой крепости; их заставили прождать целые два часа перед воротами, насмехаясь над их поручением, над их конвоем и свитой; наконец комендант, полковник Блек, впустил их и сказал, что король уехал и находится, вероятно, в Оксфорде. Они хотели было ночевать в Уоллингфорде, но вскоре между Блеком и лордом Денби (Denbigh), президентом комитета, завязался такой горячий спор, Блек говорил так грубо, а гарнизон стоял в таком грозном положении, что они сочли благоразумным немедленно удалиться. На другой день, прибыв к Оксфорду, остановились они на небольшом холме в 500 шагах от города и через трубача возвестили о себе губернатору. Прошло несколько часов - ответа не было. Король, прогуливаясь в саду, заметил на холме группу комиссаров с их свитой, спросил, что это за люди, и узнав, кто они, тотчас отправил мистера Киллигрью (Killigrew) с приказанием проводить их в город, отвести им помещение и изъявить его сожаление, что их так долго заставили ждать. Когда они проходили по улицам Оксфорда под прикрытием нескольких кавалеров, около них толпилась чернь, осыпала их оскорблениями и даже бросала в них каменьями и грязью. Их привели в гостиницу, оказавшуюся весьма плохою. Едва успели они поместиться в ней, как услыхали неподалеку от своей комнаты сильный шум. Голлиз и Уайтлок тотчас вышли. В большой зале собралось несколько королевских офицеров, которые завели ссору с слугами комиссаров, называя их и господ их негодяями, изменниками, бунтовщиками и не допуская их к камину. Голлиз схватил одного офицера за ворот и вытолкал из залы, укоряя за неприличное поведение. Уайтлок сделал то же; двери гостиницы заперли; губернатор приставил к ним стражу. Вечером к комиссарам явились многие члены совета, между прочими, Гайд, извинялись в происшедших беспорядках и изъявили живейшее желание содействовать вместе с ними заключению мира, а король приказал им сказать, что он примет их на следующий день (24 ноября)[797].

Аудиенция была непродолжительна. Лорд Денби в присутствии министров и двора прочел вслух предложения парламента; они были такого рода, что король в настоящем своем положении еще не мог считать необходимым согласиться на них; от него требовали передачи власти его в распоряжение палат и предоставления их мщению всей его партии; между присутствовавшими не раз поднимался гневный ропот. Особенно в ту минуту, когда лорд Денби назвал находившихся тут же принцев Роберта и Морица, как исключаемых из всякой амнистии, слушатели готовы были разразиться шумным хохотом; но строгий вид короля принудил всех к молчанию, и он терпеливо и важно прослушал чтение до конца. Когда оно кончилось, король обратился к лорду Денби с вопросом: "Уполномочены ли вы вести переговоры?" - Нет, государь, нам поручено только представить вашему величеству предложения и просить письменного на них ответа". - Хорошо, я вам доставлю ответ, как только мне будет можно". После этого комиссары возвратились к себе[798].

В тот же вечер, с согласия товарищей, Голлиз и Уайтлок посетили лорда Линдсея, королевского камергера и прежнего их друга, который не мог быть у них, потому что страдал от ран. Не прошло четверти часа после их прибытия, как в комнату, где они сидели, вошел король; обратившись к комиссарам с благосклонным видом, он сказал:

- Весьма сожалею, господа, что вы не привезли с собою предложений более благоразумных.

- Государь, - отвечал Голлиз, - это те предложения, какие парламент счел должным признать, и я надеюсь, что из них можно будет извлечь хорошие результаты.

Король. - Я очень хорошо знаю, что вы могли передать мне только то, что вам поручено; но, признаюсь, некоторые из этих предложений меня чрезвычайно удивляют: я уверен, что вы сами не думаете, чтоб рассудок или честь моя дозволили мне принять их.

Голлиз. - Это правда, государь, я желал бы, чтоб эти предложения были не совсем то, что они есть; но вашему величеству известно - эти дела решаются большинством голосов.

Король. - Знаю и очень уверен, что вы и друзья ваши (не хочу сказать - ваша партия) употребили в палате все усилия, чтоб дать делу иной оборот, потому что вы, как мне известно, желаете мира.

Уат лок. - С этою целью я несколько раз имел честь являться к вашему величеству и глубоко сожалею, что до сих пор не имел успеха.

Король. - Я бы желал, м. Уайтлок и м. Голлиз, чтоб и другие были одинакового мнения с вами: тогда, вероятно, наши разногласия не замедлили бы прийти к счастливой развязке. Ведь и я желаю мира, и, в доказательство искренности этого желания, а также доверия к обоим вам, прошу вас, дайте мне совет: в каком смысле нужно написать мне ответ на эти предложения так, чтоб они повели к миру .

Голлиз. - Извините, ваше величество; мы думаем, что в настоящем нашем положении мы не можем давать вам советов.

Уат лок. - Это случай, что мы имеем честь находиться здесь, в присутствии вашего величества, и возложенные на нас поручения не дозволяют нам давать вам советы в этом деле, хотя бы, впрочем, мы и были на это способны.

Король. - Что касается ваших способностей, я хорошо могу о них судить; но обращаюсь к вам теперь вовсе не как к

членам парламента, а прошу у вас мнения, как у друзей, как у частных людей, верных моих подданных.

Голлиз. - Как частные люди, мы очень свободно действовали в отношении к вашему величеству. Что касается ответа, скажу вам, государь - лучшим ответом было бы личное возвращение ваше к нам.

Король. - Но как я могу возвратиться в Лондон, не подвергая себя опасности?

Голлиз. - Я уверен, что для вашего величества не было бы в этом ни малейшей опасности.

Король. - Это еще вопрос; а я думаю, что господа, которые вас прислали, хотят немедленного ответа на свое послание.

Уат лок. - Самым коротким, самым лучшим ответом, без сомнения, было бы появление вашего величества в своем парламенте.

Король. - Не будем говорить об этом. Позвольте, мистер Голлиз и мистер Уайтлок, попросить вас войти в соседнюю комнату, там вы несколько минут поговорите между собою и письменно изложите, что, по вашему мнению, мне следует отвечать на послание. Это всего вернее подвинет вперед благое дело мира.

Голлиз. - Исполняем приказание вашего величества.

Они ушли в указанную им комнату и, после нескольких минут размышления, Уайтлок написал требуемый королем отзыв, но не своим почерком; потом, оставив бумагу на столе, друзья возвратились назад. Король один вошел в комнату, в которой они были, взял бумагу, вышел к ним снова и, поговорив очень любезно с комиссарами, удалился. Они немедленно ушли к себе, в гостиницу, не сказав своим товарищам ни слова о происшедшем[799].

Через три дня (27 ноября) король потребовал к себе комитет и, вручая лорду Денби запечатанный пакет без адреса, сказал: "Вот мой ответ; отнесите его тем, кто прислал вас". Изумленный этой необыкновенной формой и упорным нежеланием короля назвать палаты именем парламента, граф просил позволения удалиться на несколько минут со своими товарищами и подумать о том, что им следует делать. "Зачем думать? - сказал король, - вы не уполномочены вести переговоры: вы мне это сказали сами; а с того времени, я знаю, к вам не было никакого курьера". Лорд Денби настаивал на своем, говоря, что комитет найдет, быть может, нужным представить его величеству некоторые замечания. "Господа! - с живостью сказал король, - я приму все, что вы имеете мне сказать от Лондона, но не намерен выслушивать фантазий и химер, которые вы станете придумывать здесь, в Оксфорде. Позвольте вам заметить, что вы меня не поймаете". - "Государь, - отвечал граф, - мы не такие люди, чтоб ловить кого-нибудь, а тем менее ваше величество"- "Я говорю это не про вас". - "По крайней мере позвольте спросить ваше величество, кому адресована эта бумага".- "Это ответ мой. Я вручаю его вам; вы обязаны его принять, даже если б это была песня про Робин Гуда". - "Дело, которое привело нас сюда, государь, немного поважнее песни", - "Знаю; но, повторяю, вы мне сказали, что не уполномочены вести переговоры. У меня память не хуже вашей: вам поручено только передать мне предложения; всякий почтальон исполнил был это не хуже вас". - "Надеюсь, ваше величество не принимаете нас за почтальонов". - "Я этого не говорю; но еще раз повторяю: это мой ответ; вы должны его взять. С моей стороны более ничего не требуется". С каждой минутой разговор становился более и более резок. Голлиз и Пирпойнт (Pierpoint) напрасно хотели заставить короля сказать, что послание его адресовано к палатам парламента. Наконец комиссары решились принять его в той форме, как оно было им вручено, и вышли. Вечером к ним явился м. Эшборнэм (Ashburnham), камердинер короля. "Его величество вспомнил, - сказал он, - что,, в минуту горячности, у него вырвалось несколько слов, которые могли показаться оскорбительными; он приказал, мне уверить вас, что у него не было намерения оскорблять вас, и он желает, чтоб вы вполне убедились в этом". Комиссары выразили почтительную веру к словам короля и отправились в Лондон, в сопровождении трубача, которому поручено было принять ответ парламента на запечатанный пакет, отправленный с ними[800].

В пакете не было ничего, кроме требования охранной грамоты для герцога Ричмонда и графа Соутэмптона, с которыми король обещал в непродолжительном времени доставить ответ определенный и подробный. Охранный лист немедленно был дан, и оба лорда, почти тотчас по прибытии (14 дек. 1644), имели аудиенцию (16 дек.). Но и они все еще не приносили никакого ответа. Официальное поручение их состояло только в том, чтоб потребовать открытия конференции и назначения с той и с другой стороны уполномоченных для переговоров о мире. Но, исполнив это поручение, они оставались в Лондоне. Пронесся слух, что туда стекается множество подозрительных людей; многие члены палат имели частые свидания с обоими лордами. Муниципальный совет, в котором преобладали индепенденты, изъявил сильные опасения. Тогда лордам предложит выехать, но они все оставались, под ничтожными предлогами. Волнение возрастало; народные страсти могли разразиться прежде, чем интриги партий достигли бы своей цели. Побуждаемые даже приверженцами мира, оба лорда возвратились наконец в Оксфорд (24 дек.), и через три недели после их отъезда решено было собраться в Уксбридже (Uxbridge) 40 комиссарам: из них 23 со стороны парламента обоих королевств и 17 со стороны короля. Эти комиссары должны были вести правильные переговоры об условиях мирного трактата[801].

Но в то время, когда пресвитериане готовили мир, индепенденты овладевали войною. 9 декабря собрались члены нижней палаты для обсуждения мер к облегчению страданий государства. Никто не требовал слова; казалось, все ждали какой-то решительной меры, но никто не хотел принять на себя ответственности за эту меру. После долгого молчания Кромвель встал и сказал: "Теперь настало время говорить или замолчать навсегда. Дело идет ни более ни менее, как о спасении народа, покрытого ранами, почти умирающего под гнетом того жалкого положения, до которого довела его продолжительная война. Если мы не будем вести войну с большею энергиею и быстротою, если будем действовать как наемники, которые хлопочут только о том, как бы протянуть войну, то будем в тягость государству, которое возненавидит имя парламента. Что говорят наши враги? Скажу более: что говорят многие из тех, которые были нашими друзьями во время открытия этого парламента? Они говорят, что члены обеих палат захватили высшие должности, военные и гражданские, что у них в руках меч, что, с помощью своего влияния в парламенте и в армии, они хотят навсегда упрочить за собой власть и не допустят прекращения войны из опасения, чтоб с нею не прекратилась и власть их. То, что я здесь говорю о нас перед лицом всех нас, другие везде шепчут у нас за спиною. Я далек от личных намеков; знаю и ценю достоинства генералов, членов палат, которым вверено начальство над войсками; но, чтоб выразить все, что у меня лежит на совести, скажу вам, что если управление армиею не изменится, если война не будет поведена с большею энергиею, народ не вынесет ее долее и вынудит вас заключить постыдный мир. Советую вам благоразумно воздержаться от обвинений военных начальников, от жалоб на них по какому бы то ни было поводу, Я сам признаю себя виновным во многих ошибках и знаю, как трудно на войне избежать их. Удалим всякую мысль о судебном дознании причин недуга, а постараемся отыскать лекарство, Надеюсь, всякий из нас настолько англичанин в душе, что, не колеблясь, решится принести личные свои выгоды в жертву общему благу и не оскорбится никаким решением парламента". - "Правда, - заговорил тут же другой член, - какая бы ни была тому причина, но вот совершено уже два похода, а мы не спасены. Наши победы, купленные неоцененной кровью, одержанные так блистательно, а, главное, так милосердно дарованные нам Господом, как будто канули в воду. Чего достигаем мы сегодня, того лишаемся завтра: успехи лета служат только предметом для разговоров зимой; игра кончается вместе с осенью, а весной надо ее начинать снова, как будто пролитая кровь назначена только для удобрения поля войны, чтоб взрастить еще более обильную жатву сражений. Я ничего не хочу решать; но раздробление наших войск на части, под начальством разных предводителей, и отсутствие между ними согласия сильно повредили общему делу". - "Есть одно средство положить конец всему злу, - сказал Зауч Тэи (Zouch Tate), неизвестный фанатик, которому предложение его, несмотря на всю свою важность, не могло доставить известности, -именно: каждый из нас должен искренно отречься от самого себя. Я предлагаю, чтоб ни один член обеих палат в продолжение этой войны не мог исправлять никакой должности, не мог быть облечен никакою гражданскою или военною властью, и чтоб сделано было парламентское постановление в этом смысле"[802].

Предложение было не ново: еще в прошедшем году (12 декабря 1643) была высказана подобная мысль в верхней палате[803], хотя мимоходом и без последствий; даже недавно еще (14 ноябр. 1644)[804], конечно, из уважения к народному крику, нижняя палата назначила следствие о числе и важности всякого рода должностей, занимаемых членами парламента. От смущения ли, или с намерением, но пресвитериане не решились отвергнуть сразу предложение Тэта, и оно прошло почти без возражений. Но на третий день, когда оно явилось в форме определенного постановления, возникли жаркие и продолжительные прения, возобновлявшиеся четыре раза в течение восьми дней (11,14, 17 и 19 декабря). Дело, очевидно, клонилось к тому, чтоб умеренных политиков, пресвитериан, первых вождей революции, лишить исполнительной власти, ограничить круг действия их стенами вестминстерских зал и создал армию, чуждую парламенту. С каждым заседанием сопротивление становилось все сильнее. Даже некоторые лица, обыкновенно щадившие партию индепендентов, выказали себя противниками этой меры. "Вы знаете, - сказал, между прочим, Уайтлок, - что у греков и римлян самые важные должности, военные и гражданские, были вверяемы сенаторам: тогда думали, что эти люди, имея с сенатом общие интересы, будучи свидетелями его прений, лучше могут понимать общественные дела и не столько подвержены искушениям к измене. Так поступали и наши предки: всегда смотрели они на членов парламента, как на людей наиболее способных отправлять важнейшие должности. Умоляю вас, следуйте их примеру и не лишайте себя добровольно самых верных, самых полезных своих слуг"[805]. Другие пошли еще далее и явно обличали своих противников в тайном честолюбий. Они сказали: "Говорят о самоотречении: это будет торжество зависти и личного интереса"[806]. Но публика мало верила этим предсказаниям; партия пресвитериан была уже несовременна и утратила свой кредит; всякий, кто не принадлежал к ней, без сожаления видел ее падение. Хотя индепенденты далеко не составляли большинства палаты, но предложение их победоносно вышло из всех испытаний. Напрасно друзья Эссекса, делая последнюю попытку, требовали для него исключения: изменение, которое они предлагали, было отвергнуто"[807]. Предложение, окончательно принятое, 21 декабря было передано в палату лордов.

В этом заключалась последняя надежда пресвитериан: собственный интерес палаты требовал, чтоб она отвергла эту меру, которая касалась почти всех ее членов; с нею теряла палата всю власть, какая у ней оставалась; но это же было, в общественном мнении, причиной недоверия и слабости. Чтоб несколько уменьшить действие этого мнения, чтоб отклонить от себя подозрение в единомыслии с оксфордским двором и предупредить заговоры роялистов, всегда готовые повториться, а главное, чтоб польстить страстям пресвитериан, вожди партии, в ту самую минуту, как они делали попытки остановить революцию, предложили ей разные уступки и жертвы. Четыре процесса, давно уже начатые, но оставленные без движения, были возобновлены и пущены в ход: процесс лорда Мэкгира (Macguire), как соучастника в ирландском восстании; процесс обоих Готэмов (Hotham), отца и сына, хотевших сдать королю Гулль; сэра Александра Кэрью (Carew), пытавшегося сделать то же на острове Св.Николая, где он был губернатором, наконец процесс Лода, уже начатый, оставленный и несколько раз возобновлявшийся. Мэктир, Готэмы и Кэрью были виновны в поступках, совершенных недавно, законным образом доказанных и могущих найти подражателей. Но Лод, уже четыре года томившийся в тюрьме, дряхлый, больной, был обвиняем только в содействии деспотизму, уже четыре года назад побежденному. Точно так же,  как и в процессе Страффорда, Лода невозможно было по закону обвинить в государственной измене; для осуждения его, как и Страффорда, биллем уличения в измене (bill of attainder), необходимо было согласие короля; но ненависть богословов так же изобретательна, как и непримирима. Но главе обвинителей был тот самый Прейнн, над которым Лод произнес некогда столь бесчеловечный приговор и который теперь, в свою очередь, жаждал унизить и раздавить своего врага. После долгих прений, в которых архиепископ выказал более искусства и благоразумия, чем от него можно было ожидать, простое постановление обеих палат, составленное на основании предложения только семи лордов и незаконное даже по преданиям парламентской тирании, было для него смертным приговором[808]. Он умер с мужеством праведника; презрение к своим врагам и страх за будущность короля были единственными чувствами, нарушившими спокойствие его последних минут. Другие процессы имели такой же исход. В течение шести недель на Тауэр-Гилле пять раз воздвигали эшафот[809], чего еще не было с самого начала революции[810]. Такой же характер имели меры, принятые для охранения общественного порядка. За неделю до казни Лода (3 янв.1643), была окончательно уничтожена англиканская литургия, до того времени терпимая; вместо нее по предложению собрания богословов, парламент дал санкцию[811] книге, под названием "Наставления для общественного богослужения". Вожди партии знали, что это нововведение встретит сильное сопротивление, и мало заботились о его успехе; но, чтоб удержать за собою власть, готовую ускользнуть у них из рук, им необходима была опора фанатиков-пресвитериан, и она ни в чем им более не отказывала. С своей стороны, индепенденты употребили все усилия, чтоб окончательное постановление принято было в верхней палате. Вновь появились прошения, из которых некоторые даже были исполнены угроз и требовали, чтоб лорды и члены нижней палаты заседали в одном собрании[812]. Назначено было торжественное молебствие с постом (на 18 дек.), чтоб свет Господен осенил умы для разрешения этого важного дела. В этот день в Вестминстере проповеди слушали только члены палат, конечно, с тою целью, чтоб предоставить более свободы проповедникам, о выборе которых позаботились заранее Вен и Кромвель[813]. Наконец, после нескольких конференций и неоднократного обмена взаимных посланий, нижняя палата, в полном своем составе, явилась в верхнюю и потребовала принятия предложений (13 янв. 1645)[814]; но решение лордов было уже готово, и билль был отвергнут в тот самый день, в который последовала эта резкая манифестация.

Велика была, по-видимому, победа, и самое время казалось благоприятным, чтоб воспользоваться ею. Приближались дни, назначенные для переговоров в Уксбридже. По настоянию удалившихся из Лондона членов, открывших в Оксфорде второй период своих заседаний, Карл согласился наконец (к концу декабря 1644) называть вестмистерские палаты именем парламента. "Если б в моем совете, - писал он к королеве, - было хоть два человека одного со мною мнения, я бы никогда не уступил"[815]. В то же время он назначил своих комиссаров[816], которые почти все желали мира. Из парламентских[817] только Вен, Придо (Prideaux) и Сент-Джон имели другие виды. 29 января комиссары прибыли в Уксбридж, исполненные надежд и доброй воли.

Обе стороны встретили друг друга приветливо. Все они давно знали друг друга; многие из них были даже в тесной дружбе прежде этих несчастных раздоров. В самый день своего прибытия, вечером, Гайд, Кольпеппер, Пальмер, Уайтлок, Голлиз, Пирпойнт запросто обменялись визитами, поздравляя друг друга с тем, что будут вместе трудиться на пользу миру. Однако в вестминстерских комиссарах заметно было более смущения и скрытности, ибо над ними тяготело иго более сурового и более подозрительного властелина. Переговоры должны были продолжаться двадцать дней; главным предметом их должны были служить религия, милиция и Ирландия. Каждый из этих предметов условились обсуждать в течение трех дней, а потом, поочередно, подвергать вторичному обсуждению. Пока занимались этими приготовлениями, все было легко; с обеих сторон обнаруживалось полное доверие, изысканная вежливость. Но когда, наконец, уполномоченные сели вокруг четырехугольного стола, за которым началось (30 янв. 1645) официальное собрание, тогда явились снова всякие затруднения. У каждой из парламентских партий был свой главный интерес, когда она нисколько не была расположена жертвовать, пресвитериане хотели исключительного господства своей политики - начальства над милицией, индепендами - свободы совести. Что же касается короля, то он вынужден был уступать всем, а между тем каждая партия делала для него только такие пожертвования, на которые другие решительно не соглашались. Кроме того, другая партия рассчитывали, при заключении мира, захватить власть в свои руки, ибо только в этом расчете согласились на переговоры. Прежде всего открыто было разговоры о религии, но оно скоро приняло характер прения; вместо переговоров началась полемика хлопотали не столько о том, чтоб заключить мир, сколько о том, чтоб переспорить друг друга. Мало-помалу чувство неприязни поселилось в отношениях, еще но столь благосклонных, и это чувство начало даже тогда, когда некоторые уполномоченные старались дружеским разговором устранить возникавшие мнения. Из числа оксфордских комиссаров Гайду, человеку умному и пользовавшемуся доверием короля вестминстерские комиссары оказывали особенное доверие. Лорд Лоуден, канцлер Шотландии, и графы Денби долго и откровенно разговаривали с ними о предстоящих опасностях, о пагубных замыслах, возникших в парламенте, о необходимости со стороны короля больших уступок для спасения государства. Гайд выслушивал эти представления; но щекотливое миролюбие, суровый и гордый ум, сухой и насмешливый, надменная честность - все это почти всегда оскорбляло и отталкивало тех, кто хотел с ним сблизится. Малейшее обстоятельство вдруг обнаруживало затруднительность положения и бессилие миролюбивых стремлений обеих переговаривавшихся сторон. Однажды, в торговый день, в уксбриджской церкви, в присутствии множества народа, некто Лав (Love), фанатический проповедник, недавно приехавший из Лондона, порицал оскорбительнейшим образом роялистов и самые переговоры. "От них, - говорил он, - ничего нельзя ожидать хорошего; это люди пришли из Оксфорда с сердцем, жаждущим крови; они хотят только занять умы народа, чтоб выиграть время и сделать ему какое-нибудь ужасное зло; от этих переговоров до мира так же далеко, как от неба до ада". Королевские комиссары потребовали наказания этого человека, но вестминстерские не решились на это и ограничились только удалением его из Уксбриджа[818]. Дурные слухи носились об истинных намерениях короля. Правда, говорил народ, он уступает желаниям своих советников, но не хочет мира; он обещает королеве ничего не предпринимать без ее согласия, и скорее старается поддержать в палатах внутренние раздоры, чем вступить с ними в искреннее соглашение. Подозревали даже, что он ведет тайные переговоры с ирландскими папистами и хочет сделать их своим орудием; самые торжественные протестации его комиссаров не могли рассеять на этот счет подозрений Сити.

Однако срок переговоров приближался; парламент оказывал мало расположений продлить их долее. С огорчением видя, что наступает минута, когда все разойдутся без всякого результата, друзья мира решились сделать последнее усилие (в половине февраля 1645). Им казалось, что какая-либо уступка со стороны короля в отношении милиции, как, например, предложение поручить начальство над нею в продолжение нескольких лет таким лицам, из которых половина была бы выбрана палатами, не останется без благотворного действия. Лорд Соутэмптон поспешно отправился в Оксфорд к королю для исходатайствования этой уступки. Сначала Карл отказал; граф настаивал; к нему присоединились другие и на коленях умоляли его, именем его престола и народа, не отвергать этого последнего средства и продолжению переговоров. Наконец Карл согласился; советники его так сильно желали мира, что, на радости, им показалось, будто все препятствия устранены. Ферфакс и Кромвель были из числа тех комиссаров, которым король сам должен был предложить начальство над милицией. Величайшая веселость царствовала в этот вечер за королевским ужином. Король жаловался, что его вино нехорошо. Один из присутствовавших сказал, смеясь: Надеюсь, через несколько дней ваше величество будете пить лучшее вино в Гильд-Галле, вместе с лордом-мэром". На другое утро лорд Соутэмптон представился королю, чтоб получить от него условленные письменные инструкции; но, к величайшему его удивлению, Карл взял назад свое слово и решительно отказался от предложенной уступки[819].

Причина этой быстрой перемены заключалась в письме Монтроза, пришедшем ночью из Шотландии, с быстротою почти беспримерною. Две недели назад (2 февр. 1645)[820], Монтроз одержал при Инверлочи (Inverlochy), в графстве Арджайль, блистательную победу над шотландскими войсками, предводимыми самим Арджайлем. Отдав королю отчет в этом деле, он прибавлял следующее: "Государь, позвольте мне теперь нижайше выразить вашему величеству свое мнение о том, что пишут ко мне мои южные друзья, то есть, что ваше величество вступили в переговоры со своим мятежным парламентом. Сколько успехи вашего оружия в Шотландии радовали мое сердце, столько же это известие, пришедшее из Англии, поразило его. В последний раз, как я имел честь видеться с вашим величеством, я подробно изложил вам все, что мне так хорошо известно о намерениях мятежных ваших подданных в обоих королевствах. Ваше величество, быть может, не забыли, насколько вы тогда были убеждены в истине слов моих. Я уверен, что с того времени не случилось ничего такого, что могло бы изменить мнение вашего величества об этом предмете. Чем более вы будете делать уступок, тем более будут от вас требовать. Я имею слишком много причин быть уверенным, что они удовольствуются только тогда, когда у вашего величества не останется ничего, кроме одного имени короля. Простите мне, августейший монарх, если осмелюсь сказать вашему величеству, что в глазах моих не подобает королю вступать в переговоры с мятежными подданными, пока у них в руках оружие. Сохрани Бог, чтоб я имел намерение сдерживать милосердие вашего величества; но я ужасаюсь мысли, что дело идет о мирном договоре в то время, когда ваше величество и эти люди вышли друг против друга с вооруженными силами. Позвольте мне выразить вашему величеству всеподданнейшее уверение, что с помощью божиею, у меня найдется средство заставить это королевство снова признать вашу власть; и если меры, придуманные мною вместе с другими верными вам подданными, увенчаются успехом - в чем, кажется, нельзя сомневаться - то в конце настоящего лета я буду в состоянии прибыть к вашему величеству на помощь с храброю армиею; поддерживаемая убеждением в правоте вашего дела, она, как в Англии, так и в Шотландии, подвергнет мятежников заслуженному наказанию за их возмущение. Когда же подчиню я вашей власти эту страну, и покорю все от Дэна до Бирзеба, тогда позвольте, государь, повторить вашему величеству, слова, сказанные наместником царя Давида своему повелителю: "приди сам, если не хочешь, чтоб страна эта звалась моим именем". Всеми моими действиями руководит единственно искреннее желание славы и добра вашему величеству"[821].

Письмо это пробудило б душе короля самые лучшие его надежды. Менее его доверчивый, лорд Соутэмптон перестал, однако, настаивать на своем и привез в Уксбридж отказ короля, не объяснив причин его. Конфедерации были прерваны (22 фен. 1645), и вожди пресвитериан возвратились в Вестминстер, глубоко расстроенные неудачей, подвергавшей их снова всем опасностям их положения[822].

Во время их отсутствия положение это сделалось еще хуже. Вынужденные, по крайней мере на это время, оставить билль о самоотречении, индепенденты вдруг со всем жаром ухватились за меру, которая должна была сопровождать этот билль, т.е. за преобразование армии. В несколько дней все было приготовлено, все продумано, все решено: план, форма, издержки, средства к их покрытию[823]. С этих пор должна была существовать только одна армия, числом в 21000 человек, под предводительством одного генерала, которому предоставлялось даже право назначать всех офицеров, под условием утверждения их парламентом. Был и человек на это место - Ферфакс. Блестящая храбрость, открытый характер, удачные походы, воинственный энтузиазм, который он умел вдохнуть в солдат - все это уже давно обратило на него всеообщее внимание, и Кромвель одобрил этот выбор публично в палате и тайно перед своей партией. Эссекс сохранял свой титул, Уоллер и Манчестер - свои должности; но у них не оставалось и тени власти. 28 января представлен был лордам на утверждение билль о способах исполнения этой меры. Они старались замедлить по крайней мере принятие его, то предлагая в нем разные изменения, то с намерением затягивая прения. Но сопротивляться было трудно: за него стояло общественное мнение, убежденное, что настоящею причиною продолжительности и неудачного ведения войны была многочисленность армий и их начальников. Сильные этой поддержкой, члены нижней палаты неотступно требовали принятия своего предложения; лорды принуждены были наконец уступить, и билль был принят 15 февр. 1645, а 19 февраля, за два дня до прекращения переговоров в Уксбридже, Ферфакс был введен в палату и, стоя возле приготовленного для него места, просто и скромно принял официальные поздравления президента[824].

Возвратясь в Вестминстер, вожди пресвитериан стали придумывать, как бы им поправить свое поражение. Верхняя палата горько жаловалась на оскорбительные, даже угрожавшие речи, недавно против нее раздававшиеся, и упоминала также о распространившемся повсюду слухе, что нижняя палата замышляет уничтожение достоинства перов. Члены нижней палаты отвечали торжественным изъявлением глубокого уважения своего к правам лордов и твердой решимости поддерживать их[825]. Шотландские комиссары выпустили (3 марта), от имени ковенанта, желчное, но в то же время робкое порицание палатам[826]. Не стесняясь этим, члены нижней палаты передали лордам новый билль, еще более расширявший власть Ферфакса, и исключили из числа его обязанностей одну, о которой до того времени постоянно упоминалось во всех подобных актах, а именно: обязанность "охранять особу короля". Лорды потребовали включения этих слов (28 марта 1645), но члены нижней палаты не соглашались. "Слова эти, - говорили они, - только затрудняют солдат, дозволяя королю становиться во главе армии, никогда не подвергаясь никакой опасности Лорды не уступали, Три раза возобновлялись прения и, несмотря на самые усердные старания нижней палаты, голоса разделились в верхней поровну[827]. Видя дело в таком нерешительном положении, члены нижней палаты объявили, что они сделали все от них зависевшее, и что если медленность повлечет за собой какое-нибудь бедствие, одни лорды будут за это отвечать пред государством[828]. Лорды утомились, наконец, борьбою; они не только понимали всю бесполезность этой борьбы, но и предвидели близкий конец ее. Между тем маркиз Арджайль прибыл из Шотландии; хотя он принадлежал к пресвитерианам по религиозным своим убеждениям, но, в отношении к политике, склонялся к более смелым намерениям; индепенденты, особенно Вен и Кромвель, скоро вошли с ним в тесные сношения; сверх того он не забыл недавно нанесенных ему оскорблений, которые требовали мести. Человек с гибким и глубоким умом, со страшною жаждою деятельности, он обнаруживал, однако, более твердости духа в совете, чем на поле брани; недавно он смотрел на битву шотландцев и Монтроза с лодки, находившейся посреди озера Инверлочи, и как только увидел, что его солдаты бегут по берегу, тотчас обратился в бегство[829]. С тех пор, и в Шотландии, и в Англии кавалеры отзывались о нем не иначе, как с презрением: такой позор мог быть смыт только совершенным унижением их. Он употребил все свое влияние для отклонения шотландских комиссаров и некоторых пресвитерианских вождей от дальнейшей оппозиции не только против преобразования армии, но и против билля о самоотречении. "Эта оппозиция, - говорил он, - болезненно отражается на всех и, рано или поздно, должна будет уступить необходимости". Эссекс видел, как с каждым днем колебалась твердость его друзей. Решившись сам предупредить их слабость, он объявил, что хочет подать в отставку, и 1 апреля в заседании верхней палаты, встав с места, с бумагой в руке, так как не имел дара импровизации[830], сказал: "Милорды, я принял на себя эту важную должность, повинуясь повелениям обеих палат; я принял на себя защиту их прав оружием. Смею сказать, в течение трех лет служил вам верно и, надеюсь, ничем не запятнал своей чести и не нанес вреда обществу... Появление всех этих постановлений показывает мне, что нижняя палата желает уволить меня от исполнения возложенных на меня обязанностей. Если до сих пор я медлил сам оставить службу, то это было вовсе не из личных видов, какие бы ни распускали об этом слухи. Многие могут удостоверить, что я хотел это сделать после освобождения Глостера, и что только убеждения, основанные, как мне говорили, на общем благе, побудили меня отказаться от такого намерения. Теперь я исполняю его; должность свою вручаю тем, из чьих рук ее принял, и искренно желаю, чтоб удаление мое действительно послужило, как некоторые ожидают, добрым средством против тех зол, от которых мы страдаем. Не думаю, что палаты сочтут неуместною с моей стороны гордостью, если я обращусь к ним. с просьбою, чтоб те из моих офицеров, которые будут уволены, получили часть следующих им недоданных денег на содержание; остальное пусть будет для них обеспечено общественным доверием... Я знаю, милорды, что, при печальном положении наших дел, нельзя избежать некоторого взаимного недоверия, но полагаю, что как благоразумие, так и христианское человеколюбие требуют, чтоб этому недоверию поставлены были какие-нибудь границы, по крайней мере настолько, чтоб оно не довело нас до гибели. Надеюсь, совет этот с моей стороны не покажется неприличным: он внушен мне единственно преданностью парламенту, которому всегда от всего сердца буду желать благоденствия, в каких бы обстоятельствах я ни находился. Я не единственный пример участи, которой теперь подвергаюсь"[831].

Эта речь, столь печальная и исполненная такого достоинства, как будто сняла бремя, тяготевшее над верхней палатой. Она поспешила уведомить нижнюю палату, что принимает новое постановление о преобразовании армии без изменения. В ту же минуту графы Денби и Манчестер подали в отставку, по примеру Эссекса. На такое патриотическое самопожертвование обе палаты отвечали им изъявлением благодарности и разными обещаниями. На другой день (3 апр. 1643) беспрепятственно прошел в верхней палате другой билль, о самоотречении[832], который хотя и отличался несколькими от первого, но имел те же результаты, и многие радовались, что, наконец, эта борьба, наделавшая им столько страха, кончилась.

ИСТОРИЧЕСКИЕ ДОКУМЕНТЫ

I

(к странице 128)

Король великобританский вступил в Лондон (в четверт 25 ноября (3 декабря) 1641), как я уведомлял вас предыдущим письмом, а в пятницу я имел публичную аудиенцию прежде всех других посланников. Испанский посланник получил ее в субботу, португальский в воскресенье, венецианский в понедельник. Во время своей аудиенции я прежде всего объяснил великобританскому королю удовольствие его величества, которое доставила ему весть о благополучном окончании его путешествия и о том, как он даровал мир своим королевствам шотландскому и английскому. Потом я сказал ему, что когда я просил у него, от имени короля, моего повелителя, позволения сделать набор между его подданными, он дал мне его с изъявлением такого расположения, что этим очень обязал его величество и что теперь, узнав о возмущении в Ирландии, он предлагает ему свою помощь, если она нужна. Его британское величество поблагодарил меня и сказал, что теперь Шотландия и Англия спокойны; что же касается до Ирландии, то там действительно есть некоторое возмущение, но оно не очень значительно, потому что его не поддерживает никто из порядочных людей, и он надеется, что в скором времени все это успокоится; а, впрочем, он уверяет меня, что чувствует себя весьма обязанным королю, своему брату, и что, во всяком случае, он может располагать всем, что от него зависит. Прежде свидания с королем, я зондировал умы моих „парламенте них приятелей, чтоб видеть, приятны ли им эти предложения и не заподозрят ли они их каким-нибудь образом; однако ж, совершенно напротив, они упрашивали меня о приведении их в исполнение, а после того, как . я увиделся с королем великобритании, они выразили мне чувство своей признательности.

После моей аудиенции его британское величество пошел к королеве, а я был введен туда же г.Жербье, который хотел пойти вперед, чтоб уведомить ее, что я пришел, чтоб иметь честь представиться ей. Граф Дорсет и помянутый Жербье известили меня, что королева сейчас выйдет. Я прождал целые полчаса, а потом мне сказали, что она уехала. Правда, я не просил у ней аудиенции, и, может быть, она не знала об этом, по крайней мере, она так говорила. Г. де-Вандом был вчера у меня и сказал, что король и королева говорили ему, что это вина графа Дорсет, что королева не знала, что я тут и что, при первом свидании, она извинится передо мною. Я не покажу ей ни малейшего вида неудовольствия; а если она заговорит со мной, то объясню, что я хотел передать ей то, что говорил королю Великобритании, что я никак не думаю, чтоб она нарочно не захотела меня видеть, когда бы я имел честь быть у ней от имени короля, и что я приходил к ней на этот раз не как посланник, а как ее покорнейший слуга.

Г. де-Вандом уведомил меня, что их британские величества решились предложить мне вмешаться, от имени короля, в их сделку с парламентом, не находя, кроме этого пути, никакого выхода из замешательства, в каком находятся дела. Я отвечал ему, что несколько раз предлагал королеве свои услуги с этой целью, но она никогда не желала этого; что я всегда, как только она мне прикажет, буду действовать как ее покорнейший слуга; что в то время, когда я ей говорил об этом, дело было гораздо легче, а со времени возвращения его британского величества они так сильно презирали всех лордов парламента и всю нижнюю палату, что, дабы спастись от зла, которое видимо хотели им сделать, они соединились и стараются, с помощью законов королевства, воспрепятствовать, чтоб им могли вредить; что, напротив, их британские величества приняли всю другую партию, то есть испанскую, с таким одобрением и с изъявлением такого удовольствия, что я опасаюсь, что господа парламентские не могут оставить своего негодования, пока они будут видеть дела а таком положении и пока эта партия, им враждебная, будет иметь кредит у их величества; что я уверен, что если б королева захотела принять интересы Франции и оставить интересы Испании, то король и даже эти господа, на которых она жалуется, склонились бы на все, что может послужить к ее удовольствию.

Мнение г.де-Вандома таково, что необходимо, чтоб их британские величества дали мне слово разорвать связи с Испанией, если я буду стараться о сделке и достигну этой цели. Я ничего не отвечал ему на это; Но я противного мнения, и думаю, что они должны сделать разрыв прежде, нежели я обяжу парламентских желать того же, показав им, что для них не будет безопасности, пока эти испанские фавориты будут в силе. Нужда тех и других не терпит отлагательства, и со всех сторон они теперь в крайности.

В течение десяти дней с той или другой из этих партий непременно случится какое-нибудь несчастие, ибо обе они делают все, что только могут, для своей погибели. Та, к которой я обращаюсь, была до этой минуты сильнейшею. Прибытие великобританского короля усилило другую. Надеюсь, что это не помешает ей удержаться. Епископ линкольнский, граф Бристоль и его сын хотели меня поссорить с королем, королевой и парламентом и распустили слух, что я предлагал великобританскому королю двадцать тысяч человек, для усмирения англичан. Это не подействовало, потому что лорд Голланд был в последний раз там, когда я с ним говорил; а парламент, напротив, говорил громко, что я действиями своими ясно показываю, что Франция вовсе не хочет ссорить это государство, ибо предлагает силы для того, чтоб наказать тех, кого поджигает испанская партия и кто причиняет все смуты...

Через два дня должны прибыть шотландские депутаты. Мне говорили, что когда они приедут, то парламент соединится с ними, чтоб трактовать со мной о новом союзе. Я не премину тотчас же уведомить вас об этом и не оставлю выслушать их, чтоб держать это дело наготове, в ожидании приказаний е.с. кардинала. Если он желает этого, то надобно будет решиться не теряя времени, потому что этот народ очень неровен, и если их не поймаешь во время их ссоры с королем, то они, пожалуй, ничего не сделают.

ИЗВЛЕЧЕНИЕ ИЗ ПИСЬМА МАРКИЗА ДЕ-ЛА-ФЕРТЕ-ЭМБО

О ПРИЗНАКАХ ДУХА ОППОЗИЦИИ И СВОБОДЫ В ЦАРСТВОВАНИЕ ЕЛИЗАВЕТЫ

В ноябре 1575 года Петр Уэнтворт, член нижней палаты, произнес речь в защиту привилегий палаты, в особенности свободы слова, и за это был арестован, по приказанию королевы, и подвергнут комитетом, составленным из членов палаты, в числе которых заседали несколько советников короны, нижеследующему допросу. Допрос этот любопытен, как памятник начавшего тогда обнаруживаться духа независимости и вместо невольного сочувствия к поступку обвиненного со стороны тех самых людей, которым поручено было наказать его.

Президент комитета. - Где ваша последняя речь, которую вы обещались передать вам письменно?

Уэнтворт. - Вот она. Отдаю вам ее на двух условиях: во-первых, вы рассмотрите ее с начала до конца, и если найдете в ней что-либо могущее изобличить меня в недостатке преданности к государю или государству, я отвечаю за нее, как если б я ее произнес всю в палате; во-вторых, вы сообщите ее королеве: если ее величество, или кто-нибудь из вас, членов ее государственного совета, найдет в ней недостаток любви к королеве или к родине, я ответственность беру на себя.

Президент - Нам предстоит заняться только тем, что вы говорили в палате.

Уэнтворт. - Вы не можете отказать мне в сообщении моей речи королеве. Я посылаю речь к ней потому, что в этой речи положил я все мое сердце и всю мою жизнь. Я знаю, что королеве она будет полезна; зло же причинит она только мне одному.

Президент. - Так как вы желаете, чтоб мы ее передали королеве, мы это сделаем.

Уэнтворт. - Умоляю вас сделать это.

(По прочтении речи допрос продолжается)

Президент. - Вы говорите в ней о некоторых словах, которые, как вы слышали, будто бы говорила сама королева. От кого именно вы это слышали?

Уэнтворт. - Если вы спрашиваете меня, как советники ее величества, то, извините, я вам не скажу; я не нанесу такой обиды палате, к которой сам принадлежу. Я не частное лицо, я лицо общественное, советник целого народа и, притом, в таком месте, где имею право, по закону, высказывать свободно свою мысль. Вы, как советники королевы, не имеете никакого права спрашивать у меня отчета в том, что я говорил в палате. Итак, если вы меня допрашиваете как члены комитета, избранного палатой, я готов отвечать, как только умею.

Президент. - Мы вас спрашиваем именем палаты.

Уэнтворт. - Итак, я вам буду отвечать, и тем охотнее, что в некоторых отношениях мой ответ неизбежно будет неполон. Вы меня спрашиваете, где и от кого я слышал эти слова. Я их слышал в самой палате, от кого - не могу сказать.

Президент. - Мы не можем принять это за ответ.

Уэнтворт. - Вы должны удовольствовать этим, потому что лучшего ответа я не могу дать.

Президент. - Кажется, вы слышали в городе, что ее величество не любит, чтоб рассуждали о религии, или о наследстве престола; вы произнесли речь об этих слухах И, между тем, не хотите сказать, от кого про них знаете?

Уэнтворт. - Уверяю вас, я могу вам показать эту речь у тебя дома, написанную моей рукой года два или три тому назад; следовательно, я ее сочинил не по слухам, собранным после моего приезда в город.

Президент,- Таков ваш ответ. Но кто же распускал эти слухи?

Уэнтворт. - Если вы думаете, что я только стараюсь оправдаться, то попробую удовлетворить вас. Свидетельствуюсь Богом живым, что не могу назвать ни одного человека, от которого я слышал бы про эти толки; но я достоверно слышал, как о них говорили сто или двести человек в палате.

Президент. - Из такого числа лиц вы можете же назвать хоть некоторых.

Уэнтворт. - Конечно, не могу. Об этом толковали все, и потому в частности я не заметил никого - так всегда бывает. Притом же, если я и мог назвать кого-нибудь, все-таки этого бы не сделал. Я никогда не скажу, разве только безусловная необходимость меня к тому принудит, ничего такого, чтобы могло повредить человеку, а здесь меня ничто к тому не обязывает. Впрочем, так как я хочу действовать с вами вполне искренно, и, если вы желаете, готов поклясться на евангелии, что не могу назвать никого в особенности. Если же вы именем вашей власти потребуете, чтобы принес клятву, я откажусь дать ее, потому что ни в чем не хочу компрометировать привилегий палаты. Но к чему тратить столько слов? Я вам приведу один случай, где действительно я слышал об этих толках, случай, который вас удовлетворит, и вы согласитесь, что при этом обстоятельстве вы их слышали так же, как и я.

Президент. - Да, это нас удовлетворит. Что же это такое?

Уэнтворт. - В последнем парламенте (1561) один из членов, который теперь занимает место президента (Роберт Белль) и который был президентом в последнее заседание нынешнего парламента, произнес превосходную речь, испрашивая отмены некоторых монополий, дарованных четверым придворным, в ущерб шести или восьми тысячам подданным ее величества. Эта речь не понравилась некоторым советникам короны, и автор ее был назван перед советом и так грубо трактован, что воротился в палату с лицом совершенно расстроенным. Вся палата была до того поражена этим, что в течение десяти, двенадцати, пятнадцати дней никто не осмеливался возвысить голос о предмете, имеющем какую-нибудь важность; даже о предметах самых обыкновенных всякий пускался в длинные предисловия, умоляя, чтоб слов его не перетолковали в другом смысле, что он строго заключается в границах своего предмета, и т.п... Со всех сторон тогда повторяли в палате: "Господа! Не говорите против монополий: королева рассердится, государственный совет рассердится". Я полагаю, всякий из вас так же хорошо слышал это, как и я. Умоляю вас поступить в этом отношении так же откровенно, как я поступаю.

Президент. - Мы это слышали - правда, и в этом отношении вы нас удовлетворили. Но что скажете вы о резком толковании, которое даете посланию, отправленному в палату (Перечитываются некоторые фразы из речи Уэнтворта). Мы не видали, чтоб послание королевы когда-нибудь было представляемо в таком свете.

Уэнтворт. - Умоляю вас сказать мне, во-первых, правда ли, что подобное послание было адресовано палате?

Президент. - Правда.

Уэнтворт. - Итак надеюсь, вы засвидетельствуете, что я ничего не выдумал. Теперь отвечаю, что посланию столь резкому ни один благоразумный человек в Англии не мог бы придумать название слишком резкого. Можно ли адресовать к собранию, соединенному на служение Богу, послание более резкое, и сказать ему: "Не смейте стараться о преуспевании служения божьего?" Я полагаю, что никогда не было послания более незаконного!

Президент.- Вы не имеете права говорить против посланий, потому что они посылаются только королевой,

Уэнтворт. - Если послание противно служению божию, безопасности государя или привилегиям палаты, собранной для охранения государства, я не хочу и не должен молчать, потому что молчанием не исполню долга моей совести. Клянусь вам, я глубоко раскаиваюсь, что так долго молчал в подобных случаях, и впредь обязуюсь пред вами, если только Бог меня не оставит, никогда, во всю свою жизнь, не молчать, когда будет адресовано палате какое-нибудь послание, которое будет угрожать забвением славе божией, опасностью государю или посягательством на привилегии парламента, и вы все, здесь присутствующие, должны бы раскаяться в своем молчании и отказаться от него.

Президент. - Отправление подобных посланий в палату от государя не есть новость. (Приводят два или три примера) .

Уэнтворт. - Господа! Вы поступаете очень дурно, ссылаясь на прежние времена. Вы должны были бы приводить добрые примеры, чтоб возбуждать людей на добро, а не дурные, чтоб направлять их к злу, поражая их страхом.

Президент. - Но чего хотели вы, относясь так резко об этом послании?.

Уэнтворт. - Странно, что вы предлагаете мне такой вопрос. Не сказал ли я, что отзыв о таком резком послании никогда не мог быть слишком резок? Не объяснил ли я причины тому в моей речи? Я сказал, что этим посланием обнаружился гнев божий на нас, поелику Бог попустил в сердце королевы закрасться желанию отвергнуть спасительные законы, единственно предназначенные для того, чтоб охранять ее жизнь и правление. Я сказал, что верноподданных это повергло в горечь; а все паписты, все изменники пред Богом и ее величеством, смеялись про себя над всем парламентом. Не это ли я говорил? И вы неужели думаете, что это не так?

Президент. - С этим надо согласиться. Но как вы осмелились сказать, что ее величество несправедливо оскорбила дворянство и народ?

Уэнтворт. Прошу объяснить мне: какой объем вы думаете дать этим словам; можно ли их принять в ином смысле, нежели в том, в каком я их сам принимал? Ее величество созвала парламент с тем, чтоб он занялся мерами к предотвращению опасностей, грозивших ее особе, и только для этого ее величество адресовала нам два билля, позволяя выбрать тот, который мы признаем наиболее способным обеспечить ее безопасность и обещая сделать его законом посредством своей санкции. Мы выбрали один из них: разве ее величество не отвергла его? Мы приняли другой: ее величество разве и его также не отвергла? Разве лорд, хранитель печати, не говорил нам, при открытии парламента, что цель нашего собрания именно эта? Разве ее величество, по окончании заседаний, не отвергла всех наших трудов? Разве это неизвестно и лицам, здесь присутствующим, и целому парламенту? Заклинаю вас быть также искренними, как и я. Да, действительно, ее величество несправедливо оскорбила дворянство и народ.

Президент. - Факты, вами приводимые, не подлежат никакому сомнению.

Уэнтворт. - Итак, потрудитесь сказать мне: правда ли, что образ действий королевы в этом случае был опасен в двух отношениях: во-первых, он мог оскорбить самых верных ее подданных, уронить в них дух и сделать их менее способными или менее расположенными усердно служить ее величеству на будущее время; во-вторых, он должен был ободрить самых упорных ее врагов и побудить их на какое-нибудь отчаянное предприятие против нее самой.

Президент. - Правда, можно было ожидать этой двоякой опасности.

Уэнтворт. - Зачем же вы спрашиваете меня, как я осмелился сказать правду и предостеречь королеву от такой близкой опасности? Вот мой ответ: благодарение Господу Богу, я никогда не находил в душе своей страха, когда дело шло о том, чтоб предохранить королеву от врагов ее. Трепещите все, если хотите. Благодарю Бога за то, что я бестрепетен, и надеюсь никогда не увидеть день страха. Впрочем, клянусь вам, что двадцать раз, или более, прошелся я по своей комнате, обсуждая эту речь в своем уме и стараясь укрепить себя против этого искушения. Моя робкая мысль говорила мне, что речь эта приведет меня в то место, куда я теперь иду, и робость убеждала меня удержаться от нее. Но я спросил себя: могу ли я, по чистой совести, как верный подданный, ради того, чтоб избегнуть тюрьмы, не подать своему государю совета сойти с опасного пути? Совесть сказала мне, что я не буду верным подданным, если буду думать об опасностях своего государя менее, чем о своих собственных. Эта мысль внушила мне смелость, и я сделал то, что вам известно. Впрочем, когда я сказал в палате, что никто здесь, на земле, непогрешим, даже сама наша благородная королева, я остановился, посмотрел на ваши лица и ясно убедился, что слова мои поразили вас ужасом. Тогда я сам, в свою очередь, затрепетал, и от страха медлил произнести следующие фразы: ваш вид ясно говорил мне, что никто из вас не воспротивится отправлению моему в то место, которое меня ожидает. Но совесть и долг честного подданного дали мне силу продолжать; вы слышали. Вот почему я говорил так; благодарю за это Бога; и если б мне пришлось начать снова, я поступил бы точно так же и с тем же намерением.

Президент. - Правда; но вы могли бы говорить в выражениях не столь резких. Отчего вы этого не сделали?

Уэнтворт. - Вы хотите, чтоб я говорил, как член государственного совета; чтоб о таком важном предмете я говорил в выражениях, которых бы не поняла королева? Я не достиг бы своей цели. Я хотел служить ее величеству; а подобные речи не послужили бы ни к чему.

Президент. - Ответ ваш мы признаем достаточным, Уэнтворт. - Благодарение Господу!

Уэнтворт кланяется; президент, г.Секфорд, говорит:

Г. Уэнтворт не хочет сознаться, что он виноват, ни обнаружить хотя бы малейшее сожаление о том, что он говорил; от него вы не услышите ни слова извинения.

Уэнтворт. - Г.Секфорд, пока я буду жив, не соглашусь, что любить королеву - значило быть виноватым; не буду сожалеть, что я предостерег ее от опасности. Если вы полагаете, что это преступление - говорите вы, г. Секфорд, а я не могу.

(Old Parliam. Hist., IV. р. 200-207, над. 1763)

II

(К странице 151)

ЗАПИСКА, НАЙДЕННАЯ В ШЛЯПЕ ФЕЛЬТОНА, УБИЙЦЫ ГЕРЦОГА БУККИНГЭМА

Подлинная записка, найденная в шляпе Фельтона, существует доселе; она принадлежит г. Эпкотту (Upcott), и Лингард обнародовал ее с буквальной точностью. Вот она:

"Тот позорный трус и не заслуживает названия дворянина или воина, кто не готов положить жизнь свою за честь своего Бога, своего государя и своего народа. Пусть никто не хвалит меня за мой поступок; но пусть скорее каждый обвиняет сам себя, как бывший причиной тому, что я сделал; ибо если б Бог, в наказание за наши грехи, не отнял у нас сердца, он[833] не остался бы так долго не наказан".

"Джон Фельтон" (Lindgard's History of England, t, IX, p. 394)

III

(к странице 167)

О ХАРАКТЕРЕ УПРАВЛЕНИЯ СТРАФФОРДА В ИРЛАНДИИ

Следующее письмо, адресованное Страффордом к его задушевному другу Христофору Уапдисфорду, извещает его обо всем, что он сделал, чтоб опровергнуть перед королем и его советом взведенные на него обвинения. "Попрошу, - говорит он, - позволения оправдаться в некоторых делах, по поводу которых я был недостойным и жестоким образом оклеветан. Я им рассказывал все, что происходило между мной, графом Сент-Альбанс, Уильмотом, Маунтноррисом, Пирсом, Кросби и галь-вейским судом присяжных, объяснив, что очень хорошо знаю, как эти люди и друзья их старались убедить свет, что я человек жестокий и безжалостный, скорее какой-нибудь турецкий паша, чем служитель благочестивого христианского короля. Между тем, если я не ошибаюсь насчет самого себя (сказал я), я совсем не такой человек. Никто в мире не может доказать, чтоб мой характер выказывал когда-нибудь подобные наклонности; ни один из моих друзей не обвинит меня в том в моей частной жизни; никто не может сказать, чтоб я был слишком строг в своих личных делах. Следовательно, если я во всех этих случаях свободен от подобных упреков, то всякий беспристрастный человек принужден будет согласиться, что одна только необходимость, предписываемая службой его величества, могла меня принудить к строгости внешней и кажущейся - такова была единственная тому причина. Я нашел корону, церковь и народ преданными разграблению; я не мог льститься исторгнуть их из этого положения ласковыми взглядами и грациозными улыбками; нужно было воды погорячее. Конечно, когда власть устроена и упрочена, можно ее сохранять и поддерживать мерами кроткими и умеренными; но когда королевская власть - да позволено мне будет так выразиться - катится в глубину бездны, то нельзя ее оттуда извлечь, не употребив энергии, или поднять на прежнюю высоту иначе, как с крайним напряжением. Правда, я не знал иного способа управления, как наказания и награды; везде, где встречал я человека честного и вполне преданного служению моему государю, и подставлял свою руку ему под ногу и возвышал его в почете и власти, сколько мог; если же встречал человека, противных свойств, не жал его в своих объятиях, не ласкал его капризов; и как только он становился мне доступен, насколько честь и справедливость мне то дозволяли, я поражал его твердой рукой; но лишь только он изменялся, лишь только предавался правительству так, как был должен, я также изменял свою тактику и делал ему, как и всякому другому, все услуги, какие только были в моей власти. Если это жестокость, если это строгость, пусть его величество и вы скажете мне прямо, ибо по правде это мне вовсе не казалось таким. Впрочем, если б его величество раз объявил мне, что он не желает такой службы, тогда я охотно буду сообразоваться с его приказаниями и следовать естественной склонности моего характера, то есть жить тихо и ни с кем не ссориться.

Здесь его величество прервал меня, говоря, что поведение, о котором я говорил, не есть жестокость, и что он желает, чтоб я продолжал действовать точно так же, как действовал до сих пор; ибо, если б я служил ему иначе, я не исполнил бы того, чего он от меня ожидает.

(Strafford's letters and Dispatches, t.II, p. 20)

IV

(к странице 170)

ПЕНИ, НАЛОЖЕННЫЕ В ПОЛЬЗУ КАЗНЫ с 1629 по 1640 год

ф.стерл.

1) Ричард Чамберс, за отказ в платеже таможенных пошлин, на взимание которых на было изъявлено согласия

15) Петр Герн и многие другие, 1 ! . illII 164650

и.тсего 164650 ф. стер, или около 987900 руб. серебром, йот далеко не полон; можно было бы извлечь из Рушворта (l I dé^1 t«H*H гво других случаев, которые бы составили значительную сумму.

V

(к странице 200)

ИНСТРУКЦИЯ КОРОЛЯ МАРКИЗУ ГАМИЛЬТОНУ НАСЧЕТ СОБРАНИЯ ДУХОВНЫХ ЛИЦ В ГЛАСГОУ, В 1638 году

Король писал к Гамильтону:

"Что касается этого генерального собрания, то хотя я и не жду от него никакого добра, однако надеюсь, что вы помешаете большому злу, во-первых; если возбудите между них прения насчет законности их выборов, во-вторых, если станете протестовать против их неправильных и насильственных действий".

И в другом месте:

"Я вовсе не одобряю мнения тех прелатов, которые полагают, что нужно отсрочить это собрание. Не давая ему вовсе составиться, я бы сделал больше вреда своей репутации, чем сколько его безрассудные действия могут повредить моим пользам. Итак, повелеваю вам открыть оное в назначенный день. Но если б вы могли, как вы о том меня извещаете, распустить его, под предлогом какой-нибудь ничтожной неправильности в его действиях, то ничего лучшего нельзя было бы и желать.

(Buriet, Memoirs of the Homiltons, p. 82, 88).

VI[834]

(К страницам 242, 247 )

I. ИНСТРУКЦИИ, ПОСЛАННЫЕ К Г. ДЕ-МОНТРЕЛЬ КАРДИНАЛОМ РИШЕЛЬЕ

Париж, 22 февраля 1641.

Надобно сказать Форстеру и дать знать Монтрейлю, что не только король примет свою сестру королеву во Францию в случае, если состояние ее здоровья заставит ее предпринять это путешествие, но что он будет очень огорчен, если она не приедет. Однако ж, как эти чувства внушает ему любовь к великобританской королеве, то, принимая участие в ее интересах его величество не может не сказать ей, что она должна беречься, чтоб ее путешествие во Францию не было некстати по ходу настоящих дел; что, в подобных случаях, кто бросает игру, тот проигрывает; что удаление ее из Англии неминуемо повлечет за собою падение католиков, а, быть может, и ее собственную погибель, а также погибель ее мужа-короля и детей ее; что в великих переменах, подобных тем, какие теперь в Англии, надобно бояться, чтоб дело не дошло до последних крайностей, которых после ничем не поправишь; что королева должна немного потерпеть, пока недуг, которым она одержима, станет ослабевать, и тогда может повести ее к совершенному исцелению то самое, что теперь усилило бы ее болезнь; словом, что король находит мысль об этом путешествии столь небезопасною для королевы, что считает обязанностью своею перед Богом предупредить ее об этом.

2. ИЗВЛЕЧЕНИЕ ИЗ ПИСЬМА Г. ДЕ-МОНТРЕЛЬ

Лондон, 21 марта 1641.

...Королева великобританская уже не скрывает от своих приближенных того впечатления, какое произвел на нее ответ, полученный ею из Франции насчет намерения ее отправиться туда. Она говорит даже, что не захотела бы искупить свою жизнь путешествием в эти края, если б не имела в виду, что короли Англии могут иметь на это государство некоторые претензии.

3. ОТ Г. ДЕ-МОНТРЕЛЬ Е.С. КАРДИНАЛУ РИШЕЛЬЕ

Лондон, 25 мая 1641.

М.Г.

В распространившихся слухах, будто Франция вооружается против Англии, я находил так мало основания, что не думал, чтоб они могли найти веру между людьми более робкими и менее рассудительными; однако ж эти слухи так усилились, что в пятницу, 17 мая, г. Пейм дал знать верхней палате, от имени нижней, что, разобрав намерения бежавших, они нашли, будто эти люди не только хотят употребить английскую армию против Англии, или поднять новые силы в стране, чтоб разрушить ее свободу и освободить наместника Ирландии, но что есть весьма сильные доказательства, намерения их воспользоваться чужеземным оружием и ввести французскую армию в эту страну. Вследствие этого, он просил, чтоб отправили несколько лиц из обеих палат парламента, дабы овладеть местом, где эта армия должна высадиться, и чтоб даны были необходимые приказания, дабы держать милицию соседних провинций в готовности выйти в поле по первому повелению, что и было тотчас исполнено, и виконт Мандевиль, с кавалерами Клотуэрти (Clotworthy) и Стэпльтоном были отправлены в тот же вечер.

Хотел ли парламент воспользоваться этим слухом, которому придворные великобританской королевы и английские католики весьма способствовали, чтоб иметь предлог к вооружению страны, дабы привести великобританского короля в необходимость утвердить билль парламента против ирландского наместника, который в тот же вечер внесен был в верхнюю палату, и дабы, отняв у него силу, отнять и у короля желание удержать его; или и в самом деле они считали действительным то, что находили невозможным - как бы то ни было, но дело в том, что этот слух увеличивался все более и более, и в субботу утром уже говорили публично, что подозрение предшествующих дней подтвердилось, и что армия, которой прибытия опасались, уже овладела островом Джерзей и Гернзей. Около десяти часов я получил от своих приятелей три или четыре записки, в которых они уведомляли меня, что это считается верным, и просили меня или бежать, если порты не заперты, или удалиться куда-нибудь, если заперты; что королева великобританская собирается бежать. Я нашел этот совет бесчестным и, полагаясь на доброту и мудрость короля и е.с. кардинала, и на собственную свою совесть, побежал тотчас во дворец, где нашел гораздо большее смятение, нежели как мне говорили: все придворные королевы забирали с собой все, что у них было наиболее драгоценного, и экипажи этой государыни дожидались у подъезда, будто бы для того, чтоб везти ее в Уильмингтон, а на самом деле в Портсмут, и я узнал, что она приняла это намерение потому, что ее напугали, что, вследствие распространившихся слухов, хотят овладеть ее особой и особой короля, ее мужа, в случае, если он откажется подтвердить билль против наместника Ирландии. Я пошел к е.с. епископу ангулемскому и объяснил ему вред, который причинила себе госпожа королева, потому что бегство может только ускорить ало, которого она боится, и довести их до исполнения такого предприятия, о котором они дотоле и помыслить не осмелились бы; притом же, нет возможности предположить, чтоб ее отъезд мог совершиться тайно, ибо он делается среди бела дня и о нем сообщено столь многим, или совершиться так быстро, чтоб она спаслась, ибо в свите у нее такое множество народа и она везет е собою столько поклажи, притом же надобно обратить внимание и еще на две вещи, именно: неуверенность, что Портсмут станет за нее, и опасность, которой она подвергнет тех из своих приближенных, которые останутся, и всех живущих здесь католиков.

Епископ ангулемский, который, в продолжение всех этих беспорядков, действовал с крайним благоразумием, объяснил мне, что он находится в таких же чувствах, но что королева великобританская, при всей их основательности, едва ли послушает их. Впрочем, он сказал мне, что найдет средство высказать их, и присоветовал мне сходить к отцу Филиппу и к некоторым из ее женщин, чтоб уговорить их сделать то же и попытаться общими силами достигнуть того, чего они, быть может, не могли бы добиться отдельно. Я сделал, что он мне предложил, и, кроме того, сказал отцу Филиппу, что прошу его узнать от великобританской королевы: не прикажет ли она чего-либо мне в продолжение этих беспорядков, и уверить ее, что король принимает живейшее участие в ее огорчении. Что же касается настоящего ее намерения, то он, как более всех других имеющий влияние на ум этой государыни, более всякого другого обязан отклонить ее от решения, столь для нее гибельного, что, если б я не боялся возбудить новые подозрения в лицах чрезвычайно ревнивых, то бросился бы к ногам госпожи королевы и стал бы умолять ее именем короля, ее брата, не уезжать. Отец Филипп дал мне такой ответ: что едва ли есть возможность отклонить королеву от ее намерения; что влиятельные люди, которые советовали ей бежать, без сомнения, знали опасность, которой она подвергалась, оставаясь в Англии, и что его сочтут виновником всего зла, какое бы случилось с ней в Лондоне. Его слова заставили меня думать, что он не менее других принимал участия в решении этого вопроса. Не знаю, подействовало ли все это на ум этой государыни, но я узнал в полдень, что она изменила свое намерение, и очень счастливо для себя, ибо через два часа она узнала, что полковник Горинг известил парламент обо всем происходившем, и это бегство сильно повредило бы ее репутации, как вы можете судить об этом по тому, что говорили после, и довольно ясно, именно: что эта государыня была совершенно готова оставить короля, своего мужа, и последовать за г.Джермином. Передаю в.с. вещи, которые приведут вас в удивление; но все это совершенно сообразно с тем, что говорилось, и я не только не преувеличиваю, а скорее уменьшаю.

Со вчерашнего дня я думал о том, как должен действовать, чтоб подавить распространившийся слух о великих вооружениях, готовящихся во Франции для войны с Англией. Сначала я хотел просить аудиенции у обеих палат, чтоб представить, что в этом нет даже подобия истины; но потом рассудил, что приличнее выбрать другой путь, по двум разным причинам: во-первых, чтоб они не вообразили себе, что это скорее аналогия в пользу великобританской королевы и тех, кого обвинили в желании ввести эту армию в Англию, нежели объяснение со стороны Франции; а во-вторых, чтоб они не забрали себе в голову, что мы слишком боимся рассердить их: эти народы очень склонны воображать себе такие вещи. Таким образом я ограничился тем, что поговорил с немногими из членов обеих палат, имеющими в них более кредита и с которыми я более дружен. Я представил им, как невероятно, чтоб лица, знавщие настоящее положение дел, вообразили себе, что король захочет оставить в покое австрийский дом в такое время, когда так много причин думать, что он может заставить его слушаться, чтоб сделать себе новых врагов, и что он захочет разрыва с парламентом и целым союзным государством, чтоб спасти ирландского наместника, который, как известно, был очень близок к Испании и мало расположен к Франции; что я знаю, что когда великобританский король имел еще партию в Англии и два королевства были разъединены, король (французский) не захотел даже слушать предложений, которые могли бы некоторым образом ослабить союз двух государств; я довольствовался общими выраженьями в этом смысле, не пускаясь в дальнейшие объяснения, что весьма невероятно, чтоб он внял намерениям такого свойства в то время, когда дела короля великобританского находятся в отчаянном положении; что действительно есть армия на границах Фландрии и флот на берегах Бретани; но всем известно, что последний назначается для защиты Португалии, а первая - для нападения на Фландрию.

Я начал внушать эти чувствования с вечера пятницы; и так как в этот день мне не удалось встретить графа Голланда, то я пошел к нему в субботу, лишь только было отменено королевой Великобритании намерение ехать, и сказав ему то же, что я говорил другим, прибавил, что обращаюсь к нему, как к человеку, которому более всякого другого известно желание короля и е.с. кардинала поддержать между двумя государствами тесный союз и доброе согласие, и их усилия воспрепятствовать его разрыву или охлаждению; что он знает, что путешествие великобританской королевы было отменено в тех видах, что через несколько дней должен прибыть сюда посланник, который подтвердит еще сильнее то, что я ему говорю; что, между тем, я прошу его поговорить об этом своим друзьям, а также представит^ от меня и членам парламента, когда они соберутся вместе, и дать им знать, что я здесь затем, чтоб отвечать за всякое зло, могущее произойти; это я счел уместным заставить повторять публично, чтоб уверить всех находящихся здесь французов. Это доставило большое удовольствие гг. парламентским и много способствовало к тому, что наши не подверглись никаким оскорблениям, так как этот ложный слух почти в то же время исчез.

Вот, в,с., как я вел себя в продолжение этих беспорядков. Почту себя весьма счастливым, если вы сделаете мне честь одобрить то, что я делал, поступая, как по крайнему разумению моему, предписывал мне долг мой. Длиннота этой депеши обязывает меня сообщить вам как можно короче о том, что случилось еще после последней моей депеши, чтоб найти средства быть точным, не будучи в то же время скучным.

(Французские архивы иностранных дел)

VII

(К странице 276)

1. ОТ МАРКИЗА ДЕ-ЛА-ФЕРТЕ-ЭМБО, ГОСПОДИНУ ...

В ДЕПАРТАМЕНТ ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ.

Лондон, 12 декабря 1641.

М.Г.

Лондон, 26 декабря 1641.

... Их британские величества вынуждены, наконец, прибегнуть к соглашению. Четыре дня назад только и говорили, что этим парламентским надобно отрубить головы. Все изгнанники, находящиеся во Франции, хлопочут изо всех сил повредить сказанному г. де-ла-Ферте. Они громко жалуются на кардинала. Те, кто находится в Англии, делают еще хуже: они льстят их величествам в их мнениях.

ОТ МАРКИЗА ДЕ-ЛА-ФЕРТЕ-ЭМБО, ГОСПОДИНУ ... В ДЕПАРТАМЕНТ ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ.

Лондон, 16 января 1642.

Дела Англии с каждым днем становятся хуже. Три дня назад парламент просил у короля стражу, под командой графа Эссекса, и король не захотел дать им ее немедленно.

Английский король и королева приняли двух членов нижней палаты в свой совет, другого члена той же палаты сделали канцлером казначейства, а графа Соутэмптона, члена высшей палаты, камергером. Все эти повышения крайне неприятны парламенту.

Когда парламент собрался, его великобританское величество прислал королевского прокурора объявить верхней палате, что виконт Мандевилл виновен в государственной измене, и требовал, чтоб его заключили в Тауэр. В то же самое время верхняя палата послала просить конференции с нижней и назначила этого самого виконта Мандевилля своим депутатом для этой конференции. Те и другие нашли, что это - насилие: сажать знатного члена парламента в тюрьму, не говоря причины. Пока они рассуждали об этом деле, прибыли еще другие депутаты от короля к нижней палате, которые объявили Пейма, Голлиза и еще троих членов этой палаты государственными преступниками, и даже король прислал опечатать своей печатью кабинет и сундуки в ложах этих шести членов. Парламент, узнав об этих действиях, послал снять печати, объявил, что эти лица находятся под его покровительством, что хотят уничтожить их привилегии, но что они решились отстоять их; что при дворе есть собрания и стража; что они просят короля удалить все дворянство, которое бросилось в его дворец, и соблаговолить, чтоб парламент имел стражу в таком же количестве, в каком он берет ее для себя и из тех лиц, каких они выберут.

Королева великобританская прислала ко мне настоятеля капуцинов сказать, чтоб я спрятал у себя серебро из ее часовни. В то же время святых отцов напугали, что их будут бить. Я ходил к королеве, и она подтвердила приказание, которое было мне от нее сделано, и свои опасения насчет этих отцов, "Я это предусмотрел, - сказал я, - и мои парламентские друзья уверили меня, что им ничего не будет, и что они отдали приказание, чтоб мастеровые не ходили туда". Впоследствии я узнал, что служители королевы распускали слух, что она вовсе не заботится о капуцинах, потому что это противно чувствованиям народа.

Король и парламент ломаются, каждый с своей стороны. Увидим скоро, кто погнется. Не знаю, выгоднее ли будет для Франции, если одна из этих двух сил одержит верх. Прошу вас уведомить меня, что я должен делать.

Я вижусь с своими друзьями как можно реже; при дворе тоже не бываю, чтоб избежать подозрений. Умоляю вас, чтоб я знал о намерениях е.с. по этому предмету.

Двенадцать епископов заключили в Тауэр; думали начать их процесс. Я отсоветовал делать это, ибо осужденных заместили бы другими, тогда как, в качестве только заключенных, они все же составляют двенадцать голосов на их стороне. Я думаю, что они замедлят этот суд.

Теперь только и видишь, что приготовления к великим бедствиям; с той и с другой стороны собираются. У короля и в парламенте публично носят карманные кинжалы и пистолеты; в комнатах короля и королевы обнажают шпаги и кинжалы, чтоб показать, что их берут с собой не без намерения.

Вчера король был в парламенте с тремястами дворян и с той небольшой стражей, какая у него есть. Он вошел в нижнюю палату и спросил пятерых обвиненных; но так как на этот раз дело могло разыграться нехорошо для парламента, то я предуведомил своих друзей и они приняли меры, удалив за четверть часа эти лица и дав приказание городу взяться за оружие.

На другой день король, думая овладеть народом, был у мэра, где был совет, потом обедал у одного шерифа, взяв с собой только одного маркиза Гамильтона, графов Эссекса, Голланда и Ньюпорта. После обеда он должен был идти в Тауэр. Говорят, что у него было намерение оставить этих четырех вельмож пленниками, если б только граждане оказались расположенными стать за него; но, совершенно напротив, в городском совете и по улицам народ громко кричал: "Свобода парламента!" Граждане вооружились, и на дороге в Тауэр было их больше двух тысяч. Король, видя, что взять нечего, воротился прямо во дворец. Парламент и народ объявили покровительство этим шести лицам, так что мои приятели, из которых четверо были в этом числе, удержатся, и притом я боюсь, как бы авторитет английского короля сильно не поколебался.

Г.Жербье был у меня, чтоб говорить об одном предложении, которое поручил ему сделать венецианский посланник, чтоб спасти честь английского короля. Этот посланник предлагал, чтоб нам, обоим вместе, потребовать публичной аудиенции и просить короля дать амнистию всему тому, что делалось в парламенте, что посланники могут склонить к этому королеву, так как они с ней близки; а я, будучи хорош с парламентом, убедил бы его согласиться на это, и таким образом мои друзья, подвергшиеся обвинению, были бы прикрыты. Я отвечал г. Жер-бье, что не могу соединить имени его величества, для какого бы то ни было дела, ни с каким другим посланником, и что не хочу ни с кем иметь совместной аудиенции; что английского короля и королеву я вижу часто и что, когда бы они потребовали моих услуг, то я употребил бы все усилия доказать им, что король всегда готов помогать им своими добрыми советами; что я вовсе не желал бы вести этого дела дальше, так как их величество всегда объясняли мне, что они и думать не хотят ни о каком соглашении.

Полагают, что английскому королю нет другого спасения, как ехать в Ирландию.

Я не буду в состоянии существовать, если е.с. не даст мне средств. Если б у меня было столько имения, сколько желания служить ему, я не стал бы его беспокоить.

VIII

(к странице 306)

СОСТАВ АРМИИ, НАБРАННОЙ ПАЙЛАМЕНТОМ В 1642 году[835]

Главнокомандующий: Роберт дЭвре, граф Эссекс.

Генерал-майор (Sergent-major genera]): сэр Джон Меррик.

Генерал артиллерии: Джон Мордант, граф Петерборо[836]

Начальники пехотных полков:

Граф Эссекс

Уильям Фейннз, вик. Сэй Граф Петерборо

Эдуард Монтег, вик.Мандевиль[837]

Генри Грей, граф стэмфортский.

Джон Кэри, вик.Рочфорд[838] [839]

Оливер Сент-Джон,вик. Сент-Джон.

Сэр Генри Чолмондли.

Сэр Уильям Констэбль

Роберт Гревилль, лорд Брук.

Сэр Уильям Ферфакс[837]

Джон Робертс, лорд Робертс Чарльз Эссекс.

Филипп Уартон, лорд Уартон.

Томас Грантгэм.

Джон Гэмден.

Томас Баллард.

Дензиль Голлиз Уильям Бэмпфильд.

Сэр Джон Меррик.

Начальники кавалерийских полков[840]

Граф Эссекс.

Сэр Уильям Бэльфор Граф Бедфорд.

Сэр Уильям Уоллер.

Граф Ст эм форт.

Сэр Артур Гэзльриг.

Виконт С эй.

Сэр Вальтер Эрль.

Виконт Сен-Джон.

Сэр Фесфуль Фортескиу.

Баз иль Фильдинг, виконт Фильдинг[841]

Натаниель Фейниз.

Фрэнсиз Фейниз.

Лорд Брук Джон Фейниз.

Лорд Уартон.

Оливер Кромвель.

Уильям Уиллоби, лорд Уиллоби Партэм. Валентин Уатон.

Генри Эйртон-

Фердинанд Гастингс, лорд Гэстингс. Артур Гудвин.

Джон Дальбьер.

Томас Грей, лорд Грей Груби.

Адриен Скруп.

Томас Тэтчер.

Эдуард Эйско.

Джон Готэм.

Джордж Томсон.

Эдуард Берри.

Фрэнсис Томсон.

Сэр Роберт Пай.

Эдуард Кэли.

Сэр Уильям Рей. Александр Дуглас Сэр Джон Сандерс. Томас Лидкот. Джон Альюрд. Джон Флеминг. Эдвин Сандиз. Ричард Гренвиль. Джон Гаммонд. Томас Терриль. Александр Пейм. Джон Гэль.

Антони Мильдмей. Уильям Бэльфор. Генри Мильдмей. Джордж Астин. Джемс Темпл. Эдуард Уингэт. Томас Темпл. Эдуард Бейитон, Артур Эвелин. Чарльз Чичестер. Роберт Вайверс. Вальтер Лонг, Геркюль Лаигриш. Эдмонд Уэст. Уильям Ансельм. Уильям Претти. Роберт Керл. Джемс Шеффильд, Симон Руджли. Джон Гунтер. Роберт Баррель. Фрэнсис Дауэт. Джон Берд.

Мэтью Драппер.

...... Димок.

Горэс Кэрри.

Джон Ниль,

IX

(к странице 326)

ОБ УПОТРЕБЛЕНИИ КАТОЛИКОВ В СЛУЖБЕ В АРМИИ КОРОЛЯ

От 23 сентября 1642, то есть в самую минуту вспышки междоусобной войны и перед эджгилльской битвой, король писал к графу Ньюкэстлю следующее:

"Ньюкэстль, пишу вам для того, чтоб сказать, что возмущение до шло до такой степени, что я не должен тревожиться насчет того, какого мнения держатся люди, которые готовы служить мне; следовательно, я вам не только позволяю, но повелеваю употребить в дело всех моих подданных, не разбирая их совести, разве только в отношении их преданности ко мне, и как вы сочтете наиболее полезным для поддержания справедливых прав моей короны .

Броди обнародовал это письмо в первый раз по рукописям британского музея.

(Brodie's History of the Britisck Empire etc., t. III., стр. 489, в примечании)

X

(к странице 348)

ПРЕДСТАВЛЕНИЕ ПРОТИВ МИРА, ВНЕСЕННОЕ В НИЖНЮЮ ПАЛАТУ,

7 АВГУСТА 1643, ОБЩИННЫМ СОВЕТОМ СИТИ

"Нижеподписавшиеся слышали, что палата пэров сообщила недавно этой почтенной палате предложения, которые, если б были приняты, были бы - чего мы сильно опасаемся - гибельны для нашей религии, наших законов и нашей свободы. Мы уже знаем по опыту, что дух всякой благонамеренной партии, как в столице, так и в прилежащих в ней графствах, то есть, во всех тех, которые расположены поддерживать парламент своей особой и своим кошельком, этим чрезвычайно убит; и мы убеждены, что по той же самой причине братская по мощь, которой мы ждем от Шотландии, равно как сбор и содержание войск, испытывают много затруднений и замедлений. Нижеподписавшиеся препоручают все эти обстоятельства вашему строгому рассмотрению. Будучи убеждены, что наше теперешнее печальное положение происходит оттого, что терпение Всемогущего утомилось от такого замедления справедливого наказания изменников и преступников, и пользуясь возможностью говорить, выражаем следующие желания:

Чтоб вы оставались в прежних решениях, на которые народ столько рассчитывал и которыми вы сами обязались, хотя бы вам пришлось погибнуть в этом предприятии, сотворить суд над виновными и преступниками. А так как мы готовы теперь, как и всегда, положить все, что имеем и что будем иметь, за успех столь правого дела, то просим, чтоб вы благоволили немедленно принять прилагаемое при сем постановление, или какое другое, для той же цели, дабы мы могли озаботиться нашей собственной и вашей защитой, чему нижеподписавшиеся, при божией помощи, никогда не изменят".

К этому представлению был приложен образец постановления, которым особому комитету давалась власть набирать людей и принимать подписки на денежные пожертвования.

(Rushworth, ч. 3, т. II, стр. 356)

XI

(к странице 349)

ПРЕДСТАВЛЕНИЕ В ПОЛЬЗУ МИРА, ПОДАННОЕ НИЖНЕ ПАЛАТЕ, 9 АВГУСТА 1643 года, ЛОНДОНСКИМИ ЖЕНЩИНАМИ

Ваши бедные просительницы, хотя и принадлежат к слабому полу, тем не менее слишком ясно предвидят, какое действие готово разразиться над этим королевством, если только каким-нибудь искусным способом ваша честь не озаботятся скорым его извлечением. Почтенные члены палаты суть врачи, которые, с помощью особого и чудесного позволения божьего, о котором мы смиренно молим, - может возвратить здоровье этому томящемуся народу и нашей земле, покрытой кровью, Королевству Ирландскому, которое находится почти при последнем издыхании. Нам нет нужды указывать вашим умам, у которых зрение орлиное, какие меры должны принять; наше единственное желание, чтоб слава продолжала сиять в истинной религии реформатской, справедливые преимущества и привилегии короля и парламента были сохранены, чтоб истинные права и имущества подданных были им обеспечены, согласно известным законам страны, и чтоб, наконец, были употреблены все честные пути средства для достижения скорого мира.

Итак, да благоволят почтенные члены принять какую-либо скорую меру для восстановления, во славу божию, истинной реформатской религии, и дабы возвратить, к великой радости подданных, торговле ее прежнее процветание, потому что в двух вещах заключается душа и тело королевства.

Мы ваши просительницы, вместе со многими мильонами удрученных, стенающих под бременем этих бедственных времен, будут, по долгу своему, молиться за вас.

(Rushworth, ч. 3, т.11, стр. 357)

XII

(К странице 384)

ОБЪЯСНЕНИЕ И ОПРАВДАНИЕ ДЖОНА ПЕMA

(Обнародованное в ноябре 1643 г.)

Известно всем, особенно же в Лондоне и в окрестных графствах, каким страшным и оскорбительным клеветам подвергалась моя репутация и чистота моих намерений относительно Бога, государя и народа от злобы и бешенства злоумышленных и всех неприязненных республике людей. Одни из них обвиняют меня, будто бы я был виновником и покровителем всех новых мер, насильственно введенных в правительственную систему Англии; другие, которых ненависть глубже и яростнее, утверждают, будто я питал и возбуждал все пагубные беспорядки, волновавшие королевство. И хотя подобные клеветы всегда более вредят их виновникам, нежели тем, которых они стараются поразить, по крайней мере, в глазах людей беспристрастных и умеющих отличать правду от лжи, однако, так как обиды, нанесенные моей невинности, были известны людям всех сословий, из которых многие могли поверить этим оскорбительным слухам, несмотря на то, что я считаю себя далеко выше подобных низостей и даже решился ими вовсе не заниматься, как недостойными того - тем не менее, в видах защиты своей чести, я решился объясниться об этом предмете, дабы каждый, кроме тех, которых не убедишь ни доводами, ни истиной, мог засвидетельствовать мою невинность.

Пройду молчанием дело графа Страффорда, в котором некоторые лица простерли свое бесстыдство до того, что обвиняли меня в пристрастии и ненависти, и объясняюсь вполне о других их клеветах, особенно же относительно обвинения, будто бы я возбудил и поддерживал распри, теперь столь размножившиеся в английской церкви.

До какой степени это неправдоподобно и бездоказательно, каждый хладнокровный человек сейчас в том убедится. Все те, с которыми я жил в обществе, засвидетельствуют, что я есмь, был и хочу умереть верным сыном протестантской религии, и что моя вера никогда не была запятнана грубыми заблуждениями вроде анабаптизма, броунизма и тому подобного. Следовательно, эта клевета была распущена обо мне только некоторыми недовольными духовными лицами, их агентами и соучастниками, Они вообразили, будто я был главным оружием, употребленным для обуздания надменного могущества и гордого честолюбия епископов и прелатов. Так как я высказывал свое мнение об этом предмете только как член нижней палаты, то этот поступок оправдан и пред Богом и в моей совести, и не может служить поводом к обвинению меня в возмущении против православного учения англиканской церкви. Я старался только преобразовать грубые злоупотребления, введенные в правление хитростью и развращением епископов и их наместников. Не давно ли уже, в самом деле, настала пора ясно определить их власть, когда, вместо того, чтоб заботиться о врачевании душ - что составляет их настоящую обязанность - они стали налагать наказания телесные, присуждать к изгнанию в места отдаленные и пустынные, клеймить осужденным лицо раскаленным железом, и все это за то, что те исполняли долг своей совести? Когда, не довольствуясь этими нестерпимыми наглостями, они старались ввести - неслыханная вещъ! -обряды арменианские, или католические (ибо можно поставить то или другое название: разница выйдет самая незначительная) в правила церкви; налагали на совесть такие тягости, которые были не под силу, и вводили старинное суеверие преклоняться пред алтарем? Спрашиваю всякого справедливого протестанта: можно ли обвинить человека в броунизме или анабаптизме потому только, что он старался остановить возрастание этих заблуждений римской церкви?

Впрочем, если б предприятие епископов остановилось на этом, они были бы еще сносные и могущество их не было бы столь сильно поколеблено, как это случилось впоследствии; но когда они увидели, что почтенный и высокий суд парламентский начал обращать внимание на их преступления и злоупотребления, что он заметил, как они коверкали религию, словно какой-нибудь нос из воску, чтоб выдвинуть вперед свои честолюбивые замыслы, тогда Троя была взята; тогда они стали отчаиваться в возможности удерживать незаконно присвоенную ими власть и принялись изо всех сил публичными объявлениями и в частных совещаниях возбуждать раздоры между его величеством и его парламентом, подстрекая злоумышленников щедрыми пособиями в людях и деньгах и призывая народ к мятежу в своих возмутительных проповедях. Конечно, никто не может назвать меня дурным гражданином за то, что я выразил свое мнение и свободно подал голос в пользу уничтожения подобных злоупотреблений - дела, которое парламент мог сделать точно так же, как и Генрих VIII, уничтоживший монастыри и их ленивых обитателей, монахов и священников, пользовавшихся тогда таким же влиянием в королевстве, каким впоследствии пользовались епископы; и если в те времена парламент имел право их уничтожить, почему же другой не мог бы сделать того, что сделал первый? Что касается меня, то призываю в свидетели Бога всемогущего, который читает в сердцах людей, что не зависть, не скрытая вражда к целому сословию или в частности к какому-нибудь епископу сделали меня их противником, но единственно ревность к религии и делу божию, попранному, по моему мнению, слишком обширным влиянием прелатов, которые, согласно чистоте их учреждения, должны бы иметь ум кроткий и сердце прямое и стричь свою паству, а не сдирать с нее шкуру; а они очевидно поступают совсем напротив.

И хотя некоторые лица возражали, что уничтожать епископов из-за нескольких порочных епископов значило бы выводить ложное заключение, но я все-таки отвечу, что поелику порочность этих прелатов проистекает от власти, сопряженной с их должностью, то эти должности - настоящая причина зла - должны быть преобразованы, и у власти отняты ее заемные крылья, без чего то же самое могущество, которое сделало нынешних епископов (если б епископство и прелатура продолжали существовать в своем прежнем виде и блеске) столь гордыми и заносчивыми, неизбежно распространить те же пороки и между их преемниками.

Но все это не более, как небольшой холмик в сравнении с горой лживых слухов, распущенных насчет чистоты моих действий в отношении священной особы его величества. Некоторые утверждают, что я виновник теперешних раздоров между ним и его парламентом, тогда как я могу призвать в свидетели Бога и тех, которые могли знать мое поведение, что я никогда, ни прямо, ни косвенно, не имел никакой мысли, склонящейся к малейшему неповиновению или измене в отношении его величества, которого я признаю своим королем и законным государем и на службе которому готов пролить свою кровь с такой же ревностью, как любой из его подданных. Правда, когда я увидел, что покушаются на мою жизнь, когда я узнал, что осужден на смерть, как изменник: единственно за мою преданность к родине, когда мне сказали, что его величество, в сопровождении большого числа вооруженных и недобрыми намерениями руководимых людей, требовал в самом парламенте выдачи меня и некоторых других почтенных и достойных членов парламента, в противность привилегиям палаты, что, я думаю, следует приписать дурному умыслу вышеозначенных, сопровождавших короля, людей, побудивших его величество к такой крайней против нас строгости - словом, когда, несмотря на то, что я не имел ни одной мысли, клонящейся ко вреду его величества, никакого дурного намерения против государства - совесть моя представляет по сему предмету тысячи свидетельств в мою пользу - я увидел себя в такой явной опасности, нельзя же порицать меня за то, что я позаботился о своей безопасности и прибегнул под покровительство парламента, который, сделав из моего дела свое собственное, не только омыл меня, равно как всех, замешанных в этом деле, вместе со мною, от обвинения в государственной измене, но сверх того, обезопасил жизнь нашу от грозы, готовившейся разразиться над нами. И если случай этот послужит поводом к отчуждению его величества от парламента, конечно, вина этого должна быть приписана не мне и не моему поведению, потому что, после отбытия его величества, как и прежде, я никогда не шел далее того, что могли дозволить мне известные законы страны и всегда уполномочиваемые бесспорною властью парламента. До тех пор, пока я буду убежден в своей совести, что поступать так значит поступать по правде, я всегда буду считать себя выше всех вымыслов и клеветы этих людей, их клевета падет на них же самих и не сможет нанести вреда моей репутации в глазах людей благоразумных и беспристрастных.

Во время адского заговора Каталины против государства и сената римского никто из сенаторов не подвергался столько ненависти заговорщиков и их клевете, как Цицерон, этот оратор, исполненный любви к отечеству; ибо его благоразумием и усердием заговор их, направленный к гибели отечества, был открыт и отвращен. И хотя я не имею притязания проводить параллель между этим достойным гражданином и собою, тем не менее в нашем положении - если только можно сравнивать самые малые вещи с великими - есть некоторое соответствие. Дело, которое навлекло на меня столько ненависти и дало повод злонамеренным людям обвинять меня, состоит в том, что я смело содействовал преобразованиям государственным; меня за это опорочили и в своей ненависти представили это преступлением: тем не менее это усердие в общему благу - говорю без гордости -я признаю своей лучшей заслугой. Итак, как я подвергаюсь этим поношениям ради такого дела, то перенесу их терпеливо, надеясь, что Бог, в своем великом милосердии, примирит наконец его величество с парламентом, и не сомневаюсь, что тогда я буду в состоянии представить самому его величеству - хоть и раздраженному против меня - достаточные доказательства искренности моих чувств к нему. А между тем, надеюсь,, свет поверит, что я не первый невинный, которого поражает клевета, и изменит свой приговор на мой счет.

(Rushworth, ч.З, т. II, стр. 376-378)

XIII

(К странице 396)

ПИСЬМО КОРОЛЯ К ПРИНЦУ РОБЕРТУ, ЗАКЛЮЧАЮЩЕЕ В СЕБЕ ПРИКАЗАНИЕ ИДТИ НА ПОМОЩЬ ОРКУ

Тикнилль[842] 14 июля 1644.

Племянник.

Прежде всего я должен поздравить себя и вас с вашими счастливыми успехами и уверить вас, что они мне сколько приятны сами по себе, столько же и потому, что они ваше дело. Знаю, как важно, чтоб у вас не было недостатка в порохе, и потому я принял всевозможные меры, чтоб вам его доставить: я послал зараз и в Ирландию и в Бристоль. Что касается до получения его из Оксфорда, то податель этого письма должен быть вполне убежден, что в настоящее время это невозможно. Если же он вам скажет, что я бы мог уделить часть из отпущенного на эту крепость, то судите сами, я там оставил только 36 бочек; но все, что Бристоль доставит, вы получите. Впрочем, не могу сообщить вам на этот счет ничего вполне верного, так как этому городу угрожает осада.

Нужно теперь объяснить вам в точности настоящее состояние моих дел, и если положение их принуждает меня давать вам приказания более решительные, чем я хотел бы, не обижайтесь этим. В случае, если б я потерял Йорк, я почел бы свою корону неизбежно потерянной, разве только вы утвердили бы ее на моей голове быстрым соединением со мною и несколькими блистательными успехами на юге, прежде чем победы, выигранные северной парламентской армией, отзовутся здесь. Но если б вам удалось освободить Йорк и разбить мятежные войска двух королевств, стоящие перед ним, тогда - но только тогда - я бы мог найти какое-нибудь средство, держась оборонительного образа действий, выиграть время, пока вы придете ко мне на помощь. Итак, я вам приказываю и заклинаю вас именем долга и вашей привязанности ко мне, отказаться от всякого нового предприятия и идти тотчас же, как вы прежде и думали поступить, со всеми вашими силами на помощь к Йорку. Если б эта крепость была взята, или сама освободилась от осады, или, наконец, недостаток пороха помешал бы вам решиться на то, что я вам предписываю, тогда направляйтесь немедленно со всеми вашими войсками на Уорстер, для подкрепления меня и моей армии Если вы этого не сделаете, или вам не удастся спасти Йорк и разбить шотландцев, то все ваши последующие успехи наверное мне ни к чему не послужат. Вы должны твердо верить, что только крайняя необходимость побуждает меня писать вам так, как я пишу: а потому нисколько не сомневаюсь, что вы, в настоящем обстоятельстве, в точности исполните волю любящего вас дяди и верного друга короля Карла.

(Memoirs of sir John Evelyn, т. II, Appendice, стр. 87)

XIV

(к странице 434)

ПОСТАНОВЛЕНИЕ О ДОБРОВОЛЬНОМ ОТРЕЧЕНИИ ОТ СЛУЖБЫ, УТВЕРЖДЕННОЕ 3 АПРЕЛЯ 1645 года

Лордами и депутатами народа, соединенными в парламенте, постановляется, что все и каждый из членов каждой из палат парламента, в силу настоящего постановления, отрешаются, в течение сорока дней со дня утверждения помянутого постановления, от всех и каждой должностей и начальств, как военных, так и гражданских, данных или пожалованных после 20 ноября 1640 г., как одною из означенных палат парламента, так и обеими вместе, или какою-нибудь властью, назначенною или одной из этих палат, или обеими вместе. Сверх того, постановляется; всем прочим губернаторам или начальникам всех островов и городов, всех замков и крепостей, равно как всем прочим полковникам и офицерам низшего чина, служащим в различных армиях, и которые не суть члены той или другой из упомянутых палат парламента, вследствие приказаний, им сообщенных, продолжать исправление различных должностей и начальству, им вверенных, и которые они занимали до 20 марта 1644 года, как бы сего постановления вовсе не было сделано; равно как вице-адмиралу, контр-адмиралу, всем прочим капитанам и флотским офицерам низшего чина, вследствие различных повелений, им сообщенных, продолжать отправление различных должностей и начальств, им вверенных, и которые они занимали до упомянутого дня 20 марта 1644 г., как бы настоящего постановления не было сделано. Само собою разумеется и, сверх того, постановляется и объявляется, что в течение войны доходы и бенефиции, принадлежащие всем должностям невоенным или несудебным, которые были бы дарованы впоследствии, или даны каким бы то ни было образом одному или многим лицам, одною из палат парламента или обеими, или властью, ими назначенною, должны быть прилагаемы и постоянно употребляемы для общественных нужд, смотря по определению обеих палат парламента; равно как комиссионеры и другие лица, коим вверено исправление помянутых должностей, обязаны отдавать отчет парламенту во всех случайных пользах и бенефициях, которые произошли бы от них, и не извлекать из таковых должностей никакой другой выгоды, кроме следующей платы за отправление упомянутых должностей, сообразно тому, как оная будет назначена и постановлена палатами парламента. Должно заметить, что настоящее постановление не имеет в виду отнимать власть и значение ни у кого из наместников, или помощников наместника различных графств, городов или крепостей, ни у какой комиссии мирного суда, или плотин и каналов, а также ни у какой комиссии, назначенной для отобрания показаний с подсудимых и для решения их дела, или для освобождения их из тюрьмы. Само собою разумеется и сообразно этому объявляется, что те из членов той или другой палаты, коим должности были дарованы его величеством до собрания предшествовавшего парламента и которые были смещены с оных его величеством со времени открытия помянутого парламента и потом были восстановлены в оных властью двух палат, не отрешаются настоящим постановлением от упомянутых должностей и не лишаются доходов, ими от них получаемых, но продолжают пользоваться ими, как и прежде, и притом несмотря на всякое противное распоряжение, могущее заключаться в сказанном постановлении.

(Parliamentary History, т. III, cob 335)

КНИГА ШЕСТАЯ

Образование армии индепендентов. - Кромвель остается напальником. - Кампания 1645 г. - Опасения парламента. - Битва при Нэзби. - Парламент захватывает и обнародует частную переписку короля. - Падение партии роялистов на западе. - Бегство и тревоги короля. - Победы Монтроза в Шотландии. - Король старается соединиться с Монтрозом, но не успевает в этом. - Поражение Монтроза. - Пребывание короля в Ньюарке. - Возвращение его в Оксфорд и попытка возобновить переговоры с парламентом. - Отказ парламента. - Новые выборы. - Переговоры короля с ирландскими инсургентами; эти переговоры открыты. - Поражение последних роялистских отрядов. - Король бежит из Оксфорда и укрывается в лагере шотландцев.

1645―1646 гг.

Едва Эссекс и Манчестер успели подать в отставку, как Ферфакс оставил Лондон (3 апреля) и, основав в Виндзоре главную свою квартиру, немедленно приступил к соединению их армий в одно целое под своим начальством. Говорили, что эта важная операция встретит сильное противодействие. Кромвель, которого касался наравне с Манчестером и Эссексом билль о самоотречении, отвергал эти опасения, уверяя, что "его солдаты привыкли быть в походе или стоять на месте, сражаться или класть оружие - как прикажет парламент". Но обошлось, однако, без восстаний, особенно в Ридинге, где стояло пять пехотных полков Эссекса, и в графстве Гертфордском, где были расположены восемь эскадронов его же кавалерии, под начальством полковника Дольбьера (Dalbier). Присутствие Скиппона, на-знаменного генерал-майором новой армии, его суровое, но симпатичное красноречие успокоило волнение в Ридинге (6 апреля). Но не так легко было усмирить солдат Дальбьера; в Лондоне даже прошел слух, что они хотят идти к Оксфорду; по поводу чего желчный и вспыльчивый Сент-Джон писал к вождям партий Гертфордского графства, что на мятежников следует внезапно напасть вооруженной силой. Наконец, уступив убеждениям некоторых офицеров, уже получивших отставку, и самого Эссекса, Дальбьер покорился и прибыл в главную квартиру. Но, говоря вообще, солдаты мало обнаруживали недовольство своим новым положением и без труда подчинялись новым начальникам. Парламент выдал им жалованье за две недели и назначил в продажу секвестрованные имения нескольких преступников для удовлетворения самым настоятельным требованиям. Солдаты Кромвеля также возмутились, несмотря на его обещания, и объявили, что хотят служить только под его начальством; один Кромвель мог возвратить их к своему долгу. При первом известии об этом возмущении он отправился на место, чтобы оказать, как говорил он, палатам последнюю услугу перед сложением своего звания. 20 апреля главная операция была почти окончена; все новые отряды организовались без затруднений; волнения продолжались только в Лондоне, куда стекались все уволенные офицеры частью в видах исходатайствования себе недоплаченных денег, частью в ожидании последующих событий[843].

В Оксфорде король и двор были исполнены надежд. После разрыва переговоров в Уксбридже, несмотря на блестящие известия из Шотландии, король чувствовал некоторое беспокойство. Мало заботясь о мире, он желал, однако, чтобы миролюбивая партия преобладала в Вестминстере; поражение ее заставило его на минуту призадуматься. Тогда он решился расстаться с сыном своим Карлом, принцем Валлийским, пятнадцатилетним юношей, и отправить его, с титулом генералиссимуса, в западные графства - для того ли, чтобы дать этим, столь преданным ему графствам, вождя, способного еще более оживить их привязанность, или чтобы разрознить опасности, угрожавшие королевской власти. Гайд и лорды Кэплъ (Capel) и Кольпеппер должны были, по поручению короля, сопровождать принца и действовать его именем. Мысли короля были в это время до того печальны, что он часто разговаривал с Гайдом о том, что будет, если он сам попадется в руки мятежников, и поручил лорду Дигби выведать от него косвенным образом, решится ли он, в случае нужды, без приказаний и даже в противность явным приказаниям, увезти принца из Англии и проводить его на континент. "Подобные вопросы, - отвечал Гайд, - решаются только в минуту необходимости".. 4 марта принц и его советники простились с королем, с которым уже не суждено было им свидеться[844]. Но через месяц, когда в Оксфорде узнали о препятствиях, встретившихся при преобразовании парламентской армии, о восстании в полках, об отставке лучших офицеров, уверенность и веселость снова появились между роялистами. Вскоре они стали отзываться не иначе как с язвительным презрением об этом сброде проповедующих поселян и ремесленников, до того одуревших, что они прогнали генералов, имя и искусство которых служили верным ручательством их силы, и остаются теперь при вождях столь же неизвестных и неопытных в войне, как и они сами. Каждое утро слышались песни, шутки, каламбуры, направленные против парламента и его защитников. Король, несмотря на свою степенность, увлекался этими легкими доводами[845]; сверх того, он питал тайные надежды, произведенные интригами, о которых ничего не знали самые близкие к нему люди.

В конце апреля Ферфакс объявил, что через несколько дней он откроет кампанию. Кромвель прибыл в Виндзор поцеловать, как говорил он, руку генерала и подать ему свою отставку. Когда он вошел в кабинет, Ферфакс сказал ему: «Я только что получил от комитета двух королевств приказ, касающийся вас. Немедля ни минуты, возьмите несколько эскадронов и станьте на дороге из Оксфорда в Уорчестер, чтобы разорвать сообщения принца Роберта с королем»[846]. В тот же вечер Кромвель отправился в путь и в течение пяти суток, прежде чем успел выступить какой-либо другой корпус новой армии, разбил роялистов в трех сражениях[847], занял мес течко Блечингтон (24 апреля) и уведомил палаты о своих успехах[848]. «Кто доставит мне этого Кромвеля, живого или мертвого?» - вскричал король, между тем[849] как в Лондоне поздравляли друг друга с тем, что Кромвель еще не подал в отставку.

Не прошло недели, как парламент уже решил не давать ему отставки. Кампания началась (30 апреля). Карл выступил из Оксфорда (7 мая), соединился с принцем Робертом и быстро подвигался к северу, с целью заставить снять осаду Честера или чтобы вступить в сражение с шотландской армией и на этой стороне возвратить свои прежние выгоды. В случае удачи, он мог, по усмотрению, грозить восточным или южным областям, и Ферфакс, ушедший на запад, для освобождения важного пункта Таунтона, тесно обложенного принцем Валлийским, не мог остановить его движения вперед. Ферфакс был отозван (6 мая), и в это время один Кромвель был в состоянии следить за движениями короля. Он получил повеление продолжать службу, несмотря на билль, еще в течение сорока дней (10 мая)[850]. Сэр Уилльям Брертон, сэр Томас Мидльтон и сэр Джон Прейс (Price), люди известные своими военными заслугами и члены нижней палаты, получили подобное же повеление[851], может быть, по той же причине, или чтобы показать, что исключение делается не для одного Кромвеля.

Ферфакс поспешно воротился; король продолжал свой поход к северу. В Лондоне, неизвестно почему, опасения несколько утихли. Армия роялистов не прикрывала уже Оксфорда, бывшего постоянным театром войны в центре королевства. Парламенту казалось, что у него есть надежные связи в этом городе, и Ферфаксу приказано было обложить его[852]. Если бы он им завладел, успех был бы громадный. В случае продолжительной осады он имел полную возможность подавать оттуда немедленную помощь всем местам, которым мог угрожать король. Кромвель соединился с ним перед Оксфордом.

Едва последовало это соединение, как в Лондоне снова начались тревоги, и гораздо с большей силой, чем прежде. Ежедневно приходили дурные вести с севера; шотландская армия, вместо того чтобы идти навстречу королю и удержать его или сразиться с ним, отступила к границам Шотландии. Одни говорили, что это сделано ею по необходимости и с целью поставить себя в возможность противодействовать быстрым успехам Монтроза в этом королевстве; другие же приписывали это недовольству, происходившему от того, что палаты не соглашаются нести на себе иго пресвитериан и иноземцев[853]. Как бы то ни было, но, по милости этого отступления, королю не было надобности даже подходить к стенам Честера, чтобы освободить его от блокады. Успокоившись насчет этого места, которое обеспечивало ему сношения с Ирландией, он двинулся на восток к соединенным графствам, служившим доселе оградой и опорным пунктом для парламента. Надобно было спасти их во что бы то ни стало от этого вторжения короля. Никто не мог успеть в этом случае лучше Кромвеля, потому что влияние его там было сильно: там возникла его армия, там начались его подвиги. Он получил повеление немедленно двинуться к Кембриджу и взять на себя защиту конфедерации[854].

Скоро более вопиющие опасности заставали отозвать его. Через восемь дней после его выступления узнали, что король взял штурмом богатый город Лейчестер (1 июня), а на западе Таунтон, освобожденный отрядом ферфаксовой армии, снова находится в тесной осаде[855]. Это поразило всех; пресвитериане торжествовали. "Вот, - говорили они, - плоды этого преобразования, о котором так много кричали. С тех пор, как оно сделано, что мы видим? - одни промахи да неудачи. Король в один день отнимает у нас самые лучшие крепости, а ваш генерал стоит перед Оксфордом, вероятно, в ожидании, что придворные дамы испугаются и отворят ему ворота"[856]. Вместо ответа верхней палате было представлено прошение муниципального совета (5 июня)[857]; все зло приписывалось бездействию шотландцев, промедлению в наборе армии и притязанию палат распоряжаться издали военными действиями; в заключение, требовалось: предоставить генералу более свободы, шотландцам сделать более серьезные внушения, Кромвелю вручить прежнюю команду в армии. В то же время (5 июня) Ферфакс получил приказание снять осаду Оксфорда, отыскать короля и сразиться с ним во что бы то ни стало. Выступая в поход, он писал палатам, прося также, со своей стороны, чтобы ему прислали Кромвеля, необходимого, по словам его, для командования кавалерией; шестнадцать полковников подписали письмо[858]. Лорды медлили с ответом; но нижняя палата не заставила ждать себя ни минуты, и данное ею согласие было сочтено достаточным. Ферфакс тотчас же уведомил Кромвеля (11 июня)[859]. Все отряды войска шли усиленным маршем, и 12 июня несколько парламентских рейтаров, высланных для рекогносцировки, несколько на запад от Нортгэмптона, столкнулись с отрядом королевской армии.

Король был далек от мысли о близости неприятелей. Узнав об осаде Оксфорда и уступая просьбам испугавшегося двора, умолявшего его возвратиться[860], он отказался от экспедиции в северные и восточные графства и пошел освобождать от осады свою главную квартиру. Уверенность его была еще крепка: новая победа, одержанная Монтрозом еще более ободрила его. “С самого начала мятежа, - писал он королеве 9 июня[861], - дела мои никогда еще не шли так хорошо, как теперь". Поэтому он вовсе не думал торопиться, во время похода останавливался в тех местностях, которые ему нравились, проводил по целым дням на охоте и предоставлял почти такую же свободу и своим кавалерам, еще более беспечным, чем он[862]. При первом слухе о появлении парламентских войск он отступил к Лейчестеру, чтобы там собрать свои войска и обождать те полки, которые должны были подойти или из Валлиса, или из западных графств. На другой день (13 июня 1645), в час ужина, он был беззаботен по-прежнему и не думал о сражении[863]. Вдруг доносят ему, что парламентские эскадроны тревожат его арьергард. Уже несколько часов Кромвель находился при армии[864]. Созвали военный совет, и около полуночи, несмотря на представления многих офицеров, которые настаивали на необходимости выждать подкрепления, принц Роберт поставил на своем, и решено было тотчас же воротиться назад и идти навстречу неприятелю[865].

Войска встретились на следующее утро (14 июня 1645) на равнине Нэзби (Naseby), на северо-запад от Нортэмптона. С рассветом королевская армия расположилась в боевом порядке на небольшом возвышении, представлявшем выгодную позицию. Лазутчики, посланные для собрания сведений о парламентских войсках, возвратились через два часа с известием, что неприятельской армии не видно. Нетерпеливый Роберт с несколькими эскадронами отправился на поиски. У словлено было, что королевская армия будет оставаться неподвижной до его возвращения. Не успел он сделать полмили, как показался неприятельский авангард, шедший навстречу кавалерам. В пылу горячности принцу показалось, что неприятель ретируется, и он продолжал наступать, известив короля, чтобы тот как можно скорее поспешил соединиться с ним, чтобы не дать уйти неприятелю. В десятом часу прибыли роялисты, несколько утомленные усиленным переходом, и Роберт, командуй кавалерией правого фланга, стремительно напал на левое крыло парламентской армии, бывшее под предводительством Эйртона, впоследствии зятя Кромвеля (15 января 1647). Почти в то же время Кромвель, эскадрон которого стоял на правом крыле, напал на левое крыло королевской армии, составленной из кавалеров северных графств под начальством Мармадиука Лангдэля (Marmaduke Langdale). Спустя несколько минут введены были в дело обе пехоты, составлявшие центр, из которых одной предводительствовали Ферфакс и Скиппон, а другой сам король. Еще не было дела, которое бы так быстро сделалось общим и где бы сражались с таким ожесточением. Силы противников были почти равны; военным кликом кавалеров, упоенных самоуверенностью, было: "Королева Мария"; парламентские солдаты, крепкие в вере, шли возглашая: "С нами Бог!" Первый натиск принца Роберта был, по обыкновению, удачен. После жаркой свалки эскадроны Эйртона были разорваны и сам Эйртон, раненный в ногу копьем, с разбитым плечом попал было в руки кавалеров. Но между тем как Роберт, более и более увлекаясь, преследовал неприятеля до самых обозов, хорошо защищенных артиллеристами, и, подстрекаемый надеждою добычи, терял время в нападениях на эти обозы, Кромвель, владея самим собою и другими, как при Марстон-Муре, прорвал эскадроны Лангдэля и, предоставив двоим из своих офицеров препятствовать их соединению, поспешил возвратиться на поле сражения, где дрались обе пехоты. Здесь происходила самая жаркая и кровопролитная битва. Парламентские войска, атакованные лично королем, сначала не выдержали натиска и пришли б величайшее расстройство. Скиппок был опасно ранен; Ферфакс убеждал его удалиться. "Нет, - сказал он, - пока хоть один человек держится, я останусь здесь", - и отдал приказание своему резерву выступать вперед. Сабельным ударом сшибло каску с Ферфакса, Чарльз Дойли (Charles Doyley), полковник его гвардии, видя, что он носится по полю сражения с открытой головой, предложил ему свою каску, "Не нужно, Чарльз, я и без нее обойдусь", - сказал Ферфакс и, указывая на отряд королевской пехоты, которого никакими усилиями не могли одолеть, спросил: "Так эти молодцы неприступны? Вы пробовали их?" - Два раза, генерал, но все безуспешно". - "Хорошо! Бейте же их в голову, я в хвост, и мы сойдемся на середине". И они действительно сошлись, разорвав неприятельские ряды. Ферфакс собственноручно убил знаменосца и передал знамя одному из своих; тот стал хвастаться этим, как подвигом своей личной храбрости. Доили, заметив это, рассердился. "Оставьте его, - сказал Ферфакс, проходя мимо, - у меня довольно славы, и я охотно дарю ему эту честь". В свою очередь, роялисты уже отступали на всех пунктах, когда явился Кромвель со своими победоносными эскадронами. Тогда король, с отчаянием в душе, стал во главе полка гвардии, единственного резерва, который у него оставался, и готовился атаковать этого нового врага. Уже был отдан приказ и полк двинулся, как граф Кэрнварт (Camewarth), шотландец, скакавший подле короля, схватив лошадь его под уздцы, закричал с проклятием: "Вы хотите, чтобы вас убили!" - и быстро повернул ее вправо. Ближайшие к королю кавалеры безотчетно сделали то же, за ними прочие, и в одно мгновение весь полк обратил тыл к неприятелю. Изумление сменилось ужасом; все рассеялось по равнине: одни обратились в бегство, другие бросились вслед, чтобы удержать бегущих. Напрасно Карл, находившийся в толпе офицеров, кричал им: "Стой! стой!". Смятение уменьшилось только при виде принца Роберта, возвращавшегося, наконец, на поле битвы со своими эскадронами. Тогда образовался около короля довольно значительный корпус, но это был корпус нестройный, состоявший из кавалеров измученных, смущенных, упавших духом. Со шпагою в руках, со сверкающим взором, с отчаянием, выражавшимся во всех чертах лица, Карл дважды кидался вперед, крича изо всех сил: "Господа! Еще один удар - и день наш!" Никто не трогался с места: пехота, теснимая со всех сторон, была совершенно разбита и большая часть ее была в плену. Надо было спасаться бегством, и король с двумя тысячами всадников бросился по направлению к Лейчестеру, оставив в руках парламента артиллерию, военные припасы, более ста знамен, свое собственное знамя, пять тысяч пленных и все свои кабинетные бумаги[866].

Победа превзошла самые смелые ожидания. Ферфакс спешил уведомить обо всем палаты, сохраняя в письме спокойный и простой тон. без всяких политических намеков и советов. Кромвель тоже писал, но к одной нижней палате, так как он от нее одной получил свое назначение. Письмо его оканчивалось такими словами: "Во всем этом виден перст Божий; ему одному нераздельно принадлежит победа. Генерал служил вам верно и честно. Все относит он к воле Божией и скорее умрет, чем припишет что-нибудь лично себе, - вот высшая похвала, которую я .могу воздать ему! Но что касается до храбрости, то ему можно приписать в этом деле все, что только возможно для человека. Добрые люди (он разумел под этим энтузиастов-индепендентов) служили вам верно; они исполнены доверия. Богом умоляю вас не ронять их дух. Желаю, чтобы эта битва породила смирение и благодарность в сердце всех, кто имеет в ней какую-нибудь долю. Желаю, чтобы тот, кто жертвует своей жизнью для спасения родины, мог положиться на Бога относительно свободы своей совести и на вас относительно той свободы, во имя которой он сражается[867].

Некоторые обиделись, что подчиненный генерала, слуга парламента, как они говорили, берет на себя раздавать им таким тоном похвалы и советы; но их неудовольствие было заглушено всеобщим восторгом, и в день получения его письма в Лондоне сами лорды подали мнение продолжить его командование еще на три месяца (16 июня)[868].

В то же время они единогласно решили, что должно воспользоваться победою и сделать королю благоразумные предложения[869]; шотландские комиссары высказали то же желание[870]; но победители были далеко не таких мыслей. Вместо ответа, нижняя палата потребовала (30 июня) со-звания всех граждан в Гильдгалле, чтобы выслушать чтение бумаг, найденных в королевском обозе, особенно его писем к королеве, и лично убедиться, насколько можно впредь иметь доверия к переговорам. Ферфакс не решался вскрыть бумаг, но Кромвель и Эйртон поспешили рассеять его сомнения, а палата и не думала разделять их. Они были прочитаны (3 июля)[871] при огромном стечении народа и произвели на всех страшное впечатление. Очевидно было, что король никогда не хотел мира; что ни одна уступка не была в его глазах решительной, ни одно обвинение - обязательным; что, в сущности, он рассчитывал только на силу и никогда не оставлял притязаний на неограниченную власть; наконец, что, несмотря на все свои торжественные, тысячу раз повторяемые уверения, он обращался к королю французскому, к герцогу лотарингскому, ко всем государям европейским, не задумываясь ввести в королевство чужих солдат. Самое название "парламента", которое он недавно дал палатам, чтобы сделать возможными уксбриджские конференции, было, с его стороны, чистым обманом, потому что, давши его, он секретно протестовал против своего официального действия и приказал занести свой протест в протоколы государственного совета в Оксфорде[872]. Всех граждан допускали убеждаться собственными глазами, что письма были писаны рукою короля[873], и парламент, после собрания в Гильдгалле, велел их напечатать и издать[874].

Негодование всюду было одинаковое, и поборники мира должны были замолчать. Напрасно некоторые пытались восстать против обнародования писем, которое они называли наглым нарушением семейных тайн. Они спрашивали: можно ли еще верить в добросовестность этого издания? Разве нельзя Предположить, что многие письма искажены, другие исключены вовсе[875]. Они намекали, что и в палатах "иные" действовали не с большей искренностью и также не хотели мира; но никакие объяснения, никакие оправдания не принимаются народом, когда он узнает, что его хотели обмануть. Притом, хотя бы все это и было справедливо, все же вероломство короля было очевидно; а для заключения мира необходимо было иметь возможность положиться на него. С тех пор уже ни о чем не говорили, как только о войне; спешили с набором войска, со взносом налогов, с продажей имущества осужденных; все корпуса получили жалованье, все значительные крепости снабжены были военными припасами[876]. Шотландцы согласились наконец двинуться внутрь королевства[877], и Ферфакс, которому таким образом не оставалось даже преследовать никаких беглецов, не замедлил выступить в поход (20 июня 1645), чтобы возобновить экспедицию в западные графства, от которой его отвлекла осада Оксфорда.

Все изменилось в этих графствах, бывших доселе оплотом королевского дела, не потому, чтобы народное мнение склонилось на сторону парламента, но оно уже перестало держаться и на стороне короля. У него еще было там несколько корпусов и почти все крепости; но войну вели уже не прежние люди, рассудительные, пользовавшиеся уважением, популярностью, как, например, маркиз Гертфорд, сэр Бевиль Гринвиль (Bevil Greenville), Гоптон, Тривэнньйон (Trevannion), Сленнинг (Slanning), бескорыстные приверженцы короны: одни умерли, другие бросили службу или были удалены по проискам двора и принесены в жертву малодушием короля. На их место заступили два интригана: лорд Горинг и сэр Ричард Гринвиль: один самый развратный, другой самый алчный из кавалеров. Никакое убеждение, никакое чувство не привязывало их к королевскому делу. Сражаясь за него, они имели в виду удовлетворение своим алчным страстям, уничтожение своих врагов, личную месть, удовольствия, обогащение. Горинг был храбр, любим своими солдатами; на поле битвы в нем не было недостатка в способностях и энергии, но ничто не могло сравниться с его беспечностью, с возмутительной наглостью его поведения и речей. Даже опасно было положиться на его честь: раз он уже изменил королю[878], потом парламенту[879] и казался всегда готовым на новую измену[880]. Сэр Ричард Гринвиль, хотя не столь безнравственный и более влиятельный на местное дворянство, был человек жестокий, жадный, и если не сомнительной храбрости, то по крайней мере, и не очень отважный. Все время проводил он в сборе контрибуций для войск, которых не формировал, или для предприятий, которых даже и не начинал. Вместе с начальниками изменилась и армия: ее уже не составляли люди, ратовавшие за свои привязанности и интересы: это не была партия -легкомысленная, но, по крайней мере, прямодушная -вольнолюбивая, но преданная; это был сброд негодяев, совершенно равнодушных даже к своему делу, которые день и ночь предавались самым вопиющим беспорядкам и своими пороками приводили в негодование страну, разоренную их грабительством. Принц Валлийский или, вернее, его совет, поставленный в необходимость употреблять подобных людей, истощался в напрасных усилиях удовлетворить или обуздать их, то защищая от них народ, то призывая его под их знамена[881].

Но народ уже не отвечал на эти призывы; вскоре он пошел дальше. Поселяне тысячами стали соединяться между собою под именем клобменов (clubmen) и ходить с оружием по всей местности. Они не имели намерения пристать к той или другой партии и не объявляли себя сторонниками парламента; им хотелось только отклонить от своих сел и полей опустошение войны, и они нападали на всякого, кто подавал им повод бояться себя, не заботясь о том, кто он. Уже в предшествовавшем году в графствах Уорчестер и Дорсет образовалось несколько таких шаек, возбужденных неистовствами принца Роберта. В марте 1645 г. эти клобмены в западных графствах представляли постоянный, правильно организованный союз, поддерживаемый и даже руководимый дворянами, из которых иные служили в королевской армии. Этот союз неусыпно заботился об охранении имущества, личной безопасности, о восстановлении порядка и мира. Клобмены вступали в переговоры с войсками и гарнизонами обеих партий, брали на себя доставление им съестных припасов, с условием, чтобы они ничего не отнимали вооруженной рукой; иногда даже не давали им драться и на своих деревенских знаменах написали слова:

If you offer to plunder our cattle,

Be assur'd we will give you battle[882].

Коль нашу грабить станете скотинку,

То знайте, что и мы возьмемся за дубинку.

Пока роялисты преобладали на западе, клобмены восставали против них вместе с парламентскими войсками, к которым, казалось, они не прочь были пристать. То они грозили пожаром всякому, кто откажется от союза с ними для истребления кавалеров[883], то приглашали Мэсси (Massey), командовавшего именем парламента в графстве Уорстер, идти с ними осаждать Гирфорд, откуда кавалеры беспокоили страну[884]. 2 июня в Уэлльзе (Wells) шесть тысяч клобменов подали жалобу принцу Валлийскому на грабительства Горинга и, несмотря на приказание принца, не хотели разойтись[885]. В начале июля Ферфакс победителем прибыл на запад, и устрашенные кавалеры перестали безнаказанно опустошать села; клобмены тотчас же обратились против Ферфакса и его солдат[886]. Но у Ферфакса было хорошее войско, достаточно обеспеченное относительно жалованья и продовольствия, войско, в котором энтузиазм и дисциплина взаимно поддерживали друг друга. Он обошелся с клобменами кротко, вступил в переговоры с ними, несколько раз лично присутствовал на их сходках, обещал им мир и деятельно продолжал вести войну. В несколько дней кампания была решена, Горинг, застигнутый врасплох, был разбит (10 июля 1645) при Аэнгпорте, в графстве Сомерсет. Остатки войска его разбрелись куда попало. Сэр Ричард Гринвиль отослал принцу Валлийскому свой фельдмаршальский патент, нагло жалуясь, что его заставили вести войну за свой счет[887]. Через три недели по прибытии Ферфакса, роялисты, которые недавно еще как властелины обходили запад, были теперь почти все заперты в крепостях, которые Ферфакс намеревался осаждать.

Между тем все спрашивали, что же делает король? Где он? Многие ничего не знали об этом. После поражения при Нэзби он перебегал из города в город, останавливаясь только на несколько часов для отдыха и направляясь то к северу, то к западу для соединения с Монтрозом или Горингом, смотря по тому, что ему подсказывали страх или надежда. Прибыв в Гирфорд, он, наконец, решился идти в Валлис, где надеялся набрать сколько-нибудь пехоты. Послал принца Роберта в Бристоль, сам. же отправился в замок Раглэнд к маркизу Уорстеру, главе католической партии, одному из богатейших вельмож Англии. Тайные намерения, осуществлению которых могли содействовать одни католики, объясняли это предпочтение. В продолжение трех лет маркиз доказывал королю постоянную преданность: он ссудил его 100 000 фунтами стерлингов, сформировал за свой счет два корпуса под предводительством сына своего, лорда Герберта, графа Глеморганского, и, невзирая на свои преклонные лета и недуги, сам командовал в своем замке сильным гарнизоном. Он принял короля с почтительной пышностью, созвал окрестное дворянство, забавлял его охотою, празднествами, почетом и удовольствиями, напоминавшими двор. Король-беглец вздохнул на минуту, как бы возвращенный в свое естественное положение, и, забыв о своих несчастьях, о своих опасностях, о своем государстве, более пятнадцати дней беспечно предавался наслаждениям, соединенным с королевским саном.

Наконец, слухи о неудачах на западе пробудили его из этого апатического самообольщения. В то же время он узнал, что на севере шотландцы взяли Карлейль (28 июня) и идут на юг, чтобы. осаждать Гирфорд. Он оставил Раглэнд и пошел на помощь Горингу; но едва достиг берегов Саверны, как уже его смутило плохое состояние новонабранного войска, раздоры между офицерами и тысячи других непредвиденных затруднений, и он снова возвратился в Валлис. Находясь в Кардиффе и не зная на что решиться, он получает письмо, писанное Робертом к графу Ричмонду, с тем, чтобы тот показал его королю. Принц считал все потерянным и советовал во что бы то ни стало заключить мир. Но когда угрожала опасность чести Карла, он находил в себе ту энергию, которой у него недоставало в других случаях. Он тотчас же отвечал своему племяннику (от 3 августа): "Если бы я вел войну не в защиту своей религии, короны и друзей своих, вы были бы вполне правы. Как государственный человек, как солдат, я согласен, что одна погибель моя вероятна; но как христианин я должен сказать вам, что Бог не попустит торжествовать мятежникам и погубить его святое дело. Каким бы наказанием ему ни благоугодно было испытать меня, ничто не заставит меня раскаяться, а тем более отступиться от этой борьбы. Без всяких обиняков предупреждаю друзей моих: кто теперь остается со мною, тот должен иметь в виду и решиться или умереть за правое дело, или, что еще хуже, жить, поддерживая его, хотя в самом жалком положении, в какое только могут поставить его дерзкие мятежники. Ради Бога, не будем обольщаться пустыми химерами. Верьте мне: одна мысль, что вы желаете вступить в переговоры, ускорит мою погибель[888]. Чтобы ободрить свою упавшую духом партию, он призвал на помощь все свое мужество и немедленно оставил Валлис. Незамеченный шотландской армией, стоявшей лагерем уже под стенами Гирфорда, он быстро прошел графства Шроп, Стаффорд, Дерби, Ноттингэм и, прибыв в графство Йорк, созвал в Донкастере всех верных ему кавалеров северной части, дабы убедить их идти с ним на соединение с Монтрозом, верным, как они, и до сих пор все еще победоносным[889].

Кавалеры поспешно стали собираться на этот призыв. Присутствие короля, так долго гостившего у них, возбудило в графстве живой энтузиазм. Стали говорить о формировании целого корпуса инфантерии; незадолго перед тем принуждены были сдаться, за недостатком провианта, две крепости, Понтефракт и Скарборо (Scarborough); солдаты гарнизонов были свободны; в течение трех дней около трех тысяч человек явилось к королю с предложением услуг, обещаясь в двадцать четыре часа быть готовыми к походу по первому приказанию. Оставалось только дождаться письма от Монгроза, чтобы знать, отыскивать ли его в Шотландии или назначить ему сборный пункт в Англии. Вдруг получают известие, что Давид Лесли (Lesley) с шотландской кавалерией оставил осаду Гирфорда и находится уже в Ротергаме (Rotherham), в четырех лье от Донкастера, повсюду отыскивая короля. Поражение при Нэзби безвозвратно расстроило воображение роялистов; их мужество уже не могло устоять против приближения опасности. Многие оставили Донкастер; вновь туда никто не шел. По мнению людей самых отважных, попытка соединиться с Монтрозом была теперь уже невозможна, надо было думать только о спасении короля. Он удалился в сопровождении 1500 всадников, беспрепятственно проехал через центральную часть королевства, даже разбил дорогою несколько парламентских отрядов и снова вступил в Оксфорд 29 августа, не зная, что ему делать с этим малым остатком сил[890].

Он находился там два дня, когда к нему пришло известие о новых блистательных успехах Монтроза в Шотландии. Уже дело короля торжествовало не в одних северных областях и между горцами: Монтроз зашел на юг, в низменные области, и 15 августа, при Кильснте (Kilsyth), невдалеке от развалин большой римской стены, одержал седьмую и блистательную из своих побед над ковенантерами, под начальством Бэльи (Baillie). Неприятельская армия была уничтожена; все собственные города: Босуэль (Bothwell), Глазго (Glasgow) и даже Эдинбург отворили ворота победителю; все роялисты, заключенные в темницы шотландским парламентом, были освобождены. Люди робкие, как маркиз Дуглас, графы Аннендэль и Линлитго (Linlithgow), лорды Ситон (Seaton), Друммонд (Drummond), Эрскайн (Erskine), Керниджи (Carnegie) проч., выжидавшие успеха, чтобы явно пристать к той или другой стороне, спешили теперь опередить друг друга, боясь опоздать. Парламентские вожди бежали со всех сторон одни в Англию, другие в Ирландию[891]. Наконец, кавалерия шотландской армии, осаждавшая Гирфорд, была поспешно отозвана, под начальством Давида Лесли на помощь отечеству. Некоторые даже говорили, что когда Лесли показался недавно в окрестностях Донкэстера, он вовсе не думал сражаться с королем, а шел в Шотландию, и страх был совершенно напрасный[892].

Оживленный этими славными вестями, Карл тотчас же выступил из Оксфорда (31 августа) против шотландской армии с тем, чтобы, пользуясь ее ослаблением, принудить ее, по крайней мере, снять осаду с Гирфорда. Проходя мимо Раглэнда, он был извещен, что Ферфакс обложил Бристоль, самое важное из всех его владений на западе; но этот пункт был хорошо укреплен, принц Роберт защищал его с сильным гарнизоном и обещал держаться в нем четыре месяца: поэтому король не беспокоился на этот счет. Еще за день пути до Гирфорда он узнал, что шотландцы, услышав о его приближении, сняли осаду и быстро отступили к северу. Его убеждали преследовать их: усталые, испуганные, они в беспорядке проходили страну, им неприязненную; может быть, стоило только сделать на них малейшее нападение, чтобы уничтожить их совершенно. Но Карл сам был утомлен чрезвычайной деятельностью, превосходившей его, с илы. "Надобно, - говорил он, - идти выручать Бристоль" и, в ожидании нескольких полков, которые с этой целью вызывались из западной части, он воротился в замок Раглэнд: влекло ли его туда очарование тамошней жизни, или он считал необходимым заняться с маркизом Уорстером тем важным и таинственным делом, которое они вели сообща[893].

Лишь только он приехал туда, как получил самое неожиданное известие: принц Роберт сдал Бристоль (11 сентября 1645)[894] при первом приступе, почти без сопротивления, не имея недостатка ни в чем: ни в оружии, ни в припасах, ни в войске. Карл был потрясен: это было решительным ударом его делу на западе, самой горькой ошибкой в расчете. Он написал принцу (14 сентября 1645, из Гирфорда): "Племянник! Потеря Бристоля для меня - жестокий удар; но, сдавая эту крепость, вы сделали это так, что я не знаю, что и сказать. Что надобно делать, когда человек, столь близкий по крови и дружбе, решается на такой низкий поступок? (я употребляю самое мягкое выражение) поступок такой... Я должен бы сказать о нем так много, что я молчу. Вспомните, 12 августа вы мне писали, что если не будет в Бристоле возмущения, вы удержитесь в нем четыре месяца. Продержались ли вы хоть четыре дня? Была ли там хоть тень возмущения? Спешу кончить. Я желаю, чтобы вы отправились искать средств существования где-нибудь за морем, пока Богу не угодно будет решить мою участь. При сем препровождаю вам и паспорт. Молю Бога, чтобы он дал вам почувствовать ваше положение и внушил средства возвратить то, что вы потеряли, Победа, клянусь вам, не могла бы принести мне такого удовольствия, как хорошее основание не краснеть, уверяя вас, что я остаюсь вашим любящим дядей и верным другом. Король Карл"[895].

В этот же день он писал в Оксфорд[896], куда удалился принц, приказ лордам министрам потребовать от него назад его патент, наблюдать за его поступками, отрешить полковника Уильяма Легга, оксфордского губернатора, с которым Роберт был особенно дружен; наконец, приказал арестовать полковника и даже самого принца, если произойдет какое-нибудь волнение в городе. Письмо его оканчивалось следующим post-scriptum: Скажите моему сыну, что самая погибель его не причинила бы мне такого огорчения, как низкий поступок, подобный сдаче бристольских укреплений[897].

У короля было еще одно средство, но на которое он уже пытался без успеха - соединение с Монтрозом. Притом же ему нужно было идти к северу для освобождения Честера, находившегося опять в осаде. Со времени потери Бристоля это был единственный порт, куда могли высадиться подкрепления из Ирландии, которые теперь исключительно занимали его мысли. По прошествии восьми дней, проведенных в Гирфорде в мрачном унынии, он выступил в поход через горы Валлийские, единственной дорогой, на которой он мог избежать встречи с парламентским корпусом, который под начальством генерал-майора Пойнтза (Poyntz) наблюдал за его движениями. С ним еще было около пяти тысяч человек валлийской пехоты и конницы из северных графств. Он был уже в виду Честера, когда арьергард его был настигнут парламентскими войсками[898], которые выступили позже, но прошли более прямой и удобной дорогой. Сэр Мармадиук Аангдэль, командовавший им, ударил на неприятелей с такой силой, что заставил их отступить в беспорядке. Но полковник Джонс, который вел осаду Честера, отделил один корпус и неожиданно появился в тылу роялистов. Пойнтз стянул своих. Король, поставленный между двух огней, видел, как вокруг него падали его лучшие офицеры, и скоро сам обратился в бегство. С отчаянием в душе вступил он опять в Валлис, еще раз отбитый, будто между ними и лагерем Монтроза, его последней надеждой, стояла какая-то неодолимая преграда.

Но и эта надежда была не более как заблуждение. Уже десять дней, подобно королю, Монтроз бежал, укрываясь от неприятеля, отыскивая пристанища и набирая солдат. 13 сентября, при Филипп-Гафе (Philip-Haugh), в Эттрикском лесу, недалеко от границы обоих королевств, Лесли напал на него врасплох в то время, когда он и не думал о его приближении. Несмотря на все усилия Монтроза удержать горцев, они покинули его, спеша спрятать добычу в своих жилищах. Некоторые сильные вельможи, между прочими граф Абойн (Aboyne), завидовавшие его славе, также удалились со своими вассалами; другие же, не доверявшие его счастью, как лорды Тракуэр (Traquair), Юм (Hume), Роксборо (Roxbough), не соединились с ним, вопреки своему обещанию[899]. Отважная храбрость и блестящие качества Монтроза в людях низких возбуждали зависть, робким не внушали спокойного доверия. При всей своей гениальности, он был не чужд хвастовства, которое вредило его влиянию. Друзья служили ему с горячим усердием, солдаты - с энтузиазмом; но равным себе он не внушал уважения. Власть его опиралась на одни победы. Люди осторожные, число которых возрастало с каждым днем, с удивлением смотрели на него, как на метеор, ничем неудержимый, но скоро проходящий. Одной неудачи довольно было, чтобы разрушить все его успехи, й на другой день после своего поражения завоеватель Шотландии был в глазах их не более как смелый преступник.

При этом ударе Карл с ужасом оглянулся вокруг себя, не зная, на чем остановить свои надежды. У него не было даже советников. Лучших из них, каковы были лорд Кэпль, Кольпеппер, Гайд, он поместил при сыне; оставайся почти один лорд Дигби, всегда отважный и самоуверенный, имевший всегда наготове новые проекты в отпор каждой неудаче, но, несмотря на свое непритворное усердие, заботившийся более всего о сохранении своего влияния. Король задумал удалиться в Валлис, на остров Энглизи (Anglesey), лежащий недалеко от Ирландии и удобный для защиты, и провести там зиму. Но его легко убедили не покидать своего королевства, где он обладал еще отличными крепостями, как: Уорстер, Гирфорд, Честер, Оксфорд, Ньюарк. Выбор всех падал на Уорстер, но был не по сердцу лорду Дигби. Открытый враг принца Роберта, он, как говорили, поджигал гнев короля после потери Бристоля и был виновником строгости короля к своему племяннику, Роберт был взбешен и хотел во что бы то ни стало увидеть короля, оправдаться и отомстить за себя. Это было бы легко сделать в Уорстере, где его брат, принц Мориц, был губернатором. Из всех мест, куда мог удалиться король, Ньюарк представлял более всего трудностей для свидания Роберта с королем. К великому удивлению своих приближенных, король объявил, что он избирает Ньюарк[900].

Принц скоро был извещен об этом и, несмотря на запрещение, пустился в дорогу отыскивать короля. Король объявил еще раз, что не примет его, но лорд Дигби не успокоился. Вдруг пронеслась весть, не то случайная, не то намеренная, что Монтроз поправил свои дела, разбил Лесли и приближается к границе двух королевств. Не наводя дальнейших справок, король, в сопровождении лорда Дигби и двух тысяч всадников, выступил в поход, пытаясь уже в третий раз соединиться с Монтрозом. Но его заблуждение вскоре рассеялось: после двухдневного перехода узнали несомненно, что Монтроз без войска все еще блуждает в горах севера. Королю не оставалось более ничего, как возвратиться в Ньюарк, с чем согласился и Дигби. Но, решившись не вступать туда, чтобы избежать возможной там встречи лицом к лицу с принцем Робертом, он убедил короля, что Монтрозу непременно надобно послать помощь, и вызвался сам вести вспомогательное войско. Они расстались. Дигби, предводительствуя 1500 всадниками, составлявшими теперь почти все силы короля, продолжал путь к северу, а Карл вступил в Ньюарк, имея при себе всей армии не более 300 или 400 человек конницы, а из всех советников одного камердинера Ашборнэма[901].

Вступив в Ньюарк, он узнал, что Роберт с братом своим Морицом, в сопровождении ста двадцати офицеров, находится в замке Бельвуар, в трех лье от крепости. Король, оскорбленный тем, что он без его согласия подошел так близко, велел ему сказать, чтобы он оставался там и ожидал дальнейших приказаний. Но принц все подвигался вперед; многие офицеры ньюаркского гарнизона и сам губернатор сэр Ричард Уиллиз вышли ему навстречу. Без доклада, со своей свитой явился он к королю. Государь, - сказал он, - я пришел отдать отчет в потере Бристоля и опровергнуть обвинения, взведенные на меня". Смущенный и вместе разгневанный Карл едва удостоил его ответом. Был час ужина; свита принца удалилась; сели за стол; король разговаривал только с Морицом, ни разу не обратившись к Роберту, и после ужина тотчас ушел в свою комнату. Роберт ночевал у губернатора. Однако на другой день король согласился созвать военный совет, и результатом заседания, продолжавшегося несколько часов, было объявление такого содержания, что принц не оказал недостатка ни в мужестве, ни в верности. Больше ничего не могли добиться от короля никакими просьбами.

Но для принца и его приверженцев этого было слишком мало. Они остались в Ньюарке и свободно высказывали свое неудовольствие. Со своей стороны, король решился положить конец постоянно возраставшим беспорядкам в гарнизоне. На две тысячи человек войска считалось двадцать четыре генерала, жалованье которых поглощало почти все поборы с графства[902] . Окрестные дворяне, даже самые преданные, горько жаловались на губернатора, Карл решился сменить его, однако с честью: он оставил его при своей особе, объявив ему, что отдает под его начальство своих конногвардейцев. Сэр Ричард отказывался, говоря, что подобное повышение сочтут немилостью, что он слишком беден для придворной службы. "Я дам средства", - сказал король, удаляясь, В тот же день, в час обеда, когда король сидел за столом, вдруг входят сэр Ричард Уиллиз, оба принца, лорд Джеррард и двадцать офицеров гарнизона.

Государь, - сказал Уиллиз, - то, что ваше величество объявили мне утром по секрету, теперь известно всему городу и бесславит меня". "Без всякой вины, - продолжал Роберт, - сэр Ричард теряет место губернатора, и потому только, что он мне друг". "Все это, - сказал лорд Джеррард, - козни лорда Дигби. Он сам изменник, и я докажу это”. Карл в изумлении встал из-за стола и, сделав несколько шагов к своей комнате, приказал Уиллизу следовать за собою. Нет, государь, - сказал Уиллиз, -мне нанесли публичную обиду и я жду публичного удовлетворения". При этом ослушании Карл вышел из себя, кинулся к нему, побледнев от гнева, и закричал с угрозою: Подите вон и не кажитесь мне на глаза!" Смущенные, в свою очередь, они все поспешно вышли, возвратились в дом губернатора, приказали седлать коней и выехали из города в числе двухсот человек.

Весь гарнизон, все жители наперерыв спешили изъявить королю свою преданность и уважение. Вечером недовольные просили его выдать им паспорта и не считать их мятежниками. "Нынче я не стану крестить их, - сказал король, - что же касается паспортов, то пусть им дадут их сколько угодно". Еще в нем не утихло волнение, вызванное этой сценой, как пришло известие, что лорд Дигби, в походе на Шотландию был настигнут и разбит[903] корпусом парламентских войск при Шерберне (Sherburne), что его всадники рассеялись, а о нем самом нет никакого слуха. Итак, на севере не осталось ни войска, ни надежд; даже Ньюарк перестал быть безопасным местом: войска Пойнтза приближались, постепенно занимали близлежащие крепости и с каждым днем стягивали свои квартиры; королю уже почти не было возможности проехать. 3 ноября, в одиннадцать часов вечера, собрано было на торговой площади от четырехсот до пятисот всадников - остатки нескольких полков. Явился король, принял начальство над одним эскадроном и выехал из Ньюарка по дороге в Оксфорд. Он сбрил бороду. Два небольшие королевские гарнизона, расположенные на проезде его, были предупреждены. Он ехал день и ночь, с трудом избегая то какого-нибудь неприятельского отряда, то какой-нибудь неприятельской крепости, и считал себя спасенным только тогда, когда вступил в Оксфорд (6 ноября): там он опять нашел свой совет, свой двор, прежнюю жизнь и некоторый покой[904].

Но там же скоро он нашел и горе. Между тем как он блуждал из графства в графство, из города в город, Ферфакс и Кромвель, ничего не боясь с его стороны, и уверенные, что корпус Пойнтза в состоянии держать его в тревоге, продолжали свои успехи на западе. Менее чем в пять месяцев пятнадцать значительных крепостей: Бриджуотер[905](Bridgewater), Бат[906] (Bath), Шербёрн[907] (Sherburne), Дивайзис[908] (Devizes), Уинчестер[909], Бэзинг-гаус[910] (Basing-hause), Тивертон[911] (Tiverton), Монмут[912] (Monmouth) и пр., были в их власти. Гарнизонам, которые изъявляли готовность вступить с ними в переговоры, они охотно предлагали выгодные условия; в противном случае тотчас начинали атаку[913]. Некоторое время их беспокоили клобмены. Кромвель уже несколько раз хотел подействовать на них силою убеждения, но, наконец, увидел себя вынужденным сделать на них решительное нападение. Он совершил это быстро и круто: он был способен, смотря по надобности, вдруг переходить от кротости ,к строгости, и наоборот. По его представлению, парламент заклеймил именем государственной измены всякие общества подобного рода (23 августа)[914]. Некоторые из коноводов были арестованы; строгая дисциплина в армии успокоила народ; клобмены скоро исчезли, и когда король возвратился в Оксфорд, положение его партии на западе было до того безнадежно, что он на другой же день (7 ноября) отправил к принцу Валлийскому приказание быть наготове к переезду на материк[915].

Что же касается до него самого, в голове его не было ни плана, ни мысли: то он отдавался мучительному беспокойству, то пытался бездействием избавиться от чувства своего бессилия. Однако же он пригласил совет указать ему какое-нибудь средство, какую-нибудь меру, от которой можно было бы ожидать какого-нибудь результата. Нечего было выбирать; совет предложил отправить послание к палатам и требовать охранной грамоты для четырех комиссаров со стороны короля, уполномоченных вести переговоры. Карл согласился без малейших возражений[916].

Никогда парламент не был так мало расположен к миру. Сто тридцать новых членов вступили в палату депутатов на место тех, которые оставили ее, чтобы следовать за королем. Эта мера, которую долго отсрочивали - прежде по нерешительности, потом за трудностью привести ее в исполнение, а впоследствии намеренно, - наконец была принята по желанию индепендентов, горячо желавших воспользоваться своим успехом на полях сражений, чтобы усилить свою партию в Вестминстере[917]. Хитрые и дерзкие, как всякое меньшинство, одерживающее верх, они все пустили в ход, чтобы господствовать при выборах: допускали их только отдельно, один за другим; задерживали или ускоряли их, смотря по тому, обещали ли они им успех или нет. Много членов, сделавшихся вскоре знаменитыми в этой партии, вступило тогда в палату: Ферфакс, Лудло (Ludlow), Эйртон (Ireton), Блэк (Blake), Сидней, Гатчинсон (Hutchinson), Флитвуд ( Fleetwood). Конечно, выборы не везде имели одинаковый результат. Многие графства присылали в Вестминстер таких людей, которые, хотя и стояли в оппозиции с двором, но чуждались всяких партий и были просто друзья законного порядка и мира. Но, при вступлении в парламент, у них не было опытности, ни единства, ни руководителей, не было в то же время и расположения примкнуть к старым пресвитерианским вождям, утратившим большей частью репутацию людей честных, энергичных и способных. Они не наделали большого шума, приобрели мало влияния, и пополнение палаты такого рода людьми имело первым следствием увеличение смелости и силы индепендентов[918]. С тех пор парламентские акты приняли более грубый характер. Замечено было, что во время пребывания своего в Лондоне королевские комиссары старались устраивать заговоры и возмущать народ; решено было (11 августа 1645)[919] не принимать более комиссаров, не вести переговоров. Палаты будут представлять свои мирные предложения в форме биллей, и король должен будет принимать или отвергать их просто, точно так, как если бы он жил в Уайтгалле и все дела шли обыкновенным порядком. Принц Валлийский предложил себя[920] в посредники между королем и народом, и Ферфакс передал палатам его письмо: Поставляя себе долгом, - как говорил он, - не душить благодатную надежду юного миротворца в ее зародыше". Ему даже и не отвечали. Срок начальствования Кромвеля приближался к концу; его продолжили еще на четыре месяца, не объясняя причину (12 августа)[921]. Строгости против роялистов удвоились: постановление, в силу которого жены и дети государственных преступников получали пятую часть дохода с секвестрованных имений, было отменено (8 сентября)[922]. Другой билль, которому долго противилась верхняя палата, предписал продажу значительной части имущества епископов и государственных преступников (13 сентября)[923]. В лагерях и в войне совершился такой же переворот. Запрещена была (24 октября) всякая пощада ирландцам, захваченным в Англии с оружием в руках[924]; их расстреливали сотнями[925], кидали в море, связав спиной друг к другу[926]. Даже между англичанами уже не видно было кротости и вежливости, столь обыкновенных во времена прежних кампаний и обнаруживавших в обеих партиях равенство состояний, сходство воспитания, сходство нравов, и даже среди самых битв, одинаковую наклонность к миру. В рядах парламентских почти один Ферфакс сохранял эту изящную гуманность: солдаты и офицеры, окружавшие его, - выходцы храбрые и ловкие в деле, но люди с грубыми нравами и мрачные фанатики - думали только о победе и видели в кавалерах не что иное, как врагов. Последние, раздраженные обидным поражением, понесенным от подобных противников, пытались утешиться или отомстить за это насмешками, эпиграммами, песнями, с каждым днем более и более оскорбительными[927]. Таким образом, война принимала характер грубой, даже иногда жестокой вражды, как между людьми, которые познакомились для того только, чтобы презирать или ненавидеть друг друга. В то же время неприязнь, до сих пор сдерживаемая, разразилась между шотландцами и палатами: первые жаловались на то, что их войску не платят жалованья; последние - что союзное войско, подобно неприятельской армии, грабит и опустошает занимаемые им графства[928]. Наконец, повсюду это брожение усиливалось, вражда возрастала, меры делались суровее, решительнее; все это не подавало надежды на мир, который мог бы остановить, или хоть на перемирие, которое могло бы придержать уже столь быстрый ход событий.

Предложения короля были отвергнуты; в охранной грамоте его поверенным было отказано. Он повторял свое требование в двух новых посланиях - и все напрасно: ему отвечали, что интриги его придворных в Сити не позволяют впустить их туда[929]. Он предложил явиться в Вестминстер, чтобы лично переговорить с парламентом[930]; несмотря на представления шотландцев, и это предложение не было принято[931]. Он возобновил свои требования[932] не столько в надежде на успех, сколько для того, чтобы сделать палаты ненавистными в глазах народа, который желал мира; но враги его нашли более верное средство сделать его самого ненавистным народу: они торжественно объявили, что у них есть, наконец, в руках доказательство лживости его слов; что он недавно заключил с ирландцами не договор о прекращении неприязненных действий, а союз; что десять тысяч этих мятежников, под предводительством графа Глеморгана, должны скоро высадиться в Честере; что эта гнусная помощь куплена ценою совершенного уничтожения всяких наказующих законов для католиков, восстановлением свободы их богослужения, признанием их права на церкви и на земли, которыми они завладели, - словом, ценою торжества папизма в Ирландии и гибели протестантов. Копия с договора и многие письма, к нему относящиеся, были найдены в карете архиепископа Тьюамского, одного из начальников инсургентов, убитого (17 октября 1645) случайно в схватке под стенами Слейго (Sligo). Комитет обоих королевств, уже более трех месяцев хранивший их в запасе на какой-нибудь важный случай, представил их палатам; они тотчас приказали их публиковать[933].

Сильно смутился король: факты были верны; парламент даже еще не все знал. Почти уже два года[933] Карл лично вел эти переговоры без ведома своей партии и своего совета, скрывая многое даже от маркиза Ормонда, своего наместника в Ирландии, хотя он и не сомневался в его верности и не мог обойтись без его содействия. Только один католик, лорд Герберт, старший сын маркиза Уорстера, незадолго до того сделанный графом Глеморганским, пользовался полным доверием короля в этом деле. Человек храбрый, великодушный, легкомысленный, горячо преданный своему королю и своей угнетенной религии, Глеморган беспрестанно разъезжал из Англии в Ирландию, из Дублина в Килькенни, принимая на себя дела, от исполнения которых отказывался Ормонд: он один знал, далеко ли могли простираться уступки короля. Через него шла переписка Карла с папским нунцием Ринуччини, недавно прибывшим в Ирландию (22 октября), и с самим папою. Наконец король формальною доверенностью, собственноручно им подписанною (12 марта 1645) и хранимую в тайне, уполномочил его дать ирландцам все, что найдет нужным для получения от них деятельной помощи, обязываясь все одобрить, все утвердить, как бы ни были незаконны уступки, и желал только, чтобы тайна не открылась прежде того дня, когда ему можно будет все это объявить гласно. Договор заключен был 20 августа и Глеморган, постоянно находившийся в Ирландии, изо всех сил настаивал на скорейшем его исполнении -вот тайна частых поездок и продолжительного пребывания короля в замке Раглэнд, резиденции маркиза Уорстера; вот объяснение тех загадочных надежд, которые проглядывали в нем иногда среди самих неудач[934],

В Оксфорде и Дублине почти в одно время узнали, что договор известен в Лондоне. Ормонд легко понял, какой удар наносится этим делу короля в глазах его собственной партии. Точно ли он не знал, что Карл уполномочил на такие уступки, или, вероятнее, желал доставить ему возможность отречься от них, он тотчас же велел арестовать Глеморгана (4 января 1646), как виновного в том, что преступил границы своего полномочия и жестоко компрометировал короля, предоставив мятежникам то, в чем им отказывали все законы. Непоколебимый в своей преданности, Глеморган умолчал о тайных актах, подписанных Карлом, и даже сказал, что король не обязан ратификовать того, что он считал возможным обещать от его имени. Карл, со своей стороны, поспешил отречься от Глеморгана в прокламации к палатам (от 29 января)[935] и в официальных письмах к дублинскому совету (от 31 января)[936]. По его словам, Глеморгану не было ничего другого поручено, кроме набора солдат и содействия лорду-наместнику. Но как в той, так и в другой партии ложь сделалась уже не более как устарелой и бесполезной привычкой. Этим средством уже никого нельзя было обмануть, даже народ. Спустя несколько дней Глеморган был выпущен (1 февраля) из темницы и снова начал действовать по-прежнему, чтобы привести ирландскую армию в Англию на прежних условиях. Парламент объявил, что оправдание со стороны короля недостаточно[937]; Кромвель еще раз был оставлен при своей должности[938], и Карл нашел себя вынужденным снова искать спасения в войне, как будто он мог ее выдержать. У него осталось только два корпуса: один в графстве Корнваллийском, под начальством лорда Гоптона, другой - на границах Валлиса, под начальством лорда Астлея (Astley). Около половины января принц Валлийский, бывший еще правителем на западе, но уже покинутый своими генералами Горингом и Гринвилем, призвал к себе лорда Гоптона, долго командовавшего в этих графствах, и заклинал его опять принять на себя командование остатками армии, уцелевшими около него. "Принц, - сказал ему Гоптон, - у людей, которые не хотят повиноваться приказаниям, есть обыкновение говорить, что это противно их чести, что их честь не позволяет им делать того или другого. Я же теперь действительно не могу исполнить вашей воли иначе, как решившись пожертвовать своей честью, потому что с таким войском, какое вы мне даете, каким образом я сохраню ее? Его боятся только одни друзья; враги смеются над ним; оно страшно только в день грабежа и решительно только на побег. Но если ваше высочество сочли необходимым призвать меня, я готов следовать за вами, даже с опасностью погубить в этом деле свою честь". И он принял начальство над семью или восемью тысячами человек. Но скоро сделался он им столь же ненавистен, сколько и ему была ненавистна их беспорядочность. Даже хорошие люди из числа их не могли вынести его дисциплины, его бдительности, привыкшие под начальством Горинга к войне более вольной и более прибыльной. Ферфакс, постоянно занятый мыслью покорить западные графства, не замедлил двинуться против этого войска, и 16 февраля Гоптон понес при Торрингтоне, на границе графства Корнваллийского, поражение, не столько кровопролитное, сколько несчастное. Напрасно пытался он, отступая из города в город, сформировать где-нибудь свою армию: ни офицеры, ни солдаты не слушались. "Во все это время, - говорил он, - где бы я ни назначал какому-нибудь полку сборное место, я ни разу не видал, чтобы он явился в полном комплекте или не опоздал часа на два". Ферфакс с каждым днем теснил его более и более. Со слабым отрядом, который еще оставался ему верен, Гоптон скоро увидел себя оттесненным на самый конец Корнваллиса. В Труро (Truro) он узнал, что туземные жители, утомленные войною и желая поскорее кончить ее, намереваются схватить принца и выдать парламенту. Роковой час пробил: принц сел на корабль, в сопровождении своего совета, но отъехал только до острова Силли (Scilly), еще составляющего часть английских владений и лежащего почти в виду берегов. Освободясь от этой заботы, Гоптон хотел еще попытать счастья в битве; но войско его с громким криком требовало капитуляции. Ферфакс предлагал ему выгодные условия; Гоптон отыгрывался от них. Его офицеры объявили, что если он не хочет мира, они договорятся и без него. "Договаривайтесь, - сказал он, - только не за меня". Ни он, ни лорд Кэпль не хотели, чтобы их имя значилось в капитуляции. Как только статьи были подписаны и армия распущена, они сели на корабль, чтобы последовать за принцем в Силли, и у короля осталось на юго-западе только несколько незначительных гарнизонов[939].

Лорд Астлей подвергся такой же участи. Он стоял в Уорстере с тремя тысячами человек. Король приказал ему двинуться для соединения с ним в Оксфорд и во главе полутора тысячи всадников выступил сам к нему навстречу. Он хотел иметь вблизи достаточную массу сил, чтобы выждать подкрепления из Ирландии, на которые он не переставал рассчитывать. Но им не суждено было соединиться: сэр Уильям Брертон и полковник Морган, целый месяц наблюдавшие за движениями Астлея, настигли его с отрядом парламентских войск при Стоу (Stow), в Графстве Глостер (22 марта). Кавалеры потерпели совершенное поражение; до тысячи восьмисот человек насчитано было убитыми и пленными, остальные рассеялись. Сам Астлей, после упорного со -противления, попался в руки неприятеля. Он был дряхл, утомлен битвой и едва передвигал ноги. Солдаты, тронутые его сединами и храбростью, принесли барабан; он сел на него и, обращаясь к офицерам Брергона, сказал: Господа, вы кончили свое дело, теперь вы можете идти играть, если не предпочитаете начать ссору между собой[940].

В самом деле, это была единственная надежда, которая оставалась у Карла; он горячо ухватился за нее. Осыпая некоторых вождей-пресвитериан вредившими им знаками благосклонности, он уже давно поддерживал с индепендентами, и особливо с Веном, тайные сношения. Этот Вен был деятельный интриган и страстный энтузиаст. Еще недавно (2 марта) государственный секретарь Николаc (Nicholas) писал к нему, убеждая его устроить дела таким образом, чтобы король мог приехать в Лондон для личных переговоров с палатами, и обещая ему, что если парламент пожелает сделать пресвитерианскую церковь господствующей, то роялисты пристанут к его друзьям, чтобы искоренить в королевстве эту тираническую власть и взаимно гарантировать свою свободу"[941]. Неизвестно, что отвечал Вен на это письмо, но после поражения Астлея сам король писал ему: Будьте уверены, что все пойдет так, как я обещал. Заклинаю вас всем, что есть драгоценного для человека, ускорить вашими добрыми ус лугами; в противном случае будет поздно и я погибну, не пожав от них плода. Я не в состоянии описать вам всю крайность моего положения, но уверен, что если бы я сделал это, вы оставили бы всякие другие соображения и поспешили бы исполнить мое желание. Больше я ничего не скажу. Положитесь на меня, ваши услуги будут награждены щедро. Я все сказал. Если я через четыре дня не получу ответа, то буду поставлен в необходимость искать другое средство.

Господь да вразумит вас! Я исполнил свой долг"[942], В то же время он отправил послание к палатам, предлагая распустить свои войска, сдать все крепости и перенести свою резиденцию в Уайтгалль[943].

Это предложение, равно как и слухи, что король, не дожидаясь более, легко может сам появиться в Лондоне, произвели большую тревогу в Вестминстере. Политики и фанатики, индепенденты и пресвитериане - все партии были уверены в неминуемом восстании города, как только король поселится в Уайтгалле, и это восстание будет уже не против короля. Во всех была одинаковая решимость - не поддаваться Карлу. В отвращение такой опасности, они приняли самые сильные меры: запрещено было принимать короля, или представляться ему, если он прибудет в Лондон, или доставлять кому бы то ни было случай приближаться к нему. Комитет, которому вверена была милиция, получил полномочие препятствовать всякой сходке, задерживать всякого, кто придет с королем, предупреждать всякое сближение с ним и, в случае нужды, даже поставить его собственную особу вне всякой опасности. Паписты, осужденные, уволенные офицеры, выслужившиеся солдаты - словом, все, кто становился в ряды противников парламента, получили приказание оставить Лондон в течение трех суток[944]. Наконец учрежден был военный суд[945]; присуждена была смертная казнь всякому, кто, прямо или косвенно, будет находиться в сношениях с королем, кто придет без паспорта из какого-нибудь лагеря или крепости, находящихся во власти короля, кто будет принимать или укрывать людей, сражавшихся против парламента, или кто добровольно упустит военнопленного, и проч., и проч. Доселе еще ни один акт парламента не носил на себе отпечатка такого ужаса.

Вен, со своей стороны, оставил письмо короля без ответа или, по крайней мере, без действия.

А между тем войска Ферфакса быстро подходили к Оксфорду с целью обложить этот город. Уже корпус полковника Ренсборо и два другие полка разбили свои палатки в виду укреплений. Король послал сказать Ренсборо, что готов сдаться, если тот обяжется честным словом тотчас же проводить его к парламенту. Ренсборо отказал. Через несколько дней блокада стала повсеместной, и как бы долго она ни продолжалась, результат ее был несомненный: король должен был попасть военнопленным в руки своих неприятелей[946].

Ему оставалось одно убежище - шотландский лагерь. Французский посланник Монтрель (Mountreuil), более подвигнутый жалостью к несчастному положению короля, нежели инструкциями Мазарини, в продолжение двух месяцев старался устроить ему это убежище своим посредничеством. Получив отказ от шотландских комиссаров, проживавших в Лондоне, убежденный самой поездкой в Эдинбург, что от шотландского парламента ждать нечего, он обратился наконец к некоторым начальникам армии, осаждавшей Ньюарк, Настроение их показалось ему столь благоприятным, что он вздумал обещать королю (1 апреля 1646), именем и ручательством короля французского, что шотландцы примут его как своего законного государя, защитят его и его приближенных от всякой опасности и даже будут с ним заодно всеми силами стараться о восстановлении мира. Нерешительность и колебание шотландских офицеров, которым очень хотелось спасти короля, но не хотелось ссориться с парламентом, вскоре доказали Монтрелю, что он зашел слишком далеко, и он поспешил послать об этом уведомление в Оксфорд. Между тем опасность, возраставшая с каждым днем, делала короля и самого Монтрёля все менее и менее взыскательными. Королева, пребывавшая в Париже, имела также сношения и агентов в армии шотландцев; она убеждала своего мужа довериться им. На следующих конференциях офицеры сделали Монтрёлю несколько обещаний. Он уведомил об этом короля, Напоминая ему, однако же, что это дело рискованное, что всякое другое убежище было бы лучше, но что если ему уже не предвидится никакого другого, то он найдет у шотландцев, по крайней мере, полную личную безопасность[947].

Как бы то ни было, Карл не мог более ждать. Уже Ферфакс подступил к Ньюбери, и через три дня блокада была полная. 27 апреля, в полдень, в сопровождении одного Ашборнэма и одного духовного лица, доктора Гудсона (Hudson), превосходно знавшего все дороги, король выехал из Оксфорда верхом, переодетый будто служителем Ашборнэма, с чемоданом позади. Для отвращения подозрений устроили так, что в то же самое время в каждые из ворот города выехало по три человека. Король пустился по дороге к Лондону. Прибыв на высоты Гарро, в виду своей столицы, он остановился в тяжелом раздумье; теперь он мог сойти с лошади, вступить в Уайтгалль и внезапно явиться среди Сити, которая примет его сторону. Но всякое необыкновенное или отважное действие было не в его натуре. Ему недоставало присутствия духа; особенно же боялся он случаев, которые могли бы уронить его достоинство, несколько часов прошло в нерешительности. Потом он повернул в сторону от Лондона и поехал к северу, но тихо, почти не управляя конем, как человек, все еще не решившийся, что ему делать. Монтрёлъ обещался встретить его, не доезжая до Гарборо (Harborough), в графстве Лейстер, и не сдержал слова. Король, встревоженный этим, послал Гудсона отыскивать его, а сам пустился странствовать по восточным графствам, переезжая от города к городу, от замка к замку, преимущественно держась берегов и беспрестанно меняя свой костюм; всюду осведомлялся о Монтрозе, нетерпеливо желая соединиться с ним. Но это предприятие требовало много времени и было слишком трудно. Гудсон возвратился; все было по-прежнему. Монтрёль все еще обнадеживал короля, обещая ему убежище в шотландском лагере, хотя и не радостное, но по крайней мере безопасное. Побуждаемый не столько желанием, сколько усталостью, Карл решился наконец, и 5 мая, через девять дней со времени его выезда из Оксфорда, рано утром Монтрёль ввел его в Кельгэм, главную квартиру шотландцев[948].

При виде короля, граф Ливн (Leven) и его офицеры притворились крайне удивленными. Тотчас дано было знать о его прибытии комиссарам парламента. Курьеры поскакали с такой же вестью в Эдинбург и Лондон. Хотя офицеры и солдаты оказывали королю глубокое почтение, однако же вечером, под предлогом подобающего ему почетного караула, сильная стража была приставлена к дверям королевских покоев. Желая испытать свое положение, Карл попробовал назначить пароль, "Извините, государь, - сказал Ливн, - я здесь старший солдат, и потому ваше величество позволите мне взять эту заботу на себя[949].

КНИГА СЕДЬМАЯ

Опасении и интриги индепендентов. - Король в Ньюкестле. - Карл отвергает предложении парламента. - Переговоры парламента с Шотландией о выдаче короля и выступления шотландской армии из Англии. - Шотландцы соглашаются на это требование. - Короля отвозят в Гольм6и. - Несогласие между парламентом и армией. - Кромвель. - Похищение короля, по совету Кромвеля. - Движение армии на Лондон и обвинение одиннадцати вождей пресвитерианской партии. - Они выбывают из парламента. - Карл в Гэмитонкорте. - Переговоры армии с королем. - Волнение в Лондоне в пользу мира. - Многие члены обеих палат удаляются в армию. - Армия приводит их назад в Лондон. - Поражение пресвитериан. - Республиканцы и уравнители. - Солдаты начинают подозревать Кромвеля. - Возмущение солдат против офицеров. - Ловкость Кромвеля. - Ужас короля. - Бегство Карла на остров Уайт.

1646―1647 гг.

В Лондоне скоро узнали (2 мая 1646 г.), что король уехал из Оксфорда, но оставалось совершенно неизвестным, где он или куда намерен отправиться. Распространился слух, что он скрывается в Сити, и снова запрещено было, под страхом нещадной смертной казни, принимать его. Ферфакс извещал, что король отправился в восточные графства, и два офицера испытанной преданности, полковники Рёссель (Russel) и Уартон (Wharton), немедленно были отправлены туда с приказанием отыскать его во что бы то ни стало[950].

Партия парламента и партия короля, обе равно мучились неизвестностью: первой не давали покоя ее опасения, второй - ее надежды.

Наконец, 6 мая, вечером, пришло известие, что король находится в шотландском лагере. На другое утро нижняя палата подала мнение, что только парламент имеет право располагать особою короля и что он без отлагательства будет отвезен в замок Уорвик. Лорды не соглашались с этим мнением; но они одобрили предложение приказать Пойнтзу, который стоял близ Ньюарка, наблюдать за малейшими движениями шотландской армии, и сам Ферфакс получил приказание быть, в случае надобности, наготове к походу[951].

Шотландцы, со своей стороны, спешившие уйти, уговорили короля в самый день его прибытия приказать лорду Белласису, губернатору Ньюарка, отворить им ворота, сдали город войскам Пойнтза и спустя несколько часов двинулись к Ньюкестлю, границе их отечества. Король находился у них в авангарде[952].

Партией индепендентов овладел страх и гнев. Целый год все благоприятствовало ей; армия была в ее руках; везде она одерживала верх, и победы ее сильно действовали на умы народа; под знамена ее стекались все люди предприимчивые, увлекаемые энергичным честолюбием или восторженными надеждами; все искатели счастья, все те, которые питали какие-нибудь великие замыслы. Самый гений находил убежище и мог развернуться с полной свободой только в их рядах: Мильтон (родился в Лондоне 9 декабря 1608 года), еще молодой, но уже замеченный по своим обширным и утонченным познаниям, требовал в выражениях, дотоле неслыханных по своему благородству, свободы совести, свободы книгопечатания, права развода[953]. Пресвитерианское духовенство, возмущенное его смелостью, без успеха доносило на него палатам, ставя им в грех терпимость к подобным сочинениям[954]. Другой человек, Джон Лильборн (Lilburne), уже известный восторженным сопротивлением деспотизму, начинал неутомимую войну против лордов, судей, юрисконсультов и уже пользовался громкой известностью[955]. Число и доверенность общин[956] диссидентов, примкнувших к индепендентам, возрастало с каждым днем. Наконец, пресвитериане добились от палат, чтобы их церковь исключительно и официально была признана господствующей[957]; но мало было им от того пользы: при помощи юрисконсультов и вольнодумцев, равнодушных к вере, индепенденты успели сохранить за парламентом верховную власть в делах религиозных[958], и таким образом эта мера была ослаблена и лишь медленно приводилась в исполнение[959]. В то же самое время видимо росло личное значение вождей партии, особенно же Кромвеля. Приезжали ли они из армии в Вестминстер - палаты принимали , их с торжественными почестями[960]; отправлялись ли они в армию - парламент выражал им свою признательность денежными подарками или поместьями, а также раздачей наград и мест их клевретам, и тем самым свидетельствовал и увеличивал их влияние[961]. Словом, в Лондоне, равно как и в графствах, в делах политических и религиозных - шла ли речь о материальных выгодах или о торжестве идей - везде общественное движение более и более высказывалось в пользу индепендентов. И среди таких-то успехов, в то время, как эта партия уже готовилась забрать в свои руки всю власть, ей начала грозить опасность потерять все, ибо, действительно, она теряла все, как скоро король и пресвитериане соединялись против нее.

Она употребила в дело все средства, чтобы отклонить этот удар. Если бы она могла действовать с полной свободой, то, может быть, .немедленно послала бы войско против шотландцев и насильственно овладела бы королем; но, несмотря на успехи при новых выборах, она была вынуждена поступать осторожно: в верхней палате ей принадлежало меньшинство голосов, да и в нижней ее большинство было незначительно, и то лишь благодаря скорее неопытности нововыбранных членов, нежели их действительной преданности. Партия индепендентов прибегла к кривым путям: всеми возможными средствами, смелыми и хитрыми, тайными и явными, пыталась она оскорбить шотландцев или раздражить против них народ, в надежде произвести разрыв, то останавливали шотландских курьеров и перехватывали их депеши у самых ворот Лондона посредством нижних чиновников - и жалобы на них оставались без всякого действия;[962] то из северных графств поступали бесчисленные жалобы на насильственные поборы шотландцев, на производимые ими беспорядки, на ущерб, наносимый государству их постоем[963]. Альдерман Фут (Foot) представил прошение[964] от имени Сити, написанное в благоприятном для шотландцев духе, и требовал, напротив, преследования новых сект, как виновниц всех смут в церкви и государстве - лорды изъявили за это благодарность муниципальному совету, но от нижней палаты он насилу добился ответа, короткого и сухого. Лишь в немногих полках, последних обломках армии Эссекса, имела перевес пресвитерианская партия - между прочим, в бригаде, которая стояла в Уильтшейре (Wiltshire), под начальством генерал-майора Масси, храброго защитника Глостера: индепенденты распорядились так, чтобы на нее поступило несколько жалоб[965] и добились-таки, что она была распущена. В палатах, в журналах, во всех публичных местах, особенно в армии, индепенденты отзывались о шотландцах не иначе, как с презрением: то возмущались они их алчностью, то насмехались над их бережливостью и прибегали к грубой, но тем не менее действительной хитрости, обращаясь к национальным предрассудкам, к народной подозрительности, и ловко пользуясь каждым случаем возбудить против своих неприятелей ненависть и гнев народа[966]. Наконец, нижняя палата решила, что шотландская армия более не нужна: что, заплатив ей 100 000 фунт, стерл. и взяв от нее счеты в остальном, следует попросить ее возвратиться домой[967].

Эти проделки не произвели ожидаемого действия: шотландцы не обнаружили ни неудовольствия, ни гнева, но они стали действовать неловко и нерешительно; а это было еще выгоднее для их неприятелей. Вожди, которые были не прочь послужить королю, находились в крайнем затруднении. Карл, закоснелый в своей двуличности, убежденный, что относительно мятежных подданных он ни к чему не обязан, замышлял их погибель в то самое время, когда просил у них помощи. "Я не теряю надежды, -писал он к Дигби за несколько дней до отъезда своего из Оксфорда, - склонить на свою сторону пресвитериан или индепендентов, уничтожить одних посредством других, и тогда стану опять истинным королем"[968]. Масса пресвитериан, шотландских и английских, руководимая по-прежнему своими священниками, восторженно преданная Ковенанту и торжеству своей церкви, со своей стороны и слышать не хотела ни о каком соглашении с королем, ни о каком всепомоществовании ему, если он не согласится на их условия; таким образом самые умеренные люди и те, которые более прочих тревожились насчет будущего, не могли ни положиться на короля, ни уменьшить своих требований. При такой запутанности дела, люди эти, осаждаемые в одно и то же время обвинениями противной партии и требованиями собственной, противоречили себе самим и на словах и на деле. Они желали мира, обещали его королю, беспрестанно говорили его друзьям об ужасе, который внушают им индепенденты, и в то же время выражали свое усердие к Ковенанту, непоколебимую преданность палатам, неразрывное единение со своими братьями-англичанами. Никогда не повторяли они так часто и так громко подобных выражений[969], не были так подозрительны и суровы в отношении к королю и кавалерам. Шестерых, самых знаменитых товарищей Монтроза, взятых в плен в битве при Филипп-Гафе, осудили и казнили - строгость, не имевшая никакого основания, исключая разве мщение, и решительно беспримерная в летописях междоусобных войн в Англии[970] . До отъезда из Оксфорда Карл писал маркизу Ормонду, что он отправляется в лагерь шотландцев лишь по обещанию их в случае надобности, поддерживать его и справедливые права его[971]; и хотя их слова, вероятно, были не так положительно ясны, как выражения короля, однако нельзя сомневаться, что они действительно подали ему повод надеяться на их помощь. Ормонд опубликовал письмо короля (21 мая); шотландцы тотчас же отреклись, называя это письмо "греховной ложью"[972]. С каждым днем увеличивалась строгость относительно особы короля; запрещено было приближаться к нему тем, кто поднимал оружие на его защиту; почти все его письма были перехватываемы[973]. Наконец, чтобы представить решительное доказательство своей преданности ковенанту, шотландские вожди потребовали от короля согласия на посвящение его в истинное учение Христа; и самый знаменитый проповедник их партии, Гендерсон, прибыл в Ньюкестль, чтобы официально приступить к обращению пленного короля. (Споры их продолжались от 29 мая до 16 июля)[974].

Карл держался ловко и с достоинством в этом прении, выказал непоколебимую преданность англиканской церкви, но без желчи возражал своему противнику, который, со своей стороны, кротко и почтительно спорил с королем. Между тем, в течение этих прений, Карл написал к губернаторам-роялистам, которые еще держались, чтобы они сдали свои крепости[975]; письменно потребовал от палат, чтобы они поспешили сообщить ему свои условия;[976] тайно приказал Ормонду продолжать переговоры с ирландцами, хотя официально в то же самое время приказывал ему прекратить их;[977] наконец Глеморгану, единственному поверенному его тайных намерений, он написал следующее: "Я был бы чрезвычайно доволен, если бы вы могли достать мне большую сумму денег, под залог моих королевств; я с процентами заплачу этот долг, как только опять вступлю во владение ими. Скажите папскому нунцию, что я не премину, конечно, воспользоваться первым случаем отдаться в его и ваши руки; я вижу ясно, что все другие презирают меня"[978].

Наконец палаты представили королю свои условия (23 июля 1646) через графов Пемброкского и Соффолькского и четырех членов нижней палаты. Когда один из последних, Гудвин (Goodwin) готовился начать чтение, король перебил его словами: "Извините, господа, есть у вас полномочие на заключение трактата?" - Нет, государь". - "Я не трогаю чести посольства, но в таком случае вас мог бы заменить порядочный трубач". Когда Гудвин кончил чтение, король сказал: "Надеюсь, господа, вы не рассчитываете немедленно получить ответ". - "Дело слишком важно, государь, - отвечал лорд Пемброк, - нам запрещено оставаться здесь более десяти дней". - "Хорошо, -возразил Карл, - я отпущу вас в надлежащее время; теперь можете идти"[979]. Прошло несколько дней, а комиссары не получали никакого ответа. Король печально читал и перечитывал предложения, еще более унизительные и жесткие в сравнении со всеми предыдущими, которые он постоянно отвергал. От него требовалось, чтобы он признал ковенант, совершенно уничтожил епископальную церковь, уступил парламенту на двадцать лет начальство над сухопутной и морской армией и над милицией; наконец, исключил из амнистии семьдесят одного из самых верных приверженцев своих и отрешил от общественных должностей всех, кто только поднимал за него оружие, на такой срок, какой заблагорассудится назначить парламенту[980]. Со всех сторон старались убедить его принять эти условия: де Белльевр, французский посланник, приехавший в Ньюкестль в один день с поверенными парламента, советовал ему от имени своего двора, согласиться на них;[981] Монтрёль привез ему письма, в которых королева неотступно требовала того же самого;[982] по совету Белльевра, она даже отправила немедленно из Парижа одного из своих придворных, сэра Уильяма Давенанта, с приказанием передать королю, что его друзья вовсе не одобряют его упорства, Какие друзья?" - спросил Карл с неудовольствием. "Лорд Джермин, государь". - "Джермин ничего не смыслит в делах церкви". - "Лорд Кольпеппер разделяет его мнение'. - "Кольпеппер человек неверующий. Что думает Гайд?" - Не знаем, государь. Канцлера казначейства нет в Париже, он не последовал за принцем и остался в Джерзи, вместо того, чтобы ехать с ним к королеве, чем она очень оскорблена". - "Напрасно; канцлер честный человек; он никогда не изменит ни мне, ни принцу, ни церкви. Я сожалею о том, что его нет при моем сыне". Давенант стоял на своем с увлечением поэта и легкомыслием человека, не признающего никаких правил; король вышел из себя и прогнал его очень невежливо[983]. Не менее настойчивые требования делали пресвитериане. Многие шотландские города, между прочим Эдинбург, подали королю прошения в примирительном духе[984]; городовая община Лондона хотела последовать их примеру; но нижняя палата формально воспротивилась этому намерению[985]. Наконец, к просьбам стали присоединяться угрозы: собор шотландской церкви требовал, чтобы королю ни под каким видом не позволялось въезжать в Шотландию[986]; если он не согласится признать ковенант; а канцлер Шотландии, лорд Лоуден, объявил ему в торжественной аудиенции, в присутствии шотландских комиссаров, что если он будет упорствовать в отказе, то действительно ему будет воспрещен въезд в Шотландию, а что Англии немудрено его свергнуть с престола и учредить другое правление[987].

Но всему помешала гордость короля, его религиозная щекотливость и некоторые тайные надежды, которые продолжали питать в нем его слишком доверчивые или пронырливые друзья[988]. Отлагая ответ свой со дня на день, Карл, наконец, 1 августа, велел потребовать к себе комиссаров парламента и вручил им письменное послание, в котором, хотя и не отвергал решительно сделанных ему предложений, однако снова требовал, чтобы его приняли в Лондоне и дали ему лично переговорить с парламентом[989].

Индепенденты не могли скрыть своей радости. Когда комиссары воротились в Лондон, то, по обыкновению, было предложено изъявить им благодарность. "Короля должно благодарить", - вскричал один член. "Как нам быть теперь, после того, как он отверг наши предложения?" - спросил со страхом один пресвитерианин, "А что бы сталось с нами, если бы он их принял?" - возразил один индепендент[990]. Пришло послание от шотландских комиссаров с предложением сдать все занятые ими крепости и вывести шотландские войска из Англии[991]. Лорды подали мнение, что их братья-шотландцы оказали важные услуги Англии. Нижняя палата не присоединилась к этому мнению, но приняла решение, которым запрещалось худо отзываться о шотландцах и печатать что бы то ни было против них[992]. Отказ короля навел уныние на одну партию и успокоил другую, и некоторое время обе они, казалось, думали только о том, как бы согласить свои интересы и разногласия.

Но, при столкновении враждебных страстей, непродолжительно бывает согласие, отчего бы оно ни происходило. Предложение шотландцев оставить Англию влекло за собою два вопроса: во-первых, как удовлетворить их жалованьем, которое им не было заплачено и которого они давно уже требовали; во-вторых, кому предоставить права располагать особой короля? Как только были подняты эти вопросы, опять началась борьба партий.

По первому пункту, пресвитериане легко одержали верх. Правда, требования шотландцев были непомерны: за вычетом полученных денег, они просили еще около 700 000 фунт, стерл., "не говоря уже, по их словам, об огромных убытках, понесенных Шотландией вследствие союза с Англией; оценку этих убытков они предоставляли добросовестности палат"[993]. Индепенденты с горькой иронией вооружились против такого тягостного братства и, в свою очередь, представили шотландцам подробный счет сумм, ими полученных, и насильственных их поборов в северной части королевства; по этому счету окапывалось, что Шотландия должна Англии более 400 000 фунт, стерл[994]. Но люди рассудительные не только не могли допустить таких требовании, даже и рассуждать о них серьезно не хотели; ясно было, что шотландцы непременно должны выйти из Англии; северные графства громко требовали этого; а чтобы они вышли, необходимо, следовательно, заплатить шотландцам деньги, ибо война обошлась бы гораздо дороже и еще более повредила бы парламенту. В упрямстве и сварливости индепендентов увидели не более как ослепление или фальшивый маневр партии; пресвитериане же, напротив, брались убедить шотландцев согласиться на более умеренные условия. Люди, о которых неизвестно было, к какой партии они принадлежат, а также все мнительные или осторожные, которые не приставали ни к какой партии и часто доставляли большинство голосов индепендентам лишь из отвращения к деспотизму пресвитериан, приняли в этом случае сторону своих противников: было решено выдать шотландцам[995] 400 000 фунт, стерл,, как максимум уступок, на которые они могли рассчитывать, с уплатой половины при самом их выступлении, а другой половины в двухгодичный срок. Шотландцы согласились .на эту сделку и тотчас же, для выполнения этих условий, открыт был в Сити заем под залог церковных имений[996].

Но когда вопрос коснулся особы короля, то пресвитериане были поставлены в затруднительное положение; хотя бы они и желали оставить его в руках шотландцев, но не могли даже высказать подобную мысль, ибо народная гордость безусловно отвергала ее. Все говорили: права и честь английского народа требуют, чтобы он один располагал особой своего государя- Какое право суда могут иметь шотландцы в английской земле, где они составляют не что иное, как вспомогательное войско, да еще наемное, которое доказало на деле, что хлопочет только о своем жалованье? Так пусть они возьмут свои деньги и отправляются восвояси: никому нет в них надобности, никто их не боится. Шотландцы, со своей стороны, несмотря на свое желание отклонить разрыв, не могли без отпора слышать такие презрительные отзывы, Карл, говорили они, их король точно так же, как и английский; шотландцы, подобно англичанам, имеют право пектись о его особе и судьбе; это даже обязанность их, предписываемая им ковенантом. Спор между двумя народами чрезвычайно разгорелся; с каждым днем увеличивалось число совещаний, памфлетов, деклараций; разгорались взаимные обвинения; с каждым днем народ, без различия партий, сильнее и сильнее выражал свое негодование на притязания шотландцев, которые совершенно упали в народном мнении; опять появились на свет народные предубеждения, народные антипатии. Жадность, узкая расчетливость, богословский педантизм шотландцев с каждым днем становились противнее их союзникам, отличавшимся умом более обширным и свободным, фанатизмом более глубоким и смелым. Политические вожди пресвитерианской партии, Голлиз, Степльтон, Глинн, утомленные борьбой, которую им приходилось вести со связанными руками и в качестве подчиненных, нетерпеливо искали средств положить ей конец. Они убедились, что если шотландцы отдадут короля палатам, то легко будет распустить наконец эту "проклятую" армию, которая составляет единственную силу индепендентов, в которой заключается настоящий враг короля и парламента. И потому они присоветовали шотландцам уступить, в видах даже их собственной пользы; в то же самое время лорды, вероятно, под влиянием этих же лиц, согласились наконец (24 сентября) с мнением нижней палаты, которого в, продолжение пяти месяцев они не принимали; "Что право располагать особой короля принадлежит лишь палатам[997].

Этот совет был по сердцу шотландским пресвитерианам, по крайней мере, большинству их, которое готово было верить и следовать ему: их собственное сопротивление поставило их в затруднительное положение; они не знали, ни как отказаться от него, ни как его поддержать. Но, незадолго перед тем, приверженцы короля стали несколько смелее, приобрели больше влияния в кругу этой партии. Во главе их был герцог Гамильтон. Три года содержался он в замке Горы Св. Михаила в Корнваллисе, вследствие подозрений, которые он навлек на себя в Оксфорде со стороны придворных и самого короля своим двусмысленным поведением. Когда парламент овладел крепостью, где он был заключен, он получил свободу, провел несколько дней в Лондоне, делал усердные визиты всем членам обеих палат, потом приехал в Ньюкестль, вскоре после прибытия туда Карла с шотландской армией; успел в непродолжительное время опять войти в милость короля и, по возвращении в Эдинбург, стал изо всех сил хлопотать в его пользу[998]. Почти все высшее дворянство Шотландии тотчас же присоединилось к нему; из граждан последовали их примеру умеренные пресвитериане, люди рассудительные, которым надоел слепой фанатизм толпы и нахальное самоуправство их духовенства, люди благонамеренные и боязливые, готовые жертвовать всем, чтобы хоть несколько отдохнуть от треволнений. Они добились наконец того, что отправлена была новая торжественная депутация в Ньюкестль, которая униженно умоляла короля согласиться наконец на предложения парламента. Депутаты же - все соотечественники Карла, почти все товарищи его юности - так настойчиво, с таким чувством упрашивали короля, что решимость его поколебалась, и он сказал: "Клянусь честью, меня не столько смущают мои личные опасности, которые вы мне изобразили, сколько грустная невозможность скоро и вполне удовлетворить желаниям моей родины, вами выраженными. Так как я не хочу, чтобы обманывались насчет моих видов, то скажу вам: я не отвергаю ваших предложений - нет; уверяю вас, я не отвергаю их. Но, рассудите, я требую одного, я требую только того, чтобы меня выслушали, выслушали бы меня жители Лондона. Ведь если бы в подобном требовании какой-нибудь король отказал последнему из своих подданных, то справедливо заслужил бы имя тирана ". На другое же утро, конечно, после новых просьб, король предложил ограничить сохранение епископальной церкви пятью епархиями[999], предоставляя пресвитерианам господство в остальной части королевства, и требовал для себя и своих приверженцев единственно свободы совести и богослужения до тех пор, пока вместе с палатами он положит конец всем несогласиям. Но такая неполная уступка не могла удовлетворить массу пресвитериан; и чем больше уступал король, тем более сомневались в его искренности. Предложение его едва было выслушано. Гамильтон, упав духом, говорил, что удалится на материк; в то же самое время разнесся слух, что шотландская армия скоро уйдет в свою землю. Король тотчас же написал к герцогу (26 сентября): "Гамильтон! Мне так много надобно вам сказать, а между тем свободного времени у меня так мало, что в письме этом, подобно как в нынешних временах, не будет ни порядка, ни смысла... Жители Лондона надеются овладеть мною, уверяя наших соотечественников, что и не думают сделать из меня пленника.

Боже мой! Ничуть не бывало; они хотят только дать мне почетную стражу, которая, для безопасности моей особы, ни на шаг не будет оставлять меня. И потому, я должен вам сказать - вовсе не за тайну, напротив, желаю, чтобы все об этом знали - я останусь в Англии, по выходе из нее этой армии, только с таким условием, и притом выраженным ясно и с соблюдением старинных законных форм, что мне предоставится в ней полная свобода и ни под каким предлогом не станут навязывать мне слуг, которых я не желаю иметь. Прошу вас, не уезжайте". Письмо оканчивалось следующими словами: "Ваш верный, истинный, неизменный, непоколебимый друг"[1000]. Гамильтон остался. Шотландский парламент собрался (в ноябре 1646); первые заседания его, казалось, были благоприятны королю, в пользу которого шотландцы решились действовать энергично. Парламент объявил (16 декабря), что он будет поддерживать монархическое правление в пользу короля и его потомков, равно как и его законное право на английскую корону; что отправит в Лондон инструкции шотландским комиссарам с целью выхлопотать королю позволение возвратиться в столицу с почестями, в полной свободе и безопасности. Но на другой же день постоянная комиссия генерального собрания пресвитерианской церкви представила парламенту публичную ремонстрацию, обвиняя его в том, что он слушает коварных советников, и жалуясь на опасность, которой он подвергает союз обоих королевств - единственную надежду верных, и все лишь в угоду королю, упорно отвергающему Христов ковенант[1001]. Против такого обвинения бессильны были Гамильтон и его приверженцы. Парламент уступил, взял назад решение, принятое накануне, и умеренные получили только позволение на новую попытку к убеждению короля принять предложения. Карл, в свою очередь, отвечал лишь новым посланием, в котором требовал личных переговоров с парламентом (20 декабря)[1002].

В то же самое время, когда король уже в пятый раз изъявлял свое бесполезное желание, палаты подписали договор о выступлении шотландской армии и об условиях уплаты ей денег[1003]. Заем, открытый на этот предмет в Сити, был тотчас же покрыт. 16 декабря 200 000 фунт, стерл., которые должны были быть выданы шотландцам перед самым выступлением их в поход, были отправлены по назначению из Лондона, под прикрытием отряда пехоты, в двухстах ящиках, за печатями обеих наций, на 36 телегах[1004]. Скиппон, начальник прикрытия, отдал приказ, в котором объявил, что каждый офицер или солдат, который делом, словом или каким бы то ни было образом оскорбит шотландского офицера или солдата, тотчас же будет подвержен строгому наказанию[1005]. Конвой прибыл в Йорк 1 января 1647 года и был торжественно встречен пушечною пальбою со стен города[1006]; спустя три недели, шотландцы в Норт-Аллертоне получили первую уплату. В документах этого договора не упоминалось о короле, но, спустя неделю после того, как он был подписан[1007], обе палаты положили отправить короля в замок Гольмби, в графстве Нортэмптон, и личность короля была до такой степени непременным условием договора, что в нижней палате поднят был вопрос: что лучше - отправить ли комиссаров в Ньюкестль для торжественного принятия его с рук на руки от шотландцев, или требовать, чтобы Скиппон у без всякой торжественности сдали его вместе с ключами от Йорка и квитанцией в получении денег? Индепенденты, которым сильно хотелось бы унизить за один раз короля, и своих соперников, с жаром настаивали на последнем способе; но пресвитерианам удалось заставить парламент отвергнуть его[1008], и, вследствие того 12 января десять комиссаров, в числе трех лордов и шести членов нижней палаты[1009], отправились из Лондона в сопровождении многочисленной свиты, чтобы почтительно принять судьбу своего государя[1010].

Карл играл в шахматы, когда ему объявили в первый раз о решении палат перевезти его в скором времени в замок Гольмби; он спокойно окончил партию и сказал только, что по прибытии комиссаров, объявит им свою волю[1011]. Между тем усиливалось беспокойство окружавших его людей приверженцы и слуги короля изыскивали средства найти ему помощь или убежище; обдумывали новые планы побега; старались возбудить где-нибудь новое восстание в пользу короля[1012]. Даже в народе стали замечать участие к его судьбе. Один шотландский священник, совершил в его присутствии богослужение в Ньюкестле, назначенный для пения псалом 51, начинающийся словами: "Что лишися, во злобе сильне; беззаконие весь день". Вдруг король, вместо этого стиха, запел громогласно псалом 56: "Помилуй мя Боже, попраша мя врази мои весь день, яко зи борющий мя с высоты", и все, бывшие в церкви, увлеченные одним чувством, единодушно последовали его примеру[1013]. Но поздно обнаруживается в народе сострадание, и много пройдет времени, пока оно не произведет своего действия.

Когда комиссары прибыли в Ньюкестль (23 января), шотландский парламент успел уже выразить официально свое согласие на выдачу короля (16 января)[1014]. "Я продан и куплен", - сказал Карл, узнав об этом решении[1015]. Несмотря на то, он хорошо принял комиссаров, весело разговаривал с ними, выразил лорду Пемброку свое удовольствие, что он, несмотря на свои лета и суровую погоду, без утомления совершил такой долгий путь; осведомлялся о состоянии дорог; наконец, казалось, хотел убедить комиссаров, что он очень рад сблизиться с парламентом[1016]. Накануне отъезда, шотландские комиссары, преимущественно же дальновидный лорд Лодердэль (Lauderdale), в последний раз пытались склонить его на сторону ковенанта. "Если король признает ковенант, - говорили они, - мы не выдадим его англичанам; напротив, повезем его в Бервик и выхлопочем ему выгодные условия". Монтрёлю, который всегда служил посредником между ними и королем, они предлагали даже значительную сумму денег, если он успеет добиться от короля хоть обещания[1017]. Карл не переставал отказывать в своем согласии на это предложение, но не жаловался на поведение шотландцев, обходился равно хорошо как с комиссарами Англии, так и Шотландии, и явно старался в обращении с ними удерживаться от всего, что бы могло показать с его стороны недоверчивость или неудовольствие[1018]. Шотландцы, видя, что их старания ни к чему не ведут, наконец уехали; Ньюкестль был сдан английским войскам (30 января 1647), и король, под прикрытием кавалерийского полка, выехал из него 9 февраля. Медленно подвигались путешественники; около них постоянно толпился на дороге народ, сбегавшийся со всех сторон; к королю приводили больных, одержимых золотухой, ставили их вокруг его кареты или близ дверей занимаемого им дома, с тем, чтобы он, проходя мимо, мог коснуться их. Комиссары в испуге запретили было это стечение народа[1019], но не имели успеха, потому что в это время народ не привык еще к притеснениям, не знал еще страха, и сами солдаты не осмеливались отгонять граждан, употребляя в дело слишком грубые меры[1020]. Недалеко от Ноттингэма, Ферфакс, главная квартира которого была расположены в этом месте, вышел навстречу королю, и как только завидел его, сошел с лошади, поцеловал руку Карлу, и сев снова верхом, проехал весь город, почтительно разговаривая с королем. Расставшись с Ферфаксом, король отозвался о нем так: "Генерал благородный человек; он сдержал свое слово"[1021]. Спустя два дня (16 февраля), он прибыл в Гольмби; сюда стеклось из окрестностей множество дворян и граждан, которые встретили Карла с таким торжеством, что он громко выразил полное удовольствие, которое доставил ему этот прием со стороны подданных[1022].

Все это произвело некоторое беспокойство даже в пресвитерианах Вестминстера; но страх этот вскоре уступил место радости, возбужденной в них мыслью, что король теперь в их руках и что, наконец, они получили полную возможность открыто и смело нападать на своих врагов.

Карл прибыл в Гольмби 16 февраля, а уже 19-го нижняя палата положила распустить армию, исключая только те полки, которые были необходимы для войны с Ирландией, для гарнизонов и для охранения общественного спокойствия в королевстве[1023]. Ферфакс чуть было не лишился звания главнокомандующего над той частью армии, которую положено было оставить[1024]; звание это сохранили за ним, но в то же время определили, что ни один член палаты не имеет права служить с ним; что под его начальством могут быть лишь офицеры чином не выше полковника, и что все они обязаны принадлежать к пресвитерианской церкви и признавать ковенант[1025]. Лорды, со своей стороны, потребовали, под предлогом доставить облегчение ближайшим к Лондону графствам, более прочих преданным общественному делу, чтобы армия, в ожидании своего роспуска, заняла квартиры как можно далее от столицы[1026]. В Сити был открыт заем в 200 000 фунт, стерл., чтобы уплатить распускаемым войскам часть неуплаченного им жалованья[1027]. Наконец, особому комитету, в котором заседали почти все вожди пресвитерианской партии, именно Голлиз, Степльтон, Глинн, Мейнард, Уоллер, приказано было наблюдать за исполнением этих мер, особенно же озаботиться наискорейшим отправлением вспомогательного войска в Ирландию, которого так долго ожидали тамошние несчастные протестанты[1028].

Это нападение не застало врасплох индепендентов: они предвидели его; уже два месяца кряду убеждались они в том, что их значение в палате падает: против них было большинство вновь избранных членов[1029], хотя на первых порах они и выказывали нерасположение к пресвитерианскому дворянству. Раз Кромвель сказал Лудло: "Просто беда служить парламенту! Будь верен, сколько хочешь, но стоит только подвернуться какому-нибудь законнику и оклеветать тебя - ты пропал; во всю жизнь не оправдаешься; между тем, как в армии, служа под начальством какого-нибудь генерала, можешь не менее приносить пользы да сверх того, не боишься ни выговоров, ни зависти. Покойный отец твой, если бы был жив, много мог бы порассказать о проделках этих господ"[1030]. Лудло, истый республиканец, разделявший страсти своей партии, но непосвященный еще в ее интриги, решительно не понял смысла слов Кромвеля и ничего не отвечал ему; но других легче было ввести в обман или соблазнить. В армии уже было у Кромвеля несколько соучастников, которые искусно работали для его тайных целей и которыми он управлял как слепым орудием. Таковы были: Эйртон, который вскоре сделался его зятем; прежде он был юрисконсульт, теперь же служил генерал-комиссаром кавалерии; это был человек твердого характера, упрямый и тонкий, способный стремиться к самым отважным целям без шума, необыкновенно хитро, и в то же время прикрывать самые смелые замыслы открытым и грубым обращением; далее, Ламберт, один из самых блестящих офицеров армии, честолюбивый и суетный, готовившийся, подобно Эйртону, к юрисконсульству; он вынес из своей школы искусство говорить вкрадчиво и красноречиво, и ловко пользоваться им, когда нужно бывало склонить на его сторону солдат; затем Гаррисон, Гаммонд, Прайд, Рич, Ренсборо, полковники испытанной храбрости, пользовавшиеся популярностью. Все они были преданы Кромвелю: Гаррисон, в благочестивых собраниях, вместе с ним "искал Господа", Гаммонд, благодаря Кромвелю, женился на дочери Гэмдена[1031]; остальные или чувствовали на себе обаяние его гения, или связывали свою карьеру с его успехами, или просто подчинялись ему как солдаты. Через этих-то людей Кромвель, хотя и занявший, по окончании войны, свое прежнее место в Вестминстере,. сохранял вполне влияние над армией, на которую издали не переставал действовать неутомимо. Как только заговорили о роспуске войск, эти приверженцы Кромвеля подняли страшный ропот; они получали из Лондона вести, внушения, советы, и тотчас же распускали их между солдатами, под рукою подговаривая их требовать уплаты жалованья сполна и отказываться от похода в Ирландию, более же всего убеждая их избегать всякого разъединения. Между тем Кромвель, чтобы отклонить от себя малейшее подозрение, оставался спокойно в Лондоне, выражал в палате сожаление о недовольстве армии и рассыпался в уверениях в своей преданности[1032].

Сначала из армии поступило в палаты прошение за подписью лишь четырнадцати офицеров (25 марта)[1033]; написано оно было в духе покорности, выражавшей совершенную преданность палатам. Подписавшиеся давали обещание отправиться в Ирландию по первому приказу, и лишь мимоходом, смиренно, давали советы насчет уплаты следуемого армии жалованья и насчет обеспечений, на которые она имела право. Палаты выразили им благодарность, но высказали и свое неудовольствие оговоркою, что никто не имеет права давать наставления парламенту[1034]. Только что этот ответ был доставлен в армию, как там было изготовлено новое прошение: оно было уже гораздо решительнее первого; войско требовало полной уплаты всего недоданного жалованья; требовало, чтобы никто не был обязан идти в ирландский поход без собственного желания; чтобы раненым солдатам, а также вдовам и детям убитых назначена была пенсия; чтобы немедленно выданы были деньги в счет жалованья армии, которая не хочет быть в тягость жителям тех мест, где она располагает свои квартиры. Это прошение было составлено уже не несколькими офицерами, а именем всех офицеров и солдат; было адресовано не к палатам, а к Ферфаксу, законному представителю армии и охранителю ее прав. Проект прошения был читан в полках; офицерам, которые отказывались подписать его, угрожали[1035].

Как только дошел до палат слух об этих приготовлениях, они приказали Ферфаксу запретить их строжайшим образом, и объявили, что всякий, кто будет продолжать подобные беспорядки, будет сочтен врагом государства и нарушителем общественного спокойствия; сверх того, они вызвали несколько офицеров в Лондон для объяснений[1036].

Ферфакс отвечал, что он исполнит приказание. Гаммонд, Прайд, Лильборн и Греймз отправились в Вестминстер (1 апреля 1647). Они дерзко отрицали факты, в которых их обвиняли. Прайд сказал: Неправда, проект прошения не был читан перед полком". Читан он был, точно, не перед полком, а перед каждой ротой отдельно. Но палата не настаивала более на этом деле, довольствуясь тем, что проект оставлен и участники отреклись от него[1037].

Затем обратились снова к приготовительным мерам для роспуска армии. Заем, открытый на этот конец в Сити, тянулся медленно и не мог покрыть всех потребностей; чтобы восполнить недостававшие суммы, был назначен всеобщий налог в 60 000 фунтов стерлингов ежемесячно[1038]. Но более всего палаты хлопотали о сформировании корпусов, которые должны были идти в Ирландию; обещаны были большие выгоды тем, кто обяжется участвовать в этом походе. Начальниками экспедиции назначены Скиппон и Масси[1039]. Пять комиссаров, все до одного пресвитериане, явились в главную квартиру, чтобы объявить об этих распоряжениях.

В день прибытия комиссаров (15 апреля 1647), двести офицеров, собравшихся у Ферфакса, вступили с ними в совещание. "Кто будет командовать нами в Ирландии?" - спросил Ламберт, "Палаты назначили генералов Скиппона и Масси". - "Армия, - возразил Гаммонд, - готова признать своим начальником генерала Скиппона; она умеет ценить его великие воинские заслуги; но, вместе с ним, мы требуем, чтобы нами командовали те Генералы, в способностях которых мы не раз имели случай убедиться на деле". - "Да, давай нам всех их, всех!" - закричали офицеры. "Давайте нам Ферфакса и Кромвеля, и мы все пойдем охотно". Комиссары смешались и, выходя из залы, пригласили желающих из офицеров прийти к ним на дом. Только двенадцать, много пятнадцать человек отвечали на это приглашение[1040].

Спустя несколько дней[1041], офицеры, в числе ста сорока одного, адресовали к палатам торжественное оправдание своего поведения. "Вступив на военную службу, - писали они, - мы не перестали быть гражданами; защищая права, ограждающие свободу нашего отечества, мы не можем идти сами под иго рабства; а между тем нам запрещают сочинять прошения, в которых мы выражаем наши требования; наших прошений не принимают, а жалобы, на нас, поступающие от разных графств, не только принимают, но даже ободряют; с нами обошлись, как с врагами отечества. Надеемся, что снимут с нас это обвинение и что до роспуска армии дадут ей нужные гарантии для нашей личной безопасности и для уплаты следуемого жалованья.

Еще в палате не было кончено чтение этого прошения (30 апреля), как встал Скиппон и представил другое письмо, поданное ему накануне тремя рядовыми солдатами: восемь кавалерийских полков решительно отказывались от похода в Ирландию; они говорили: "Нам коварно расставляют сети; ищут только предлога, чтобы удалить от солдат любимых ими офицеров; хотят только потворствовать нескольким честолюбивым людям, которые долго были рабами, а теперь вкусили власти и готовы сделаться тиранами, чтобы остаться повелителями''. Вожди пресвитерианской партии, возмущенные этой явной нападкой на них лично, потребовали, чтобы палата, отложив в сторону все другие дела, велела призвать и сама допросила бы трех солдат, подавших прощение. Они явились; твердость, самоуверенность выражалась в их взгляде и осанке[1042]. "Где сочиняли это письмо?" - спросил их президент. "В собрании полков". - "Кто его писал?" - "Выборные от каждого полка". - "Офицеры ваши одобрили его?" - "Немногие и знают о нем". - "Знаете ли вы, что только роялисты могли сделать подобную выходку? Не принадлежали ли вы сами когда-либо к кавалерам?" - "Мы поступили на службу в парламентское войско до битвы при Эджгилле и с тех пор не оставляли его". Один из солдат выступил вперед и сказал: "Раз в битве я получил пять ран; я упал; генерал Скиппон, увидя меня, подошел ко мне и дал мне пять шиллингов, чтобы я мог найти себе скорую помощь. Пусть генерал скажет, лгу ли я". - "Он говорит правду’, - сказал Скиппон, с участием взглянув на солдата. "Но что же значит то место, в котором вы говорите о каких-то тиранах?" - "Мы не что иное, как депутаты наших полков; если палате угодно будет дать письменные запросы, то мы доставим их в наши полки и принесем от них ответ .

Страшный шум поднялся в палате при этих словах; пресвитериане разразились угрозами. Кромвель, наклонившись к уху Лудло, сидевшему подле него, сказал: "Этот народ не уймется до тех пор, пока армия не схватит их за уши и не выбросит вон из палаты"[1043].

Но вскоре открылись весьма неприятные вещи, и гнев палат уступил место беспокойству. Дело шло уже не об усмирении недовольных войск: вся армия действовала тесным союзом, имела уже собственное свое правительство и составляла независимую силу, которая могла быть соперницей парламента. Два совета - один, составленный из офицеров, другой - из агентов или агитаторов, выбранных солдатами, управляли всеми действиями армии и готовились от ее имени вступить в переговоры. Приняты были все меры, необходимые для поддержания этого нового учреждения: каждый эскадрон, каждая рота, выбирали из среды своей по два агитатора; каждый раз, когда им необходимо было собираться вместе, все солдаты платили на издержки собрания по четыре пенса; оба совета должны были всегда действовать не иначе, как сообща[1045]. В то же время распространился слух, и не без основания, что из армии сделаны королю предложения; говорили, что она вызывалась возвратить ему его права, если он согласится стать во главе армии и отдаться под ее защиту[1046]. Видя появление этой новой власти и страшась не столько торжества, сколько могущества ее, многие члены парламента, особенно люди расчетливые, оробели; некоторые удалились из Лондона, другие, как например, Уайтлок сблизились с генералами, особенно же с Кромвелем, который принял их с распростертыми объятиями[1047] . Парламент пытался подействовать на армию уступчивостью и выбрал в посредники ее же собственных начальников. Вместо жалованья за шесть недель, какое первоначально определено было выдать тем войскам, которые будут распущены, теперь обещано выдать за два месяца[1048] ; изготовили приказ о всепрощении за беспорядки и противозаконные поступки, учиненные во время войны[1049]; назначен был фонд на вспомоществование вдовам и детям солдат[1050]. Наконец, Кромвелю, Эйртону, Скиппону, Флитвуду и всем генералам, заседавшим в нижней палате и пользовавшимся расположением армии, поручено было восстановить согласие между нею и парламентом[1051].

Прошло уже две недели с тех пор, как эти генералы находились на главной квартире, а между тем их присутствие ни на шаг не подвигало дела вперед. Они часто писали в палату, но в письмах их не содержалось ничего важного; то совет офицеров отказывался дать им ответ без содействия агитаторов; то эти последние требовали отсрочки, чтобы посоветоваться с солдатами[1053]. С каждым днем на глазах комиссаров самого парламента крепла и росла сила этого враждебного ему правительства. Между тем Кромвель писал письмо за письмом в палату, уверяя, что истощил все средства для усмирения армии и не получил успеха; что от того сильно страдает его авторитет и что скоро он сам сделается в глазах солдат лицом подозрительным и ненавистным[1054]. Некоторые из комиссаров возвратились наконец в Лондон с теми же предложениями и с теми же отказами, какие армия делала прежде[1055].

Вожди пресвитерианской партии ожидали именно такого ответа и, пользуясь впечатлением, которое он произвел на палату, надеявшуюся гораздо больше, в несколько часов убедили ее принять довольно решительные меры. По предложению Голлиза, решено тотчас же распустить те войска, которые не поступят в состав ирландской армии; с точностью определены все подробности этой меры: назначены день, место, средства. Положено распускать корпуса неожиданно, каждый отдельно в его собственных квартирах и почти в одно и то же время или как можно с меньшими промежутками, чтобы они не могли сговориться или соединиться. На различные пункты королевства отправлены деньги, необходимые для приведения в исполнение первых мер этого распоряжения; а для наблюдения отправились комиссары, выбранные из партии пресвитериан[1056].

В армии они нашли ужаснейшую неурядицу в большей части полков, до которых дошло известие о грозившей им опасности. Вспыхнул мятеж; одни, прогнав офицеров, возбудивших к себе недоверие, самовольно, с распущенными знаменами, отправлялись на соединение со своими товарищами; другие делали себе крепости из церквей и объявляли, что они неразлучно останутся вместе; иные овладели деньгами, предназначенными на роспуск войска; все громко требовали общего собрания, в котором все войско могло бы высказаться. Тотчас же было отправлено (29 мая) к Ферфаксу от имени солдат письмо, в котором они объявляли, что если офицеры откажутся вести их, то они и без офицеров сумеют соединиться и защищать свои права. Ферфакс смутился, растерялся; уговаривал офицеров, выслушивал солдат, писал в парламент, откровенно обращался ко всем партиям и высказывал только свое бессилие, будучи равно неспособен пожертвовать своей популярностью, как и заставить уважать свою власть. Наконец он созвал военный совет[1057], на котором все офицеры, исключая шестерых, подали мнение, что решения палат неудовлетворительны, что армия не может разойтись, пока не получит более надежных обеспечений; что она стянет свои лагеря; что будет назначено общее собрание всего войска, чтобы рассеять опасения солдат, и что обо всем этом совет почтительнейше доведет до сведения парламента[1058].

Палаты не могли более обманываться: авторитет их был подорван, и собственною силою они не могли уже держаться против врага, подобного армии; их имя было бессильно; нужна была другая сила; недостаточными оказывались законы: потребна была другая защита. Только король, с одной стороны, с другой Сити, все еще преданная пресвитерианам и уже готовая пристать к роялизму, в силах были поддержать парламент. Уже с этой целью им приняты были некоторые меры: с согласия муниципального совета, лишили партию индепендентов начальства над милицией, которое вручено комитету, составленному исключительно из пресвитериан (4 мая 1647)[1060]; двери палат охранялись более многочисленною против прежнего стражей; на содержание ее прибавлено 12 000 фунт, стерл. (4 мая 1647)[1061]; уволенные офицеры - верный остаток эссексовой армии, без всякого стеснения жили в городе и притом в большом числе. К великому прискорбию партии, самого Эссекса не было уже в живых: он почти скоропостижно умер в конце предшествовавшего года (14 сентября), возвратившись с охоты, и притом в такое время, когда он, как говорили, готовился решительно заступиться за мир. Смерть его была таким ударом для пресвитериан, что ходили слухи, будто он отравлен их противниками[1062]. Зато Уоллер, Пойнтз, Масси были одушевлены горячим рвением и не скрывали своей готовности стать на сторону пресвитериан. Что касается короля, то палаты имели основание сомневаться в его расположении к ним: два раза (19 февраля и 8 марта 1647) они сухо, с фанатичной жесткостью отказали ему в просьбе позволить его капелланам служить для него обедню; взамен того два пресвитерианских священника, Маршаль и Керилль, служили в Гольмби по своим обрядам, хотя Карл постоянно отказывался присутствовать при этом богослужении[1063] самые преданные из слуг были удалены от его особы;[1064] у него отнята была всякая возможность переписки с женой, с детьми, с друзьями, находившимися за границей;[1065] свидания с ним добился с большим трудом даже лорд Дёмферлейн (Dumerfline), один из комиссаров шотландского парламента (13 мая);[1066] наконец, недавно (12 мая)[1067] доставил он палатам очень обстоятельный ответ на предложения, полученные им в Ньюкестле, а прошло с лишком две недели, и палаты все еще не удосужились рассмотреть его. После стольких неприятностей мудрено было надеяться на сближение. Но нужда неумолима. Если король и имел причины быть недовольным пресвитерианами, то он знал, однако, что они не желают его гибели. Даже в Гольмби, несмотря на этот строгий надзор, доходивший до мелочности, Карлу воздавали обычные почести; блистательно содержался его дом, строго соблюдался придворный церемониал; комиссары -пресвитериане, которые состояли при нем, никогда не нарушали приличий, всегда оказывали королю подобающее уважение. Они жили с ним в полном согласии: король то приглашал их сопровождать его в прогулках, то играл с кем-нибудь из них в шахматы или в .мяч - словом, всегда оказывал им внимание, искал их беседы[1068]. Быть не может, -думали пресвитериане, - чтобы король ясно не видел, что враги палат в то же время и его враги, и не может же он отказаться от единственного средства к спасению, которое у него остается. Лорды предложили (20 мая)[1069] пригласить короля поселиться в своем замке Отлендсе, ближе к Лондону; нижняя палата не выразила явно своего согласия на это предложение, но намеками дала понять, что и она разделяет желание лордов, и завязала деятельную тайную переписку с комиссарами, охранявшими особу короля, особенно же с комендантом гарнизона, полковником Гривзом (Greaves). В Вестминстере и Сити уже поговаривали, что есть надежда, что в скором времени король соединится со своим парламентом, как вдруг, 4 июня, пришло совершенно неожиданное известие, что накануне отряд из 700 человек похитил из Гольмби Карла и что теперь он находится во власти армии, Так действительно и было.

После обеда, 2 июня, король играл в мяч на Альторпском лугу, в двух милях от Гольмби; вдруг комиссары, бывшие с ним, заметили в числе зрителей неизвестного человека, в мундире гвардейского полка Ферфакса. Полковник Гривз спросил его, кто он такой, откуда и что говорят в армии. Неизвестный отвечал несколько грубо, гордо, как бы с сознанием собственного достоинство; впрочем, без хвастливой заносчивости. Вслед затем, окружавшие короля начали говорить, что значительный отряд кавалерии приближается к Гольмби. Вы об этом слышали?" - спросил Гривз неизвестного. Мало того, что слышал, я сам их видел вчера недалеко отсюда". Все встревожились; тотчас же воротились в Гольмби, сделали распоряжение на случай атаки; гарнизон дал обет не изменять парламенту. И точно, около полуночи под стенами замка показался отряд кавалерии и требовал, чтобы его впустили. "Кто тут главный?" - велели спросить комиссары прибывших. "Все главные, - отвечали им. Между тем кто-то отделился от отряда и вышел вперед: это был тот самый человек, которого за несколько часов перед тем видели на Альторпском лугу. "Меня зовут Джойсом, сказал он, - я корнет гвардии генерала; мне нужно переговорить с королем". - От кого? - От себя . Комиссары захохотали. "Нечего смеяться: не за тем я пришел, чтобы с вами разговаривать; мне сейчас же нужно видеться с королем". Гривз и генерал Броун, один из коммиссаров, скомандовали гарнизону стрелять; но солдаты уже успели переговорить с прибывшими; мосты были опущены, ворота отворены, кавалеристы Джойса въехали во двор замка, соскочили с коней и начали здороваться со своими товарищами, солдатами гарнизона, говоря им, что армия прислала их затем, чтобы спасти короля, потому что есть заговор, имеющий целью похитить его, увезти в Лондон, набрать новое войско и опять затеять междуусобную войну; а полковник Гривз, комендант этой крепости (прибавляли они) приготовился приводить в исполнение этот предательский замысел. Гарнизон, услышав эти слова, громогласно объявил, что он не отстанет от армии. Гривз по спешил скрыться. Несколько часов сряду продолжались переговоры, и комиссары убедились, что нет более надежды на успех сопротивления. В полдень Джойс вступил во владение замком, везде расставил часовых и удалился, чтобы дать своему отряду отдохнуть до вечера.

Вечером в десять часов он потребовал, чтобы наконец допустили его к королю. "Король спит", - отвечали ему. "Мне что за дело? - сказал он. - Я ждал довольно долго; мне непременно нужно видеть его" и, с пистолетом в руке, он заставил вести себя во внутренние покои короля. Очень жаль, - сказал он дежурным, - что я нарушаю сон его величества. Но что же делать! Я должен говорить с ним, и притом сейчас же". Его спросили, есть ли у него разрешение комиссаров. "Нет, я приставил часовых к дверям их квартир; инструкции свои я получил от людей, которые их не боятся". Его попросили снять оружие; он решительно отказался это сделать. Так как медлили отворить ему дверь, он начал горячиться. Сделался шум. Карл проснулся, позвонил и велел впустить его. Джойс вошел, с открытой головой, с пистолетом в руке, с видом решительным, но довольно прилично. Король долго разговаривал с ним в присутствии комиссаров, которых велел призвать, и отпустил его, сказав: До завтра, мистер Джойс; я охотно поеду с вами, если ваши солдаты подтвердят все то, что вы мне обещали".

На следующее утро, в шесть часов, отрад Джойса был во дворе замка на лошадях, в боевом порядке. Король, в сопровождении комиссаров и своих служителей, показался на лестнице; Джойс подъехал к крыльцу. "Мистер Джойс, -сказал король, - скажите, кто вам дал полномочие овладеть мною и увезти меня отсюда?" -"Государь! Меня уполномочила армия, которая хочет предупредить своих врагов и помешать им произвести новое кровопролитие в нашем отечестве". - "Но армия не есть законная власть; я признаю законною лишь свою власть, а после моей, власть парламента. По крайней мере, есть ли у вас письменной приказ сэра Томаса Ферфакса?" - "Я имею приказания от армии, а генерал входит в состав армии". - "Это не ответ; генерал -начальник армии. Есть ли у вас письменное приказание?" -"Государь, прошу вас, избавьте меня от вопросов; я уже достаточно отвечал вам". - "Послушайте, мистер Джойс, будьте со мной откровенны, скажите, какое у вас есть полномочие? - вот оно, государь! - Где? - Там . - Да где же?" - "Там, позади меня", - и он указал на своих солдат.

Ну, признаться, - сказал король улыбаясь, - никогда еще не случалось видеть такого полномочия. Правда, я должен согласиться, оно написано четкими буквами и очень красиво: господа эти вооружены на диво и все с виду молодцы. Но знайте, что лишь силою удастся вам увезти меня, если вы не дадите обещания обходиться со мной почтительно и не требовать от меня ничего такого, что может быть противно моей совести или чести". - "Никогда, никогда!" -громко закричали солдаты. "Не в нашем духе, - сказал Джойс, - стеснять чью бы то ни было совесть, тем менее совесть нашего короля". - "Куда же, господа, повезете вы меня теперь?" - "В Оксфорд, если позволите, ваше величество". - "Нет, там воздух нехорош . - Так в Кембридж". - "Нет, по-моему, лучше Ньюмэркет: мне всегда нравился тамошний воздух". _ "Как вам годно, государь". Король воротился в свои покои; комиссары приблизились на несколько шагов к солдатам. "Господа, - сказал им лорд Монтэг, - мы здесь доверенные палат; нам желательно было бы знать, одобряете ли вы то, что сказал мистер Джойс?" -"Все одобряем, все!" - "Пусть те, - сказал генерал Броун, -кто желает, чтобы король остался здесь с нами, комиссарами парламента, громко выразит свое мнение". - Никто! никто!" Убедившись после этого в своем бессилии, комиссары покорились своей участи: трое из них взошли в карету вместе с королем; остальные сели на лошадей; Джойс скомандовал, и все отправились в путь[1070].

В ту же самую минуту Джойс послал нарочного в Лондон с письмом, в котором извещал Кромвеля об успешном окончании дела. Если он не застанет Кромвеля в Лондоне, то должен был отдать письмо сэру Артуру Гэзльрингу, а в случае и его отсутствия, полковнику Флитвуду. Письмо принял Флитвуд[1071]. Кромвель находился на главной квартире Ферфакса, который страшно смутился, узнав о случившемся. "Это мне не нравится, -сказал он Эйртону, - кто давал такие приказания?" "Я приказывал, - отвечал Эйртон, - овладеть королем в Гольмби, но не приказывал увозить его оттуда', "Иначе нельзя было поступить, - сказал Кромвель, только что приехавший из Лондона, - парламент овладел бы королем, если бы мы его не предупредили[1072]. Ферфакс послал навстречу королю два кавалерийских полка под начальством полковника Уаллея (Whalley), которому приказал отвезти Карла обратно в Гольмби. Карл не согласился на это; хотя он постоянно протестовал против насилия, которому его подвергали, но в сущности с удовольствием менял место своего заключения и очень был рад раздору, происшедшему между его неприятелями. На другой день сам Ферфакс, со всем своим штабом, Кромвель, Эйртон, Скиппон, Гаммонд, Ламберт, Рич, представились ему в Чайльдерслее, недалеко от Кембриджа (7 июня). Большая часть из них, прежде всех Ферфакс, почтительно целовали у него руку; только Кромвель и Эйртон держались в стороне[1073]. Ферфакс рассыпался перед королем в уверениях, что он неповинен в его похищении. "До тех пор не поверю вам, - сказал Карл, - пока вы не прикажете повесить Джойса". Позвали Джойса. Он сказал: "Я говорил королю, что у меня нет никакой инструкции от генерала; я действовал по приказанию армии. Велите ее собрать; и если три четверти голосов не будут в мою пользу, то пусть повесят меня перед полком". Ферфакс предлагал предать Джойса военному суду, но не имел успеха. "Милостивый государь, - сказал король Ферфаксу, расставаясь с ним, - вы имеете в армии столько же власти, сколько и я". После этого он опять потребовал, чтобы его везли в Ньюмэркет. Полковнику Уаллею поручено было охранение короля в этом городе. Ферфакс возвратился в главную квартиру, а Кромвель - в Вестминстер, где четырехдневное отсутствие его производило всеобщее недоумение[1074].

В странном положении нашел он палаты: то предавались они гневу, то чувствовали страх, то выказывали твердость, то слабость. При первом известии о похищении короля ими овладел всеобщий ужас. Скиппон, которого пресвитериане все еще причисляли к своей партии, плачевным голосом требовал, чтобы назначен был всеобщий пост, дабы вымолить у Господа восстановление согласия между парламентом и армией, а в ожидании этого, предложено было, с одной стороны, выплатить значительную сумму в зачет недоданного жалованья, с другой стороны, взять назад и вычеркнуть из протоколов решение, в силу которого первый проект прошения офицеров объявлен возмутительным[1075]. Новые известия возбудили всеобщее негодование и отчасти ободрили палаты: комиссары прислали подробный отчет о сценах, происходивших в Гольмби. Палаты узнали о письме Джойса к Кромвелю; некоторые даже называли день, в который, по наущению Кромвеля, несколько офицеров и главнейших агитаторов задумали и положили привести в исполнение этот дерзкий замысел[1076]. Когда Кромвель занял опять свое место в нижней палате, то многие члены стали громко высказывать свои подозрения относительно его. Он с жаром защищался, призывал в свидетели Бога, ангелов и людей, утверждая, что до того дня он также мало знал о существовании Джойса, как младенец в утробе матери о солнечном свете. Между тем Голлиз, Глинн, Гриме тон, будучи твердо убеждены в виновности Кромвеля, неутомимо отыскивали против него улики и решились воспользоваться первым удобным случаем, чтобы потребовать его ареста. Однажды утром, незадолго до открытия заседаний, два офицера пришли к Гримстону и сказали: "Недавно было собрание офицеров, в котором рассуждали о том, не полезно ли было бы очистить армию и оставить в ней только людей благонадежных. Генерал-лейтенант Кромвель сказал: "За армию я отвечаю; а вот есть другое общество, так то действительно необходимо очистить: это - нижняя палата; и может произвести такое очищение только армия". - Согласны ли вы повторить эти слова перед палатой?" - спросил их Гримстон. "Мы готовы", - отвечали они и отправились вслед за ним в Вестминстер. Заседание было открыто и прения начались. "Господин президент, - сказал Гримстон, вошедши, - я прошу палату приказать остановить прения; я имею предложить ей вопрос чрезвычайно важный, не терпящий отлагательства, от которого зависит ее свобода, ее существование", и, вслед за тем, он обвинил Кромвеля, который тут был налицо, в замысле употребить против палаты военную силу. "Свидетели мои здесь, - сказал он, - я требую, чтобы их впустили". Ввели двух офицеров; они повторили свои прежние показания. Как только они вышли, Кромвель встал с места, упал на колени, залился слезами и в страстной речи, прерываемой рыданиями и отчаянными жестами, которая поразила всех присутствующих, тронула одних, озадачила других, призывал Бога в свидетели и пламенными молитвами обрекал себя проклятию, если во всем королевстве найдется человек, более его преданный палате. Потом он встал и с лишком два часа говорил о парламенте, о короле, об армии, о своих врагах, о своих друзьях, о себе самом; касался всевозможных предметов, впутывал в свою речь все, что только можно было, выказывал смирение и дерзость; то пускался в многословие, то являлся страстно-увлеченным; а главное: повторял, что палату беспокоят без всякой нужды и вредят ей в глазах общества без малейшей побудительной причины; что, исключая немногих людей, обративших свои взоры к египетским мясам, все, и офицеры и солдаты, душою преданны палате и охотно подчинятся законам. Речь Кромвеля имела такой успех, что, по окончании ее, друзья его могли поздравить себя с победой. "Если бы захотели, -говорил Гримстон спустя тридцать лет после этого, - палата отправила бы в Тауэр и меня, и моих офицеров, как клеветников"[1077].

Но Кромвель был слишком умен и не погнался за местью; он был слишком дальновиден и одержанный им успех не ослеплял его. Он тотчас же понял, что подобным сценам не дано повторяться, и вечером того же дня, который ознаменовался для него таким блистательным торжеством, тайком оставил Лондон, отправился в армию, которая была собрана на Трипло-Гите (Triploe-Heath)[1078], недалеко от Кембриджа, и, отложив всякую осторожность в отношении к пресвитерианам и палатам, с которыми теперь уже невозможно было ему ладить при всем его лицемерии, открыто стал во главе индепендентов и солдат.

Через несколько дней после его прибытия, армия пошла на Лондон. Все полки подписали торжественное обязательство: до конца отстаивать свои права. Под именем нижайшего представления, предложили они палатам (14 июня) уже не только перечень своих собственных неудольствий, но надменное выражение своих требований насчет ведения общественных дел, состава парламента, выборов, права подавать прошения, всеобщей реформы государства[1079]. К довершению всего, к этим неслыханным дотоле требованиям присоединено было обвинение в государственной измене одиннадцати членов нижней палаты. То были: Филипп Стэпльтон, Джон Мейнард, Уильям Льюиз, Джон Клотуэрти (Clotworthy), Уилльям Уоллер, Антони Никольс, генерал-майор Масси и полковники Вальтер Лонг и Гарден[1080]. "Это главные врага армии, говорили они, - единственные виновники всех гибельных недоразумений, в какие введен был парламент на ее счет". Пресвитериане предвидели этот удар и заранее старались отразить его. Целые две недели они употребляли всевозможные средства, чтобы расположить в свою пользу народонаселение Сити. Народ роптал по поводу налога на соль и говядину - нижняя палата отменила этот налог (11 и 25 июня)[1081]; мастеровые выражали свое недовольство на отмену праздников, в особенности же Рождества, которое было дотоле в Англии днем всеобщего веселья - и в замену праздников палата назначила дни отвдохновения для всего народа (8 июня)[1082]. Не умолкал всеобщий вопль против алчности многих членов парламента, которые в одно и то же время занимали по нескольку должностей, пользовались разными льготами, доходами с конфискованных имений - нижняя палата приняла решение, что впредь ни один из ее членов не будет принимать ни доходной должности, ни наград, ни доли с имущества осужденных за преступление; что они даже возвратят все полученные ими деньги и на поместья их будет распространен, наравне с другими владельцами, закон относительно взыскания долгов (10 июня)[1083]. Наконец, восстановлен в прежней силе комитет для принятия жалоб граждан на членов палат, который потерял было свое значение (3 июня)[1084].

Но все было напрасно: настало время, когда уступки доказывают лишь бессилие, когда партиям приходится не только сознаваться в своих ошибках, но и платиться за них. Правда, Сити ненавидела индепендентов, но зато боялась их, тогда как вождям пресвитерианской партии она хотя и была предана, однако не питала к ним ни уважения, ни доверенности, видя в них покровителей опозоренных и побежденных. На некоторое время меры, ими принятые, казалось, произвели в народе благоприятное впечатление: общинный совет выразил твердое намерение поддерживать парламент[1085]; сформировано несколько эскадронов милицейской кавалерии; вербовали в милицию; уволенные офицеры толпами записывались у Масс и, Уоллера, Голлиза; вокруг Лондона делались приготовления к обороне[1086]. После всего этого палаты решили (11 июня) требовать от армии, чтобы она отступила от столицы, передала короля комиссарам парламента, а его величество пригласить в Ричмонд, чтобы он там имел свою резиденцию, под охраной одного парламента[1087]. Но между тем, армия все подвигалась вперед. От ее имени Ферфакс письменно жаловался общинному совету[1088] на то, что он допустил набирать войска против армии. Совет дал ему пошлый ответ: просил извинения за свои опасения; уверял, что если армия отступит и согласится стоять лагерем в сорока милях от Лондона, то все уладится и прекратятся несогласия[1089]. Ферфакс отвечал, что письмо это запоздало, что главная квартира его уже недалеко от Сент-Дльбанса, и что ему непременно нужно месячное жалование солдатам[1090]. Жалованье палаты утвердили, но настаивали в то же время на отступлении армии[1091]. Армия со своей стороны требовала, чтобы прежде всего были исключены из парламента одиннадцать неприязненных ей членов[1092]. Нижняя палата не могла решиться нанести самой себе такой роковой удар собственными руками. Не раз обсуждаюсь это дело, и всегда большинство находило, что такое неясное, бездоказательное обвинение, неподкрепленное никакими фактами, слишком недостаточно для того, чтобы отнять права у членов парламента[1093]. На это армия отвечала: "Первое обвинение лорда Страффорда было так же неясно, выражалось так же в общих чертах; доказательства свои, как это было сделано и тогда, мы представим после[1094]. И между тем, она все подвигалась вперед. 26 июня ее главная квартира была в Уксбридже. Комиссары, досланные в армию от Сити, возвратились ни с чем. Ужас жителей Лондона возрастал с каждым днем; купцы начали закрывать свои лавки; все с ожесточением порицали одиннадцать членов, которые своим упрямством вредили парламенту и Сити. Они поняли смысл этих речей и добровольно вызвались выбыть из парламента. С живой благодарностью было принято их самопожертвование (26 июня)[1095], и в самый день их увольнения нижняя палата решила, что она во всем соглашается с армией; что она будет пектись о ее содержании; что она назначит комиссаров для приведения в порядок государственных дел при содействии комиссаров от армии; наконец, она отменила свое прежнее решение, в силу которого положено было пригласить короля на житье в Ричмонд, и постановила, что он ни в каком случае не будет жить в ближайшем расстоянии от Лондона, нежели главная квартира армии[1096]. На этих условиях Ферфакс отступил от Лондона на несколько миль и назначил десять комиссаров для переговоров с комиссарами парламента[1097].

Король узнал об этих решениях в то самое время, когда он готовился, согласно желанию палат, отправиться в Ричмонд, или, вернее сказать, пытался привести в исполнение это намерение, потому что с тех пор, как это желание парламента сделалось известным, армия усилила свой надзор за особою короля, брала его с собою при переходах из города в город и, по прибытии на место, окружала сильной стражей его квартиру. Король громко выражал свое неудовольствие. "Палаты мои, - говорил он, -приглашают меня в Ричмонд; удержать от этой поездки можно меня лишь насильственно, взяв под уздцы мою лошадь; и если найдется такой смельчак, то я уверяю, что это будет последним подвигом в его жизни"[1098]. Когда король узнал, что даже палаты противятся его отъезду, что они сделали все возможные уступки армии, с которой переговаривались, как побежденный со своим победителем, он презрительно улыбнулся унижению своих прежних противников и поторопился изменить тактику своих интриг. На армию имел он причины жаловаться только за меры, принятые ею для предупреждения побега; офицеры оказывали ему такое же почтение, как и комиссары парламента, и даже превосходили их в любезности. Армия позволяла двум из его капелланов, докторам Шельдону и Гаммонду, находиться при особе короля и свободно служить обедню по обрядам епископальной церкви; оставляла при нем его старинных слуг, даже кавалеров, которые еще так недавно сражались с армией, и не удаляла их от него без разбора; герцогу Ричмонду, графу Саутэмтону, маркизу Гертфорду позволено было видеться с королем; вожди армии охотно показывали великодушие в отношении к вельможам-роялистам, в доказательство своего могущества, и даже в низших чинах армии военный дух не допускал тех мелочных предосторожностей, той придирчивой строгости, от которых королю не раз приходилось терпеть в Ньюкестле и Гольмби[1099]. Со времени сдачи Оксфорда, младшие дети его: герцог Йоркский, принцесса Елизавета и герцог Глостерский жили то в Сент-Джемсе, то в Сион-Гоуз, близ Лондона, под надзором графа Нортумберленда, которому вверил их парламент. Карл изъявил желание видеться с ними, и Ферфакс не преминул официально ходатайствовать у палат о соглашении на эту просьбу. "Кто не пожалел бы, - сказал он, - если из-за такого маловажного обстоятельства отказали бы его величеству в удовлетворении столь естественного чувства - любви к детям?"[1100] Свидание состоялось (15 июля) в Мэдэнгиде (Maidenhead), при стечении огромной толпы народа; вся дорога, по которой должна была проезжать королевская фамилия, была усыпана зеленью и цветами; офицеры и солдаты смотрели на это изъявление сочувствия без подозрения, без досады; напротив, они, подобно народу, были тронуты при виде отцовской радости Карла, и охотно позволили ему взять с собой детей в Кэвершэм (Caversham), тогдашнюю его резиденцию, и оставить их при себе в продолжение двух дней[1101]. Впрочем, некоторые из индепендентов, в особенности же Кромвель и Эйртон, которые были слишком дальновидны и потому далеко не обольщали себя надеждою, что борьба их с пресвитерианами кончена и победа над ними упрочена, беспокоились насчет будущего, соображали все случайности и, изыскивая всевозможные средства к окончательному решению борьбы, приходили к следующему вопросу: так как их стараниям король обязан своим восстановлением, то не будет ли его благоволение самым лучшим обеспечением для их партии и самым надежным средством для них самих к составлению карьеры и достижению власти?[1102]

В скором времени разнесся по всему королевству слух об угодливости, которую армия оказывает королю, о попытках сблизиться с ним, которые делаются некоторыми вождями ее. Иные доходили до того, что называли даже условия, которые будто бы были предложены королю индепендентами, и по этому поводу явились памфлеты, из которых одни были наполнены похвалами этой партии, другие же порицали ее. Индепенденты были вынуждены официально опровергнуть эти слухи и гневно требовали наказания их виновников (1 июля 1647)[1103]. Но тем не менее переговоры с королем не прекращались; множество офицеров окружало его, заискивая его благосклонности; между ними и кавалерами установились близкие, почти дружеские отношения, как между людьми, которые благородно бились на поле битвы, а теперь желают жить в мире и согласии. Даже король изъявил надежду на сбыточность этого желания в письме к королеве. Прошло немного времени, как об этой новой надежде уже заговорили и те эмигранты, которые не в большом числе последовали за королевой в Париж или бежали в Нормандию, в Руан, Кан (Caen), Дьэпп. В особенности два человека старались распространять эту новость, давая понять слушателям, что известно им более, нежели сколько они сообщают, и что никто не в состоянии в этом случае оказать королю таких важных услуг, как они. То были сэр Джон Берклей (Berkley), храбрый защитник Экзетера, сдавший этот город лишь через три недели после бегства короля в шотландский лагерь, и Ашборнэм, который оставил Карла лишь в Ньюкестле, вследствие крайней необходимости, спасаясь от ненависти парламента; оба они были интриганы, люди тщеславные и хвастливые, с тою только разницей, что Берклей отличался храбростью, тогда как Ашборнэм был хитрее и пользовался большей доверенностью короля. Оба они находились в сношениях с некоторыми из главнейших офицеров армии: Берклей случайно, Ашборнэм по приказанию самого Карла, и на этом основании они считали себя вправе поважничать и извлечь пользу из своих сношений. Королева беспрекословно поверила всему, что они рассказывали, и около начала июля, по ее приказанию оба отправились один за другим, в Англию, чтобы в качестве посредников предложить свои услуги королю и армии.

Едва Берклей высадился на берег, как его встретил один из кавалеров, приятель его, сэр Аллен Апслей (Apsley). Он был послан Кромвелем, Ламбертом и некоторыми другими с поручением уверить Берклея, что они не забыли ни разговора с ним после взятия Экзетера, ни его превосходных советов, которыми они непременно воспользуются; в заключение, они просили его не отлагать своего прибытия в главную квартиру армии. Берклей с гордостью убедился из этого предложения, что его особе придают даже большую важность, нежели он сам осмеливался мечтать; остановился лишь на минуту в Лондоне и поспешил в Ридинг, где тогда расположена была главная квартира. Не прошло трех часов после его приезда, как Кромвель уже извинялся перед ним, что не может тотчас же сделать ему визита, и в тот же день, в десять часов вечера, явился к нему с Ренсборо и сэром Гардрес Уоллером. Все трое уверяли его в готовности служить королю, Ренсборо - сухо, Кромвель - с умилением. Недавно, - сказал он, - был я свидетелем трогательного зрелища -свидания короля со своими детьми. Нет, я больше всех ошибался насчет короля; теперь я убежден, что нет человека лучше его во всех трех королевствах. Мы бесконечно обязаны ему. Прими он в Ньюкестле предложения шотландцев - мы погибли бы, погибли бы безвозвратно. Да не оставит Господь меня своими милостями в той мере, в какой сердце мое искренно предано его величеству!" Мало этого, если верить Кромвелю, так все офицеры разделяли убеждение, что если королю не будут возвращены его законные права, то не найдется ни одного человека во всей Англии, который мог бы быть уверен в безопасности своей жизни и имущества; что в скором времени они поступят так решительно, что его величеству нельзя будет более сомневаться в их преданности. Берклей, в восторге от этих объяснений, на другое же утро представился королю, которому и дал отчет в этом свидании. Карл принял его холодно, как человек, для которого подобные предложения не новость и который мало давал им веры; а может быть, он нарочно притворился равнодушным, чтобы дороже продать изъявление своего удовольствия. Берклей ушел от короля в недоумении и досадовал при мысли, что король, не зная его коротко, может быть, предубежден против него, и что Ашборнэму, который скоро должен приехать, удастся лучше убедить Карла. Между тем, он не оставлял своих интриг в армии: толпами стекались к нему офицеры, даже простые агитаторы, частью друзья и орудия Кромвеля, частью люди, недоверявшие ему и советовавшие Берклею быть осторожными. "Кромвель, - говорили они, - человек, на которого никому нельзя полагаться: каждый день он, смотря по тому, с кем имеет дело, изменяет свой образ действия, свой язык, и думает единственно о том, чтобы, во всяком случае, стать во главе победителей". Впрочем, Эйртона, самого близкого друга Кромвеля, Берклей нашел искренним в их взаимных переговорах! Эйртон сообщил ему, какие предложения приготовлялись в общем собрании офицеров, и согласился даже на некоторые изменения в них, предложенные Берклеем. Таких умеренных предложений еще ни разу не представляли королю: от него требовали, чтобы он на десять лет отказался от права начальства над милицией и назначения в высшие государственные должности; чтобы семеро из его главных советников были изгнаны из королевства; чтобы духовенство - будут ли то епископы или пресвитерианские проповедники - было лишено всякой гражданской и запретительной власти; чтобы ни один человек, возведенный в звание пэра со времени начала войны, не имел права заседать в парламенте; чтобы при будущих выборах не было допущено в парламент ни одного кавалера. "Что же делать? - сказал Эйртон Берклею. -Нужно же показать, что есть разница между победителями и побежденными". Эти условия уже сами по себе были легче условий, предложенных палатами, да сверх того, не было в них речи ни об обязательстве уничтожить епископальную церковь и разорить большую часть роялистов огромными денежными пенями, ни о законном запрещении - если можно так выразиться -партии короля и самого короля на все время, на какое парламенту заблагорассудится признать это нужным. Правда, армия, в возмездие, требовала новых реформ и, в сущности, требования ее были важнее парламентских: она требовала более равенства в распределении избирательных прав и государственных податей, изменения в гражданском судопроизводстве, уничтожения множества политических, судебных, торговых привилегий, наконец, введения в общественный порядок и в законы некоторых начал равенства, дотоле неизвестных[1104]. Но даже тем, которые делали эти предложения, и в голову не приходило, чтобы эти требования были направлены против короля, или против его сана, или против его власти, и никто не думал, чтобы для короны было выгодно поддерживать гнилые местечки, незаконные доходы- юрисконсультов или обманы некоторых должников. Поэтому и Берклей находил, что эти условия превосходят своей умеренностью всякие ожидания; по его мнению, никогда еще нн один король не покупал так дешево короны, которая уже ускользала у него из рук. Ему удалось выхлопотать позволение секретно сообщить их королю (около 25 июля) прежде, нежели армия предложит их ему официально. Но изумление его было еще сильнее, нежели при первом свидании с королем: Карл нашел условия слишком тяжелыми и отозвался о них с великим неудовольствием. Если бы армия не шутя хотела заключить со мной договор, то она предложила бы мне такие условия, на которые была бы возможность согласиться". Берклей решился сделать несколько возражений и указал даже на опасность, которую вызовет отказ короля. Нет, - сказал король, резко прерывая разговор, - без меня эти люди не могут обойтись. Вы увидите; скоро они сами рады будут принять условия, более выгодные для меня"[1105].

Напрасно Берклей старался объяснить себе, на чем основывалась такая уверенность короля, как вдруг недоумения его разрешились. В главную квартиру пришло известие, что в столице обнаружилось сильнейшее восстание, что толпы граждан и ремесленников беспрестанно осаждают Вестминстер, что с часу на час парламент может быть вынужден подать голос в пользу возвращения короля, принятия одиннадцати исключенных членов, словом - в пользу мер, в высшей степени гибельных для армии и ее партии. В последние две недели,. особенно же с тех пор, как одиннадцати членам был дан шестимесячный отпуск (20 июля)[1106], разрушавший все надежды их приверженцев на скорую перемену, грозные симптомы восстания умножились и народные сборища, прошения, подаваемые в палаты, мятежные крики - все предвещало бурю; наконец она разразилась вследствие принятия меры, которую обе враждовавшие партии считали решительною. Комитет, составленный из пресвитериан, уже два месяца управлял лондонской милицией; вдруг он был распущен, и этой важной властью овладели снова индепенденты (23 июля). Сити не могла оставаться равнодушною при мысли, что ее враги сделались ее представителями и повелителями. В несколько часов волнение сделалось всеобщим. В Скиннерсгалле (Skinners'Kall) была прибита бумага, заключавшая в себе обязательно употребить всевозможные усилия в пользу почетного и свободного возвращения короля в Лондон. Тотчас же на этой бумаге явилось несчетное число подписей. В одно время с отправлением курьера в главную квартиру, копии с этой бумаги были разосланы по всему королевству; готовилось прошение в парламент с целью получить одобрение этой бумаги; повсюду уволенные офицеры присоединялись к народу: все предвещало бурный и широкий разлив народного движения[1107].

Армия тотчас же пошла на Лондон (23 июля). Ферфакс от имени ее писал грозные письма; опираясь на него, индепенденты в палатах заставили объявить изменником всякого, кто подпишет обязательство, данное Сити (24 июля). Но угроза эта слишком опоздала и не в силах была подавить всеобщего энтузиазма. На третий день после этого объявления, рано утром, многочисленные толпы ремесленников, уволенных офицеров, матросов, с шумными угрозами теснились вокруг Вестминстера: очевидно было, что они пришли с каким-нибудь дерзким умыслом. Испуганная палата велела перед открытием заседания (26 июля) запереть двери и запретила членам своим выходить без позволения. От общинного совета доставлено прошение: в умеренных и почтительных выражениях совет просил возвратить начальство над милицией недавно удаленным вождям и, не раздражая палат, извещал их о нетерпении, с каким народ ожидает этой меры. Во время прений по поводу этого прошения, президента известили, что толпа, собравшаяся вокруг Вестминстера, желает подать, со своей стороны, также прошение. Палата отправила двух членов для принятия его и тотчас же приступила к чтению этого прошения. В нем выражены были те же желания, какие высказал и общинный совет, и притом с такой умеренностью, которая превзошла ожидания палаты. Но прения затянулись: ответа на прошение не получалось; начинало уже смеркаться; скука ожидания не утомила толпы, но раздражила ее. Толпа хлынула в коридоры, и гул шагов и голосов раздавался уже в зале присутствия. Послышались крики: "Войдем, войдем!" и от страшных ударов потряслись двери палаты. Несколько членов схватились за шпаги и на минуту отразили осаждавших. Верхняя палата подверглась таким же угрозам: несколько мастеровых взобрались на окна и бросали оттуда камни в палату, готовясь употребить более действенные средства в случае, если их не захотят выслушать. Парламент продолжал сопротивляться; наконец толпа силою вломилась в нижнюю палату; самые отчаянные, в числе сорока или пятидесяти человек, вошли в залу в шляпах и, опираясь на толпу народа, который бушевал позади их, грозно кричали, обращаясь к членам: "Подавайте, подавайте голоса!" Палаты уступили: взяли назад решение, принятое два дня назад, и снова отдали пресвитерианскому комитету начальство над милицией. Этим, казалось, должны бы кончиться беспорядки. Члены поднялись уже со своих мест; президент оставил свое кресло, как вдруг толпа исступленных бросилась на него и сплою возвратила его назад. Чего же вы хотите?" - спросил он. "Возвращения короля. Подавайте мнение о возвращении короля! Предложение это тотчас же было объявлено и принято всеми членами, исключая одного Лудло, который громко произнес: Не согласен!"[1108].

Узнав о происшедшем, армия почти так же сильно взволновалась, особенно низшие чины, солдаты и агитаторы; все обвиняли короля в соумышленности и в вероломстве. Лорд Лодердэль, приехавший из Лондона, чтобы переговорить с Карлом, по поручению шотландских комиссаров, возбудил против себя такие подозрения, что однажды утром, кот да он еще был в постели, неожиданно вошли в его комнату солдаты и принудили его отправиться в обратный путь, не позволив ему даже увидеться еще раз с королем[1109]. Ашборнэм в три дня своего пребывания в армии своим презрительным и наглым обращением усилил' негодование и подозрения армии; он отказывался от всяких сношений с агитаторами. Я до этих пор жил только в хорошем обществе, - сказал он Берклею, - между мною и этими животными не может быть ничего общего; другое дело офицеры, их непременно нужно склонить на нашу сторону, тогда и вся армия будет в наших руках". И точно, он сходился почти только с генералами[1110]. Но и между офицерами, сблизившимися с королем, некоторые понемногу стали удаляться от Карла, а Эйртон прямо сказал ему: "Государь, вы берете на себя роль судьи между парламентом и нами; но вы ошибаетесь: напротив, мы намерены быть судьями между вами и парламентом"[1111]. Между тем, лондонские происшествия тревожили генералов., и они решились официально представить королю свои условия (1 августа). На этой конференции присутствовали Ашборнэм и Берклей. Карл сухо и надменно, с иронической улыбкой, слушал чтение предложений, отвергал почти все пункты отрывисто и в обидных выражениях, как бы уверенный в своей силе, и с торжеством высказывал свое неудовольствие. Эйртон грубо защищал эти условия и говорил, что армия не намерена более делать ни малейших уступок. В нетерпении, Карл перебил его словами: "Вы не можете обойтись без меня: без моей помощи вы погибли". В недоумении взглянули офицеры на Ашборнэма и Берклея, как бы спрашивая у них причины такого приема; в свою очередь Берклей старался взглядами дать почувствовать королю его неосторожность, но напрасно. Наконец он подошел к нему и сказал на ухо: "Ваше величество говорите таким тоном, как будто у вас есть какие-нибудь средства, Я о них ничего не знаю; так как вы скрыли их от меня, то я желал бы, чтобы вы скрыли их также и от присутствующих здесь". Карл спохватился и переменил тон; но офицеры, по крайней мере большинство, уже твердо решились. Сам Ренсборо, более всех прочих противившийся мирному соглашению, без шума вышел и распространил по армии, что нет возможности полагаться на короля. Совещание кончилось сухо и вяло, как это бывает между людьми, которые не могут уже ни согласиться между собою, ни обоюдно обмануть друг друга[1112].

Едва только офицеры успели вернуться в главную квартиру, как туда прибыло из Лондона несколько карет; из них, к великому удивлению толпы, вышло с лишком шестьдесят членов обеих палат[1113], под предводительством своих президентов, . лорда Манчестера и Лентгалля (Lenthall); они говорили, что им удалось спастись от ярости черни и что они прибыли в главную квартиру искать защиты у армии. Радость заступила место изумления, которое овладело было армией при виде вновь прибывших: она боялась насильственного разрыва с парламентом, а теперь сам парламент, в лице своих законных вождей, своих верных членов, просит ее покровительства. Офицеры и солдаты окружили беглецов и, с негодованием слушая рассказ об опасностях и оскорблениях, каким они подверглись, осыпая их похвалами и изъявлениями признательности, славили Бога за их патриотический поступок. Что касается Кромвеля и его друзей, то они только притворялись изумленными: уже пять дней, как они работали в Лондоне при посредстве своих связей, особенно же через Сент-Джона, Вена, Гэзльринга и Лудло, чтобы произвести в палатах этот раскол[1114].

Берклей поспешно отправился к королю с этим печальным известием, заклинал его немедленно написать к вождям армии послание, с обещанием сделать лучший прием их предложениям или, по крайней мере, рассеять их подозрения и изгладить неприятное впечатление, оставленное в офицерах последней аудиенцией. Это, говорил он, советуют Кромвель и Эйртон, которые на этом условии еще отвечают за расположение армии. Но Карл, со своей стороны, также получил вести из Лондона: мятеж произведен был с его согласия; ему дали знать, что в самый день отъезда членов оставшиеся члены, далеко превосходившие беглецов своим числом, выбрали себе новых президентов; нижняя палата Пельгэма, верхняя - лорда Уиллоби Паргэма; что одиннадцать изгнанных членов вновь заняли свои места; что палаты, восстановленные таким образом в законной силе, тотчас же отдали приказание армии остановиться, Лондону - приготовить все средства к защите, Броуну, Масси, Уоллеру и Нойнтзу - поспешно формировать полки. Говорили, что народный энтузиазм достиг крайней степени. На заседание общинного совета явилось несколько тысяч мастеровых, которые клялись защищать его дело до последней капли крови, несмотря ни на какие опасности, ни на каких врагов. Только жители предместья Саутуорк (Sauthwark) выразили противоположные мнения; но на пути в Гильдгалль, куда они шли со своим прошением, Пойнтз, в сопровождении нескольких офицеров, напал на них и разогнал их так жестоко, что, по всему вероятно, отбил у них охоту возобновлять свою попытку. Между тем деньги собираются и пушки расставляются на укреплениях. Наконец, положено формально пригласить короля в Лондон, и решение это, возвещенное при звуке труб по всем улицам Лондона, должно быть доставлено к Карлу через несколько часов, никак не позже следующего утра[1115].

"Я подожду, - сказал король Берклею, - написать это письмо я всегда успею". Между тем прибыл вестник из главной квартиры; из Вестминстера новые беглецы присоединились к своим товарищам; другие писали, что они удаляются в свои графства, и не признавали законности мнимого парламента. В самом Лондоне партия индепендентов, малочисленная, но упрямая, не теряла ни времени, ни присутствия духа; она находила средства ослаблять, замедлять, парализовать все меры, которых не в силах была отвратить. Собранные деньги медленно употреблялись в дело; у новобранцев Масси не было оружия; некоторые пресвитерианские проповедники, подкупленные армией, между прочим, Маршалл (Marshall), своими речами разносили повсюду робость и готовность к мировой сделке; их уже слушали благосклонно честные члены палат и общинного совета, которым льстила честь восстановить мир. Наконец Кромвель велел сказать Ашборнэму, что через два дня Сити будет у них в руках[1116].

Карл все еще медлил; он созвал на совет самых верных из своих служителей. Сочиняли письмо, спорили о нем, находили его неудовлетворительным, потом одобрили и наконец (4 августа)[1117] король подписал письмо. Ашборнэм и Берклей отправились с ним в главную квартиру; на дороге они встретились с новым гонцом, отправленным к ним двумя преданными им офицерами, торопившими их с доставкой письма. Они приезжают. Но сдача Лондона предупредила их. Бежавшие члены парламента сделали смотр войскам на Гонсло-Гите (Ноunslow-Нeath), среди самых шумных восклицаний радости (3 августа) и вместе с ними шли уже на Лондон, уверенные, что беспрепятственно войдут в город. Письмо короля и союз с ним не имели уже цены в глазах победителей[1118].

Спустя два дня, 6-го августа, блистательная и грозная процессия тянулась из Кенсингтона в Вестминстер; три полка составляли авангард, четвертый арьергард; в середине ехал верхом Ферфакс со своим главным штабом и беглые члены парламента в каретах, а за ними шли толпы их приверженцев, которые поспешили присоединиться к торжеству своей партии. По обеим сторонам дороги были выстроены солдаты: у каждого на шляпе была лавровая ветвь. Они кричали: "Да здравствует парламент! Свободный парламент!" В Гайд-Парке шествие было встречено лордом-мэром и ольдерменами; они поздравляли генерала с миром, восстановленным, наконец, между армией и городом. Ферфакс отвечал им нехотя и не останавливаясь. Далее, при Черинг-Кроссе (Charing Cross), представился муниципальный совет в Полном составе и удостоился не более внимательного приема. Процессия достигла Вестминстера; вожди пресвитерианской партии частью разбежались, частью спрятались. Ферфакс возвратил места покровителям армии, со скромным видом выслушал высокопарное выражение их благодарности, и после того, как парламент назначил месячное жалованье его войскам, он вышел и вступил во владение Тауэром, губернатором которого он тотчас же был назначен[1119].

Через два дня вся армия - Скиппон составлял центр, Кромвель - арьергард, проходила по Лондону с важным видом, тихо, в самом строгом порядке, который ни разу не был нарушен; ни малейшего оскорбления не было нанесено ни одному гражданину[1120]; вожди хотели успокоить Сити и в то же время внушить ей уважение к. армии. Цель их была достигнута: при виде этих стройных и гордых в то же время рядов, послушных и грозных, пресвитериане заперлись в домах, индепенденты овладели повсюду властью, трусы доверчиво толпились около победителей. Общинный совет предложил Ферфаксу и его офицерам публичный обед, Ферфакс отказался. Велено было как можно скорее вырезать, для поднесения ему, золотую кружку[1121]. Нашлось даже несколько подмастерьев, которые явились с поздравлениями к Ферфаксу и он принял их в торжественной аудиенции, радуясь случаю убедить своих врагов в мысли, что и эта страшная молодежь принадлежит к партии армии[1122]. Палаты, со своей стороны, особенно же лорды, рассыпались в раболепных выражениях признательности; они подали мнение, что все сделанное в отсутствие членов, бежавших в главную квартиру, должно считаться незаконным, не требующим даже отмены[1123]. Это мнение беспокоило нижнюю палату; она согласилась взять назад все последние предложения преследовать всех зачинщиков мятежа, который окончился расколом в парламенте; но большая часть из ее членов, оставшихся в Вестминстере, подала голос в пользу трех распоряжений, от которых у них требовали теперь безусловного отречения; три раза сряду отказывались они от такого унижения. На другой день (20 августа), рано утром, часть кавалерии расположилась в Гайд-Парке; у всех выходов нижней палаты были расставлены часовые, а в самой палате Кромвель и Эйртон с угрозами поддерживали мнение лордов; наконец оно было принято; торжество армии было полное, потому что законность его была признана самой побежденной партией.

После этого великого успеха, доставшегося так легко, революционное движение, дотоле обуздываемое, или, вследствие потребностей борьбы, сохранявшее известный порядок даже между индепендентами, приняло совершенно свободный код: все страсти, все надежды, все мечты смело начали обнаруживаться и развиваться. В высших слоях этой партии, на скамьях нижней палаты, в генеральном совете офицеров нс но и положительно высказывались республиканские планы; уже с давнего времени Вен, Лудло, Гэзльринг, Мартин, Скотт, Гатчинсон едва удостаивали ответом тех, кто обвинял их в намерении ниспровергнуть монархию, о которой они отзывались не иначе, как с презрением. По поступкам, по речам их можно было заключать, что они признают принцип верховности народной власти и единой, народом избранной палаты, представляющей собою эту власть; в беседах между собою они называли изменою всякую мысль о соглашении с королем, на каких бы то ни было условиях. В нижних слоях, в народе и армии обнаруживалось кипучее волнение умов; по всем предметам стали требовать неслыханных дотоле реформ; со всех сторон поднялись реформаторы; в своем страстном увлечении они не останавливались ни перед каким законом, ни перед каким фактом; их самоуверенный и повелительный язык равнялся их невежеству и незначительности. Каждый день подавали они прошения, печатали памфлеты, наполненные угрозами против всех и всего. Потребованные к ответу перед судьей, они говорили, что не верят в законность самих судей, и требовали от них, чтобы они оставили несправедливо занимаемые ими места. Когда в церквях пресвитерианские проповедники нападали на их поведение, они бросались к кафедре, прогоняли с нее проповедника и вместо него сами говорили проповеди, искренние в своем исступлении и в то же время умевшие ловко употреблять его в пользу своих страстей. Эго народное движение не опиралось ни на какое твердое, систематическое учение, не имело никакой положительной и общей цели: все эти республиканцы, поборники народа, не ограничивались реформою образа правления; они стремились к преобразованию самого общества, к преобразованию отношений, нравов, взаимных чувств между гражданами. Но взгляды их были близоруки и сбивчивы; одни из них истощали свою отвагу, с шумом преследуя какое-нибудь нововведение, хотя важное, но одностороннее, как, например, уничтожение привилегий лордов или юрисконсультов; другие ограничивались какой-нибудь благочестивой мечтой, вроде ожидания близкого пришествия Господа и водворения его царства; иные же, называя себя рационалистами, требовали абсолютного господства личного разума[1124]1; еще другие толковали о введении строгого равенства прав и имущества между людьми; этим воспользовались противники их, чтобы заклеймить всех их именем уравнителей (Nivellers). Но ни этого ненавистного имени, против которого они постоянно вооружались, ни какого-либо другого прозвища нельзя было нм дать, потому что они не составляли ни секты, которая признавала-бы какое-нибудь систематическое учение, ни партии, которая бы стремилась к достижению определенной цели. Все реформаторы - граждане и солдаты, мечтатели и демагоги -отличались более страстною, нежели широкою, потребностью нового порядка вещей, смутным влечением к равенству и в особенности самым грубым духом независимости - вот в чем состоял их общий характер. Увлекаемые слепым, но чистым честолюбием, беспощадные ко всем, в ком они замечали слабость или своекорыстие, они попеременно составляли силу и ужас различных партий, из которых всякая в свою очередь принуждена была употреблять их в свою пользу и обманывать их.

В том и другом никто не успевал так хорошо, как Кромвель; с этими темными, но тем не менее могущественными энтузиастами он умел жить в самых близких и откровенных отношениях. Сначала все им нравилось в нем: необузданные порывы его воображения, его старания сблизиться и стать на одну доску с самыми грубыми людьми из их партии; мистицизм и фамильярность его речей, его обращение, то грубое, то восторженное, вследствие которого он являлся то вдохновенным, то добродушным, даже его свободный и гибкий гений, который, казалось, умел пустить в ход все пружины светской ловкости, чтобы доставить торжество святому делу. Поэтому не удивительно, что между ними он искал и находил самых полезных агентов: Эйреза (Ayres), Ивенcона (Evanson), Берри (Berry), Сексби (Sexby), Шеппарда (Sheppard), Уайльдмэна (Wikiman) - все это были главные члены совета агитаторов, во всякое время готовые по первому слову генерал-лейтенанта возмутить армию против короля или парламента, смотря по надобности, даже Лильбори, один из самых неукротимых людей этого разряда и в то же время менее своих товарищей легковерный, который вышел из своего полка, потому что неспособен был повиноваться, даже этот питал глубочайшую доверенность к Кромвелю. "Вы в моих глазах, - писал он к Кромвелю, - из числа самых сильных людей Англии. Вы отличались больше всех чистотою сердца, больше всех пренебрегали личными выгодами"[1125], и Кромвель не раз пользовался храбростью Лильборна, когда ему доводилось иметь дело с пресвитерианами. Но когда пресвитериане были, по-видимому, поражены окончательно, когда в руках индепендентов были палаты, король и Сити, когда, наконец, выступили наружу все ненасытные, слепые, беспорядочные страсти и притязания революционеров, то едва не пошатнулись вожди этой партии, особенно же Кромвель, на которого уже начинали обращаться взоры всех. И они, в свою очередь, узнали, что значит недоверие, испытали страх. Многие из вышеназванных людей неблагоприятно смотрели на переговоры, веденные вождями армии с королем; одна необходимость, одно опасение попасть во власть пресвитериан пересилило их ненависть и подозрения. Всякая опасность миновала. Господь предал в руки своих служителей всех сопротивных ему. Между „тем, вместо того, чтобы упрочить за собою победу и уничтожить своих противников, их враги продолжали жить с ними в мире и согласии. Первый, тот, на главу которого уже два года несколько голосов верных призывали общественное мнение[1126], и который, в гордости, отверг недавно предложения, каких, может быть, не следовало бы ему делать, - словом, король, не только не терял ничего от последних событий, напротив, сила и блеск его еще выигрывали от них. С согласия генералов, Карл возвратился в свой замок Гэмптон-Корт (24 августа) и жил там с пышностью полубога, окруженный двором, более надменным, чем когда-либо. Старинные советники его, Ричмонд, Гертфорд, Кэпль, Саутэмтон, поторопились приехать к нему, точно как будто ему предстояло снова взять в свои руки верховную власть[1127]. Даже Ормонд, опаснейший из вождей ирландских роялистов, тот самый Ормонд, который еще недавно боролся в Ирландии против парламента и лишь с трудом решился сдать Дублин, этот Ормонд, возвратившись в Англию, был принять генералом, генерал-лейтенантом, почти всеми высшими чинами армии, чрезвычайно вежливо[1128], и мог свободно видеться с королем, который, без сомнения, замышлял с ним новое восстание в Ирландии. В то же время самые деятельные друзья короля, Берклей и Ашборнэм, Форд, Апслей, беспрестанно ездили с поручениями от Карла в главную квартиру, из главной квартиры к Карлу; двери Кромвеля и Эйртона, в которые трудно было проникнуть многим благонамеренным людям[1129], постоянно были открыты для этих приверженцев короля. В свою очередь, Эйртон и Кромвель находились в постоянных сношениях с королем, частью лично, частью через посредников; они прогуливались с ним с глазу на глаз по парку или же запирались с мемуарам ним в его кабинете. Даже жены Кромвеля, Эйртона и Уаллея представлялись в Гэмптон-Корте, и король принял их с большим почетом[1130]. Эти дружественные связи наделали шуму, и во всех этих переговорах стали подозревать приготовления к какой-нибудь измене. Такие мнения повторялись каждый день в собраниях республиканцев и энтузиастов, особенно же в сходбищах солдат. Даже Лильборн, которого верхняя палата приказала заключить в Тауэр, надеясь помешать распространению его речей и памфлетов, отправил из своей темницы к Кромвелю письмо, исполненное самых сильных упреков. Оно оканчивалось словами: "Если вы и теперь оставите без внимания слова мои, как это делали доселе, то знайте: я пущу в ход против вас все мое влияние, все средства и произведу в вашем положении такую перемену, которая вряд ли вам будет по сердцу" (13 августа 1647).

Обыкновенно Кромвель оставлял без внимания советы и угрозы Лильборна; но теперь было не то: теперь этим угрозам придавали страшный вес столько людей раздраженных, которые некогда были так преданны Кромвелю. Кромвель, который так часто пускался, даже с отчаянной отвагой, в неверные интриги, всегда, однако, чутьем угадывал безошибочно, где скрываются истинная опасность или препятствия; и к какой бы цели он ни стремился, какою бы страстью ни увлекался, он всегда умел соображать все обстоятельства, прислушиваться ко всем слухам и поступать так, как этого требовало положение дел. Берклея и Ашборнэма он попросил навещать его пореже, короля - извинить его, если он сделается осторожнее в своих с ним с ношениях. "Если я точно благомыслящий человек, - говорил Кромвель, - то я достаточно доказал его величеству искренность мою; если же я лукавил, то все мои дальнейшие доказательства будут казаться недостаточными"[1131] . В то же самое время он навестил Лильборна в Тауэре, долго пробыл у него, с жаром говорил ему о своем усердии к их общему делу, с увлечением распространялся о вреде, который нанесет их партии малейшее несогласие; спрашивал его, что он намерен делать, когда выйдет из темницы, и наконец, при расставании, обещался изо всех сил хлопотать о его освобождении в комитете, которому было поручено разобрать его жалобу[1132].

Лильборн не был освобожден, напротив, комитет, в котором председателем был Генри Мартин, отсрочил даже слушание его дела[1133], а между тем Кромвель по -прежнему продолжал сношения с королем, соблюдая только большую осторожность. Он далеко не был ослеплен самонадеянностью своей партии; но, мучимый честолюбием и неизвестностью, самыми противоположными планами и расчетами, он ни от одного из них не хотел отказаться, ни одним из них безвозвратно себя связать. В успехе республиканцев он сомневался; желания энтузиастов находил несбыточными; своевольство солдат, этих необузданных резонеров, грозило подорвать его власть; беспорядки он ненавидел даже тогда, когда сам поддерживал их; еще имя короля имело силу: союз с ним мог доставить выгоды; восстановление его на престол было вероятно. Поэтому Кромвель не пренебрегал союзом с королем, равно как и другими связями, готовый во всяком случае променять их на более выгодные, приставал то к той, то к другой стороне, смотря по тому, на которой вернее был успех. Король, со своей стороны, зная очень хорошо расположение умов в палатах и в армии, переменил тактику: он стал меньше обращаться к самой партии, нежели к ее вождям; не столько говорил об общественных уступках, сколько о милостях, предназначенных отдельным лицам. Эйртону предложено было место правителя Ирландии, Кромвелю - начальство над войском и над королевской гвардией, титул графа Эссекского, орден Подвязки. Подобные же выгоды обещаны для их главнейших друзей. Между тем два роялиста, судья Дженкинс и кавалер сэр Льюиз Дайвз (Lewis Dives), заключенные в Тауэре вместе с Лильборном, беспрестанно толковали ему о договоре, который, по их словам, уже окончательно заключен между генералами и двором, рассказывали ему об условиях, возбуждали в нем подозрения и подстрекали его распространять их. Если это одни слухи, то они должны были взволновать партию; если же этот договор действительно принять, то он обеспечивал королю поддержку вождей или же оставлял самих вождей без поддержки[1134].

Кромвель и Эйртон разгадали эти интриги очень легко, тем более что они приставили к королю своих шпионов; полковник Уаллей, охранявший со своим полком особу короля, доводился племянником Кромвелю, который вывел его в люди. Малейшие случаи из жизни короля, его прогулки, лица, с которыми он разговаривал, все посетители, каждый шаг его советников, неосторожные речи его служителей - обо всем этом со всеми подробностями доносили обоим генералам[1135], которые не раз жаловались на то, что из Гэмптон-Корта как бы намеренно распространяются слухи, лишающие их возможности отстаивать перед армией интересы короля и вредящие их собственному авторитету в ней, Эйртон, человек твердого характера, неспособный к притворству, как Кромвель, не оставался равнодушным к этим интригам и готов был прервать переговоры; а между тем, они не прерывались, и открытые поступки генералов, по-видимому, должны были подтвердить подозрения солдат. Палаты, по настоятельному требованию Шотландии, а также с целью удовлетворить хоть несколько мирную партию, решили (27 августа)[1136] опять представить на благоусмотрение короля нькжэстльские предложения. Графы Лодердэль и Ланерк (Lanerk), незадолго перед тем прибывшие в Гэмптон-Корт, снова заклинали его принять их и соединиться наконец с пресвитерианами, которые одни искренно желают спасти короля[1137]. Это навело страх на Кромвеля и Эйртона; они снова начали рассыпаться перед королем в уверениях и обещаниях, советовали ему отвергнуть предложения парламента, требовать, чтобы в основание нового договора были приняты предложения армии, отличающиеся гораздо большей умеренностью, и брались изо всех сил поддерживать его требования. Эйртон велел сказать королю: "Мы решились очищать и очищать, без устали очищать палату, пока она будет расположена в пользу вашего величества. Что касается меня, я не изменю обещаниям, которые я дал королю, и скорее предамся французам, испанцам, кавалерам, кому бы то ни было, кто захочет мне помочь сдержать их"[1138]: Карл послушался генералов и, вследствие его ответа (от 9 сентября)[1139], сильные прения возникли в нижней палате; раздраженные пресвитериане не хотели отказаться от своих предложений; энтузиасты требовали, чтобы палаты не принимали от короля и сами не делали ему более никаких предложений. Кромвель и Эйртон сдержали свое обещание: они настаивали на том, чтобы желание короля было принято и чтобы парламент открыл с ним переговоры на условиях, предложенных армией. Эта попытка наделала много шума, но осталась без результата, потому что пресвитериане и энтузиасты разрушили ее общими силами[1140].

С этих пор солдаты, выражавшие дотоле только свое подозрение и неудовольствие, стали прибегать к угрозам; во всех местах, где только стояла армия, начали образовываться сходки, отчасти открытые и шумные, отчасти тайные, и как только заходила речь о Кромвеле, всегда раздавались слова: честолюбец, изменник, обманщик. Неосторожные выражения Кромвеля, которые срывались у него с языка в минуты увлечения, теперь припоминались и с ожесточением толковались в дурную сторону. Он говорил о необходимости ограничить строгости против кавалеров; он сказал когда-то: "С тех пор, как король в моих руках, парламент у меня в кармане", а в другой раз: "Была же у Голлиза и Стэпльтона такая сильная власть; так почему бы и мне не править королевством, подобно им?"[1141] [1142]. Наконец, в комитете, которому было поручено рассмотрение дела Лильборна, опять-таки не кто иной, как Кромвель, поднял множество мелочных затруднений, чтобы продержать его долее в тюрьме[1143]. Лильборн отправил на него формальный донос агитаторам и исчислял все должности, которыми овладел Кромвель со своими друзьями[1144]. Агитаторы, со своей стороны, потребовали у палат освобождения Лильборна[1145] [1146], у Ферфакса - освобождения четырех солдат, арестованных единственно, как они выражались, за то, что позволили себе несколько оскорбительных фраз в отношении к особе короля. Лильборн, Уайльдмэн и некоторые другие толковали даже об умерщвлении Кромвеля[1147]. Попытки никакой не последовало; и по этому ли поводу или по другой причине, только даже совет агитаторов сделался подозрительным в глазах солдат, которые заговорили, что в совете у генерал-лейтенанта есть шпионы, которые обо всем доносят ему. Чтобы избегнуть этой опасности, несколько полков выбрало, под именем новых агентов, более надежных агитаторов и поручило им наблюдать за изменниками и защищать правое дело во что бы то ни стало. Во главе восстания стало несколько генералов, несколько членов нижней палаты, именно: Ренсборо, Эверс (Ewers), Гаррисон, Роберт Лильборн (брат Джона Лильборна и инфантерии полковник), Скотт. Таким образом, самая неукротимая партия, отделившись от генерального совета офицеров и палат, начала громко провозглашать свое учение, свои планы[1148].

Кромвелем овладело беспокойство: в армии царствовал раздор; роялисты и пресвитериане выжидали случая воспользоваться этим раздором; люди с сильной волей напали на самого Кромвеля, те самые люди, которые некогда были так непоколебимо преданны ему и служили полезнейшим орудием для его целей. К тому же день ото дня намерения короля становились подозрительнее. Эйртон настоятельно требовал от короля, чтобы он открыто пристал к их партии. Карл отвечал ему: "У меня свои виды"[1149]. Лорд Лодердэль и лорд Ланерк не переставали предлагать Карлу свои услуги и обещать ему помощь шотландской армии, если он заключит, наконец, союз с ними. Обе стороны, как говорили, согласились уже насчет оснований договора, и войска Шотландии, в которой Гамильтон восторжествовал над Арджайлем, направлялись к границе[1150]; английские кавалеры Кэпль, Лангдэль, Мосгрэв (Musgrave), со своей стороны, также под рукой готовили восстание. "Поверьте мне, - сказал Карл Каплю, - пройдет немного времени и обе нации объявят одна другой войну. Шотландцы надеются на содействие всех пресвитериан в Англии. Пусть же наши приверженцы будут готовы взяться за оружие; в противном случае, мы ничего не выиграем, какая бы партия ни восторжествовала"1. В то же время сомнительным становилось положение армии, стоявшей в окрестностях Лондона: Сити решительно ничего не делала, чтобы удовлетворить ее требованиям насчет уплаты жалованья; офицеры, за неимением денег, не знали, как справиться с войсками[1151] [1152] [1153]. Всюду ходили по рукам памфлеты, содержание которых составляли умыслы солдат против короля или переговоры короля с генералами. Ферфакс требовал учреждения самой строгой цензуры и без труда получил согласие палат , но это ни к чему не привело; ни к чему не привело и то, что Кромвель вызвался быть ходатаем нуждавшейся армии перед Сити; ни к чему не привела его изворотливость и хитрость, с какой он пытался убедить (фанатиков, что они должны умерить свои порывы для того, чтобы заставить умеренных платить деньги, умеренных, что они должны платить деньги фанатикам для того, чтобы обуздать их[1154]; ни к чему не привело даже и то, что удалось ему заставить выбрать в число "новых агентов" таких людей, которые вполне были ему преданны[1155]. Все его усилия оказались бесполезными, даже расчетливость его обратилась ему же во вред: во всех партиях у него, на всякий случай, были заготовлены преданные люди и средства, которые он при случае мог бы пустить в ход, - и беспорядочное, неукротимое брожение грозило повсюду разрушить его расчеты, повсюду подорвать его влияние. Результатом всей его изворотливости было то, что положение его запуталось еще более и сделалось крайне опасным.

В то время, как Кромвель находился в таком критическом положении, один из шпионов, которых он держал в Гэмптон - Корте, известил его, что Карл отправляет сегодня к королеве письмо, в котором излагает ей свои истинные намерения относительно армии и ее предводителей. Письмо это, извещал Кромвеля его шпион, зашито в седле, которое понесет на голове человек, не посвященный в тайну; он должен прибыть к десяти часам вечера в гостиницу «Синий вепрь» в Гольборне, где для него приготовлена лошадь; на ней человек этот поедет в Дувр, откуда отправят пакет в Лондон. Кромвель и Эйртон тотчас решились действовать: переоделись простыми всадниками и, в сопровождении лишь одного солдата, отправились из Виндзора в указанное место. При. быв туда, они велели солдату караулить у дверей; вошли в гостиницу и, в ожидании известия, стали пить пиво в особенной комнате. В самом деле, К десяти часам подошел к гостинице человек с седлом на голове. Солдат, стоявший на страже, тотчас же дал знать Кромвелю и Эйртону; они, со шпагами в руках, выходят, говорят, что им поручено осматривать все вещи, берут седло, уносят его в свою комнату, распарывают швы, вынимают письмо, тщательно зашивают седло, отдают его перепутавшемуся слуге и говорят ему с веселым видом, что он честный малый и может продолжать свой путь.

Шпион донес Кромвелю правду. Точно, Карл писал королеве, что обе партии домогаются его союза; что он предпочтет ту, которая представит ему более выгодные условия, и что вероятнее вступит в договор с шотландскими пресвитерианами, нежели с армией. "Впрочем, - прибавлял он, - один я понимаю свое положение. Не беспокойся об уступках, которые я сделаю: в свое время я сумею сделаться с этими чудаками и вместо шелковой повязки укрощу их пеньковой веревкой". Оба генерала посмотрели друг на друга и, убедившись окончательно в справедливости всех своих подозрений, тотчас же отправились в Виндзор. С этих пор у них не оставалось ни малейшего сомнения насчет того, что им делать с королем и его приверженцами[1156].

Настало время, когда генералам необходимо было действовать решительно и смело: энтузиасты не скрывали более своего гнева и страшно волновали армию. 9 октября, новые агитаторы, от имени пяти кавалерийских полков, в числе их и полка самого Кромвеля, составили под заглавием: Положение армии (Case of the army) длинное письменное объяснение, в котором изложили свои подозрения, свои убеждения, свои требования. 18 числа они официально представили эту бумагу генералу, а 1 ноября от имени шестнадцати полков был адресован ко всей нации другой памфлет, под заглавием: Договор народный[1157]. В обоих памфлетах солдаты обвиняли офицеров в измене, парламент - в нерешительности, приглашали своих товарищей пристать к ним и требовали скорого роспуска парламента; требовали, чтобы впредь нижняя палата не разделяла верховной власти ни с каким лицом, ни с какой корпорацией; чтобы выборы в нижнюю палату возобновлялись через каждые два года; чтобы право выбора было распространено на все королевство сообразно с народонаселением и податями; чтобы ни один из бывших членов не мог быть выбираем тотчас же снова; чтобы никого из граждан не смели заключать в темницу за долги, принуждать к военной службе, отрешать от должности только на основании его вероисповедания; чтобы в графствах сам народ выбирал всех своих начальников; чтобы гражданские законы были равны для всех и с этой целью пересмотрены и слиты в один кодекс; наконец, чтобы некоторые права, особенно же свобода совести, были объявлены неприкосновенными и превышающими всякую человеческую власть[1158].

Выражение этих идей и надежд Народа в высшей степени смутило вождей. Многие из них, и притом самые рассудительные, несмотря на свою вражду с двором и пресвитерианами, знали, однако, всю силу королевской власти и верхней палаты, понимали, что они пустили глубокие корни во всю народную жизнь, в законы, в нравы, и республика, которую теперь они увидали вблизи, казалась им не более Как опасной химерой. Даже большая часть республиканцев, несмотря на смелость, далеко не разделяла всех желаний солдат. Одни из них, имея вес на выборах своего города или графства, боялись, что новая система лишит их прежнего значения; другие, купившие церковные поместья, с ужасом видели, как народ ропщет на то, что эти покупки сделаны были по такой дешевой цене, и требует, чтобы они были признаны недействительными; юрисконсультам не хотелось пожертвовать своим влиянием, своими доходами; наконец все с негодованием отвергали требование немедленного роспуска парламента, который, таким образом, должен был предоставить свое дело случайностям новых выборов. Кроме того, здравый смысл всех этих недовольных возмущался незначительностью общественного положения солдат-реформаторов, их мистическими бреднями и заносчивостью, которая не хотела знать дисциплины. Как на глазах у роялистов и пресвитериан основать правление с этой необузданной партией, до того безрассудной, что она каждый день грозила подорвать согласие армии, единственную свою опору? Как, во имя мечтаний неизвестных сектаторов, вооружиться против всего существующего, против стольких старинных, уважаемых прав? А между тем, от этих мечтаний неслыханное дотоле брожение овладело умами простого народа во всем королевстве; со всех сторон со слепою верой повторяли эти звучные и смутные мысли о безусловной справедливости, о равенстве благосостояния, мысли, часто подавляемые в сердцах людей, но которых совершенно заглушить нет возможности. Даже вожди партий, которые не хотели слушать этих требований, не знали, что отвечать на них, ибо сами разделяли те начала, на которых основывались эти желания.

Не удивительно после этого, что вожди партий действовали сначала нерешительно и вяло. Палаты подали мнение, что оба памфлета, нападая на правительство, преступны по содержанию, и потому авторы их будут преследуемы судом; но в то же самое время, чтобы угодить республиканцам, они объявили, что король обязуется принять все предложения парламента (6 ноября)[1159]. Генеральный совет офицеров, собравшийся (22 октября) в Потни[1160] [1161], пригласил главнейших агитаторов на совещания; многие из них были выбраны для заседания в комитете, которому поручено было представить немедленно рапорт об их требованиях. Вскоре действительно комитет этот представил парламенту проект предложений; в проект вошла большая часть требований агитаторов, но и имя и существенные права короля равно нашили в нем место (2 ноября)''. Апггаторы восстали против последнего обстоятельства; им было обещано, что в следующее заседание вопрос о том, быть ли впредь королевской власти или нет, будет сделан предметом свободных прений. Но когда настал этот день, Эйртон неожиданно вышел из совета с угрозой, что ноги его не будет там, где может быть поднят даже вопрос о подобном предмете. Прения были отложены до следующего понедельника, который приходился на 6 ноября; и потому ли, что хотели еще раз уклониться от этого прения, или же потому, что надеялись на большую сговорчивость солдат, если они будут тут все вместе, как бы то ни было, принято решение созвать общее собрание армии и дать ей возможность вполне высказаться[1162].

Но Кромвель, сделавший это предложение, сам же угадал, сколько опасности связано с этим средством. С каждым новым прением возрастало разъединение в армии; чем более вожди совещались с ней, тем более она отделялась от них, тем более в ней распространялась анархия[1163]. Для того, чтобы Кромвелю можно было пользоваться армией для своих целей, и даже для ее собственного спасения, он непременно должен был, и притом не медля, восстановить в ней дисциплину и взять снова власть в свои руки. Но успех этого зависел от некоторых условий, которых никак нельзя было обойти, именно: не оставалось никакого сомнения, что солдаты, по крайней мере, самые решительные из них, агитаторы и фанатики, и слышать не хотели о короле; что они покинут, даже будут преследовать, всякого, в ком заметят расположение к королю; что лишь тому готовы они повиноваться и служить, кто в этом деле безусловно будет разделять их мнение и решится привести его в исполнение. Кромвель решился. Когда настал день, назначенный для совета, всякие прения о спорном вопросе были воспрещены; высшие офицеры объявили, что для восстановления согласия в армии, все офицеры и агитаторы должны возвратиться к своим полкам; что, вместо общей сходки, назначаются три частные в местах, где стоят главные корпуса; что до тех пор совет прекратит свои заседания и предоставит полную волю действовать генералу и парламенту[1164]. Между тем в Гэмптон-Корте произошла быстрая перемена в положении короля. Советникам его, Ричмонду, Саутэмттгону, Ормонду, приказано удалиться; преданнейшие слуги его, Берклей и Ашборнэм, были удалены; удвоен караул, приставленный к нему, и на прогулках он перестал пользоваться прежней свободой. Со всех сторон доходили до него тревожные слухи: говорили, что солдаты решились овладеть его особой, похитить его у офицеров, точно так, как офицеры похитили его у парламента. Сам Кромвель выразил на этот счет беспокойство в письме к полковнику У аллею; может быть, он в самом деле боялся какой-нибудь попытки в этом роде, может быть, хотел только испугать короля, а может быть, желал обмануть его насчет своих истинных намерений и прикинуться его верным слугою[1165], так как он всегда старался удержать за собой всевозможные шансы.

Эти перемены, эти вести, эти новые неприятности, слухи об измене, о неслыханных умыслах, даже об убийстве - все это с каждым днем увеличивало беспокойство и страх несчастного Карла и сильно действовало на его впечатлительное воображение. Несмотря на свой серьезный характер, Карл начал видеть дурные приметы в самых обыкновенных вещах: охота ли не удастся, увидит ли он тяжелый сон, погаснет ли его ночная лампа[1166] - все его тревожило; врагов своих он считал способными на все, хотя гордость его не позволяла ему верить, чтобы действительно они осмелились решиться на крайние меры в отношении него. Ему советовали бежать: он и не прочь был это сделать; но вопрос: куда? Как? Кто будет ему помощником в этом деле? Шотландские комиссары вызвались помочь ему, даже раз, на охоте, Лодердэль велел ему сказать, что эти комиссары готовы и при них находится пятьдесят лошадей, что если он намерен последовать за ними, то они быстро уедут на север[1167]. Но внезапные меры пугали короля; притом же, что за убежище ожидало его в Шотландии, которая раз уже выдала его и где у него уже не будет более средства избавиться от ига пресвитериан и ковенанта! Карл отказался. С другой стороны, ему советовали сесть на корабль и удалиться на остров Джерсен, откуда ему легко будет, когда угодно, уехать но материк и тогда все партии сделаются сговорчивее. Но Карл, помня тайные обещания офицеров, все еще рассчитывал на их расположение. Он льстил себя мыслью, что холодное обращение их с ним было притворно и только вынуждено необходимостью; что на первой же сходке армии генералы укротят агитаторов, восстановят дисциплину в прежней силе и возобновят с ним переговоры. Он не намерен был выезжать из Англии, - не сделав этого последнего опыта[1168]. Несмотря на то, король все более и более свыкался с мыслью о необходимости бегства, особенно с тех пор, как ему рассказали, что какой-то пророк, прибывший из Германии, явился в совет агитаторов, выдавая себя за провозвестника воли небес; что как только этот пророк запнулся о примирении с королем, то агитаторы решительно отказались слушать его далее, Кромвель всеми путями внушал королю, что ему непременно нужно бежать. Кто-то (неизвестно, кто именно) сказал королю, что самое приличное и безопасное убежище найдет он на острове Уайте: остров этот лежит поблизости от материка; все жители его роялисты, а губернатором его недавно был назначен полковник Гаммонд, племянник преданного королю капеллана. Это предложение понравилось королю; он собрал сведения, сделал даже кое-какие приготовления к бегству[1169]. А между тем он все не переставал медлить, все изыскивал поводы, которые заставили бы его действовать решительно. Был в то время астролог, который пользовался громкой славой в Лондоне, по имени Уильям Лилли; принадлежал он к народной партии, но не отказывался гадать и давал советы всем и каждому. Король поручил мистрис Уорвуд (Whorewoorl) посоветовался от его имени с астрологом насчет того, куда ему лучше бежать; из тысячи фунтов стерлингов, которые прислал королю преданный роялист, ольдермен Адамс, Карл велел выдать мистрис Уорвуд пятьсот в награду. Лилли, посоветовавшись торжественно со звездами, сказал, что король должен удалиться на восток, в rpaфство Эссекс, на двадцать миль от Лондона, Мистрис Уорвуд поспешила с этим ответом в Гэмгггон-Корт[1170]. Но Карл не дождался ее: 9 ноября он получил безымянное письмо, вероятно, от какого-нибудь прeданного человека, который извещал короля о грозившей ему опасности: накануне, в ночном заседании агитаторов, решено избавиться от короля, и потому писавший советовал Карлу как можно скорее скрыться[1171] [1172]. Получил он и другое предостережение, а именно: не доверять караулу, который послезавтра будет приставлен к нему в замке[1173]. Сильно встревоженный этими вестями, Карл немедленно решился: 11-го ноября, в девять часов вечера, он, оставив на своем столе множество писем, в сопровождении одного своего камердинера Уильяма Лег га, вышел потаенной лестницей к калитке, которая вела из парка в лес; здесь Ашборнэм и Берклей, предуведомленные о намерении короля, ждали его с лошадьми. Беглецы пустились на юго-запад. Ночь была темная и бурная; король один знал дороги в этом лесу и служил проводником для своих спутников; долго блуждали они и лишь на рассвете прибыли в городок Саттон (Sutton), в графстве Гэмпшейр, где, попечениями Ашборнэма, были для них приготовлены свежие лошади. В гостинице, где он их дожидался, заседал уже комитет от парламента, совещавшийся о делах графства. Беглецы немедленно отправились далее, по дороге в Соутэмптон, к берегу, напротив которого лежит остров Уайт, хотя, впрочем, Карл не объявлял прямо и положительно, куда именно он хочет ехать. Когда они достигли склона одного холма, недалеко от города, Карл сказал: "Остановимся здесь, сойдем с лошадей и посоветуемся о том, на что нам решиться". Говорят, у них речь шла сначала о корабле, который должен был заготовить Ашборнэм и о котором не было никаких известий; потом Берклей советовал отправиться в западные графства, обещая там содействие многочисленных друзей; наконец, совещавшиеся остановили свое внимание на острове Уайте, представлявшем более удобств, нежели всякое другое место: здесь они могли, наконец, не быть в затруднительном положении; притом же, судя по дороге, которую избрал король, когда беглецы оставили Саттон, ясно было, что он с самого начала имел в виду именно этот остров. Но вот вопрос: так как губернатор еще не был предупрежден, то можно ли положиться на него безусловно? Решили: Ашборнэму и Берклею отправиться на остров, выведать образ мыслей Гаммонда, сказать ему, какой знак доверенности ожидает его со стороны короля; а Карлу, между тем, ждать их возвращения в нескольких милях оттуда, в замке близ Тичфильда, у матери лорда Соутэмптона. Они расстались. На следующее утро Ашборнэм и Берклей пристали к берегу Уайта и явились в замок Кэрисбрук (Carisbrooke) к губернатору острова. Они не застали Гаммонда; в настоящую минуту он находился в Ньюпорте, главном городе Уайта, но его ждали назад в тот же день. Ашборнэм и Берклей тотчас же отправились навстречу Гаммонду; и в самом деле, проехав немного, они встретились с ним, и без дальних околичностей, объявили ему, с чем они к нему приехали. Гаммонд побледнел, выронил поводья и, дрожа всем телом, сказал: "Господа! Господа! Вы погубили меня, привезши короля на этот остров. Если его еще нет здесь, то умоляю вас, не везите его сюда. Как мне помирить мои обязанности к королю, который оказывает мне столько доверия, и обязанности к армии, от которой я назначен на это место?" Они старались успокоить Гаммонда, то выставляя ему на вид важность услуги, которую он окажет королю, а равно и обязательства, принятые самой армией в отношении к его величеству; то уверяя его, что если он смотрит на это дело иначе, то король вовсе не намерен принуждать его. Гаммонд не переставал беспокоиться. Но когда оба кавалера, со своей стороны, высказывали недоверие и готовность отказаться от своего предложения, Гаммонд делался решительнее, спрашивал: где король? Не грозит ли ему какая опасность? Отчасти даже сожалел о том, что король не вверился ему прямо, без всяких предуведомлений. Долго разговаривали обе стороны в таком духе, пуская в ход хитрость и беспокоясь насчет исхода переговоров, равно боясь и согласия и отказа. Наконец Гаммонд уступил. Он сказал: "Я не подам королю повода жаловаться на меня; никто не скажет обо мне, что я обманул его ожидания; я поступлю как благородный человек. Едемте вместе к королю, чтобы объявить ему об этом". Берклей испугался и хотел было отклонить это предложение Гаммонда, но Ашборнэм принял его, и все они отправились к королю. Гаммонд взял с собою только одного из своих капитанов, по имени Баскет. Через несколько часов они приехали на барке в Тичфильд; Ашборнэм тотчас же пошел один к королю, оставив Берклея, Гаммонда и Баскета дожидаться во дворе замка. Выслушав его, Карл вскричал: "Ах! Джон! Джон! Ты погубил меня, привезши сюда этого губернатора, разве ты не видишь, что я теперь связан по рукам и по ногам?" Напрасно Ашборнэм ссылался на обещания Гаммонда, на его привязанность к королю, даже на его нерешительность, доказательство его искренности. Карл скорыми шагами ходил по комнате, то скрещивая руки на груди, то подымая их к небесам с выражением отчаянного страха. Ашборнэм, смутившись, в свою очередь, сказал: "Государь! Полковник Гаммонд один; при нем всего один человек; нет ничего легче, как заставить его молчать". "Как! - возразил король. - Вы хотите убить его?[1174] Вы хотите, чтобы про меня сказали, что полковник рисковал для меня жизнью, а я подлым образом лишал его жизни? Нет, нет! Теперь слишком поздно придумывать что-нибудь новое. Покоримся воле Божией". Тем временем Гаммонд и Баскет соскучились ждать; Берклей доложил о них королю; их впустили. Карл принял их с видом радушным и доверчивым. Гаммонд повторил свои обещания, обещал даже более прежнего, хотя выражался неопределенно и неловко. Начинало смеркаться; король со своими спутниками поехал та остров, где уже распространился слух, что он туда скоро будет. Жители толпами вышли навстречу Карлу. В Ньюпорте, на улице, какая-то молодая женщина подошла к нему, поднесла еда красную розу, распустившуюся несмотря на суровое время года, и громко молила небо за короля. Карла уверяли в совершенной преданности всех жителей острова; говорили, что в самом замке Кэрисбрук весь гарнизон состоит из двенадцати старых солдат, которые расположены в его пользу; что возможность уйти открыта для короля во всякое время. Опасения Карла мало-помалу рассеялись; а на другое утро, после того, как он, вставши, полюбовался из окон замка восхитительным видом та окрестности и море, после того, как он подышал утренним воздухом, и Гаммонд стал рассыпаться в уверениях своего уважения к его особе и обещал ему полную свободу прогуливаться верхом по острову, держать при себе своих служителей, принимать, кого заблагорассудится, - после всего этого Карл успокоился окончательно и сказал Ашборнэму: "Как бы то ни было, а этот губернатор хороший человек; здесь мне нечего бояться агитаторов, и я, кажется, не буду иметь причин раскаиваться в том, что приехал сюда"[1174] .

КНИГА ВОСЬМАЯ

Собрание войск при Уэре. - Кромвель укрощает агитаторов и потом примиряется с ними. - Парламент предлагает королю четыре билля о предварительных условиях мира. - Король отвергает их и вступает в тайные переговоры с шотландцами. - Парламент решает не иметь более сношений с королем. - Общее неудовольствие в королевстве и реакция в пользу короля. - Затруднительное положение индепендентов и Кромвеля. - Начало второй междоусобной войны. - Действия Ферфакса в восточных областях и в окрестностях Лондона, Кромвеля - в западных, Ламберта - в северных областях. - Осада Кольчестера. - Шотландцы вступают в Англию. - Кромвель идет против них. - Сражения при Престоне, Уигане и Уаррннгтоне. - Кромвель в Шотландии. - Пресвитериане снова усиливаются в Лондоне. - Парламент вступает в новые переговоры с королем. - Переговоры в Ньюпорте. - Положение партий колеблется. - Армия повелевает взять короля с острова Уайта. - Его переводят сначала в замок Горст, потом в Уайндзор. - Последние усилия пресвитериан в его пользу. - Поход армии на Лондон. - Очищение нижней палаты. - Процесс и смерть короля. - Уничтожение королевской власти.

1647―1649 гг.

Комиссары парламента и офицеры гэмптонкортского гарнизона в обыкновенное время ожидали появления короля за ужином; после долгого ожидания, возбудившего их удивление, они вошли наконец в его комнату и увидели в ней три письма, писанные его рукой, из которых одно было адресовано к лорду Монтегу, президенту комитета, другое к полковнику Уаллею, третье к президенту верхней палаты. В последнем король писал, что побужден к бегству заговорами агитаторов и правом жить на свободе и в безопасности, предоставленным всякому гражданину, В последних двух он выражал Монтегу и Уаллею свое удовольствие за оказанное ему внимание и делал некоторые распоряжения насчет своих лошадей, собак и картин, оставшихся в его покоях. Однако же они не нашли ни малейшего указания ни на дорогу, избранную королем, ни на убежище, которое он имел в виду[1175].

Известие, полученное из Гэмптон-Корта, тем более смутило всех в Вестминстере, что в одно время с ним было получено из главной квартиры в Уайндзоре письмо, написанное в полночь Кромвелем, который спешил сообщить то же известие[1176]; следовательно, он знал об этом событии прежде палат; может быть, оно было ему известно даже до отъезда короля. Распространился слух, что действительно 11-го ноября бдительность гэмптонкортского гарнизона была ослаблена против обыкновенного; что даже многие караулы были сняты с мест, на которых обыкновенно были располагаемы[1177]. Скоро были получены письма от Гаммонда (от 13 ноября)[1178], который, извещая палаты о прибытии короля, уверял их в своей преданности к ним и просил от них предписаний, как ему действовать. Однако же не все опасения были рассеяны. Кромвель тоже получил письмо от Гаммонда; все слуги парламентские считали как бы за обязанность извещать его обо всяком событии или испрашивать его мнения. Кромвель сообщил об этом парламенту с такой веселостью, что даже люди, менее всех склонные к подозрительности, должны были удавиться[1179]; можно было в такой радости видеть опасный признак какого-то успеха или какой-то надежды, которых никто не мог разгадать.

По прошествии двух дней, он дал своим врагам повод к новым и гораздо сильнейшим опасениям. 15-го ноября должно было произойти в Уэре, в Гертфордском графстве, первое из трех собраний армии, назначенных с целью положить конец раздорам. Кромвель отправился туда с Ферфаксом и самыми верными офицерами. В этот день получили приказание собраться только семь полков, которые обнаружили менее других фанатизма и в которых, поэтому, легче можно было восстановить дисциплину. Рассчитывали на их послушание или на их пример, чтобы запугать или смирить беспокойных. Но, приехав на уэрскую равнину, генералы нашли девять полков вместо семи: два полка, конный Гаррисона и пехотный Роберта Лильборна, пришли без приказания; в рядах их было заметно сильнейшее волнение. Последний прогнал даже всех офицеров, имевших чины выше поручика, за исключением капитана Брея (Вrау), который им начальствовал. Все солдаты прикрепили к шапкам по экземпляру народного договора с надписью: "Свобода Англии, права солдат". От времени до времени раздавались по равнине крики их, вызванные как бы единодушным энтузиазмом. Ренсборо, Эверс, Скотт, сам Джон Лильборн, получивший от палаты позволение выходить, для здоровья, каждое утро из Тауэра, ездили верхом от отряда к отряду, поощряли наиболее воодушевленных, называли умеренных трусами, повторяли везде, что, имея шпагу в руках, они по совести обязаны употребить ее на то, чтобы вполне и навсегда обеспечить свободу своего отечества. Среди этого шумного беспорядка, Кромвель, Ферфакс и главный штаб их подъехали к полкам, которые были мирны, и тут, от имени генерального совета офицеров, было прочитано спокойное, но твердое увещание, в котором порицали новых агитаторов за их возмутительные поступки, упрекали их в опасностях, которым они подвергали этим армию, напоминали им верность и преданность войску, оказанные их начальниками, победы, одержанные ими под их предводительством; обещали поддерживать в парламенте справедливые требования солдат как для них самих, так и для их отечества, если они подпишут обязательство подчиняться впредь правилам дисциплины и повиноваться приказаниям своих начальников. Семь полков приняли это увещание с радостными криками. Ферфакс приблизился к полку Гаррисона. Едва всадники услышали его голос и его обещания, они сорвали с шапок "народный договор", закричали, что их обманули, что они хотят жить и умереть со своим генералом. Оставался один полк Лильборна, все еще упорствовавший и сильно волновавшийся; он уже начинал отвечать Ферфаксу возмутительными криками. Кромвель приблизился: "Сорвать с шапок эту бумагу!" - закричал он солдатам. Они не слушались; вдруг он бросился в ряды их, указав на четырнадцать самых упрямых солдат и велел арестовать их; тут же был составлен военный совет: трое из солдат были приговорены к смертной казни. Совет приказал бросить жребий и тотчас же расстрелять того, на кого он падет. Жребий пал на Ричарда Арнелля, одного из самых пылких бунтовщиков. Казнь совершилась тут же, перед фронтом; остальные двое осужденных и одиннадцать товарищей их были отведены в тюрьму. Майор Скотт и капитан Брей были также арестованы. Глубокое молчание распространилось по всему полю, и полки разошлись по квартирам. Оба следующие собрания прошли без малейшего ропота и, по-видимому, все войско снова покорилось своим вождям[1180].

Но Кромвель не мог не понимать, что такое торжество не только ненадежно, но даже опасно. Когда он объявил о нем нижней палате[1181], то, несмотря на благодарность, которую ему выразило большинство, обрадованное поражением бунтовщиков, пресвитериане не скрыли своей холодности, республиканцы - своего неудовольствия. Первые считали всякий успех Кромвеля подозрительным, каковы бы ни были видимые последствия его; последние находили новое доказательство его измены в поведении его при узрских переговорах. Лудло воспротивился в палате[1182], чтобы Кромвелю объявлена была признательность. Проповедник Сальтмарш поспешно приехал из своего графства: по особому повелению Божиему, как он говорил, чтобы возвестить генералам, что Господь оставляет их за то, что они заключили его святых в темницу[1183]. Наконец, после нескольких минут всеобщего изумления, толпа офицеров, унтер-офицеров и солдат и почти все главные революционеры в полках объявили Кромвелю и Эйртону, что ни строгость, ни неудача не отклонят их от их намерения; что они решились отделиться от короля и учредить республику; что, несмотря на возможность потерять все, они разъединят армию, увлекут за собою по крайней мере две трети ее и будут продолжать начатое, но не покорятся. Кромвель вовсе не хотел доводить их до этой крайности; он желал только одного: уничтожить разом возраставшее неповиновение в войске; кроме того, он слишком хорошо знал силу фанатиков и думал уже единственно о том, как бы помириться с ними. Не становясь явно на сторону республики, он всем, посещавшим его, говорил о короле очень дурно; соглашался, что от него нечего ожидать; сознавался, что сам увлекся на минуту славою мира сего и не мог понять, что все это есть дело Господа, и довериться одним святым его. Он раскаивался перед ними и просил их молиться вместе с ним, чтобы получить прощение от Бога. Проповедники, более других любимые народом, в том числе Гуг Петерс (Hugh), жаркий ревнитель, но интриган и болтун, везде распространяли эти признания Кромвеля и его отречение от прежнего образа действий, Кромвель успокаивал даже солдат, заключенных в темницу, своими обещаниями. С величайшей твердостью настаивал он только на том, что необходимо поддержать в войске согласие и дисциплину, единственные средства для успеха и даже для спасения[1184]. Многие поверили его страстным и всегда сильно действовавшим словам; другие, не столь ослепленные, чувствовали, что его гений им необходим, и хотя не верили его раскаянию, однако же не хотели явно обнаруживать и недоверия. Большинство соглашалось в одном: что агитаторы увлеклись слишком быстро и зашли слишком далеко; что солдаты обязаны больше повиноваться своим вождям и больше уважать их. Ренсборо, Скотт, Эверс сами сознались в своих ошибках и обещались быть впредь благоразумны. Наконец, было назначено общее собрание в главной квартире (22 декабря). Начальники, агитаторы и проповедники провели девять часов в разговорах и молитвах. Хотя старая вражда и взаимная недоверчивость не могли быть уничтожены, однако же общие выгоды заглушили их, решили дать заключенным свободу, капитана Брея возвратить в полк, просить палаты, чтобы Ренсборо снова получил отнятую у него должность вице-адмирала[1185], и торжественный обед (9 января 1648)[1186] ознаменовал это примирение, купленное ценою гибели короля.

Пока все это происходило, прибыл (в конце ноября 1647) в главную квартиру сэр Джон Берклей. Узнав об исходе уэрских переговоров, Карл поспешил отправить его, чтобы поздравить генералов с победой и напомнить их обещание. Везя не только от короля, но и от Каммонда, письма к Ферфаксу, Эйртону и Кромвелю, Берклей не был спокоен: он встретил на дороге корнета Джойса, который удивлен был его уверенностью и сообщил ему, что агитаторы не только ничего не боятся, но даже успели увлечь генералов и готовятся судить короля. Когда он прибыл в Уайндзор, генералы уже были в совете; он явился туда и передал Ферфаксу письмо. Ему было тотчас велено оставить зал; через полчаса его позвали, и Ферфакс сказал ему сурово: "Мы войско парламента; нам нечего отвечать на предложения его величества; один парламент может обсуждать их". Берклей поглядел на Кромвеля, потом на Эйртона; они едва поклонились ему с презрительной улыбкой. Берклей удалился в величайшем недоумении; целый день он не мог получить ни объяснений, ни известий; наконец, к вечеру, комендант Уатсон, с которым он имел прежде самые близкие сношения, дал ему знать, чтобы он пришел в полночь в такое-то место, находящееся за гостиницей под вывеской Подвязки", и что он сам будет там же. Тут Берклей узнал о последних событиях и о духе, распространившемся в армии. "Ее раздражение так велико, - сказал Уатсон, - что я рискую жизнью, пришедши сюда, потому что еще сегодня после обеда Эйртон сделал два предложения: одно - отправить вас под арестом в Лондон, другое - запретить кому бы то ни было сношения с вами под опасением смертной казни. Если королю не надоело жить, пусть он немедля спасается бегством, когда имеет на то средства". "Присоветуете ли вы мне, - спросил Берклей, - передать Эйртону и Кромвелю письма, данные мне королем для них?" - "Непременно; а то подумают, что я открыл вам их планы[1187].

Уатсон предвидел, что Берклей не добьется ни свидания, ни ответа от генералов. "Я постараюсь послужить еще королю по возможности, - велел сказать ему Кромвель, - но он не должен ожидать, чтобы я стал себя губить из любви к нему". Сэр Джон поспешно сообщил королю эти печальные вести и молил его, ни минуты не медля, искать спасения в бегстве. Это и удалось бы, может быть, Карлу: корабль, посланный королевой, плавал, как говорили, уже несколько дней около острова[1188]. Но надежды короля оживились новой интригой: после жаркого прения в нижней палате большинством голосов принято было[1189], что ему будет объявлено, в виде биллей, четыре предложения и что если он их примет, то можно будет ему приступить к прямым переговорам с парламентом, как он уже несколько раз того желал. Содержание их было следующее:

1) главное начальство над морскими и сухопутными войсками будет передано палатам на двадцать лет, с условием, что они могут и после этого присвоить его, коль скоро безопасность государства того потребует;

2) король уничтожит все объявления, прокламации прочие акты, обнародованные против палат и обвиняющие их в противозаконных действиях и возмущении;

3) он уничтожит все грамоты на царство, пожалованные после его отъезда из Лондона;

4) наконец, король предоставит палатам право собираться когда и где им заблагорассудится.

Несмотря на бедственное положение свое, Карл не мог решиться принять эти билли и таким образом признать законность войны, доведшей его до этого; но он знал, что шотландские комиссары сильно оспаривали эти предложения и что они обнаружили даже сильное негодование за презрение, с которым палаты встретили их замечания[1190]. В одно время с письмами Берклея он получил от них тайное приглашение отвергнуть столь обидные предложения; они обещались прибыть лично на остров Уайт, чтобы именем Шотландии предложить ему более выгодные условия. "Нужно подождать их, - сказал он возвратившемуся Берклею, - я хочу кончить с шотландцами прежде, нежели оставлю королевство. Если бы они видели меня не во власти армии, они были бы гораздо требовательнее[1191].

Действительно, лорды Лодердэль, Лоуден и Ланерк прибыли в Керисбрукский замок почти одновременно с лордом Денби и его пятью товарищами, комиссарами вестминстерскими (23 декабря 1647)[1192]. Переговоры, начавшиеся еще в Гэмптон-Корте, возобновились тотчас между ними и королем, но с великой тайной. Они говорили, что прибыли единственно для того, чтобы протестовать перед королем против предложений парламента. В два дня договор был заключен, сочинен, подписан (26 декабря) и зарыт в одном саду, на острове, до тех пор, пока можно будет вынуть его без опасности. Договором этим обещалось королю, что шотландская армия вступит в Англию, чтобы возвратить ему его законные права, с условием, что он на три года утвердит пресвитерианское церковное правление в Англии, причем будет волен не подчиняться ему сам со своим семейством; что, по прошествии этого срока, он вместе с обеими палатами окончательно устроит церковь, посоветовавшись с собранием богословов. За этой главной статьей следовали многочисленные уступки в пользу Шотландии, которые могли оскорбить национальную гордость англичан. Сверх того было условлено, что для подкрепления шотландской армии поднимут оружие все кавалеры во всем королевстве; что Ормонд примет начальство над королевской партией в Ирландии; что король, отвергнув четыре предложения парламента, убежит с острова, отправится на границу Шотландии, в Бервик или какое-либо другое место, и будет на свободе выжидать, когда можно будет действовать[1193].

Как скоро эти условия были заключены, король велел сказать комиссарам парламента, что он готов отвечать им (27 декабря). Он решился на то же, что сделал три года назад, во время оксфордских переговоров: хотел передать им запечатанный ответ, чтобы они, узнав о его отказе или даже о его планах, не приняли против него каких-нибудь мер, которые могли бы разрушить все его надежды. Но лорд Денби решительно отказался принять в таком виде ответ короля. "Парламент поручил нам принести ему не то, что вздумается его величеству вручить нам, а положительный ответ: принимает он четыре предложения или нет", - сказал он. Надо было уступить и прочитать вслух ответ. Король решительно отвергал билли и требовал, чтобы ему предоставлено было вести лично переговоры с парламентом, не обязываясь предварительно соглашаться на какие бы то ни было условия. Комиссары удалились и, после короткого совещания с Гаммондом, отправились назад в Вестминстер. Через несколько часов после их отъезда, в то самое время, когда король говорил с Берклеем и Ашборнэмом о средствах к побегу, назначенному на следующую ночь, ворота замка были заперты, всем чужим запрещен вход в него, везде удвоены караулы и почти все служители короля, а прежде всех Ашборнэм и Берклей, получили приказание немедленно оставить остров[1194].

Карл был сильно огорчен и разгневан; он велел позвать Гаммонда. "Зачем обращаетесь вы так со мною? Где ваши приказания? Или это внушено вам святым духом?" - Гаммонд, не имевший формальных приказаний, молчал, запинался; наконец он упомянул о последнем ответе его величества на предложения парламента. "Разве вы не дали честного слова, - продолжал король, - что ни в каком случае не воспользуетесь выгодами своего положения против меня?"

Гаммонд сказал:

- Я не давал никакого слова.

Король возразил:

- Вы постоянно или молчите, или даете двусмысленные ответы. Оставите ли вы мне кого-нибудь из моих капелланов? Вы стоите, говорите вы, за свободу совести: уже ли один я буду лишен ее?

Гаммонд. - Я не могу оставить вам капеллана.

Король. - Вы обращаетесь со мною не как дворянин и не как христианин.

Гаммонд. - Я поговорю с вами, когда вы будете в лучшем расположении духа.

Король. - Я хорошо спал прошлую ночь.

Гаммонд. - Я обращался очень вежливо с вами.

Король. - Зачем же вы теперь перестали обращаться так же?

Гаммонд. - Государь, вы слишком высоки.

Король. - В этом мог бы быть виноват мой башмачник, но я не вижу, чтобы он сделал каблуки башмаков моих выше.

Он повторил последние слова два раза, прохаживаясь по комнате; потом подошел к Гаммонду и спросил:

- Можно ли мне гулять?

Гаммонд. - Нет, я не могу дозволить этого.

Король. - Вы не Можете дозволить? Стало быть, я в тюрьме? Где же верность, которую вы мне обещали? Где же ваши клятвы? Отвечайте!

Гаммонд был сильно тронут; слезы выступили у него на глазах и он вышел; но ничего не изменил в своих распоряжениях[1195].

Между тем комиссары парламента возвратились в Вестминстер. Едва успели они отдать отчет в своем путешествии и о его результатах, как вдруг один член парламента, дотоле неизвестный, сэр Томас Рот (Wroth), встал в нижней палате (3 января 1648) и сказал: Господин оратор, для сумасшедших уготован Бедлам, а для королей Тофет[1196]. Наш король в последнее время вел себя так, как бы Бедлам был единственным местом, приличным для него. Я прошу покорнейше палаты не обращаться более к нему и распоряжаться общественными делами без его содействия. Мне все равно, какой образ правления они введут, только бы не было ни чертей, ни королей". Эйртон тотчас же поддержал это предложение. "Король, - сказал он, - отказал народу своему в защите и покровительстве, отвергнув эти четыре билля: мы обязаны повиноваться ему за оказываемое нам покровительство. Он отказывает нам в покровительстве, следовательно, и мы не обязаны повиноваться ему и должны управлять государством без него". Пресвитериане, удивленные такими резкими нападками, - хотя они и сами досадовали на отказ короля - смутились и испугались; некоторые члены восстали против этой меры. "Принять ее, - говорил Мейнард, - значит уничтожить парламент, насколько это от нас зависит. Когда короли отказывались принимать его прошения, выслушивать его адресы, то такие действия всегда считались за самое сильное нарушение его прав, потому что одним этим он распускал парламент де-факто, хотя бы роспуск его и не был объявлен; а мы, решаясь теперь не принимать никаких послании от короля, не сноситься более с ним, не объявляем ли этим сами, что мы более не парламент?" Спор затягивался и становился жарче. Пресвитериане успокоились; палата, худо расположенная к ним сначала, колебалась. Кромвель встал: "Господин президент, - сказал он, - король обладает большим умом, большими способностями, но он так лицемерен, так неправдив, что нет средств доверять ему. Уверяя нас в своей любви к миру, он тайно ведет переговоры с шотландскими комиссарами, чтобы подвергнуть народ опасностям новой войны. Настал час, когда парламенту приходится одному управлять государством и спасать его. Те же люди, которые защищали вас ценою своей крови от стольких опасностей, снова защитят вас с тем же мужеством, с тою же верностью. Не пренебрегайте же вашей безопасностью и безопасностью государства, которая составляет единственную цель их желаний; не давайте им повода думать, что вы изменили им и предали их злобе врага, которого они для вас победили; иначе отчаяние может побудить их оставить вас, так как вы сами хотите оставить себя. Я содрогаюсь при одной мысли об этом и предоставляю вас самим судить, сколь гибельно будет для вас такое решение . И он сел, ухватясь за шпагу. Никто не говорил после него. Предложение было принято без дальнейших споров[1197] и на следующий же день (4 января 1648) передано верхней палате, Лорды колебались; прения продолжались; были получены два адреса от армии[1198]: один к нижней палате, содержавший выражение благодарности и угрозы против ее врагов; другой к лордам, скромный, ласковый, опровергающий слухи, будто пэры в опасности, и обещающий поддерживать все их права. Робкие могли сколько им угодно пугаться или успокаиваться; прения шли быстро, и при окончательной подаче голосов (15 января 1648) только лорды Уорвик и Манчестер протестовали против принятия билля[1199].

Зато во всем королевстве обнаружились сильные и опасные протесты. Оправдались, - кричали кавалеры, - те обвинения и предсказания, которые так часто называли мечтами и клеветой!" Множество голосов, еще недавно нерешительных, присоединилось к ним, проклиная эту гнусную измену. Король не успел еще ответить на билль палате, как явилось множество ответов, вызванных добровольным усердием простых граждан[1200]. Никогда еще не распространялось столько слухов о заговорах в пользу короля, никогда Вестминстер не был осаждаем таким множеством самых сильных памфлетов[1201]. На самом острове Уайте отставной морской капитан Бурлей ударил тревогу на улицах Ньюпорта, собрал толпу работников, женщин и детей, принял начальство над ними и хотел идти освобождать короля из темницы. Попытка эта была тотчас же подавлена, и Бурлей повешен. Его обвиняли в том, что он хотел вести войну против короля в лице его парламента[1202]. Такие же чувства и желания обнаружились и в тех графствах, которые до сих пор оказывали больше всех вражды к королю. У самых дверей нижней палаты толпились в беспорядке уволенные солдаты эссексовой армии с криком: Да здравствует король!" и останавливали проезжих, заставляя их пить с ними за его здоровье[1203]. Республиканцы негодовали, видя, что подобные явления нарушают торжество их победы. Напрасно получали они поздравительные адресы от некоторых графств[1204]; напрасно нижняя палата объявляла о своем намерении преобразовать законы гражданские и уменьшить издержки судопроизводства; напрасно отказывалась она на время даже от собственных своих привилегий в отношении к долгам и судебным преследованиям[1205]; только сама партия да немногие просвещенные люди желали этих важных улучшений и ценили их; иные из них затрагивали предрассудки народа, другие были непонятны из-за его невежества; а корыстное намерение, по-видимому, вызвавшее их, уничтожало все хорошее впечатление, которое бы могло быть ими произведено. Не успев в своем желании приобрести любовь народа, палата прибегла к жестокости. Преследования, уже начатые против тех членов парламента и чиновников лондонской Сити, которых подозревали как зачинщиков или виновников пресвитерианских или роялистских возмущений, были усилены[1207]; все, поднимавшие когда-либо оружие против парламента, получили приказание оставить Лондон и не смели жить от него менее как в двадцати милях[1208]. Велено было исследовать поведение всех мировых судей в королевстве, чтобы удалить подозрительных;[1209] постановлено было, что никто из обвиненных, принимавших участие в каком-либо заговоре против парламента, или подозреваемых в этом, не мог быть избран ни в звание лорда-мэра, ни альдермена, не мог быть членом общинного совета, ни даже участвовать при выборах этих лиц[1210] скоро было им запрещено быть присяжными и даже членами нижнего парламента[1211]. Комитет, обязанный следить за книгопечатанием и останавливать в выражении мыслей излишнюю вольность, был обязан собираться ежедневно и получил в распоряжение свое денежную сумму, чтобы награждать доносчиков, открывавших печатные станки злоумышленников (6 января 1648). Наконец, армия прошла еще раз через Лондон в полном вооружении, и три тысячи человек заняли квартиры в самом городе, близ Уайтгалля и "Тауэра[1212].

Все фанатики, все недальновидные и жестокие - словом, чернь партии, радовались этим мерам, свидетельствовавшим об их силе и увеличивавшим их ревность. Содействуя им, Кромвель тем не менее беспокоился - не потому, чтобы совесть укоряла его или чтобы он когда-нибудь задумался сделать все возможное для достижения своей цели; он уже решился действовать против короля, но надежды и притязания республиканцев и фанатиков казались ему безрассудными. Он видел, что главные земледельцы, богатые граждане, почти все именитые люди в графствах удалялись от общественных дел, не участвовали более в административных комитетах, в местных судах; что власть переходила в руки людей низшего сословия, жадно хватавшихся за нее, способных действовать энергично, но не умеющих удерживать ее в руках[1213] , Он не мог думать, чтобы Англия согласилась долго терпеть такой образ правления; чтобы легальное угнетение такого множества значительных граждан могло положить основание чему-нибудь прочному. Он должен был опасаться, что постоянно увеличивающиеся раздоры и безначалие сделаются, наконец, гибельными для самих победителей. Неутомимое воображение его искало средств прекратить такой порядок дел или, по крайней мере, отыскать в этом мрачном хаосе быстрейший и вернейший путь к собственному возвышению. Он собрал у себя однажды на обед главных индепендентов и пресвитериан, как духовных, так и светских, и жарко говорил о необходимости примириться, позабыть хоть на время свои ссоры, чтобы общими силами восстать против новых опасностей, которые легко было предвидеть. Гордость пресвитериан и их богословские притязания были так велики, что на них не могли подействовать подобные соображения. Разговор не имел никаких последствий. Кромвель устроил еще раз конференцию между некоторыми главными политическими агитаторами (из которых большая часть были генералы, как и он сам) и республиканцами. Им необходимо было, как он говорил, вместе исследовать, какой образ правления более всего приличен для Англии? Потому что от них зависело учредить его. Но, в сущности, он собрал их для того, чтобы узнать, кто из них сговорчив и кто нет, и чего должно ему ожидать или опасаться от них. Лудло, Вен, Гатчинсон, Сидней, Гэзльринг прямо отвергли всякую мысль о монархии, осуждаемую, как они говорили, разумом и опытом. Генералы выразились не так резко; по их мнению, должно было желать республики, но продолжительность ее существования была сомнительна; лучше было не произносить окончательного приговора, наблюдать за ходом дел, за требованиями времени и повиноваться ежедневно внушениям провидения. Республиканцы требовали объяснения ясного, а не уверток. Заспорили сильнее. Лудло и другие приставали к Кромвелю, чтобы он сказал свое мнение, потому что они хотели знать, кто на их стороне. Кромвель уклонялся, отшучивался, но более и более теснимый ими, вздумал, наконец, отделаться фарсом: бросился к дверям комнаты и швырнул подушкою в Лудло, который с сердцем бросил ее назад в него[1214].

Между тем опасность приближалась; число и смелость недовольных увеличивались с каждым днем; не только на западе и на севере, но и в самих окрестностях Лондона, в графствах Миддльсекс, Эссекс, Соррей, Кент, составлялись возмущения, заговоры и прошения в пользу короля; везде говорили о них открыто: за обедами у богатых дворян, в акцизных судах, на торговых площадях - везде, где кавалеры могли говорить между собою или сходиться с народом. Когда в день Рождества Христова кентерберийский мэр хотел привести в исполнение предписание, запрещавшее праздновать этот день, народ начал волноваться при криках: "Бог, король Карл и Кент!" Ворота городского арсенала были сломаны, несколько домов, принадлежащих приверженцам парламента, разрушено, городские чиновники сильно избиты. Если бы вскорости не подоспели войска, то окрестные крестьяне присоединились бы к восстанию и усилили бы его[1215]. В Лондоне, в воскресенье (9 апреля 1648), во время обедни, несколько подмастерьев играли в кегли в Мур-Фильдсе; караул хотел прогнать их; они не послушались и разогнали милиционеров; когда же они были рассеяны сами отрядом конницы, то разбежались по городу и начали звать на помощь своих товарищей и судовщиков с Темзы; образовались многочисленные толпы во всех частях города; ночью они собрались, овладели двумя из городских ворот, загородили улицы цепями, напали с барабанным боем и с криками: "Бог и король Карл!" на дом лорда-мэра, овладели одной пушкой, потом оружейным магазином, и к рассвету оказалось, что Сити в их руках. Всю ночь не прекращался военный совет. Напасть на них не решались, сомневаясь, будет ли достаточно двух полков лондонского гарнизона и не нужно ли дождаться подкрепления. Ферфакс и Кромвель подали мнение, что следует напасть как можно быстрее, и это было исполнено с успехом. Через два часа на улицах раздавались только мирные шаги войска, возвращавшегося в свои квартиры[1216]. Однако же, хотя народ и разбежался, но он не был еще побежден; ежедневно какое-нибудь неожиданное событие усиливало его раздражение или подкрепляло его смелость. Члены-пресвитериане и альдермены города, отданные нижней палатой на суд верхней палаты, упорно отказывались признать за нею право судить их; не хотели становиться на колени перед решеткой, снимать шляпы и выслушивать чтение обвинительных пунктов. Всякий раз, когда их приводили в Вестминстер, толпа приветствовала их громкими криками[1217]. Запрещены были всякие сходбища; административным комитетом всех графств разрешено хватать и сажать в тюрьму всякого злонамеренного или даже просто подозрительного человека[1218]. Несмотря на это, брожение умов возрастало быстрее, нежели самое притеснение. В Норвиче, в Бёри-Сент-Эдмондсе (Bure-Saint-Edmunds), в Тетфорде (Thetford), в Стоумэркете (Stoumarket) и во многих других местах народ бил тревогу при малейшем предлоге, жители вооружались, и войска не всегда могли ограничиться одними угрозами[1219]. Скоро пришлось опасаться уже не волнений непокорных граждан, но гораздо важнейших врагов. В южной части Валлиса, в Пемброкском графстве, полковники Поейр и Поуэль, генерал-майор Аанггорн, отличные офицеры, выслужившиеся в парламентской армии, отделились от парламента[1220], водрузили королевское знамя и, поддерживаемые восстанием окрестных кавалеров, в несколько дней овладели всей страной. Почти в то же время собрался шотландский парламент (2 марта). Гамильтон и приверженцы короля, присоединившись к умеренным пресвитерианам и замаскировавшись ими, одержали верх на выборах. Напрасно Арджайль и наиболее ревностная часть духовенства старались препятствовать их успехам; напрасно комиссары, прибывшие из Лондона, расточали угрозы и сыпали деньгами в Эдинбурге. Парламент, осторожный, даже смиренный в своих выражениях относительно фанатиков, в сущности же решительно расположенный в пользу короля, немедленно постановил (3 мая) образовать "комитет опасности", облеченный исполнительной властью, и собрать войско из сорока тысяч человек, долженствовавшее защищать ковенант и королевство против республиканцев и сектаторов[1221]. Кавалеры северной Англии только и ждали этого сигнала, чтобы восстать; более месяца главные вожди их, Лангдэль, Гленгам, Мосгрэв (Musgrave), жили то открыто, то тайно в Эдинбурге, устраивая с Гамильтоном план восстания[1222]. Лорд Инчиквин, президент Мунстерской области в Ирландии, бывший дотоле самой крепкой опорой парламента против инсургентов, тоже перешел под знамена Карла[1223]. Когда все эти известия дошли до Лондона, пресвитерианская партия подняла голову, как в палатах, так и в Сити, и начала преувеличивать свои опасения, чтобы скрыть свои надежды. Некто Джон Эверард под присягою объявил в муниципальном совете (23 апреля), что третьего дня, находясь уже в постели, в гостинице под вывескою "Подвязки", в Виндзоре, он слышал, как в соседней комнате многие офицеры, в том числе генеральный квартирмейстер Гросвенор и полковник Эверс, давали друг другу обещание, что как скоро шотландцы перейдут границу Англии, войско вступить в Лондон, обезоружит граждан, потребует с города, под страхом разграбления его, выкуп в миллион фунтов и сверх того будет вооружать на его счет всех желающих. По словам Эверарда, Эйртон тоже знал об этом намерении[1224]. Немедленно было написано и подано прошение парламенту (27 апреля): муниципальный совет просил, чтобы городу были возвращены уличные цепи, отнятые у него после бывшего возвращения; чтобы главная квартира армии была удалена от Лондона и чтобы начальство над всеми силами, находящимися в Лондоне и предместьях его, было поручено Скиппону. Палаты немедленно согласились на все эти просьбы, и на следующий день, 28 апреля, после прения, от которого не сохранилось никаких документов палаты приняли большинством голосов:

1) что они не намерены изменять основной формы правления королевства королем, лордами и нижней палатой;

2) что предложения, сделанные в Гэмптон-Корте королю, будут служить основанием тех мер, какие необходимо принять для восстановления общественного спокойствия;

3) что, несмотря на билль 3 января, запрещавший всякое сношение с королем, всякий член парламента свободно может предлагать все, чего, по его мнению, требует польза государства[1225].

Три недели назад Кромвель предвидел эти невзгоды и старался предупредить их. От лица вождей войска и партии, он предложил общинному совету (8 апреля) возвратить муниципальным властям начальство над милицией, передать им Тауэр, освободить обвиненных альдерменов, с тем чтобы город обязался не предпринимать ничего в пользу шотландцев при вторжении их в Англию; но его предложения были отвергнуты[1226]. Видя, что нет надежды на мирный исход и что пресвитериане становятся все смелее в Сити и приобретают все большее влияние в парламенте, он почувствовал непреодолимое желание сделать решительный удар. Отправившись в главную квартиру, он созвал совет офицеров и предложил, чтобы армия двинулась на Лондон, выгнала из палаты всех своих противников и, во имя всех честных людей и общего блага, захватила в свои руки полную власть. Совет сначала одобрил это предложение; но такое наглое посягательство на право парламента, бывшего столько веков кумиром и законодателем Англии, заставило призадуматься даже и самых смелых: они поколебались. Ферфакс, начавший уже тревожиться тем, что делал, воспользовался этой нерешительностью, чтобы воспротивиться настоятельным требованиям генерал-лейтенанта, который хотел в ту же минуту отдать необходимые приказания; предложение Кромвеля было отвергнуто[1227]. Наскучив этим неудачами, подозреваемый одними за попытки мирной сделки, другими - за крайность своих намерений, неспособный более переносить бездействие и оставаться в таком затруднительном положении, Кромвель решился вдруг оставить Лондон, отправиться против инсургентов на запад и посредством войны возвратить себе то влияние, которое ускользало у него из рук. Палаты легко согласились дать ему это поручение. Пока войска, назначенные для военных действий, готовились к походу, он жаловался однажды Лудло на неприятности своего положения, напоминал о том, что он сделал для общей пользы, рассказывал, какой ненависти, каким опасностям он подвергался, и обвинял свою партию в неблагодарности. Лудло выслушал его жалобы и, в свою очередь, напомнил ему те причины, мнимые и истинные, которые возбудили к нему общую недоверчивость; убеждал его отказаться от всяких интриг, от всяких честолюбивых Видов, обещал ему, под этим условием, искреннее содействие республиканцев и оставил его, обрадованный внимательностью, с какой Кромвель принял эти советы[1228]. Через несколько дней Кромвель отправился с пятью полками в Валлис; почти у самых ворот Лондона он имел условленное свидание с пресвитерианскими священнослужителями, которые также остались довольны этим свиданием[1229].

Тотчас после его отъезда война, которой он отправился искать вдали, со всех сторон вспыхнула вокруг парламента: кавалеры дали себе слово не предпринимать ничего, пока шотландцы не вступят в Англию; но народное одушевление вызывало всякий день где-нибудь восстание, пользуясь благоприятным случаем или каким-нибудь неожиданным обстоятельством. Некоторые жители графства Эссекского потребовали, чтобы с королем были возобновлены переговоры, а войско, по уплате следовавшего ему жалованья, было распущено (4 мая)[1230]. Следуя их примеру, от семисот до восьмисот дворян, владельцев свободных земель, фермеров Соррейского графства, явились в Лондон (16 мая) с таким же прошением, но гораздо более высокомерным: они требовали, чтобы король был призван в Уайтгалль и восстановлен на своем престоле со всей пышностью своих предков. Когда они пришли в парламент и проходили через дворы и залы, некоторые из них обратились к солдатам и сказали: "Как можете вы служить охранной стражей этой шайке мошенников?" Солдаты с живостью отвечали на эту обиду; завязалась драка; караул был обезоружен; один солдат убит. Вскоре пришло подкрепление, и податели прошения, преследуемые, в свою очередь, из коридора в коридор, из залы в залу, из улицы в улицу, обратились в бегство, однако же не без упорного сопротивления, и оставили пять или шесть трупов у дверей парламента[1231]. Узнав об этом, роялисты Кентского графства, готовившие также прошение, образовали конные и пешие отряды, выбрали офицеров, назначили сборные места, взяли в начальники лорда Горинга, графа Норвичского, овладели Сандвичем, Дувром, множеством крепостей и, собравшись в числе более семи тысяч в Рочестере (29 мая), дали взаимное обещание идти всем и в полном вооружении, чтобы подать свое прошение парламенту[1232]. Как скоро знамя восстания было поднято под этим предлогом, другие, не излагая письменно ни жалоб своих, ни желаний, последовали тому же примеру. Сэр Чарльз Лукас в Эссексе, лорд Кэпль в Гертфорде, сэр Джильберт Байрон в окрестностях Ноттингэма открыто набирали людей для короля. На севере Лангдэль и Мосгрэв напали внезапно на Бервик и Карлейль и заняли их, чтобы облегчить шотландцам вступление в королевство[1233]. Многие признаки брожения умов были заметны и между матросами, стоявшими в дюнах; вице-адмирал Ренсборо отправился усмирять их; но матросы не приняли его (27 мая), посадили всех офицеров своих в шлюпку, отвезли их на берег и, объявив себя за короля, без всяких начальников, кроме своих боцманов, поплыли в Голландию. Здесь начальство над ними было принято сперва герцогом Йоркским, которому удалось убежать из Сент-Джемса, а потом самим принцем Валлийским[1234]. Тайные вербовки начались даже в Лондоне; раздаваемы были присяжные листы; вооруженные толпы ходили по городу, чтобы присоединиться к какому, нибудь отряду роялистов;[1235] дома графа Голланда и молодого герцога Буккингэмского ежеминутно наполнялись недовольными, спрашивавшими: когда и где нужно начать восстание[1236]? Дело восстания, подобно неудержимому пожару, везде кипело, распространялось, развивалось и все больше и больше стягивалось к Вестминстеру. Все старания дербигоузского комитета, в котором господствовали индепенденты, все искусство Вена и Сент-Джона, так ловко умевших поощрять доносчиков и открывать заговоры[1237], не могли остановить криков: "За Бога и короля Карла!" - криков, бесстрашно гремевших в ушах парламента.

Сами пресвитериане встревожились. Шотландцы, на которых они больше всего рассчитывали, не являлись; им угрожала опасность, что они попадутся во власть кавалерам, которые одни держали в руках народное движение, которые так же мало уважали доктрины и стремления пресвитериан, как и всякие другие Доктрины и стремления, ненавидели палаты, громко требовали восстановления законов и короля старой Англии, глумились над строгостями новой церкви, играли в запрещенные игры, соблюдали уничтоженные праздники и снова сажали срубленные майские деревья[1238]. От Гаммонда получено было известие, что королю едва не удалось убежать (31 мая);[1239] самые умеренные дрожали от страха при мысли, что он всякую минуту может явиться с этими толпами инсургентов у самых ворот Лондона. Ненависть партий, желание мира, опасения, внушаемые будущностью - все было забыто перед такой опасностью. Чтобы лишить возмутителей самых благовидных предлогов, палаты решили большинством голосов снова вступить в переговоры с королем (6 и 24 мая). Лондонские альдермены были совершенно оправданы (23 мая)[1240]. Скиппон получил начальство над милицией; полковник Уэст снова назначен комендантом Тауэра, от которого удалил его Ферфакс[1242]. Новое постановление, изданное против еретичества и богохульства, назначавшее для некоторых случаев даже смертную казнь, ясно говорило, что пресвитериане снова одерживают верх[1243]. В то же время, однако же, отвергали всякую мысль о каких-либо уступках и снисхождении к кавалерам; выгнали из Лондона, под опасением строжайших наказаний, папистов и злонамеренных (23 мая);[1244] имения обвиненных были назначены для уплаты сумм, занятых у друзей правого дела (11 мая)[1245], ускорена продажа церковных имений[1246]; керисбрукскому гарнизону дано подкрепление[1247]. Муниципальный совет, получив об этом уведомление, бывшее для него "светлым лучом, прорезывающим тучи", объявил торжественно, что он решился жить и умереть с парламентом (20 мая)[1248]. Ферфакс получил приказание немедленно выступить против шаек, беспокоивших окрестности Лондона. Ламберт отправился на север, чтобы подавить восстание, начатое там, в ожидании шотландцев, Лангдэлем и Мосгрэвом, и нижняя палата, с неслыханной дотоле жестокостью, вероятно, чтобы доказать искренность своих строгостей, решила[1249], что впредь мятежникам не будет никакого помилования, потому что они не могли уже извинять свои восстания присутствием короля.

Через три дня после отъезда своего из Виндзора (1 июня) Ферфакс настиг и разбил главный отряд роялистов, при Медстоне (Maidstone), тщетно старались они избежать такой нежданной встречи, тщетно оказывали долгое и упорное сопротивление, вынужденные сражаться на улицах города[1250]. Солдаты Ферфакса, поседевшие в боях и все еще одержимые самым горячим фанатизмом, ненавидевшие кавалеров, презиравшие новобранцев, спешили кончить войну, которую они почти стыдились считать опасною; усиленными переходами обошли они все Кентское графство, рассеивая ежедневно какое-нибудь скопище, занимая вооруженною рукою города и села; они обращались жестоко с жителями, но строго соблюдали военную дисциплину, не оставляли роялистам никакого убежища и не давали им покоя. Между тем Горинг собрал еще до трех или четырех тысяч человек и явился с ними (3 июня) под Блэкгитом (Blackheath), почти у самых ворот Лондона. Он питал себя надеждой, что при его приближении вспыхнет восстание в городе или что он под рукою получит какое-нибудь подкрепление; он даже писал к муниципальному совету, просил позволения пройти через город по дороге в Эссекское ирафство, обещаясь не причинять никаких беспорядков. Но совет, вместо того чтобы отвечать ему, послал нераспечатанное письмо в нижнюю палату, желая, как говорил он, во всем следовать ее воле[1251]. Получив известие об этом, кавалеры оробели, и между ними начались беспорядки; они уходили целыми толпами, и Горинг с большим трудом собрал несколько лодок, чтобы переехать через Темзу близ Гринича с семью или восемью сотнями человек, последовавших за ним в Эссекс. Там восстание еще держалось под начальством сэра Чарльза Лукаса (Lucas). Лорд Кэпль присоединился к ним с отрядом кавалеров из Гертфордского графства; они вместе пошли на Кольчестер (12 июня), немного успокоившись от своих неудач; здесь намеревались они отдохнуть день или два, пройти потом через Соффолькское и Норюлькское графства, возмутить по дороге всех приверженцев короля и возвратиться с многочисленным войском к Лондону через Кембриджское графство. Но едва вступили они в Кольчестер, как Ферфакс явился под стенами города (13 июня) и тесно обложил его со всех сторон. Таким образом он успел, после двухнедельного похода, запереть почти в беззащитном городе все остатки этих инсургентов, еще недавно окружавших Лондон со всех сторон. Восстание обнаружилось еще в разных местах, в графства Рутлэндском, Нортэмптонском, Линкольнском, Суссекском[1252]. Даже в Лондоне, в виду парламента, лорды Голланд, Петерборо и Буккингэм взялись за оружие и почти с тысячью рейтаров выехали из города (5 июля), объявляя, что не намерены жертвовать народными льготами в пользу короля, а хотят единственно того, чтобы ему были возвращены его законные права. Но пока они еще бродили около Лондона, сэр Митчел Ливессей, отправленный против них из главной квартиры, напал на них внезапно (7 июля), убил многих офицеров, в том числе молодого Фрэнсиза Вилльерса, брата герцога Буккингэмского.

Подкрепленный на следующий день полком Скрупа (Scroop), он безостановочно гнал их до Гантингтонского графства, в котором они рассеялись во все стороны, оставив раненого лорда Голланда в руках неприятеля (10 июля)[1253]. На востоке и на юге все попытки к восстанию имели такую же участь. Парламент получил письмо от Кромвеля (от 16 июня), обещавшего, что через две недели Пемброкский замок, главный оплот восстания на западе, будет в его руках[1254]. Хотя Ламберт, отправившийся на север, имел только незначительные силы, однако же он храбро поддерживал честь и значение парламента против кавалеров Лангдэля[1255]. На коней, Кольчестер, несмотря на отчаянное сопротивление осажденных, которых нельзя было склонить к сдаче ни выгодными предложениями, ни многократными приступами, страдал уже от голода и не мог долго держаться против Ферфакса, которого не отвлекало никакое другое дело[1256].

Пресвитериане, оправившись от первого испуга и уверившись, что они не достанутся в добычу кавалерам, тем не менее опасались еще республиканцев и армии и начали помышлять о мире. Все еще многочисленные, хотя и не столь уже гордые, прошения о нем были принимаемы лучше[1257]. Билль об исключении одиннадцати членов парламента был взят назад, и их пригласили снова занять свои места (8 июня)[1258]. Заговорили о новых предложениях королю, не столь резких, как прежние. Парламент вызвался вступить с ним в переговоры, если он предварительно согласится:

1) уничтожить все свои прокламации против парламента;

2) отдать палатам на десять лет главное начальство над сухопутными и морскими силами;

3) на три года дать церкви пресвитерианское управление[1260].

Особый комитет (26 июня)[1261] должен был исследовать, что надобно делать для достижения этой цели, и решить, где, когда и с какими формальностями следует вести переговоры. Кто-то спросил даже: не будет ли полезно, чтобы король немедленно возвратился в Виндзор[1262]? и, вследствие прошения от Сити (27 июня), лорды решили, что конференции откроются в Лондоне[1263]. Наконец, 30 июня билль, запрещавший всякое сношение с королем, официально был взят назад , а через три дня после этого в нижнюю палату было внесено положительное предложение - представить королю новые условия.

Но индепенденты, со своей стороны, тоже стали самоувереннее: гордясь успехами своих солдат, они упорно воспротивились принятию этого предложения. "Нигде и никогда, -говорил Скотт, - нельзя вступать в сношения с таким вероломным и неумолимым королем; это всегда будет или слишком рано, или слишком поздно. Кто вынимает меч против короля, тот должен бросить ножны в огонь. Всякое примирение с ним погубит всех честных людей". Пресвитериане не сказали ни слова в защиту короля, но они напали сильно на этих мнимых "честных людей", которых мир, конечно, должен разорить, потому что война обогащает их. "Народ, - говорили они, - разоренный войной, не хочет более служить пищей этому огню, в котором могут жить одни эти саламандры; он не хочет более кормить мозгом костей своих и поить своей кровью этих пиявок, которые называются войском и которых он взял единственно для того, чтобы они ему служили". Спрашивалось: где открыть переговоры? Пресвитериане желали, чтобы это произошло в Лондоне или в каком-либо из ближайших замков; индепенденты, напротив, требовали, чтобы они были введены на острове Уайте, где король был в их руках. "Если вы будете вести переговоры в Лондоне, - говорил Скотт, - то кто может поручиться вам, что Сити не заключит сама мира с этим сумасшедшим королем, отдав ему ваши головы в жертву, как самаритяне выдали головы семидесяти сынов Ахава? Если король будет помещен в одном из близких замков, обеспечит ли вас его обещание не покидать этого места во все продолжение переговоров? Король двадцать раз преступал свои клятвы: вы не должны более иметь доверия к нему". Несколько членов, в том числе Вен, подкрепили это мнение. Я со своей стороны, - сказал сэр Саймондс Юс (Ewes), - полагаю совершенно противное: по моему мнению, палата не только должна иметь доверие к королю, но даже не может обойтись без этого. Господин оратор, если вы не знаете, в каком положении вы находитесь, то позвольте мне объяснить вам его в немногих словах: ваши финансы истощены, золото ваше исчезло, флот бунтует, вы сами сделались предметом насмешек; друзья ваши, шотландцы, взбешены против вас; расположение Сити и королевства отвернулось от вас совершенно; предоставляю вам самим обсудить, можно ли назвать такое положение безопасным и не настала ли уже давно пора сделать все возможное, чтобы выпутаться из него?[1264]" Индепенденты закричали против этого, но множество членов - чуждых всякой партии и пристававших, смотря по обстоятельствам то к той, то к другой стороне - одобрили своим молчанием слова Саймондса. Большинство голосов решило, что должно вступить в переговоры; только нижняя палата, против желания лордов, настояла[1265], чтобы король предварительно принял три билля, и ничего не постановила насчет места, где должны были открыться переговоры.

Совещания с муниципальным советом о мерах, какие следовало принять, чтобы переговоры эти могли иметь место в Лондоне без опасности для короля и для парламента[1266], еще не кончились, когда было получено известие, что шотландцы вошли в пределы Англии (8 июля)[1267] и что Ламберт отступает перед ними. Несмотря на происки Арджайля и сильные проповеди некоторой часта духовенства, Гамильтон успел наконец собрать войско и выступить в поход. Правда, силы его не соответствовали первым решениям парламента: он едва собрал четырнадцать тысяч вместо сорока; французский двор обещал прислать военных припасов и оружия, но еще ничего не было получено; принц Валлийский должен был перейти в Шотландию и принять главное начальство, а он оставался в Голландии; даже кавалеры Лангдзля и Мосгрэва не присоединились к своим союзникам, потому что не хотели признавать ковенанта, а Гамильтон не мог поставить рядом со своими солдатами таких еретиков,, если не хотел погубить себя в глазах своих приверженцев. Поэтому они составили отдельный отряд, действовавший, по-видимому, совершенно независимо и всегда в отдалении от шотландцев. Наконец сами приготовления Гамильтона к войне, встретив столько препятствий, не успели еще окончиться, полки были не в полном сборе, артиллерия не приведена в должное положение, когда преждевременный взрыв роялистских восстаний в Англии понудил его поспешить своим выступлением, и он вышел из Шотландии, плохо приготовленный, без надежды на успех, преследуемый оскорблениями фанатиков, пророчивших гибель войску, которое шло, как они говорили, восстанавливать права короля прежде, нежели были восстановлены права Христа[1268].

Известие о вторжении тем не менее взволновало всю Англию: казалось, что ему нечего было противопоставить. Кольчестер все еще удерживал Ферфакса под своими стенами, Пемброк - Кромвеля; восстание, только что по-давленное, каждую минуту могло снова подняться повсюду. Пресвитериане были в отчаянном положении; даже народ, расположенный к ним, вспомнил свою старую ненависть к шотландцам; он говорил о них не иначе, как с ругательствами, напоминал, что они не так давно продали короля, которого теперь хотят освобождать, и желал, чтобы прежде всего выгнали из королевства этих жадных и лживых чужеземцев. В нижнюю палату было внесено предложение (14 июля)[1269] объявить их врагами отечества, а того, кто призывал их, - изменниками. Девяносто голосов отвергли это предложение, но несмело и нерешительно; окончательно было оно отвергнуто только в верхней палате (18 июля)[1270]. Кроме того, лорды определили, что должно поспешить с переговорами с королем[1271], и на этот раз пресвитериане одержали верх в нижней палате, которая согласилась (28 июля)[1272] не настаивать более на принятии трех б аллей, долженствовавших, по прежним решениям, служить неизбежным предварительным условием всякого договора. Не тревожась, однако же, этой переменчивостью в ежедневной судьбе партий, дербигоузский комитет, все еще бывший в руках индепендентов, не переставал снабжать Ламберта деньгами и войсками, приказал Кромвелю направить на север все свободные войска и лично прибыть туда же, как скоро он сам освободится. Вожди республиканской партии, заглушая свою недоверчивость перед его гениальностью, писали ему под рукою, чтобы он не опасался ничего, действовал энергично и рассчитывал бы на них, несмотря на всю оппозицию, какую он прежде испытал с их стороны[1273].

Кромвель не дожидался ни приказаний, ни обещаний, чтобы действовать: уведомленный, уже с месяц назад, вероятно Арджайлем, о состоянии и движениях шотландской армии, он велел Ламберту отступать при ее появлении, избегать всякого сражения, пока он сам не будет в состоянии поддержать его. Пемброкский замок сдался действительно через три дня после вторжения (11 июля)[1274], а через день после этого Кромвель выступил с отрядом от пяти до шести тысяч человек, необутых, неодетых, но гордившихся своей славою, раздраженных опасностями, уверенных в своем вожде, презиравших врага своего, имевших твердую надежду на победу. "Присылайте башмаки для моих бедных, утомленных солдат, - писал он в дербигоузский комитет, - им предстоит далекий поход”[1275]. Он прошел с неслыханною дотоле быстротою, сперва от запада к востоку, потом от юга к северу[1276], почти всю Англию; по всей дороге старался убеждать всех в своей благонамеренности, в своем благочестии; думал единственно о том, чтобы рассеять все подозрения, привлечь сердца наиболее ослепленных фанатиков, приобрести сочувствие между своими солдатами[1277]. Через тринадцать дней после выступления конница его, посланная вперед, уже соединилась с Ламбертом (27 июля), сам же Кромвель сошелся с Ламбертом в графстве Йоркском, в Кэнсборо, 7 августа; их соединенные корпуса составляли от восьми до десяти тысяч человек. Между тем шотландцы подвигались вперед по западной дороге, через Кумберлендское, Уэстморлендское и Ланкастерское графства, но они действовали нерешительно, часто и долго останавливались, растянувшись на семь или на восемь лье; войско их терпело от несогласия вождей в религиозных, политических и военных делах и оставалось в совершенной неизвестности о намерениях и движениях неприятеля. Вдруг Лангдэль, который с английскими инсургентами шел левее и несколько впереди армии, сообщил Гамильтону, что Кромвель приближается, что он уверен в этом и что все показывает намерение Кромвеля вступить в сражение. "Это невозможно, - отвечал герцог, - ему нельзя было подоспеть; если же он так близко от нас, то не может иметь всего войска с собою и не решится напасть на нас". В то же время он перевел квартиру свою в Престон (17 августа). Скоро он получил новые известия: конница Лангдэля завязала уже дело с кавалерией Кромвеля. Лангдэль говорил, что он будет держаться крепко; что позиция, на которой он остановился, выгодна и солдаты очень воодушевлены; что ему нужно только какое-нибудь подкрепление, по крайней мере из тысячи человек, чтобы дать всему войску время соединиться и уничтожить врага. Гамильтон обещал подкрепление. Лангдэль сражался четыре часа. Кромвель сам сознавался впоследствии, что никогда не встречал столь отчаянного сопротивления. Но подкрепление не было получено Лангдэлем, и он должен был отступить. Кромвель не стал преследовать бежавших англичан и пошел прямо на шотландцев, которые поспешно переходили реку Риббль, чтобы удержать его этой преградой. Большая часть полков достигла уже левого берега; с Гамильтоном на правом берегу оставалось не более двух бригад пехоты и несколько эскадронов конницы, чтобы прикрывать отступление. Кромвель опрокинул их, перешел реку вместе с ними и, едва дав войскам отдохнуть несколько минут, на следующий день (18 августа) с рассветом возобновил преследование шотландцев, которые, подвигаясь дальше к югу и отступая перед ним, продолжали свое вторжение. Он догнал их в этот же день при Вигане, в пяти лье от Престона, и изрубил их арьергард. Гордость, увеличившаяся от двух одержанных побед, ожидание решительного торжества, нетерпение увидеть конец этих трудов поддерживали дух солдат; преследование возобновилось на следующий день (19 августа) и было еще быстрее и упорнее. Шотландцы, раздраженные со своей стороны, что их теснит неприятель, гораздо слабейший числом, достигли, наконец, вблизи Уаррингтона одного ущелья, которое представило им выгодную позицию, и обратились лицом к неприятелю; завязалось третье сражение, более кровопролитное, но имевшее тот же исход, как и два первых. Англичане овладели ущельем, а потом, в самом Уаррингтоне, мостом через реку Мерсей, который шотландцы хотели сломать, чтобы несколько оправиться. Шотландское войско пришло в беспорядок. Военный совет нашел, что пехота, не имея военных припасов, не может более защищаться; она вся сдалась. Гамильтон с конницей старался достичь Валлиса, чтобы тут поджечь снова восстание в пользу короля, но неожиданно изменил свой план и обратился на северо-восток, надеясь уйти опять в Шотландию. Но везде, где он проходил, земледельцы вооружались; власти требовали, чтобы он сдался на капитуляцию; в Утокзетере, в графстве Стаффордском, собственная конница его взбунтовалась при слухе, что он хочет бежать с некоторыми из своих офицеров. Ламберт и лорд Грей Груби (Crey of Grooby), отправленные Кромвелем в погоню за ним, уже настигали его: не имея довольно смелости, чтобы бороться с таким несчастьем, Гамильтон предоставил (26 августа) своим людям сдаваться или разбегаться - как кто хотел; а сам принял условия, какие предписал ему Ламберт, и был послан пленником в Ноттингэмский замок. После двухнедельного похода Кромвель, видя, что в Англии не осталось следа шотландской армии, решился вторгнуться в Шотландию и таким образом лишить пресвитериан, державших сторону короля, всякого средства действовать и спасать себя[1278].

Но когда наступает крайняя опасность, тогда партии, вместо того, чтобы терять мужество, напротив, разгорячаются еще сильнее и наносят самые тяжкие удары. Еще прежде, нежели эти важные известия были получены в Вестминстере, с той самой минуты, как только Кромвель двинулся против шотландцев, пресвитериане поняли, что торжество Кромвеля погубит их, что они могут спастись только его гибелью или поспешным заключением мира. Они решились употребить все свои силы для достижения которой-нибудь из этих двух целей. Голлиз продолжал до сих пор жить во Франции, на берегу Нормандии, несмотря на то, что исключенные одиннадцать членов парламента получили разрешение снова присутствовать в его заседаниях; теперь он возвратился и занял свое место в нижней палате (14 августа)[1279]. Гантингтон, бывший недавно майором в собственном полку Кромвеля, донес (3 августа) в особой записке верхней палате об интригах генерал-лейтенанта, об обещаниях, данных им королю, о его коварстве, о смелости его честолюбия, о презрении его к палатам, к законам, к обязанностям и правам человечества, о вредных правилах и опасных планах, которые то проглядывали сквозь его притворство, то высказывались прямо в дружеских разговорах. Лорды велели прочитать эту записку, а Гантингтон присягнул (18 августа), что все его обвинения справедливы, Он намеревался представить эту записку и нижней палате, но одно имя Кромвеля наводило уже на всех такой страх, что никто из членов не согласился взять этого на себя. Он послал записку в запечатанном конверте к президенту: Лентгалль (Lenthall) не доложил о ней. Он котел передать ее сардженту, но и тот отказался принять ее. Лорды переслали ее официально в нижнюю палату; лорд Уартон, один из самых близких и преданных друзей Кромвеля, последовал за посланными от лордов уведомить президента о цели их послания, и они не были допущены[1280]. Индепенденты громко высказывали свое негодование; они говорили, что одна преступная низость могла нападать таким образом за глаза на человека, который, может быть, в это самое время освобождает отечество от вторжения иноземцев. Этот аргумент испугал даже многих из пресвитериан. Надо было отказаться от надежды погубить таким прямым путем генерал-лейтенанта, и Гантингтону осталось одно удовольствие: напечатать свою записку. Старания, клонившиеся к миру, имели больше успеха. Тщетно предводители индепендентов, преимущественно же Вен и Сент-Джон, употребляли все уловки, чтобы затянуть прения; тщетно другие, не столько хитрые, Скотт, Вэнн, Гарвей, Уинер (Weaner), нападали на своих противников в самых сильных выражениях: эти нападки, соединенные с постоянно увеличивавшейся анархией, буйство солдат, повелительный тон памфлетов и петиций, даже тех, в которых просители говорили в пользу мира, - все это предвещало нижней палате ее падение, все побуждало людей, не отдавшихся безвозвратно какой-нибудь партии, желать мира. "Господин оратор, - сказал однажды Рудьерд (8 августа)[1281], - занимая столько времени здесь места, мы, наконец, дошли до прекрасного положения. Все королевство превратилось в парламент; армия довольно долго учила нас, как нам надобно действовать, и очень желала бы поучить нас и еще. Лондон, области, уволенные офицеры каждый день дают нам советы, как действовать. Почему? Потому что мы сами не знаем, что нам должно делать". Большинство думало вместе с ним, что один мир может вывести их из этого затруднительного и постыдного положения. Наконец, палата решилась: она определила, что немедленно будут открыты новые переговоры с королем. Чтобы заставить молчать индепендентов[1282], она согласилась вести эти переговоры на острове Уайте. Три комиссара должны были доставить королю формальное предложение, спросить его, в каком месте острова он желает жить во время переговоров и кого иметь при себе из своих советников.

Вожди индепендентов хорошо поняли, к чему клонится дело; это было бы для них бедою, которую уже нельзя будет поправить. Большинство, предчувствуя приближение кризиса, решительно переходило на сторону их врагов, потому что больше боялось торжества индепендентов, нежели их угроз. Лудло тотчас отправился в главную квартиру, все еще находившуюся перед Кольчестером. "Составился заговор, - сказал он Ферфаксу, -чтобы изменить делу, за которое пролито столько крови; хотят заключить мир во что бы то ни стало. Король, как арестованный, не будет считать своих обещаний обязательными: даже люди, которые больше всех хлопочут о переговорах, вовсе не думают о том, чтобы обязать его к исполнению обещаний; они хотят только воспользоваться его именем и его влиянием, чтобы уничтожить армию, - вот их единственная цель. Армия завоевала власть: она должна воспользоваться ею, чтобы предупредить и свою собственную гибель, и гибель народа". Ферфакс сказал ему в ответ, что все это правда; что он сам, в случае нужды, готов для общественного блага употребить силу, которая у него в руках. "Но для этого, - сказал он, - должно сделать мне формальное и ясное приглашение; а без того я не могу бросить этой несчастной осады, которая, несмотря на все усилия наши, еще тянется". Лудло обратился к Эйртону, которого Кромвель оставил при Ферфаксе и в котором он надеялся найти больше ревности. "Время еще не приспело, - сказал Эйртон, - пусть переговоры идут своим чередом, пусть опасность сделается очевидною"[1283]. Так как армия не трогалась, республиканцы послали в Вестминстер несколько грозных петиций; в одной из них, сочиненной Генри Мартином, излагались правила, руководившие партией, и выражено было требование, чтобы палата объявила себя верховной властью в государстве и исполнила, наконец, ожидания народа, дав ему все те реформы, которых народ ожидал, когда поднимал оружие за парламент. Палата не дала ответа. На следующий день было подано новое прошение, содержавшее горькие жалобы на такое пренебрежение; на этот раз просители толпою собрались у дверей палаты и кричали с неудовольствием: "На что нам король и лорды? Это человеческие изобретения. Бог создал нас всех равными: тысячи честных людей готовы отстаивать эти принципы своей кровью. Нас сорок тысяч подписало петицию, но пять тысяч лошадей произвели бы гораздо больше эффекта"[1284]. Некоторые члены, Скотт, Блэккистон, Уивере, сами вышли из залы, вмешались в толпу и подстрекали ее кричать громче. Палата продолжала хранить упорное молчание; но чем более твердости она обнаруживала, тем решительнее противная партия стремилась к своим крайним целям, и через пять дней после этой сцены (18 сентября)[1285], Генри Мартин неожиданно уехал в Шотландию, куда только что вступил Кромвель.

В это самое время (13 сентября) пятнадцать комиссаров, в том числе пять лордов и десять членов нижней палаты[1286], отправились на остров Уайт; все они, за исключением Вена и, может быть, лорда Сэя, желали мира. Еще ни разу переговоры не возбуждали таких тревожных ожиданий; они должны были продолжаться сорок дней. Король поспешил принять их и дал слово, что не сделает никакой попытки бежать во все это время и еще в течение двадцати дней после их окончания. Двадцать человек из его прежних советников, вельможи, богословы, юристы, получили дозволение помогать ему своими советами: он просил и получил согласие парламента, чтобы ему была возвращена при этом случае часть его придворного штата, пажи, секретари, камергеры, шталмейстеры, камердинеры и лакеи[1287]. Когда комиссары прибыли в небольшой городок Ньюпорт (15 сентября), то в нем собралось столько народа, что новоприбывшие едва в течение трех дней могли найти себе квартиры. Между тем, комиссары каждое утро являлись к королю; они оказывали ему величайшее уважение, но были очень осторожны в словах и никто из них не решался говорить с ним без свидетелей. Зато большая часть из них дружески сносилась с его советниками и передавала ему через них свои советы, убеждая его, чтобы он принял как можно скорее и без споров предложения парламента; они говорили, что все будет потеряно, если договор не будет заключен и король не возвратится в Лондон прежде, нежели Кромвель и армия подоспеют туда[1288]. Карл, по-видимому, верил искренности их советов и казался склонным принять их, но в глубине души он питал иные надежды. Ормонд, находившийся уже шесть месяцев в Париже (в марте 1648), готовился появиться снова в Ирландии с деньгами и военными припасами, которые были ему обещаны французским двором; по прибытии своем туда, он должен был, сообща с лордом Инчиквином, примириться с католиками, объявить войну парламенту, и король мог бы тогда освободиться из рук своих врагов и снова найти королевство и войско[1289]. "Эти новые переговоры, - писал он к Уильяму Гопкинсу, занимавшемуся приготовлением его бегства, - будут напрасны, как и все прежние: я ничего не изменил в своих намерениях"[1290]. Конференции открылись официально 18 сентября. Король сидел под балдахином на одном конце зала; перед ним, в незначительном расстоянии, вестминстерские депутаты вокруг стола; за ним стояли его советники в глубоком молчании, потому что парламент хотел вести переговоры лично с королем; всякое посредничество казалось ему унизительным; пунктуально повинуясь парламенту, комиссары едва согласились допустить присутствие нескольких свидетелей. Таким образом, Карл один поддерживал разговор; только в случае надобности он мог пойти в соседнюю комнату и переговорить со своими советниками[1291]. Все присутствовавшие, видя это одиночество короля и необходимость, в которую он был поставлен искать средств в самом себе, были втайне глубоко тронуты. Волосы Карла поседели[1292]; постоянная грусть смягчила обычную гордость его взгляда; его осанка, голос, все черты его лица показывали душу, которая была равно неспособна бороться со своей судьбою и уступить ей победу -трогательное и странное смешение величия без силы и гордости без надежд. Предложения парламента, которые кроме некоторых неважных изменений, были те же, как и прежние, были прочитываемы и обсуждаемы одно за другим. Король охотно вдавался в прения, отвечал спокойно на все, не раздражался противоречием, искусно пользовался всеми выгодами своего положения и удивлял даже людей, более всего предупрежденных против него, твердостью ума, кротостью, знанием государственных дел и законов. Однажды граф Сэльсбери сказал Филиппу Уорвику: "Король сделал удивительные успехи". "Нет, милорд, - отвечал Уорвик, - король всегда был таким; но вы слишком поздно заметили это". Болклей, один из членов нижней палаты, советовал ему принять все условия, уверяя его, "что если договор будет заключен, то сам черт его не расторгнет". "Государь мой, - ответил Карл, - вы называете это договором? Вспомните тот спор в комедии, в котором один из соперников говорит уходя: "Была баталия и не была; нанесено три удара, да все достались мне". То же самое происходит теперь со мною: я принимаю большую часть ваших предложений; я отвергаю очень немного, а вы не хотите сделать мне никаких уступок"[1293]. Действительно, он соглашался уступить тем требованиям парламента, которые касались главного начальства над сухопутными и морскими силами, и назначения к высшим должностям в Ирландии: он даже признавал законность сопротивления, послужившего поводом к междоусобной войне, но вместо того, чтобы уступить без замедления и за раз, он отстаивал каждый шаг; то обращаясь сам к палатам с различными предложениями, то стараясь уклониться от сделанных уже уступок; он силился поддержать свое право в то же самое время, когда отказывался от него; был неистощим в хитростях и уловках и каждый день подавал своим противникам повод думать, что против него есть только одно ручательство: тяжкая необходимость. Убеждения совести и выгоды его власти заставляли его отвергать уничтожение епископальной церкви и те строгости, которым хотели подвергнуть ее главных приверженцев. Наконец, дав торжественное обещание прекратить в Ирландии все военные действия[1294], он писал по секрету (10 октября)[1295] к Ормонду: Повинуйтесь повелениям моей жены, не слушаясь моих до тех пор, пока я не сообщу вам, что освободился от всякого стеснения. Не беспокойтесь тоже об уступках, сделанных мною насчет Ирландии: они не поведут ни к чему". В тот же день, в который он согласился передать палатам на двадцать лет начальство над всеми войсками[1296], он писал к Уильяму Гопкинсу: "Признаюсь, важная уступка сделана мною ныне утром, но только для того, чтобы облегчить мое скорое бегство; без этой надежды я никогда бы не уступил. Отвергнув требование, я без особенного огорчения мог бы возвратиться в свое прежнее положение; но, признаюсь, теперь это мне было бы грустно, потому что я сделал такое дело, которое может быть оправдано только моим бегством"[1297].

Парламент подозревал несколько эти коварные замыслы короля, хотя и не знал о них в точности; даже друзья мира, люди, больше всех тронутые, участью короля и желавшие спасти его, не без замешательства опровергали обвинения индепендентов. В то же время набожные пресвитериане, хотя и очень умеренные в своих политических желаниях, были непримиримы в своей ненависти к епископальной церкви и не хотели допустить никакой середины, никакой отсрочки, когда дело шло о торжестве ковенанта. Кроме того, все сознавали, что после стольких бедствии, навлеченных на Англию войной, побежденная сторона по закону должна отвечать за них и что, согласно с божественным правосудием, которое возвещено нам в священном писании разительными примерами, истинные виновники должны понести достойное наказание. Спорили о числе их: энтузиасты народной партии требовали множества исключений из амнистии, которую должен был объявить мир; пресвитериане требовали исключения только семи человек (лордов Ньюкестля и Дигби, Мармадмука, Лангдэля, Ричарда Гринвиля, Давида Дженкинса, Френсиса Доддингтона и Джона Байрона), но требовали с величайшим ожесточением; они боялись, что произнесут приговор самим себе, если откажутся от этого требования. Мелочные предрассудки и чувство ненависти препятствовали успеху переговоров даже в той партии, которая была более склонна к миру. Пока переговоры тянулись, палата пять раз[1298] большинством голосов принимала решение, что предложения или уступки, сделанные королем, недостаточны. Во время этих проволочек срок, определенный для окончания конференций, прошел; три раза[1299] назначали новые сроки, соглашались не считать ни воскресных дней, ни праздников;[1300] но палата не делала никаких дальнейших уступок и не давала своим комиссарам ни новых инструкций, ни малейшей свободы в действиях. Со своей стороны, король объявлял, ссылаясь на свою честь и веру, что он дальше не пойдет. "Я нахожусь, - говорил он, - в положении коменданта, который, не получая более помощи от своих начальников, счал бы это за позволение сдать свою крепость. Они не могут пособить мне, когда я прошу об этом, пусть же окажут мне помощь, когда будут в состоянии; в ожидании же этого, я буду держаться в моей крепости до тех пор, пока один из ее камней закроет мою могилу. Я сделаю то же, - прибавлял он, - для английской церкви"[1301]. И переговоры не двигались вперед и обнаруживали только бессильную тревогу обеих партий, из которых ни та ни другая не хотела понять необходимости и упрямо отталкивала ее от себя[1302].

Между тем все принимало с часу на час более угрожающий вид и события теснились за событиями. После двухмесячной упорной обороны Кольчестер сдался (27 августа)[1303], побежденный голодом и бунтом в гарнизоне. На следующий день военный совет осудил на смерть трех храбрейших из его защитников: Чарльза Лукаса, Джорджа Лиля (Lisle), Бернарда Гаскойна (Gascoigh), для примера будущим мятежникам, которые стали бы подражать им. Тщетно остальные пленники, в том числе и лорд Кэпль, просили Ферфакса отсрочить исполнение приговора или подвергнуть их всех одинаковой участи, потому что все виновны столько же, как и осужденные товарищи их. Ферфакс, которого Эйртон возбуждал к жестокости или, может быть, пугал своими угрозами, не дал им никакого ответа и велел тотчас же расстрелять трех осужденных офицеров. Чарльз Лукас первый подвергся казни. Когда он упал, Лиль подбежал к нему, обнял его и потом, поднявшись с земли, закричал солдатам: "Становитесь ближе, солдаты, вы стоите слишком далеко". "Не бойтесь, - отвечали они - мы не сделаем промаха". "Товарищи! - сказал Лиль. - Я бывал ближе от вас, и вы не попали в меня", - и он упал рядом со своим другом. Гаскойн раздевался уже, когда принесли от генерала приказание отложить казнь[1304]. После падения Кольчестера у инсургентов не оставалось более притона в восточных графствах. На севере Кромвель, победив Гамильтона, вступил без препятствия в Шотландию (20 сентября). Как скоро распространилось известие об одержанной им победе, поселяне западных графств вооружились; всякий приход стал под начальство своего священника, и толпа двинулась на Эдинбург, чтобы выгнать оттуда роялистов[1305]. В двух лье от Бервика, в замке лорда Мордингтона, Кромвель встретился с Арджайлем, который нарочно приехал, чтобы увидеться с ним; они долго совещались между собой;[1306] при их светлом взгляде на вещи, успех не ослепил их до той степени, чтобы они не видели предстоявшей опасности. Шотландские роялисты еще обладали большими средствами, несмотря на нанесенное им поражение; на многих пунктах стояли они с оружием в руках и, по-видимому, не были намерены без сопротивления вынести кровавой реакции. Поэтому Кромвель поспешил заключить с ними договор (26 сентября)[1307], обеспечивавший их спокойствие и свободное пользование собственностью; зато они обязывались распустить свои войска, клятвенно отречься от всяких обязательств в пользу короля и дать новую присягу в верности святому союзу, которому следовало всегда бы соединять оба королевства. Овладев таким образом правительственной властью, Арджайль со своими приверженцами принял Кромвеля в Эдинбурге с большой пышностью; комитет штатов, муниципальный совет, очищенный и вновь избранный, духовенство и фанатичный народ ежедневно утруждали его посещениями, речами, проповедями, обедами; но, побуждаемый донесениями Генри Мартина, он оставил Ламберта с двумя полками, чтобы поддерживать их власть, и поспешно возвратился в Англию[1308]. Лишь только он вступил в Йоркское графство, где он, как казалось, был единственно занят окончательным подавлением восстания, как оттуда пошло множество прошений, адресованных на имя одной нижней палаты, которые требовали скорейшего наказания виновных, какого бы они ни были звания и какое бы ни носили имя. В то же время подобное желание было высказано и другими графствами. Друзья Кромвеля пода.вали прошения или поддерживали их; пресвитериане отвергали эти прошения, ссылаясь на великую хартию и на законы королевства. "Господин президент, - сказал Денис Бонд, неизвестный республиканец, - эти господа полагают, что палата не имеет права судить ни лорда Норвича и никакого другого лорда, потому что это противно великой хартии, и что они должны быть судимы не иначе, как своими пэрами. Скоро настанет день, в который мы повесим самого высокого из всех этих лордов без всякого приговора его пэров, если он того будет стоить, и мы найдем, я уверен в этом, честных и твердых судей, которые сделают это, несмотря на великую хартию"[1309]. Палата тем не менее отказала просителям; но скоро поступили новые прошения, более выразительные, более грозные; они были присланы полками Эйртона, Ингольдсби, Флитвуда, Уаллея, Овертона и формально требовали от нижней палаты суда над королем, а от Ферфакса -восстановления генерального военного совета, "который один был способен", как они выражались, "предупредить угрожающие нам несчастья своими представлениями в палатах и всяким другим способом"[1310]. Совет действительно начал опять свои заседания, а 20 ноября президент доложил палате, что офицеры, предводимые полковником Эверсом, стоят перед дверями и желают подать какую-то бумагу от имени генерала и армии: это было длинное прошение, похожее на то, которое семь лет назад, в этот же день (21 ноября 1641)[1311] сама нижняя палата подала королю для решительного с ним разрыва. Армия так же, как и палата в тогдашнем представлении, исчисляла все бедствия и опасения Англии, приписывала их слабости палат, их незаботливости об общественных интересах, их сношениям с королем; она требовала, чтобы его торжественно предали суду; чтобы объявили народ верховною властью государства; чтобы король впредь был избираем представителями народа; чтобы они прекратили свои заседания, а перед роспуском парламента распределили бы право выбора как можно равномернее между народом; постановили бы правила насчет парламентов, которые будут впредь собираемы, и обратили бы внимание на реформы, которых желают благонамеренные люди. Наконец армия объявляла, хотя и не прямо, что сама возьмется за спасение отечества, если оно останется в опасности по беспечности или по слабости людей, которые, как бы то ни было, все же не больше, как поверенные и слуги своих сограждан, подобно солдатам[1312].

Сильнейшая буря поднялась при чтении этой бумаги. Индепенденты, в том числе Скотт, Голланд, Уэнтворт, громко требовали, чтобы палата благодарила армию за ее смелые и прямые советы; напротив того, пресвитериане, из которых одни с негодованием, другие в лестных для офицеров выражениях требовали, чтобы палата устранила ремонстрацию и не давала на нее никакого ответа, чтобы этим выразить свое неудовольствие[1313]. Такое средство удовлетворяло всех, как робких, так и смелых; сильное большинство (20 и 29 ноября) приняло его после двух прений[1314]. Но уже настало такое время, когда победами только ускоряется окончательное поражение. Внутри и вне Вестминстера господствовало сильнейшее брожение и смуты. Поговаривали уже о близком возвращении Кромвеля[1315]: армия уже объявила намерение идти на Лондон[1316].

Роялисты, лишенные всякой надежды, желали одного - отомстить своим врагам какими бы то ни было средствами; многие республиканцы подвергались нападениям и обидам на улицах[1317]. Ферфакс получал несколько раз извещения, в том числе некоторые из Франции, что несколько кавалеров решились убить его в Сент-Альбэнсе[1318]. В Данкэстере шайка, состоявшая из двадцати человек, схватила Ренсборо, начальствовавшего в этом городе, и трое из них убили его кинжалами, когда он пытался убежать от них[1319]. Распространился слух, что составлен заговор, чтобы убить восемьдесят самых значительных членов республиканской партии, когда они будут выходить из Вестминстера[1320]. Наконец, среди этой анархической распущенности были получены, одно за другим, известия, что Кромвель будет через два дня (2 декабря) в главной квартире; что губернатор острова Уайта, Гаммонд, подозреваемый в излишней внимательности к королю и парламенту, получил приказание от Ферфакса (25 декабря) сложить с себя свою должность, возвратиться в армию и передать полковнику Эверсу охрану короля[1321]; что при первом известии об этом король испугался и согласился на большие уступки; что он прекратил конференции в Ньюпорте и что в тот же день (28 ноября) комиссары, которым он поручил объявить его окончательные предложения, пустились в дорогу, чтобы отдать отчет парламенту.

Они действительно прибыли на следующий день, Почти все, глубоко тронутые опасным положением, в каком они оставили короля, и последними его прощальными словами: "Милорды!" - сказал он им. - Вы пришли проститься со мною, и я думаю, что мы едва ли увидимся еще когда-нибудь, но да будет воля Божья! Я благодарю Его, я примирился с Ним; я без страха подвергнусь всему, что по Его воле люди захотят сделать со мною! Милорды! Вы должны понимать, что вместе со мною погибнете и вы и что гибель ваша близка. Молю Бога, чтобы ваши друзья были надежнее моих. Я очень хорошо знаю, какой заговор составлен против меня и моих приверженцев; но, я глубоко тронут страданиями народа и предчувствием всех несчастий, которые готовятся ему людьми, старающимися только об удовлетворении собственного честолюбия, хотя постоянно говорящими об общем благе"[1322]. Уступки, сделанные королем, мало отличались от тех, которые столько раз уже были отвергнуты; однако же пресвитериане, лишь только кончилось донесение комиссаров, предложили (8 декабря) палате признать их удовлетворительными и объявить, что они могут служить основанием для мира; это предложение поддерживал даже Натаниель Фейннз (Fiennes), сын лорда Сея, бывший недавно одним из главных и самых горячих индепендентов. Прение продолжалось уже несколько часов, как вдруг пришло в палату известие о письме Ферфакса к общинному совету, в котором он извещал, что армия идет на Лондон. "Вопрос! Вопрос! - закричали индепенденты, спешившие воспользоваться первой тревогой. Но, против их ожидания и несмотря на все их усилия, прение продолжалось до следующего дня[1323]2. Оно было возобновлено еще с большим ожесточением среди движения войск, которые вступали со всех сторон в город и занимали квартиры в Сент-Джемсе, в Йорк-Гоузе, во- всех окрестностях парламента и Сити. Индепенденты еще ожидали победы от страха. "Нынче, наконец, - сказал Вен, - мы узнаем, кто нам друг и кто недруг, или, говоря понятнее, кто за короля и кто за народ". "Господин президент, - прервал его с живостью один из членов, которого имя осталось неизвестным, - так как говоривший до меня позволил себе разделить эту палату на две партии, то я, надеюсь, имею право на то же самое. Да, государь мой, здесь есть люди, желающие мира; это люди, которые проиграли от войны; есть люди, отвергающие мир, потому что выиграли в войне. Поэтому я смиренно предлагаю, чтобы выигравшие дали какое-нибудь вознаграждение проигравшим, чтобы таким образом опять сравнять всех нас; без того не будет никакого конца этому делу". Индепенденты закричали против этого; однако же они были смущены, потому что, действительно, в обеих партиях личные выгоды имели такое влияние на дела, которое они сами едва осмеливались отвергать. Рудьерд, Стефенс, Гримстон, Уокер (Walker), Придо (Prideaux), Рот (Wroth), Скотт, Корбет и многие другие говорили в пользу предложения и против него, но прение не подвигалось к концу. День склонялся к вечеру; многие члены уже ушли домой; тогда один из индепендентов предложил велеть принести факелы и продолжать заседание. "Господин президент, - сказал один из пресвитериан, - эти господа не только хотят запугать нас приближением войска, но они хотят всю ночь продолжать прения, надеясь, что старейшие члены, в которых они подозревают больше склонности к миру, от усталости уйдут до подачи голосов. Надеюсь, что палата не даст обмануть себя таким грубым образом". И несмотря на крики индепендентов, прение было снова отложено[1324].

Когда через день[1325] заседание открылось снова, мрачные слухи взволновали палату. Все говорили, что король ночью насильно схвачен армией и переведен с острова Уайта в замок Гурст, род тюрьмы, лежащей на берегу против острова, на краю нездорового, ненаселенного и бесплодного мыса. На все расспросы вожди индепендентов ничего не отвечали. Заседание началось; президент прочитал письмо, полученное из Ньюпорта от майора Рольфа, имевшего начальство на острове, за отсутствием Гаммонда. Распространившийся слух был справедлив, и отныне становилось невозможным всякое сношение между королем и парламентом без воли войска[1326].

29 ноября, к вечеру, через несколько часов после окончания ньюпортских конференций и отъезда комиссаров, переодетый человек сказал одному из людей короля: "Сейчас войска высадились на остров. Сообщите королю, что его увезут нынче ночью". Карл немедленно велел призвать герцога Ричмонда, графа Линдсея и полковника Эдуарда Кука, которому он доверял, и спросил, каким бы образом удостовериться в истине этого известия. Все старания узнать что-нибудь от майора Рольфа были напрасны; он отвечал уклончиво и коротко: "Король может спокойно спать ночь: клянусь жизнью, никто не потревожит его в нынешнюю ночь". Кук вызвался объехать верхом весь берег, побывать в Керисбруке, где именно высадились войска, по словам сообщившего это известие, и посмотреть, что там происходит. Ночь была темна; шел сильный дождь; дело было опасное, король не соглашался. Кук настоял на своем и поехал. Он удостоверился, что действительна в Керисбруке гарнизон усилен; видел 10 или 12 только что прибывших офицеров; заметил, что тщательно наблюдают за капитаном Боуэрманом, начальствовавшим здесь; что везде происходит какое-то таинственное движение, Он спешил сообщить королю эти известия, но, прибыв в Ньюпорт, нашел, что дом, занимаемый королем, окружен караулом; часовые стояли под каждым окном и внутри дома, даже у дверей комнаты короля, куда со всех сторон проходил дым от их трубок. Нельзя было более сомневаться. Оба лорда умоляли короля тотчас же и во что бы то ни стало искать спасения в бегстве. Этот совет не нравился боязливой важности Карла. Он представлял им, что успех труден и войско будет раздражено. "Если они овладеют мной, - сказал он, - то, без сомнения, будут дорожить мною. Нет партии, которая без меня могла бы совершенно восторжествовать".

- Берегитесь, ваше величество, - возразил Линдсей, -эти люди действуют не по таким правилам; вспомните Гэмптон-Корт!

- Полковник, - спросил Ричмонд у Кука, - как вы Прошли?

Кук. - Я знаю пароль.

Ричмонд. - Не можете ли вы провести и меня?

Кук. - Я не сомневаюсь в этом.

Ричмонд надел солдатский плащ; они вышли, прошли мимо всех караулов и возвратились без всяких препятствий. Стоя у окна с королем, оба лорда с жаром возобновили свои убеждения. Полковник, платье которого насквозь промокло от дождя, стоял один у камина.

- Нэд Кук, - сказал внезапно король, обращаясь к нему, - что вы мне посоветуете?

Кук не решался отвечать:

- У вашего величества здесь есть советники.

- Нет, нет, любезный Нэд, я приказываю вам сказать мне ваше мнение.

Кук. - В таком случае, ваше величество, позвольте мне предложить вам один вопрос.

Король. - Говорите.

Кук. - Что вы сделаете, если я не только скажу вам, но и докажу, что армия хочет завладеть вашей особой; если прибавлю к этому, что знаю пароль; что имею готовых лошадей недалеко отсюда и лодку к моим услугам; что я готов сам сопровождать ваше величество; что эта темная ночь как будто нарочно создана для этого; что я не вижу никакого препятствия?

Король помолчал некоторое время; потом, качая головой, ответил:

- Нет, они дали мне слово; я тоже дал им слово и сдержу его.

Кук. - Но, государь, я предполагаю, что ваше величество под словом они разумеет парламент. Теперь же все изменилось. Не они, а войско хочет заключить ваше величество в темницу.

Король. - Что за дело? Я не изменю своему слову. Спокойной ночи, Нэд. Спокойной ночи, Линдсей, Я постараюсь спать как можно дольше.

Кук. - Я опасаюсь, что сон ваш не будет слишком долог.

Король. - Как будет угодно Богу.

Был уже час ночи. Они вышли; один Ричмонд остался при короле, Карл лег. Едва стало рассветать, кто-то постучался в дверь.

- Кто там? Что нужно? - спросил Ричмонд.

- Офицеры армии желают говорить с королем.

Ричмонд не отпирал, дожидаясь, пока король оденется; они снова начали сильно стучаться. Отоприте, - сказал король герцогу; и прежде нежели он встал с постели, подполковник Коббет и несколько офицеров ворвались в комнату:

- Государь, - сказал Коббет, - мы имеем приказание увезти вас отсюда.

Король. - Приказание? От кого?

Коббет. - От армии.

Король. - Куда же намерены вы отвезти меня?

Коббет. - В замок.

Король. - В какой замок?

Коббет. - В замок.

Король. - Такого замка нет, который бы назывался просто замок! Я готов следовать за вами в какой угодно замок, назовите его.

Коббет,посоветовался с товарищами и наконец сказал: "В замок Гурст".

Король (обращаясь к Ричмонду). - Они не могли выбрать худшего! (Обращаясь к Коббету): Могу ли я взять кого-нибудь из моих слуг с собою?

Коббет. - Только самых необходимых.

Король выбрал двух камердинеров, Гаррингтона и Герберта, и своего форшнейдера Мильдмея. Ричмонд вышел было, чтобы велеть приготовить завтрак, но прежде чем его подали, привели лошадей.

- Государь, - сказал Коббет, - надобно ехать.

Король, не говоря ни слова, сел в карету вместе с Гаррингтоном, Гербертом и Мильдмеем. Коббет хотел было тоже сесть с ним, но кораль загородил ему ногой дорогу и велел затворить дверцы. Они отправились под прикрытием отряда конницы. Небольшое судно ожидало их в Ярмуте. Через три часа король был заключен в Гурст-Кэстле и отрезан от всяких сообщений с внешним миром. Ему отвели такую темную комнату, что даже в полдень надобно было зажигать факелы, и поручили надзору полковника Эверса, который был еще суровее и грознее Коббета[1327].

Когда пресвитериане узнали об этом, негодованию их не было пределов. "Палата, - говорили они, - обещала королю, пока он будет в Ньюпорте, свободу, безопасность и почет: теперь она обесчещена, мало того, она погибла, если не отразить блистательным образом этого дерзкого возмущения". Постановили определение, что похищение короля произошло без ведома и без согласия палаты, и потом с новым жаром принялись за прение о мире. Оно продолжалось уже более двенадцати часов; уже давно наступила ночь; уже усталость начала преодолевать ревность стариков и людей слабых, хотя собрание все еще было многочисленно; наконец, поднялся один человек, знаменитый в числе мучеников общественного блага, но заседавший еще не более трех недель в палате, тот самый Прейнн, который, двенадцать лет назад, вел самую упорную борьбу с Лодом и двором. "Господин президент, - сказал он, - всем известно, что я хочу говорить в пользу мира, а меня уже обвиняют в отступничестве, уже называют, намекая на заглавие одного из моих сочинений, фаворитом короля. Но я вам сообщу все милости, которых я удостоился от его величества и его приверженцев; они отрезали мне сперва одно ухо, потом другое самым бесчеловечным образом; они три раза выставляли меня к позорному столбу и держали каждый раз по два часа; они рукою палача и в моих глазах сожгли мои сочинения, хотя они и были напечатаны с дозволения цензуры; они осудили меня уплатить две пени, каждую в пять тысяч фунтов стерлингов; они продержали меня восемь лет в тюрьме, не давали ни перьев, ни чернил, ни бумаги, ни книг, кроме Библии; не допускали ко мне друзей, едва давали мне довольно пищи, чтобы поддержать мою жизнь... Если кто из членов палаты завидует мне в таких знаках королевской милости, тот имеет полное основание Называть меня отступником шли фаворитом". Он говорил несколько часов, обсуждал до малейших подробностей все предложения короля, все притязания армии, рассматривал положения парламента и страны с различных точек зрения. Он говорил важно, но без педантства, горячо, но без гнева; ясно было, что энергия и неподкупная совесть поставили его выше увлечений его секты, выше недостатков его собственного характера и ограниченности его дарований.

Господин президент, - сказал он в заключение, - говорят, что мы погибли, если возбудим неудовольствие армии; один из ее вождей объявил нам, что он положит оружие и не будет больше служить нам; что же будет тогда, говорят мне, с нами и с друзьями нашими? Если бы это и случилось, то признаюсь откровенно, я не стал бы дорожить покровительством столь упрямых и непостоянных слуг. Я не сомневаюсь, что в случае, если армия нас оставит, Бог и все королевство будут за нас; а если нам удастся сойтись с королем насчет договора, тогда, я надеюсь, нам уже не будет большой надобности в услугах армии. Но что бы ни случилось, fiat justitra ruet coelum будем исполнять долг свой, а остальное предадим воле Божьей". Палата выслушала эту речь с глубоким вниманием и сильным волнением. Было девять часов утра; собрание длилось уже двадцать четыре часа, а между тем двести сорок четыре члена были еще налицо. Наконец приступили к собранию голосов, и сто сорок голосов против ста четырех решили, что ответы короля удовлетворительны и могут служить основанием для мира[1328].

Индепенденты были окончательно разбиты. Тщетно старались они даже испугать своих противников; все члены, которые были способны испугаться, сдались или удалились. Лудло, Гатчинсон и некоторые другие хотели протестовать против этого решения, чтобы смутить палату; но их желание было отвергнуто как противное парламентским обычаям; не обратили внимания и на важность, которую индепенденты хотели придать ему[1329]. Когда заседание кончилось, главные предводители их партии собрались вместе; к ним присоединилось много офицеров, прибывших утром из главной квартиры. Опасность была очевидна, но при значительной поддержке армии они могли отразить ее; как искренние фанатики и честолюбивые вольнодумцы, они не были останавливаемы уважением к каким-нибудь древним уставам, законам или обычаям; для одних было долгом заступиться за правое дело, других заставляла необходимость. Они решили, что пора пришла. Шестерым из присутствовавших, трем членам палаты и трем офицерам, было поручено приготовить все нужное для успеха. Они провели несколько часов за столом, на котором лежал именной список членов нижней палаты, разбирая поведение и образ мыслей каждого члена отдельно, принимая донесения от своих приверженцев и рассылая им приказания. На следующий день, 6 декабря, в семь часов утра войска, по распоряжению Эйртона и без ведома Ферфакса, начали движение. Скиппон велел милиции, содержавшей караулы при палатах, оставить их; пехотный полк полковника Прайда и конный полковника Рича заняли двор и большую залу Вестминстера, лестницу, сени и все входы в нижнюю палату; у самых дверей палаты стал Прайд, держа в руках список обвиненных членов; рядом с ним - лорд Грей Груби и сарджент, называвшие ему членов по мере того, как они приходили. "Вы не войдете", - говорил Прайд каждому из них, а самых подозрительных приказывал арестовывать и уводить. Сильный шум поднялся вокруг палаты; исключенные члены у всех входов пытались войти в залу, ссылаясь на свои права, уговаривали солдат: солдаты отвечали насмешками. Некоторые, в том числе Прейнн, упорно сопротивлялись. "Я добровольно не сделаю ни одного шага назад", - сказал он им. Несколько офицеров грубо столкнули его с лестницы, празднуя торжество силы грубостью обхождения. Таким образом были арестованы многие члены (всего 41 человек) и заперты на время в двух соседних комнатах; многих других не впустили, но не арестовали. Только двоим из числа означенных в списке Прайда удалось пробраться в залу: Стеффенсу и полковнику Бирчу; их приманили к дверям, под разными предлогами, и солдаты в ту же минуту схватили их. "Господин президент! - кричал Бирч, вырываясь из рук солдат. - Неужели палата допустит, чтобы изгоняли ее членов в ее же глазах? Неужели вы будете сидеть при таких поступках сложа руки?" Палата послала своего герольда к членам, находившимся вне залы, с приказанием явиться на свои места. Прайд остановил их; палата послала в другой раз герольда, но его не допустили до них. Палата постановила, что не может ничем заниматься, пока их не отдадут ей назад, и составила комитет, который должен был тотчас же идти к генералу и требовать их освобождения. Но едва отправился он, как палате подано было подполковником Акстелем и несколькими офицерами послание от армии: она требовала официального исключения арестованных членов, а также и всех тех, кто в последнее время подавал голоса в пользу мира. Палата не отвечала, ожидая, какой успех будут иметь представления комитета. Комитет возвратился с донесением, что генерал, в свою очередь, не даст ответа, пока палата не примет какого-нибудь решения на предложение армии, Между тем солдаты увели исключенных членов из Вестминстера; их водили по разным частям города, из таверны в таверну, то сваливая в какие-нибудь повозки, то заставляя идти пешком по грязи; солдаты окружали их и требовали у них отчета в неполучении жалованья. Проповедник Гуг Петерс, капеллан Ферфакса, со шпагой на боку, торжественно пришел от имени генерала записать их имена; многие из них требовали, чтобы он сказал им, по какому праву они арестованы. "По праву меча", - отвечал капеллан. Они просили полковника Прайда выслушать их. "Мне некогда, - сказал он, - у меня есть другие дела". Ферфакс и совет его, заседание в Уайтгалле, обещали им наконец аудиенцию. Они отправились туда; но напрасно прождали несколько часов, и три офицера объявили им, что генерал слишком занят и не может принять их. Оказывая им столько презрения, индепенденты были в то же время несколько смущены: они избегали свидания с ними, боясь, что их непреклонное упорство принудит прибегнуть к слишком большим строгостям. Несмотря на дерзость своих намерений и действий, победители, сами того не понимая, еще питали в глубине души тайное уважение к старинному законному порядку: составляя свой проскрипционный список, они держались в пределах строгой необходимости и надеялись, что однажды сделанного очищения парламента достаточно будет для упрочения их торжества. Но настойчивость палаты, требовавшей, чтобы ей возвратили исключенных членов, смущала их: они видели, что противники их еще составляют сильную партию, быть может, даже большинство в палате. Между тем медлить было невозможно: они решились начать дело снова. На следующий день, 7 декабря, войска в другой раз заперли входы в палату; во второй раз произошла такая же сцена: исключили еще сорок членов; некоторых арестовали на квартирах. Они письменно просили нижнюю палату об освобождении, но на этот раз пресвитериане были окончательно поражены; вместо ответа, нижняя палата приняла решение, большинством пятидесяти голосов против двадцати восьми, принять во внимание предложения армии. Меньшинство удалилось добровольно, объявив, что не станет присутствовать в палате, пока не окажут правосудия их товарищам. Таким образом, изгнав сто сорок три члена, из которых большая часть не были арестованы или мало - по малу и потихоньку выпускаемы из темниц, республиканцы и армия, наконец, увидели себя во главе власти как в парламенте, так и во всем королевстве[1330].

Все уступило, все смолкло после этого; никто не оказал сопротивления; никто не подал голоса против республиканцев, успокоенных своим торжеством. Они одни повелевали и действовали в королевстве и могли уверять себя, что все покорились им, что все одного мнения с ними. Фанатический энтузиазм их достиг высшей степени.

"Подобно Моисею, - говорил Гуг Петерс, читая проповедь перед скудными остатками обеих палат, - подобно Моисею, вы предназначены освободить народ от египетского рабства. Как может исполниться это предназначение - об этом я еще не имел откровения". Он закрыл лицо руками, припал к подушке, лежавшей перед ним и, внезапно поднявшись, продолжал: "Вот оно, вот откровение! Я сообщу вам его: эта армия искоренит монархию не только здесь, но и во Франции и в других державах, окружающих нас, и таким образом выведет вас из Египта. Говорят, что мы вступаем на путь, по которому еще никто не ходил. Но припомните Божью Матерь: разве до Нее были примеры бессемейного зачатия? Мы живем в такую эпоху, которая сама послужит примером грядущим временам"[1331]. И республиканцы с восторгом предавались этой мистической гордости. Среди этих восторгов, в тот самый день, когда последние остатки пресвитериан удалились из палаты (7 декабря), Кромвель снова занял в ней свое место. "Бог свидетель, - повторял он везде, -я ничего не знал о том, что здесь произошло; но так как дело сделано, то я очень рад: теперь нужно поддержать его"[1332]. Палата встретила его живейшими изъявлениями признательности. Президент объявил ему официально благодарность палаты за шотландский поход. Оставив заседание, Кромвель отправился в Уайтгалль и расположился в собственных покоях короля[1333]. На следующий день армия овладела кассами разных комитетов, объявляя, что принуждена сама заботиться о своих нуждах, чтобы не быть более в тягость государству[1334]. Через три дня (11 декабря) она послала Ферфаксу план республиканского правления под заглавием: Новый народный договор. Говорили, что его сочинял Эйртон. Армия просила подвергнуть его рассмотрению в общем совете офицеров и потом представить парламенту[1335]. Между тем нижняя палата, не испрашивая даже согласия лордов, уничтожила все последние акты и решения в пользу мира, потому что они могли мешать перевороту[1336]. Наконец, снова появились прошения, в которых требовали суда над королем, как единственным виновником всего кровопролития[1337], и отряд войска был отправлен из главной квартиры с приказанием привезти его из Гурст-Кэстля в Виндзор.

17 декабря, среди ночи, Карла разбудил шум, ему послышалось, что опускают подъемный мост и толпа всадников въезжает во двор замка. Скоро все утихло, но Карл был в тревоге; не дождавшись рассвета, он позвонил, чтобы позвать Герберта, спавшего в соседней комнате. "Вы ничего не слыхали нынче ночью?" -спросил он. "Я слышал, как опускали мост, но не посмел без приказания вашего величества выйти из комнаты в неуказанный час". - "Узнайте, кто приехал". Герберт вышел и скоро возвратился. "Полковник Гаррисон, ваше величество". Король смутился. "Вы точно уверены, что это полковник Гаррисон?" - "Я узнал это от капитана Рейнольдса". - "В таком случае это верно. Но видели ли вы полковника?" -"Нет, государь". - "А Рейнольдс не говорил вам, зачем он приехал?" - "Я употреблял все старания, чтобы узнать это, но добился только одного ответа: что причина приезда полковника скоро будет известна".

Король отпустил Герберта и через час позвал его снова. Карл все еще был сильно расстроен; в глазах его заметны были слезы, в лице - отчаяние. "Извините, государь, - сказал ему Герберт, - меня очень тревожит, что ваше величество так опечалились от этого известия". "Я не испугался, - отвечал король, - но вы не знаете, что этот самый человек составил проект убить меня во время последних переговоров. Меня письменно уведомили об этом. Я не помню, чтобы я его когда-нибудь видел или сделал ему какое-нибудь зло. Мне не хотелось бы, чтобы на меня напали врасплох. Это место чрезвычайно удобно для такого преступления. Подите и снова постарайтесь узнать, с какими намерениями приехал Гаррисон" В этот раз Герберт был счастливее. Он узнал, что полковник должен перевезти короля в Виндзор не далее как через три дня, и поспешил сообщить об этом королю. Глаза короля заблистали радостью; "Слава Богу, -сказал он, -стало быть, они сделались сговорчивей. Виндзор мне всегда нравился; я там буду вознагражден за все, что вытерпел здесь".

Через два дня подполковник Коббет действительно объявил королю, что имеет приказание тотчас везти его в Виндзор, куда Гаррисон уже отправился. Карл не только не жаловался на это, но даже торопил всех с отъездом. Отряд конницы, который должен был служить ему прикрытием до Уинчестера, ожидал его на расстоянии одного лье от Гурст-Кэстля. Везде, где он проезжал, многочисленные толпы дворян, горожан и земледельцев встречали его на дороге; одни приходили из простого любопытства и удалялись тотчас по проезде его; другие были глубоко тронуты и громко выражали свои желания, чтобы он был освобожден. Когда он подъезжал к Уинчестеру, мэр и альдермены вышли навстречу и, подавая ему по обычаю жезл и ключи города, обратились к нему с речью, исполненной любви. Но Коббет, неожиданно подъехав к ним, спросил: разве они забыли, что палата объявила изменниками всех, кто станет обращаться каким бы то ни было образом к королю. Испуганные альдермены стали униженно извиняться, уверяя его, что они ничего не знали об этом постановлении палаты, и умоляли Ко б бета выпросить им прощение. На следующий день король поехал дальше. Между Альресфордом и Фарнгэмом стоял в боевом порядке новый отряд конницы, назначенный на смену кавалерии, до сих пор сопровождавшей короля. Им начальствовал офицер красивой наружности, в богатом вооружении, в бархатном берете на голове, в колете из буйволовой кожи, перетянутый пунцовым шелковым шарфом с кистями. Карл, обратив внимание на его наружность, тихо проехал мимо него; офицер вежливо поклонился. Король подъехал к Герберту и спросил: "Кто этот офицер?" "Полковник Гаррисон, ваше величество". Король тотчас же воротился назад и так долго и пристально смотрел на полковника, что смущенный Гаррисон отъехал за фронт, чтобы уклониться от взглядов короля. "Этот человек, -сказал король, обращаясь к Герберту, - настоящий солдат с виду. Я хороший физиономист; его лицо мне нравится: он не убийца". Когда они вечером прибыли Фарнгэм, где поезд должен был ночевать, Карл увидел полковника .в углу зала и дал ему знак приблизиться. Гаррисон повиновался почтительно, но без смущения, с видом суровым и в то же время робким. Король взял его под руку, увел в амбразуру окна, разговаривал с ним около часа и даже сообщил ему об известии, которое получил о нем. "Это величайшая ложь, государь, - отвечал Гаррисон. - Вот мои слова, и я могу повторить их: "правосудие не должно смотреть на лица, и закон равно обязателен как для больших, так и для малых". Он произнес последние слова с особенным ударением. Король прекратил разговор, сел за стол и не говорил более ни слова с Гаррисоном, не подав, однако же, вида, что он придает его ответу какое-нибудь значение, которое могло бы его беспокоить.

На следующий день он должен был прибыть в Виндзор. Выезжая из Фарнгэма, он объявил, что желает остановиться в Бэгшоте (Bagshot) и обедать в лесу у лорда Ньюборо (Newburgh), одного из вернейших своих кавалеров. Гаррисон не смел отказать ему, хотя настойчивость, с какой король требовал этого, должна была внушить ему некоторые подозрения. Действительно, он был вправе иметь их. У лорда Ньюборо, страстного охотника лошадей, был конь, который считался быстрейшим во всей Англии. Ведя уже давно тайную переписку с королем, лорд Ньюборо присоветовал ему ранить как-нибудь дорогою лошадь, на которой он ехал, и обещал дать ему другую, на которой он легко сможет ускакать от своего конвоя и сделать самое горячее преследование напрасным, так как король хорошо знал все тропинки в лесу. Действительно, король во весь переезд от Фарнгэма до Бэгшота беспрестанно жаловался на свою лошадь, говоря, что намерен взять другую. Но, прибыв на место, он узнал, что лошадь, на которую он рассчитывал, так сильно ушиблась вчера в конюшне, что не могла служить. Лорд Ньюборо был неутешен; он предлагал королю других лошадей, которые тоже были превосходны и могли бы годиться для бегства. Но предприятие было опасно даже и с самой быстрой лошадью, потому что всадники, провожавшие короля, ехали всегда очень близко от него и постоянно с заряженными пистолетами в руке. Карл без труда отказался от такого рискованного предприятия. Прибыв вечером в Виндзор, он обрадовался, что возвратился в один из своих дворцов, в котором мог занять свою прежнюю комнату, где все было почти так же хорошо приготовлено для его принятия, как в те времена, когда он приезжал со своим двором в это прекрасное место проводить праздники; он не только не имел грустных предчувствий, но почти забыл уже, что был пленником[1338].

В тот же день (23 декабря)[1339] и почти в тот же час нижняя палата принимала большинством голосов решение подвергнуть его суду и назначала комитет для изготовления обвинительного акта. Несмотря на то, что число присутствующих членов было незначительно, это предложение встретило противоречие: одни говорили, что довольно лишить его престола, как это было сделано с некоторыми из его предшественников; другие, не выражая прямо своего мнения, желали бы отделаться от него тайно, чтобы воспользоваться его смертью, не принимая на себя ответственности; но более смелые вольнодумцы, чистосердечные энтузиасты, строгие республиканцы требовали публичного и торжественного суда, который бы доказал их силу и торжественно объяснил их правоту[1340]. Один Кромвель, сильнее других желавший такого суда, все еще лицемерил, говоря о нем. Если бы, - сказал он, - кто-либо сделал такое предложение с умыслом, то я почел бы его за самого презренного изменника на свете; но так как провидение и требования времени довели палату до обсуждения такого предмета, то я молю Бога благословить ее решение, хотя сам и не расположен немедленно подавать своего мнения![1341]" Вследствие одного из тех странных, но непреодолимых припадков совестливости, которыми часто само себя выдает беззаконие, стараясь прикрыться, палата не решилась предать короля суду без закона, по которому бы он мог быть судим, но приняла за принцип[1342], что со стороны его было государственным преступлением вести войну против парламента; и, по предложению Скотта[1343], тотчас же было сделано постановление, которым учреждался верховный суд, чтобы судить короля[1344]. В нем должны были заседать: сто пятьдесят комиссаров, шесть пэров, трое верховных судей, одиннадцать баронетов, десять рейтаров, шесть лондонских альдерменов, все важные лица республиканской партии в армии, в нижней палате и в Сити, за исключением Сент-Джона и Вена, формально объявивших, что они не признают этого акта и не хотят принимать в нем никакого участия. Когда билль этот был представлен на утверждение верхней палате (2 января), то это собрание, до_ сих пор столь раболепное и почти признавшее свою собственную ничтожность, выказало некоторое мужество: "Нет парламента без короля, - сказал лорд Манчестер, - поэтому король не может быть преступником против парламента". "Нижней палате угодно было, - сказал лорд Денби, - включить мое имя в свое постановление; но я скорее дам изрубить себя в куски, нежели приму участие в такой низости". "Я не люблю мешаться туда, где дело идет о жизни и смерти, - сказал старый граф Пемброк, - я не буду говорить против этого билля, но и не соглашусь на него". Двенадцать лордов были налицо и все отвергли постановление[1345]. Нижняя палата, не получая на следующий день никакого ответа от лордов, велела двум членам отправиться в верхнюю палату, спросить ее протоколы[1346] и узнать из них решение лордов. Когда палата получила ответ (4 января), она решила, что оппозиция лордов не может остановить дела; что народ, после Бога, есть источник всякой законной власти и что поэтому нижней палате Англии, избранной народом и представляющей его, принадлежит верховная власть. Новым биллем (6 января)[1347] она отдала верховному суду, учрежденному именем одной нижней палаты и ограниченному ста тридцатью пятью членами[1348], приказание немедленно собраться, чтобы распорядиться приготовлениями к процессу.

Верховный суд собирался с этой целью в тайных заседаниях 8, 10, 12, 13, 13, 17, 18 и 19 января; председателем был Джон Брадшоу, двоюродный брат Мильтона, весьма уважаемый юрисконсульт; он был важен и кроток в обращении, но отличался узким и грубым взглядом на вещи; он был фанатик по убеждению и в то же время честолюбив, склонен к корысти в денежных делах, хотя и готов был положить душу за свои идеи. Общее смятение было так велико, что в самом верховном суде обнаружилось неодолимое разъединение: никакими приказаниями, никакими усилиями невозможно было собрать на предварительные совещания более пятидесяти восьми членов. Ферфакс был только на первом из них и более не являлся. Даже многие из числа являвшихся приходили единственно затем, чтобы объявить свое несогласие; так поступил, между прочим, Алджернон Сидней, человек молодой еще, но имевший уже большое влияние в республиканской партии; несколько времени он жил уединенно в замке Пенсгурст, у отца своего лорда Ленстера; но, узнав о своем назначении в члены верховного суда, немедленно отправился в Лондон и в заседаниях 13, 15 и 19 января, хотя дело уже было окончательно решено, сильно восставал против процесса. Он опасался преимущественно отвращения, какое мог получить народ к республике вследствие этого процесса; даже боялся, что может вспыхнуть внезапное возмущение, которое спасет короля и безвозвратно погубит республику. Никто не пошевелится! - вскричал Кромвель, выведенный из терпения такими пророчествами. - Я говорю вам, мы отрубим ему голову, и с короной", "Делайте, что хотите, - отвечал Сидней, - я не могу препятствовать вам, но, наверное, не стану участвовать в этом деле". С этими словами он вышел и не возвращался более[1349]. Суд, состоявший, наконец, только из таких членов, которые согласились принять на себя это звание, начал заниматься установлением формальностей процесса. Джон Кок, довольно известный адвокат и близкий друг Мильтона, был сделан генеральным прокурором, и в этом качестве должен был говорить именем общества как при начертании обвинительного акта, так и во время прений. Эльсинг, бывший до тех пор секретарем нижней палаты, отказался от должности под предлогом болезни; Генри Скобелль был выбран на его место. Особенное внимание было обращено комиссией на то, какие полки и сколько их должно быть налицо в течение процесса, и где расставить караулы; они были размещены даже на крышах; везде, где из какого-нибудь окна можно было видеть залу, устроили заставы, чтобы отделить народ не только от судей, но и от солдат. Наконец, назначили день (20 января), в который король должен был явиться перед судилищем в вестминстерской зале, а м числа, как будто приговор уже был произнесен, палата нарядила особый комитет осмотреть все дворцы, замки и резиденции короля и составить подробную опись его движимости, поступавшей отныне в собственность парламента[1350].

Когда полковник Уитчкотт (Whitchcott), губернатор Виндзора, объявил королю, что через несколько дней он будет переведен в Лондон, Карл отвечал ему: "Бог вездесущ и везде равно благ и всесилен[1351]. Тем не менее это известие поразило его сильным, нежданным беспокойством. Он прожил три недели в самой удивительной беспечности, не получая никаких известий о решениях палат и убаюкивая себя кое-какими вестями, приходившими из Ирландии и обещавшими ему скорую помощь; уже давно не был он так самонадеян и даже весел. "Через шесть месяцев, - говорил он, - мир будет восстановлен в Англии; если же нет, то я получу довольно средств от Ирландии, Дании и других королевств, чтобы возвратить свои права"[1352]. В другой раз он сказал: "У меня на руках остается еще три карты, из которых самая худшая способна воротить мне весь проигрыш"[1353]. Однако же недавно одно обстоятельство смутило его: почти до последних дней пребывания его в Виндзоре ему оказывали почет и служили по всем правилам придворного этикета: он обедал с большим обществом, в парадной зале, под балдахином; гофмаршал, форшнейдер, мундшенк и метрдотель исполняли свои обязанности с обычными формальностями: подавая ему чашу, становились на колено, все блюда приносились закрытые и пробовались в его присутствии; он с важностью наслаждался этими торжественными знаками почета. Вдруг было получено какое-то письмо из главной квартиры и весь порядок изменился: солдаты начали приносить блюда непокрытыми, кушанья никто не отведывал, на колено никто не становился и обычный этикет трона прекратился совершенно. Карл был глубоко огорчен этим. "Знаками уважения, в которых мне отказывают теперь, - сказал он, - всегда пользовались не только государи, но даже подданные высшего звания; может ли что быть в свете презреннее государя, которого унижают?' Чтобы избегнуть этой обиды, он стал обедать один, в своей комнате, выбирая сам два или три блюда по карте, которую ему приносили[1354].

В пятницу, 19 января, отряд конницы, под начальством Гаррисона, прибыл в Виндзор, чтобы увезти короля. На большом дворе замка ожидала его карета шестернею. Карл сел в нее и через несколько часов снова находился в Лондоне, в сент-джемском дворце; со всех сторон окружала его стража; двое часовых стояли у дверей его комнаты; один Герберт был оставлен при короле и спал возле его постели[1355].

На следующий день, 20 января, около полудня верховный суд, собравшись сначала на тайное заседание в расписной палате парламента, готовился привести в порядок последние подробности возложенного на него поручения. Только что окончили они общую молитву, как им объявили, что тотчас явится король, которого пронесли в закрытых носилках между двумя шпалерами солдат. Кромвель бросился к окну, но тотчас же воротился, бледный, хотя и весьма оживленный. "Вот он, вот он, господа! Наступил час великого дела. Решите скорее, прошу вас, что вы станете ему отвечать, ибо он прежде всего спросит вас: чьим именем и какой властью уполномочены вы судить его?" Все молчали. "Именем нижней палаты, представляющей парламент, и всего доброго английского народа", - сказал наконец Генри Мартин[1356]. Никто не противоречил. Суд торжественной процессией отправился в Вестминстер - Галль, спереди шел лорд-президент Брадшоу; перед ним несли меч и жезл; шестнадцать офицеров, вооруженных бердышами, шли перед судьями. Президент сел в кресло, обитое алым бархатом; у ног его распоряжался секретарь, у стола, покрытого богатым турецким ковром, на котором положены были жезл и меч; налево и направо члены суда на скамьях, покрытых пунцовым сукном; по обоим концам, несколько выдаваясь перед трибуналом, вооруженные люди. Как скоро члены суда заняли свои места, все двери были растворены; толпа хлынула в залу; когда же восстановилась тишина, прочитали акт нижней палаты, которым учреждался верховный суд, и приступили к поименной перекличке: шестьдесят девять членов было налицо. "Сарджент! - сказал Брадшоу. - Введите арестанта"[1357].

Король вошел в сопровождении полковника Гэккера и тридцати двух офицеров. У решетки было для него приготовлено кресло, обитое алым бархатом; он дошел до него, устремил на членов судилища пристальный и строгий взгляд, сел в кресло, не снимая шляпы, потом снова встал, посмотрел назад, на свою стражу, поставленную по левой стороне, и на толпу зрителей, занимавших правую сторону палаты; потом еще раз обвел глазами своих судей и снова сел среди всеобщей тишины.

Вдруг поднялся Брадшоу. "Карл Стюарт, король английский! - сказал он. - Нижняя палата английская, в качестве парламента, глубоко проникнутая чувством бедствий, , которым подвергался народ, полагая, что вы были главным виновником их, решила преследовать преступление судом; с этим намерением она учредила этот верховный суд, перед которым вы ныне являетесь. Вы сейчас услышите обвинения, которые лежат на вас".

Генеральный прокурор Кок встал было, чтобы говорить. "Молчите!" - сказал ему король, дотронувшись тростью до его плеча. Кок оборотился с изумлением и гневом. В это время у короля упал с трости набалдашник; он изменился в лице; никого из слуг его не было довольно близко, чтобы поднять набалдашник. Он наклонился сам, поднял его, сел на место, и Кок стал читать обвинительный акт, который, взводя на короля вину всех бедствий, причиненных первоначально его тиранией, а потом войною, требовал, чтобы он был предан суду как тиран, как государственный преступник и убийца.

Во все время этого чтения король продолжал сидеть и спокойно смотрел то на судей, то на публику: на минуту он опять вставал, оборачивался спиною к членам суда, чтобы посмотреть назад, и снова садился. Лицо его ничего не выражало, кроме равнодушного любопытства. Только при словах: "Карл Стюарт, тиран, государственный преступник и убийца", - он начал смеяться, хотя и продолжал молчать.

Когда чтение кончилось, Брадшоу сказал королю: "Сэр[1358], вы слышали акт, обвиняющий вас: суд ожидает вашего ответа .

Король. - Я бы желал знать, какой властью призван я сюда. Недавно еще находился я на острове Уайте, в переговорах с обеими палатами парламента, обеспеченный общим ко мне доверием. Мы почти решили все условия мира. Я желал бы знать, кто дал вам власть - я разумею законную власть, потому что на свете есть много незаконных властей, например, власть воров и разбойников на больших дорогах - и желал бы знать, говорю я, какой властью вырвали меня оттуда и водят с места на место, Бог знает, с каким намерением? Когда я узнаю эту законную власть, тогда буду отвечать.

Брадшоу. - Если бы вам угодно было обратить внимание на слова, сказанные вам судом при вашем появлении, вы знали бы, какая эта власть: именем английского народа, избравшего вас в короли, требует она, чтобы вы отвечали.

Король. - Нет, сэр, я отвергаю это.

Брадшоу. - Если вы не признаете власти суда, он начнет против вас процесс.

Король. - Я говорю вам: никогда не была Англия избирательным королевством; уже около тысячи лет она есть королевство наследственное. Скажите же мне: какой властью призван я сюда? Вот подполковник Коббет: спросите его, разве он не насильно взял меня с острова Уайта? Я готов поддерживать законные привилегии нижней палаты не меньше всякого другого. Где же лорды? Я не вижу здесь лордов, чтобы составился парламент[1359]. Потом нужен был бы также и король. Разве так приводят короля к парламенту?

Брадшоу. - Сэр, суд ожидает от вас определенного ответа. Если сказанное нами о полномочии нашем неудовлетворительно для вас, то оно удовлетворительно для нас : мы знаем, что оно основывается на воле Бога и королевства.

Король. - Ни мое мнение, ни ваше не могут решить этого.

Брадшоу. - Суд слышал вас. С вами будет поступлено по его приказаниям. Уведите арестанта, суд отлагается до следующего понедельника.

Члены суда разошлись. Король вышел с тем же конвоем, который привел, его. Вставая, он увидел на столе обнаженный меч. "Я не боюсь этого", - сказал он, указывая на него тростью. Когда он сходил с лестницы, раздалось несколько голосов, кричавших: "Судить его! Судить!" Но гораздо большее число людей кричало: "Да хранит Бог короля! Бог да хранит ваше величество!"

Когда на другой день суд снова открыл свое заседание, оказалось, по перекличке, шестьдесят два члена налицо. Суд строжайшим образом предписал безусловное молчание, под угрозой заключения в тюрьму. Тем не менее король, при своем появлении, был встречен громкими криками сочувствия. Снова начался прежний спор, равно упрямый с той и с другой стороны. "Сэр, - сказал наконец Брадшоу, - мы не допустим ни вас ни кого другого оспаривать судебную власть верховной комиссии: она заседает здесь по воле нижней палаты, перед которой и вы, и все ваши предшественники обязаны ответственностью",

Король. - Я отвергаю это. Покажите мне пример.

Брадшоу встал с гневом.

Брадшоу. - Сэр, мы собрались здесь не для того, чтобы отвечать на ваши вопросы: отвечайте на то, в чем вас обвиняют: виноват или не виноват[1360].

Король. - Вы еще не выслушали моих резонов.

Брадшоу. - Сэр, вы не можете представлять никаких резонов против высшего из всех судилищ. ,

Король. - Покажите же мне судебную власть, где не слушают резонов.

Брадшоу. - Сэр, мы показываем ее вам здесь; это английская нижняя палата. Сарджент! Уведите арестанта.

Король быстро обернулся к народу: "Помните, - сказал он ему, - что король Англии осужден, что ему не позволяют изложить своих резонов в пользу свободы народа",

Раздался почти общий крик: "Боже, храни короля![1361]"

Заседание следующего дня, 23-го января, подало Повод к подобным же сценам. Сочувствие народа к королю с каждым днем увеличивалось. Тщетно раздраженные офицеры и солдаты, в свою очередь, кричали грозно: "Суда! Казни!" Толпа робела и на время умолкала, но, при малейшем случае, забывала страх и снова раздавались со всех сторон крики: "Боже, храни короля!" Они раздавались даже в рядах войска. Когда король 23 января выходил из залы, один гвардейский солдат громко закричал: "Государь! Да благословит вас Господь!" Офицер ударил его палкой; "Милостивый государь, - сказал король, удаляясь, - этот проступок не стоит такого наказания"[1362]. В то же время из-за границы получались представления и делались попытки, которые хотя и были не довольно сильны и решительны, но тем не менее поддерживали негодование народа. Французский министр, передал нижней палате (3 января) письмо от королевы Генриетты-Марии, просившей дозволения приехать к своему мужу, чтобы убедить его уступить их желаниям или утешить его своими ласками[1363]. Принц Валлийский писал к Ферфаксу и к совету офицеров, надеясь пробудить в их сердцах хоть искру верноподданнической преданности[1365]. Шотландские комиссары торжественно, от имени своего королевства, протестовали (6 и 22 января)[1366] против всего происходившего. Говорили о скором прибытии чрезвычайного посольства генеральных штатов, которое должно было заступиться за короля. Даже Джон Кромвель, офицер голландской службы и двоюродный брат Оливера, находясь в Лондоне, преследовал генерал-лейтенанта упреками, похожими на угрозы[1367]. Открыли и остановили печатание рукописи под заглавием Королевские вздохи ; приписывали это сочинение самому королю и говорили, что он может возбудить восстание в пользу своего освобождения[1368]. Со всех сторон, наконец, возникали препятствия, хотя и неважные, или, по крайней мере, новые причины к брожению умов, которые должны были, как республиканцы надеялись, исчезнуть, коль скоро вопрос будет решен, но пока он оставался нерешенным, затрудняли дело с каждым днем и увеличивали опасность. Поэтому они решились выйти как можно скорее из этого положения, сократить все прения и предоставить королю явиться перед судом только для того, чтобы выслушать приговор. Из некоторого уважения к законным формам или ради того, чтобы дать новые доказательства вероломства Карла при переговорах, верховный суд употребил 24-е и 25-е января на отобрание показаний от тридцати двух свидетелей. 25 января, в конце заседания, король был осужден, почти без всякого прения, как тиран, государственный преступник, убийца и враг отечества. Скотт, Мартин, Гаррисон, Лиль, Сей, Эйртон и Лав (Love) должны были составить приговор. В этот день было налицо только сорок шесть членов. 25-го числа присутствовало шестьдесят два члена, и редакция приговора была в тайном заседании обсуждена и принята. Суд отложил объявление его королю до следующего дня.

27 января, в полдень, после двухчасового совещания в расписной палате, публичное заседание по обыкновению открылось поименною перекличкою. Когда назвали Ферфакса, женский голос отвечал из галереи: "Он слишком умен, чтобы быть здесь". После минутного замешательства[1369] перекличка продолжалась: шестьдесят семь членов было налицо. Когда король вошел в залу, раздался громкий крик: "Казни! Суда! Казни!" Солдаты сильно шумели; некоторые офицеры, в особенности Акстель, начальствовавший над стражею, подстрекали их; группы, рассеянные по разным местам залы, поддерживали эти крики; толпа молчала в глубоком унынии.

"Сэр, - сказал король президенту, еще не садясь, - я попрошу позволения сказать одно слово и надеюсь, что не подам повода прерывать меня".

Брадшоу. - Вы можете отвечать, когда до вас дойдет очередь. Выслушайте сперва суд.

Король. - Сэр, с вашего позволения, я желаю, чтобы меня выслушали. Я скажу только одно слово. Непосредственный приговор...

Брадшоу. - Вас выслушают, когда будет время. Вы должны сперва выслушать суд.

Король. - Сэр, я желаю... То, что я имею сказать, относится к тому приговору, который суд, как я думаю, произнесет. Нелегко бывает, сэр, брать назад приговор, произнесенный слишком поспешно.

Брадшоу. - Вы будете выслушаны, сэр, прежде нежели произнесен будет приговор: до тех пор вы должны воздержаться от разговоров.

При этом уверении лицо короля несколько прояснилось; он сел и Брадшоу начал снова говорить.

"Господа, - сказал он, - всем хорошо известно, что арестант, предстоящий перед вами, уже несколько раз был приводим в верховный суд, чтобы отвечать на обвинение в государственной измене и других великих преступлениях, представленных против него во имя английского народа..."

"Половина народа не участвовала в этом! - закричал тот же голос, который раздался в зале, когда вызывали Ферфакса. -Где народ? Где его согласие? Оливер Кромвель - изменник!"

Все собрание вздрогнуло. Все обратили глаза на галерею. "К черту этих крикунов! - закричал Акстель. - Солдаты! Стреляйте в них!"

Узнали леди Ферфакс[1370]. Все зашумели в зале. Солдаты, везде расставленные грозным строем, едва могли остановить беспорядок. Когда, наконец, водворилось некоторое спокойствие, Брадшоу упомянул об упорном сопротивлении короля отвечать на обвинения, о всеобщей известности его преступлений и объявил, что верховный суд, уже постановивший приговор, тем не менее еще до его произнесения согласен выслушать защиту арестанта, если только король не будет оспаривать его судебной власти.

"Я желаю, - сказал король, - чтобы лорды и члены нижней палаты выслушали меня в расписной палате; я хочу говорить об одном предложении, которое гораздо важнее для мира королевства и для свободы моих подданных, нежели для моего собственного спасения .

Сильное волнение распространилось по всей зале. Друзья и враги короля старались угадать, с какой целью он требует этой конференции с палатами и что он может им предложить. Об этом ходило множество разных слухов. Большая часть предполагала, что он отречется от престола в пользу сына своего. Но, как бы то ни было, члены суда чрезвычайно смутились; республиканцы, несмотря на свое торжество, должны были бояться потери времени и новых опасностей; поколебались несколько и судьи. Чтобы отразить опасность, Брадшоу уверял, что просьба короля не что иное, как уловка, чтобы еще раз избегнуть судебной власти комиссии. Завязался долгий и мелочный спор между судьями по этому предмету. Карл все сильнее и сильнее настаивал, чтобы его выслушали; но с каждым словом солдаты, окружавшие его, становились шумнее и стали подвергать его разным оскорблениям. Одни закуривали трубки и пускали дым ему в лицо, другие в самых грубых выражениях ворчали на медленность судопроизводства, Акстель громко смеялся и острил. Несколько раз король обращался к ним и старался, то движениями, то словами, заставить их быть внимательными или, по крайней мере, замолчать; ему отвечали криками: "Суда! Казни!". "Выслушайте меня!..." - но начались опять те же крики[1371], а между тем новое и неожиданное волнение обнаружилось между членами суда. Один из них, полковник Доунс, хотел говорить с места; два его соседа, Коулей и полковник Уантон, старались удержать его. -"Разве сердца наши из камня? - говорил он. - Разве мы не люди?". "Вы погубите нас и себя с нами", - отвечал Коулей. "Нужды нет, - возразил Доунс. - Если бы даже пришлось поплатиться жизнью, я должен это сделать". При этих словах Кромвель, сидевший под ним, быстро обернулся. "Полковник -сказал он, - В своем ли вы уме? О чем вы думаете? Разве вы не можете сидеть спокойно?" "Нет, -возразил Доунс, - я не могу сидеть спокойно". Затем он встал и, обратившись к президенту, сказал: "Милорд! Совесть моя еще не так просвещена, чтобы позволить мне отвергать просьбу арестанта. Я прошу, чтобы суд удалился для совещания об этом". Брадшоу с важностью отвечал: "Так как один из членов желает этого, то суд должен удалиться". И все тотчас перешли в соседнюю залу.

Как скоро они вошли туда, Кромвель резко стал порицать полковника, требуя у него отчета, почему он обеспокоил суд и причинил беспорядок. Доунс защищался слабо, говоря, что, может быть, предложения короля были бы удовлетворительны; что, наконец, никто не желал и до сих пор не желает ничего, кроме верных и твердых гарантий; что, не зная предложений короля, нельзя и отвергать их; что, наконец, должно по крайней мере выслушать его и показать уважение к самым простым законам человеческого права. Кромвель слушал его, грубо обнаруживая свое нетерпение, и прерывал на каждом слове. Наконец мы узнали, - сказал он, - какие важные причины побудили полковника обеспокоить нас таким образом. Он не знает, что имеет дело с самым непреклонным смертным на свете. Мыслимое ли дело, чтобы суд позволял упрямству одного развлекать и останавливать действия суда? Мы хорошо видим, в чем тут дело: ему хотелось бы спасти своего старого господина. Полно! Лучше возвратимся на места свои и будем исполнять свою обязанность". Старания полковника Гарвея и некоторых других поддержать желание, Доунса были напрасны: их скоро заставили замолчать. Через полчаса суд уже продолжал свое заседание и Брадшоу объявил королю, что его предложение отвергнуто[1372].

Карл почувствовал, что дело проиграно; он настаивал еще на своем требовании, но слабо. "Если вы не имеете ничего больше сказать, то суд приступит к произнесению приговора", - сказал Брадшоу. "Я ничего не прибавлю, -отвечал король, - и желал бы только, чтобы мои слова были занесены в протокол". Не отвечая на это, Брадшоу объявил королю, что ему сейчас прочтут приговор. Прежде чем приказать читать его, Брадшоу произнес длинную речь, в которой торжественно оправдывал поведение парламента, припоминал все несправедливости короля и винил его одного во всех бедствиях междуусобной войны, потому что вследствие его тирании сопротивление стало не только необходимостью, но даже долгом. Язык оратора был жесток и желчен, но в го же время важен и почтителен; он не позволил себе ни одного оскорбления, и видно было, что говорил с глубоким убеждением, хотя и не мог скрыть некоторого озлобления. Король, не прерывая его, слушал речь с неизменявшеюся важностью; но когда она стала подходить к концу, он видимо смутился. Когда Брадшоу кончил, он хотел было снова заговорить. Брадшоу воспротивился этому и велел секретарю читать приговор. После прочтения его Брадшоу сказал: "Вот мнение, акт и единогласный приговор верховного суда". И все члены встали, в знак своего согласия. Сэр, - сказал внезапно король, - угодно ли вам выслушать мои слова?"

Брадшоу. - Сэр, вы не можете говорить после объявления приговора.

Король, - Не могу, сэр?

Брадшоу. - Нет, сэр, с вашего позволения, сэр. Солдаты! Уведите арестанта.

Король. - Я могу говорить, когда приговор уже объявлен... как вам угодно, сэр, я все-таки могу говорить после объявления приговора... Позвольте... Погодите... приговор, сэр... Я говорю, сэр, что... Мне не дают говорить! Какого же правосудия могут ожидать другие?"

Тут его окружили солдаты и, уведя от решетки, силою повели к тому месту, где ожидали его носилки. Сходя с лестницы, он должен был вытерпеть самые грубые оскорбления·. одни бросали ему под ноги раскуренные трубки, другие пускали ему дым в лицо; все кричали ему в уши: "Суда! Казни!"[1373]. Но среди этих криков раздавались другие восклицания народа: "Да сохранит Бог ваше величество! Да освободит Господь ваше величество от рук врагов ваших!" Пока он еще не сел в носилки, носильщики стояли без шапок, хотя Акстель сердился и даже бил их за это. Наконец его понесли в Уайтгалль. Войска занимали шпалерами обе стороны улицы; перед лавками, у ворот домов, у окон стояла несметная толпа народа; одни молчали, другие плакали, третьи молились вслух за короля. Солдаты беспрестанно возобновляли свои крики: "Суда! Казни! Суда! Казни!" - ликуя свою победу. Но Карл уже перешел к своему обычному спокойствию и, будучи слишком горд, чтобы верить искренности их ненависти, он сказал, выходя из носилок: "Бедные люди! Они за шиллинг готовы кричать то же самое против своих офицеров!"[1374]

Возвратившись в Уайтгалль, он сказал: "Слушайте, Герберт, племянник мой принц-избиратель и некоторые лорды, привязанные ко мне, употребят все усилия, чтобы увидеть меня: я им благодарен за это, но время мое коротко и дорого; я хочу позаботиться о душе, и потому надеюсь, что они не обидятся, если приму только детей. Самая большая услуга, какую они могут оказать мне, состоит в том, чтобы помолиться обо мне". В самом деле, он велел призвать своих маленьких детей, принцессу Елизавету и герцога Глостерского, оставшихся под охраной парламента, и пригласил также к себе лондонского епископа Джаксона (Juxon), от которого он уже несколько раз получал утешения религии при посредничестве Гуга Петерса. И то и другое было ему дозволено. На следующий день, 28-го января, епископ приехал в Сент-Джемс, куда снова перевезли короля; приближаясь к нему, он не мог скрыть своей печали. "Полноте, милорд, - сказал ему Карл, - нам некогда заниматься этим; подумаем о нашем великом деле: я должен приготовиться предстать перед Богом, которому скоро должен буду отдать отчет. Я надеюсь, что совершу этот переход спокойно и что вы не откажетесь напутствовать меня. Не будем говорить об этих несчастных, у которых я в руках: они жаждут моей крови и получат ее - да будет воля Божья! Я благодарен Господу. Я прощаю всем от всего сердца... Но не будем больше говорить об этом". Он провел остальную часть дня в благочестивых беседах с епископом. С трудом получили они позволение остаться одни в комнате, в которую полковник Гэккер поставил было двух часовых; а пока Джаксон был у короля, часовой, стоявший у двери, время от времени отворял ее, чтобы увериться, тут ли король. Как он ожидал,, принц-избиратель, племянник его, герцог Ричмонд, маркиз Гертфорд, графы Соутэмптон, Линдсей и некоторые из его старых слуг явились к нему, но он не принял их. В этот же день прибыл из Гаги[1375] Сеймур, дворянин, состоявший на службе у принца Валлийского, с письмом от принца. Король велел впустить его. Прочитав письмо, он бросил его в огонь, дал посланному ответ и тотчас отпустил его. На следующий день, 29-го января, епископ пришел в Сент-Джемс на самом рассвете. Окончив утренние молитвы, король велел подать себе ящичек, в котором лежали изломанные кресты орденов св. Георгия и Подвязки. "Вот, - сказал он Джаксону и Герберту, - единственное богатство, которое я могу оставить детям". Их привели к королю. Увидя его, принцесса Елизавета, которой было двенадцать лет от роду, сильно расплакалась. Принц Глостерский, имевший не более восьми лет, тоже заплакал, глядя на сестру. Карл посадил их на колени, разделил между ними свои брильянты, утешал свою дочь, давал ей совет, что она должна читать, чтобы утвердиться в вере против папизма, поручил ей сказать братьям, что он простил своим врагам, а матери, что никогда его мысли не отдалялись от нее и что до последней минуты он будет любить ее, как любил в первый день брака; потом обратился он к маленькому герцогу и сказал ему: "Душенька мой! Они отрубят голову твоему отцу". Ребенок пристально и серьезно, смотрел на него. “Будь внимателен, дитя мое... Они отрубят мне голову и, может быть, захотят объявить тебя королем; но слушай внимательно, ты не должен быть королем, пока твой братья Карл и Яков будут живы, потому что они отрубят голову братьям твоим, если поймают их, и наконец, отрубят ее и тебе. Я приказываю тебе, не позволяй им делать себя королем". "Скорее я дам изрубить себя в куски", - отвечал растроганный ребенок. Король поцеловал его с восторгом, поставил его на пол, поцеловал дочь, благословил обоих и молил Бога, чтобы и он благословил их. Потом, быстро вставая, сказал Джаксону: "Велите увести их!" Дети рыдали; король стоял, прислонившись головой к окну, и старался глотать слезы. Отворили дверь; дети хотели выйти. Карл поспешно бросился от окна, общи их еще раз, благословил и, оторвавшись от их объятий, упал на колени и начал молиться с епископом и Гербертом, которые были единственными свидетелями этого трогательного прощания[1376].

В это самое утро верховный суд собрался и определил, что казнь должна быть исполнена во вторник, 30 января, между десятым и пятым часами дня. Когда нужно было подписать роковой приговор, с трудом могли собрать комиссаров; двое или трое самых ревностных стояли у дверей, останавливая тех из своих товарищей, которые проходили мимо них в заду нижней палаты, и требуя, чтобы они подписывались[1377]. Многие из тех, которые прежде подали голос за предание короля казни, скрывались или прямо отказывались. Один Кромвель был весел, шумел и кричал; он предавался самым грубым выходкам своей обычной шутливости; подписавшись третьим под приговором, он вымазал чернилами лицо Генри Мартину, сидевшему с ним рядом, который тотчас отплатил ему тем же. Полковник Мигольсби, двоюродный его брат, записанный в числе судей, но не присутствовавший ни разу во все время судопроизводства, случайно вошел в заду. "На этот раз, - вскричал Кромвель, - он не уйдет от нас". С помощью некоторых других членов он, смеясь, схватил его, вложил ему перо в руку и, водя его рукой, заставил подписаться[1378]. Таким образом набрано было пятьдесят девять подписей; некоторые от страха или нарочно подписались так нечетко, что почти нельзя было разобрать их имен. На полковника Гэккера, полковника Ганкса (Huncics) и подполковника Фейра (Phayre) было возложено исполнение приговора. До сих пор чрезвычайные посланники генеральных штатов, Альберт Иоахим и Адриан фан Пау, уже за пять дней перед тем прибывшие в Лондон, напрасно просили палату об аудиенции: ни официальная просьба их, ни визиты, сделанные Ферфаксу, Кромвелю и некоторым другим офицерам, не помогли. Вдруг их известили, около 1 часа, что они будут в два часа приняты лордами, а в три - нижней палатой. Они поспешно явились и сообщили им возложенное на них поручение; лорды и нижняя палата обещали дать им ответ; но, возвращаясь в свою квартиру, они увидели перед Уайтгаллем приготовления к казни. Посланники французский и испанский были у них с визитом, но не хотели принять участия в их представлениях. Первый объявил им только, что уже давно предвидел этот удар и что сделал все, чтобы отвратить его; второй объявил, что не получал еще от двора своего никаких повелений касательно вмешательства, хотя и ожидал их с минуты на минуту. На следующий день, 30-го января, около полудня, Ферфакс несколько обнадежил голландских послов на втором свидании, которое они имели с ним в доме его секретаря. Он был тронут их представлениями и, по-видимому, решался выйти из своего бездействия; он даже обещал отправиться в парламент, чтобы просить по крайней мере об отсрочке казни; но, расставаясь с ним, оба посла перед самым домом, где имели с ним разговор, встретили отряд конницы, который разгонял народ с площади; все въезды к Уайтгаллю и все соседние улицы были тоже наполнены конницей; со всех сторон говорили, что все готово и что король недолго заставит ждать себя[1379].

Рано утром, в одной из комнат Уайтгалля, у кровати, в которой Эйртон и Гаррисон еще лежали вдвоем, собрались Кромвель, Гэккер, Ганке, Акстель и Фейр, чтобы заготовить и отправить последний документ этого страшного процесса, именно приказ палачу. "Полковник! - сказал Кромвель. - Вам следует написать и подписать". Ганке упорно отказывался. "Какой упрямый ворчун!" - сказал Кромвель. "Действительно, полковник, - прибавил Акстель, - вы стыдите меня. Корабль наш вступает в гавань, а вы хотите собрать паруса, не бросив якоря". Ганке продолжал отказываться. Кромвель сел, ворча, написал собственноручно приказ и подал его полковнику Гэккеру, который подписал его без возражений[1380].

Почти в то же время, после четырехчасового глубокого сна, Карл вставал с постели. "Мне надобно кончить важное дело, - сказал он Герберту, - нужно скорее встать". Он начал одеваться. В своем смущении, Герберт причесывал его не так тщательно, как обыкновенно. "Причешите меня так же тщательно, я вас прошу, - сказал ему король, - как обыкновенно, хотя голове моей и недолго оставаться на плечах, я хочу нарядиться как жених". Одеваясь, он велел подать еще другую рубашку. "Время теперь такое холодное, - прибавил он, - что я, пожалуй, задрожу: люди припишут это страху; я не хочу, чтобы про меня могли сделать такое предположение , Еще не рассвело совсем, когда прибыл епископ и начал читать молитвы; он читал 27 главу Евангелия от Матфея, содержащую описание страданий Спасителя. "Милорд, -спросил его король, - вы, может быть, выбрали эту главу потому, что она больше других соответствует моему положению?" - "Прошу Ваше величество заметить, что это нынешнее Евангелие, как можете убедиться из календаря", - отвечал епископ. Король был глубоко тронут и стал молиться еще усерднее. Около десяти часов кто-то тихонько постучался в дверь. Герберт стоял неподвижно; постучались во второй раз, хотя все еще тихо, но несколько громче. "Посмотрите, кто там", - сказал король. Это был полковник Гэккер. "Впустите его", - сказал он. "Ваше величество, - сказал полковник тихим и дрожащим голосом, - пора идти в Уайтгалль: Вашему величеству можно отдохнуть там еще больше часа". Сейчас, - отвечал король. - Оставьте меня". Гэккер вышел. Король помолился еще несколько минут, потом, взяв епископа за руку, сказал: "Пойдемте, Герберт, отворите дверь, Гэккер зовет меня уже второй раз". И он вышел в парк, через который должен был пройти в Уайтгалль[1381].

Несколько рот пехоты ожидало его здесь, выстроившись в два ряда с каждой стороны; отряд алебардщиков шел впереди с распущенными знаменами; бил барабан; при грохоте его ничего нельзя было расслышать. По правую руку от короля шел епископ, по левую, с обнаженной головой, полковник Томлинсон, начальник гвардии, которого Карл просил остаться с ним до последней минуты. Он разговаривал с ним во время дороги, говорил с ним о своих похоронах и о том, кому должны быть поручены заботы о них. Лицо короля было светло, глаза ясны, походка тверда; он даже шел скорее солдат и удивлялся их медленности. Какой-то офицер, надеясь, вероятно, смутить короля, спросил его, не содействовал ли он, вместе с покойным герцогом Буккингэмским, смерти короля, своего отца. "Друг мой, - отвечал король с презрением, но кротко, - если бы это был мой единственный грех, то клянусь Богом, мне не в чем было бы просить у него прощения". Достигши Удитгалля, он скоро поднялся на лестницу и пошел через большую галерею в свою спальню; здесь его оставили одного с епископом, который готовился причастить его св. тайн. Несколько индепендентских священников, в том числе Най (Nye) и Гудвин (Goodwin), постучались в двери, предлагая королю свои услуги. "Король молится", - отвечал им Джаксон. Они не отходили. "Так поблагодарите их, -сказал король епископу, - поблагодарите их от меня за их предложение, но скажите им прямо, что они очень часто без всякой причины молились Богу, чтобы он наказал меня, и поэтому им не следует молиться со мною в предсмертный мой час. Если хотят, они могут молиться за меня, я буду им благодарен". Когда они ушли, король, став на колени, причастился святых тайн и, вставая с живостью, сказал: "Теперь пускай приходят эти шуты, я им простил от всего сердца; я приготовился ко всему, что со мной случится". Ему приготовили обед, но он не хотел кушать. "Ваше величество, - сказал Джаксон, - вы ничего не кушали до сих пор; нынче холодно; может быть, на эшафоте, от слабости..." "Ваша правда", - отвечал король, съел кусок хлеба и выпил стакан вина. Был первый час. Гэккер постучался; Джаксон и Герберт пали на колени. "Встаньте, старый друг, - сказал король епископу, подавая ему руку. Гэккер постучался во второй раз. Карл велел отпереть дверь. "Идите, - сказал-он полковнику, - я следую за вами". Он пошел через пиршественную залу, где также стояли солдаты в два ряда с каждой стороны; толпа мужчин и женщин протиснулась туда с опасностью для жизни и стояла неподвижно за солдатами, молясь за короля, когда он проходил; солдаты также молчали и не прогоняли их. В конце залы был накануне пробит в стене выход к эшафоту, обитому черным сукном; два человека в матросском платье и в масках стояли у топора. Король вышел, гордо подняв голову, и, осматриваясь на все стороны, искал глазами народа, желая сказать ему несколько слов, но одни войска покрывали всю площадь. Он обратился к Джаксону и Томлинсону. "Вы одни можете слышать меня, поэтому я обращаюсь к вам". Он сказал им небольшую речь, заранее приготовленную; его слова были важны и спокойны, даже несколько холодны; он единственно хотел подтвердить, что он был не виноват, что истинной причиной народных бедствий было неуважение прав государя; что народ не должен участвовать в управлении государством и что только при этом условии в государстве может водвориться снова мир и свобода. Когда он говорил, кто-то тронул секиру; он поспешно оборотился и сказал; Не портите ее: мне будет больнее". Когда он кончил речь свою, опять кто-то приблизился к секире. "Берегитесь! Берегитесь!" - повторил он с испугом. Все окружавшие хранили глубокое молчание; он надел шелковую шапочку на голову и сказал, обращаясь к палачу; "Не мешают ли волосы?" - "Прошу ваше величество подобрать их под шапочку", - отвечал палач с поклоном. Король подобрал их с помощью епископа. "На моей стороне, - сказал он, занимаясь этим, - правое дело и милосердный Бог". "Да, государь, - отвечал Джаксон, - вам остается сделать один шаг, он труден и тягостен, но не долог, а между тем вы делаете этим шагом великий переход: он перенесет вас с земли на небо". "Я перейду от тленного венца к нетленному, - отвечал король, - там мне не нужно опасаться никаких треволнений, никаких". Потом, обратясь к палачу, он спросил его: "Хорошо ли подобраны волосы?" Он снял плащ и крест святого Георгия, передал его епископу, прибавив; "Помните"[1382], - снял верхнее платье, надел снова плащ и, посмотрев на плаху, сказал палачу: Поставьте ее потверже". "Она стоит твердо", - отвечал тот. "Я прочитаю небольшую молитву и когда протяну руки тогда..." Он начал молиться, прошептал про себя несколько слов, поднял глаза к, небу, стал на колени, положил голову на плаху: палач дотронулся до его волос, чтобы подобрать их побольше под шапочку. Король подумал, что он хочет нанести удар. "Дожидайтесь знака", - сказал он. Я буду ждать сколько будет угодно вашему величеству ". Через минуту король протянул руки; палач ударил - голова пала с первого удара, "Вот голова государственного изменника]" - сказал палач, показывая ее народу. Глубокий и глухой стон пронесся вокруг Уайтгалля; многие бросились к подножию эшафота, чтобы омочить платки в крови короля. Два отряда конницы, подвигаясь в противоположные стороны, медленно разгоняли толпу. Когда никого не осталось около эшафота, подняли тело и положили в гроб. Кромвель захотел видеть его, пристально посмотрел на него и, приподняв руками голову, как бы для того, чтобы увериться, действительно ли она отделена от туловища, сказал: "Хорошо сложено было это тело: оно обещало долгую жизнь"[1383].

Гроб стоял семь дней в Уайтгалле. Несметная толпа теснилась у дверей, но немногие получали позволение войти. 6 февраля, по приказанию нижней палаты, он был передан Герберту и Мильдмею, которым было разрешено предать его земле в виндзорском дворце, в капелле св. Георгия, где был уже похоронен Генрих VIII, Перенесение тела совершилось без пышности, но пристойно: шесть лошадей, покрытых трауром, везли гроб; за ним следовали четыре кареты, из которых две были обиты черным сукном; в них сидели последние слуги короля, те, которые были при нем на острове Уайте. На следующий день, 8 февраля, прибыли в Виндзор, с дозволения нижней палаты, герцог Ричмонд, маркиз Гертфорд, графы Соутэмптон и Линдсей и епископ Джаксон, чтобы присутствовать при погребении. Они велели вырезать на гробе только следующие слова:

"КОРОЛЬ КАРЛ"

"1648"[1384]

Когда переносили тело из дворца в капеллу, небо, бывшее до того ясным и чистым, внезапно переменилось; пошел густой снег; черный бархатный покров был совершенно засыпан им, и слуги короля находили в этой неожиданной белизне покрова символ невинности своего повелителя. Когда процессия достигла места, назначенного для погребения, епископ Джаксон намеревался служить по обрядам англиканской церкви; но губернатор замка Уйтчкотт воспротивился этому. "Служба, Предписанная парламентом, - сказал он, - обязательна для короля точно так же, как и для всех". Ему повиновались и опустили гроб без всякой церковной церемонии. Ко г да гроб был опущен в склеп, все вышли из капеллы; губернатор запер двери. Нижняя палата велела представить счет издержкам, сделанным на похороны, и выдала пятьсот фунтов на их уплату[1385]. В самый день смерти короля, когда еще не успел выехать из Лондона ни один курьер, палата объявила государственным преступником всякого человека, кто станет провозглашать его наследником Карла Стюарта, его сына, обыкновенно называемого принцем Валлийским, или какое-либо другое лицо, по какому бы то ни было предлогу"[1386]. 6 февраля после долгих прений, несмотря на сильную оппозицию двадцати девяти .голосов против сорока четырех, та же нижняя палата совершенно уничтожила палату лордов[1387]. На следующий же день, 7 числа, она приняла следующий акт: Опытом доказано и, вследствие того, палатою объявляется, что королевское звание в этой земле бесполезно, тягостно и опасно для свободы, безопасности и блага народного; поэтому отныне оно уничтожается"[1388]. Вырезали новую государственную печать[1389], на которой с одной стороны была изображена карта Англии и Ирландии с гербами этих стран, а на обороте заседание нижней палаты, с надписью, предложенною Генри Мартином: "Первый год свободы, восстановленной благословением Божьим, 1648".

ИСТОРИЧЕСКИЕ ДОКУМЕНТЫ

I

(К странице 19)

ИЗВЛЕЧЕНИЕ ИЗ ПРОТОКОЛОВ СОВЕТА, СОБРАННОГО В ОКСФОРДЕ 5 ДЕКАБРЯ 1644 года

На совете, собранном в Оксфорде 3 декабря 1644 г., присутствовали

Его величество король

Принц Роберт

Лорд гофмаршал

Принц Мориц

Граф Беркшейр

Лорд-хранитель большой печати

Граф Суссекс

Граф Чичестер

Лорд-казначей

Лорд Дигби

Лорд герцог Ричмонд

Лорд Сеймур

Лорд маркиз Гертфорд

Лорд Кольпеппер

Лорд обер-гофмаршал

Секретарь Никлас

Граф Соутэмтом

Канцлер казначейства

Читано письмо графа Эссекса к его высочеству принцу Роберту, начальнику армий его величества, заключающееся в следующих словах:

Государь!

Его величество отправил к комиссарам двух королевств, собравшимся недавно в Оксфорде, послание, содержащее в себе просьбу о выдаче охранного листа герцогу Ричмонду и графу Соутэмтону, но без всякого объяснения повода этой просьбы. Я получил от обеих палат парламента приказание сообщить вашему высочеству, что если его величеству угодно, чтобы от лордов и депутатов, собранных в Вестминстере и составляющих парламент Англии, был выдан охранный лист для герцога Ричмонда и графа Соутэмтона, равно как для их свиты, как имеющих поручение доставить лордам и депутатам, собранным в качестве парламента Англии, равно как к комиссарам Королевства Шотландии, находящимся в настоящее время в Лондоне, ответ на предложения, представленные его величеству с целью установления прочного и верного мира, то этот охранный лист будет выдан. Вот все, о чем в настоящее время имею уведомить ваше высочество.

Остаюсь вашею высочества , покорнейший слуга Эссекс

4 декабри 1644 г.

Рассмотрев подробно и обсудив это письмо и его выражения, весь совет решает единодушно, что просьба об охранном листе, сделанная его величеством в выражениях, упомянутых в прочитанном письме, отнюдь не отнимает у членов обеих палат, заседающих в Вестминстере, признания их настоящим парламентом Англии и не наносит никоим образом ущерба делу его величества. На что его величество объявляет во всеуслышание совету, что поелику таково мнение почтенных членов, то он согласен, вследствие этого мнения (и ео animo, в том же духе), чтобы было поступлено таким образом. Вследствие чего его величество изъявляет желание, чтобы его высочество принц Роберт, как генерал его величества, дал следующий ответ:

Милорд,

Я получил от его величества приказание просить у вас, для герцога Ричмонда и графа Соутэмтона, для их людей, экипажей, лошадей и других необходимых принадлежностей дороги, на проезд в Лондон, на все время пребывания их в этом городе и на возвращение, когда они сочтут нужным проститься с лордами и депутатами, собранными в Вестминстере в качестве парламента Англии, охранный лист, для сообщения через них лордам и депутатам, собранным в качестве парламента Англии, равно как комиссарам парламента Шотландии, находящимся в настоящее время в Лондоне, ответа на предложения, представленные его величеству для утверждения прочного и верного мира.

Остаюсь ваш слуга Роберт

Оксфорд. 5 декабря 1644 г.

Вследствие чего помянутое письмо было отправлено в Лондон с трубачом.

Эд.Никлас

Следующее за этим было написано рукой сэра Эдуарда Никласа.

Меморандум. Из всех членов совета только король и я не разделяли мнения, что следует давать лицам, заседавшим в Вестминстере, название парламента. Принц Роберт, хотя сам присутствовал на совете, однако не подавал голоса, так как он должен был привести в исполнение постановление совета. Но, согласно уставу и обычаю совета, как скоро большинство утверждает меру или принимает решение, то все члены, присутствующие на прении, хотя бы подали мнение противное, обязываются мнением большинства и принимаются за изъявивших согласие.

Эд.Н.

(Memoirs of sir John Evelyn. T.II, Appendix, C.90)

II

(К странице 38)

ПЕСНЯ КАВАЛЕРОВ ПРОТИВ ДАВИДА ЛЕСЛИ И ШОТЛАНДСКИХ ВОЙСК, ОТОЗВАННЫХ ИЗ АНГЛИИ НА ПОМОЩЬ ПРЕСВИТЕРИАНСКОЙ ШОТЛАНДИИ, ПОБЕЖДЕННОЙ МОНТРОЗОМ

Вперед, вперед, выборные болваны!

Кон черт вы не идете вперед в порядке?

Вперед, вперед, псы искупления!

Спешите, пока синие шапки[1390] не перешли границу!

Вы будете проповедовать, молиться, поучать день и ночь;

вы восторжествуете над церковью, которая стала непотребной женщиной;

пляшите в крови по колено, в крови врагов божьих;

дщери Шотландии запоют вас до усыпления.

Вперед, вперед, подонки всякого разврата!

Ничто не замарает славы, которая вас ожидает.

Вперед, вперед, навозная куча святости!

Идите и радуйтесь, ибо подниметесь на эшафот, не на виселицу, но к вере и надежде.

Шотландия жаждет услышать истину; как расцветут ее прелестные девы - племя избранное, круглые как репы, жирные как телята, откормленные на убой!

Вперед, вперед, бичи ереси!

Долой церковь и ее прожорливое лицедейство!

Вперед, вперед!

Долой супрематию и ящик с трубами, издающий такие громкие звуки![1391]

Флейтщики, храбрые волынщики, веселые демоны,

долой стихарь, кружева, ливрею, сковороду и разливательную ложку![1392]

Жокей наденет клобук вместо шапки, а Дженни нарядится в рясу, вместо юбки, и станет подтирать ею слюни своему ребенку.

Вперед, вперед, освященные канальи!

Пойте гимны ликованья!

Вперед, вперед, канонизированные разбойники!

Избранники неба! Вы шествуете к славе; изменники в лохмотьях, вшивые любодеи, добыча нищеты, жертвы насмешек и презрения, никогда - о, счастливое поколение!

Никогда благодать не сияла с таким блеском.

Армия праведников, вперед, на бойню!..

(Hogg, Jacobite Relics of Scotland. T.I., C.5, 163)

III

(К странице 216)

Предлагаю неизданные бумаги и депеши, относящиеся к ходатайству Генеральных штатов Соединенных Провинций в пользу Карла I. Первая из этих бумаг писана по-французски; остальные по-голландски; они переведены, по моему поручению, целиком и буквально с копий, сверенных с оригиналами, которые изготовил для меня г. де Жуж, архивариус Королевства Нидерландского, и прислал мне из Гаги.

1. Сокращенное изложение представления, сделанного его королевским высочеством принцем Валлийским в своем присутствии, высоким и могущественным господам Генеральных штатов Соединенных Провинций, через посредство резидента короля Великобритании и проч.,

23 января 1649 года

Его королевское высочество принц Валлийский давно имел намерение просить лично аудиенции, чтобы заявить свою признательность за почести и великие учтивости, которые он получил от них со времени своего прибытия в эту страну. Теперь он желает этого очень настоятельно по одному, важнейшему для его высочества, случаю, в котором, он полагает, они примут очень сильное участие. Почтенным господам, конечно, известна великая опасность, грозящая в настоящее время жизни короля, отца его, равно как то, что после трактата, лично заключенного королем с обеими палатами парламента, благодаря уступкам его величества, успех мирных переговоров так подвинулся, что помянутые палаты решились приступить затем к установлению мира в королевстве, что несомненно и воспоследовало бы, если бы армия не завладела особой его величества и не заключила в тюрьму многих членов парламента, оказавшихся наиболее приверженными к помянутому мирному трактату.

Итак, вот в каком жалком состоянии находится это королевство. Король содержится в столь строгом заключении, что когда его высочество нарочно отправил одного дворянина для того только, чтобы видеть его величество, то ему не было дозволено войти к нему. Парламент в таком расстройстве, что в нем остается теперь не более пятидесяти из с лишком пятисот лиц в нижней палате; а палата лордов, которые единодушно отказались содействовать этим насильственным процедурам, на самом деле уничтожена объявлением этого незначительного остатка нижней палаты, что вся верховная власть в королевстве принадлежит им без короля, без лордов, так что члены парламента более не собираются, разве только те, которые соглашаются и подчиняются решениям военного совета, учрежденного для управления королевством, и на сей конец обнародовавшего прокламацию, в коей содержался план нового правления, которое хотят учредить, на гибель парламента, также как и короля, ниспровергающий механизм и конституцию королевства, и все его законы, и подвергающий религию протестантскую нашествию большого числа ересей и расколов, чем когда-либо оные заражали христианскую церковь. Не довольствуясь этим хаосом, объявлено решение и назначены комиссары для произведения следствия над особой его величества, как кажется, для того, чтобы его низложить и лишить жизни; о чем его высочество не может упоминать без ужаса и уверен, что и почтенные господа слышат это с таким же омерзением.

Его высочество не считает нужным объяснять почтенным господам, какое влияние эти неслыханные события могут иметь на интересы и спокойствие всех королей, государей и государств, и насколько эта чудовищная власть, какою завладели эти люди, может нарушать спокойствие соседних стран, и до чего может страдать реформатская религия от этих соблазнительных действий тех, которые ее проповедуют; но он довольствуется изложением этого печального рассказа о бедственном состоянии, в каком в настоящее время находятся король и корона Англии, в уверенности, что почтенные господа соблаговолят поступить в этом деле согласно уважению и почтению, которое они всегда оказывали в отношении такого доброго друга и союзника. Итак, его высочество обещает себе в самом скором времени от их дружбы и благоразумия таковую помощь их советом и другим образом, как в настоящее время требует крайняя нужда короля, его отца, и его высочества, которые через это будут действительно навсегда обязаны способствовать всей своей властью сохранению и преуспеянию интересов, величия и благоденствия их.

Вследствие этих представлений принца Валлийского, Генеральные штаты решились отправить в Лондон, в качестве чрезвычайных посланников, гг. Альберта Иоахима и Адриена Пау, дав им следующие инструкции.

2. Инструкции для гг. посланников их высокомочия, отправленных в Лондон в 1649 году

Господа посланники представят английскому парламенту, что следствия заключения короля послужат к выгоде или невыгоде Английского Королевства, смотря по умеренности или жестокости, которую впредь станут выказывать к его особе; ибо все беспристрастные люди того мнения, что несчастье, которому он теперь подвергся, произошло от того, что он был противного мнения, чем то, которое одержало верх относительно средств, которые следует употребить для исцеления зол, господствующих в Королевстве Великобритании. Так как теперь еще есть время найти лекарства против этих зол, то Генеральные штаты просят парламент, чтобы он не дозволял прибегать ко всякого рода предлогам, чтобы увеличить обвинения, которыми и без того обременен царственный арестант, и тем самым сделать его более несчастным, чем он теперь.

Предположив, что сторона, которая теперь в несчастий, одержит верх, очень может быть, что она захочет судить-строго действия своих противников и откажет им во всяких средствах защиты; но Генеральные штаты убеждены, что чистосердечие всех, которые услышат предложения посланников, заставит их внутренне ответить, что это было бы несправедливо, и что они одобрят аксиому:

Генеральные штаты знают, что ваши превосходительства назначили чрезвычайных комиссаров для рассмотрения положения короля; они в этом полагаются как на выбор ваших превосходительств, так и на искренность и добросовестность, с которой помянутые комиссары произнесут в означенном деле приговор, который бы мог быть подвергнут разбору целого мира и одобрен верховным Судьей, перед которым они будут отвечать. Все честные люди ожидают, что в деле такой важности будет поступлено мудро и по-христиански.

Опыт всех времен показал, что недоверчивость легко вкрадывается в правительства; что в тех, которые состоят из многих отдельных организмов, она обыкновенно служит могущественным орудием; что, наконец, нечего бояться ни страха, ни стыда, ни бесчестия, когда нужно спасать государство от гибели, что делает все опасения законными и похвальными. Но нет ничего вреднее, как отдаваться подозрениям без меры, которые заставляют все перетолковывать в дурную сторону.

Если ваши превосходительства полагали, что Королевству Англии грозило бедствие, то воспрепятствовав оному, вы тем самым достигли своей цели. Всякий хорошо знает, что самым мудрым из тех, кто управляет государством, случается примешивать к общественным делам часть своих личных чувств, и что никогда не ошибаться -есть совершенство, превышающее человеческую природу и недостаток которого должен быть легко извиняем.

Вот что Генеральные штаты просят ваши превосходительства принять в соображение, будучи уверены, что вы сделаете это с величайшей мудростью. Несмотря на недоверие, которое ваши превосходительства возымели к такому великому лицу, вы должны принять в расчет столь долгое заключение (которое, само по себе, по обыкновенным законам, есть уже большое наказание) и великие и известные услуги, оказанные Королевству Англии им и его предшественниками, королями и королевами. Ваши превосходительства, окажите к нему сострадание и примите меры.

Для блага Королевства Англии очень важно, чтобы ваши превосходительства поступили сообразно с этим и последовали мнению того римлянина, который советовал для того, чтобы лучше упрочить меры, принятые в консульство Помпея, ничего не уничтожать из того, что было сделано предшествовавшими правительствами, но только вперед быть благоразумнее. Можно справедливо приложить к настоящим обстоятельствам превосходное предостережение другого мужа, который, чтобы обезопасить от бесчестия свою собственную статую, воспретил низвергать статую своего врага, которого он, впрочем, совершенно победил. Вот как мы просим ваши превосходительства действовать в деле столь высокой важности, могущем быть источником стольких опасностей, и выказать свою доброту к этому великому лицу, предохранив его от стыда и бесчестия; ибо это не щадит людей, если допускать, чтобы они были клеймимы позором. Итак, мы просим парламент возвратить королю свободу.

Равномерно гг. посланники должны также, смотря по обстоятельствам, mutatis mutandis, изложить вышесказанные соображения г. генералу Ферфаксу и совету армии, присовокупив, что их отличные заслуги дали им большое значение в Английском Королевстве и что все эти вещи зависят главным образом от них и примут такой оборот, какой им вздумается дать. По причине чего Генеральные штаты поручают это дело их великой мудрости, дабы они не только были для Англии (которая в настоящее время возлагает на них всю свою надежду) щитом и мечом во время войны, но также и помощью королю в его несчастном положении, направив публичные прения к доброму и умеренному концу, что послужит к пользе королевства и доставит им самим бессмертную славу. Своим великодушием они заставят пролить слезы радости большую часть своих сограждан, которые в настоящую минуту готовы плакать от горести. В древности говорили, что сиракузяне представляли собой только тело и члены, а что Архимед был душа, дававшая ему движение; то же самое можно сказать теперь с большим основанием о Королевстве Англии и о его превосходительстве, равно как о совете армии; следовательно, это тело и эти члены будут действовать в настоящем деле, только в том направлении, которое его превосходительство и совет армии сообщат им вследствие своих мудрых соображений. Таким образом они озарят свои собственные отличные качества новой славой и величием, а вместе с тем сделают добро всем жителям королевства. Гг. посланники прибавят еще, что был на свете великий полководец, мудрый государственный муж, который хвалился тем, что он никогда не заставил проливать слезы никого в отечестве, считая самым сладким плодом своих побед то, что он каждый день смел и мог приветствовать каждого из своих сограждан, следуя пословице: что кротость заставляет любить и почитать всех тех, которые к ней прибегают, а что строгость не только не устраняет препятствий и трудностей, но обыкновенно их умножает.

Благоразумные медики боятся также употреблять лекарства слишком сильные, потому что они часто изгоняют из тела не только болезнь, но в то же время и жизнь, и предпочитают обходиться, для большей безопасности, средствами, утишающими боль.

Если его превосходительство и совет армии будут действовать таким образом, то сердца благомыслящих подданных в Англии соединятся между собою взаимной дружбой, посредством которой лучше и сильнее упрочивается государство, чем самыми тяжелыми железными цепями.

Генеральные штаты полагают, что Английское Королевство будет непобедимо, если его превосходительство, равно как совет армии, будут строить на основаниях столь справедливых в отношении к миру и столь приятных Богу, которые, сверх того, так сообразны с характером английского народа и с положением его дел. Генеральные штаты просят, наконец, его превосходительство и совет армии соблаговолить принять и употребить помянутые средства, дабы король был выпущен из тюрьмы и получил свободу.

3. Первая депеша гг. чрезвычайных посланников Англии Генеральным штатам

Высокие и могущественные господа!

Прибыв сюда 3 числа текущего месяца, к вечеру, мы были приняты церемониймейстером парламента со множеством извинений, и тотчас же просили и настаивали, чтобы нам на другой же день дана была аудиенция; после чего мы к вам отправили вечером, очень поздно, наши первые депеши[1393]. 6 числа, рано утром, мы просили через наших секретарей и через церемониймейстера о нашем представлении обеим палатам парламента. В ответ на это оратор верхней палаты поручил объявить нам, что заседание помянутой палаты отсрочено до понедельника, а оратор нижней палаты, что, несмотря на некоторые особые препятствия, он предложил нашу просьбу на рассмотрение и постарается, чтобы она имела успех. Так как наши секретари остались ждать ответа, то помянутый оратор уведомил нас около полудня, что палата не могла иметь заседания утром, так как все числящиеся в ней судьи должны были присутствовать на верховном суде, и что, по этой причине, нижняя палата принуждена была отложить свои заседания также до будущего понедельника. Узнав потом, что в тот же день помянутый суд произнес смертный приговор королю в присутствии его самого, в воскресенье, 7 числа текущего месяца, несмотря на то, что этот день исключает здесь всякое занятие, не относящееся к богослужению, мы добились, с помощью разных исканий, в то же утро сперва частной аудиенции у президента нижней палаты, потом аудиенции у президента верхней палаты, и наконец, после полудня (не без большого труда) мы были допущены к генералу Ферфаксу, к генерал-лейтенанту Кромвелю и главным офицерам, которые в то время были собраны в квартире генерала. Мы сделали всевозможные представления означенным ораторам, генералу и генерал-лейтенанту, как в частности, так и всем вообще, мы подкрепили наши убеждения самыми могущественными доводами, чтобы получить отсрочку казни короля (которая, как полагали, назначена в понедельник), до тех пор, пока мы не будем выслушаны в парламенте; но получили различные ответы, внушенные либо личными видами, либо случайным расположением духа каждого из них.

В понедельник, 8-го числа, рано утром, мы вновь послали к ораторам обеих палат просить их о назначении там аудиенции, и заставив прождать наших секретарей, равно как церемониймейстера, в Вестминстере до после полудня, нам объявили вдруг, так что нам не осталось и четверти часа, что обе палаты перед тем, как идти обедатъ, примут нас и что мы должны быть в 2 часа в верхней палате, а в 3 часа в нижней. Мы сообразовались с этим извещением и отправились в верхнюю палату, где было очень мало пэров, равно как в палату депутатов, где заседало около 80 членов. Изложив на словах и вручив в письме сущность наших инструкций, клонящихся главным образом к тому, чтобы королевская казнь была отложена до тех пор, пока бы нам можно было во второй аудиенции или в конференциях представить более сильные доводы для того, чтобы ему была оставлена жизнь или, по крайней мере, чтобы не было вдруг приступлено к исполнению его смертного приговора, мы получили в ответ от обоих ораторов, что предложение наше будет представлено на обсуждение.

Члены верхней палаты постановили, чтобы по сему предмету немедленно были назначены конференции между обеими палатами; но как день уже был близок к вечеру и члены палаты депутатов, тотчас после нашей аудиенции, стали подниматься со скамеек, чтобы идти домой, прежде даже чем мы успели оставить комнату, куда мы были приведены, и спуститься вниз; то мы со всей поспешностью велели перевести наше предложение на английский язык и вручили его оратору нижней палаты, и потом оратору верхней палаты. Между тем, увидев вчера, проходя мимо Уайтгалля, что делаются приготовления, как говори-.ли нам, для казни, и употребив сегодняшнее утро на совещания с комиссарами Шотландии насчет средств, как сохранить жизнь королю; наконец, продолжая все еще просить парламент, через наших секретарей, о каком-нибудь ответе или о новой аудиенции, мы постарались, через посредство шотландских комиссаров, еще раз говорить с генералом и встретили его около полудня в доме его секретаря, в Уайтгалле. Генерал наконец тронулся нашими усиленными настояниями и объявил нам, что он пойдет сейчас в Вестминстер, чтобы рекомендовать парламенту дать нам ответ и отсрочку, о которой мы просим, и что он для этой цели возьмет с собой нескольких значительных офицеров.

Но, выходя, мы нашли перед домом, где говорили с генералом, около двухсот кавалеров и узнали, частью дорогой, частью прийдя уже домой, что все улицы, входы и площади Лондона заняты войсками, так что нельзя было пройти, и что окрестности города покрыты кавалерией, так что нельзя ни войти, ни выйти. Итак, мы не могли более ничего сделать. Уже два дня перед тем, как прежде, так и после нашей аудиенции, лица, достойные доверия, постоянно уверяли нас и объявляли нам, что никакое ходатайство или заступничество в мире не может иметь успеха и что только Бог может остановить решенную казнь; то же говорили нам и шотландские комиссары с великим сожалением. Это доказали и сами события; ибо в тот же день, между двух и трех часов, король был возведен на эшафот, обтянутый черным сукном и поставленный перед Уайтгаллем. Его величество (напутствуемый лондонским епископом, который, как уверяют, приобщил его утром в 6 часов святых тайн и преподал ему утешения религии), сказав несколько слов, отдал свою подвязку, голубую ленту к мантию, снял сам свой камзол и выказал большую твердость во всем своем поведении. Затем он лет сам и ему отрубили голову и подняли ее на воздух, чтобы показать всему собравшемуся народу.

Вот что мы к нашей великой печали и горести должны объявить вам, и свидетельствуем, что мы приложили всевозможное старание, без отдыха и изо всех сил, чтобы исполнить поручение ваше, стараясь помешать исполнению столь гибельного приговора. Впрочем, так как в этой стране всякого рода новости рассказывают в разных смыслах, смотря по тому, как каждому вздумается, толкуют их часто вкривь, раскрашивают или преувеличивают, в особенности же теперь, если бы вы получили донесения, противные или более горестные, чем настоящие, не верить им, но положиться на нас, которые прибыли сюда с опасностью для жизни и не пренебрегали ни одной из обязанностей, на нас возложенных.

Мы не смеем извещать вас о других подробностях, которые мы узнаем об этом событии со всех сторон, как конфиденциально, так и явно, потому что пропуск отсюда очень затруднителен, ибо все морские порты заперты. Только прибавим, что король, будучи на эшафоте, подал совет утвердить религию, приняв мнение богословов римско-католических, и уважать права принца, его сына, присовокупив, что он считает себя в своей совести неповинным в пролитой крови, кроме крови графа Страффорда. Немедленно после смерти короля она была объявлена и возвещена во всем городе при звуках трубы.

При сем мы молим Всевышнего даровать долгое благоденствие Вам и Вашему правлению.

Подписал Альберт Иоахим

Лондон. 9 февраля 1649 г.

4. Вторая депеша

Высокие и могущественные господа!

Нашей первой депешей, от 9 числа сего месяца, мы уведомляли в подробностях вас обо всех наших усилиях у главных сановников и лиц королевства, равно как о просьбах, которые мы к ним обращали, и о предложениях, которые мы передали публично и в письмах обеим палатам парламента (копии с которых мы при сем прилагаем, так как время не позволило нам присоединить их к нашей предшествовавшей депеше, которая была отправлена с неожиданной оказией), предложениях, оставшихся без ответа, равно как наша просьба о второй аудиенции, и за которыми непосредственно последовала казнь короля и запрещение кому бы то ни было, под опасением казни как за государственную измену, присваивать себе какую-либо власть во имя монархического правления или признавать и благоприятствовать правлению принца Валлийского или всякого другого претендента на наследство престола.

Уже прежде этого события мы боялись - и потом наши опасения оправдались, - чтобы не было решено здешними властями совершенное уничтожение монархического правления и учреждение другого, совершенно противного; ибо здесь говорят открыто, что потомки покойного короля будут, без всякого исключения, навсегда отрешены от всякой верховной власти в этой стране, а между тем нельзя доискаться, какого рода правление заменит собою уничтоженное.

Мы также слышали, что парламент уже назначил комиссаров, которые должны со всей поспешностью отправиться в Шотландию, где, как полагают и извещают, можно будет управлять делами по системе, принятой в Англии. Говорят также, публично и по секрету, что лорды верхней палаты недовольны казнью короля и нисколько не согласны с палатой депутатов касательно перемен, которые предполагают ввести в правление; с другой стороны, думают, что Шотландия хочет остаться верной монархическому правлению и своим древним учреждениям. Трудно предвидеть, какой будет исход всех этих соображений и перемен в обеих странах; и хотя общественное спокойствие нисколько не нарушено в этой столице, благодаря удвоенному надзору многочисленных военных постов, однако мы не знаем, каково в этом отношении положение провинций.

Вчера мы получили визит г. генерал-лейтенанта Кромвеля, который говорил нам с беспредельным уважением о правлении вашем; он, между прочим, поднял вопрос о религии, давая нам разуметь, что, с помощью вашей, возможно и необходимо будет восстановить ее здесь по лучшей системе и дать ей лучшую организацию.

Граф Денби, который также был вчера у нас, распространялся очень долго о различных вопросах, касающихся предшествовавшего и будущего правлений; из чего мы заключили, что остается еще много дела уладить и что меры, которые думают принять, не дают повода ни к какому вероятному предположению касательно их исхода и их успеха. Как несчастное событие казни короля полагает предел негоциации, которая была поручена нашему чрезвычайному посольству, то мы употребим все усилия, чтобы дела нашей миссии пострадали от этого как можно менее и продолжали бы производиться в интересах и к полному удовольствию вашему.

Так как верховный суд окончил свои занятия, то учреждают другие чрезвычайные трибуналы, чтобы судить пэров и других знатных государственных преступников, каковы герцог Гамильтон, граф Голланд, милорд Горинг и т.д.; лица низшего чина будут судиться обыкновенными судами, а военнопленные - военным судом.

В числе прочих дел, которые решаются в настоящее время в парламенте, идет вопрос о том, чтобы даровать нашим соотечественникам, находящимся здесь, право пользоваться всеми льготами навигации, торговли, фабрик, ремесел и всякого производства наравне и сообща с английским народом. Так как мы знали об этих распоряжениях парламента, то нам дали понять, что парламент готов войти с нами по сему предмету в более подробные сношения. Мы думаем этим дать вам довольно очевидное доказательство, что здесь занимаются всеми вопросами, выходящими из обыкновенного порядка дел.

Затем мы молим Всевышнего сохранить в долгом благоденствии правление ваше.

Подписи: Альберт Иоахим и Адриен Пау Лондон, 12 февраля 1649 г.

5. Третья депеша

Высокие и могущественные господа!

После кровавой катастрофы, прекратившей дни короля, о каковом событии наши депеши от 9 и 12 чисел этого месяца известили вас, мы решились закрыться у себя дома, по примеру других посланников и гг. шотландских комиссаров. Впрочем, так как французский посланник и гг. шотландские комиссары сделали нам визит до этого события, а испанский посланник оказал нам эту честь дважды - до и после, то мы не могли отказать первым в этом акте вежливости и не принять визита последнего; итак, мы, со своей стороны, отплатили этот долг 13 числа, причем заметили, что вышеупомянутые их превосходительства глубоко тронуты этим великим событием, хотя г. французский посланник заранее уверял нас, что он отлично знал, какие события должны были случиться.

Испанский посланник дон Альфонсо де Карденас объявил нам, что он получил на следующий день после рококо события от короля, своего повелителя, повеление вступиться в дела этого государства; но теперь он того мнения, равно как и французский посланник, что так как неожиданной смертью английского короля их назначение и дипломатические обязанности прекращаются, то они не могут более действовать в своем высоком качестве или вмешиваться во что-либо, прежде чем получат новые приказания от своих дворов. Гг. шотландские комиссары отправили две депеши, одну за другой, к своим доверитель т.е. к шотландскому парламенту, открытому в настоящее время; они ждут ответа на свою первую депешу в течение недели и начнут действовать только тогда, когда улучат надлежащие полномочия.

Все полагают, что правительство подвергнется корейцу изменению; что королевский дом будет отстранен и введена новая форма правления; что, может быть, примут за образец Венецианскую Республику, соединенные провинции или какое другое республиканское правительство. Вас уведомляют, что действительно девять членов палаты лордов и восемнадцать нижней палаты составят комиссию, которая должна будет начертать основание новой конституции. 13 числа этого месяца было назначено королевским судьям собраться на суд в Вестминстер - Галле; но нас извещают, что заседания не было, так как судьи представили возражение, что их прежние обязанности окончились со смертью короля и что они не могут решиться принять так скоро свои новые назначения, сделанные парламентом, ни изменить форму своих способов процедуры и других необходимых формальностей, как, например, принятых парламентом решений от 29 января 1648 г. (по английскому стилю) и которые мы переслали к вам с депешей от 9 числа текущего месяца. Мы до сих пор продолжаем оставаться в полнейшей неизвестности насчет исхода событий, которые, вследствие разногласия мнений и других случайностей, могут еще испытать самые невероятные перемены. Итак, мы удовольствуемся только замечанием, что до сих пор общественное спокойствие не было нарушено никаким образом, и просим вас давать нашим известиям только ту цену, которую заслуживают наши усилия открыть истину сквозь путаницу известий верных или ложных, получаемых нами со всех сторон и оставляющих нам только удовольствие извещать конфиденциально вас о том, что мы можем собрать, по ревности к вашей службе. Затем молим Всемогущее Провидение сохранить в вечном благоденствии правление ваше.

Подписали: Адриен Пау и Адьберт Иоахим Лондон, 15 февраля 1649 г.

6. Четвертая депеша

Высокие и могущественные господа!

Так как известия, содержавшиеся в нашей последней депеше от 15-го числа сего месяца, показались нам довольно важными, то мы озаботились отправить ее к вам с верной и скорой оказией; впрочем, так как с того времени ветер был постоянно противный, то мы опасались, что она не дошла по назначению так скоро, как мы надеялись. С тех пор мы были свидетелями еще важнейших событий. 16-го числа сего месяца нижняя палата, вопреки ожиданиям и желанию комиссии из обеих палат, заседающей в виде комитета, и мнение которой насчет принятия нужных мер также должно было приниматься в уважение, постановила, что палата паров прекращает с этой минуты свои обязанности и перестает быть собранием, обсуждающим и имеющим власть в чем-либо, касающемся до дел королевства; так что, кроме того, что лорды и принцы сохранят свои титулы и степени и будут способны занимать всякие должности, впредь будет только одна нижняя палата в английском парламенте, а пэры будут в ней заседать в качестве простых депутатов, назначаемых провинциями. На следующий день, 17-го, нижняя палата, декретом своим от этого числа, уничтожила навсегда королевское звание в Англии. Мы имеем, сверх того, сведения, что парламент, таким образом ограниченный одной нижней палатой, будет собираться раз каждые два года на определенное время и что постоянная исполнительная власть будет передана в руки совета из 30 или 40 членов, между которыми пэры будут заседать в числе около двенадцати. Совет этот, таким образом организованный, будет представлять во все время закрытия парламента верховную власть королевства. Но эта последняя мера не решена окончательно, как две другие вышеупомянутые. Впрочем, палата депутатов постепенно пополняется возвращением многих членов, которые вновь занимают в ней свои места, подписав прежде очистительный акт, которым они отказываются от мнений, поставивших их в оппозицию со своими товарищами. Говорят также, что в первый день приступят к избранию новых судей верховного суда и мировых, или низших судей.

Граф Денби, президент палаты пэров, не успев 17-го числа отправить к нам послание, 18 прибыл к нам с визитом, чтобы известить нас, каким образом произошел роспуск и уничтожение этого собрания, и исполнить его последнее приказание, вручив нам ответ палаты на наши предложения. Прочитав его, он нам вручил копию, которую мы при сем прилагаем, а подлинник оставил у себя для своего личного оправдания, присовокупив, что ответом этим заключились заседания верхней палаты, которая не хотела разойтись прежде, чем даст это свидетельство своего уважения к вам.

Нижняя палата также спрашивала нас через церемониймейстера, когда нам можно будет представиться ей, чтобы получить от нее ответ на наши предложения. На что мы дали ответ, что как скоро палата даст нам знать о времени, назначенном для этой аудиенции, мы не преминем явиться.

Со времени несчастного события смерти короля мы не настаивали на ответе, и хотя о нем ничего не слыхали, но теперь узнали, что он напечатан в здешней газете, между тем как нам об этом ничего не было сообщено.

Еще прежде распространили слух и напечатали, будто мы просили, чтобы наши предложения не были обнародованы. Ничто не может быть несправедливее этих уверений. Не касавшись нисколько этой публикации, в которой нет ни одного нашего слова, мы ее оставили совершенно на скромность обеих палат, каждой из которых наши предложения были представлены отдельно в письме по надлежащей форме. Сверх того, мы заметили, что возражение, сделанное нами на ответ оратора нижней палаты, после передачи ему наших предложений, напечатано в газете не в настоящем своем виде, и мы до сих пор не могли дознаться, участвуют ли в подобных публикациях высшие власти или нет.

16-го числа этого месяца несколько отрядов пехоты и кавалерии выступили в поход отсюда на Бристоль, и ходит слух, что в сем последнем городе, равно как в Глостере, вспыхнуло неудовольствие против действий парламента. Впрочем здесь и в окрестностях все спокойно.

Нынче день, в который назначено явиться обвиненным лордам, как то: Гамильтону, Голланду, Горингу, Кэплю и сэру Джону Овену перед верховным судом, недавно учрежденным в Вестминстер-Галле, эти господа, исключая графа Голланда, который болен, действительно являлись и, по выслушании всех взводимых на них обвинений и по ответе на них в свою защиту, они были вновь уведены в тюрьму, впредь до следующего вызова их для продолжения процесса.

Оканчиваем наше донесение, моля Божественное Провидение более и более пек тис ь о благоденствии правления вашего.

Подписали; Адриен Пау, Альберт Иоахим

7. Пятая депеша

Высокие и могущественные господа!

Господа комиссары Шотландского Королевства, получив депешу от своего парламента, сообщили нам ее вечером в довольно неурочный час, равно как прокламацию, декрет и письмо, копии которых прилагаются при настоящей депеше. Вы узнаете из их содержания, что принц Валлийский провозглашен парламентом Шотландии королем Великобритании, Шотландии и Ирландии. Сверх того, гг. комиссары известили нас, что вслед за тем отправили из Шотландии в чужие края дворянина с этими актами; что об этом возвещено везде и что готовятся отправить посла, снабженного самыми пространными инструкциями к монарху. Слух ходит здесь, что парламент очень недоволен этой мерой и в особенности тем, что не удовольствовались провозгласить его только королем Шотландии, но вместе Великобритании и Ирландии. Наборы продолжаются здесь тайным образом, и войска постоянно направляются к Шотландии и другим местам, что заставляет предполагать, что в последних сражениях потеряно много народа. Впрочем, столица продолжает наслаждаться совершенным спокойствием и в ней не обнаруживается никаких признаков возмущения. Экипажи военных кораблей постоянно комплектуются, и я бы нисколько не удивился, если бы в непродолжительном времени составилось около тридцати кораблей, совершенно оснащенных и готовых стать под паруса; число это, говорят, будет постепенно доведено до семидесяти, и прибавляют, что трем комиссарам парламента вверено будет начальство над этим флотом: по-видимому, в этой мере нет помину о начальствовании графа Уорвика. В минувший понедельник, 22 числа сего месяца, церемониймейстер сообщил нам, что в следующую среду или четверг нас пригласят явиться в парламент для получения в полном собрании ответа на наши предложения. В среду он известил нас, что аудиенция назначена на четверг вечером и, вследствие того, в этот день нас привезли в каретах, приличных случаю, в Вестминстер - Галль. После того как нас ввели в залу нижней палаты и мы заняли места, нам предназначенные, оратор прочел нам ответ палаты и дал с него копию; на что мы отвечали в немногих словах, что, перечитав ее, мы сообщим ее сами нашему правительству, к которому мы имеем намерение возвратиться в самый короткий срок, и что пользуемся настоящим случаем, чтобы проститься с парламентом в качестве чрезвычайных посланников. Палата в этот день была многочисленнее, чем в нашу первую аудиенцию, по причине возвращения многих депутатов и восстановления в прежних должностях разномыслящих членов, которые являются, один за другим для занятия своих прежних мест, под покровительством очистительного акта. Назначение большего числа депутатов было одной из первых работ новой палаты, после чего она приступила к избранию тридцати восьми членов, имеющих составить государственный совет королевства, и имена и звания которых вы прочтете в прилагаемой при сем газете. Судьи королевства имели на прошлой неделе обычные ассизы, или, как здесь называют, срок (terme).

Накануне нашей последней аудиенции и, следовательно, после того, как нас о ней известили, мы получили письма ваши от 22 сего месяца; и так как уже прежде занимались приготовлениями к нашему отъезду, то мы совершим его, как только представится возможность, желая прибыть в самый короткий срок к вам, чтобы сообщить ответ, полученный нами, и отдать подробный словесный ответ о нашем посольстве, сопровождавшемся множеством случаев и обстоятельств, которые, при настоящем неверном положении дел, мы полагаем неудобным доверить бумаге. Так как постоянно противные ветры и довольно сильные морозы затрудняют плавание по Темзе, то мы не можем определить дня нашего отъезда, но воспользуемся первым удобным случаем, который представится, чтобы совершить наше возвращение либо прямым путем, либо через Дувр и Кале, несмотря на то, что последний путь представляет, как говорят, очень мало удобств.

Государственные преступники, именно: герцог Гамильтон, лорд Горинг, лорд Кэпль и сэр Джон Овен уже несколько раз являлись перед верховным судом. Первый прибег было к способу отвода, но средство это было отвергнуто и ему приказано приготовить свою защиту, и назначены официальные защитники; три прочие заключились в пределах своей защиты, в особенности лорд Кэпль, против которого по делу о капитуляции на условии пощады, были выслушаны как свидетели генерал Ферфакс и генеральный комиссар Эйртон, которые для этой цели лично являлись перед судом. Все эти обстоятельства заставляют опасаться за участь этих благородных лиц и их считают в большой опасности. Мы полагаем нужным уведомить вас, что настоящая депеша - шестая, которую мы вам отправляем, так как две предыдущие были от 15 и 19 чисел сего месяца. Задержки, которые испытывают посылки, отправляемые отсюда, по причине противных ветров и мороза, заставляют нас справедливо опасаться, что еще не все они дошли до вас.

Оканчиваем, призывая покровительство Божественного Провидения на правление ваше.

Подписали: Адриен Пау, Альберт Иоахим

Лондон, 26 февраля 1649 г.

ИСТОРИЯ АНГЛИЙСКОЙ РЕСПУБЛИКИ И КРОМВЕЛЯ

КНИГА ПЕРВАЯ

Организация республиканского правительства. - Образование государственного совета. - Противодействие со стороны народа. - Суд и приговор над питью роялистскими предводителями: лордами Гамильтоном, Голландом, Каплем, Норвичем и сэром Джоном Овеном. - Казнь Гамильтона, Голланда и Кэпля. - Обнародование Eikôn Basilikè. - Полемика между роялистами и республиканцами; Мильтон и Сомез (Saumaise). - Восстание уравнителей (Niveleurs). - Лильбёрн. - Поражение их. - Суд над Лильбёрном и оправдание его. - Тирании парламента. - Возрастающее величие Кромвеля.

Я рассказал о падении старой монархии и о насильственной смерти короля, достойного уважения, хотя дурно и неправосудно управлявшего своим народом. Теперь мне предстоит рассказать о тщетных усилиях революционного правительства основать республику и о непрерывно колеблющемся, хотя сильном и славном, правительстве революционного деспота, достойного удивления по его смелому и светлому уму, несмотря на то, что он поразил и разрушил в своей стране сначала законный порядок, а потом свободу, Люди, которых Бог избирает орудиями своих великих предназначений, обыкновенно полны противоречии и таинственности; он дает им и совмещает в них, в глубоко затаенной пропорции, достоинства и недостатки, здравые мысли и заблуждения, величие духа и слабости, и эти люди, озарив современный им мир блеском своих дел и судьбы, сами остаются под покровом своей славы, неведомыми для всех, го благословляемые, то проклинаемые не знающим их человечеством.

При открытии долгого парламента 3 ноября 1640 г., палата депутатов состояла из пятисот шести членов. В 1649 г., после казни короля, когда эта палата уничтожила монархию и провозгласила республику, уже едва оставалось сто членов, участвовавших в ее заседаниях и действиях. В течение февраля восемь раз происходила подача голосов, и в самом многолюдном заседании наличных членов было семьдесят семь[1394].

Сократившееся таким образом и превратившееся в победоносную дружную партию, это собрание с жаром приступило к организации республиканского правительства, полное в одно и то же время и веры, и тревожного чувства. 7-го февраля 1649 г., в самый день решительной отмены монархии, собрание положило учредить государственный совет, которому бы предоставлена была власть исполнительная, и пяти членам: Лудло, Скотту, Лайлю (Lisle) и Робинсону, избранным из среды самых твердых республиканцев, поручено было составить инструкции для этого совета и представить парламенту список членов, из которых он должен быть составлен[1395].

Через шесть дней, 13 февраля, Скотт представил свое донесение палате. Вся практическая часть правительства вверялась государственному совету. Ему предоставлялась власть располагать общественными силами и доходами, заведовать полицейским надзором, предупреждать всякое нарушение общественного спокойствия, арестовывать, допрашивать и заключать в тюрьму всякого, противящегося его предписаниям, вести государственные сношения с другими державами, управлять колониями и наблюдать за коммерческими интересами. Таким образом он был облечен почти неограниченной властью, с подчинением парламенту и, согласно инструкциям, данным парламентом, единственным средоточием национальной верховной власти[1396] .

На другой и на третий день, котируя отдельно каждое лицо, палата избрала сорок одного государственного советника, в том числе были: пять бывших пэров, пять высших городских сановников, три военачальника (Ферфакс, Кромвель и Скиппон) и двадцать восемь сельских джентльменов или граждан; почти все они были члены палаты. Назначение бывших пэров встретило возражения: демократы хотели, чтобы они, подобно самой палате лордов, были устранены от всякого участия в правительстве республики; политики, напротив, с жаром ухватились за этих вельмож, еще сильных по богатству и имени, которых собственный фанатизм или низость предали в руки партии, разрушившей их сословное значение. Список, представленный парламентскими комиссарами, был принят весь сполна, исключая два имени, Эйртона и Гаррисона, которых, вероятно, сочли уже слишком преданными Кромвелю; их заменили двумя республиканцами, недоверчивыми и нерасположенными к армии и ее предводителям. Все эти члены были назначены на один год[1397] .

Когда они собрались в первый раз (17 февраля 1649 г.), от них потребовали подписку в том, что они одобряют все, что было сделано для осуждения короля и низвержения монархии и палаты лордов. Только четырнадцать государственных советников присутствовали в этом собрании; из них тринадцать безоговорочно подписали предложенную декларацию, и на другой день было созвано новое собрание; в него явились тридцать четыре члена, и в тот же день Кромвель представил парламенту отчет о том, что происходило в собрании. Еще шесть советников дали подписку; стало быть, с первыми тринадцатью составилось всего девятнадцать подписавшихся, затем двадцать два члена не хотели подписаться. Они говорили, что решились впредь верно служить правительству нижней палаты - единственной верховной власти, которая уцелела и осталась необходимой для поддержания прав и благоденствия народа; но, по разным причинам, выраженным более или менее ясно, отказывались признать себя участниками в прошедших событиях. Смущенная палата тотчас приступила к решению дела, воспретив всем присутствующим членам оставлять залу без именного дозволения; но здравый политический смысл восторжествовал над личными страстями, и не захотели, чтобы в первые дни республики возник раздор между республиканцами: цареубийцы поняли, что они оказались бы слишком слабыми, если бы остались одни. Палата ограничилась приказанием, чтобы назначенные ею государственные советники собрались на совещание о том, как поступить в настоящем обстоятельстве, и потом представили бы палате свое мнение. Дело уладилось без дальнейшего шума: удовольствовались отобранием от несогласных членов совета подписки в верности на будущее время, и эти члены сели рядом с цареубийцами в республиканском государственном совете[1398].

Это соглашение было преимущественно делом, с одной стороны Кромвеля, а с другой сэра Гэнри Вена, замечательнейшего, искреннейшего и наиболее мечтательного из гражданских республиканцев. Это был пламенный революционер и он же ненавидел революционные насилия. Когда 6 декабря 1648 г. войска выгнали из нижней палаты всю пресвитерианскую партию, Вен гордо осудил этот поступок и перестал принимать участие в заседаниях неполной палаты. Еще с большей энергией восстал он против суда над королем, и с той поры жил в своем замке Раби, совершенно устранившись от дел. Но республика была предметом его верований и желаний; как только явилась она, он уже принадлежал ей всем сердцем. Кромвель, мало заботившийся о затруднениях, могущих возникнуть для него со стороны союзников, которые были ему необходимы на время, тотчас употребил все усилия, чтобы Вен снова явился помогать республиканскому правительству своими способностями, преданностью и кредитом. Сначала Вен отказался, как отказывается тот, кто непременно уступит; потом он-то именно и внушил присягу в верности на будущее время, и Кромвель, будучи уверен, что этого достаточно для того, чтобы Вен остался в государственном совете и парламенте, первый поспешил удовольствоваться этой присягой[1399].

Кромвель был прав, потому что тот же самый Вен и то же самое большинство государственного совета, отказавшееся принять на себя участие в ответственности цареубийц, едва только утвердились на своих местах, тотчас избрали себе президентом (10 марта 1649 г.) Брадшоу, президента верховного суда, постановившего приговор над Карлом I; а через три дня Вен с несколькими товарищами отправлялся в скромный домик в Гольборне, чтобы пред-дожить должность секретаря совета одному родственнику Брадшоу. Это был Мильтон[1400].

Палата, кроме учреждения государственного совета, занялась в то же время установлением судов. Вопрос был неотлагательный, потому что приближалось время открытия их трехмесячных заседаний, и никто не допускал мысли, чтобы обычное течение судебных разбирательств в стране могло быть прервано. Из числа двенадцати верховных суден десять были назначены самим парламентом, когда вспыхнула гражданская война. Впрочем, шесть судей отказались принять присягу в верности республике (8 февраля 1649 г.), а другие шесть согласились продолжать отправление своих должностей только с тем условием, чтобы палата формальным объявлением подтвердила древние законы страны и чтобы судьям предоставлено было, по-прежнему, принимать их в основание своих решений. Все было сделано согласно их требованию; а шесть судей, подавшие в отставку, были заменены другими не раньше, как в течение следующего лета[1401].

Великий адмирал граф Варвик был дружен с Кромвелем; но он был решительный пресвитерианин, не внушавший республиканцам ни малейшего доверия к себе, да и сам не желавший жертвовать собственным спокойствием для службы им. Он был уволен от должности (20 февраля 1649 г.); адмиральские обязанности отданы были в распоряжение государственного совета, который возложил их на комитет, составленный из трех членов, душою которого был Вен; командование же флотом перешло в руки трех офицеров: Попгама, Дэна и Роберта Блека, просвещенного и воинственного пуританина, уже испытанного в сухопутной армии и долженствовавшего впоследствии заявить на морях силу и славу республики, которой он служил с непоколебимою и неустрашимою преданностью[1402].

Палата касалась всего и обо всем заботилась: законодательство, дипломатия, юстиция, полиция, финансы, армия, флот - все было в ее руках. Желая показать себя столь же беспристрастною, как и деятельною, она положила, чтобы члены, отделившиеся от партии победителей в минуту окончательного разрыва с королем, снова заняли в ней свои места; но поставила им в обязанность до такой степени отречься от их прежних мнений, что очень немногие из них могли на это решиться. Чтобы заполнить пустые места, палата дозволила несколько новых выборов, но в очень ограниченном числе: только семь в продолжение шести месяцев, потому что она не доверяла избирателям; она повелела даже образовать комитет, который бы подготовил новый избирательный закон и порядок вступления нового парламента. Но все это были одни демонстрации, а не твердые и положительные решения, "Обратимся за советом к священному писанию, - говорил Генри Мартин, - когда Моисей, ребенком, был найден на реке и принесен к дочери фараона, она велела всюду искать мать его, которая бы и была ему кормилицей, что вполне и удалось. Наша республика также - только что родившийся ребенок, и ребенок весьма нежного сложения; никто так не способен вскормить этого ребенка, как мать, произведшая его на свет; остережемся отдавать его в другие руки, пока он не подрастет и не окрепнет"[1403].

Генри Мартин сказал не все: не только республика не могла жить без попечений палаты, но когда эта всемогущая палата захотела укрепить республику, сделать ее сильною, то увидела, что сама она слишком слаба для совершения этого подвига; у ней достало сил только на то, чтобы переходить от поспешности к отсрочкам и от робкой нерешительности к смелому насилию. Акты об уничтожении королевского достоинства и палаты лордов, бывшие предметом прений и подачи голосов 7 февраля, были окончательно приняты только 17 и 19 марта, и когда палата приказала официально провозгласить их в лондонской Сити, лорд мэр Рейнальдсон решительно отказался исполнить это. Через десять дней он был вызван в суд и оправдывался, ссылаясь на голос своей совести. Палата приговорила его к уплате 2000 фунт, стерл. пени и к двухмесячному заключению и приказала избрать другого лорда-мэра. Выбрали альдермена Томаса Андрьюса, одного из судей короля, но палата не сочла необходимым требовать от него немедленно того официального провозглашения республики, от которого отказался его предшественник; она даже давала повод догадываться, что у нее есть более решительные намерения против Сити. Президент де Белльевр, французский посланник в Англии, писал г. Сервьену: "Они думают обеспечить себя со стороны города, заставляя избирать новых сановников, которые были бы им преданны, или решительно уничтожая существовавшую до сих пор форму правления и возводя в достоинство правителя какого-нибудь офицера армии, как, судя по общему голосу, они намерены сделать. Впрочем, хотя они, может быть, и намерены сделать это со временем, но в настоящее время будут совершенно довольны, если удастся им установить свою власть, не обнаружив насилия", 10 мая, т.е. спустя более месяца после избрания нового лорда-мэра и более трех месяцев после смерти Карла I, власть палаты не была утверждена в Сити, потому что республика не была еще там провозглашена. Спросили о причине этой медленности и, спустя еще двадцать дней, именно только 30 мая, последовало наконец это провозглашение без многих альдерменов Сити, которые уклонились от присутствия при нем, и при обнаружившихся знаках народного недовольства "хотели (так писал секретарь президента де Белльевра, Крулле, кардиналу Мазарини) сделать это в обыкновенной форме простого объявления, так, чтобы при мэре и альдерменах не было ни одного солдата в знак того, что тут нет и тени насилия; но так как вокруг них собралось множество народа с криками и бранью, то они вынуждены были послать за солдатами, которые тотчас разогнали всех, и таким образом было совершено ими объявление"[1404].

Не бывшие при объявлении альдермены были вызваны в суд и с гордой откровенностью высказали истинную причину своего отсутствия. "Что тут делалось, то было противно моей совести и моим клятвам , - сказал сэр Томас Соме, считавшийся также в числе членов палаты. "У меня сердце не лежало к этому делу", - ответил Ричард Чамберс. Они оба были отрешены от их муниципальных должностей и объявлены неспособными ни к какой общественной службе. Сэр Томас Соме даже был изгнан из парламента. Но когда надо было заменить этих лиц другими, встретилось большое затруднение в отыскании преемников им; семь последовавших один за другим отказов ясно показали нерасположение граждан. Обед, данный палате преданной ей частью Сити, не совсем загладил нанесенный удар, и чтобы поставить городское сословие в возможность отправлять общественные должности, палата принуждена была дать сорока и даже в некоторых случаях десяти своим членам право действовать ее именем[1405].

Те же препятствия, то же противодействие являлись всюду. Парламент повелел во всех публичных местах разрушить королевские эмблемы; но четыре раза было подтверждено[1406] это повеление, и ему так плохо повиновались, что через два года со времени основания республики парламент принужден был снова подтвердить об исполнении его, под ответственность приходов. От духовенства, пользовавшегося бенефициями, от членов Оксфордского и Кембриджского университетов, от всех лиц, занимающих общественные места - шерифов, мировых судей и др. требовали обязательства в простой верности республике, и тысячами приходили отказы, публично одобренные и подтвержденные важнейшими местами и лицами, как например, собранием пресвитерианского духовенства, бывшем в Лондоне в 1650 г.[1407]. Только в январе 1650 г., год спустя после смерти короля, осмелились переменить во флоте названия кораблей, напоминавших королевскую монархию[1408]. Весной того же года в Лондоне спускали новый фрегат в присутствии всего государственного совета; имели сильное желание дать этому фрегату имя Английская Республика, "но рассудили", пишет Крулле к кардиналу Мазарини, "что если фрегат погибнет - что легко может случиться с каждым судном - тогда это будет дурное предзнаменование", и - отказались от смелой затеи[1409].

Ничто гак не раздражает власти, особенно власти, одержавшей победу, как чувство собственного бессилия; и когда оно овладевает ею, она старается скорей совершить какой-нибудь поступок, выражающий силу, как бы с целью развлечься от этого чувства или в отместку ему. Это республиканское правительство, в ходе дел которого было столько неодолимых задержек, имело в своих руках нескольких знатнейших роялистских предводителей; то были: герцог Гамильтон, граф Голланд, граф Норвич, лорд Кэпль, сэр Джон Овен - мощные обломки последних битв гражданской войны, в разные дни попавшие во власть парламента и уже несколько месяцев содержавшиеся у него в плену. Была одна минута, когда они могли считать себя освобожденными. В ноябре 1648 г. обе палаты подавали мнение: герцога Гамильтона заставить уплатить 100 000 фунт, стерл. пени, а прочих изгнать из королевства[1410]. Но прежде исполнения этого мнения подавшие его пресвитериане были изгнаны из нижней палаты, а индепенденты, оставшись одни господами, формально отменили его и продолжали держать пятерых роялистов в тюрьме, объявив о намерении подвергнуть их судебному процессу[1411]. Когда через несколько дней начался другой громаднейший процесс - процесс над королем, лорд Кэпль, равнодушный к грозящей ему самому опасности, с увлечением гордого джентльмена и доблестного солдата, 13 января 1649 г. написал из лондонской башни письмо к Кромвелю, представляя ему всю огромность покушения и заклиная его спасти короля.

"Я позволяю вам думать, - говорил он, - все равно, какие бы ни произошли от того для меня неприятные последствия, я позволяю вам думать, что нет честного средства служить моему несчастному государю, средства, к которому я, при всей смелости, не вдруг прибегнул бы собственно для него; но нет также на земле более драгоценного для меня счастья, как превзойти всякого в преданности, которой я обязан этому государю. Мое настоящее положение лишает меня всякой возможности что-либо сделать; мне остается только молиться за него Богу и обратиться к вам, на которого я смотрю как на цифру, дающую смысл и ценность множеству следующих за ней нулей". Он пространно развивает, в выражениях то язвительных, то льстивых, все долженствующие убедить и преклонить Кромвеля причины - со стороны религии, закона, политики, долга, чести, выгоды, гордости и личного честолюбия, и оканчивает так: "Мое заключение будет весьма откровенно, чтобы вы через то еще более уверились, что я перед вами чистосердечен во всем. Древние учреждения и издавна существующие законы нашего королевства составляют мое наследство, мое природное право; если бы кто-нибудь вздумал обязывать меня к тому, что для меня хуже смерти, я разумею малодушное отступничество от этих законов - то я выбрал бы смерть, как меньшее зло. Я также имею право поддерживать королевскую власть, хранящую наши законы, власть, которая по одному этому ее качеству мне дороже жизни. Наконец, на главе короля, моего настоящего государя, и все мое право, и весь мой долг, по неоценимым милостям, мною от него полученным. Если бы угодно было Богу, чтобы жизнь моя, принесенная в жертву, могла спасти его жизнь! Если бы вы могли сделать так, чтобы она пригодилась с пользой для „этой цели, я доказал бы вам столько признательности, сколько сами вы не стали бы ожидать от людей, которым оказали величайшие услуги, и я умер бы вашим преданнейшим другом[1412].

КЭПЛЬ"

Кромвель не отвечал на это письмо, но не забыл его. Он был одарен той беспощадной сметливостью, которая умеет оценить достоинство врага и выводить из этой оценки одно только заключение: о необходимости избавиться от врага. 1 февраля палата одобрила проект образования нового верховного суда, который, по этому проекту, состоял из шестидесяти членов, с тем, что пятнадцати членов достаточно для постановления решения. Брадшоу был назначен президентом этого суда, которому и поручено судить разных преступников, в особенности же герцога Гамильтона, лорда Голланда, лорда Норвича, лорда Кэпля и сэра Джона Овена. Процесс приказано начать немедленно[1413].

На другой день, 2 февраля, с наступлением ночи, лорд Кэпль, которому нашли средство передать веревку, спустился из тюремного окна в ров. Ему сказано было, в котором месте легче всего перейти ров, но ошибся ли он местом, или вода и тина во рву оказались глубже, нежели предполагали, только он утонул по шею и очутился в таком положении, что оставалось, отказавшись от дальнейших попыток, просить помощи. Высокий рост и несокрушимое мужество спасли его; он добрался до противоположного берега, где его ожидали друзья, которые тотчас и проводили его в Темпль. Там скрывался он два дня. Правительство, встревоженное его бегством, велело строжайше искать беглеца. Один из вернейших друзей его рассудил, что в Темпле ему оставаться небезопасно, потому что там слишком много бывает народа, и что гораздо вернее будет скрываться в скромном домике в Ламбете, В тот же вечер лорд Кэпль вышел с одним этим другом, чтобы спуститься к Темзе и сесть в первую попавшуюся лодку. Было уже так поздно, что на Темзе только и оставалась одна лодка. Они сели в нее и велели везти себя на другую сторону, в Ламбет. Лорд Кэпль был тщательно переодет, но потому ли, что его спутник, как говорили, назвал его по неосторожности милордом, или по другому какому-нибудь признаку, только лодочник заподозрил их; когда они вышли на берег, он стал следить за ними, заметил дом, в который они вошли, потом отправился к одному офицеру и спросил: "Что вы мне дадите, если я приведу вас к дому, где лорд Кэпль?" Офицер обещал ему 10 фунт, стерл.; лодочник сдержал слово: лорд Кэпль был взят и снова отведен в тюрьму[1414].

9 февраля суд открыл заседания. Из комиссаров, долженствовавших, по назначению, составлять присутствие, пятьдесят были налицо. Привели пятерых подсудимых, несходных как по осанке и речи, так по положению и характеру. Герцог Гамильтон был вельможа, придворный политик, искренне привязанный к королю и всегда желавший служить ему; но больше придворной службы его занимало поддержание того кредита или той популярности, которой он пользовался в своем настоящем отечестве - Шотландии; он дорожил своим влиянием на все существовавшие там партии и, наконец, он не задумался бы увеличить затруднения или опасности своего государя, если бы в то же время мог облегчить или отдалить свои собственные. Лорд Голланд - ветреный придворный, человек подвижный, жаждущий наслаждений и денег, небогатый ни убеждениями, ни способностями, ни правилами нравственности; он добивался и добился милости сначала герцога Буккингема, потом королевы Генриетты-Марии, потом самого короля, потом, наконец, парламента - переходя, сообразно нуждам и внушениям страха, из одной партии в другую, и во всех оставляя о себе дурную славу; имел какие-то сомнительные отношения при французском дворе и навлек на себя несколькими ли неосторожно сказанными язвительными словами или, как утверждают, известными отношениями к женщине, ревнивую неприязнь Кромвеля. Граф Норвич - веселый кавалер, легкий характером, полный горячего усердия исполнить свой долг перед королем и услужить друзьям; самим врагам он не внушал к себе ни злобы, ни страха. Сэр Джон Овен - простой дворянин из княжества Валлийского, честный и мужественный, не питавший в себе ни чувства честолюбия, ни личных расчетов; безвестный мученик своего убеждения и преданности, нисколько не думавший ставить себе в достоинство эту преданность. Наконец, лорд Кэпль, равно благородный и сердцем, и происхождением, достойный наследник своего деда, который славился в графстве старинными строгими нравами. У него был полный дом (так говорил о нем внук), и он веру свою подтверждал делами, рассыпая на бедных столь обильную благостыню, что был пищей для алчущих, питьем для жаждущих, очами для слепых, ногами для расслабленных, и мог бы поистине быть назван великим милостынераздавателем Царя царей". Лорд Кэпль нес с собой всюду - в парламент, ко двору и в лагерь военный - все те же свои крепкие родовые добродетели, и Карл I нередко, смотря по временным обстоятельствам, испытывал на себе то дух независимости лорда, то его неизменное благородство. Группа, составленная из этих пяти человек, представляла почти совершенно полное и верное изображение роялистской партии, в ее как благороднейших, так и наименее стоящих уважения элементах, и казалось, что в их лице вся партия предстала обвиненная перед верховным судом, заседавшим в Вестминстер-Галле, через несколько дней после суда, осудившего короля[1415].

Гамильтон сохранял явное спокойствие и просил, чтобы ему дали время вытребовать из Шотландии нужные бумаги. Суд соглашался на отсрочку, но весьма недостаточную, и когда он стал настаивать, Брадшоу сказал ему: "Вы долго содержались в тюрьме и должны были приготовить к процессу ваши доказательства". Уже после осуждения герцога от него настойчиво требовали некоторых открытий относительно прошедшего; для этой цели Кромвель даже нарочно посылал к нему с обещанием не только спасти ему жизнь, но и возвратить его в прежнее состояние. "Если бы у меня было столько жизней, сколько волос на голове, - отвечал Гамильтон, - то скорей я пожертвовал бы всеми ими, нежели согласился бы выкупить их таким позорным средством". Высшее и безвыходное несчастье возвышает души, из которых оно не успело вырвать всей добродетели[1416].

Лорды Голланд и Норвич старались только уменьшить силу фактов, в которых их обвиняли, и скромностью приемов и речей расположить умы судей сколько-нибудь в свою пользу[1417].

Лорд Кэпль не только сохранил свое достоинство, но даже показал себя гордым и жестким. Не обращая внимания на суд, он бросал кругом на присутствовавших строгие взгляды, как бы упрекая их в том, что они тут. Он утверждал, что по смыслу кольчестерской капитуляции и объяснениям самого генерала Ферфакса, сохранение жизни ему было обеспечено. "Я военнопленный, - сказал он, - мне дана была пощада, и всем судейским мантиям в мире не о чем рассуждать со мною". Во всяком случае он непременно хотел быть судимым своими пэрами. "Хотя король и лорды отброшены в сторону, но основные законы страны еще в своей силе. Я напоминаю вам о великой хартии и о требовании прав. Где суд присяжных? Я его здесь не вижу, Я хочу видеть учрежденный надо мной суд присяжных, и пусть суд присяжных видит меня. Я думаю, не найдется такого примера, чтобы был человек приговорен к смерти без парламентского билля и без суда присяжных". "Вы ошибаетесь, - заметил ему Брадшоу, -вас судят судьи, которых назначить угодно было парламенту и которые судили лиц выше вас"[1418].

Когда генеральный прокурор произнес заключение, требуя, чтобы лорд Кэпль был повешен, потом чтобы тело его было выставлено на позор и разрублено по частям, подсудимый содрогнулся. "Впрочем, - проговорил он, - как бы ни поступили со мной здесь, там будет для меня лучшее воскресение"[1419].

Все пятеро были приговорены к отсечению головы. Когда президент прочитал приговор, сэр Джон Овен очень низко поклонился судьям и поблагодарил их. Один из присутствовавших спросил: "За что?" "Великая честь, -отвечал он, - для бедного валлийского дворянина потерять голову в сообществе этих благородных лордов", и он прибавил, приправив речь проклятием: "Я боялся, чтобы этим людям не вздумалось меня повесить"[1420].

Верховный суд, однако, был заботлив, и желал ли он оказать какое-нибудь милосердие или ему не хотелось взять на одного себя всю ответственность за свою строгость - только он, постановив приговор о приведении его в исполнение, представил на окончательное разрешение парламента[1421].

На другой день, 7 марта, граф Уорвик, брат лорда Голланда, леди Голланд, леди Кэпль и многие другие мужчины и дамы из их родных и друзей явились у дверей парламента и просили дозволить им лично умолять о помиловании осужденных. Их ввели, и они подали свои просьбы. Но палата, выслушав эти просьбы, объявила, что она не имеет повода входить в рассмотрение их, что она в этом деле положилась на беспристрастие суда, постановившего приговор. Главным предводителям хотелось, не вмешиваясь уже в это печальное дело, воспользоваться строгостью ими выбранных судей; но суд, со своей стороны, решился не оставлять на одном себе всей массы ответственности; он дал осужденным двухдневный срок, чтобы они могли снова ходатайствовать перед парламентом[1422].

Принужденные решать сами, республиканские предводители последовали только внушению собственных чувств вражды и страха. Герцог Гамильтон, ни по личности, ни по своему шотландскому происхождению, не возбуждал к себе никакого сочувствия; его просьба прямо была отвергнута. У лорда Голланда были друзья; его брат и супруга находились тут; он сам был человек обязательный и кроткий; переходя через все партии, он во всех основывал знакомства и оказывал услуги; но Кромвель и Эйртон ненавидели и презирали его; помилование его было отвергнуто большинством одного голоса. Относительно лорда Норвича голоса разделились поровну. Председатель палаты сказал, что он лично ему обязан; что он однажды навлек на себя неудовольствие короля и только по милости лорда Норвича не пострадал через то; поэтому он не в силах не подать за него голоса. Лорд Норвич был спасен, точно так, как лорд Голланд погибал, большинством одного голоса. Никто ни слова не говорил за сэра Джона Овена. "Как жаль! - сказал полковник Гёчинсон сидевшему рядом с ним Эйртону. - Столько народа хлопочет об освобождении лордов, и никто слова не промолвит за этого дворянина, точно так же, как и они, осужденного. Если вы поддержите меня, я готов за него говорить, потому что он, как видно, здесь всем чужой, без друзей и покровителей". Эйртон обещал поддержку. Гечинсон пошел отыскивать просьбу бедного валлийца, которая оставалась у палатского клерка; он велел прочесть ее, с воодушевлением заговорил в защиту просителя; Эйртон поддержал - и сэру Джону Овену была дарована жизнь большинством пяти голосов[1423].

Оставался лорд Кэпль, составлявший для его родных и друзей предмет страстной заботливости и деятельнейших ходатайств. Все меры для спасения его были испытаны; предлагали, даже давали деньги людям, обещавшим помогать своим влиянием. Возникло продолжительное прение; некоторые говорили за него, выставляя его добродетели и утверждая, что он никогда их не обманывал и всегда показывал себя тем, чем был действительно, - человеком, преданным королю. Затем Кромвель начал речь и в первых словах выразил более, нежели кто-либо, уважения и благорасположения к лорду Каплю. "Но, - прибавил он потом, - усердие к пользе общественной преобладает во мне над чувствами личной приязни, и я не могу не сказать вам, что в настоящую минуту вам предстоит решить вопрос: хотите ли вы спасти жизнь вашему жесточайшему врагу? Я очень хорошо знаю лорда Капля: это будет последний человек в Англии, который расстанется с мыслью о королевстве; у него много мужества, ловкости и великодушия; у него много друзей, которые ему не изменят; пока он жив, каково бы ни было его положение, он будет у вас камнем на пути. Для блага республики я считаю себя обязанным подать голос против его просьбы", И просьба была отвергнута, неизвестно в точности, каким большинством[1424].

Исполнение приговора было назначено на другой день, 9 марта. Ночью лорд Кэпль просил друга своего, пастора Морлея, который пришел навестить его в тюрьме, дать ему причаститься: "Я желаю, - сказал он, - принять причастие от священника, принадлежащего к партии короля, и по обряду английской церкви. Кажется, я не могу обвинять себя ни в каком важном грехе против моей совести, разве только в том, что подал в парламенте голос в пользу смерти милорда Страффорда. Я сделал это против совести, не по какой-нибудь злобе к человеку, а из малодушного, презренного страха, увлеченный свирепостью преобладавшей партии. С той поры доныне и глубоко раскаиваюсь в этом. Часто я молил Бога о прощении и, надеюсь, он простил меня. Если вы полагаете необходимым или, по крайней мере, приличным, я всенародно на эшафоте исповедую мой грех и причину его, исповедую во славу Бога и в стыд самому себе". Священник одобрил это благочестивое намерение. Вошли родные лорда Кэпля: жена, старший сын, двое дядей и племянник; они вошли все вместе, потому что порознь видеть его им не позволили. Он продержал их у себя час; был нежен и грустен, но в особенности старался поддержать их мужество и передать им свои последние советы. "Я желал бы, - говорил он сыну, - чтобы ты не пренебрегал ни малейшим случаем оказать услугу королю и отечеству, не жалея ни состояния, ни жизни; но не предпринимай ничего ни из желания отомстить, ни из надежды на вознаграждение; ищи только своего долга. Благословляя тебя, завещаю: в ежедневную твою молитву включай, как делал я всегда, вот этот стих из 27 псалма Давида: "Господи, научи меня пути твоему и веди меня стезею единою", потому что я когда любил и в действиях, и в словах единство и прямоту. Я ненавижу всякое притворство и всякую искусственность; желаю, чтобы и ты так же чувствовал и поступал". Когда настала минута разлуки, леди Кэпль не выдержала: ее унесли без чувств. "Теперь, - сказал лорд Кэпль доктору Морлеo, оставшись с ним наедине, - самый труднейший подвиг, который оставалось мне совершить в этом мире, я совершил и расстался с моей несчастной женой. Слава Богу, чувствую, что я бодр и готов; надеюсь, что в минуту смерти мне не о чем больше будет думать, как только о смерти". Однако в короткий промежуток времени между последним свиданием и эшафотом он два раза писал к жене: "Заклинаю тебя, не предавайся горю без меры и до крайности. Сохрани меня долго в своем сердце, и да будет Бог тебе лучше мужа, а детям нашим лучше отца. Я верую, что для Него это возможно, и надеюсь, что Ему угодно будет сделать это".

Герцога Гамильтона первого привели на вестминстерскую площадь, где был воздвигнут эшафот. Он умер достойным образом, сказав присутствующим простую и спокойную речь, в которой скромно оправдывал свою жизнь и исповедовал преданность свою королю покойному, которому служил, и королю отсутствующему, который, как он надеялся, воротится, но которого ему уже не суждено увидеть. Когда он говорил, солнечный луч упал ему на лицо; ему предложили переменить положение. "Нет, -сказал он, - я надеюсь скоро увидеть солнце блистательнее этого". Лорд Голланд накануне обнаружил больше тоски и слабости; тогда он был болен и расстроен духом; но в последнюю минуту, поддерживаемый бывшими при нем двумя пресвитерианскими священниками, он показал приличную твердость. Лорд Кэпль явился на эшафоте последний и один. "Духовник ваш здесь?" - спросил его командовавший офицер. "Нет, - отвечал он, - я уже отпущен им". Заметив, что некоторые из его служителей плачут, он проговорил: "Удержитесь, господа, удержитесь!" Потом, обратившись к офицеру, спросил: "Предшествовавшие мне лорды говорили в шляпах или с открытой головой?" "С открытой головой", - отвечал офицер. Лорд Кэпль снял шляпу и стал говорить кротко, твердо, одинаково смело и решительно и как роялист, и как христианин. Он исполнил то, что обещал доктору Морлею, обвинив себя в подаче голоса против лорда Страффорда. "Еще раз исповедую, во славу- Бога и в посрамление моей собственной слабости, что истинно постыдным малодушием было не устоять против увлекавшего нас в этом деле потока". Народ и солдаты, друзья и незнакомые - все смотрели на смерть этого человека с напряженным чувством удивления и глубокого уважения[1425].

Долг истории - воздать полную справедливость этим доблестным мертвецам, мощно действовавшим на чувствования народа и возбуждавшим в глубине сердец сочувствие к делу, проигранному на полях битв. Казнь лорда Капля возмутила и глубоко тронула всех, за исключением одной республиканской партии. Война была окончена; кровь короля, как говорили, пролита в искупление всей крови, пролитой войною. Зачем же еще нужна стала кровь? Зачем над людьми, которых сделала пленниками война, теперь уже прекратившаяся, произнесены суровые приговоры судьями, не признанными законом, и эти приговоры поддержаны детски малодушной щекотливостью? Самый парламент чувствовал, что он не может настойчиво следовать этим путем. Ему еще предстояло разобраться со многими предводителями роялистской партии - духовными, гражданскими и военными; пятнадцать из них он присудил к вечному изгнанию, с конфискацией всего их имущества; пятерых предал военным судам за дела, относящиеся к войне; решил, что другие двое - маркиз Уинчестер и епископ Норвичский должны содержаться в тюрьме столько времени, сколько будет признано необходимым; только двое - сэр Джон Говель и судья Давид Дженкинс - были признаны подлежащими уголовному преследованию, уже не чрезвычайным судом, а законными акцизными судами; но самое преследование это не состоялось: они оба оставались в тюрьме - Дженкинс до 1656 г., а сэр Джон Говель до реставрации. Парламент не хотел шума; он запретил обнародование прений и актов верховного суда, постановившего приговор над лордом Каплем; перехватывали и отбирали памфлеты; журналисты были подкуплены; на особый комитет возложено было изыскать меры к стеснению свободы книгопечатания. Безмолвные, скрытные строгости заменили гласные преследования и эшафоты[1426].

Но не во власти одного парламента было располагать молвой и гласностью. Вскоре после смерти короля появилось «Eikôn Basiliké», или «Королевский Образ», сочинение, приписанное самому Карлу I, которое под трогательно благочестивой формой открыло Англии размышления, чувствования, впечатления, надежды и печали - словом, всю душу короля, со всеми ее движениями в период перенесенных им испытаний. Проведав, еще прежде казни Карла, что эта книга печатается, предводители республиканской партии тогда уже предчувствовали удар, который она должна нанести им, и употребили все усилия, чтобы воспрепятствовать обнародованию ее. Им это не удалось: сочинение быстро распространилось; в течение года вышло его сорок семь изданий, и более сорока восьми тысяч экземпляров разошлось в Англии; скоро оно было переведено и с жадностью прочитано во Франции и во всей Европе. Везде произвело оно впечатление поразительное. Сочувствие к памяти короля дошло до страсти и как бы религиозного благоговения. Враги его представились всем палачами, убийцами праведника. Этому «Eikôn Basiliké» Карл I преимущественно обязан наименованием Короля-мученика.

Сочинение не ему принадлежало; и внешние свидетельства, и внутренние доказательства не оставляют в этом никакого сомнения. Доктор Годен, епископ сначала эксетерский, потом, при Карле II, уорчестерский, был его истинный автор; но рукопись, вероятно, была известна Карлу и одобрена им, а может быть, даже им самим и исправлена во время пребывания его на острове Уайте. Как бы то ни было, но это действительно было выражение и образ его положения, его характера и души в том виде, как их образовало несчастье: возвышенность духа, естественная и в то же время напряженная; постоянная смесь слепой королевской гордости и искреннего христианского смирения; сердечные порывы, прорывающиеся сквозь привычки упрямой личности; истинное благочестие среди ложного образа действий; неизменная, хотя отчасти бездеятельная, преданность своим верованиям, своей чести и своему сану; и все эти чувства выражены языков монотонным и часто надутым, но важным, благозвучным, проникнутым тихой грустью; тут было именно то, что должно было глубоко потрясти сердца роялистов и легко убедить их, что это говорит сам король[1427].

Парламент почувствовал, что ему нельзя оставаться безгласным при столь сильном общественном движении, и поручил Мильтону вступить с ним в борьбу. Этот мощный и суровый гений, который с ранней молодости вел борьбу со своими родными и наставниками, стремясь посвятить всего себя поэзии и литературе, был одержим пламенной страстью к свободе, не к той существенной и истинной свободе, которая вытекает из уважения ко всем правам и к правам всех, но к свободе идеальной и абсолютной, религиозной, политической и семейной; здесь его великий ум рождал сильные мысли, возвышенные чувства, величавые образы и увлекательные речи, не стараясь узнавать, соответствуют ли окружающая действительность и собственные действия мыслителя его принципам и надеждам. Он мог служить и в самом деле служил тирании то в лице собрания, то в лице одного человека, а между тем был постоянно уверен, что он защищает свободу и служит ей. Вот разительный и печальный пример не совсем достойных заблуждений, в которые пылкое воображение и отвлеченное умозрение могут ввести человека с огромным умом и благородным сердцем.

Мильтон быстро написал и издал своих «Иконоборцев», длинное и холодное, хотя сильное опровержение «Королевского Образа». Мильтон не понимал Карла I и его чувствований, не понимал и тех чувствований, которые король внушал роялистам; с пуританским и республиканским озлоблением поднял он против него все известные факты, все справедливые и ложные обвинения, которые в продолжение десяти лет раздавались в Англии, не принимая в расчет новых идей и впечатлений, возбужденных в сердцах совершившимися событиями, и не возвысив, не скрасив своей едкой брани блестящей и одушевленной речью. В Англии это сочинение произвело только слабое впечатление, но в Европе, особенно во Франции, оно возбудило сильный гнев и, по просьбе Карла И, знаменитый ученый протестант Сомез, выходец и почетный профессор в Лейденском университете, взялся написать опровержение. Сомез, для громкого выражения своего негодования, не стал ожидать, чтобы Карл II попросил его и заплатил ему за то. Через восемь дней после казни Карла I он, по собственному побуждению, в неожиданном письме проклял врагов короля, сделавшихся его судьями[1428]. Сочинение, защищавшее Карла I, адресованное к Карлу II, наделало много шума, не столько по достоинству сочинения, сколько по имени автора: это был ученый, умный и местами красноречивый, но выходящий из пределов умеренности и лишенный вкуса панегирик монархии вообще, жаркая апология Карлу I и сильно несправедливая брань против английских республиканцев и их защитника. Когда книга Сомеза появилась в Лондоне, правительство обратило на нее тревожное внимание, и в заседании государственного совета, в котором, как говорят, присутствовал и Мильтон, было решено, что должно отвечать на нее. Мильтон скоро исполнил это, и исполнил с большим талантом и большим успехом, нежели в тот раз, когда он нападал на самого Карла I: его первая и вторая защита английского народа, в ответ на королевскую защиту Сомеза, могут служить образцами страстной защитительной речи, клонилась ли она к интересу общему или личному; в них республика с неотразимой твердостью защищена как в основных началах, так и в действиях ее, и Мильтон выдвинул здесь на сцену самого себя, свою личность, свою жизнь, свою слепоту, происшедшую во время самого этого труда, выдвинул все это с красноречием и благородным, и трогательным, разливая всюду на ложные идеи и дурные дела тот яркий блеск мысли и слова, который неодолимо влечет и очаровывает, несмотря на то, что не убеждает, а иногда даже и раздражает. Успех этих республиканских отповедей был огромен как на европейском материке, так и в Англии. Шведская королева Христина в глаза самому Сомезу высказала свой восторг к ним; голландские Генеральные штаты признали нужным запретить «Королевскую Защиту» Лейденского профессора. Он вознегодовал, заболел и умер, оставив ответ Клодиуса Сомеза Джону Мильтону, который и был издан после его смерти. Другие писатели, роялистские и республиканские, французские и английские, бросились на эту арену; Мильтон еще раз явился на ней, уже более по личному раздражению, нежели по политической необходимости, и этот великий спор, с таким блеском начавшийся похвальными речами королю-деспоту и революционному парламенту, окончился незаметно, потерявшись в грубой и пошлой полемике между рассвирепевшими во взаимных перебранках писателями[1429].

Когда пришел он к концу, в это время республиканское правительство уже давно не думало о нем: другие важнейшие заботы и другие опаснейшие враги поглощали теперь его внимание.

20 января 1649 г., в то самое время, когда король в первый раз предстал перед верховным трибуналом, долженствовавшим судить его, главнокомандующий и генеральный совет офицеров армии представили парламенту свой проект республиканского правительства, под заглавием "Конвенция английского народа для утверждения прочного мира, основанного на общем праве, свободе и общей Для всех безопасности". Этот проект, составленный, как говорят, Эйртоном, заключал в себе десять статей, существенное содержание которых было следующее;

1) Нынешний парламент будет распущен 30 апреля 1649 г.

2) Образуется Представительное собрание (они отвергали название парламента), состоящее из четырехсот членов.

3) Представительное собрание будет избираемо каждые два года, и заседания его будут продолжаться шесть месяцев в каждому году.

Избирателями и избираемыми будут все родившиеся или живущие в Англии и пользующиеся в ней гражданскими правами, платящие налог в пользу бедных, не находящиеся ни у кого ни в услужении, ни в найме, имеющие от роду не менее двадцати одного года и жительствующие в том месте, где происходят выборы.

Не может быть избирателем в продолжение семи лет и избираемым в продолжение пятнадцати лет тот, кто держал сторону короля против парламента во время последних воин, а также тот, кто будет вести или поддерживать силою оппозицию против настоящей конвенции.

Не могут быть избраны в представительное собрание ни один член государственного совета, ни один офицер, командующий войсками, состоящими на жалованье, ни один служащий по части сбора налогов и по управлению общественными доходами. Если адвокат будет избран в члены представительного собрания или государственного совета, то он во все время нахождения в этой должности не может уже действовать в судах в качестве адвоката.

4) Для постановления закона должно быть не менее ста пятидесяти наличных членов; для предварительных прений достаточно шестьдесят членов.

5) Каждое представительное собрание в течение двадцати дней, со времени своего открытия, назначит государственный совет, долженствующий управлять общественными делами по десятый день открытия следующего собрания.

6) В промежуток времени между двумя представительными собраниями, а также в случае опасности или крайней необходимости, государственный совет может составить и открыть собрание, которое будет заседать не долее восьмидесяти дней.

7) Ни один член законодательного собрания, во все время нахождения в этом звании, не может принимать на себя никакой общественной должности, кроме должности государственного советника.

8) Высшая и завершающая власть, в права которой входит, между прочим, учреждение судебных мест, принадлежит представительному собранию по всем предметам права естественного и гражданского, но никак не по предметам духовным или евангелическим.

Здесь были обозначены некоторые ограничения этой высшей власти, в обеспечение гражданских прав, государственных финансовых обязательств и разных запрещений, тяготевших над партией роялистов.

9) Христианство есть общественная вера нации. "Мы желаем, чтобы она, милостью Божьей, была преобразована в видах наисовершеннейшей чистоты учения, богослужения и устава, сообразно слову Божию; чтобы народ был научаем в ней публично, но без принуждения, и чтобы служители алтарей были содержимы насчет общественных сумм, не прибегая, по крайней мере, таково наше желание, к десятинному сбору".

"Папизм и епископство не будут публично исповедуемы в среде нашей нации". Засим не существует никаких карательных мер в делах религии; равная свобода и покровительство всем исповедующим веру в Бога по учению Иисуса Христа.

10) Противящийся вооруженною рукою предписаниям представительного собрания, кто бы он ни был, будет казнен смертью как враг и изменник нации, за исключением того случая, если представительное собрание само изменит или нарушит основные начала общего права, свободы и общественной безопасности, установленные настоящей конвенцией .

Таковы были виды республиканцев-политиков, умеренных, как военных, так и гражданских, которые сами уже имели в руках или видели вблизи дела общественные; но далеко не удовлетворяли идеям и страстям всей партии, которая пошла войной против короля и ниспровергла монархию. Едва основавшееся республиканское правительство очутилось лицом к лицу с жаркой оппозицией, оппозицией демократической и мистической, и нашелся человек, который с неодолимым мужеством и самоотвержением сделался не предводителем, предводителей не было в том лагере, к которому он принадлежал, но представителем, защитником и общественным мучеником от лица всех недовольных: это был Джон Лильбёрн.

Эта роль для него была не новая: при Карле I он уже был в подобной роли, смело шел навстречу страданиям и приобрел популярность. Даже незадолго до описываемого времени, по случаю судебного процесса над королем, поднял он против самого республиканского парламента сильную оппозицию, восставая против учреждения верховного суда и требуя, чтобы король был судим согласно законам страны, независимым судом присяжных. Он делал это не потому, чтобы был одержим демагогическим цинизмом, не потому, чтобы хотел унизить падшее королевское дворянство; он делал это из строгого уважения к общему праву и к праву законной защиты, обещанной каждому англичанину. Еще с большим жаром вооружился он против нового верховного суда, учрежденного над лордом Кэплем и его товарищами; он даже изъявлял готовность защищать их, как бы желая где-нибудь найти случай и предмет для своего воинственного жара. В Сити, где провел он молодость, и в армии, где доблестно служил, были у него старинные связи и многочисленные друзья - граждане и ремесленники, офицеры и солдаты, мистические сектаторы и вольнодумцы - все страстно преданные, как он, идеям и чувствам, по преимуществу демократическим, - все, как он, говоруны и спорщики, не заботившиеся ни об условиях общественного порядка, ни о необходимости властей, всегда готовые пуститься в критику и поднять тревогу, как только власти оскорбляли или чувство их сознания, или их умственные мечты, или недавно образовавшиеся привычки их гордости. Лильбёрн употребил все усилия, чтобы привести в брожение все эти элементы, составлявшие их настроение духа; в особенности старался он ввести между низшими чинами армии обычай сходиться в собрания и подавать просьбы, а также усиливался распространить те действия выбранных от полков агитаторов, которые так сильно помогали индепендентам и Кромвелю для обуздания парламента. В одном совете офицеров, происходившем в Уайтгалле, было решено принять строгие меры против этих проделок, и дневным приказом Ферфакса были запрещены в армии всякие сборища и всякие противные дисциплине рассуждения; просьбы от солдат еще допущены, но не иначе, как с предварительным извещением о том ближайшего командира[1430]. Вскоре появился памфлет Лильбёрна (28 февраля 1649 г.); «Новые цепи разоблаченной Англии», с жаром нападающий на это излишнее употребление власти со стороны тех самых начальников, которые еще недавно сами так часто ободряли и поощряли своих подчиненных ко всем буйным проявлениям свободы. В то же время пятеро солдат подписали и подали Ферфаксу просьбу с жалобою на сделанное ограничение их права подавать просьбы. "Благоволите обратить внимание на то, - писали они, - что мы, английские солдаты, добровольно вступившие в службу на защиту прав Англии, а не наемные чужеземцы, обязавшиеся убивать людей за деньги, и что не наше дело служить чьим бы то ни было честолюбивым намерениям и зловредным прихотям"[1431].

Ферфакс тотчас внес эту просьбу в военный совет, который постановил приговор: пятерых солдат провезти перед фронтом их полка верхом на лошадях, посадив лицом к хвосту, и переломив на головах шпаги, исключить их со службы. Сентенция эта была исполнена в тот самый день, когда верховный суд осуждал на смерть лорда Кэпля. Через несколько дней Лильбёрн издал новый памфлет под заглавием Лисицы, пойманные пятью собачками в Ньюмаркете и Триплой-Гете, что в Уайтгалле, или разоблаченные большие обманщики" - шуточный и в то же время трагический рассказ о поданной пятью солдатами просьбе и о понесенном ими наказании и ожесточенная брань на присудивших им это наказание начальников. "Была ли когда-нибудь на свете шайка обманщиков, в такой степени фальшивых и вероломных? Были ли когда-либо люди, с большей дерзостью приписывавшие себе набожность, святость, усердие в служении Богу и отечеству? Они читают проповеди, постятся, молятся; на языке у них только и есть, что слова священного писания, имя Бога и Христа. Заговорите с Кромвелем о чем бы то ни было, он положит руку на сердце, поднимет глаза к небу, будет призывать Бога в свидетели, плакать, стонать, каяться и, действуя таким образом, нанесет вам удар в первую удобную минуту. Не ясно ли, что с этой поры влияние офицеров прямо противоположно влиянию солдат и что где одно торжествует, там другое падает? Остаетесь ли вы еще английскими солдатами - вам зажимают рты; вы не можете ни жаловаться, ни просить помилования; офицеры - ваши господа, а вы - покоренные ими вассалы. Вы не можете ни в чем им противиться; если им угодно говорить, что вороны белы, - говорите, что белы; не думайте произносить ни слова об их злоупотреблениях, об их фальшивых смотрах, об их воровстве: всякий солдат, дерзнувший в чем бы то ни было громко заговорить против офицера, будет выгнан со службы.

Обвиняя таким образом офицеров перед солдатами, Лильбёрн в то же время адресовал парламенту вторую часть "Новых цепей разоблаченной Англии", другую, столь же ожесточенную брань, обвиняя перед гражданской властью главнокомандующих армией, которые постоянно стремились и продолжали еще стремиться захватить в свои руки тиранию. "Если палата, - говорил он, -не исполнит своего долга и не изобличит этого замысла, тогда, мы надеемся, то, что мы выскажем и распространим, откроет глаза и возмутит сердца стольких солдат и граждан, что этим людям не удастся достигнуть исполнения их гнусных намерений[1432].

Парламент и генеральный совет офицеров возгорелись одинаковым гневом и разом подняли против своих новых врагов и орудия революционные, и орудия власти. Из многих графств явились просьбы с выражением негодования на возникавшую оппозицию и совершенной преданности парламенту. Разные раскольничьи конгрегации, анабаптисты и другие объявили, что памфлет Лильбёрна Новые цепи разоблаченной Англии" против их воли был читан в некоторых из их собраний, и этим заявили свое неодобрение памфлету. Многие полки армии, по желании! своих начальников, формально протестовали против рождавшегося возмущения. Генеральный совет представил палате "нижайшее прошение", в котором, прося об уничтожении административных злоупотреблений, вредных для солдат, свидетельствовал о добром согласии, царствующем между парламентом и армией, и палата так высоко оценила этот поступок совета, что официально объявила просителям свою признательность. "Этот день, - сказал им президент от имени палаты, - будет для наших общих врагов днем величайшей ошибки в расчетах. Все благонамеренные люди, которые вместе с нами стремятся действовать ко благу королевства, с живейшей радостью узнают о вашем умеренном, и скромном прошении; оно зажмет рты нашим злонамеренным клеветникам, которые принуждены будут сознать, что армия и парламент единодушно стремятся к благу общественному. Палата считает весьма важными предметы, на которые вы обращаете ее внимание, и немедленно примет их в соображение. А так как вы постоянно оказываете усердие и верность в службе, то палата поручила мне благодарить вас за ваши скромные и серьезные представления". Чтобы поддержать энергию собственных решений, эти публичные манифестации своих приверженцев, палата постановила, что памфлет Лильбёрна наполнен ложью, клеветой и возмутительными мыслями; что автор и распространители его виновны в государственной измене и должны быть преследуемы как изменники. Затем палата предписала государственному совету дать дальнейший ход этому постановлению. Государственный совет, со своей стороны, поручил Мильтону отвечать Лильбёрну, а на другой день сам Лильбёрн и три главнейшие его сообщника: Уилльям Уальуин (Walwyn), Томас Принс и Ричард Овертон были арестованы и посажены в башню.

Очевидно, что большинство республиканской партии, как в армии, так и между жителями страны, большинство более рассудительное, нежели последовательное, отступилось от зачинщиков оппозиции и хотело поддерживать своих предводителей и парламент. Но крайние партии никогда не сознают своей слабости, потому что горячка заставляет их верить в собственные силы, и надежда постоянно остается там, где есть мужество, свойственное мученикам. Из стен лондонской башни Лильбёрн издал Портрет государственного совета", де заключался рассказ об аресте его с товарищами, о чинимых им допросах, об их оправданиях и о заключении их в башню; то была замечательная смесь благородной гордости и ребяческой заносчивости, честности и тщеславия. Ведя укорительную речь о Кромвеле и Эйртоне, он говорит: "Пусть они делают самое худшее, что только могут, - я презираю их; они не могут сделать со мной больше того, что сделал дьявол с Иовом. Они имеют в своем распоряжении армию; но если бы каждый волос на голове каждого их солдата превратился в легион народа, я и тогда испугался бы их столько, сколько испугался бы такого же числа соломинок, потому что Господь Иегова есть моя скала защитная: под его крыльями я безопасен - воспою и возрадуюсь... Друг-читатель, любезный соотечественник! Прошу тебя - прости меня, если я возношусь и тщеславлюсь: меня принуждают к этому мои противники, унизительно клевещущие на меня. Впрочем, Павел и Самуил сделали то же прежде меня. Если ты стоишь за законные права и вольности нашего отечества, то я твой - я, Джон Лильбёрн, которого никакой страх не отторгнет и никакой соблазн не увлечет от его правил, который никогда не боится богатых и сильных, никогда не презирает бедных и слабых и надеется, с помощью Божия милосердия, пребывать semper idem".

В сущности, Лильбёрн не имел особенной наклонности писать памфлеты или публично поносить кого-нибудь; но у него в уме были известные идеи, нравственные и политические, не совсем приведенные в систему, зато сильно распространенные между народом, и он пламенно желал, чтобы эти идеи восторжествовали. Уже 26-го февраля он изложил и представил их палате в форме адреса, желая противопоставить проекту правительства, составленному республиканскими предводителями, свой собственный проект правительства, противопоставить свою республику их республике. Палата приняла его адрес, как принимают желание врага, и не удостоила его никаким ответом. Ощутив оскорбление, нанесенное его самолюбию и политическим верованиям, Лильбёрн, сидя в тюрьме, издал, с согласия товарищей его заключения, новую конвенцию английского народа - краткое изложение их видов в деле общественной организации, долженствовавшее, как они надеялись, уронить с позором другую конвенцию, которую три месяца назад представлял парламенту совет офицеров. Конституция Лильбёрна, состоявшая из тридцати статей, была совсем не так далека, как он воображал, от той, которую хотел заменить ею; впрочем, было различие в некоторых положениях, из которых одни были у него справедливее и либеральнее, другие неисполнимее и неосновательнее. С одной стороны, Лильбёрн давал больше простора личным правам и преимуществам, особенно свободе совести; с другой, он гораздо меньше заботился о средствах правительства и вводил некоторые из тех мнимых гарантий против власти, которые расстраивают, в одно и то же время, и власть, и общество. Например, он не ,давал членам действующего представительного собрания права быть снова избранными в члены собрания последующего. Республика генерального совета офицеров не могла быть долговечной; республика Лильбёрна не могла бы и начать жить[1433].

В ту самую минуту, когда Лильбёрн пустил ее в свет, она получила по одному, сначала темному, случаю имя, поразившее ее на смерть. В Соррейском графстве появилась шайка еще очень небольшая, но возвестившая, что она скоро увеличится до четырех тысяч человек. Эверард и Уинстенлей - из которых первый отставной солдат - были предводителями этой шайки; они начали в разных местах обрабатывать и обсеменять поля, призывая к себе окрестный народ, обещая каждому, кто присоединится к ним, пищу и одежду и грозя разорять ограды соседних парков. По требованию местного начальства графства, Ферфакс послал два эскадрона, которые и захватили предводителей. Последние явились перед Ферфаксом со шляпами на головах; и когда их спросили, почему не снимают шляп, они отвечали: "Потому что он такой же человек, как и мы". Эверард защищал образ своих действий и свое право, говоря: "Мы происходим из племени евреев; все права народа сгубило пришествие Вильгельма Завоевателя; с той поры народ божий жги под игом тирании, худшим в сравнении с тем, которое терпели наши предки под властью египтян. Но приблизилось время освобождения; Бог хочет исторгнуть народ свой из этого рабства и радовать его невозбранным пользованием благами и плодами земными. Мне было видение, которое сказало: "Иди, возделывай землю и собирай плоды ее, чтобы раздавать их бедным, чтобы кормить голодных и одевать нагих". Мы не хотим посягать ни на чью собственность, не хотим разрушать никаких оград; мы берем только необработанные земли, с тем чтобы сделать их плодородными и полезными для человека. Придет время, когда все люди добровольно отступятся от своего имущества и передадут их в общину. Мы не будем защищаться оружием; мы покоримся властям и будем ждать обещанного времени, потому что оно близко"[1434].

Эти люди сами себя называли копателями[1435], но народ прозвал их уравнителями, и это название скоро сделалось общим для всех небольших групп, зарождавшихся как между жителями страны, так и в армии, которые под влиянием идей политических или религиозных, нося характер, в разных видах, анархический, добивались иной республики, а не той, которая пыталась управлять Англией, и составляли жаркую оппозицию последней. Напрасно Лильберн и его друзья протестовали против этого названия; напрасно прибавили они к своему проекту конституции особую статью, ясно гласившую, что "имущества разделены не будут и ничто не будет взято в общинную собственность"[1436]. Характерное прозвище имело происхождение естественное; факты и речи отрывочные, но разительные долетали по временам и подтверждали его; оно продолжало тяготеть над всей партией, и счастье республиканцев, державших в своих руках власть в парламенте и армии, что их революционные враги назывались "уравнителями"!

С каждым днем борьба более и более приближалась к военным действиям; от малейшего случая, серьезного или ничего не значащего, они могли вспыхнуть. Лильбёрн из-за стен своей тюрьмы беспрестанными сношениями и письмами продолжал возбуждать в Сити и в армии волнение, все более и более грозное. Парламент решился[1437] произвести над ним и тремя его товарищами самый поразительный процесс. Комитету, составленному из государственных советников и верховных судей, под предводительством Брадшоу, поручено было избрать наиболее соответствующую настоящему обстоятельству процедуру; шести адвокатам приказано было приготовиться говорить против подсудимых. Эти торжественные приготовления смутили до глубины души приверженцев Лильбёрна: посыпались со всех сторон прошения в защиту его, одни за подписью десяти тысяч граждан Лондона и его окрестностей, другие от тысячи женщин, теснившихся у дверей Вестминстера. На первые парламент строго ответил, что четверо обвиненных будут судимы и что весь английский народ должен покориться решению парламента. На вторые не было дано никакого ответа. Женщины настаивали. "Мы знаем, - говорили они, - что Лильберна и его товарищей в полночь выведут из башни, отвезут в Уайтгалль и там расстреляют; парламент, объявляя изменниками распространителей и поборников книги Лильбёрна, ставил ловушку народу, потому что невозможно было, говоря о текущих делах, не упомянуть об этой книге; стало быть, хотели подавить всякую свободу речи, а это есть самое унизительное рабство". Вместо всякого ответа, палата приказала сказать этим женщинам, чтобы они отправлялись домой мыть свои тарелки. "У нас уже нет теперь, - возразили женщины, - тарелок, нет и мяса, нечего класть на них"[1438].

Во время этого волнения восьми полкам (четырем пехотным и четырем кавалерийским) выпал жребий отправиться в Ирландию, где возобновилась междоусобная война (20 апреля 1649 г.). Между солдатами, не очень расположенными к этому походу, поднялся сильный ропот: тяжела и неприятна была служба в стране ненавистной и презираемой, и посылали их туда, не оказав им законного правосудия, не уплатив им недоимок, не признав их прав, не обеспечив в их глазах ни правительства Англии, ни прав и преимуществ английского народа. Вскоре в казармах и на улицах появилась небольшая брошюрка, приглашавшая солдат подать жалобу и, в ожидании разрешения ее, не идти в поход. Эскадрон кавалерийского полка полковника Валлея, которому не выпадал жребий идти в Ирландию, получил предписание выступить из Лондона. Кавалеристы потребовали, чтобы наперед удовлетворили их; потом схватили знамя и формально отказались повиноваться. Ферфакс и Кромвель явились на место, усмирили бунт, заставили полк выступить и пятнадцать человек мятежников предали военному суду. Пятеро из них были приговорены к смерти. Лильберн тотчас написал генералу, чтобы он остерегся; что в мирное время ни один англичанин не может быть приговорен к смерти военным судом, что нарушение этого правила было одним из главных оскорбительных поступков, за которые поплатился головою Страффорд. Республиканские генералы не поколебались. "Надо совершенно уничтожить эту партию, - сказал Кромвель в государственном совете в минуту ареста Лильбёрна, -иначе она уничтожит вас самих, и вы прослывете глупейшими и пошлейшими людьми в целом мире за то, что позволили победить себя таким ничтожным, стоящим одного презрения врагам ". Кромвель умел за один раз и бить, и ласкать; и на этот раз из пяти осужденных на смерть солдат четверо получили прощение, а пятый, Роберт Локкьер, тотчас же был расстрелян среди Лондона, на кладбище Св. Павла (28 апреля 1649 г.). Это был молодой, храбрый солдат, набожный последователь секты, восторженный республиканец, любимый товарищами. Смерть его произвела на них и на их друзей из народа глубокое впечатление скорби и гнева; не спали ночи, молились над его телом; а через два дня (30 апреля 1649 г.) торжественная народная процессия потянулась к вестминстерскому кладбищу. Сто кавалеристов, по пяти или по шести в ряд, шли впереди; затем следовал гроб; вокруг него шесть трубачей играли похоронный марш; за гробом вели покрытую трауром лошадь Локкьера; его шпага лежала на гробе вместе с ветками розмарина, полузабрызганными кровью; огромная толпа народа провожала гроб; у всех на шляпах были повязаны черные и зеленые ленты; женщины замыкали шествие; множество знатных граждан, которые считали для себя некстати идти за гробом по лондонским улицам, ожидали его у входа на кладбище. Все вообще чувствовали, что подобного рода похороны служат к величайшему стыду и позору предводителям армии и парламенту[1439].

Через шесть дней в Лондон пришла весть, что в Бэнбёрй и Салисбери, в полках, находившихся под командой полковников Рейнольдса, Скруппа и Эйртона, вспыхнуло возмущение: солдаты прогнали офицеров, за исключением весьма немногих, принявших их сторону. Один из этих последних, капитан Томпсон, издал под заглавием "Знамя Англии - вперед!" (6 мая 1649 г.) манифест, требовавший уничтожения государственного совета и верховного уголовного суда, составления нового парламента, принятия лильбёрнова проекта правительства, немедленного освобождения самого Лильберна и товарищей его по заключению и объявлявший, что если хоть один волос с головы их упадет, то с помощью Божьей, мщение разрешится над их тиранами. В то же время стало известно, что в Оксфорде и Глочестере, в полках, находившихся под командой полковников Гаррисона, Ингольдсби и Гортона, происходит страшное волнение и что большая часть солдат находится в сношениях с мятежниками и готова присоединиться к ним.

В этих-то стесненных обстоятельствах со стороны республиканских предводителей, парламента и генералов было истинным достоинством - не увеличить ала и опасности и Противопоставить им средства скорые и твердые, но умеренные. Они действовали смело и хладнокровно, с верою в свое право и в свои силы, как действует правительство против бунтовщиков, а не как партия против соперников. Парламент постановил, что всякое покушение, выраженное, на деле или письменно, против существующего республиканского правительства, против власти нижней палаты или государственного совета или клонящееся к возбуждению какого-нибудь волнения в армии, будет считаться делом государственной измены. Он поручил своему комитету немедленно окончить закон против злоупотреблений книгопечатания; принял меры относительно внутренней полиции Сити; предписал Лильбёрна и его товарищей, содержащихся в башне, разместить порознь, не допускать к ним никого и воспретить им всякое с кем бы то ни было сношение. Затем он остался спокоен и предоставил действовать генералам[1440].

Ферфакс и Кромвель, в свою очередь, хотели прежде всего удостовериться в бывших у них под рукою войсках, потому что потрясение распространилось всюду. Они произвели в Гайд-Парке смотр двум полкам, которыми лично командовали и которые носили их имена. Кромвель много говорил и к собранным вместе войскам, и к солдатам поодиночке: "Не всего ли лучше для вас держаться неизменно стороны парламента? Он осудил на казнь великих преступников; он сформировал сильный флот, который в состоянии мощно покровительствовать торговле; он обеспечил уплату всего, что было не доплачено армии; у него было решено скоро определить срок его собственного существования и постановить правила созвания новых парламентов. Что касается военного закона, то всем, не желающим подчиняться ему, остается только сложить оружие: они получат отставку и все заслуженное жалованье наравне с теми, которые останутся под знаменами". Только один солдат сделал несколько возражений тоном, не совсем приличным. Кромвель велел арестовать его; но скоро, по неотступным просьбам товарищей, принявших непокорного на свою ответственность, он его простил и дозволил ему возвратиться во фронт. У некоторых были повязаны на шляпах зеленые ленты; они их сняли. Оказалось, что оба полка воодушевлены наилучшим образом, и по окончании смотра два генерала, полные доверенности, тотчас же двинулись вместе с ними.

Через пять дней, сделав переход в пятнадцать миль, они настигли в Борфорде, что в Оксфордском графстве, инсургентов, уже смущенных уроном, который полковник Рейнольдс нанес им в самом Бэнбёри, где капитан Томпсон положил начало восстанию. Настигнутый врасплох и разбитый, Томпсон увидел, что его дружина рассеялась, и сам спасся только бегством; гонец, присланный к инсургентам от Ферфакса, ввел их в заблуждение: они почли свое положение безопасным и возмечтали, что с ними хотят вступить в переговоры. Вдруг, в полночь, Кромвель вступил в Борфорд с двумя тысячами войска; между тем Рейнольдс приблизился к городу с противоположной стороны, чтобы обрезать инсургентам отступление. Несколько минут они защищались с высоты укреплений и из окон домов; но скоро, потеряв всякую надежду, не имея ни предводителей, ни боевых запасов, одни из них, в числе около четырехсот, сдались, другим удалось прорваться и убежать. Ферфакс тотчас созвал военный совет, который постановил: подвергнуть казни одного из каждых десяти бунтовщиков. На другой же день на борфордском кладбище корнет Томпсон, брат главного зачинщика бунта, был расстрелян первый. Все те, которым выпал жребий подвергнуться той же участи, были поставлены на церковной паперти, видели казнь товарищей и ждали своей очереди. За корнетом Томпсоном последовал один капрал, потом третий, который умер с непоколебимой твердостью, не отрекаясь ни от чего, что было ими сделано, и сам командовал направленными в него выстрелами. Четвертым привели корнета Дэна, старого и храброго солдата, которого генералы знали; он выразил раскаяние. Ферфакс простил его, и казни не последовало. Кромвель вошел в церковь, велел ввести остальных осужденных, сделал им выговор и строгое увещание, упрекнул их в опасности, которой они подвергали доброе начинание, предпринятое во имя Бога и их родины. Они заплакали, говорит современный журнал, и были отчислены на несколько месяцев в соседний гарнизон, а потом снова переведены в их полки и посланы в Ирландию, куда и отправились с полной готовностью[1441].

Некоторые шайки бродили еще в графствах Оксфордском и Нортэмтонском; капитан Томпсон соединил их и держался с ними несколько дней; но быстро атакованный полковником Ботлером, он скоро остался один и скрылся в лесу; солдаты Ботлера преследовали его; Томпсон показался из чащи, бросился на преследователей, убил или ранил троих из них и, раненый сам, ускользнул в лес; потом снова напал с криком, что не хочет ни сдаться, ни быть взят живым, и наконец пал, пораженный семью пулями[1442]. Первое и единственное серьезное восстание уравнителей кончилось вместе с ним.

По поводу этого успеха парламент выразил радость, в которой в первый раз обнаружились его страхи. Председателю поручено было изъявить Ферфаксу, Кромвелю и всем их офицерам официальную благодарность. Один Кромвель был при этом в палате; к нему-то и обращался председатель (26 мая 1649 г.). Трем членам приказано было отправиться к Ферфаксу с изъявлением той же благодарности. Назначен был день для принесения Богу торжественного благодарения. Два проповедника, славившиеся между индепендентами, Джон Овен и Томас Гудвин, должны были говорить проповеди. В тот же день, 7 июня, прослушав их речи, вся палата отправилась в Сити на поздравительный обед, на который пригласили ее лорд-мэр и общий совет. Все находившиеся в Лондоне офицеры выше лейтенантского чина присутствовали на обеде. Когда палата прибыла в Гросерс-Галль, лорд-мэр поднес председателю вынесенную перед ним шпагу, которую председатель вскоре передал опять ему, - почесть, оказываемая прежде только одному королю, и за обедом председатель занял королевское место. Когда гости стали садиться за стол, граф Пемброк, который был теперь уже не более как простой член нижней палаты и которого, в вознаграждение за это понижение и в уважение его прежнего величия, хотели посадить рядом с главнокомандующим, обратился к Уайтлоку, говоря, что ему следует занять это место как первому комиссару большой печати. Уайтлок стал отклонять от себя эту честь. "Как! - сказал ему граф громко, так, чтобы слышали все окружавшие их. - Вы думаете, что я сяду выше вас? Я некогда уступал высшее место и епископу Уильямсу, и милорду Ковентрею, и милорду Литльтону; вы в настоящее время занимаете те же должности, какие они занимали: без сомнения, эти должности имеют право на такой же по чет при республиканском правительстве, как в правление какого-нибудь короля; притом вы по происхождению и благородству такой же дворянин, как и они. Я решительно не сяду выше вас". Уайтлок уступил с чувством мелкого удовлетворенного тщеславия, а лорд Пемброк заслужил и похвалы и презрение всех присутствовавших[1443].

В конце обеда лорд-мэр, от лица Сити, поднес в подарок Ферфаксу в золоченой кружке 1000 фунт, стерл., а Кромвелю 500 фунт, стерл., и палата, восхищенная столь блестящим приемом, сделанным ей в том самом месте, где еще недавно стоило ей стольких трудов провозгласить республику, официально отблагодарила за него лорда-мэра и возложила на специальный комитет изыскать средство дать какой-либо знак высокого уважения и благорасположения парламента к Сити. Через пять недель постановлением парламента был предоставлен "лорду-мэру и обществу лондонских граждан в вечное и потомственное владение" Ричмондский Парк и таким образом наследство короля отдано в добычу Сити для ее удовольствий[1444].

Между тем предводители республиканцев не были слепы к угрожавшим еще им опасностям; они слишком близко видели народ и армию, чтобы думать, что пламя, едва унятое ими, в самом деле погасло; тверды и спокойны были они во время борьбы; благоразумны и умеренны стали по одержании победы. Они старались удовлетворить или, по крайней мере, внушить надежду, что удовлетворят законным или только популярным желаниям недовольных. Приняты были меры для положительного обеспечения уплаты содержания войскам, для защиты жителей от злоупотреблений военного постоя, для оказания пособия раненым солдатам и их семействам, для возможного облегчения участи содержащихся в тюрьмах за долги и доставления работы лондонским бедным[1445]. Комитетам поручено было исследовать и сделать заключение, как должно поступать относительно негодных монет и каким способом можно было бы дать гражданскому судопроизводству более быстрый ход и сделать его не столь тяжелым[1446]. Предложена была всеобщая амнистия[1447]. Вопрос о сроке и системе избрания нового парламента несколько раз был поставлен на очереди[1448]. Были изданы законы, с одной стороны, в видах уничтожения старинных стеснений в делах веры и в отправлении богослужения христианскими сектами, с другой - для ограничения вольности нравов, так как оппозиция требовала в одно и то же время и большей свободы, и большей строгости[1449]. При всем этом не держались общих мер и законодательных предначертаний; хотели выказать благосклонное расположение людям, наиболее поставившим себя на виду. Многие из первенствующих лиц парламента и армии имели совещания с главными уравнителями, пытаясь войти с ними во взаимное соглашение относительно предстоявших реформ и средств правительства[1450]. Дух примирения распространился даже на самого Лильбёрна: уединяя товарищей его от всех, у них отнимали льготу, предоставленную всем вообще узникам; теперь эта льгота была им возвращена[1451].! Один из надежнейших приверженцев господствовавшей партии и даже самого Кромвеля, преподобный Гуг Петерс, посетил (25 мая 1649 г.) Лильбёрна в башне, как будто сам от себя, по личному сердечному участию, а в сущности с целью попытаться укротить дух его, развивая перед ним перспективу примирения и свободы. Начатое против него судебное преследование отсрочили. У него заболел старший сын; чувство отцовской скорби превозмогло политическую гордость; Лильбёрн написал к Генри Мартину, остававшемуся в хороших отношениях с ним, прося о дозволении выйти из башни для свидания с женой и детьми. Ему дозволили; и этот знак снисхождения сделался почти обычным для него и его товарищей[1452]. Республиканский парламент в душе сильно желал истинно примириться с побежденной им демократической и фанатической оппозицией и увидеть ее в рядах партии, которая, соединив все свои средства, при усиленных стараниях, в состоянии была бы держать в руках страну и насильственно управлять ею.

Но ничто не может быть непреклоннее ума одностороннего, щекотливого и тщеславного, когда он сочетался с благородным и твердым сердцем. Лильбёрн, ненавидя врагов, все-таки, может быть, вошел бы в соглашение с ними, полагая, что они так же, как он, действуют по убеждению и искренно; но он презирал своих победителей как своекорыстных честолюбцев и хитрых лицемеров; самая благосклонность их казалась ему или следствием их собственной слабости, или предательской хитростью. Когда Гут Петерс пришел к нему а башню, он обошелся с ним бесцеремонно грубо и все его внушения отверг как оскорбления или как козни. Петерс упрекал его в том, что он своими нападками произвел все зло последней борьбы, и обнажил перед ним раны республики. "Когда солнце светит на навозную кучу, - отвечал Лильбёрн, - и она издает зловоние. Кто виноват: солнце или навозная куча?[1453]" И в продолжение трех .месяцев четыре новые памфлета доказали неистощимость его вражды. Один из этих памфлетов, адресованный к государственному советнику Корнелиусу Голланду, был вызовом на словесный политический поединок. Пусть ваша палата, - писал Лильберн, - изберет двоих, и я также изберу двоих, и если эти четыре лица не согласятся между собою, пусть назначат сами пятое лицо для решения их спора. Назначьте, если хотите, Кромвеля, Эйртона, Брадшоу - словом, всех ораторов или доказчиков, какие были у вас употреблены против короля и лордов, вами казненных; а мне предоставьте одному защищать мою правоту[1455]. Если прение будет происходить публично, если дадут мне полную возможность говорить за себя, и я все-таки не докажу моей невинности, то я согласен лишиться всего, что у меня есть, разумея тут и самую жизнь мою. Но если в продолжение пяти дней предложение мое не будет принято, то я сочту себя вправе раскрыть и выставить перед публикой все, что знаю о вас и ваших сообщниках"[1454]. И действительно, в двух других памфлетах, из которых один был направлен исключительно против Кромвеля и Эйртона[1456], другой заключал в себе возбуждение к восстанию, обращенное от лица десяти молодых ремесленных учеников Сити к солдатам армии и в особенности к полку Ферфакса[1457], в этих двух памфлетах Лильберн воспользовался выговоренным себе правом.

Эти подстрекания не остались без последствий: новый бунт вспыхнул в Оксфорде (6 сентября 1649 г.) в полку, бывшем под командою полковника Ингольдсби; солдаты схватили и заключили в тюрьму своих офицеров и самого полковника, который был со всей поспешностью послан парламентом для усмирения их; они из своей среды выбрали предводителей мятежа, укрепились в здании и оттуда предъявили вновь все требования уравнителей. Они говорили, что ждут шесть тысяч человек из графства Нортэмгггон, а также из западных графств и Кента. Действительно, в разных пунктах и во многих полках обнаружилось движение. Корнет Дэн, который недавно на борфордском кладбище получил прощение от Ферфакса, снова явился предводителем шайки. Но плохой успех первого восстания и благодушная твердость, которую показали тогда генералы, оставили и в армии и в народе глубокое впечатление: движение не могло ни распространиться, ни быть продолжительным. Офицеры, содержавшиеся в оксфордской тюрьме, без всякого шума восприняли свободу и власть сначала над самими часовыми, охранявшими их, потом над солдатами, бродившими по улицам. Скоро весь полк подчинился командиру, и через десять дней после вспышки бунта он повсюду или был подавлен, или уничтожился сам собою[1458].

Но в это время обнаружилось в первый раз новое важное обстоятельство. Когда Гуг Петерс посещал Лильбёрна в башне, последний сказал ему: "Передайте вашим старшим, что если бы отдали на мой выбор, я лучше согласился бы прожить семь лет под правлением старого короля Карла, хотя они отрубили ему голову как тирану, нежели оставаться один год при нынешней тирании; и я вам говорю, что если они будут упорно продолжать эту тиранию, то доставят принцу Карлу столько друзей, сколько нужно не только для провозглашения его имени, но и для возведения его на отцовский престол”. Спустя два месяца тот же самый Лильбёрн, издавая свой "Крик молодежи к солдатам", говорил этим последним: "Когда вы стеклись служить отечественным законам, то нисколько не обязывались идти против особы короля как короля; вы вовсе не хотели уничтожить его, а только дать правильные основы королевскому достоинству[1459]". Эта мысль и этот язык произвели свое действие: уравнители вступили в союз с кавалеристами. В то самое время, как вспыхнуло возмущение в Оксфорде, было перехвачено письмо, писанное одним кавалеристом, содержавшимся в башне, к лорду Коттингтону, одному из тайных советников Карла II во Франции. В этом письме было сказано: "Все наши надежды здесь зависят от видимой благодарности, какую его величество окажет Лильбёрну и партии уравнителей, недовольство которой растет с каждым днем. Нам нечего будет делать, если уравнители не пойдут с нами, а они, я надеюсь, первые готовы совершить подвиг. Я прошу, чтобы мне помогли в этом труде, потому что если не будет сколько-нибудь денег, нельзя ожидать многого, я имею дело с людьми бедными, нуждающимися”[1460].

Парламент не мог не воспользоваться этими фактами: он поставил их главным аргументом в изданном им длинном объявлении, направленном против уравнителей, с целью оправдаться в том, что он действовал с ними строже, нежели предполагал, и вместе придать большую твердость своим приверженцам[1461]. Чтобы подтвердить слова делом, парламент велел немедленно начать процесс над Лильбёрном и, назначив для присутствования в суде чрезвычайную комиссию из сорока членов, предоставил, во всяком случае суду присяжных, право произнести приговор относительно фактов, взведенных на подсудимого[1462].

Родственники и друзья Лильбёрна, жена его, такая же, как он, мужественная и нежно любившая его, брат полковник Роберт Лильбёрн, офицер, уважаемый генералами и армией, употребили последние усилия, чтобы избавить его от этого процесса. У самого Лильберна вырвалось некоторое желание избегнуть суда. Он изъявил готовность уехать в Америку; но в то же самое время издал памфлет, в котором объяснял причины своего отъезда и с едкостью развивал условия его[1463]. Ему не отвечали. По неотступным настояниям жены, он попросил отсрочки; и на это также не дали ответа. Республиканское правительство решилось окончательно отделаться от этого нестерпимого врага и твердо надеялось избавиться, наконец, от него.

Процесс начался в Гильдгалле 24 октября 1649 г. Лильбёрн употребил все силы своего ума и характера, чтобы устоять против опытных и искусных судей, из которых одни рабски старались затруднить его защиту, другие были одушевлены благородным желанием оказать покровительство подсудимому в его законных правах; но их беспрестанно язвили и раздражали его грубая горячность, едкие сарказмы и резкие нападки на власть, которой они были представителями. Прения, продолжавшиеся два дня, приходили уже к концу, вдруг Лильбёрн, обращаясь к присяжным, произнес: "Господа присяжные! Вы мои единственные судьи, хранители моей жизни; от вас Господь потребует ответа за мою кровь; поэтому заклинаю вас: сознайте власть вашу, вникните в долг ваш перед Богом, передо мною, перед вами самими, перед нашим отечеством; дух Господа Бога, Всемогущего Вседержителя неба и земли и всего сущего, да будет с вами, да направит вас и научит сотворить правду во славу Божию".

"Аминь!" - закричало в один голос все многолюдное собрание. Судьи переглянулись с некоторым беспокойством и попросили генерала Скиппона велеть привести еще три роты солдат. Генеральный прокурор Придо (Prideaux) и верховный судья Кэбль, председательствовавший в суде, снова старались убедить присяжных в справедливости и необходимости осуждения. После рассуждений, продолжавшихся три четверти часа, актуариус произнес, обращаясь к присяжным: Господа присяжные! Согласились ли вы насчет вашего приговора?" "Да". - "Смотрите на подсудимого: виновен ли он в тех изменнических деяниях, в которых его обвиняли, или же невинен?" - Невинен во всех этих деяниях". - "Во всех и ни в одном из них?" -"Невинен во всех и ни в одном из них".

При этом слове "невинен" в судейской зале раздались, говорят, такие восклицания, каких, может быть, никогда и не слыхано было. Целые полчаса судьи сидели неподвижно на своих местах, вынося этот взрыв общественной радости. Подсудимый спокойно стоял у балюстрады, и в осанке его выражалась такая скромность, какой прежде в нем не было. Когда крики утихли, актуариус снова заговорил: "Господа присяжные! Подумайте о вашем приговоре; присутствующие слышали его. Вы говорите, что Джон Лильбёрн невинен во всех тех изменнических деяниях, в которых его обвиняли, невинен в каком-либо из них. Все ли вы говорите это?" - "Да, мы все говорим это!”[1464]

Лильбёрн снова был отведен в башню, сопутствуемый восклицаниями толпы, и всю ночь радостные огни горели на улицах. Правительство попыталось было еще содержать его в тюрьме, но через две недели ропот народа и усилия некоторых благоразумных и благодушных членов палаты, в числе которых были Лудло и Генри Мартин, успели, наконец, добиться освобождения его (8 ноября 1649 г.).

Парламент живо ощутил эту неудачу, которая, впрочем, была не столько опасна для его власти, сколько горька для его самолюбия: хотя Лильбёрн ускользнул из его рук, но у него оставалась победа над уравнителями, которые отказались возмущать народ и армию и были уже не более как заговорщики. Впрочем, самая победа эта была бесплодна: республиканское правительство торжествовало, но не укреплялось; его враги - король, кавалеры, республиканцы, анархисты - падали под его ударами, а оно все чувствовало себя вынужденным поддерживать и даже усиливать свои строгие меры. К прежним законам об измене оно прибавило новые, более грозные постановления, по которым слова становились наравне с деяниями и составляли уголовное преступление[1465]. Допуская уничтожение предварительной цензуры, оно постановило закон о книгопечатании, строгость которого доходила до взысканий и преследований самых тиранических. Этот закон не только подвергал весьма тяжким наказаниям авторов, издателей, продавцов и распространителей возмутительных сочинений, но даже самих покупателей их обязывал, под опасением штрафа, представлять в течение двадцати четырех часов ближайшему правительственному лицу купленные ими экземпляры. Никакая типография не дозволялась нигде, кроме четырех городов: Лондона, Йорка, Оксфорда и Кембриджа. Издание журналов и собраний повестей, а также торговля книгами, как внешняя, так и внутренняя, были поставлены в полную зависимость от произвола правительства. Все разносчики и уличные певцы были запрещены, и всюду, где только попадался хоть один, его брали, вели в исправительный дом и секли как преступника; а всякий начальник, не исполнивший этого предписания закона, подвергался штрафу[1466]. Запрещено было публиковать ход дел и прения в высших судах. Вопреки законам и преданиям страны, палата во многих случаях сама делалась уголовным судом и приговаривала к тяжким наказаниям (к изгнанию, большим штрафам и даже к позорной казни) тех подсудимых, которых не надеялась довести до наказания иным судебным путем[1467]. Она воспретила жить в Лондоне кавалерам- католикам, быстро выслужившимся собственными достоинствами офицерам - словом, всем, которые были для нее подозрительны. Когда она видела возможности преследовать судом какого-нибудь страшного для нее врага, то держала его самовольно в тюрьме. В то самое время, когда Лильбёрн, оправданный судом присяжных, выходил из башни, один роялист-пресвитерианец, Климент Уалькер, член парламента, изгнанный из него вместе со своей партией в 1648 году, издал сочинение "Английская анархия (Anarhia anglicana), или Исторические и политические рассказы и наблюдения о парламенте, открытом в 1640 году" - историю пристрастную, но наполненную важными фактами и любопытными анекдотами о республиканской партии и ее предводителях. Уалькер очутился на месте Лильбёрна, в башне, и оставался там без всякого суда до самой смерти, последовавшей в 1651 году[1468]. В том же самом году государственный совет приказал перевести в разные города пятерых замечательнейших из бывших предводителей пресвитериан: сэра Уилльяма Валлера, сэра Уилльяма Левиса, сэра Джона Клотуори, генерала Броуна и генерального комиссара Коплея, и это распоряжение обнаружило, что они с самого учреждения республики содержались в Виндзорском замке[1469].

Все эти жестокие строгости не внушили ни народу, ни самим республиканцам уверенности в силе и прочности республики: республиканцы имели в своих руках полную власть; они устранили от всякой политической деятельности и высшую аристократию, и тогдашнюю радикальную демократию - кавалеров и уравнителей. Теперь уже внутренняя тоска мучила их больше, нежели всевозможные враги. Победители и властелины, они видели, что поднимается из среды их победитель и властелин, от которого они не знали, как защититься и без которого не знали, как обойтись. Едва родившаяся республика уже чувствовала над собою Кромвеля: всякий раз, в минуты опасности или тревоги, она прибегала к нему и на другой же день возмущалась доверием и известностью, которые он приобретал, спасая ее. Кромвель, со своей стороны, расточая перед республикой доказательства глубочайшей преданности, обнаруживал на каждом шагу порывы честолюбия и гордости. Генри Мартин, который был с ним очень короток, однажды в палате вздумал упорно противиться некоторым его желаниям относительно армии. Кромвель быстро выхватил кинжал и, вонзив его в стул, стоявший подле, громко высказал угрозу Гарри и его шайке уравнителей". В другой раз, в более дружелюбном и веселом настроении, он назвал Генри Мартина "Мэр Гарри". Республиканец встал, поклонился и сказал: "Благодарю ваше величество; я всегда думал, что если вы станете королем, то я буду сделан рыцарем”[1470]. Еще не кончился первый год республики, а уже в Ковентри перехватывали памфлеты, носившие заглавие "Характер короля Кромвеля”[1471], и Крулле, от 14 июня 1649 г., писал кардиналу Мазарини: "Многие уверены, что Кромвель устремляет свои мысли далее всякого возможного предела, до какого только может доходить самое необузданное честолюбие"[1472]. Республиканские предводители уже нигде не встречали деятельного сопротивления; но, принужденные все более и более натягивать пружины власти, они были одни среди непримиримых врагов, а рядом с ними Кромвель все возрастал, чтобы, служа им, ниспровергнуть их.

Кровавый бич - Гражданская война отсрочила взрыв этих несогласий и придала на некоторое время республике единство и лихорадочную энергию, которая только и могла продлить ее жизнь.

КНИГА ВТОРАЯ

Состояние партий в Шотландии и Ирландии. - Карл II провозглашен там королем. - Шотландские комиссары в Гаге. -Ирландская воина. - Кромвель принимает в ней командование войсками. - Его жестокости и успехи. - Экспедиция Монтроза в Шотландию. - Его поражение, осуждение и казнь. - Прибытие Карла II в Шотландию. - Кромвель возвращается из Ирландии и принимает команду над войсками в войне шотландской. - Опасности его положения. - Сражение при Дунбаре. - Карл II вступает в Англию. - Кромвель вступает туда же, вслед за ним. -Сражение при Уорчестере. - Бегство и приключении Карла II. -Он отплывает во Францию. - Кромвель возвращается в Лондон. - Полное торжество республики.

Из трех королевств Карла I в одной Англии была республиканская партия, довольно сильная для одержания минутной победы и довольно смелая для попытки управлять страной. По причинам весьма различным Шотландия и Ирландия оставались глубоко монархическими; но они были так настроены и стояли в таких условиях, что не в состоянии были сильно поддерживать короля, без которого они не могли и не хотели обойтись. Ни в том ни в другом королевстве роялисты, в собственном смысле этого слова, не преобладали: в Шотландии господствовали пресвитериане, в Ирландии католики. Эти господствовавшие элементы были не в одинаковой степени тиранические, но они были одинаково расположены к ненависти и ослеплению, одинаково увлечены своими религиозными страстями за пределами политических намерений и не умели ни сознавать права и силы своих противников, ни соразмерять со своими действительными силами собственные притязания. И те и другие разделялись: в Шотландии свирепые пресвитериане преобладали в парламенте и в церкви, но рядом с ними была оппозиция, состоявшая из пресвитериан умеренных, которые в 1642 году подняли войну против английского парламента за Карла I и имели между аристократией и в армии множество приверженцев. В Ирландии обширная партия католической аристократии, по чувству ли благородства или из благоразумия, открыто держала, вместе с большей частью ирландских протестантов, сторону протестантского короля; но ей на каждом шагу ставили препятствия страсти, недоверчивость и естественные, но дурно рассчитанные требования католического народа, шедшего под ее знаменами. И в том и в другом королевстве вокруг господствовавшей партии, внутренне разъединенной, волновались другие партии, преданные противоположным началам, слабейшие числом, но деятельные, смелые и непреклонные. В Шотландии, с одной стороны, стояли чистые роялисты, частью по исповеданию англиканской веры, частью по монархическим чувствам; с другой, независимые сектаторы, сочувствовавшие английским республиканцам и их парламенту. В Ирландии, с одной стороны, упрямые католики, враги всякого протестантского правительства, какое бы оно ни было, монархическое или республиканское, боровшиеся с каждым из них поочередно, следуя минутным впечатлениям; с другой, немногие поселившиеся в Ирландии английские протестанты и республиканцы и довольно значительное число робких ирландских католиков, которые становились под знамя парламента, потому что верили в его силу и только желали избегнуть опасностей борьбы, в которой никак не надеялись одержать победу.

Соперничество предводителей усиливало вражду между партиями. В Шотландии, во главе пресвитериан-фанатиков стоял маркиз Арджайль, расчетливый, настойчивый и хитрый, властолюбивый и осторожный, роялист больше по преданию, нежели по склонности, более верный своим клиентам, нежели тем, кто имел над ним власть, более всего заботившийся о своем влиянии или о своей личной безопасности и обладавший искусством приобретать в противной партии себе союзников для противодействия своим соперникам, бывшим в его собственной партии. Казнь герцога Гамильтона в Лондоне отняла у умеренных пресвитериан их прежнего предводителя, которого плохо заменили брат его, лорд Лэнерк, наследовавший от него только титул, но не общее доверие, и лорд Лодердэль, придворный льстец и вместе вольнодумец, способный к страстной ненависти, хотя в то же время глубоко равно-душный, наконец, развратный и в то же время фанатик. Монтроз, казалось, был рожден для того, чтобы очаровать и подчинить себе чистых роялистов, потому что между ними он был всех блистательнее, увлекательнее, смелее, сердечнее и горделивее. В недрах эдинбургского суда образовался для небольшой партии шотландских республиканцев-сектаторов предводитель, обладание которым могло бы быть предметом зависти английского парламента. Это был Арчибальд Джонстон, лорд Уаристон, пылкий, находчивый, одаренный быстрым соображением, неутомимый, обладавший большими познаниями, красноречивый, ловкий, как плут, и чистосердечный, как мученик. В Ирландии между предводителями партий меньше было людей замечательных, таких, имена которых пережили бы их век. Более уважаемый, нежели страшный, или увлекающий за собою, маркиз Ормонд вице-король как для Карла I, так и для Карла II, с неистощимым, хотя часто бессильным, рвением правил усилиями и внутренними распрями роялистской партии; а между независимыми ирландцами, не заботившимися ни о парламенте, ни о короле, один только Овэн Рой-О’Нэль оставил по себе некоторую память в истории своими удачными партизанскими подвигами и попеременными отпадениями от партий. Но целая толпа второстепенных предводителей, замечательных в свое время, а теперь вовсе неизвестных, волновалась вокруг вице-короля или в среде народа и с жаром стремилась, противодействуя то врагам своим, то соперникам, добиться или собственного возвышения, или освобождения своей веры и страны.

После смерти Карла I в первую минуту монархический элемент выдвинулся вперед и покрыл все эти разногласия и распри: в Эдинбурге с 5 февраля 1649 года и во всех местах Ирландии, где только имел влияние Ормонд, Карл II был провозглашен королем. Шотландскому парламенту представился новый повод жаловаться и враждовать против парламента английского. Комиссары, посланные им в Лондон сначала для того, чтобы сделать некоторые представления, потом, чтобы протестовать против предания суду Карла I, были подвергнуты оскорбительному аресту[1473] в то время, когда они готовы были возвратиться на родину, и проведены под конвоем до самой границы Шотландии с целью воспрепятствовать всякому с их стороны разглашению и удалить их от всякого сообщения с народом[1474]. И убеждение и самолюбие шотландцев были одинаково оскорблены. Парламент их решил немедленно послать комиссаров к новому королю, чтобы просить его возвратиться к ним. В то же самое время Ормонд упрашивал его прибыть в Ирландию, говоря, что там он найдет три четверти нации преданных его делу; даже самый свирепый из ирландских предводителей, сам Овэн Рой-О Нэль, послал к Карлу особого гонца с уверениями в своей верности[1475].

Все эти посланные почти в одно и то же время прибыли в Гагу[1476], где жил Карл под покровительством своего зятя, штатгальтера, принца Оранского, и где голландские генеральные штаты оказывали ему дружественное расположение, хотя сдержанное в пределах осторожности. Там были при нем его разумнейшие советники, которых отец его с опытностью человека, искушенного несчастьем, рекомендовал ему, завещая слушаться их; то были лорд Коттингтон, сэр Джон Кольпиппе и в особенности сэр Эдуард Гайд, монархист и англичанин страстный, но серьезный, даровитый и сохранивший в изгнании, точно так же, как хранил на родине, неизменную верность религии, законам и нравам своей страны. Они сильно настаивали, чтобы Карл не поселялся ни вообще во Франции, где политика Мазарини казалась им подозрительной, ни при вдовствующей королеве, его матери, которая жила то в Сен-Жермене, то в Париже, по-прежнему не очень любимая истинными англичанами, которых и сама не очень любила, окруженная католическими священниками и теми ветреными и дерзкими придворными, которые оказывали на нее и короля гибельное влияние.

Карл был в большом затруднении: комиссары шотландского парламента и шотландской церкви предлагали ему весьма тяжелые условия: он должен был отступиться от своих прежних друзей, в особенности от Монтроза, предмета общей ненависти пресвитериан; прибыть в Шотландию почти один; совершенно предаться господствующей' партии; подписать их ковенант 1738 года и, наконец, искренно или притворно, сделаться вместе с ними и подобно им пресвитерианином. Умеренные пресвитериане, лорд Гамильтон и лорд Лодердэль, будучи врагами пресвитериан-фанатиков и негодуя на их требования, все-таки советовали Карлу ввериться им и больше всех настаивали, чтобы он решительно отрекся от Монтроза; они отказывались сами иметь с ним какое-либо сношение и с наглостью уходили из кабинета короля, когда входил Монтроз. Последний, в свою очередь, подстрекал Карла отвергнуть все эти притязания, говоря, что его поработят под предлогом возвращения ему королевской власти; что для достижения потерянного престола ему следует рассчитывать только на шпагу и что он первый обнажит свою и пойдет вперед расчищать ему дорогу. Карлу по душе были советы Монтроза, хотя он не верил в их исполнимость; но принц Оранский, согласно с письмами королевы-матери и общим мнением Голландии, с жаром уговаривал Карла не вверяться этим советам, склонял, напротив, принять предложения шотландских комиссаров и не постигал, каким образом можно отказываться от желаемой им королевской власти для поддержания англиканской церкви и епископов, за которых уже поплатился его отец короной и жизнью[1477].

Карлу, который со времени смерти своего отца еще ни разу не проявил себя ни делом, ни словом, теперь внушили мысль: отправляясь в Шотландию, послать в Англию декларацию, чтобы заявить свои чувства и намерения, придать твердости своим приверженцам и предупредить ложные толки, к которым мог подать повод его поступок. Гайду, который на совете был против этого предложения, поручено было составить декларацию; но когда он представил проект этого акта, в котором с особенным искусством старался всячески умерять выражения, тогда поднялось множество разнородных возражений, и невозможность вести речь так, чтобы удовольствовать английских роялистов, не раздражив роялистов шотландских или ирландских, оказалась столь очевидной, что единогласно положено было продолжать молчание, которое прежде хранили инстинктивно[1478].

Затруднения очень скоро утомили Карла; перспектива неприятностей и непристойной лжи, которые ожидали его в Шотландии, возмутила душу его; он сделал шотландским комиссарам некоторые возражения и дал уклончивый ответ, который в настоящем случае равнялся отказу. В то же время он дал секретное поручение Монтрозу, облекши его званием наместника и главнокомандующего всеми королевским войсками в Шотландии и уполномочив набрать в Европе, везде, где только будет можно, людей и денег и попытаться во что бы то ни стало произвести в его отечестве роялистскую экспедицию. Потом, объявив о своем решении отправиться в Ирландию, которая не требовала ничего кроме его прибытия, Карл посадил часть своей свиты с багажом на два небольших судна и велел им в самом деле отплыть в Ирландию; сам же, под тем предлогом, что прежде чем оставить европейский материка ему следует быть во Франции, чтобы посетить королеву-мать, отсрочил свой отъезд[1479].

В сущности, несмотря на то, что по числу и по степени преданности приверженцев главная надежда Карла была на Ирландию, ему не очень хотелось явиться туда и показать протестантам Англии и Шотландии, что его окружают и первые дают ему опору католический народ и католическая армия. По этим-то самым причинам вскоре после смерти короля Ирландия и сделалась предметом внимания и энергичных действий республиканского парламента. Он ожидал, что там-то преимущественно и может вспыхнуть роялистская война; но там-то преимущественно он и желал ее встретить. Война в Ирландии всегда возбуждала пламенное воодушевление в англичанах почти всех партий. Против Карла I была употреблена с удивительным успехом эта племенная, религиозная и политическая неприязнь; надеялись извлечь из нее такую же выгоду и против его сына. Как только узнали в Лондоне, что, он провозглашен в Ирландии королем и что Ормонд почти всю страну собрал под свое знамя, тотчас решили произвести нападение. Палата, при самой отмене королевской власти и палаты лордов, назначила по 120 000 фунт, стерл. в месяц на содержание сорокачетырехтысячной армии, большая часть которой предназначалась для похода в Ирландию, а государственному совету поручено было, по соглашению с главнокомандующим и его главнейшими офицерами, определить: каким образом должна быть подготовлена и начата ирландская война[1480].

Через пять дней Скотт, от имени общего собрания государственного совета и совета военного, доложил палате, что первой мерой для сформирования армии и подготовления ирландской войны должно быть назначение командующего этой армией. Палата послала государственному совету предложение сделать выбор. Думали, что совет предложил Ламберта, и большая часть друзей Кромвеля, казалось, указывала на него; но некоторые, более сметливые или более подготовленные, неожиданно предложили самого Кромвеля, который не присутствовал на заседании. Тотчас известили его об этом, и он, казалось, был изумлен, как будто ничего не знал об этом прежде; он просил, чтобы генеральный совет армии избрал от каждого полка по два офицера, которые бы собрались к нему с благочестивыми чувствами и вместе с ним испросили для решения в столь важном деле откровения свыше. Собрание положило на том, что он должен принять предложение, и палата утвердила его (30 марта 1649 г.). Кромвель принял назначение с видимым смущением и скромностью. Он говорил, что недостоин и не способен для исполнения столь великой обязанности, но покоряется предписанию палаты, уповая на помощь Божью, приметы которой уже не раз были явлены над ним. Прискорбные крайности, до которых недавние успехи мятежников (так называл он Ормонда и ирландских роялистов) довели уже это королевство, побуждают его подвергнуть опасности себя и свою жизнь. Не с теми силами, которые будут первоначально в его распоряжении, надеется он подавить мятеж; но, по крайней мере, власть республики сколько-нибудь будет поддержана в Ирландии, пока не найдется возможность послать ему подкрепление; теперь же пока он умоляет палату не терять ни минуты, чтобы приготовить все необходимое для такого предприятия[1481].

Палата склонилась на его просьбу, и в мерах, принятых ею для обеспечения успеха войны, на каждом шагу открывалась заботливая предусмотрительность и практический смысл избранного предводителя. Чтобы утешить Ферфакса в его бездействии, ему дали титул генералиссимуса всех военных сил парламента, как в Ирландии, так и в Англии расположенных. Кромвель не был ни тщеславен, ни обидчив и всячески старался удовлетворить самолюбию своих соперников, особенно когда имел намерение оттеснить их. Он выбрал себе в начальники штаба своего зятя, Эйртона, который уже доказал ему свои способности, энергию и дружбу. Полки, назначенные под его команду для предпринимаемой экспедиции, составляли двенадцатитысячный корпус; им уплатили жалованье за все прежнее время, достаточно снабдили их оружием и припасами, и комплектование их было обеспечено правильными мерами. Определили содержание офицерам, и они получили вперед довольно значительные суммы. Другие офицеры, оставившие лорда Инчикуина, когда он объявил себя роялистом, вступили на службу парламенту и воспользовались той же милостью. Озаботились и о снабжении армии провиантом. Известное число судов было расположено вдоль берегов Ирландии в распоряжение генерала. В Сити был открыт заем в 150 000 фунт, стерл., назначенный исключительно на издержки предстоящей войны, и сам Кромвель вел сношения по этому делу. Секвестрационному комитету предложено поспешить , взысканием сумм, должных роялистами за оставленные при них имущества, и эти взыскания относились к той же Ирландии. Предусмотрительность Кромвеля простерлась за пределы его исключительно военного назначения. Неусыпный покровитель своих друзей, он пригласил тех из них, которые имели какие-нибудь дела в парламенте, немедленно подать просьбы и настоял, чтобы эти просьбы были по справедливости удовлетворены до отбытия просителей в экспедицию. И самому себе доставил он полное удовлетворение уплатою следовавшего ему за прежнее время содержания, назначением оклада, который оказался весьма значительным, и ассигнованием разных добавочных сумм, в которых он имел нужды. Наконец, возлагаемое на него поручение присваивало ему как военную, так и гражданскую власть в Ирландии, и эта власть вверена была ему на три года[1482].

Обеспечив себя материальными силами, Кромвель занялся средствами нравственного влияния. У республики было мало друзей в Ирландии: надо было приобрести их; надо было по крайней мере осветить перед собой ряды неприятелей. Кромвель узнал, что один из самых замечательных и способнейших людей в Ирландии, лорд Брогиль, прежде служивший поочередно и королю, и парламенту, потом удалившийся в свои земли, теперь прибыл в Лондон с целью переехать в Голландию и предложить свои услуги Карлу II. Он послал к нему одного из своих офицеров сказать, что желает быть у него и переговорить с ним. Лорд Брогиль удивился и выразил опасение: нет ли тут ошибки, так как он, по его словам, не имеет чести знать генерала. Кромвель явился через несколько минут и, сделав лорду самое почтительное приветствие, объяснил, что его намерение открыто, что у него паспорт в Спа, но что он под предлогом лечения водами, в сущности едет к Карлу Стюарту в видах, враждебных правительству страны. Лорд Брогиль отрекся. "Не запирайтесь, - сказал ему Кромвель, - я могу показать вам ваши собственные письма; государственный совет уже рассмотрел их и отдал приказание посадить вас в лондонскую башню; но я упросил отложить эту меру до тех пор, пока переговорю с вами". Лорд Брогиль признался во всем, благодарил Кромвеля и просил его совета. "Я уполномочен, - сказал Кромвель, - предложить вам командование отрядом войск в ирландской армии; от вас не потребуют никакой клятвы, вы только будете действовать против ирландских католиков". Лорд Брогиль не скрыл чувства негодования и просил дать ему сколько-нибудь времени на размышление. "Невозможно, - отвечал Кромвель, - если я оставлю вас отвергнувшим мое предложение, вы в ту же минуту будете государственным арестантом . Они расстались добрыми друзьями, и три месяца спустя оба были в Ирландии и вместе действовали в пользу парламента[1483].

Около этого же времени в Лондоне появились некоторые люди, известные своей страстной ревностью к католицизму, сэр Кинельм Дигби, сэр Джон Винтер, аббат Монтаг, которые уже не раз были замешаны в дела Ирландии и всегда ставили выгоды своей церкви выше выгод короля. Им подали надежду, что их вера и богослужение получат полную свободу в Ирландии с тем, чтобы католики отказались от светских притязаний папы и выставили десять тысяч человек на службу республики. При посредничестве испанского посланника открылись совещания, а чтобы дать какое-нибудь ручательство за расположение католиков, ученый священник Томас Вэйт в сочинении под заглавием Основания повиновения и правительства" развил ту мысль, что дурные действия гражданской власти могут освобождать народ от присяги, и что если власть раз низложена, то общая польза может внушить народу лучше покориться, нежели домогаться восстановления низвергнутой власти. На континенте Карл II и его советники встревожились и послали сказать Ормонду, чтобы он был осторожнее. Они были правы, потому что пока в Лондоне велись эти тайные переговоры, Монк, по внушению Кромвеля, заключил в Ирландии перемирие с главным католическим предводителем О'Нэлем, перемирие, под которым крылся уговор, что О'Нэль будет под рукою помогать действиям парламентской армии и ее генералов (8 мая 1649 г.). Кромвель был настолько свободен от религиозных предрассудков, чтобы не пренебрегать католическими войсками в Ирландии, и не будучи в этом отношении разборчивее Карла I, но обладая большей скрытностью, он старался или примирить их с собою, если парламент и протестантская публика позволят ему это, или выдать и разъединить их, если запретят пользоваться их помощью[1484].

Он пытался также с самими пресвитерианами, своими недавними, весьма жаркими противниками, возобновить некоторые дружественные отношения, удерживаясь от всякого выражения религиозной вражды против них и давая им понять, что, по его мнению, их-то именно церковный устав государство должно было бы принять и поддерживать. Отправляясь в Ирландию, он хотел заранее запастись друзьями и укротить или, по крайней мере, смягчить врагов, которых оставлял позади себя, в Англии.

Между тем он медлил с отъездом. Хотел ли он только дождаться, чтобы войска его переправились и были уже готовы в Ирландии прежде, нежели он явится там сам, или обдумывал какой-нибудь тайный план? Это начинало немного беспокоить парламент, потому что удалить Кромвеля и занять войска было главной целью, с которой он так быстро предпринял ирландскую войну и сделал для нее столько пожертвований. Иностранные министры, находившиеся в Лондоне, сильно сомневались в намерении Кромвеля уехать. "Продолжают говорить, - писал Крулле кардиналу Мазарини, - что Кромвель уедет никак не позже конца этого месяца. Мне предвидится противное, и мнение мое разделяют столько умных людей, что я не могу от него отказаться; буду держаться его до тех пор, пока не разубедит меня достоверное известие, что он действительно переехал в ту страну. Трудно объяснить, каким образом Кромвель, который, по мнению многих, простирает свои мысли далее того предела, до которого может доводить их самое необузданное честолюбие, решается оставить это королевство на произвол происков и заговоров, могущих образоваться в его отсутствие, тогда как при нем никто и не помыслит о них”.

Но в начале июня Ормонд открыл кампанию и, несмотря на существовавшие в его партии раздоры, несмотря на плохую организацию его армии, успехи его были так быстры, что к концу месяца из всей Ирландии у парламента оставались только Лондон дерри и Дублин. Кромвель решился: 10 июля множество его друзей собралось в Уайтгалль: три священника испросили оружию его Божье благословение, Кромвель, после речей двух его офицеров. Гоффа и Гаррисона, сам сказал речь, в которой привел много текстов из священного писания, имеющих аналогию с настоящим предприятием. "Потом, в пять часов вечера, отправился он по дороге в Бристоль с такой пышностью и в таком экипаже (говорит современный журнал), каких еще не видано было. Он сидел в карете, запряженной шестью фландрскими кобылицами, серыми в яблоках; за ним следовало множество карет и толпа высших чинов армии. Гвардия его состояла из двадцати четырех отборных людей, из которых низший был по крайней мере офицер или конюший; было много и полковников в полных мундирах. Трубы гремели. Теперь берегитесь, милорд Ормонд! Вы будете иметь дело с храбрыми: победить их - будет для вас много чести, но и быть побежденными ими - не составит большого ущерба вашей воинской славе. Вы говорите: или Цезарь, или ничто! А они говорят: или республика, или ничто[1485]!

Прибыв в Бристоль, Кромвель по необъяснимым причинам оставался там около месяца; он разъезжал по разным портам, присутствовал при посадке войск на судна и принимал множество посетителей. Окрестные жители стекались отовсюду посмотреть на него; его жена и многие из родных приезжали провести с ним несколько дней; казалось, он еще колебался, сомневался и как бы употреблял усилия, чтобы оторваться от английской почвы[1486].

Из Ирландии пришло известие, положившее конец этой медленности. Ормонд, прежде нежели идти на Дублин, писал к губернатору Мичелю Джонсу, бывшему до тех пор умеренным пресвитерианином, уговаривая его отступиться от этого мнимого парламента, который зарезал своего короля и хочет ввести анархию, и обещая огромные вознаграждения, если будет снова держаться королевской стороны. "Не знаю, - отвечал Джонс, - кто вручил вам вашу власть; английский парламент ни за что не согласился бы на мир, который вы заключили с мятежниками, весьма небезопасный для протестантской религии. Каким образом может быть утвержден этот мир армией папистов? Я лучше умру на своем посту, нежели постыдной изменой куплю предлагаемые мне выгоды". Ормонд расположился перед Дублином, надеясь овладеть крепостью, где гарнизон был слаб и где он имел единомышленников. Но в последних числах июля авангард Кромвеля, при попутном ветре, вошел в дублинский порт, и Ормонд не мог этому воспрепятствовать; гарнизон, подкрепленный, снабженный свежими припасами и вполне воодушевившийся, просил своего командира сделать какой-нибудь решительный удар. 2-го августа Джонс произвел на лагерь осаждавших у деревни Ратмайнс такую неожиданную, быструю и удачную вылазку, что, несмотря на отчаянные усилия генералов и самого Ормонда, королевская армия пришла в совершенный беспорядок, понесла большой урон и принуждена была снять осаду[1487].

Какова бы ни была причина, по которой Кромвель медлил оставлять Англию, но непременно нужно было, чтобы ему, а не кому другому, принадлежала честь покорения Ирландии. На другой же день по получении известия, он выступил, и как только сел на корабль, еще не выходя из порта Митфорд-гавена, чтобы показать со своей стороны нетерпеливое желание прославить победу Джонса, он написал другу своему Ричарду Мэйору, на дочери которого только перед тем женился старший сын его Ричард: "Маркиз Ормонд осаждал Дублин, имея девятнадцать тысяч войска или около того; семь тысяч шотландцев и потом еще три тысячи должны были скоро соединиться с ним. Джонс вышел из Дублина с четырьмя тысячами пехоты и тысячью двумястами кавалерии; он опрокинул и разбил всю эту армию, положил на месте четыре тысячи человек и взял в плен две тысячи пятьсот семнадцать человек, в том числе триста офицеров и, между ними, несколько весьма замечательных[1488]. Это благодать неожиданная, столь великая и важная в настоящую минуту, что поистине, кажется нам как бы сновидением. Что сказать? Богу угодно наполнить наши души чувством благодарности, чтобы уста наши исполнились хвалы его во все дни, и да не даст он нам забыть когда-либо его великие к нам милости. В них есть сила, долженствующая укрепить нашу веру и любовь для годин более тяжких. Молитесь за меня: да шествую я достойно Господа во всех путях, на которые он призвал меня!"

Этот порыв патриотического благочестия Кромвель заключает следующей чертой родительской заботливости:

"Я вверил вам моего сына: прошу вас, не забывайте его вашими советами. Я не завидую его наслаждениям, но надеюсь, чтобы он не допустил им поглотить всего себя. Я желал бы, чтобы он размыслил о себе и занялся делами, чтобы читал сколько-нибудь историю, изучал математические науки и космографию. Это прекрасные познания, в которых все подчинено делам Божьим; они благотворнее праздности и одних светских удовольствий; притом они полезны на служение родине, для которого рожден всякий человек."

Кромвель всегда неусыпно заботился о своих детях, об их положении в свете и нравственном направлении; и в эту сферу, как и всюду, вносил он свою прозорливую и властительную деятельность.

На другой день по прибытии в Дублин, 15 августа, он был приветствован громкими восклицаниями; любопытная радостная толпа теснилась на его пути. В центре города, где было самое большое стечение народа, он остановился и, стоя в экипаже со шляпой в руке, стал говорить народу. Он не сомневался, что божественное Провидение, приведшее его к ним цела и невредима, возвратит им льготы и вещественные блага, отнятые у них войной. Все те, которые будут сердечно помогать великому делу, награбленному против кровожадных варваров, ирландцев, для распространения проповеди Христова Евангелия, найдут в нем и в английском парламенте покровительство и доброе расположение, и каждый будет вознагражден по заслугам. Ему отвечали криками: "Будем жить и умрем вместе с вами!" На другой же день воинственная и пуританская прокламация обозначила характер правления Кромвеля: в ней он напоминал о милостях, излитых Богом на этот город и явившихся преимущественно в поражении, недавно нанесенном осаждавшим его мятежникам. Он удивлялся, что при таких благодеяниях святое имя Господне еще ежедневно оскорбляется среди их богохульством, пьянством и всеми нечестивыми страстями, противными законам Божьим, законам отечественным, законам военным. Обращаясь к мэру, городским властям и офицерам армии, он предлагал неусыпно блюсти эти законы и объявил, что те, которые пренебрегут смотреть за точным исполнением их, сами подвергнутся всей строгости его[1489].

Едва войска его отдохнули несколько дней, как он выступил в поход, но совсем не с тем расположением, какое выражал издали, пока приготовлялась его экспедиция. Как только очутился он в Ирландии, на театре войны, среди враждовавших сторон, тотчас почувствовал, что предубеждение и злоба англичан против ирландцев, протестантов против католиков, республиканцев против роялистов - имеют характер страстей свирепых и неутолимых, из которых можно сделать страшное употребление, дав им полную волю, и для которых нет ни меры, ни политической сдержанности в поступках. Он ухватился за них не колеблясь, как за факты неоспоримые, как за силы, для него нужные. Внушения и примеры, доходившие до него из Лондона, нисколько не удерживали и даже еще более подвигали его по этому наклонному пути. Известия из Ирландии, в особенности победа, одержанная Джонсом при Дублине, и возбужденные ею надежды уничтожили слабые зачатки недавно образовавшихся было мирных переговоров с ирландцами и католиками. Парламент не признал перемирия, заключенного Монком с О'Нэлем, и предводители партии, тайно направившие Монка на этот путь, почли долгом первые осудить его поступок, чтобы дать ему потом с большим успехом самому оправдаться в своем намерении. Через несколько дней палата постановила мнение, что сэр Кинельм Дигби и сэр Джон Винтер - это пламенные католики, которых допустили прибыть и почти призвали в Лондон с целью увериться, что они окажут помощь в Ирландии, если им предоставят свободу богослужения, - эти католики опасные люди, которых должно немедленно удалить, и они получили приказание тотчас же выехать из Англии и не возвращаться в нее под опасением смерти и конфискации их имущества. Дух примирения путем правды или благоразумия теперь совершенно исчез, и в английских советах так же, как в ирландских лагерях, господствовал уже один религиозный и политический фанатизм[1490].

При таких-то мрачных предвестиях Кромвель 31 августа выступил из Дублина, имея под командой около десяти тысяч человек, с целью осадить Дроггеду, важнейшее укрепленное место в провинции Лейнстер, Ормонд, отступив из-под Дублина, оставил в этом укреплении трехтысячный гарнизон, который почти весь состоял из англичан, под командой сэра Артура Аштона, старого воина на деревяшке, человека отличной храбрости и испытанной верности: Ормонд надеялся, что эта крепость надолго задержит успехи неприятеля. Употребив шесть дней на осадные работы, Кромвель потребовал от коменданта сдачи крепости и, получив отказ, 10-го сентября велел войскам идти на приступ. Первый приступ, как ни был силен, но отбит с большим уроном для осаждавших. При этом погибли полковник Кассель и множество офицеров. Второй приступ Кромвель повел сам и, несмотря на энергичное сопротивление гарнизона, разные ретраншаменты были взяты, а потом башни и городские церкви, в которых заперлись упорнейшие защитники крепости. "В пылу боя, - писал Кромвель президенту государственного совета и председателю парламента, - я не велел щадить ни одного человека, который будет найден в крепости с оружием в руках. Комендант, сэр Артур Аштон, множество высших офицеров и, как надо полагать, до двух тысяч солдат, пали в эту ночь под ударами оружия. На другой день мы потребовали сдачи двух башен; в одной из них заперлись сто двадцать или сто пятьдесят человек и не хотели сдаваться; мы думали принудить их к этому голодом и обложили башню стражей, чтобы не выпускать оттуда ни одного человека, пока желудки не заставят их покориться. Они убили или ранили нескольких из наших людей. Когда они сдались, то офицеры их все, а солдаты один из десяти были преданы смерти; остальные отправлены в Барбадос. Все их священники и монахи, без различия, преданы смерти. Я полагаю, что из всего гарнизона едва ли тридцать человек успели живые скрыться. Я уверен, что это - праведное наказание, ниспосланное Богом на варваров, проливших столько неповинной крови! Оно, я полагаю, предотвратит пролитие крови в будущем, В этом состоит достаточная причина тех действий, которые в ином случае могли бы возбудить раскаяние и сожаление".

"P.S. Вот перечень убитых офицеров и солдат: комендант; по кавалерии -.два подполковника, один майор, восемь капитанов, восемь-поручиков и восемь корнетов; по пехоте - три полковника, с их подполковниками и майорами, сорок четыре капитана, с их поручиками и прапорщиками; двести двадцать кавалеристов и две тысячи пятьсот пехотных солдат, не считая офицеров генерального штаба, военных врачей и множества жителей[1491].

По другим сведениям, сообщаемым роялистами и даже людьми, принадлежавшими к парламентской партии, не только убийства продолжались два дня, но через пять или шесть дней находили офицеров, спрятанных из сострадания солдатами, и хладнокровно резали их; во время самой резни женщин и детей также мало щадили, как и вооруженных мужчин. "Это было, - говорит современный панегирист Кромвеля, - принесение трех тысяч ирландцев в жертву теням десяти тысяч англичан, убитых ими несколько лет назад[1492].

Это жертвоприношение не произвело того действия, которого ожидал Кромвель для оправдания его; оно оказалось недостаточным для предотвращения дальнейшего пролития крови; надо было начать снова. Спустя месяц Уэксфорд защищался так же, как Дроггеда, и подвергся такому же убийству. Правда, другие крепости, как-то: Корк, Росс, Югаль, Килькенни, объятые страхом или преданные изменой, сдались; но были и такие, как Кёллен, Гауран и Клонмель, которые упорно держались, а некоторые, как например Ватерфорд, дали такой сильный отпор, что Кромвель принужден был снять осаду. Даже там, где успех казался самым легким, он был запятнан страшными жестокостями. В Гауране за сдачу крепости солдатам была обещана жизнь, но с условием: выдать неприятелю офицеров, которые и были все перерезаны. Епископа Росс кого повесили в первосвященнических одеждах под стенами замка, который защищали его люди. Клонмель защищался геройски, и когда, наконец, крепость сдалась, Кромвель не нашел там ни одного солдата: пока подписывали статьи капитуляции с жителями, гарнизон ночью, в полном вооружении, вышел из города и отступил, чтобы продолжить борьбу в ином месте[1493].

Обычная уловка злых страстей - совершать кровавые дела в собственное свое удовлетворение и оправдывать их или какой-нибудь великой идеей, которую они стремятся выполнить, или крайней необходимостью успеха. История покрыла бы себя позором, если бы признала эти лживые оправдания: ее долг - возвести зло к его источнику и воздать людским порокам то, что им принадлежит.

Человеческий фанатизм обманывает себя или злоупотребляем собою из гордости, когда выдает себя за исполнителя высоких подвигов божественного правосудия. Не людям произносить над народами Божии приговоры!

Кромвель не был кровожаден, но он желал во что бы то ни стало быстрых успехов, необходимых больше для его собственного блага, нежели для защищаемого им дела, и ни в чем не открывал страстям тех, кто ему служил. Это был честолюбивый эгоист с качествами великого человека, имевший своими орудиями ограниченных и грубых фанатиков. Великие и истинные средства его успехов состояли не в убийствах, а в его гении, и в том высоком понятии, которое уже составили себе о нем народы. То по инстинкту, то вследствие размышления, он вел себя в Ирландии относительно друзей и относительно врагов с гибкостью и глубоко рассчитанной ловкостью, являясь неподражаемым в искусстве действовать с людьми, убеждать, очаровывать или смягчать даже тех, которые должны были питать к нему величайшую недоверчивость и отвращение. Предавая убийствам и грабежам взятые им города, он в то же время поддерживал в своей армии строжайшую дисциплину, не позволял ни под каким видом делать ни малейших притеснений жителям и наблюдал, чтобы им с точностью платили за всякое взятое от них продовольствие. Этот человек, который хвалился тем, что в Дроггеде велел перерезать всех без различия монахов, который, гласно обещая христианскую веротерпимость, постоянно с презрением исключал из своих обещаний католиков, этот самый человек через ирландских монахов имел в неприятельских рядах деятельнейшую полицию, постоянно был извещаем, о всех их намерениях или движениях, а иногда даже производил среди них такое влияние, что они проигрывали через свои собственные распри. Он беспрестанно старался отторгать от королевской стороны людей замечательных, и его попытки в этом роде дошли, но без успеха, до самого Ормонда, к которому он свысока выражал свое уважение, нередко прибавляя: "На что лорду Ормонду нужен Карл Стюарт, и какие одолжения получал он от него когда-нибудь?" С парламентом Кромвель держал себя весьма независимо, но без тщеславия и без крика; напротив, в способе выражения он свою уступчивость доводил до покорности. После взятия Росса он писал к председателю палаты: "Представляя вам таким образом отчет о событии, я не буду утруждать вас частными просьбами, а обращусь с ними в государственный совет. Но позвольте мне почтительнейше сказать вам то, что по моему разумению, будет во благо вам; впрочем, и здесь я готов покориться вполне вашей воле. Мы желаем подкреплений. Это не увеличит ваших пожертвований, если суммы, уже ассигнованные вами для существующих войск, дойдут к нам вовремя... Об этом-то я нижайше прошу вас, а также о высылке амуниции, башмаков и чулков, уже требованных мною, чтобы бедным людям, находящимся под моей командой, сделать какое-нибудь поощрение. А при всеблагой помощи Того, кто непрестанно шествует с нами, я надеюсь, что скоро Ирландия не только не будет бременем для Англии, но сделается полезным членом республики[1494]".

Кромвель скоро отыскал и приложил к делу самое сильное средство для удачного окончания экспедиции. Он видел, что несмотря на некоторые частные успехи, ему не удастся расстроить роялистскую партию в Ирландии, отнимая у нее предводителей, и решился обратить свои усилия на солдат; их было много, то были люди храбрые, часто ничего не имеющие и впавшие в уныние. Он обнародовал во всей стране, что им предоставляется полная свобода вступать на службу в войска иностранных держав; он разрешал офицерам и всякому, кто только хочет, набирать сколько угодно людей и переводить их из Ирландии на службу в континентальные государства. Он велел сообщить об этом дозволении французскому и испанскому посланникам в Лондон. Многие роялистские офицеры, англичане и ирландцы, которые были в бездействии и не имели чем жить, увидели, что им открывается будущность, и предложили свои услуги иностранным агентам, вызываясь набрать полки и вывести их в Испанию Или Францию. Дон Алонзо де Карденас, испанский посланник в Англии, и кардинал Мазарини с радостью приняли это предложение: около двадцати пяти тысяч ирландцев в несколько месяцев записались на службу в Испанию и двадцать тысяч во Францию; и эта католическая земля, на которой Ормонд едва содержал в сборе для службы королю восьми- или десятитысячный корпус, сбыла в Испанию и Францию сорок тысяч с лишком солдат, враждебных парламенту[1495].

Такие быстрые военные и политические успехи, искусно превознесенные усердными друзьями, встревожили парламент почти в такой же мере, в какой упрочивали его положение. Кромвель, находясь в Лондоне, был каждую минуту предметом затруднений, но Кромвель, столь могучий и славный в Ирландии, более и более угрожал будущему. Между тем носился слух, что Карл Стюарт, вследствие новых переговоров с шотландцами, готовится явиться в их стране; вероятно, Кромвель понадобится. 8 января 1650 г. решили вызвать его и поручили государственному совету сообщить ему об этом. Кромвель находился тогда на зимних квартирах и едва только оправился от довольно тяжкой болезни. Он внезапно выступил в поход и быстро возобновил свои переходы в Ирландии и осады городов. 25 февраля в парламенте читаны были полученные от него письма, возвещавшие о новых победах. Тотчас положили: объявить ему официальную благодарность, потом, по возвращении его в Лондон, отдать в его распоряжение, для жительства, Кокпит, часть уайтгальского дворца, и дворец сен-джемский, с правом пользоваться парком. Жена и семейство Кромвеля, хотя неохотно, приготовлялись к переселению в новое жилище; что касается самого Кромвеля, он все еще оставался в Ирландии и продолжал побеждать. Наконец, 2 апреля он написал парламенту:

"До меня доходили разные частные известия о вашей воле, чтобы я прибыл к вам, в Англию, а также доставлена была мне копия с постановлением парламента по этому предмету. Но так как я знал об этом только частно и постановление парламента не было облечено в форму письма, которое должно быть адресовано ко мне от лица оратора, то я полагал, что с моей стороны было бы трусостью оставить мой пост прежде получения этого письма; притом я не мог тогда предугадать, будет ли заключаться в нем положительное приказание, или парламент предоставит моему усмотрению, когда и как исполнить его волю. Письмо ваше я получил в пятницу 22 марта, в самый день прибытия моего к городу Килькенни. От доктора Картрайта, вручившего мне это письмо, узнал я, что противные ветры и недостаток судов в наших западных портах не дозволяли ему отправиться сюда ранее. На вашем письме выставлено число 8 января, а я получил его 22 марта; притом из него видно предположение, будто ваша армия стоит на зимних квартирах, не имея возможности действовать в это время года, что и было поводом к вашему предписанию; а между тем войска ваши с 29 января постоянно находятся в действии. Поэтому я не знаю, что мне делать... Осмеливаюсь думать, что долг мой - почтительнейше испросить точнейшего указания мне вашей воли, ибо я, говоря как перед Богом, питаю в себе ревностную готовность повиноваться вашим приказаниям; мое единственное желание - исполнить дело, на которое я призван теми, кого Бог поставил надо мною и каковыми я несомненно признаю вас. Итак, всенижайше умоляю вас сказать: дает ли ваше письмо мне право испрашивать яснейшего выражения вашей воли? Эта воля, когда она будет сообщена мне, найдет меня вполне готовым к скорой и неуклонной покорности”[1496].

Он выиграл столько времени, сколько хотел, и в продолжение его медленности ход событий подготовил ему, ко времени прибытия в Лондон, новый случай для приобретения власти и величия.

Когда Карл И, выехав из Гааги с намерением посетить в Сен-Жермене королеву-мать, узнал достоверно, что Кромвелю вверено управление Ирландией, им более и более стала овладевать нерешительность ехать туда, потому что он не был особенно расположен в такой опасной игре, с таким страшным противником ставить на кон свою будущность и жизнь. Он провел в Сен-Жермене три месяца однообразнейшей жизни, которую французский двор не старался сделать для него приятной, и бесконечные сплетни, занимавшие его мать, не разгоняли скуки этой жизни. Когда пришло известие о поражении Ормонда под Дублином, первым движением молодого принца было лететь в Ирландию и броситься в середину борьбы. Тем, которые говорили, что не следует ехать туда и подвергаться участи пораженных, он отвечал: "Стало быть, надо ехать, чтобы умереть, потому что иначе мне стыдно жить". "Эта речь, казалось, вырвалась из великой души, - говорит г-жа де Моттевиль, бывшая почти одинаково близка с королевой Генриэттой-Марией и Анной Австрийской. - Величайшие люди древности не произносили лучших слов; но молодые люди легко переходят от такой мощной доблести к какому-то расслаблению; после они равнодушно переносят зло, которое сначала казалось им невыносимейшим в жизни, и причиною такой перемены бывает удовольствие, которое они находят в этой жизни. То самое случилось и с нашим принцем". Его собственные придворные скоро заметили это. "Иностранные государи, - писал один из них к маркизу Ормонду, - начинают смотреть на короля, как на человека, столь беспечного и столь мало заботящегося о своих собственных делах, что они находят небезопасным для самих себя, подавая ему помощь, раздражать таких сильных врагов, какими, вероятно, сделаются его мятежные подданные". Карл скоро ощутил действие этого мнения о нем. Кардинал Мазарини дал ему ясно понять, что продолжительное пребывание его в Сен-Жермене становится затруднительным для французского двора, который не хочет ссориться с Английской Республикой; сама королева Генриэтта-Мария, которая нуждалась в добром расположении Мазарини, советовала сыну понять желание кардинала, не ожидая более точных объяснений. Около половины сентября 1649 года Карл отправился через Нормандию, намереваясь переехать на остров Джерсей, где хотел поселиться один, без штата, которым еще обладал[1497].

Тотчас по прибытии туда он получил известие о бедствии, постигшем Дрогтеду, и почти в то же время шотландский парламент прислал просить его возобновить начатые в Гааге переговоры о призвании его в королевство. С тех пор, как первая попытка завести эти переговоры не удалась, всеобщее расположение шотландского народа в пользу короля не переставало обнаруживаться. Несколько роялистских восстаний вспыхивало в разных пунктах королевства; и хотя пресвитерианский парламент быстро подавлял их, люди, стоявшие во главе его, в том числе Арджайль, поняли, что им необходимо вновь употребить серьезные усилия к возвращению Карла II или по крайней мере произвести громкую демонстрацию. Предложения, которые посланный от них Винрам Либертон привез на остров Джерсей, были в сущности те же и так же жестки, как недавно отвергнутые Карлом в Гааге. Но его положение теперь было хуже: в Англии и Ирландии враги его торжествовали; в Париже и Гааге королева-мать и зять-штатгальтер настойчивее прежнего уговаривали его принять предложение шотландцев и писали - первая, что французский двор, а второй, что народ голландский разделяют это мнение. Карл просил совета у Ормонда. Ормонд отвечал, что нет никакой надежды до тех пор, пока не разгорится война между Англией и Шотландией и не произойдет таким образом диверсия, которая дала бы ирландским роялистам перевести дух и употребить новые усилия. Почти все бывшие при Карле советники держались того же мнения. Он решился и потому ли, что Джерсей показался ему местом неудобным для переговоров, или для того, чтобы еще выиграть время, назначил шотландским комиссарам свидание в Бреде, городе, составлявшем собственную домену принца Оранского, и где он чувствовал себя совершенно свободным и безопасным. Но не имея ни внутреннего влечения, ни доверия к принятым им переговорам, он написал к Монтрозу, который в это время набирал в Германии деньги и солдат: "Заклинаю вас, продолжайте деятельно, с вашим обычным мужеством и со свойственной вам заботливостью, дело, мною вам вверенное. Не смущайтесь, если услышите, что я теперь иначе расположен относительно пресвитериан, нежели тогда, как-расставался с вами. Верьте, я постоянно остаюсь с теми же принципами, с какими вы меня знаете, и не менее прежнего рассчитываю на ваши предприятиями и ваши старания в мою пользу”[1498].

Монтроз нисколько не нуждался в побуждениях: пылкий, гордый и полный преданности, он верил в правоту своего дела, верил в самого себя и в свое назначение. Народное предсказание вещало, что он возвратит престол королю; от Карла ему дано было всякое полномочие действовать. Он проехал Нидерланды, Германию, Данию, Швецию, всюду отыскивая средства к исполнению возложенного на него долга; каждый день видел он разрушение одной из своих надежд и каждый день снова принимался за дело с тем же убеждением и с тем же неутомимым жаром. Эта часть Европы, в особенности Швеция, составляла тогда второе отечество для весьма многих шотландских офицеров, которые служили в войсках Густава Адольфа в тридцатилетнюю войну и поселились там со всем нажитым ими имуществом и приобретенною славою. Монтроз вел себя с ними как добрый товарищ их битв и пиров; одних очаровывал своими блестящими надеждами, других привлекал щедростью - и все они обещались помогать его предприятию и влиянием, и личным участием, а некоторые даже деньгами. Когда ему показалось, наконец, что пора открыть действия, он издал в Копенгагене[1499] декларацию, которой возвещал о своем предприятии, оправдывал его и приглашал всех верных подданных короля с собой в Шотландию для совершения этого предприятия; потом он назначил Гамбург местом сбора навербованных им рекрутов и сам поселился тут с пышностью, не соответствовавшей его средствам, чтобы ждать рекрутов, организовывать войска и отправлять их[1500].

Рекруты прибывали медленно и очень небольшими партиями; датский двор показал много сочувствия и готовность, но был беден; королева шведская Христина, которая сначала была весьма благосклонна, вдруг увлеклась восторгом к Английской Республике и Кромвелю. Монтроз с большим трудом собрал в Гамбурге и Готенбурге тысячу двести человек, довольно слабо вооруженных. Первый отряд, отправленный в сентябре 1649 года, погиб в море, второй, под командой графа Киннауля, благополучно прибыл в Киркваль, главный город Помоны, первенствующего из Оркадских островов, и остановился там, ожидая своего генерала. Монтроз, со своей стороны, ожидал и новых рекрутов, и восстания, которое обещали ему роялисты, обитатели Шотландских гор. Но первые попытки восстания, слишком рано начатые, слишком легко были и подавлены;[1501] теперь все молчало. Друзья Монтроза писали ему, что его присутствие необходимо, что оно, без сомнения, произвело бы сильное действие. Он, наконец, отправился и прибыл на Оркадские острова в первых числах марта 1650 года с пятьюстами человек войска и несколькими благородными шотландцами, посвятившими себя ему и его судьбе.

Незадолго до его прибытия в ответ на его декларацию шотландские духовенство и парламент издали против него две другие декларации, до странности резкие, даже по тогдашней поре необузданных страстен[1502]. "Не потому, - говорилось в них, - чтобы стоило труда оспаривать клевету Джемса Грэгама, этой ехидны, исчадия сатаны, которого уже давно парламент объявил изменником, которого церковь предала в руки дьявола, которым весь народ гнушается, но потому, что молчание могло бы быть истолковано в другую сторону, и некоторые слабые умы были бы, может быть, введены в заблуждение дерзкими уверениями этого бесстыдного фанфарона, который выдает себя уполномоченным от его величества, под именем наместника и главнокомандующего в этом королевстве" и проч. Все черты старинной вражды господствовавшей партии и вариации преступных деяний, возводимых на Монтроза с самого начала гражданских раздоров, и жестокости, в которых обвиняли его во время кампании 1645 года за Карла I, - все было искусно сгруппировано в этих двух актах, которые были объясняемы со всех пресвитерианских кафедр; и когда Монтроз ступил на шотландскую землю, против него раздражение и ужас народа соединились со злобою и тревожным опасением его соперников.

Высадившись на северной оконечности Шотландии, Монтроз поднял немного театрально три знамени: два во имя короля, и из них на одном была изображена отрубленная голова Карла I с надписью: "Суди, о Господи! И отмсти за меня", на третьем, его собственном, представлялась на черном фоне голая рука, державшая окровавленную шпагу, с девизом: "Nil medium". Потом двинулся он медленно через графства Кейтнис и Сотерлэнд, ожидая подкреплений со стороны самих жителей, но подкрепления не являлись; напротив, он узнал, что предводители, на которых он рассчитывал, перешли на сторону парламента, и видимо изумился и смутился тем, что его имя и движение не производят никакого волнения, никаких толков. Эдинбургское правительство, в то время как довольно сильный корпус собирался под начальством Давида Лесли, послало вперед несколько эскадронов кавалерии под командой подполковника Страхана, храброго офицера и рьяного сектатора; пятьсот человек пехоты, собранные графом Сотерлэндом, соединились с конницей Страхана; и когда весь этот отряд находился в Тэйне, на северной стороне графства Росс, они узнали, что Монтроз стоит лагерем не далее как в нескольких милях от них без всяких предосторожностей, не зная, что неприятель уже так близко. Это было в субботу 16 апреля; Страхан не решился идти вперед, не желая рискнуть сразиться в воскресенье; но движение, сделанное Монтрозом, сблизило еще более враждующие войска. Страхан решился и подошел на милю расстояния от лагеря Монтроза, стоявшего в Корбисдале, все еще ничего не знавшего и не принимавшего предосторожностей. Эскадроны Страхана напали на него внезапно и один за другим, как будто они составляли авангард армии. Монтроз старался примкнуть к соседнему лесу; солдаты, приведенные им из Германии, дрались стойко, но рекруты, набранные на Оркадских островах; рассеялись. Монтроз со своим обычным мужеством пытался удержать и сомкнуть их - напрасно! Под ним убили лошадь, и он был бы взят в плен, если -бы друг его, лорд Фрэндрот, не уступил ему тотчас своей. Это было просто поражение и убийство: десять офицеров и более трехсот солдат легло на месте; из числа пленных, которых было более четырехсот, сто ирландцев были расстреляны. Монтроз во весь дух ускакал с поля, и когда скрылся из глаз неприятелей, соскочил с лошади, сбросил с себя платье, знаки ордена Св. Георга и ленту Подвязки, оделся по-крестьянски и пустился по полям отыскивать убежища. Две недели блуждал он в горах графств Росс и Сотерлэнд, в иных местах его принимали ласково, в других отталкивали с ужасом; нередко, изнемогая от усталости и голода, он все старался добраться до берега. По несчастью или вследствие предательства, 3 мая он был отрыт и схвачен в хижине на землях Нэйля Мэклода, владельца Ассинта, .некогда бывшего одним из его приверженцев и выдавшего его теперь за четыреста мешков пшеницы шотландскому парламенту; отсюда повели его в замки Скибо и Бран, а здесь получено было предписание перевезти пленника в Эдинбург.

Положение его было самое дурное: против него были и правительство и народ, и глубокая ненависть соперников и зверское раздражение толпы. Все это встретило его на пути оскорблениями, и оскорбления не успели ни на минуту сразить его. Он выдержал с одинаковой силой духа и обиды врагов и прощание с детьми, которых видел мимоходом у своего тестя, графа Соутеска. Нельзя сказать, чтобы никто и не чувствовал к нему симпатии: в замке де ла Гранж, где останавливался он со своим конвоем, не доезжая Дунди, владетельница замка ночью пыталась доставить ему средство бежать, и попытка ее едва не удалась; а в самом Дунди, который в 1645 году пострадал от его оружия, жители не только не подумали оскорблять его, но даже оказали ему полное уважение и неотступными просьбами добились от конвойных дозволения дать ему приличное платье взамен грубой одежды, в которой он был взят и в которой заставляли его оставаться до сих пор для большего унижения[1503].

17-го мая прибыл он в Лит, что близ Эдинбурга. Парламент в тот же день собрался и постановил: "Джемса Грэгама, привязав с непокрытой головой веревкой к тележке, везти палачу, в костюме и со шляпой на голове, от ворот, называемых Water Gate, до эдинбургской тюрьмы, а оттуда к присутствию парламента, где он, стоя на коленях, выслушает смертный приговор: повесить его на виселице, привесив ему на шею книгу, содержащую историю его войн и его недавнюю декларацию; телу его оставаться на виселице три часа, потом четвертовать его рукою палача, голову воткнуть на копье и выставить на тюремной башне, а руки и ноги выставить на воротах пертских и стирлинских, абердинских и Глазго неких. Если перед смертью он обнаружит какие-нибудь признаки раскаяния и через то возможно будет снять с него наложенное церковью отлучение, то туловище его похоронить через могильщиков на грэйфриарсском кладбище,, в противном же случае зарыть его на обычном месте казней, под эшафотом, через служителей палача”[1504]. Нравы того времени были еще так грубы, что ненавидящие его враги радовались такому зрелищу, а равнодушных зрителей оно больше напугало, нежели возмутило.

Действительно, на другой день, в четыре часа пополудни, Монтроз был привезен на тощей, надорванной лошаденке, к эдинбургской заставе, где городские власти встретили его в должностных мантиях, в сопровождении вооруженной стражи и палача. Ему вручили копию приговора. Он прочел ее и, возвращая, сказал: "Я готов. Жалею только, что величество короля, которого я представляю, подвергнется в моем лице такому позору". Шествие двинулось. Монтроз не снимал шляпы: палач сшиб ее с него. Тридцать четыре офицера, товарищи его плена, связанные по двое, шли впереди тележки. Во всю длину пути теснился народ, сбежавшийся с намерением поругаться над Монтрозом; но твердое спокойствие, выражавшееся в его лице и осанке, величавый взгляд, непреклонное мужество, блиставшее во всем существе его, так сильно поразили народ, что ругательства замерли; глубокое молчание воцарилось вокруг поезда; даже молчание это там и сям прерывали слова сострадания и просьбы о пощаде знаменитому пленнику. Поезд проходил мимо дома графа Морэя; тележка остановилась на минуту; некоторые подняли головы и могли заметить у полуотворенного окна маркиза Арджайля с семейством и друзьями: ему хотелось насытить свои очи зрелищем унижения врага, перед которым он бежал пять лет назад[1505]. Хотя протяжение пути было не более полумили, шествие от городских ворот до тюрьмы продолжалось три часа. Сходя с тележки, Монтроз дал несколько денег палачу за то, что хорошо правил, как выразился он, "его триумфальной колесницей". Парламент заседал.

Пять комиссаров явились в тюрьму спросить "Джемса Грэгама, не имеет ли он что-нибудь сказать, пока не поведут его в палату для выслушивания приговора". Парламент ждал их возвращения. Они донесли, что Монтроз отказывается отвечать, пока не узнает, в каких теперь отношениях парламент с королем и заключил ли он с ним какую-нибудь сделку. Вскоре семь комиссаров снова были посланы к нему для допроса, с тем чтобы сказать ему, что сделка с королем заключена и что он уже совсем готов к отъезду в Шотландию. Монтроз, без сомнения, смущенный этим известием, извинился, что ответ держать не может, что продолжительное путешествие и такая церемониальная встреча немного утомили его, и он имеет потребность отдохнуть сколько-нибудь.

Когда на другой день повели его в присутствие парламента, он доставил себе удовольствие тем, что дал волю своей естественной склонности и явился перед врагами в блестящем виде. На нем было богатое черное шелковое платье, вышитое серебром, а сверху алый плащ, украшенный серебряным галуном и обшитый малиновой тафтой. Пуховая шляпа с широким серебряным, бортом покрывала его голову. Когда его привели на небольшое возвышение, где ставились преступники, он посмотрел вокруг; лицо его было бледно и утомлено, но на нем выражалась истинная, хотя подготовленная твердость. Канцлер лорд Лоудон обратился к нему с длинною с едкою речью, которую заключил следующими словами: "За столь многочисленные, преступно совершенные им убийства, измены и дела нечестия ныне Бог осуждает его на достойную казнь". Не без труда выпросил Монтроз дозволение сказать несколько слов в свою защиту; он произнес эти слова с умеренной гордостью и довольно ловко, как будто ожидал от них какого-нибудь результата: "Я смотрю на парламент, -сказал он, - как на собрание, заседающее под верховной властью короля, и потому только стою перед ним с должным почтением, с открытой головой (он перед тем снял шляпу); иначе я не сделал бы этого добровольно". Защищаясь от обвинения в жестокостях, совершенных во время войны, он говорил, что, величайшие полководцы невластны бывали предупредить все беспорядки в их армиях; что он всегда употреблял к тому все усилия и никогда не проливал крови, даже крови самых ожесточенных врагов своих, иначе как на поле битвы... "Я прошу всех вас, здесь собравшихся, - сказал он в заключение, - отбросить всякое предубеждение, всякую личную вражду, всякую жажду мщения, в моем деле держаться только одного правосудия и смотреть на меня, как на покорного подданного, верно исполнившего повеления своего государя. Когда я был в силе, то мог у многих из вас отнять жизнь и состояние, но оставил вам то и другое. Судите меня по законам божеским, по законам природы и человечества, в особенности же по законам нашей страны. Если вы этого не сделаете, я воззову к праведному Судье мира, к тому, кто после будет судить всех нас и произнесет истинный приговор". Канцлер отвечал ему гневною бранью. Монтроз пытался было снова заговорить; ему не позволили и приказали стать на колени для выслушивания приговора. "Делаю это, - сказал он, - воздавая честь королю, моему государю, а не парламенту". Казнь назначена была назавтра.

Вечером пресвитерианские священники и эдинбургские городские администраторы осадили Монтроза своим посещением, чтобы добиться от него какого-нибудь слова, которое бы значило, что он признает право их церкви и их правительства. .Их упорно жаркие настояния успели только вдохнуть в его душу новую восторженность. "Благодарю за честь, которую вы мне делаете, - сказал он им. - Я больше горжусь тем, что мою голову выставят над дверьми тюрьмы, чем если бы узнал, что в честь мою золотая статуя поставлена на торговой площади или что мой портрет повешен в покоях короля. Вы разбросаете мое тело по четырем главным городам королевства; мне хотелось бы, чтобы можно было по куску его послать во все христианские города, в засвидетельствование моей верности королю и отечеству". Ночью он молился и писал стихи, выражая в них сильно, хотя изысканно и витиевато, те же чувства. Утром 21 мая бой барабанов и звуки труб раздались по всему городу. Монтроз спросил у караульного капитана, что это значит; капитан отвечал, что созывают солдат и граждан к оружию, потому что боятся со стороны некоторой части народа попытки к его спасению. "Как? - сказал Монтроз. -Эти добрые люди, которые так сально боялись меня живого, все еще боятся и теперь, когда я умираю? Пусть же берегутся·. когда я умру, то засяду в их совести и буду гораздо страшнее, чем был при жизни". Он стал одеваться с большим старанием. Во время этого одевания секретарь парламента, сэр Арчибальд Джонстон, один из самых рьяных его врагов, с видимой насмешкой выразил удивление, что в подобном положении человек так легкомысленно занимается своей особой. "Пока моя голова принадлежит мне, - сказал ему Монтроз, - я распоряжаюсь ею как мне нравится. Завтра, когда она будет принадлежать вам, делайте с ней что хотите". Оделся он великолепно; на плечи накинул плащ алого бархата, шитый золотом, который перед тем прислали ему друзья. Когда он шел из тюрьмы к месту казни, его величавый вид, гордая и спокойная осанка произвели на зрителей еще сильнейшее впечатление, нежели накануне. Он сам помог палачу привесить ему на шею, согласно приговору, историю его войн и текст его последней декларации. "Я считаю, - сказал он, - это украшение для себя почетнее Подвязки, полученной мною от короля". Ему не позволили при· близиться к народу и говорить; он сказал близ стоявшим несколько слов, выражавших неизменную настойчивость в чувствах, с которыми он жил, но сказал их спокойно и набожно. Просил он позволения умереть со шляпою на голове -ему отказали; просил оставить на себе плащ - отказали и в этом. "Если можете, - сказал он присутствовавшему начальству, - придумать еще что-нибудь позорное - я готов вынести все". Говорят, что, повинуясь смертному сигналу, сам палач заплакал; что ропот скорби поднялся в толпе и что Арджайль, слушая подробности этой великой кончины, казался смущенным и грустным, как будто его поразило какое-то сожаление или предчувствие его собственной будущности[1506].

Парламентские комиссары не обманывали Монтроза, когда говорили ему, что сделка с королем улажена и что он скоро прибудет к ним в Шотландию. В то самое время, когда Монтроз начинал в Шотландии свою короткую и гибельную кампанию, Карл принимал в Бреде шотландских комиссаров и снова заводил с ними спор об их суровых предложениях. Вокруг него происходило по этому предмету сильное разногласие; самые разумные и добросовестные советники настаивали, чтобы он не покорялся такому игу, и хотели подкрепить свое настояние мнением Гайда, к которому Карл имел доверие и который перед тем был отправлен им, в качестве посланника, в Мадрид. "Если король отдастся в руки шотландцев, - отвечал Гайд государственному секретарю Ни юл ас у, - то нельзя будет обвинять их в том, что они его обманули, потому что они, без сомнения, не будут поступать с ним хуже, нежили обещают при требовании всего того, что от него требуют. Желал бы я, чтобы люди, побуждающие короля согласиться на эти требования, действовали так же откровенно и прямо сказали бы королю, что он должен утвердить клятвенно ковенант и сделать то же обязательным для всех, так, чтобы все соблюдали ковенант.

Но сказать, что король должен отдаться в руки шотландцев, в надежде избавиться от клятвенного утверждения ковенанта, и что он в состоянии будет избавить от того друзей своих, или что король и друзья его - все мы должны дать эту клятву, а потом нарушить ее по собственному произволу, -это было бы безумие и безбожие, о которых и подумать мы должны были бы стыдиться. Ах, господин секретарь! Если бы я теперь был в Бреде, то лучше пожелал бы бежать, в Индию, нежели участвовать в подобных советах”[1507].

Пока еще не совсем был известен исход экспедиции Монтроза, Карл колебался. Здравый смысл и чувство достоинства склоняли его в пользу мнения Гайда; но когда узнали в Бреде, что Монтроз разбит, что он бежал и вскоре потом взят в плен, легкомысленные и ненадежные советчики увлекли Карла; за них были королева-мать, принц Оранский и то нетерпение бездейственного ожидания, которое можно назвать недугом изгнания. Друзья Гайда не принимали участия в совещаниях, и Карл согласился на все. Он обещался утвердить клятвенно шотландский Ковенант, признать недействительным и несуществующим всякий мир, заключенный с ирландцами; никогда не дозволять свободного отправления католической религии ни в Ирландии, ни в какой-либо другой части государства; признать силу парламентов, бывших в Шотландии со времени начала войны и, наконец, управлять делами светскими согласно мнениям парламента и духовными - согласно мнениям духовенства. И чтобы запечатлеть свои обещания блистательной ложью, он написал парламенту, что, запретив Монтрозу идти в экспедицию, он не может сожалеть о поражении человека, осмелившегося действовать против его воли[1508].

Говорят, будто Карл надеялся через это спасти жизнь Монтроза и будто он, узнав о его казни, готов был от всего отказаться. Говорят также, что когда началась экспедиция Монтроза, в Эдинбурге фанатические партии хотели отозвать из Бреды парламентских комиссаров, прервав всякие сношения с Карлом, и что скорая казнь Монтроза послужила удовлетворением, данным умеренными фанатикам за то, чтобы последние продолжали содействовать к возвращению короля. Не дошло до нас никаких положительных следов этих взаимных уговоров. Партии, как совесть человеческая, имеют свои зазорные тайны и всячески стараются прикрыть их. Как бы то ни было, нам остаются от той и другой стороны совершившиеся факты: шотландские комиссары объявили, что они довольны обещаниями короля; Карл принял казнь Монтроза, как принял бы собственное свое унижение, и 2-го июня 1650 г. он отплыл из Тервира в Шотландию на флотилии, которую принц Оранский дал в его распоряжение[1509].

Через три недели прибыл он к берегам Шотландии; но прежде, нежели нога его ступила на землю, потребовали, чтобы он подписал Ковенант. Шотландские вельможи, советовавшие ему согласиться на все (в том числе Гамильтон и Лодердэль), расстались с ним и удалились в свои земли. Они принадлежали к числу тех, которых с 22 марта 1649 г. пресвитерианский парламент формально исключил из участия в делах общественных, и их присутствие при короле, неприличное для него, было для них самих крайне опасно. Спустя два дня после выхода короля на берег почти все сопровождавшие его англичане были поспешно высланы из королевства; только герцог Букингэм, лорд Вильмонт и несколько других лиц его дома -люди самые ветреные и лицемерные - одни получили дозволение остаться при короле. Парламент тщательно, до мелочи, определил заранее путь, по которому Карл должен ехать в свой фальклендский дворец, находившийся в нескольких милях от Эдинбурга, и его проводили туда с большими почестями, но под бдительнейшим надзором[1510].

В это самое время Кромвель, вняв, наконец, воле парламента, возвратился из Ирландии в Англию и высадился в Бристоле при стечении всего города и при громких криках "Виват!". Когда узнали о приближении его к Лондону, Ферфакс, множество офицеров армии и членов парламента выехали к нему навстречу до Гусло-Гэта; в Гайд-Парке его ожидали лорд-мэр и милиционные войска, а оттуда до сенджемского дворца, назначенного для его местопребывания, по выражению современного журнала, на всем пространстве раздавались бесконечные приветствия, поздравления, пушечная пальба и человеческие крики. "Какая толпа собралась смотреть на триумф вашего превосходительства!" - сказал Кромвелю один из присутствовавших. На это Кромвель отвечал со своим смелым и грубым тактом: "Соберется еще больше смотреть, как меня вешают”[1511].

Как только узнали в Лондоне об экспедиции Монтроза в Верхней Шотландии и о сделке, заключенной в Бреде между Карлом II и шотландскими комиссарами, тотчас парламент уполномочил государственный совет сделать распоряжения к отражению могущего быть нашествия и положил значительно увеличить армию. А когда Кромвель воротился из Ирландии, Ферфакса и его назначили -одного главнокомандующим, другого товарищем главнокомандующего для предводительствования войсками в кампании, которой дали неопределенное название "северной экспедиции". Оба генерала приняли назначение. Но через несколько дней, когда государственный совет решил, что, не ожидая нашествия шотландцев на Англию, английские войска сами сделают нападение и внесут войну в Шотландию, Ферфакс обнаружил нерешительность принять на себя команду над армией. Утверждают, что его жена, ревностная пресвитерианка, и окружавшие его духовные лица сильно способствовали этой нерешительности; кроме того, может быть, Ферфакс начинал замечать, что республиканцы и Кромвель употребляли и еще хотели употребить его мантию для прикрытия и орудием для исполнения собственных весьма отдаленных планов. Во всяком случае, отказ его был в глазах публики важным затруднением, на которое нельзя было не обратить серьезного внимания и которое во что бы то ни стало следовало побороть. Пять комиссаров: Кромвель, Ламберт, Гаррисон, Сен-Джон и Уайтлок, получили от государственного совета поручение отправиться к нему, держать с ним диспут и отклонить отказ его. "Нам поручено, - сказал ему Кромвель, - употребить все наши усилия, чтобы разъяснить перед вашим превосходительством те сомнения, которые могли возникнуть в вашем уме относительно решения государственного совета насчет шотландской экспедиции. Удостоите ли, ваше превосходительство, сообщить нам причины вашего недовольства?"

Ферфакс. - Очень охотно. Мне весьма легко рассуждать об этом в комитете, где вижу столько людей, которых считав) и моими личными друзьями и друзьями республики; мне нет нужды ни вас и никого из тех, кто меня знает, уверять в моей преданности, в моей неизменной привязанности к парламенту, наконец, в моей готовности служить ему во всем, что только позволит мне моя совесть.

Гаррисон. - Невозможно большего ни требовать, ни ожидать от вашего превосходительства.

Ферфакс. - Позвольте же мне, милорды, сказать вам со всей откровенностью, что по моему мнению, едва ли есть на нашей стороне справедливый повод к вторжению в Шотландию. Мы связаны с шотландцами Ковенантом и национальным союзом; а теперь, вопреки этому Ковенанту и без достаточной причины с их стороны, вторгнуться в их страну и внести в нее войну - это мне кажется делом, которое невозможно оправдать ни перед Богом, ни перед людьми.

Кромвель. - Я согласен, милорд, Что если бы они не дали нам повода к вторжению, то мы не вправе были бы делать его. Но, милорд, вторгались же они, как вашему превосходительству очень хорошо известно, по подписании национального Ковенанта и вопреки его условиям, когда герцог Гамильтон, по повелению шотландского парламента, внес к нам войну. И теперь мы имеем много причин подозревать, что они замышляют второе вторжение вместе с их королем, с которым недавно заключили сделку без ведома и без согласия нашей республики; затем-то они и собирают людей и деньги. Всенижайше отдаюсь на суд вашего превосходительства; неужели во всем этом нет достаточного повода предупредить их неприязненные покушения и избавить нашу страну от бедствий, которым подвергла бы ее шотландская армия? Близкую войну между ними и нами я считаю неизбежной; затем предоставляю вашему превосходительству решить, что лучше: будет ли эта война у них или у нас.

Ферфакс. - Очень вероятно, что война будет. Но должны ли мы начинать эту войну и быть зачинщиками вместо того, чтобы держаться в оборонительном положении, - вот в чем состоит сомнение, лежащее у меня на душе. Правда, герцог Гамильтон вторгся к нам, назад тому три года, по повелению парламента, заседавшего тогда в Шотландии, но следующий за ним парламент не признал законности этого акта и наказал некоторых соучастников в нем. Если бы нам было достоверно известно, что войска их готовы вступить в Англию, то я согласен: благоразумно было бы предупредить их. У нас нет этих достоверных сведений.

Гаррисон. - Простите меня, милорд, но, право, нельзя вообразить вероятности намерений какого-нибудь государства более той, какая представляется нам относительно их намерений вторгнуться в нашу страну.

Ферфакс. - Вероятностей недостаточно для начатия войны с соседней нацией, с которой мы связаны договором. В подобном деле всякий должен поступать по внушению своей совести: кто убежден в справедливости этой войны, тот может участвовать в нем; кто сомневается, как например я, признаюсь в этом, тот не в состоянии в такое время нести службу. Конечно, все сказанное вами, господа, чрезвычайно важно, и я ни к кому не имею такого авторитета, как к сидящему здесь комитету, а никто больше меня не расположен служить парламенту во всех тех случаях, где ничем не.,., возмущается моя совесть.

- Настоящее обстоятельство возмущает ее. Но так как я не хочу быть препоной в исполнении намерений парламента, то и передаю ему назад добровольно поручение, на меня возложенное; пусть изберет он другого полководца, более, чем я, достойного, который мог бы сознательно взяться за предприятие, от которого я прошу избавить меня.

Кромвель. - Мне весьма прискорбно, что вашему превосходительству пришла мысль отклонить от себя поручение, которое давало вам случай, при помощи Божьей, оказать парламенту столько блистательных заслуг. Умоляю вас, милорд, вспомните о ваших верных офицерах, о всех нас, служивших под вашим начальством и не желающих служить под начальством какого бы то ни было другого генерала. Мысль нашего благородного предводителя сложить с себя предоставленное ему звание должна всех нас повергнуть в уныние и составить величайшую опасность для дел парламента. Я надеюсь, милорд, что вы не захотите ни доставить столько выгод нашим общим врагам, ни причинить столько горести друзьям вашим.

Ферфакс. - Что же вам угодно от меня? Насколько позволит мне моя совесть, я готов снова соединиться с вами на общую службу парламенту, но я уверен, что никто из вас не захотел бы принять на себя никакую службу против совести - таково мое настоящее положение. Итак, прошу извинить меня[1512].

Вскоре комиссары донесли государственному совету об этих переговорах. "Товарищ главнокомандующего, - говорит Лудло, - сыграл свою роль до такой степени натурально, что я поверил в прямоту его действий. Это побудило меня, когда он вышел из зала совета, пойти к нему и просить не простирать своей почтительности и скромности до отказа, который повредил бы общественной службе, но последствия ясно показали, что у него и не было такого намерения'. На Другой день Уайтлок и лорд Пемброк представили палате рапорт как о самой сущности вопроса насчет вторжения в Шотландию, так и о том, что происходило между государственным советом и Ферфаксом. Палата единогласно положила, что законно и необходимо английской армии вступить в Шотландию и что армия эта должна двинуться немедленно. Была прочитана и одобрена декларация, оправдывающая это решение. Затем актуариус доложил палате, что г. Рушворт, секретарь лорда-генерала, просит дозволения войти. Велели позвать его. Рушворт объяснил, что генерал поручил ему возвратить, от его имени, парламенту последнее принятое им на себя звание для ведения шотландской войны, а также и прежнее звание главнокомандующего, если угодно будет парламенту дать ему об этом повеление. Повеление скоро было дано,и всякое воинское командование снято с Ферфакса. То был разрыв между республикой и единственным остававшимся в ее службе пресвитерианским предводителем. Тотчас же Кромвель был назначен главнокомандующим всех английских войск. Спустя три дня он оставил Лондон и отправился к армии, а через три недели, 22 июля 1650 г., перешел через Гвид и вступил в Шотландию, имея под командой около пятнадцати тысяч человек. Ступив на шотландскую землю, он сказал войскам следующую речь: "Как христианин и как солдат вот что советую я вам: будьте дважды, трижды усердны, благоразумны и мудры, ибо нам, конечно, предстоит подвиг. Но разве не было над нами до сих пор благословение Божьей Пойдем же вперед с верою и будем надеяться на такое же благословение”[1513].

Если бы Кромвель знал, что происходило в шотландских советах и в их отношениях с королем, только что ими вызванным, то он вдруг получил бы полную уверенность в своем успехе. В положении Карла достаточно было и знаков народного уважения и королевской пышности: 9000 фунт, стерл. в месяц назначено было на содержание его дома; его окружили многочисленной прислугой. В отсутствие парламента, который был распущен, члены временного комитета, названного комитетом штатов, во главе которого был Арджайль, воздавали королю усердные почести. Арджайль был совершенный придворный, заботливо соблюдавший все приличия этикета и жадно ловивший каждый малейший случай понравиться королю. В то же время он приказывал делать огромные приготовления к войне; парламентом был предписан набор, который должен был доставить Шотландии тридцатитысячную армию. Опытный генерал Давид Лесли командовал этой армией; вокруг столицы возводились укрепления. Но эта монархическая, полная усердия обстановка худо прикрывала насильственную ничтожность короля и несвязность в идеях и действиях партии, которая хотела в одно и то же время и поддержать, и отстранить его. Карл не присутствовал в совете, где рассуждали о делах; и когда он пытался серьезно заговаривать о них с Арджайлем, последний почтительно уклонялся от разговора. Зато теологи осаждали молодого государя, которого политики так заботливо старались отстранить от себя; церковные уставы, духовные увещания и проповеди наполняли его невольные досуги, и сколько он ни употреблял над собой усилий, чтобы сделаться ханжой, все-таки постоянно по справедливости слыл вольнодумцем. Шотландцы хотя прежде всего были пресвитериане, но они вместе с тем были и искренние роялисты, и Карл, не очень способный обольщаться мечтами, очень хорошо знал, что вне Шотландии нет для него ни королевства, ни армии, но с той и с другой стороны глубоки были недоверчивость и нерасположение, и обе стороны, хотя были взаимно необходимы одна для другой, но слишком медлили понять друг друга и соединиться[1514].

Когда узнали, что Кромвель перешел границу, решили, что нельзя не показать короля шотландской армии. Он прибыл в лагерь близ Лита, и войска встретили его с радостью, которая скоро показалась подозрительной пылким проповедникам и завистливым политикам. Карл явился веселым, умным, приветливым; его присутствие возбудило в лагере сильный говор и внушило преданность к нему; причем, вероятно, обнаружились какие-нибудь знаки неуважения, дисциплины и непокорность к начальству. Фанатики тотчас воспользовались случаем: они стали кричать против состава армии, в которой, по их словам, было много злонамеренных людей, бывших друзей герцога Гамильтона, роялистов, преданных епископству, или вольнодумцев. Поведено было очистить армию: восемьдесят офицеров были исключены, а также, по другим свидетельствам, и несколько тысяч солдат. Королю не позволили оставаться дольше в лагере; его поспешно увезли в Перт - дальше, чем он был прежде. Этого было еще слишком мало для успокоения волнения или удовлетворения страсти фанатиков; они захотели еще сильнее покорить и унизить Карла: они потребовали, чтобы он подписал очистительную декларацию, в которой бы формально признал и оплакал заблуждения короля-отца, язычество королевы-матери, собственный свой грех, состоящий в заключении договора с ирландскими мятежниками, и снова подтвердил бы против папизма и ереси и в пользу свободных парламентов и устава пресвитерианской церкви как в Англии, так и в Шотландии все те протесты и обещания, которые уже были им даны[1515].

В первую минуту Карл не согласился. "У меня, - сказал он, - не достанет духу смотреть в глаза матери, если я подпишу подобную бумагу". Потом он просил дать ему время узнать мнение совета. Фанатики отказались ждать. Комитет штатов и комитет церковный объявили, что они не рассчитывали соединяться со злонамеренными, что дело короля подчиняется делу Божьему и что они хотят очистить себя от упрека в том, что поддерживают нынешнего короля в образе действий и в заблуждениях его отца. Большая часть офицеров шотландской армии прислала в комитет штатов отзывы, что они разделяют все, сказанное в этом объявлении. Некоторые, в том числе полковник Страхан, победитель Монтроза, даже вступили по этому предмету с английской армией и с Кромвелем в тайные сношения, которыми чистые роялисты с полным правом могли встревожиться. Духовенство говорило с кафедр, что король - корень зловредной партии и что он клятвенно утвердил Ковенант, не намереваясь сдержать свою клятву. Политические недомолвки не выносят прикосновения открытых страстей. Карл испугался, уступил и подписал очистительную декларацию. Восхищенные своей победой, фанатики, а с ними и народ, и армия, установили торжественный пост по случаю этого очищения, и не один проповедник уверял своих слушателей, что теперь, когда смягчен гнев небесный, легко будет одержана победа над полководцем-богохульником и над армией еретиков”[1516].

Через несколько дней после этого унизительного акта Карл давал аудиенцию доктору Кину, таумскому декану, который возвращался в Ирландию к маркизу Ормонду.

"Господин Кин, - сказал ему король, - я имею о вас хорошее мнение и потому смело могу уверить вас, что хотя необходимость, вытекающая из положения моих дел, принуждает меня по наружности выказывать иное, тем не менее я остаюсь верным сыном английской церкви и тверд в моих первых убеждениях. Г. Кин, я истинный кавалер. Вы едете в Ирландию, милорд Ормонд - человек, на которого я всего больше рассчитываю. Сильно опасаюсь, чтобы не пришлось мне поневоле сделать нечто такое, что повредит ему. Вы слышали, как вы нуд шли у меня декларацию и как стали бы поступать со мной, если бы я не подписал ее. Но то, что касается Ирландии, необязательно, потому что я ничего не могу сделать относительно этого королевства без мнения моего ирландского совета; следовательно, то, что я сделал, ничего не значит, тем не менее я боюсь, чтобы это не повредило милорду Ормонду и окружающим его друзьям моим. Если бы вы могли успокоить его в том, что принудили меня сделать в этом отношении, вы оказали бы мне истинную услугу. И скажите ему, что я считаю не только ошибкой со своей стороны, но несчастьем - не поехать в Ирландию, когда он меня звал туда”[1517].

Нельзя сказать, чтобы Кромвель ничего не знал об этих несогласиях в шотландском правительстве, но он скоро увидел сам себя и свою армию в таком затруднительном положении, что уже больше думал о том, как выпутаться из собственной опасности, нежели о том, как воспользоваться слабостями врагов. По мере того, как подвигался он вперед по шотландской земле, от границы к Эдинбургу, жители удалялись при его приближении со всем своим скотом, припасами и имуществом, и в деревнях едва оставалось несколько старух, которые никак не хотели печь хлеб или варить пиво для англичан. Это было следствием распоряжений Лесли и проповедей пресвитерианских священников, которые не переставали греметь против чужеземных еретиков, возвещая, что они будут убивать всех жителей от шестнадцати до шестидесяти лет, рубить правые руки всем мальчикам от шести до шестнадцати лет, выжигать груди женщинам и истреблять все, что ни встретят на пути Напрасно Кромвель издал и распространял всюду на пути все прокламации, из которых в одной обращался "к шотландскому народу", в другой "ко всем праведным, разделяющим веру избранников Божьих" и которые написаны были с целью - одна: рассеять страх, другая: удовлетворить благочестивым чувствам народа; напрасно поддерживал он в своей армии строжайшую дисциплину; напрасно, желая опровергнуть слух о задуманных будто бы им свирепых жестокостях, отсылал в Эдинбург, в собственной карете, шотландских офицеров, взятых в одной стычке: ужас и отвращение оставались в своей силе и постоянно распространялись. Кромвель мог продовольствовать армию, только держась около берегов, с помощью припасов, подвозимых из Англии морем. Хотя это было в августе, но погода стояла дурная; шли непрерывные дожди; в английской армии появились болезни. Шотландский главнокомандующий стоял, окружив свою армию ретраншаментами, между Эдинбургом и Литом; он, очевидно, решился ограничиться прикрытием столицы и избегать решительного боя, оставляя англичан гибнуть среди безлюдья, при недостатках продовольствия. Несколько раз Кромвель пытался вызвать Лесли из окопов и сойтись с ним. В этих схватках он иногда сам лично заходил так далеко, что однажды шотландский солдат, узнав его в лицо, выстрелил в него, и Кромвель закричал: "Если бы ты был из моих, я бы разжаловал тебя за то, что стреляешь на такой дальней дистанции". Все эти попытки не имели никакого результата: Лесли оставался в своих окопах или всегда уходил в них. "Они надеются, - писал Кромвель к Брадшоу из Моссельбурга от 30 июля, - что мы перемрем от голода, по неимению продовольствия, что, весьма вероятно и сбудется, если не снабдят нас вовремя достаточным количеством припасов[1518]".

Положение сделалось до такой степени трудное, что Кромвель решился во что бы то ни стало выйти из него. На военном совете положили, что армия отступит к Дунбару, чтобы там ожидать припасов и подкреплений, а оттуда пойдет вдоль берега к границе Англии, если подкрепления не придут. На другой же день пятьсот человек были посажены на суда в Моссельбурге, и армия выступила. Лесли скоро вышел из своего лагеря и двинулся по следам английской армии, тревожа и атакуя ее на каждом шагу, но никак не вступая в генеральное сражение. Одна из этих атак была сделана ночью с такой энергией, что Кромвель писал о ней: "Кавалерия нашего арьергарда подверглась бы натиску всех шотландских сил, если бы Господнее провидение не наслало на луну облака, которое дало нашим эскадронам возможность примкнуть к главной армии". Англичане пришли к Дунбару совершенно изнуренные, и Кромвель, тотчас же по прибытии, узнал, что Лесли послал сильный отряд занять проход, называемый Кокборнспат, находящийся на дороге между этим городом и английской границей, проход столь узкий, как говорит сам Кромвель, что "там легче десяти человекам удержать движение, нежели сорока человекам очистить путь". Кромвель, не способный увлекаться ложными надеждами, ни падать духом, тотчас же написал к ньюкестлъскому губернатору сэру Артуру Гаслери: "Мы находимся в весьма затруднительном положении. Неприятель занял нашу дорогу на Кокборнспат, и нам не предвидится почти никакой возможности проникнуть через эти дефилеи без особенного чуда. Вокруг нас он занимает холмы, так что выйти отсюда нам очень трудно, а оставаясь здесь, мы тратим людей, которые заболевают в невообразимом количестве. Я вижу, что у вас нет под рукою достаточно сил, чтобы скоро прийти к нам на помощь. Чтобы ни случилось с нами, вы хорошо сделаете, если соберете столько, сколько можете, войска; пусть пришлют к вам с юга все, чем только могут располагать: это было бы на пользу всех благомыслящих людей. Если бы вы собрались с силами ударить в тыл неприятельского отряда, занимающего Кокборнспат, то могли бы достигнуть соединения с нами. Но един Бог премудр и знает, что лучше. Мы все будем действовать к лучшему. Сердца наши, слава Богу, в прекрасном состоянии, хотя окружающие нас обстоятельства не таковы. Мы надеемся на Господа, так часто являющего нам милость свою. Но еще раз: соберите столько сил, сколько будет можно. Просите наших южных друзей, чтобы они выслали их вам. Передайте Генри Вену то, что я пишу вам. Я не хотел бы, чтобы это было общеизвестно, боясь увеличить опасность. Вы сами рассудите, какое употребление лучше сделать из моего известия”[1519].

Совсем иными чувствами - чувствами радости и гордости волновался шотландский лагерь; там видели, что перед ними отступает "этот антихрист, этот надменный Кромвель, который навлек на свою голову проклятие Божье, умертвив короля и нарушив Ковенант, называет свои пушки двенадцатью апостолами и на них возлагает всю свою надежду". Они держали Кромвеля с его армией запертым между горами, морем и их войсками. Лесли созвал совет: его собственное положение было не совсем изъято от затруднений: на холмах, занятых его войсками, не было ни воды, ни фуража; только с большим трудом он мог продолжать держаться на своей позиции. Несмотря на то, он твердо настаивал на своем мнении, что надо по-прежнему избегать сражения и со дня на день постепенно теснить английскую армию к границе. "Какой нужно еще более блистательной победы, - говорил он, - если мы заставим неприятеля воротиться больным, униженным, побежденным без боя?" То же думали почти все военные члены совета, но совет этот не был чисто военный; в нем участвовали уполномоченные от комитета штатов и от духовенства; многие священники, и все самые пылкие, находились и проповедовали в его лагере; они-то упрекали Лесли в излишней мягкости; они стояли на том, чтобы не выпускать врагов, которых Бог предает в их руки." Они распоряжались нами, -говорит Кромвель, - и располагали свои дела сообразно с чувствами злобы и мщения лично против нас. Бедная сила Англии исчезала перед ними, и они думали, что их армия и их король пойдут без всяких препятствий прямо в Лондон". Лесли не убедился, но и не сильно отстаивал свое мнение: без сомнения, и у него были на душе и мечтательные надежды, и подстрекающее чувство гордости. При одной стычке на аванпосте английский солдат об одной руке, замеченный по своей ожесточенной храбрости, был взят в плен и приведен к Лесли, который спросил его: "Желает ли ваша армия сразиться?" "А что же, вы думаете, нам делать здесь? - возразил солдат. - Мы затем сюда и пришли". Но как же вам решиться на сражение, когда вы погрузили на суда половину ваших людей и все большие орудия?" -"Генерал! Потрудитесь с вашей армией спуститься с холма, и вы найдете там еще довольно и людей, и больших орудий". Лесли, на которого сильней подействовала твердость солдата, нежели сообщенное им сведение, решился добиться сражения, которого до тех пор так тщательно избегал. "Завтра в семь часов утра, - сказал он своим офицерам, -английская армия, живая или мертвая, но будет наша"[1520].

В этот самый день утром Кромвель, которым, несмотря на всю его твердость, овладело смущение, созвал своих вернейших друзей, чтобы вместе помолиться Богу о подании им помощи в настоящей опасности. "Мы были, - говорил он, - близки к неприятелю и живо чувствовали невыгоды нашего положения; плоть была немощна; мы просили Господа подкрепить нашу слабую колеблющуюся веру, и многие из нас подумали, что по числу врагов, по их преимуществам над нами и самоуверенности, по нашей слабости и унынию, мы, точно как израильтяне, находимся у подножия горы; что Господь явится на горе и откроет путь освобождения и спасения. И действительно, мы почувствовали утешение и надежду". По выходе из собрания, около четырех часов пополудни, Кромвель сел на лошадь и вместе с Ламбертом, своим начальником штаба, поехал кататься в окрестности Дунбара, в парк при Броксмут-Гоузе, замке графа Роксбурга. Оттуда навел он зрительную трубу на позицию шотландской армии и был поражен происходившим там движением: сначала часть кавалерии, потом часть пехоты переходила с левого крыла на правое и спускалась с холма к морю, как будто с целью вернее отрезать отступление английской армии и ударить на нее тотчас, когда она выступит. Господь предает их в наши руки - вот они идут!" - закричал Кромвель и, указывая на это движение Ламберту, спросил, не производит ли оно и на него того же впечатления. Ламберт отвечал утвердительно; послали за Монком, и он был того же мнения. Собрался военный совет. Кромвель предложил, что с рассветом армия должна выступить и атаковать шотландцев, которые, как казалось, решились дать сражение так, чтобы на всех пунктах задержать движение Кромвеля. Монк энергично поддерживал это мнение, вызываясь двинуться первым, с пехотой авангарда. Это решение было принято советом, и англичане провели ночь, приготовляясь к бою в глубокой тишине[1521].

Бурная ночь и к утру густой туман заставили их выступить немного позже, нежели предполагал Кромвель. Начало было не совсем счастливым для англичан; их кавалерийский авангард был мужественно встречен и отражен шотландской артиллерией и легкой кавалерией; первые полки английской пехоты восстановили дело, но без решительного успеха; бой длился некоторое время при криках: "Господь брани!" в рядах англичан, "Ковенант!" в рядах шотландцев. Около семи часов утра пехотный полк Кромвеля стремительно атаковал неприятеля и на этом пункте шотландцы дрогнули. В ту же минуту туман рассеялся и солнце заблистало на море и на холмах. "Теперь, да воскреснет Бог и расточатся враги Его!" - воскликнул Кромвель, и эти слова, раздавшиеся вдали, были повторены всеми окружавшими его. "Это был человек могучий в опасностях и на полях битв, - говорит один из его современников, - надежда сияла в нем, как огненный столб, в то время, когда она уже угасала во всех других". Энтузиазм также заразителен, как и смущение. Англичане ударили с удвоенной силой; шотландская кавалерия отступила; твердо стоявшие ряды их пехоты были разорваны и в них врубилось несколько неприятельских эскадронов. Послышался крик: Они бегут! Они бегут!" Быстро распространился беспорядок во всей шотландской армии; она бежала со всех пунктов. "Они представляли собою, -говорит Кромвель, - не что иное, как жатву для наших мечей". В девять часов сражение кончилось; три тысячи шотландцев осталось на месте; более десяти тысяч взято в плен; вся артиллерия, весь обоз и двести знамен достались англичанам. "Кажется, я могу сказать беспристрастно, - писал на другой день Кромвель парламенту, - что ваши старшие командиры и офицеры, каждый на своем посту, а также и солдаты, действовали с таким мужеством, какого не было еще ни в одном деле настоящей войны. Я знаю, что они делали это не для того, чтобы потом сказали о них поименно; поэтому-то я и умалчиваю о подробностях”[1522].

Через день, 5 сентября, Кромвель начал наступательное движение, а через четыре дня в его власти были Лит, все окрестности Эдинбурга и сам Эдинбург, за исключением замка, занятого сильным гарнизоном. Карл II и все шотландское правительство удалились к северу, в Перт; Лесли с остатками своей армии - к западу, в Стирлинг. Республиканский парламент достиг своей цели: вторжение в Шотландию было сделано, и Шотландия уже думала только о том, чтобы защищать себя на своей собственной территории.

Среди всеобщей тревоги Карл в глубине души был рад поражению, нанесенному фанатикам, иго которых ему уже надоело сносить. Этих людей, их злую исключительность и безрасчетную требовательность все начинали обвинять в последних неожиданных неудачах. Напрасно шесть священников, составлявших церковный комитет, прибегали к изданию мрачного манифеста, в котором пытались всю ответственность сложить на греховную закостенелость их противников, утверждая, что Бог даровал бы Лесли победу, если бы армия и двор были очищены от всех нечестивых. Бывает, даже под влиянием самого жаркого фанатизма, такая степень нелепости, которая перед лицом сильных, печальных и очевидно ясных событий нелегко приобретает доверие. Карлу показалось, что настала для него удобная минута вырваться из рук его властителей. Через посредничество некоторых офицеров, преимущественно своего врача, доктора Фразье, личного врага Арджайля, еще недавно принудившего было его удалиться, он вошел в тайные сношения с роялистскими предводителями Верхней Шотландии, в числе которых были лорды Гонлей, Мидльтон, Огнльви и Дудгон и которые обещались вооружиться, как только он явится среди них. Но в то время, когда уже готовились к бегству, тайну передали Арджайлю, и церковный комитет тотчас повелел всем кавалерам, которые оставались еще при короле, оставить двор в двадцать четыре часа и в течение двадцати дней выехать из королевства. Только трое были исключены, в том числе герцог Букингэм, которого подозревали в открытии тайны. Карл просил сделать изъятие еще для шести близких ему лиц, но ему отказали в этом. Он не стал настаивать, но спустя восемь дней, около часа пополудни, выехал из Перта в охотничьем платье в сопровождении только пяти слуг; а как только город скрылся у них из вида, он пустился в галоп, встретил лорда Дудгона, потом лорда Бехана, которые ожидали его, и под прикрытием нескольких горцев в ночь прибыл к лорду Кловд, в семнадцати милях от Перта. Там отдыхал он на тюфяке, когда на рассвете вошел к нему полковник Монтгомери с тремя другими офицерами, посланный из Перта комитетом .штатов, который почти тотчас же и узнал о бегстве короля и о месте, где он скрылся. Карл вступил в ним в переговоры, объясняя, что он убежал потому что комитет штатов, как ему было известно, хотел его выдать англичанам, а слуг его повесить. Монтгомери возражал против этой клеветы. Предводители, прикрывавшие бегство короля, предлагали ему отправиться с ними дальше, уверяя, что в двух или трех милях оттуда он найдет сильный отряд горцев, готовых исполнять его приказания. Но обещание казалось неверным, а Карл, подобно своему отцу, не имел больше склонности к опасным приключениям. Пока он, по-видимому, колебался, два эскадрона шотландской кавалерии явились на подкрепление Монтгомери. Они окружили дом. Карл сдался и скоро был привезен обратно в Перт.

Впрочем, этот необдуманно смелый поступок не пропал для него даром: Арджайля и членов комитета встревожила антипатия, которую они внушили ему, и легкость, с которой он мог найти средство вырваться из их рук. И в пресвитерианской церкви нашлись такие священники, которые были разумнее своих свирепых собратьев; они высказали мнение, что дурно поступают с королем, несправедливо и жестко ведут себя относительно умеренных роялистов; что должно всеми силами стараться соединять и соглашать партии, вместо того чтобы распалять их взаимную вражду. Это мнение подействовало на парламент, собравшийся в Перте; он принял живое участие в короле и показал более терпимости к роялистам разных оттенков. Договорились обо всем, что необходимо было для восстановления армии; два решения, сильно оспариваемые фанатиками, были утверждены; ими полагалось: одним, что выражения раскаяния со стороны приверженцев покойного герцога Гамильтона должны быть приняты; другим - что после этого они должны быть допущены служить королю и защищать королевство. Множество умеренных пресвитериан и даже кавалеров поспешило воспользоваться этим правом; Гамильтон и Лодердэль воротились ко двору. Карл принял председательство в совете и беспрепятственно занялся делами парламента и армии. Наконец возвестили, что скоро, по древнему обычаю, он будет торжественно коронован в Сконе, и начались приготовления. Арджайль не мог не чувствовать некоторого беспокойства при виде этого движения, приблизившего к королю его противников и раздражавшего фанатиков, его всегдашних друзей; но он вместе с тем чувствовал и необходимость покориться, а Карл своей благосклонностью старался рассеять его недоверие или недовольство. Он даже дал ему заметить, что не прочь жениться на его дочери, и капитан Титус, пресвитерианин, преданный Арджайлю, был послан во Францию к королеве-матери как бы для испрошения се согласия[1523].

Кромвель, освободившись от великой заботы, поглотившей было его на минуту, внимательно следил за этими политическими эволюциями своих врагов и надеялся воспользоваться ими. Он с одинаковым искусством умел говорить и народным массам, и отдельным лицам, взывать к верованиям и заключать лично выгодные сделки. Объявление, с которым он, вступая в Шотландию, обратился "ко всем праведным, разделяющим веру избранников Божьих", вызвало со стороны шотландской церкви энергичный ответ. Кромвель тотчас воспользовался этим случаем, чтобы войти с шотландскими пресвитерианами в переписку и прение, оспаривая их аргументы и акты, ссылаясь на разные места священного писания и предавая их и себя на общественный суд всех верных. "Вы скрываете от них, - говорил он, - бумаги, которые мы к вам посылаем; они увидели бы из этих бумаг, какие мы питаем в душе чувства привязанности к ним. Присылайте к нам сколько угодно ваших бумаг: им у нас свободный ход. Я не боюсь их". Овладев Эдинбургом, он велел написать коменданту замка, в котором укрылись многие пресвитерианские священники, что "они могут воротиться в город и беспрепятственно проповедовать в своих церквах; что им нечего бояться оскорблений и неприятностей, ибо на этот счет дан от него строгий приказ по армии". Священники отказались, "не находя, как они говорили, в его словах достаточного ручательства за их личную безопасность и их свободное возвращение". Кромвель укорил их в малодушии, сказав, что "если бы в сердцах их преобладала мысль о служении своему господину (как они его называют), то не было бы у них соображения, столь встревоженного страхом за самих себя", и при этом он сильно утверждал, что в Англии или Ирландии никого не трогают за проповедование Евангелия, "если только нет попытки, под этим предлогом, подчинить или унизить светскую власть". Он мало заботился о точной справедливости своих показаний, если только в ту минуту и на ту публику, к которой он обращался, они производили желаемое им впечатление[1524].

Спустя несколько месяцев после того, живя в Глазго, он часто присутствовал при пресвитерианских проповедях, стараясь покровительствовать проповедникам даже в то время, когда они нападали на него, и всегда готовый вступить с ними в спор. "Раз, - говорил один из его офицеров, - он потребовал, чтобы они собрались на дружеское и христианское совещание побеседовать с нами о предметах, в которых нас упрекали и, если можно, разрешить и прекратить все недоразумения. Они согласились собраться в прошедшую среду. В этом собрании не было ни с той ни с другой стороны ни колкостей, ни раздражительности: все шло умеренно и кротко. С нашей стороны главнокомандующий и генерал Ламберт почти одни поддерживали прение, а со стороны противников Джемс Гётри и Патрик Джилеспи. Мы не знаем, были ли они удовлетворены, но я уверен только в том, что в их доводах не было ничего такого, что бы могло заставить нас сомневаться в успехе нашего предприятия”[1525].

Кромвель столько же заботился о соглашении отдельных лиц, сколько о том, чтобы щадить или привлекать народные чувства. Между своими пленниками он нашел Александра Джефрея, абердинского судью, и Карстерса, пресвитерианского священника из Глазго; оба они были очень умные и уважаемые люди; он вступил с ними в простой и дружеский разговор и оказал столько приветливости, что совершенно очаровал их; а потом тотчас же поспешил разменять их на несколько пленных англичан, содержавшихся в Дунбартонском замке, и эти люди сделались в своей стране полезными для него агентами. Он не упускал ни одного случая оказать внимательность и доверие людям, которые, по его мнению, были больше расположены к республике, нежели к Карлу Стюарту; в числе таких людей был, например, сэр Арчибальд Джонстон, в котором он с того времени приобрел тайного друга, а впоследствии энергичного союзника. Даже в самых ничтожных обстоятельствах, по свойству ли своего характера или по обдуманному расчету, он старался понравиться людям равнодушным шли враждебным в отношении к нему. Раз с несколькими офицерами он делал рекогносцировку в графстве Ленэрк; ему понадобился проводник и он не мог найти никого, кроме одного больного молодого человека, сына сэра Вальтера Стюарта, из Аллертона, роялистского дворянина, у которого другой сын служил капитаном в шотландской армии и участвовал в Дунбарском сражении. По окончании рекогносцировки Кромвель прибыл в замок; сэр Вальтер скрылся; его жена, такая же, как он, роялистка, одна приняла республиканского генерала. Кромвель вступил с ней в разговор, с участием говорил о ее муже, родственниках, детях; сказал, что ее больному сыну необходимо переменить климат и что Монпелье, на юге Франции, был бы для него самым лучшим местом жительства. Другой сын хозяйки, мальчик лет десяти, подошел к Кромвелю и дотронулся до рукоятки его шпаги. "Хорошо, - сказал Кромвель, потрепав ребенка по плечу, - ты мой маленький капитан . После обеда, встав из-за стола, он произнес вслух свою обычную молитву, в которой помолился за принявшее его в свой дом семейство, и уехал, оставив хозяйку замка глубоко тронутой его добротой и набожностью. "Я уверена, - говорила она, - что Кромвель боится Бога и думает об истинной пользе религии”[1526].

Таким образом, посеянное искусством Кромвеля разномыслие обнаружилось в Шотландии. Чем более пресвитерианские предводители показывали умеренности, внимательности к королю и терпимости к его друзьям, тем более фанатики свирепели и отдалялись от короля. В особенности рассердили их решения парламента, по которым с помощью нескольких слов раскаяния открывались прежним роялистам двор и армия. По этому предмету они подали в комитет штатов сильный протест, открыто нападая на короля, сожалея, что вызвали его, требуя, чтобы он был устранен, хотя бы на время, от всякого участия в правительстве и чтобы его министры, в том числе Арджайль и Лоудон, были сменены; тут же восставали они против мысли о вторжении в Англию, даже против войны, так как война в сущности беззаконна, если она ведется для выгод и через руки роялистов-вольнодумцев или лицемеров. После Дунбарского поражения пять юго-западных графств Шотландии, в которых преобладало это настроение, составили особое общество и требовали вооружить войско на их счет, объявляя, что они постоянно стали бы бороться с английскими сектаторами, но только не хотят служить под начальством Лесли. Пертский парламент имел слабость согласиться на их требование; три или четыре тысячи человек действительно было собрано в этих графствах, и начальство над ними вверено полковникам Керру и Страхану, самым пылким офицерам из всей армии, которые оба были, по крайней мере Страхан, в близких сношениях с Кромвелем. Таким образом, у. фанатиков было войско и предводители. В шотландском правительстве происходило страшное волнение. Решено было, что протест фанатиков -клевета возмутительная и опасная, и полковнику Монтгомери дано было приказание отправиться с двумя полками кавалерии принять начальство над всеми войсками, расположенными на западе. Но предшествовавшие этому приказанию прения были так долги и самое приказание исполнялось так медленно, что прежде, нежели власть правительства могла быть восстановлена в графствах, составивших конфедерацию, Кромвель послал туда Ламберта с отрядом войска, а потом и сам явился там. Одною ли силою оружия или при содействии лиц, командовавших небольшой армией фанатиков, эта армия была разбита и рассеяна; из командиров ее полковник Керр был ранен и без большого сопротивления взят в плен; другой полковник, Страхан, вместе со многими офицерами явно перешел к Кромвелю. "Здесь, - писал Кромвель, - после этой экспедиции царствует величайшее расстройство, и видно могучее действие руки Божьей на духовенстве и народе; многого нужно ждать в подтверждение правоты нашего дела. Некоторые остаются все так же дурны, как прежде; они лицемерно хитрят со своей совестью и Ковенантом, чтобы доказать законность вступления в союз с прежними мятежниками, что они и делают в настоящую минуту и что давно делали, избирая в свои предводители самого предводителя мятежников, но другие удерживаются от подобных деяний; есть даже и такие, которые под влиянием благодати Божьей, действующей на их совесть, скорбя, самих себя осуждают, сознавая себя повинными в крови, пролитой войною вследствие участия их в бредском договоре и в призвании к ним короля. Так, раскаивался один лорд, участвовавший в заседаниях и удалившийся из среды комитета штатов, а в последнее время Джемс Ливингстон, человек уважаемый за благочестие и познания, бывший в Бреде одним из комиссаров со стороны церкви, торжественно перед их собранием упрекал себя в этой ошибке; он оставил собрание и возвратился домой”[1527].

Карл не меньше Кромвеля радовался расстройству пресвитерианской партии, потому что в то же время, по естественному соотношению, партия роялистов приходила в устройство; люди умеренные все больше и больше приставали к этой партии, желая избавиться от гнета сектаторов; последние, через свои насилия и неудачи, падали в глазах мирных граждан; вельможи-роялисты снова приобретали силу влияния.

Коронование было совершено в Сконской церкви 1-го января 1651 года с древней королевской пышностью, и несмотря на пресвитерианскую жесткость речи, произнесенной по этому случаю Робертом Дугласом, модератором церковного генерального собрания, несмотря на безрассудную строгость взятых с Карла клятвенных обетов, чувство твердого и истинного праводушия одушевляло церемонию; все присутствовавшие, светские и духовные, дворянство и народ, как ни слабы были их понятия в деле правительства, искренне желали, чтобы в их стране существовала королевская власть и чтобы королем был Карл Стюарт. Из уважения к его праву, они, коронуя его, обрекали себя на борьбу неравную; хорошо, если бы они могли, со своей стороны, рассчитывать на справедливую взаимную отплату искренностью и расположением[1528].

Почти в то самое время, когда Карл короновался в Сконе, английский республиканский парламент отправлял в Эдинбург известного гравера Симона, чтобы снять с Кромвеля портрет для медали, которую положено было выбить в память Дунбарской победы. Не мало изумился я, - отвечал Кромвель, - тому, что вы заставили г-на Симона совершить такой дальний путь за таким маловажным делом, по крайней мере относительно меня. Если мое нижайшее мнение может иметь какой-нибудь вес в глазах ваших, то я осмелюсь думать, что всего приличнее было бы в настоящем случае сохранить воспоминание о великой милости Божьей, явленной нам при Дунбаре, и выразить признательность вашу к армии: все это прекрасно было бы изображено на медали, если бы на одной стороне ее был представлен парламент - что, как говорят, и сделано и что совершенно основательно, - а на другой армия, со словами: "Господь - сила", которые были нашим паролем в тот день. Поэтому я обратился бы к вам с покорнейшей просьбой приказать сделать так, если только моя просьба не оскорбит вас. Если же моя мысль не будет вами одобрена, то вы можете изменить ее, как вам угодно. Я могу только поистине сказать вам, что вы наполнили бы сердце мое благодарностью, если бы соблаговолили избавить меня от необходимости видеть на этой медали мое изображение". Медаль выбили по первоначальному проекту, не обратив внимания на желание Кромвеля. Никто из великих людей не простирал до такой степени притворную скромность, как Кромвель, и никто не подчинял так легко тщеславие честолюбию[1529].

Два обстоятельства дали течению дел и войне новое и неожиданное направление. Кромвель опасно заболел. В Англии обнаружились заговоры роялистов.

С той поры, как Карл приехал в Шотландию, английские роялисты со всех сторон порывались к нему на помощь. Ко многим из них он посылал комиссаров с бланковыми подписями для уполномочивания их набирать людей, вверять должности, давать обещания и вообще действовать за него и от его имени. Между кавалерами, жившими в Англии, многие, из храбрости или тщеславия, были не довольно скромны, а те, которые находились в безопасности на материке, в Голландии или в Париже при королеве-матери, часто в переписке или разговорах выдавали тайны своих единомышленников, остававшихся на родине. Страшная зависть и недоверчивость существовали между разными группами этих беглецов, оспаривавших друг у друга или силу влияния среди изгнаннической скуки, или надежды на будущее; они то не хотели сообщаться и соглашаться друг с другом из взаимной ненависти, то доверялись одни другим по легкомыслию. Республиканский государственный совет организовал против них и в среде их весьма деятельную полицию; на одного из членов, Скотта, специально возложена была эта обязанность, и для исполнения ее у него не было недостатка ни в ловкости, ни в деньгах. В 1650 и 1651 годах составлялись четыре роялистских заговора частью бывшими кавалерами, частью пресвитерианами, которые были тем более ревностны, что их обращение было и ново и искренне. Все эти заговоры не удались, и в продолжение тринадцати месяцев двадцать семь роялистов, военных и гражданских, светских и духовных, знатных и безвестных, взошли на эшафот, некоторые по приговору военных судов, а большая часть по приговорам тех верховных уголовных судов, на которые возлагалась обязанность не судить обвиняемых на основании законов, а защищать республику от народных страстей и от замыслов ее врагов. От таких неудач не упали духом английские роялисты; они были воодушевлены преданностью своему делу, взволнованны и праздны; король их был в Шотландии; там бились за него; оттуда доносились к ним неясные слухи о его опасностях, силах, намерениях, и эти слухи возбуждали и поддерживали в них то гнев, то надежды; они не могли решиться оставаться в бездействии, когда из-за их дела так горячо бились почти на глазах у них; и вот они, в свою очередь, посылали в Шотландию вести о своих попытках к восстанию, о своих мечтах и обетах[1530].

В то время, когда дух роялизма усиливался таким образом в Шотландии и приходил в брожение в Англии, Кромвель, возвращаясь во главе отряда из долгого зимнего перехода, под дождем и снегом, простудился и в Эдинбурге заболел сильнейшей горячкой. Болезнь приняла серьезный характер. Парламент и государственный совет встревожились и послали к нему нарочного гонца с выражением их живейшего участия. Он отвечал Брадшоу: "Приношу нижайшую благодарность за вашу высокую благосклонность и нежную внимательность ко мне, недостойному. Ваши дела во мне не нуждаются, милорд: я - ничтожное создание; недавно я был не что иное, как скелет иссохший, а теперь остаюсь еще слугою бесполезным для моего Господа и для Вас. Я думал, что не переживу этой болезни; кажется, Богу угодно было назначить иначе. Но, поверьте, милорд, я не желаю жить, разве только Он, по благости своей, даст мне посвятить и сердце и жизнь на излияние перед Ним усерднейшей благодарности и веры и на то, чтобы быть более деятельным и более полезным для тех, кому я служу". Ему стало получше, и он начал свой обычный образ жизни. "Главнокомандующий теперь поправился, - писали из Эдинбурга в Лондон, - сегодня он обедал со своими офицерами; за обедом был одушевлен и весел. Мы уже не боимся: при помощи Божьей он скоро в состоянии будет снова начать кампанию". Действительно, он ее начал; но болезнь возобновилась, и троекратное последовательное возобновление того же припадка показало упорность этой болезни. Парламент послал в Эдинбург двух знаменитых врачей, докторов Гатса и Рэйта, а Ферфакс дал им на дорогу свой собственный экипаж. Наконец, палата постановила, что "по случаю болезни лорда генерала и по суровости климата страны, где он находится, предлагают ему для сохранения здоровья переехать в какую-нибудь часть Англии, где, при помощи Божьей и употреблении усиленных врачебных пособий, он мог бы восстановить свое здоровье и силы, чтобы иметь возможность возвратиться к армии, которой впредь до того времени ему предоставляется назначить временного командира по своему усмотрению”[1531].

Когда это определение пришло в Шотландию, там только что совершился весьма важный факт, заставлявший предчувствовать новые планы в партии роялистов. Умеренные и во главе их Гамильтон и Лодердэль взяли решительный перевес в шотландском парламенте; усилия Арджайля противодействовать им были бесплодны. Карл, все еще щадя этого человека и друзей его и успешно действуя приветливостью и ловкостью, давал их противникам возможность приобрести первенство. Армия была преобразована согласно его желаниям; несмотря на сильные возражения и формальный протест канцлера-лорда Лаудона, множество прежних роялистов, и преимущественно самые решительные, были назначены полковниками. Наконец, парламент пригласил короля принять лично команду над войсками, и Карл действительно стал предводителем как армии, так и своих советов в то самое время, когда английский парламент предлагал больному Кромвелю оставить Шотландию, где он, казалось, совсем умирал[1532].

Едва прошел месяц, и крепостью ли телосложения или силою воли исцеленный Кромвель быстро открыл военные действия; он маневрировал вокруг шотландской армии, снова окопавшейся ретраншаментами при Стирлинге, покорял окрестные графства, брал то приступом, то изменою еще державшиеся крепости; разбивал то лично, то через подчиненных ему командиров неприятельские отряды, пытавшиеся удержать его движения, и наконец осадил Перт, угрожая таким образом Карлу, продолжавшему стоять со своей армией у Стирлинга, овладеть в тылу у него главным городом и средоточием его правительства.

Тогда Карл вдруг решился на то, о чем давно уже думал: он объявил своему совету намерение снять лагерь и перенести войну в Англию, где его приверженцы ждут только его присутствия, чтобы произвести восстание. Без сомнения, многие шотландские предводители, оставаясь твердыми роялистами, нисколько не одобряли в душе этого намерения; им не очень хотелось столкнуться на этом пункте со своими страшными соседями; иногда они даже внушали Карлу такую мысль, что хорошо сделал бы он, если бы удовольствовался шотландской короной, предоставив Англии биться, сколько ей угодно, под гнетом своей республики и революционных партий. Воспоминание о вторжении, произведенном в 1647 году покойным герцогом Гамильтоном, и о неудаче его еще было свежо. Однако большая часть членов совета промолчала и согласилась, оробев перед волей короля шли поддавшись силе впечатления, какое всегда производит на души смелая решимость в минуты крайней опасности. Арджайль почти один употребил все усилия, чтобы отговорить короля от исполнения его алана. Действуя не только из одной зависти, так как исполнение этого алана было торжеством его соперников - партии Гамильтона, но и по внушению благоразумия и политической прозорливости, он вернее, нежели приближенные Карла, определял состояние умов в Англии, пылкость еще юной республиканской партии и слабость надежды на восстание роялистов: зачем пускаться в такое опасное предприятие и оставлять без армии и без короля Шотландию, доказавшую ему столько преданности? Зачем с горстью шотландцев бросаться в середину врагов, когда, оставаясь в Шотландии в оборонительном положении, могли бы изнурить и уничтожить английскую армию ; самого Кромвеля в суровую пору второй зимы? Карл не дал никакой цены этому мнению. Арджайль настаивал, объявляя, что он не в состоянии будет принять участие в этом предприятии и попросил позволения удалиться в свои земли. Были люди, которые советовали Карлу приказать тотчас же арестовать его, говоря, что опасно оставлять за собой в Шотландии такого сильного недовольного. Карл не принял этого совета в уважение ли своих недавних близких отношений с Арджайлем или из боязни огласки разрыва, Арджайль уехал в свой замок Инверери. Король издал прокламацию, извещая всенародно, что назавтра он выступает в Англию в сопровождении тех подданных, которые захотят доказать ему свои доблестные чувства, решившись разделить с ним его участь. И действительно, на другой день, 31 июля 1651 года, он уже был на дороге к Карлэйлю, предводительствуя одиннадцатитысячной, а по уверению некоторых, четырнаднатитысячной армией и имея под рукой в качестве товарища главнокомандующего Давида Лесли[1533].

Кромвель стоял перед Пертом, только что овладев им, когда узнал эту новость. Подлежит сомнению, удивила ли она его или рассердила: его сально терзали трудности и опасности, представляемые для армии и для него самого продолжением этой неприносившей существенных результатов войны, которую он уже целый год вел в Шотландии; ему казалось, что в Англии он был бы больше уверен в быстром и решительном успехе. Еще в январе он дал заметить парламенту, что шотландцы могут покуситься на вторжение, а его недавние маневры, отодвинув его в тыл шотландской армии, так ясно открывали королю путь в Англию, что, казалось, почти вызывали его на это предприятие. Кромвель предвидел, какое впечатление ужаса, гнева и опасения произведет это в Лондоне, и потому за восемь дней перед тем, двинувшись на Перт, он писал: Оставляю за собой столько сил, что их достаточно будет для отражения неприятеля, если бы он решился наступать, и для удержания его от попытки проникнуть в Англию". Твердо и ловко предупредил он тотчас же упреки и сомнения, которые предчувствовал. 4 августа написал он парламенту. "У нас носятся слухи о движении неприятеля к югу, хотя в рассказах есть противоречия, показывающие, что факт сомнителен. Предполагая, что это может быть и правда, мы тотчас поспешили отправиться в обратный путь. Наша пехота и часть кавалерии сегодня прошли дефиле и; мы пойдем как только можно быстрей на неприятеля, который в страхе и отчаянии, подвигнутый безысходной крайностью, решился попытать счастья на этом пути. Я боюсь, что если он идет на Англию, опередив нас несколькими днями, то не встревожило бы это кого-нибудь и не породило бы каких-нибудь затруднений. Я глубоко понимаю их; я неусыпно заботился и буду заботиться не менее всякого другого о предупреждении этих затруднений. Меня утешает то, что я действовал с благой целью, по моему разумению и в простоте сердца, как перед Богом; я был убежден, что если мы не положим конца этому делу, оно вовлечет нас во вторую зимнюю кампанию, на гибель наших войск, которые не могут так, как шотландцы, переносить суровость здешнего климата и вместе с тем потребуют бесконечных расходов из общественной казны Англии. Иные подумают, что мы могли бы воспрепятствовать этому движению неприятеля, заслонив от него собою нашу страну. Действительно, мне кажется, что мы могли бы это сделать, но я не понимаю, каким образом могли бы мы, не делая того, что сделали, заставить неприятеля выйти из позиции, которую он занимал, по крайней мере не имея сильной армии на обоих берегах Форта, а мы ее не имели. Так как неприятель внушает вам некоторое беспокойство, то я покорнейше прошу вас, соблаговолите с тем же мужеством и с тем же упованием на Бога, которое поддерживало вас в великих подвигах, Богом через вас доселе совершенных, двинуть все силы, какие только в состоянии будете собрать, чтобы сколько-нибудь удержать неприятеля, пока мы успеем настигнуть его, что при помощи Божьей постараемся сделать весьма скоро. У нас есть та успокаивающая, опытом осознанная истина, что Бог леденит сердца наших врагов. Когда мы сойдемся с ними лицом к лицу, тогда, надеемся, Господь обнаружит безрассудство их отчаянного намерения. Недавно Англия была более, нежели теперь, встревожена; тогда шотландская армия, несравненно многочисленнее нынешней и еще ни разу не разбитая, вторглась к нам; мы имели весьма слабые силы для сопротивления ей при Престоне, но не побоялись броситься между ней и Шотландией, и не должно забывать, каким образом Бог даровал нам успех. Настоящее движение неприятеля не есть наше дело и произведено только по необходимости·, будем надеяться, что исход его будет тот же. Это послужит давно желаемым окончанием нашего подвига. Мы должны уповать на Господа, на явленные уже нам опыты его помощи; должны надеяться на его присутствие, которое животворит наше дело[1534].

Кромвель не ошибся: в Лондоне произошла страшная тревога; чувство страха скрылось под вспышкой гнева; в парламенте, в Сити и даже в среде государственного совета сердились и бранили его; задавали себе вопрос: не сговорился ли он с Карлом Стюартом? "Были люди, - говорит мистрис Гетчинсон, - обнаружившие, самые недостойные и смешные страхи; сам Брэдшоу, как ни тверд был сердцем, не мог удержаться от выражения опасений". Но по крайней мере в республиканских предводителях потрясение было непродолжительно. Вен, Скотт, Робинсон, Генри Мартин были люди с большой энергией и непреклонным мужеством, страстно преданные своему делу и поставленные на такую ступень, где мужество, не переставая быть добродетелью, становится необходимостью. Они тотчас приняли меры к отражению опасности и для успокоения умов. Армия, к которой было уже прибавлено три тысячи конницы и тысяча драгунов, была вновь усилена четырьмя тысячами пехоты; милиция вооружена на всей территории; три полка волонтеров сформированы в Лондоне и его окрестностях и назначены собственно для охранения парламента. Люди пылкие и пользовавшиеся влиянием - в том числе полковник Гетчинсон и Джон Клейполь, зять Кромвеля, - сами набрали эскадроны волонтеров, а парламент ассигновал суммы, необходимые на удовлетворение всех этих расходов. Карл при самом вступлении в Англию издал прокламацию с объявлением всеобщей амнистии, из которой исключены были только три человека: Кромвель, Брадшоу и Кук, три главнейшие деятеля в процессе короля, его отца. Парламент отвечал на эту прокламацию тем, что повелел сжечь ее в Лондоне рукою палача, объявил Карла Стюарта и соучастников в его предприятии виновными в государственной измене; определил всякому, кто каким-либо путем войдет с ними в сношение, смертную казнь; прежних роялистов сажал в тюрьму, изгонял и ссылал в их имения и, наконец, учредил строжайшую полицию, до такой степени мелочную, что для некоторых частей территории, между прочим, постановлено было, что всякий глава семейства должен своих детей и слуг держать дома безвыходно взаперти, исключая определенных часов, и давать знать комитету местной милиции, если они в течение двенадцати часов не будут дома[1535].

Однако Карл шел со своей армией вперед через северо-западные графства Англии, не встречая никакого препятствия. Кромвель, узнав о его выступлении, послал Ламберта и Гаррисона с двумя легким отрядами, приказав им следовать за неприятелем и тревожить его порознь или вместе, действуя на фланги и тыл, так, чтобы затруднять и замедлять его движение, не вступая в решительное сражение, которого они и не могли бы выдержать и которое Кромвель хотел предоставить себе. Его величество, - писал лорд Лодердэль к своей жене из Пенрита, - идет на Англию с отличной армией, вдвое, если не больше, превосходящей ту армию, с которой покойный король шведский Густав-Адольф вступил в Германию. Как только мы ступили на английскую землю, один англичанин провозгласил его величество королем английским, и король сделал его на тот день герольдмейстером над армией, при громких ее криках и пушечной пальбе- Вчера король был провозглашен в Пенрите и будет таким же образом провозглашаем во всех торговых городах, через которые мы будем проходить. Кажется, еще ни в одной армии не бывало такой дисциплины, какая существует у нас со времени вступления в Англию; смело могу сказать, что мы ни у кого не взяли ни на три пенни. Поверь мне, это лучшая шотландская армия, какую я когда-либо видел, что, надеюсь, она и докажет. Те, которым не хотелось всем рисковать в этом предприятии с королем, оставили нас под разными частными предлогами. Это естественное очищение, которое послужит нам во благо. Военных действий еще не было, исключая отражения нескольких небольших отрядов, которые не стоят того, чтобы говорить о них. Не хочу пропустить следующий факт: сегодня утром перешел к нам от неприятеля сын милорда Гауарда из Эскрика и привел с собой весь свой эскадрон. Его величество принял его ласково и вскоре пожаловал кавалером. Он еще первый, но я уверен, что через несколько дней многие другие возвратятся к своему долгу”[1536].

Уверенность лорда Лодердэля не оправдалась: немногие из англичан присоединились к Карлу. Он вторгнулся в Англию, предводительствуя шотландцами и пресвитерианами, чужеземцами и сектаторами. Чувство национальной гордости англичан было оскорблено; приверженцы епископской церкви почувствовали недовольство и встревожились; эти чувства явились на помощь действию страха, внушенного парламент том и его строгостями. Карл не находил ни сопротивления, ни опоры; в большей части городов, через которые он проходил, его приветствовали восклицаниями, но народ не восставал; сами предводители партии роялистов прибывали к королю в весьма небольшом числе и приводили с собой очень немного людей. Карл, отправляясь из Шотландии, послал предупредить о своем движении одного из самых преданных и самых доблестных своих приверженцев - графа Дерби, который со времени окончания гражданской войны жил в уединении на своем острове Мэне с женой Шарлоток» де ла Тремуль, такою же роялисткою и такою же мужественной героиней, как сам он. Дерби поспешил явиться к королю с малой горстью преданных людей и избранных служителей, и Карл поручил ему объехать Ланкастерское графство с целью воодушевить и собрать там его приверженцев. Но в то время, когда Дерби старался всеми силами исполнить это поручение, его атаковал и разбил при Уигане полковник Роберт Лильбёрн, которого предусмотрительный Кромвель послал в западные графства подавлять роялистские восстания. Дерби, захваченный было в плен, успел вырваться, убежал и почти один возвратился к королю в Уорчестер. Другой подручник Карла, принадлежавший к другому религиозному и политическому оттенку, генерал Массей, отличный офицер, некогда пресвитерианин и защитник парламента, получил также приказание собрать роялистов в графствах Ланкастерском и Честерском, в которых он пользовался доверием. Его действия шли довольно успешно; но вдруг шотландские священники, всюду сопровождавшие армию, заметили, что он собирает людей всех вероисповеданий без различия, как пресвитерианского, так и епископского и католического, они, ничего не говоря королю, послали к Массею объявление; что никто не должен быть принимаем в армию, если не присягнет Ковенанту, и приказали ему обнародовать это объявление. Карл, узнав об этом, тотчас написал Массею остановить публикацию, но его письмо, перехваченное и обнародованное парламентом, еще раз обнаружило недостаток искренности короля и внутренние смуты в его партии. В то время, когда роялисты обнаруживали робость, республиканцы становились тверже и упорнее: комендант небольшого укрепления Биггер, которому предлагали сдаться, отвечал, что он охраняет крепость для республики, которая вверила ему ее. Карл рассчитывал сделать город Шрисбёри центром своих действий на западе и надеялся, что губернатор этого города, полковник Мэкуорт, законоведец, сделавшийся воином, отворит ему ворота. Мэкуорт запер их перед ним накрепко и получил от парламента, в вознаграждение за верность, золотую цепь. Приближаясь к Уаррингтону, на реке Мерсее, королевская армия увидела на левом берегу сильный неприятельский отряд: это были соединившиеся Ламберт и Гаррисон, они хотели задержать армию, разрушив мост на реке, но не успели в этом; армия перешла, и эскадроны кавалеров быстро ударили на авангард Ламберта с криком: "А, бездельники! Достанется вам от нас, прежде чем придет ваш Кромвель". Ламберт не решился на бой и отступил не совсем в порядке. Карл не нашел нужным преследовать его; он спешил вперед. Но когда неприятель отступал, король заметил, что генерал Давид Лесли едет в стороне печальный и мрачный. Карл повернул к нему лошадь и проговорил с одушевлением: "Можно ли, генерал, быть грустным, командуя такой храброй армией? Посмотрите, какой она имеет бодрый вид!" "Государь, - отвечал ему Лесли на ухо, - мне грустно оттого, что я знаю, что эта армия, несмотря на ее добрый вид, не будет драться”[1537].

22-го августа Карл прибыл в Уорчестер, где обещал своим утомленным войскам добрые квартиры и некоторый отдых. Была минута, когда ему пришла мысль тотчас же выступить снова и, не останавливаясь, идти прямо на Лондон, но он был из тех, которые довольно умны, чтобы замышлять великие планы, но слишком слабы духом, чтобы выполнять их. Уорчестер был важный и хорошо расположенный город; государственный совет сделал его местом ссылки нескольких окрестных дворян, которые собрались вместе к приезду короля и встретили его с восторгом; мэр и все местные власти выразили ему такую же преданность и тотчас приняли меры для снабжения его армии продовольствием. Карл решил, что здесь будет его главная квартира, и 23-го августа 1651 года, ровно, изо дня в день, через девять лет после того, как король Карл I водрузил королевский штандарт в Ноттингэме, чтобы начать гражданскую войну, сын его, Карл II, водрузил свой штандарт в Уорчестере и издал торжественную прокламацию, призывая всех своих подданных от шестнадцати до шестидесяти лет собраться на большой смотр, который он намерен был сделать на равнине, лежащей между городом и орошающей его рекою Саверной. Не больше тридцати или сорока джентльменов с двумястами человек, составлявшими их свиты, явились на этот смотр. Королевской армии было налицо около двенадцати тысяч, в том числе десять тысяч шотландцев и около двух тысяч англичан[1538].

Между тем в республиканской партии и даже в народе возникло сильное движение против этих дерзких соседей, пришедших насильно навязать Англии короля, на этих свирепых пресвитериан, мечтавших основать господство их веры на утеснении свободы христианской совести. Различие политических взглядов и желаний почти умолкало перед этим национальным чувством. Милиция многих городов - Лондона, Бристоля, Йорка, Ковентри, Глочестера, Герфорда - с жаром восстала на защиту родных жилищ или на помощь армии, защищавшей страну. Во многих графствах с тем же побуждением формировались полки волонтеров. Ферфакс, отказавшийся от вторжения в Шотландию, теперь стад во главе своих соседей в графстве Йоркском и сам предложил Кромвелю свои услуги для отражения пришельцев, дерзнувших вторгнуться в Англию. Парламент своими мерами и наградами, а Кромвель военными распоряжениями и примерами на всем пути с северо-востока на юго-запад Англии неослабно содействовали этому движению, и когда Кромвель, выступивший из Шотландии с десятью тысячами, через двадцать один день, именно 28 августа, прибыл к Уорчестеру, у него под стенами этого города образовалась уже армия в тридцать четыре тысячи четыреста человек, в том числе двадцать четыре тысячи пехоты и десять тысяч четыреста человек кавалерии[1539].

Королевская армия была гораздо малочисленнее, меньше воодушевлена и хуже управляема; даже не было в точности известно, кто будет ею командовать. Когда она еще вступала в Англию, герцог Букингэм, честолюбивый, заносчивый и беспокойный, говор ад королю, что армию нельзя оставить под командой шотландца и, к величайшему удивлению Карла, предлагал самого себя на место Лесли. В Уорчестере, когда наступало время действовать решительно, он возобновил свою просьбу с такой настойчивостью, что, выведенный из терпения, король сказал ему: "Вы шутите, вы неспособны занять эту должность". "Почему же, государь?" - "Потому что вы слишком молоды". -"Но, государь, французский король Генрих IV командовал армией и выиграл сражение, когда был еще моложе, нежели я теперь". "У меня не будет главнокомандующего, кроме меня самого , -отвечал наконец король, отпуская Букингэма, который до такой степени обиделся этим, что не являлся уже на совет, держался в стороне и почти не говорил с королем. Между другими генералами не было согласия. Лесли, печальный и нелюдимый, ненавидел Миддльтона, доверчивого и любимого солдатами; Массей, тяжело раненый в одной стычке, в которой он хотел воспрепятствовать неприятелю перейти Саверну и укрепиться на обоих берегах реки, лежал в постели и не мог быть в деле. Карл пробовал то мирить, то уговаривать своих генералов, но он сам был легкомыслен и беспечен; он мало пользовался авторитетом, мало верил в свой собственный успех, а между тем были и изменники в стенах Уорчестера, которые передавали Кромвелю внутреннее неустройство королевской армии, все несогласия, нерешительность, все движения и планы[1540].

Кромвель не колебался: не теряя времени на медленную осаду, он решился повести приступ на Уорчестер по берегам Саверны с двух противоположных сторон и взять крепость во что бы то ни стало. Расположившись лагерем на левом берегу реки, он в самый день своего прибытия, несмотря на сильное сопротивление со стороны роялистов, велел отряду войск перейти на правый берег, который и был занят Ламбертом, а через пять дней, 2 сентября вечером и 3-го утром, сильные подкрепления, под командой Флитвуда, произвели то же движение, с приказанием атаковать с запада предместье Уорчестера, тогда как с востока сам Кромвель поведет на город главную атаку. Карл, плохо зная, что вокруг делается, не ожидал в этот день никакого серьезного дела и покоился беззаботно; но вскоре после полудня он взошел со своим главным штабом на колокольню Уорчестерского собора-и оттуда увидел, что войска Кромвеля переходят реку по плавучему мосту и направляются против корпуса шотландцев, который, под начальством генерала Монтгомери, защищал город с западной стороны. Почти в ту же минуту услышал он с востока пальбу республиканской артиллерии, которая начинала действовать против укреплений. Карл поспешно сошел с колокольни, сел на лошадь и поскакал в западные предместья, чтобы поддержать Монтгомери. Кромвель был уже там лично и деятельно вел. атаку; он хотел прежде, нежели начнет действовать сам на левом берегу, удостовериться, что приказания, отданные им на правом берегу, будут исполнены в точности. Шотландцы стояли твердо. Карл думал, что главные силы парламентской армии направлены с этой стороны; возвратившись в город, он взял свою лучшую пехоту и эскадрон английских кавалеров и через восточные ворота повел их против кромвелева лагеря, надеясь найти его весьма слабым и овладеть им. Но Кромвель так же быстро возвратился на левый берег реки и снова явился во главе оставленных им там войск. Сражение, завязавшееся таким образом на двух противоположных концах Уорчестера, продолжалось четыре или пять часов, "так жестоко, как я еще не видывал", - писал Кромвель; но роялисты начали и выдерживали его среди величайшей суматохи. Корпус, с которым пошел сам Карл, ударил на республиканцев так сильно, что в первую минуту они дрогнули и оставили часть своих орудий; три тысячи шотландской конницы, под начальством Лесли, были готовы к бою и стояли в тылу короля, который приказал им следовать за его движением и ударить в свою очередь. "Час Монтроза!" - кричали английские кавалеры, но Лесли стоял неподвижно. Между тем Кромвель сомкнул свои войска и стал наступать; королевская пехота, по недостатку зарядов, отступила; герцог Гамильтон и сэр Джон Дуглас были смертельно ранены. Кромвель, всюду являясь сам, полный самоуверенности, лично прошел до самых ретраншаментов королевского форта, прикрывавшего с этой стороны город, и велел потребовать от коменданта, занимавшего форт с полуторатысячным гарнизоном, чтобы сдался; ему отвечали пушечными выстрелами. Форт был взят, а гарнизон вырезан. Роялисты и республиканцы, продолжая бой, приблизились к городским воротам; здесь беспорядок дошел до последней степени: опрокинутые фуры заграждали проход; Карл принужден был сойти с лошади и пешком возвратиться в Уорчестер; республиканцы устремились туда вслед за ним. Между тем бой, происходивший на западной стороне, имел такой же результат; шотландцы Монтгомери, расстреляв заряды, отступали к городу, преследуемые войсками Флитвуда, и входили в город вместе с ними. Бой возобновился на улицах, превратившись в отдельные стычки, в смесь грабежа и героизма, бегства и самоотвержения. Карл, сев снова на лошадь, силился собрать свои войска, восклицая: "Лучше стреляйте в меня, чем оставлять живым, чтобы видеть мне потом следствия этого рокового дня". Но скоро уже нужно стало думать только о том, чтобы не попасть в руки неприятеля. Полсотни роялистов, под начальством лорда Клевелэнда, полковник Уоган, сэр Джемс Гамильтон, майор Кэрлес составили небольшой отряд и с отчаянной храбростью бились там и сям с республиканскими войсками, чтобы прикрыть бегство короля, который выехал наконец из Уорчестера через ворота св. Мартина и пустился по северной дороге. Здесь, не в дальнем расстоянии от города, настиг он часть конницы Лесли, которая бежала, не быв в бою. На одно мгновение пришла было ему охота еще попытаться подействовать на этот отряд, заставить его возвратиться и возобновить дело. "Но нет, - проговорил он, -люди, оставившие меня, когда были в стройном порядке, уже не поддержат разбитые". Он предоставил Лесли и шотландцам совершать преступление, как они хотят, и стал думать только о своем личном спасении. Ему пришла в голову мысль искать убежища в Лондоне, где, может быть, всего удобней и спрятаться, и при случае открыться; но он сказал об этом только лорду Уильмоту, самому близкому своем}-' наперснику, и в сопровождении шестидесяти преданных кавалеров продолжал путь к северу, пользуясь на этот раз ночной порой и придумывая вместе со своими спутниками, как избегнуть опасности с наступлением дня[1541].

Между тем Кромвель в десять часов вечера вступил в Уорчестер, еще полный смятения и грабежа, и тотчас же в нескольких словах известил парламент о своей победе; на другой день уже послал подробное донесение. "Сражение, - писал он, - длилось с переменным успехом, хотя во все время на нашей стороне была добрая надежда, а кончилась она полной победой, до такой степени полной, что неприятельская армия совсем уничтожена... Нам достался весь их обоз и вся артиллерия. Я еще не могу теперь определить вам число убитых, но оно должно быть очень велико, потому что борьба была продолжительна и упорна и нередко доходила до рукопашного боя. В наших руках шесть или семь тысяч пленных, в том числе много офицеров и знатных людей: герцог Гамильтон, граф Роте, говорят также, граф Лодердэль и много других почетных лиц; из них некоторые, по всем правам, будут преданы вашему правосудию... Поистине, мера этой милости Божьей превосходит мое разумение; если не ошибаюсь, это высшая степень милости, увенчивающая труды ваши... и без сомнения, всем, кто будет тронут ею, она внушит благодарность к Тому, кто соизволяет упрочить нашу перемену правления, направляя столь дружно народ на защиту ее и благословляя усилия ее служителей в сем великом деле”[1542].

По прочтении этого письма, парламент велел позвать майора Коббета, который привез письмо, и пожелал выслушать из уст его подробный рассказ о сражении. Коббет вместе с этим представил орденскую цепь и подвязку короля, найденные в доме, который он занимал в Уорчестере. Два члена палаты, Котт и майор Саллоуэй, возвратившиеся из лагеря, куда они были посланы, также со своей стороны удовлетворили любопытство товарищей изложением множества подробностей. С каждым днем прибывали новые имена важных пленников: графы Дерби, Кливланд, Лодердэль, Шрисбёри, Келли, Массей, Миддльтон, даже сам Лесли - словом, почти все роялистские предводители, спасаясь бегством, попал и в руки республиканских властей. В самом деле, это была, по выражению Кромвеля, высшая победа, увенчавшая войну. Парламенту хотелось всевозможными знаками выразить свой признательный восторг. Он предписал торжественное благодарственное молебствие во всех трех королевствах и назначил великолепный банкет в Уайтгалле. Четырем членам: Уайтлоку, Лайлю, Сент-Джону и Риккерингу поручено было явиться к Кромвелю и выразить ему в официальной речи чувствования, внушенные палате его славными заслугами. Геытонкортский дворец назначен для его местопребывания с пожалованием земель в 4000 фунт; стерл. дохода. Главнейшие его офицеры и даже незначительные лица, которые были посылаемы с известиями, получили богатые награды. Из важнейших пленников были выбраны девять для предания военным судам, как виновные в государственной измене; из них один, герцог Гамильтон, умер от ран прежде суда; трое: граф Дерби, сэр Тимотей Фетерстонгёф и капитан Бэнбау, судимые и приговоренные в Честере, подверглись участи избранных мучеников. "Я не чувствую, - сказал граф Дерби на эшафоте, - чтобы совесть моя запрещала мне что-нибудь в деле, за которое я стоял; я действовал во имя начал закона и религии; мое внутреннее чувство удовлетворено, я я благословляю Бога. Я не так высокомерен, чтобы вступать в прение об этом; дай Бог, чтобы во славу его благоденствовали правые, и вам желаю столько же благоденствия в мире, сколько сам скоро обрету их за пределами ваших земных владений". Показалось ли парламенту, что не столько принесет пользы наказание побежденных, сколько породят опасности подобные их речи, или великость торжества преклонила его к умеренности, только он не стал продолжать эти кровавые зрелища; другие знатные пленники оставлены были в лондонской башне. С простыми же пленными поступили жестоко, но без огласки; тысячи роялистских солдат были проданы или отданы негоциантам и плантаторам для работ в колониях или африканских рудниках. Наконец постановлено и провозглашено всюду, что тысячу фунтов стерлингов дано будет тому, "кто приведет парламенту Карла Стюарта, сына последнего тирана”[1543].

В то время, когда парламент издавал в Лондоне этот декрет, его солдаты ходили по всем направлениям западных графств, всюду отыскивая короля, и везде находили его следы, самого же его нигде. Спустя пять дней после Уорчестерского сражения отряд пехоты внезапно прибыл в Уайт-Лэдис, бывший монастырь, где в это время жил католический джентльмен Джиффард; солдаты, угрожая ему заряженными пистолетами, требовали, чтобы он объявил, где находится король, который, как им сказали, недавно скрывался у него. Джиффард отвечал, что решительно не знает, и только просил, чтобы ему позволили помолиться перед смертью. "Если не скажешь, где Карл Стюарт, то и помолиться не дадим", - говорили солдаты. Джиффард упорно молчал, и они, без церемонии обшарив весь дом, но не причинив хозяину никакого зла, удалились. Уайт-Лэдис действительно был первым пристанищем Карла. Прибыв туда 4 сентября на рассвете, через двенадцать часов после выезда из Уорчестера, он тотчас остриг себе волосы, запачкал руки и лицо, оделся в грубое крестьянское платье и был отдан на попечение пятерых крестьян, братьев Пендрэлль, которые все служили Джиффарду в качестве пахарей, дровосеков и домашних слуг. "Вот король! - сказал Джиффард Уилльяму Пендрэллю. - Заботься о нем и защищай его так, как ты защищал бы меня". Они повели Карла в Боскобель-Гоуз, в свою хижину, и скрыли его в лесу. Пошел сильный дождь. Ричард Пендрэлль достал какую-то покрышку и разостлал ее под деревом. Сестра его мистрис Иетс принесла хлеба, молока, яиц и масла. Не правда ли, моя малая, - сказал ей Карл, - ты не выдашь несчастного кавалера?" - "Да, сударь - отвечала она, - я скорей умру, чем открою вас". Солдаты про игл и опушкой леса, но в самый лес не заглянули, потому что там буря была сильней, нежели на открытом месте. На другой день король укрылся в густых ветвях огромного дуба и оттуда видел, как бродили по полям усердно ищущие его толпы солдат. Ночью оставил он свое убежище с намерением попытаться переправиться через Саверну и убежать в Валлис. Он шел с проводником своим Робертом Пендрэллем, мимо мельницы. "Кто идет?" -окликнул мельник. "Соседи, - отвечал Пендрэлль, - домой возвращаются ". "Если соседи - стойте! А не то, убью!" Они бросались бежать со всех ног и скрылись, преследуемые мельником и другими людьми, вышедшими с ним из мельницы. При одной из попыток избежать преследования они переплывали через речку, и король, как искусный пловец, поддерживал своего проводника, который не в состоянии был плыть. Так блуждал он в этой стране семь дней, почти каждый день меняя убежище, то зарываясь в солому в каком-нибудь овине, то запершись в одном из убогих приютов, где укрывались бежавшие католические священники, и беспрестанно или слышал, или видел республиканских солдат, которые каждую минуту могли открыть его. Посоветовавшись со своими верными стражами и лордом Уильмотом, который отыскал его и соединился с ним, решился он направиться к морскому берегу, к стороне Бристоля, чтобы там нанять судно, которое бы перевезло его во Францию. Он переменил костюм, надев вместо крестьянского платья лакейскую ливрею, и под именем Уилльяма Джаксона отправился из Бентлея, последнего своего убежища в графстве Стаффорд, верхом, посадив за седлом госпожу свою, мисс Дженни Лен, сестру полковника Лена. "Уилльям, - говорил ему при отъезде полковник, - дай сестре руку, помоги ей сесть на лошадь". Неопытный в этом деле король подал не ту руку, которую следовало. "Что это за прекрасный кавалер повезет мою дочь?" - спросила, смеясь, старая мистрис Лен, мать полковника, присутствовавшая при проводах и не посвященная в тайну. Путники отправились; часа через два езды, оторвалась подкова у их лошади; они остановились в первой деревушке, чтобы подковать лошадь. Карл сам держал ее ногу. "Что слышно нового?" - спросил он у кузнеца. Не знаю никаких новостей кроме того, что этих бездельников, шотландцев, порядком поколотили",- "А не взяли никого из англичан, которые были с шотландцами?" - "Взяли кой-кого; не слыхать только, взяли ли бездельника Карла Стюарта". "Этого-то бездельника, - сказал король, - надо бы прежде всех повесить за то, что привел сюда шотландцев". "Вот и видно, что честный человек, коли так говоришь", - промолвил кузнец, и Карл, сев на лошадь, поехал своей дорогой[1544].

Прибыв 12 сентября в Абботсли, близ Бристоля, к г. Нортону, двоюродному брату полковника Лена, он услышал печальную новость, что в бристольском порту нет ни одного судна, на которое он мог бы сесть, и потому он принужден был провести здесь четыре дня под именем больного слуги, сидя под этим предлогом в маленькой комнатке, где, по совету мисс Лен, ухаживали за ним с особенной заботливостью. Действительно, он был изнурен и расстроен, но не имел особенной охоты терпеливо переносить голод и скуку. На другой день по прибытии, рано утром вышел он из своей комнаты и отправился в служительскую, чтобы промыслить себе завтрак; там был дворецкий Поп и еще человека два или три из слуг; Карл остался там и стал с ними есть и пить. "Рядом со мной, - рассказывал он сам, - был видный малый, настоящий крестьянин, рассказывавший товарищам про Уорчестерскую битву с такими подробностями, что я сначала принял его за одного из солдат Кромвеля. Я спросил: "Каким образом он так хорошо разузнал все, что там делалось?" Он отвечал, что служил в королевском полку; и действительно, расспрашивая его, я узнал, что он был в одном из полков моей гвардии. Потом спросил я его о себе: каков я с виду? Он в точности описал мой костюм, мою лошадь и, посмотрев на меня, прибавил, что король будет пальца на три повыше меня. Я рассудил уйти тотчас из служительской, боясь, чтобы меня не узнали; ибо, столкнувшись с бывшим моим солдатом, я больше встревожился, чем если бы узнал в нем одного из моих врагов". Едва успел Карл возвратиться в свою комнату, как вошел к нему один из его спутников, совсем испуганный, и сказал: "Я боюсь, не узнал ли вас дворецкий Поп: он уверял меня, что вы король. Что делать?" Карл уже знал, что в опасных случаях смелая доверчивость часто служит верным и неизбежным средством спасения. Он велел позвать дворецкого, открыл ему все и с той минуты в продолжение пребывания своего у Нортона видел от него одну разумную и сердечную заботливость[1545].

Но самая заботливость, хотя бы весьма скромная, служила поводом к подозрениям: через несколько дней надо было переменить место убежища. Из Абботсли Карл выехал 14 сентября в Трент-Гоуз, в том же графстве Сомерсет, к полковнику Уиндгаму, роялисту испытанному, В 1636 году, за шесть лет до начала войны между Карлом I и парламентом, сэр Томас Уиндгам, умирая, сказал своим пяти сыновьям: "Дети! Мы до сих пор жили во времена безмятежные и мирные, но готовьтесь к бурным дням. Завещаю вам чтить нашего славного государя, служить ему и всегда держаться короны; хотя бы она висела на кусте - не покидайте ее". Воля умершего была свято исполнена: три сына его пали в битве за Карла I, и полковник Уиндгам, также служивший с честью в королевских войсках, в 1631 г. был подвергнут домашнему аресту на честное слово. Он принял короля с чувством безусловной преданности и тотчас начал хлопотать, чтобы доставить ему средство отплыть из какого-нибудь соседнего порта. Ему удалось было устроить это в Соутэмтоне, но судно, которое он там нанял, потребовали агенты парламента для перевозки войск на Джерсей. Некто Лимбри, судохозяин из Лейма, после некоторой нерешительности кое-как согласился перевезти на Сен-Мало нескольких роялистских джентльменов, подвергшихся поражению при Уорчестере; все было улажено: уговорились в цене, назначили день, час и место, когда и где принять их на борт. Судно должно было отплыть 23 сентября из Чармута, небольшого порта, лежащего недалеко от Лейма. Положили, что ночью шлюпка пойдет в назначенном пункте к берегу и возьмет беглых роялистов. Полковник Уиндгам привел Карла на этот назначенный пункт берега, куда пришел и лорд Уильмот; они ждали целую ночь; шлюпка не явилась. Когда Лимбри уже окончательно собирался в море и сносил свои вещи на судно, жена его вдруг пришла в отчаяние и ярость: в этот день на леймском рынке объявляли акт парламента, которым обещали 1000 фунт. стерл. награды тому, кто приведет Карла Стюарта, и в то же время угрожали строжайшим наказанием тому, кто даст ему убежище. Жена Лимбри, не подозревая, что дело идет о самом короле, объявила мужу, что она никак не позволит ему взять к себе на судно роялиста и потом оставить ее с детьми без куска хлеба из-за какого-нибудь знатного господина, кто бы он там ни был. С помощью двух дочерей она заперла мужа дома и пригрозила, что если он будет еще стоять на своем, то она тотчас пойдет и донесет обо всем капитану Мэси, командовавшему в Лейме отрядом парламентского войска. Положение короля становилось опасным', приезжие, новые лица в Чармуте были заметны; нужно было подковать лошадь лорда Уильмота; кузнец, к которому она была приведена, осматривая ее, сказал: "Вот три подковы поставлены в трех разных графствах, и есть одна из графства Уорчестерского". Распространились подозрения; местный пуританский священник, ревностный республиканец, пришел к хозяйке трактира, в котором останавливался Карл. "Ну, Маргарита! - сказал он ей. - Вот вы теперь придворная фрейлина!" - "Что вы хотите сказать, господин священник?" - "Да! Карл Стюарт ночевал у вас эту ночь и, уезжая, поцеловал вас: стало быть, непременно быть вам фрейлиной". Трактирщица рассердилась. "Стыдно вам, господин священник, - сказала она, - накликать своими сплетнями на меня и на мой дом такую беду; а если точно это был король, как вы говорите, то я всю жизнь буду с удовольствием думать о своих губах. Извольте же выйти из моего дома, прошу вас, а не то я позову людей, и они заставят вас как раз убраться отсюда". Карл с крайней поспешностью уехал из Чармута; но, приблизившись к соседней деревушке Бридпорт, он увидел, что все ее улицы наполнены солдатами; это был полк, посланный парламентом для занятия Джерсея. "Что нам делать?" - проговорил немного смутившийся полковник Уиндгам. Карл, со своим обычным присутствием духа, продолжая разыгрывать ту же роль слуги, слез с лошади, взял за поводья ее и лошадей своих спутников, смело пошел сквозь толпы солдат, бросая им мимоходом грубости и сам выслушивая от них бранные речи, и благополучно дошел до лучшей в деревне гостиницы, где они спокойно пообедали и отправились дальше. Между тем в Чармуте и окрестностях стали утвердительно говорить, что Карл Стюарт был там. Капитан Мэси, взяв несколько человек из своего отряда, поскакал в Бридпорт и, собрав там кой-какие сведения, пустился в погоню за беглецами, но Карл и его спутники не в дальнем расстоянии от деревни свернули с дороги и поехали проселками; Мэси потерял их след. От деревни к деревне они возвратились в графство Сомерсет и добрались до дома полковника Уиндгама с усилившимся беспокойством и в то же время с отрадным чувством отдыха после опасности[1546].

Карл еще одиннадцать дней пробыл в Трент-Гоузе, постоянно, но безуспешно отыскивая средство отплыть от берегов Англии; потом снова наступила необходимость переменить резиденцию: полковника Уиндгама известили, что дом его все больше и больше становится подозрительным; войска появились в окрестностях. Король оставил Трент-Гоуз 6-го октября и перебрался в Гиль-Гоуз, что в Уильтшейре, к мистрис Гайд; здесь он был очень близко от небольших портов графства Суссекс, в которых друзья его надеялись достать ему судно. Наконец, они успели в этом, и Карл 13 октября утром выехал из своего последнего убежища в сопровождении нескольких местных роялистов, которые повели за собой своих собак, как будто отправлялись на охоту в дюны. Они остановились ночевать в Гамбльдоне, что в Гампшейре, у родственника полковника Гентера, бывшего в числе проводников короля. Хозяин, возвратившись домой, удивился, что у него за столом сидят незнакомые гости в таком веселом расположении, которое, как говорят, немного переходило за пределы скромности. Коротко остриженные волосы Карла и несколько произнесенных им слов удвоили его изумление; он наклонился к полковнику Гентеру и спросил, кто этот человек, не сын ли какого-нибудь круглоголового бездельника. Полковник разуверил его; он сел за стол с гостями и выпил за здоровье короля, проговорив: "Ваше здоровье, брат-круглоголовый!" На другой день, 14 октября, путники прибыли в Брейтельмстон, близ Шоргама, где надо было им найти хозяина судна и нанявшего его роялистского негоцианта. Они сидели за столом в гостинице. Судохозяин Антоний Теттерсаль беспрестанно поглядывал на короля; после ужина он отозвал в сторону негоцианта и сказал ему: "Вы поступили со мной нечестно. Цену дали вы хорошую за перевозку этого джентльмена, но не все мне сказали: это король, я его очень хорошо знаю". Негоциант стал уверять, что он ошибается. "Нет, не ошибаюсь, - отвечал Теттерсаль, - в 1648 году в Брейтельмстоне он брал мое судно и еще много рыбачьих лодок, когда командовал флотом своего отца-короля. Но вы не беспокойтесь: я знаю, что, спасая короля, я служу Богу и моей родине; с Божьей помощью рискну за него моей жизнью и доставлю его на французский берег целым и невредимым". В то же самое время на другом конце залы хозяин трактира подошел к королю, который стоял у огня, опершись рукой на спинку стула; трактирщик проворно поцеловал у него руку и сказал: "Да сохранит вас Бог везде, где бы вы ни были! Теперь я знаю, что мы с женой не умрем, не сделавшись я лордом, а она - леди". Карл улыбнулся, вышел в другую комнату и во всем вверился трактирщику. На другой день, 15 октября, в пять часов утра он и лорд Уильмот были уже на маленьком судне в шестьдесят тонн, которое только ждало прилива, чтобы выйти из шоргамского порта. Как только они вышли в открытое море, Теттерсаль спустился в каюту, где был король, упал перед ним на колени, поцеловал у него руку и, уверяя его в чувствах своей преданности, просил, чтобы Карл, в предупреждение всяких затруднений, сам уговорил людей его экипажа держать к французским берегам, потому что они думают, что им плыть не дальше, как до английского порта Пуля, и чтобы при этом сказал им, что он задолжавший негоциант, скрывается от ареста и едет в Руан искать денег. Карл охотно согласился и сумел так понравиться матросам, что они сами стали просить хозяина переменить курс судна в угоду пассажирам. Погода была прекрасная, ветер попутный, и 16 октября в час пополудни спущенная с судна шлюпка свезла короля и лорда Уильмота в порт Фекан. На другой день они добрались до Руана в таком одеянии и виде, что их не хотели было впустить в гостиницу, потому что сочли за каких-нибудь мошенников. Карл послал за английским негоциантом, жившим в Руане, и тотчас написал к матери, которая страдала от сильнейшего беспокойства за его участь. О нем носились самые противоречивые слухи: то говорили, что его схватили солдаты Кромвеля, то уверяли, что он уже высадился в Голландии. Как только стало известно, что он в Руане, английские изгнанники тотчас стеклись к нему. Он выехал из Руана^29 октября; 30 встретил в Маньи брата своего герцога Йоркского, а потом в Монсо, близ Парижа, королеву-мать и дядю, герцога Орлеанского, с множеством английского и французского дворянства, которые все выехали верхами ему навстречу. В тот же день вечером Карл вступил в Лувр, окончательно спасенный от всякой опасности, но безнадежно побежденный[1547].

Скитался он по Англии сорок два дня, переменив в это время, одно за другим, восемь различных убежищ. Сорок пять человек из разных званий и состояний, имена которых известны, и без сомнения, много других, неизвестных, знали, кто он и где он. Ни один человек не выдал, даже неумышленной нескромностью, тайны его пребывания или пути. Искренняя преданность самому простому человеку сообщает ловкость и самому слабому - доблесть.

Пока Карл испытывал таким образом на себе и жесткие удары судьбы, и верность друзей, Кромвель торжественно въезжал в Лондон, предшествуемый плененным им неприятелем и окруженный офицерами, участвовавшими с ним в победе. Четыре комиссара, наряженные от парламента, выехали 11 сентября к нему навстречу за Эйльсбери. "Мы пришли, - сказали они ему, - от имени парламента поздравить ваше превосходительство с благополучным выздоровлением после вашей опасной болезни. Неутомимые труды, предпринятые вами в Шотландии для пользы республики, ваше усердие в преследовании неприятеля, когда он убежал от вас в Англию, опасности, которым вы подвергали себя, особенно в недавней Уорчестерской битве, искусство и верность, с которыми вы вели это великое дело, увенчавшееся, по воле Господа, таким славным успехом, - все эти достоинства и подвиги побудили парламент засвидетельствовать устами нашими вам и служившим под вашим начальством офицерам и солдатам его совершенное удовольствие и дружескую признательность. Теперь, когда силою благословения, ниспосланного Богом на вас и на армию, неприятель вполне уничтожен, и положение дел как в Англии, так и в Шотландии избавляет ваше превосходительство продолжать кампанию, - парламент желает, чтобы вы, для полнейшего восстановления и укрепления вашего здоровья, предались отдыху и успокоению, сколько найдете то необходимым, и чтобы с этой целью избрали себе местопребывание в недальнем расстоянии от Лондона, так, чтобы в важных совещаниях, которыми парламент имеет заняться для окончательного утверждения республики, он мог воспользоваться вашим присутствием и вашими советами". При самом въезде в Лондон глазам Кромвеля представились председатель парламента со множеством членов, президент государственного совета, лорд мэр с альдерменами Сити и тысячи знатных граждан, и все это провожало его в Уайтгалль при громе пушечных выстрелов и при народных криках; а через четыре дня, когда он в первый раз явился в палате, председатель вторично выразил ему торжественную благодарность от лица парламента и всей страны[1548].

Все эти почести Кромвель принимал с благочестивой скромностью, мало говоря о себе и относя всю честь успеха прежде всего Богу, а потом своим солдатам. Впрочем, сквозь это смирение просвечивали порывы гордой и плохо сдерживаемой радости; в его приветливости с комиссарами, посланными от парламента ему навстречу, был отпечаток важности и величия; он каждого из них одарил прекрасными лошадьми и несколькими замечательными пленниками, которых вел за собой и которые не могли не постараться выкупиться дорогой ценой. На долю Уайтлока достались два пленника, которых он отпустил без выкупа. Кромвель подвигался к Лондону медленно, всюду на пути принимая почести от народа; иногда даже останавливался и принимал участие в охоте с встретившимися ему джентльменами. В Эйльсбери заметили, что он долго разговаривал наедине с верховным судьей Сент-Джоном, который был одним из комиссаров и в то же время одним из близких и преданных ему людей. В его физиономии, манерах и речах, казалось, произошло существенное превращение, и Гуг Петерс, прозорливый сектатор, уже привыкший понимать его и служить ему, глядя на него, сказал: "Этот человек сделается королем"[1549].

Счастье Кромвеля отражалось и на подчиненных ему генералах: уезжая, сначала из Ирландии, потом из Шотландии, он оставил в первой Эйртона, во второй Монка, из которых один был республиканец, другой - роялист в душе, но оба рассудительные, ловкие и жесткие сердцем, вполне способные вести военное дело и после победы управлять с помощью меча. Оба они достигли полного успеха. Монк на некоторых пунктах, как например, при осаде Дунди, встретил ожесточенное сопротивление; Эйртон продолжал кромвелеву систему жестокостей и, после осады и взятия Лиммерика, умер от тифа (28 ноября 1651 г.). Но при всем этом, к концу 1651 года Ирландия и Шотландия были приведены в покорность. Ормонд еще в предшествовавшем году удалился на материк (11 декабря 1650 г.); шотландские горцы, не имея сил что -либо предпринять, с большим трудом отстаивали в своих неприступных убежищах остаток независимости. В то же время корабли и войска парламента заставили покориться его власти острова Джерсей, Гернсей, Сцилли, Мэн - последние убежища королевского владычества. Главнейшие колонии: Ионические острова, Новая Англия, Виргиния, Барбадос сами поспешили или силой принуждены были принять новый порядок дел метрополии. Таким образом, через несколько месяцев после битвы, завершившей уничтожение королевской власти в Англии, республиканский парламент был обладателем уже всех английских земель как в Новом, так и в Старом Свете.

КНИГА ТРЕТЬЯ

Впечатления, произведенные в Европе процессом и казнью Карла I. - Умерщвление Дорислауса и Гаге и Ашама и Мадриде. - Взаимное положение, принятое европейскими государствами и английской республикой. - Развитие и успехи английского флота. - Дурная внешняя политика республиканского парламента. - Соперничество Франции и Испании в их сношениях с Англией. - Испания признает английскую республику. - Сношения Англии с Соединенными Провинциями (Provinces-Unies). - Английские посланники в Гаге, - Голландские посланники в Лондоне; их слабый успех. - Переговоры Мазарини в Лондоне. - Людовик XIV признает английскую республику. - Война между Англией и Соединенными Провинциями. - Блек, Тромп и Рейтер. - Взаимные успехи. - Внутренние последствия войны.

Республика, одержав полную победу над своими домашними врагами, с иностранными государствами не была еще ни в мире, ни в войне.

Процесс и казнь Карла I сильно взволновали всю Европу. В продолжение шестидесяти лет уже другой раз королевская власть в Англии падала под топором палача. Но еще в первый раз власть народа и республики была провозглашена и приведена в действие в великой христианской державе. Удивление, тревожное любопытство, сожаление и негодование распространилось во всей Европе. В странах протестантских чувствовали потребность снять с реформации упрек в возможности с ее стороны покровительствовать или способствовать такому посягательству. В Германии, Дании, Швеции и в особенности в Голландии проводники с жаром спешили заявить свое негодование; с кафедр раздавались проклятия сектаторам, поборникам анархии и святотатства; все духовенство города Гааги отправилось к Карлу II и торжественно выразило ему свою скорбь и свой ужас. Народ сочувствовал этим манифестациям со стороны церкви; все старались собирать и с благоговением передавали из уст в уста разные подробности процесса и смерти Карла I. Одна женщина в Гааге, слушая их, пришла в ужас, преждевременно родила и умерла. Представители или приверженцы убийц короля везде на улицах встречали отвращение и подвергались оскорблениям. По народному инстинкту, по христианской совести, по политическому разуму - протестантская и республиканская Голландия не допускала и вида снисхождения к этому неслыханному делу, полному неправды и грозящему опасностью обществу[1550].

В странах католических, в Испании, Португалии, Италии, южной Германии, впечатление было разнородное, но тем не менее сильное. Духовенство и народ видели в участи Карла I естественное следствие ереси и действие правосудия Божия, наказующего одних через других, когда народы и короли отделяются от церкви. Преступное посягательство произвело здесь глубокое отвращение, но было не так неожиданно, как в протестантской Европе, и может быть, не пробудило такой симпатии и такой скорби.

Впечатления, произведенные во Франции, были разнородны: там в то самое время, когда чистые монархические начала готовы были взять перевес, дух реформы и политической свободы делал живые и энергичные, хотя поверхностные и тщетные, усилия. Английский парламент нашел во Фронде много почитателей; почитатели эти собирали постановленные им прав шла, и не одна брошюра ставила нижнюю палату и лондонскую Сити в пример парижскому парламенту и парижским гражданам. Но процесс Карла I, насильственное изменение состава нижней палаты, упразднение палаты лордов и тираническое учреждение республики - все это во Франции придало роялистскому взгляду на дела Англии новую силу, гармонирующую, впрочем, с ходом французских дел, и продолжавшиеся бес:порядки во Фронде и сношения ее предводителей с английскими республиканцами скорее укрепили, нежели поколебали, этот взгляд. С этой поры английская революция, никого не обольщая, возбуждала негодование с примесью тревожного опасения; явилось много брошюр, в которых сильно нападали на нее; снова была поставлена на сцену Жанна д’Арк, убеждавшая французов взяться за оружие, чтобы отомстить английским цареубийцам за оскорбление королевского сана; и французская публика, всегда жадная к зрелищам, чувствовала к событиям, происходившим в Англии, только одно любопытство без всякого сочувствия.

Два трагических случая резко выразили это состояние общественного мнения в Европе.

3-го мая 1649 г. доктор Исаак Дорислаус, родом из Голландии, но с давних пор поселившийся в Англии и бывший в числе юрисконсультов, назначенных для составления обвинительного акта против Карла I, приехал в Гаагу, куда был послан парламентом в качестве помощника Вальтера Стрикланда, резидента республики при Соединенных провинциях. В самый этот день, когда он спокойно ужинал вместе со многими другими лицами в гостинице Лебедя, к дому подошли шесть человек в масках; двое из них остались при входе, остальные вошли в дом, потушили горевшую в сенях свечу и неожиданно явились в залу, где был ужин; они попросили присутствовавших не пугаться, говоря, что им нужен только участник умерщвления короля; потом вытащили Дорислауса из-за стола, туг же закололи его шпагами и, хладнокровно вложив их в ножны, возвратились к оставшимся на улице товарищам и уехали из Гааги, прежде нежели кто-нибудь вздумал задержать их[1551].

Почти через год после этого, в первых числах мая 1650 г., прибыл в Кадикс Антоний Ашам, довольно безвестный писатель, принимавший участие в низвержении монархии и в процессе короля, а теперь посланный парламентом к королю испанскому. Уезжая из Лондона, он со страхом представлял себе участь, постигшую Дорислауса, и передал свои опасения французскому поверенному в делах Крулле. Как только приехал он в Кадикс, тамошний губернатор, герцог Медина-Цели, поручил охранять его полковнику дон Диего де Мореда и двум капитанам, которые должны были провожать его до Мадрида и не оставлять до тех пор, пока он не будет вне всякой опасности. Они приехали в Мадрид 5-го июня, и испанские офицеры, по оплошности ли или со злым умыслом, проводили Ашама в небольшую гостиницу, оставили его там одного, а сами отправились искать себе другую квартиру. На следующий день, около полудня, Ашам сидел за столом со своим секретарем Ривасом, францисканским монахом-ренегатом. Вошел кто-то. Ашам встал и сделал несколько шагов, думая, что это кто-нибудь из знакомых, но заметив, что вслед за первым входят еще три незнакомца, бросился было назад, чтобы схватить лежавшие у него на столе пистолеты; в эту минуту прежде других вошедший незнакомец со словом "изменник", схватил его за волосы и нанес ему несколько смертельных ударов кинжалом. Ривас хотел было спастись и стал звать на помощь, но тотчас же был убит, только слуга Ашама, англичанин, успел выбежать и поднял тревогу. Четверо убийц вышли из комнаты, присоединились к двум своим товарищам, ожидавшим их у входа, и, удалившись без всякого препятствия, скрылись -один в доме венецианского посланника, а остальные пятеро -в ближайшей церкви больницы Св. Андрея[1552].

Эти события, как в Мадриде, так и в Гаге, возбудили громкий народный ропот и сильно встревожили и голландское и испанское правительства. Республиканский парламент ощутил, как и должно было ожидать, эти кровавые обиды; публичными почестями выразил он свое сочувствие к двум жертвам. Вен представил торжественный доклад об умерщвлении Дорислауса (14 мая 1649 г.). Тело его было перевезено в Лондон и погребено в церкви Вестминстерского аббатства; весь парламент присутствовал при погребении (14 июня 1649 г.). Подобные же почести, хотя не столь блестящие, были отданы и Ашаму. Обоим семействам даны были пенсии и родственники убитых определены к местам. В то же время в Гааге и Мадриде несколько раз предъявляемы были настоятельные и даже иногда грозные требования о наказании убийц. Оба правительства обещались и в самом деле старались исполнить эти требования. Убийцы были известны: Дорислаус убит товарищами Монтроза, Ашам - английскими кавалерами, укрывавшимися в Мадриде, и между ними был один слуга из дома лорда Коттингтона и Гайда, находившихся тогда в Мадриде в качестве посланников Карла II. Между тем в Гааге никто не был арестован. В Мадриде хотя светское начальство предписало взять убийц из их убежищ, но духовенство предъявило свои привилегии, и долго длившийся спор между властями кончился тем, что убийцы остались ненаказанными; только один из них, оказавшийся протестантом, был выдан светским властям и повешен. И в Голландии, и в Испании народ был расположен в их пользу: они этим убийством (толковали в народе) наказали других важнейших убийц. Нисколько не выражая чувства раскаяния в своем поступке, они, напротив, гордились им. Убийцы Ашама отвечали мадридскому городскому начальству, что они поразили бы свою жертву в присутствии короля испанского, если бы не имели в виду другого удобнейшего случая. Тайная снисходительность правительств потворствовала народному настроению; они преследовали преступление из приличия или из страха, но без собственного желания поймать преступников. Через несколько недель после убийства Ашама первый испанский министр дон Людовик де Гаро в разговоре с лордом Коттингтоном и Гайдом прямо сказал им: "Я завидую дворянам, совершившим такой благородный подвиг. Что бы с ними ни случилось, они отомстили за кровь своего короля. Если бы мой государь имел таких решительных подданных, он не потерял бы своей португальской короны”[1553].

Но В XVII столетии политики еще меньше, чем в настоящее время, заботились о том, чтобы их дела согласовывались с истинными их чувствами и задушевными речами: между тем как континентальная публика была одушевлена негодованием к республиканским судьям Карла I, европейские правительства, из расчета или из страха, в той же мере показывали вид равнодушия и осторожности. Голландские посланники, отправляемые в Лондон с тем, чтобы попытаться спасти короля, после его смерти просили ничего не публиковать об их сношениях с парламентом; и хотя один из них, Адриен Пау, оставил тотчас же Англию, зато другой, Альберт Иоахим, остался еще там. Анна Австрийская и Мазарини нашли приличным, чтобы юный король французский употребил некоторые усилия для спасения жизни короля, своего дяди. Людовик XIV написал два торжественных послания, одно к Кромвелю, другое к Ферфаксу[1554], но прежде, нежели г. Варэн, которому было поручено доставить эти послания, успел оставить Париж, Карл 1 был уже казнен. Бывший в то время французский посланник в Лондоне г. Белльевр не сделал ни малейшей попытки к его спасению, даже не просил свидания с ним; отчасти удивились в королевском совете в Париже, но Белльевр был там оправдан и одобрен- "Я нуждаюсь в вашем покровительстве, - писал он 24 февраля 1646 года к Сервьену, - и в той доброте, с которой вы мне его оказывали... Я думал, что скорее будут осуждать меня за то, что я не оставил службы, которая, как всякий должен знать, не могла ничего сделать в пользу короля английского, нежели обвинять во вреде, причиненном этой службой в делах короля; ибо вам известно, что здесь на все французское смотрят подозрительно; многое, что от других приняли бы равнодушно, не обратив внимания, с нашей стороны считается преступлением. И так как из всех иностранцев одни только мы для них страшны, то они так наблюдают за всеми нашими действиями и словами, что малейшее мое неудовольствие на их поступок могло заставить их заключить союз с Испанией. Вот это-то соображение, вместе с данной мне общей инструкцией не раздражать здешних людей, побудило меня действовать так, как я и действовал... Я не стал бы раскаиваться в моей излишней осмотрительности, если бы был в настоящую минуту огражден вашим добрым именем”[1555].

После казни Карла I Белльевр с твердостью продолжал держать себя осмотрительно. "Если бы здесь был двор, - писал он, - то мне не нужно было бы знать особого правила, когда надеть траур и как носить его, но так как двора здесь нет, то я считаю себя обязанным ожидать ваших приказаний по этому предмету”[1556]. Ему приказали надеть траур и уехать; французское правительство не хотело ни признать английскую республику, ни раздражать ее. Белльевр уехал, не раньше как через три месяца (в мае 1649 г,), оставив в Лондоне своего секретаря Крулле, которому поручено охранять интересы Франции, не придавая, впрочем, этому официального характера. Последние сношения посланника с парламентом были трудны; он пытался, но безуспешно, получить свои паспорта, не простясь ни с кем; надо было явиться к председателю, который сообщил о том палате. "Здесь, - писал Белльевр, - когда речь идет о Франции, ничто не считается маловажным и не решается сразу, и именно теперь, когда люди, составляющие правительство, так дорожат этой новой властью и так мало понимают, чем можно приобрести или поддержать ее в отношении к иностранцам, все возбуждает в них подозрение и они забывают делать должное, боясь, чтобы не сделать лишнего... Этого мало, они сами не знают, чего держаться, так что каждую минуту способны перейти от комплимента к обиде и от оскорбления к излишней вежливости”[1557].

Мадридский двор еще осторожнее повел себя с новой республикой: он оставил в Лондоне своего посланника дона Алонзо де Карденью, не возобновляя еще его верительных грамот, но секретно уполномочив его продолжать сношения с республиканским парламентом. Для дона Алонзо это положение было менее затруднительно, чем для всякого другого, потому что он, будучи холоден или даже недоброжелателем к Карлу I, с давних пор приобрел расположение республиканских предводителей, и у него образовались с ними дружеские отношения, которыми испанское правительство намеревалось воспользоваться[1558].

Император и принцы германские, король датский и королева шведская с меньшей осторожностью выражали чувства, внушенные им республиканским парламентом и его действиями. Но из всех государей Европы один только русский царь Алексей Михайлович, отец Петра Великого, прервал всякое сношение с революционной республикой и изгнал английских негоциантов из пределов своего государства[1559].

Со стороны континентальных держав не довольно было принять перед республиканским парламентом вид выжидающей нерешительности; им оставалось еще определить свои отношения к королю-изгнаннику, и здесь-то тревожное состояние их духа и несвязно слабый образ действий были еще разительнее, Карл II жил между европейскими государями, то у зятя своего, принца Оранского, то при дворе двоюродного брата, короля французского; королева испанская, Елизавета Французская, была его тетка; он мог взывать и в самом деле всюду взывал и к родственным связям, и к общим интересам чести королей. Он послал в Мадрид лорда Коггингтона и Гайда, в Москву лорда Кольпеппера, в Регенсбург лорда Уильмота, в Польшу Крофтса. У государей и их министров постоянно были перед глазами его права, его надежды, просьбы, жалобы, наконец, его агенты. Ничто так не тяготит державной власти, как присутствие злополучных, которым она помочь не хочет, но которых из приличия должна уважать; впрочем, она очень ловко умеет дешево отделываться от подобного бремени. Вильгельм Оранский один был искренним и деятельным другом Карла Стюарта; это был юный государь, честолюбивый, гордый, склонный к смелым предприятиям и любящий власть неограниченную, но имел сердце открытое и благородное; чтобы поправить участь родственного ему принца, он истощил все усилия, но принесенные им жертвы были так ограничены, что не могли иметь удовлетворительного результата, и скоро им положила конец его неожиданная смерть. Подстрекаемые своим штатгальтером и настроением народного духа в Голландии, Генеральные штаты Соединенных Провинций оказали Карлу блистательные знаки сочувствия и уважения; по получении известия о смерти его отца, они в полном составе явились к нему для изъявления своего соболезнования, и первый министр штатов Ван Гент в речи своей называл его словами "Государь" и "ваше величество", но эти слова он произносил с заметной нерешимостью и понижая голос, как будто не хотел слишком резко выставлять себя против рождавшейся республики, громко признавая нового короля. Французский двор нашел, что с его стороны совершенно достаточно дать вдове и детям Карла I убежище и назначить им пенсию; от всего другого он воздержался, и Карл II не получил от него, по случаю смерти своего отца, ни письма, ни посольства и никакого знака симпатии или готовности помочь, Король испанский, на котором не лежала ответственность за присутствие Стюартов в его владениях, счел долгом написать Карлу II письмо с выражением дружеского соболезнования, называя его в этом письме королем, но оно долго заставило себя ждать, а когда Карл на пути из Гааги в Париж проезжал через Испанские Нидерланды, в Антверпене и Брюсселе его приняли с большими почестями, подарили ему богатую карету и шесть прекрасных лошадей и дали некоторую сумму денег. Эрцгерцог Леопольд и испанский посланник в Голландии Антоний Брун в дружеских разговорах высказали ему много ободряющего, но в то же время принимали тщеславные предосторожности, чтобы отнять у этих демонстраций всякое политическое значение и представить их простым исполнением приличия. Мадридский двор запретил им всякое решительное действие, всякое слово, которое бы могли принять в Лондоне за положительную декларацию в пользу короля; им приказали даже некоторые письма, которым могли приписать такой характер, пометить задним числом. Было полное желание оказать Карлу II всякого рода внимание и услуги, с тем только, чтобы они не имели никаких последствий и чтобы можно было остаться между ним и республиканским парламентом в строгом нейтралитете[1560].

К этой политической холодности присоединились еще, в частной жизни, проявления цинического равнодушия. В Лондоне продавалась мебель и картины Карла I, который любил искусство и, обладая эстетическим вкусом, покровительствовал им. Карденьи и Крулле заботливо известили об этом дона Людовика де Гаро и Мазарини, которые, частью для своих государей, частью для себя, поспешили купить это достояние короля-мученика, и некоторые предметы достались им за ничтожную цену. "Если картины продаются по тем ценам, какие выставлены в присланной вами мне записке, то мне кажется, это очень дорого, - писал Мазарини к Крулле, - впрочем, я все-таки думаю послать в Англию кого-нибудь, чтобы купить их для меня”[1561]. Шведская королева Христина и правитель Голландии эрцгерцог Леопольд также приобрели много из этих вещей, а когда король испанский, в 1651 году, зимой, велел предложить лорду Коттингтону и Гайду выехать из его владений, то одной из тайных причин этого жестокого предложения было близкое прибытие восемнадцати мулов, шедших из Коруньи и навьюченных картинами и коллекцией медалей Карла I, которые Филипп IV купил в Лондоне и которые он считал неприличным вносить в свой дворец в то время, когда посланники Карла II находились в Мадриде.

Английские роялисты, и знатные и простые, остававшиеся на родине и скитавшиеся в изгнании, все оскорблялись и возмущались этой жадной поспешностью пользоваться их несчастьем, тогда как сильной помощи никто оказать им не хотел, "Соседние государи, - говорил Кларендон, - ссужали Кромвеля огромными суммами денег, которые ставили его в возможность одержать его гнусную победу, и они же сами обогащались и украшались достоянием наследника нашего престола, не сделав зато ни малейшего шага к тому, чтобы помочь ему в величайшей крайности, до какой когда-либо доводим был король". А Греймон, агент кардинала Мазарини в Шотландии, писал к нему от 23 октября 1649 года: "Здесь слуги короля великобританского клянут континентальных королей и государей, и преимущественно его величество, за то, что не помогает их королю; они желали бы гибели всех других государей и открыто признаются, что будут всеми силами содействовать к истреблению их, что, по их мнению, весьма легко будет сделать, когда уже раз народ, как например, в Англии, вкусил сладость народного правления. Они уже назначают Кромвеля исполнителем этого великого замысла и преобразователем вселенной... и говорят, что начнут с нас и что мы стоим того, потому что не думаем о возвращении на престол короля английского, тогда как первые обязаны были бы позаботиться об этом”[1562].

Гнев, весьма естественный для людей гонимых, но полных убеждения и преданности. Только они худо понимали политическое состояние Европы и не разбирали общих причин, по которым континентальные государи были так холодны и безучастны к событиям, по-видимому, касавшимся их там близко.

Происходившее в Англии сильно занимало европейские правительства, но не внушало им серьезного страха. Как ни сильна была их антипатия к английским революционерам, но они не видели в них действительной опасности для себя и в собственном своем положении не находили никакого настоятельного повода вступать с ними в непосредственную и открытую борьбу. В то самое время, когда в Англии монархическая власть колебалась и падала, на материке Европы она усиливалась; во всех великих государствах феодальные и муниципальные права, независимая аристократия и буйная демократия средних веков исчезали перед ней; господствовала потребность в общественном порядке и единстве власти; общее направление и идей, и фактов было монархическое. Английская Республика казалась явлением странным, чисто местным, и заразиться ею не слишком боялись в Европе, даже в тех государствах, которые тогда еще вырабатывались среди гражданских смут.

Впрочем, название республики не было в то время непременным предметом недоверия и тревоги; хотя эта форма правления преобладала только во второстепенных государствах, но она все-таки существовала в Европе, не возмущая европейского общественного порядка. Великие европейские монархии находились в дружественных и мирных отношениях с итальянскими республиками, со Швейцарией, Германией, Голландией; тогда Европа еще не имела установившегося обычая смотреть на республиканское правление как на предтечу и начало революций и анархии.

Кроме того, английская революция имела характер и политический, и религиозный; между тем великие религиозные войны в Европе были тогда уже окончены; вестфальский договор только что перед тем положил основание новому европейскому порядку; державы католические и протестантские признали взаимно друг друга; из числа последних самая недавняя и самая спорная, Соединенные Провинции, завоевала наконец себе общественное спокойствие и политическое место. Мирное расположение между разными христианскими исповеданиями, если не внутри каждого государства, по крайней мере, во внешних отношениях государств, окончательно воспреобладало; и хотя религиозные предубеждения и вражда еще далеко не угасли, но никто уже, ни правительства, ни народы, не желали снова вступать в борьбу, от которой все жестоко пострадали и в которой ни та ни другая сторона уже не мечтала раздавить противника. Так-то, силой изнеможения и крайности, внушает Бог народам справедливость и здравый смысл!

Религиозное примирение возвратило политике ее естественный характер и свободное течение; верования и религиозные страсти не стали уже располагать намерениями и союзами правительств; дух честолюбия или противодействия честолюбию, дух преобладания или независимости, стремление к расширению пределов или к равновесию - вот что стало главным двигателем правительственных действий в международных отношениях; здесь-то преимущественно стали они искать и средства для нападений или обороты под влиянием своих житейских надежд или опасений, и орудия для поддержания соперничества. Английская революция воспользовалась этим новым, существенно светским характером континентальной политики: из двух великих держав, Франции и Испании, оспаривавших тогда друг у друга первенство в Европе, ни та ни другая не хотела ссориться с рождавшейся республикой; обе они старались или привлечь ее на свою сторону, или не дать ей сблизиться с противной стороной. Две системы союза, более или менее полного, более или менее взаимно одобряемого с одной стороны, между Францией, Англией и Соединенными Провинциями, были в Париже и Мадриде постоянной мыслью Мазарини и дона Людовика де Гаро, а в Лондоне - предметом усердных трудов их агентов.

У республиканского парламента была справедливая, хотя неясная и неполная догадка об этом положении дел: он понимал, что великие европейские монархии его ненавидят, но нисколько не опасаются, и вел себя в отношении к ним недоверчиво и гордо, но без тревоги и раздражительности. Он не добивался, чтобы они скорей признали его, и не спешил иметь при них представителей республики. Нельзя сказать, чтобы он не желал этого; много раз выведывал он мысли остававшихся еще в Англии иностранных агентов, Крулле, Кдрденьи, Иоахима, то стараясь узнать, как приняли бы их дворы посланников республики, если бы он их назначил, то намекая им, что и сами они не могут долее оставаться в Лондоне, если не получат от своих правительств новых кредитных грамот, которые бы уполномочивали их состоять при парламенте. Сильное желание быть признанным прорывалось у него по временам косвенными путями. "Здесь напечатано, - писал Крулле к Мазарини, - что французские государственные советники входили в сношение с английскими купцами по делам, о которых они ходатайствовали, и этим самым признали парламент в качестве представителя республики. Я был бы очень рад, если бы они удовольствовались этим воображаемым признанием”[1563]. Парламент не удовольствовался этого рода признанием; он, напротив, продолжал быть в этом отношении и требовательным, и в то же время терпеливым, решившись ждать признания республики до тех пор, пока она не образуется вполне, и вдаваясь неоднократно в рассуждения с самолюбивой щекотливостью о формах, какие должны быть соблюдаемы в сношениях ее с иностранными правительствами[1564]. Но держал он себя спокойно и гордо; публично объявил о своем намерении поддержать все трактаты, существующие между Англией и другими государствами ; предложил государственному совету содержать везде консулов, чтобы дружественные сношения не были прерваны[1566]; удержал во Франции официального агента Ожье, который деятельно охранял интересы Англии[1567]; продолжал в Лондоне частые и благосклонные сношения с некоторыми из иностранных посланников, как например, с испанским Карденьей и голландским Иоахимом, которые еще не получали кредитивных грамот, но ему было известно их доброе расположение. При многих признаках неопытности и каких-то замашек высокомерия, действия республиканских предводителей в делах внешней политики показывали и осторожность, и гордость, сознательное благоразумие и желание остаться в мире с другими государствами, чтобы внутри не увеличить трудностей и тяготы их правления.

В одном только случае показали они без всякого страха и осторожности твердую и даже крутую деятельность. В июне 1648 года значительная часть флота, состоявшая из одиннадцати кораблей, восстала против парламента и пошла в Голландию, чтобы отдаться в распоряжение принца Валлийского для защиты содержавшегося в тюрьме короля. В' октябре того же года принц Роберт был назначен адмиралом этого королевского флота; еще не знакомый с морем, принц был известен уже своим мужеством; он был предприимчив, не боялся суровой и безвестной жизни, был прост и свободен в обращении с низшими; его полюбили матросы так же, как любили солдаты, и он стал продолжать на море такую же ожесточенную, летучую и хищническую войну против республики, какую вел на суше против парламента. Карл II находился в самом бедственном положении: у него не было денег, ему нечем было помочь своей партии, нечем платить служившим ему, не на что послать гонца к королеве-матери, не на что самому выехать в дорогу. Его зять, принц Оранский, несмотря на свою великодушную дружбу, не мог удовлетворить всем его нуждам; некоторые из континентальных государей - герцог Лотарингский, королева шведская, король польский, царь русский - сделали ему кое-какие ссуды или подарки; его неизменные приверженцы в Англии присылали ему часть своего достояния, уцелевшего от конфискаций и секвестров, но эти пособия очень скоро истощались; у Карла не было никакого постоянного и верного дохода. От флота, предводительствуемого принцем Робертом, он ожидал и действительно стал получать хотя неверное и зависящее от случайностей, но иногда обильное пособие; этот флот крейсировал в Ламаншском проливе и Северном море, держась около берегов Англии и собирая с республиканских купцов, а при случае и с купцов других наций, обильные и богатые призы; это был флот корсаров под королевским флагом, принявший на себя обязанность заботиться о покрытии издержек короля-изгнанника. Частные судохозяева английские, шотландские, французские и голландские, вооружая на свой счет суда, вызывались принять участие в этой жизни, полной приключений и прибыли; право на это им охотно давали или продавали; повелениями Карла II постановлены были правила для этой службы и для дележа добычи; одна пятнадцатая часть ценности всех призов принадлежала королю; одна десятая - адмиралу; остальное разделялось на три части: одна часть - хозяину судна, другая - поставщикам жизненных припасов, третья - экипажу, соразмерно чину и должности каждого лица от адмирала до простого матроса. Никакой торговой и личной безопасности не стало на этих морях; они сделались ареной беспрестанных грабежей, театром настоящей войны, в которой даже корабли французского короля и голландских Генеральных штатов, скрыв свои флаги, не упускали случая по временам принимать участие[1568].

Против этой разрушительной и обидной опасности республиканский парламент тотчас же принял сильнейшие меры. Едва утвердившись сам, он всеми средствами преобразовал и увеличил остаток своего флота, 2 февраля 1649 г. тридцать купеческих кораблей были вытребованы на государственные надобности и вооружены; морские силы, определенные парламентом в марте 1650 года для кампании следующего лета, простирались до шестидесяти пяти судов с восемью тысячами ста пятьюдесятью человек экипажа; а зимой 1650-1651 гг. тридцать девять судов, на которых находилось четыpe тысячи сто девяносто человек экипажа и девятьсот пятьдесят четыре орудия, были назначены собственно для защиты английских берегов. Набор матросов производился с успешной деятельностью. Были ассигнованы вполне достаточные средства на все издержки морского управления, на содержание и пособие офицерам, на жалованье, продовольствие и награды матросам. Вен был президентом морского комитета, и его разумная и ревностная деятельность проникала во все части этого управления. Блэк, Ден, Попгам, Эйскор, Пэн, Баддлей были назначены начальниками отдельных эскадр и посланы в Ламаншский пролив, в Северное море, к берегам Ирландии, Франции, Голландии, Португалии, Испании, в Средиземное море, в Левант, к Антильским островам; тут были большей частью офицеры сухопутной армии, неопытные в морском деле, но люди испытанной храбрости и способностей, преданные республике жаждавшие успехов и славы как отечеству, так и себе, мало думавшие о том, чего будут стоить эти успехи и слава им самим и отечеству, и твердо решившиеся во что бы то ни стало всюду поддерживать честь и неприкосновенность английского имени и английского флага[1569].

К этим материальным силам, так исправно содержимым и так хорошо предводительствуемым парламент прибавил для покровительства национальной торговли не менее сильные законодателе меры. Он составил положение о морских призах, вполне способное возбудить энергию и вознаградить усилия английских мореходцев[1570]. Он отозвал на родину всех, служивших в иностранных флотах. Английским негоциантам, которым случалось бы в море потерпеть важные потери от действий иностранных кораблей и под предлогом осмотров, он предоставил верные средства отыскивать вознаграждение[1571]. Незадолго перед тем декларацией Людовика XIV (от 26 октября 1648 г.) был запрещен ввоз во Францию английских шерстяных и шелковых тканей. Парламент поручил государственному совету представить донесение о разных трактатах, определявших взаимные коммерческие отношения двух наций, и утверждал, что последнее запрещение незаконно, запретил, со своей стороны, ввоз в Англию французских вин, шерстяных и шелковых тканей[1572]. "Тем, - писал Крулле к Мазарини, которые говорили им, что это запрещение не удержится и что они не в состоянии будут обойтись без наших вин, они отвечали насмешливо, что люди ко всему привыкают и что легко обходясь без короля, вопреки прежней вере в него, обойдутся, конечно, и без французских вин”[1573].

Успех соответствовал всем этим сильным мерам, предписанным гордой властью и приведенным в исполнение способными и смелыми агентами. Республиканские суда понеслись по всем морям, то прикрывая английскую торговлю, то собирая с торговли иностранной богатые призы, неумолимо преследуя всюду флаг Карла II и распространяя всюду, куда только проникали, тот почтительный страх, какой внушает быстрая и неотразимая сила. Принц Роберт в конце зимы 1649 г. крейсировал около восточных и южных берегов Ирландии с целью помогать действиям королевской армии на этом острове и перехватывать купеческие корабли, которых всегда множество проходило в этих водах. Блэк отыскал его здесь и блокировал в порте Кинсале. Роберт прорвался со своим флотом (в конце октября 1649 г.), потеряв три судна, и отплыл к португальским берегам, чтобы там, на свободе, продолжать свою бродячую, полную приключений жизнь. Блэк, по приказанию парламента (в конце января 1659 г.), последовал за ним; с Блэком отправлен был Чарльз Вен, брат сэра Генри Вена, с поручением представить португальскому королю жалобы и требования республики. Два флота стояли друг против друга в устье Таго и оба вели переговоры с лиссабонским двором: Роберт о том, чтобы ему оказали помощь, Блэк о том, чтобы отказали в ней Роберту. Роберт приобрел полную благосклонность как со стороны двора, так и со стороны португальского народа. Как только он прибыл, король Иоанн IV послал к нему навстречу значительное число офицеров, чтобы с должной пышностью проводить во дворец; и всякий раз, когда он сходил на берег, жители Лиссабона теснились вокруг него с громкими восклицаниями.. К Блэку, напротив, двор и народ, роялисты и католики до глубины души, чувствовали, сильнейшую антипатию, когда люди из его экипажа сходили на берег, их оскорбляли, а иногда и нападали на них то люди принца Роберта, то сами португальцы. Не обращая внимания на это неприязненное расположение, Блэк потребовал, чтобы король Иоанн удалил от своих владений пиратов, которые похитили у английской республики часть ее флота и сманили к себе ее матросов -пиратов, которых ему велено преследовать и истребовать как врагов всякой правильной торговли, производящейся между образованными нациями; если же король португальский не хочет сам прогнать пиратов из своих портов, то позволил бы английскому адмиралу войти в них со своей эскадрой и исполнить поручение, возложенное на него его правительством. В Лиссабоне страшно вознегодовали. Королева и наследный принц поддержали поколебавшееся было мужество короля, которого некоторые министры уговаривали уступить требованию Блэку дали ответ, сопровождаемый приветствиями и подарками, но с отклонением его требований и с отказом впустить его в порт. Он попытался войти силою, но безуспешно: форты открыли огонь по его кораблям. Тогда Блэк обратил свои угрозы и удары на португальскую торговлю; ни королевские, ни купеческие корабли не могли более ни войти в Лиссабон, ни выйти из него; Блэк захватил сначала пять, потом девять судов; потом истребил богатый флот, состоявший из двадцати трех судов, шедший из Бразилии, и объявил, что он не прекратит подобных действий до тех пор, пока не выдадут или не прогонят роялистских пиратов. Лиссабонский двор колебался между гневом и страхом; он велел в отмщение арестовать и посадить в тюрьму живших в Лиссабоне английских купцов, и Чарльз Вен принужден был уехать в Англию, не добившись возвращения им свободы и имущества (в июне 1650 г.). Но в то же время король португальский торопил принца Роберта удалиться, если он не чувствует себя в силах атаковать флот Блэка и освободить от него королевство. Раз Роберт, казалось, решился вступить в сражение, но Блэк получил подкрепление, состоявшее из восьми кораблей под начальством адмирала Попгама, и обнаружил такую решительную готовность сам сделать нападение, что Роберт отступил под защиту фортов и принял наконец намерение прорваться с большим трудом из лиссабонского порта в Средиземное море, чтобы там искать безопасности и добычи (в сентябре 1650 г,). Блэк преследовал его вдоль берегов Португалии и Испании, и та же нерешительность между благосклонностью и неприязнью, то же колебание между гневом и страхом, которые волновали лиссабонский двор в присутствии двух враждовавших флотов, овладели, хотя издали, и двором мадридским. Как только принц Роберт явился перед Малагой, два посланника Карла II в Испании, Коттингтон и Гайд, известили об этом испанское правительство, прося благосклонного приема кузену их короля и его эскадре (в октябре 1650 г.). Дон Лудовик де Гаро тотчас же обещал им это как из опасения перед иностранной вооруженной силой, так и по чувству расположения к королевскому флоту. Но скоро узнали в Мадриде, что республиканский флот также прибыл к испанским берегам, преследуя флот короля Карла и требуя так же, как требовал от лиссабонского двора, дозволения войти в испанские порты для нападения на королевский флот и истребления его. Требования были предъявлены с двух сторон одинаково дерзко и надменно. Роберт, потопив у берегов Малаги несколько английских купеческих кораблей, потребовал, чтобы правительство велело арестовать на берегу и выдать ему капитана одного из этих кораблей, который, по его словам, "составлял злодейские замыслы против покойного короля Карла и которого он, в отмщение, хочет сварить в смоле Блэк, со своей стороны, узнав, что принц Роберт находится на берегу, настаивал, чтобы испанское правительство выдало ему его как начальника пиратов, врага всех наций. Мадридский двор стал защищаться против этих буйных требований отсрочками и бездействием. Война между двумя флотами продолжалась у испанских берегов еще несколько месяцев; наконец Блэк в виду Малаги истребил большую часть флота принца Роберта, который, оставшись только с двумя кораблями, плавал некоторое время в Средиземном море, а потом, пробравшись снова через пролив, удалился искать в Атлантическом океане, вдоль западных берегов Африки, новых призов, отказавшись от борьбы с морскими силами парламента. Эти силы остались господствующими на юго-западных морях Европы. Пэнну и Лаусону поручено было преследовать в этих морях Роберта, так как неизвестно было, что с ним сталось. Блэк был отозван в Англию (2 ноября 1650 г.), чтобы вместе с Дэном и Попгамом снова принять начальство над флотом в Ла-Манше и Северном море: здесь морским силам республики представлялись опаснейшие противники, но здесь же эти силы уже и доказали свою отвагу и несокрушимость. Французская торговля в особенности дорого заплатила за призы, которые сначала награбили с англичан ее мореходцы; в сентябре 1651 года парламент объявил, что, не добившись правосудия от французского короля, он решился сам себе оказать правосудие; шесть французских судов, задержанные командирами английских судов, были окончательно конфискованы, и протесты, предъявленные по этому случаю из Парижа, оставлены без всякого удовлетворения. На морях республиканский парламент чувствовал сам и других заставлял чувствовать свою силу; его флаг гордо развевался, внушая страх врагам и уважение соперникам[1574].

Но этим и ограничились его ловкость и успехи в делах внешней политики. Сколько в своих морских действиях показал он искусства и энергии, столько же в его дипломатических сношениях и планах на континенте оказался недостаток проницательности и здравого смысла, предприимчивости и решимости.

Перед ними были две державы, пылавшие взаимным соперничеством, но находившиеся в совершенно различных положениях и одушевленные совершенно различными стремлениями. Испания, еще гордившаяся своим недавним величием, которое тогда еще не перестало пугать Европу, быстро клонилась к упадку. Германская империя уже не принадлежала ей: несмотря на свои продолжительные и кровавые усилия, она потеряла Соединенные Провинции; господство ее в Италии уменьшилось; незадолго перед тем один заговор мгновенно отнял у нее Португалию; только вдали, в Новом Свете, владения ее были еще огромны; это было, по прекрасному выражению Сюлли, "одно из тех государств, у которых руки и ноги крепки и мощны, а сердце до бесконечности слабо и немощно”[1575]. Испанское правительство, среди блеска своего двора и литературы, чувствовало, что в сущности оно слабо, и старалось скрыть свою слабость под неподвижностью. Филипп IV и дон Лудовик де Гаро, оба умные, оба осторожные, один по мягкости характера, другой по благоразумию, и уставшие вести борьбу и оставаться побежденными, теперь желали только спокойствия и мира и все свои заботы устремляли на то, чтобы отклонить всякие вопросы, всякие столкновения, могущие потребовать от них усилия, в которых они не чувствовали себя способными. Австрийский дом, разделенный и ослабленный, чувствовал в себе еще меньше честолюбия, нежели силы, и пышная неподвижность, исключая случаев крайней необходимости, сделалась политикой наследников Карла Пятого.

Напротив, Франция и дом Бурбонов вместе шли путем быстрого и смелого прогресса: мощный дух деятельности и честолюбия одушевлял государственных людей и разные, преимущественно высшие, классы граждан; всюду господствовало стремление к великим замыслам и блистательным предприятиям, и никто не боялся сопряженных с ними усилий и ответственности. При этом, несмотря на внутреннее несогласие и бесплодное .желание политической свободы, государство крепло и расширялось; национальное единство и монархическая власть развивались в одно и то же время. Мазарини, непреклонный и вместе с тем гибкий, то победитель, то беглец, но всегда, как в изгнании, так и в Париже, любимец и первый министр, переходя от успехов к падениям на поприще войны и придворной жизни, непрерывно преследовал дело, начатое Генрихом IV и Ришелье. То были правительство и страна старые и в то же время юные, направляемые могучими преданиями по пути нового движения, полные силы и жадно стремящиеся к величию.

Между этими двумя державами Англия могла или выбрать по своему произволу союзницу, или твердо поддерживать равновесие. Они, эти державы, несмотря на свое отвращение к республике цареубийц, были до такой степени завистливы и озабочены Одна другой, что все свои действия подчиняли желанию перебить друг у друга столь важную опору. Республиканский парламент не принял ни той ни другой стороны; дурно оценив силы и надежды на будущность двух держав и руководимый закоренелой рутиной, он остался в положении колеблющемся, но не беспристрастном, между Испанией и Францией, притворяясь нейтральным и не умея ни выйти кстати из этого нейтралитета, ни сохранить его во всей сущности.

Испания имела свои преимущества: не из Мадрида была королева Генриэтта-Мария, постоянный предмет антипатии и неприязни парламентской партии, и не в Мадриде находила еще она себе убежище и опору. Во время самого процесса короля дон Алонзо де Карденья, понуждаемый роялистами сделать в его пользу какое-нибудь представление, решительно отказался от этого, отзываясь неимением от своего двора инструкций.[1576] По провозглашении республики он остался в Лондоне в добром согласии с республиканскими предводителями и ходатайствовал у своего двора о возобновлении кредитивных грамот, давая понять, что он извлек бы из этого много благоприятного как для политических интересов Испании, так и для религиозных интересов английских католиков[1577], Филипп IV и дон Лудовик де Гаро не спешили так, как Карденья: им хотелось ничего не произносить ни за, ни против республики или Карла II, пользоваться под рукою благоприятными для них прихотями одной, делать потихоньку другому некоторые роялистские уверения и держаться в полном бездействии, выжидая событий. В таком смысле постоянно выражал свое мнение испанский государственный совет, когда король требовал от него заключения то о депешах Карденьи, то о депешах Карла II и его посланников. Более года держались в Мадриде этой равнодушной и бездейственной политики. Карденьи не посылали ни инструкций, ни новых полномочий; попытались было воспрепятствовать прибытию Коттингтона и Гайда в Мадрид, и не успев в этом, поставили ни во что их присутствие. Когда они узнали, что Антоний Ашам едет в Испанию от имени парламента, то Предъявили свое изумление и горесть. "Мы не могли бы и подумать, - сказали они, -чтобы его католическое величество, первый и единственный государь, предложивший нашему королю, через посланников, свою полную дружбу, стал первым и единственным государем, оказывающим доверие правительству этих мятежников, принимая посланного от них"[1578]. Государственный совет рассматривал их жалобу, а потом, через несколько месяцев, их просьбу о том, чтобы принц Роберт был дружелюбно принят во всех портах королевства[1579]. Уклонились отвечать и на просьбу, и на жалобу: шло ли дело о республиканском правительстве или об изгнанном короле, мадридский двор, во всяком случае, старался ничего не сказать и ничего не сделать.

Но взаимные положения развивались; парламент становился требовательнее. Карденья писал, что с ним не хотят больше иметь дела и что он принужден будет выехать, если не будет у него новых кредитивных грамот, в которых бы республика была положительно признана. Убийство Ашама и настояние парламента об удовлетворении по этому делу поставили мадридский двор в величайшее затруднение. Карл II, со своей стороны, приводил его в беспокойство; он прибыл в Париж, под предлогом свидания с королевой-матерью, а в сущности, как говорили, для принятия советов и наставлений от Мазарини. Он называл братом короля португальского, которого в Испании постоянно величали именем тирана, похитителя власти. Республиканский парламент, напротив, обошелся жестоко с браганцским домом и почти вступил с ним в войну за покровительство, оказанное принцу Роберту. Проведя двадцать один месяц в нерешимости, мадридский двор наконец решился: он удалил из Испании двух посланников Карла II и послал к Карденье новые грамоты, которыми последний был кредитован при парламенте республики (в декабре 1650 г.), В то же время прибыл в Англию Иоанн Гвимароэс, посланный от португальского короля с тем, чтобы положить конец недоразумениям, возникшим между двумя государствами. Парламент заставил Гвимароэса две недели ждать дозволения въехать в Лондон (с 3 по 18 декабря 1650 г.): оно последовало только по большинству голосов, и было решено, что Гвимароэс будет принят без всякой торжественности комитетом, состоявшим из одиннадцати членов[1580]. Но Карденья через день после того, как он известил о получении им новых верительных грамот, был принят всем парламентом в торжественной аудиенций[1581]. Три комиссара, в числе которых был граф Салисбери, отправились за ним на дом в государственных каретах; тридцать или сорок экипажей сопровождали его; в них сидели испанские и английские дворяне; два полка кавалерии выстроены были на его пути перед Уайтгаллем; полк пехоты составлял его конвой. Войдя в залу парламента, он сел на приготовленное для него кресло, вручил председателю свои верительные грамоты, писанные по-латыни, и произнес на испанском языке длинную речь, в которой выразил свое удовольствие, что он первый от имени величайшего христианского государя признает эту палату верховной властью нации, а потом подробно изложил все, что сделано его королем для непременного наказания убийц Ашама и для удаления из испанских портов принца Роберта. Республиканской гордости лестно было принять с такой пышностью эту блестящую монархическую почесть; только некоторые суровые пуритане были недовольны ею. "Я боюсь, - писал Брадшоу к одному из офицеров Кромвеля (24 декабря 1660 г.), - что наша бессильная поспешность приобрести благосклонность соседних наций не принесет нам ни чести, ни пользы. Да дарует нам Бог полагаться только на него, обращаться только к нему и быть независимыми от всех других. Но в этом отношении многие из наших братьев думают иначе, и я пишу к человеку, который способнее меня судить об этом. И так не буду говорить больше”[1582].

В тот час, когда парламент оказывал испанскому посланнику и от него принимал такие блестящие знаки взаимного расположения, французский поверенный в делах Крулле вдруг увидел, что к нему в дом вломились солдаты; он сам был арестован, отведен в присутствие государственного совета и выслан из Англии в десятидневный срок. "Хотя эти господа испанцы, - написал он в тот же час к кардиналу Мазарини, - ждали последнего издыхания, однако их приняли хорошо; и так как они решились прибыть сюда не без известных условий, между которыми главное, без сомнения, состояло в том, чтобы быть в неприязненных отношениях с Францией, то и явилось желание перед этой церемонией сделать поступок, доказывающий намерение сильно оскорбить Францию. Вчера, когда согласно полученному мною от двора разрешению иметь при себе священника, он совершал литургию, при которой присутствовало много французов и очень мало англичан, отряд солдат прибыл к занимаемому мною дому; они заняли двери и, войдя в комнаты, сначала стали бить всех, кто попадался им навстречу, в том числе и меня; мы с одним французским дворянином, удержав дерзких от оскорбления, которое они покушались нанести алтарю, дали время служителю его снять с себя священные одежды и смешаться с толпой, из которой я нашел средство извлечь его и запереть в мой кабинет, так что его не видели. Солдаты овладели всем, и я с одним знатным англичанином и двумя благородными французами убежал, чтобы принести жалобу президенту совета, который, не слушая ничего, приказал взять меня и держать под стражей в дрянной харчевне до ночи. Часов в шесть я был призван в государственный совет, где подробно, просто и по всей справедливости изложил событие, и было решено приказать мне удалиться. Когда президент объявил мне об этом, я сказал, что нахожусь здесь по воле короля, моего повелителя, которому донесу о том, что мне объявлено, и по получении повеления его величества, исполню его немедленно. На это президент возразил, что мои слова более всего, прежде сказанного мною, противны духу совета; что никакие короли не имеют права давать повеления в их стране и что, если я ослушаюсь, то они будут судить меня как следует. Я отвечал, что если упомянул о повелении его величества, то разумел это только относительно самого себя; я же, где бы ни был, нигде не принимаю повелений ни от кого другого, что они имеют в своих руках власть и силу делать все, что им угодно, но не заставят меня сделать что-либо противное моему долгу. За сим я удалился. Сегодня утром посланный от государственного совета явился ко мне с паспортом и приказанием выехать в течение десяти дней, чего мне нельзя будет не исполнить. Впрочем, я буду ожидать повелений, какие вашему высокопреосвященству угодно будет мне дать”[1583].

Это происшествие было чрезвычайно неприятно Мазарини. Уже давно тревожил его образ действий Карденьи в Лондоне и оказываемое там предпочтение Испании. 6 августа 1649 г. он поручил Сервьену написать к Крулле: "Я прошу вас не упускать ни одного случая представлять парламенту последние сомнения испанцев, что вы, надеюсь, будете делать при всех возможных встречах с должной силой и искусством", - а через несколько месяцев[1584] к Крулле писали: "Хорошо было бы, если бы английский парламент оказал нам какое-нибудь пособие людьми или деньгами, чтобы дать средство противостоять огромным приготовлениям, которые делают испанцы для нападения на нас со всех сторон в будущую кампанию... По крайней мере вы непременно должны иметь целью не допустить, чтобы оказали подобное пособие неприятелям, на основании ложных предположений, которые представит им Карденья". Известия, которые Крулле сообщал Мазарини, не могли успокоить последнего; они состояли то в рассказе о знаках расположения, которое парламент оказывал Карденье, то в справедливых или несправедливых слухах о том, что из Лондона в Мадрид отправлено сто тысяч фунтов стерлингов на Вспомоществование Испании в войне против Франции. Булльйон и Тюренн, бывшие тогда предводителями Фронды, писали, говорят, к Кромвелю, прося его помощи. Республиканский государственный совет полагал послать часть флота, крейсировавшего перед Лиссабоном, на помощь приверженцам Фронды, восставшим в Бордо. Пронесся слух, что Кромвель, по покорении Ирландии, поедет во Францию: по странному заблуждению, Мазарини с первого взгляда увидел в этом не что иное, как дружественные намерения, и Сервьен тотчас написал к Крулле: "Если после ирландской экспедиции Кромвель приедет во Францию, то он, как лицо замечательное, будет принят очень хорошо, потому что, без сомнения, все отправятся встретить его в том месте, где он выйдет на берег”[1585]. Но скоро письма Крулле разочаровали кардинала. "Я не нашел бы довольно сильных убеждений, - писал к нему Крулле, - чтобы разуверить всех в том, что Кромвель, тотчас по окончании дел в Ирландии, перейдет со своей армией во Францию... то, что рассказывают о его намерении выходить от тех, кто желает этого намерения по разным собственным видам; поэтому в его уста влагают множество речей, о которых я не считал нужным писать, не имея основания верить им. Так, между прочим, рассказывали, что он, глядя на свои уже поседевшие волосы, сказал, что если бы был хотя десятью годами моложе, то не осталось бы ни одного короля в Европе, которого бы он не заставил дрожать, и что имея более достаточный повод, нежели какой имел покойный король шведский, он считал бы себя еще способным сделать больше для блага народов, нежели сделал тот для удовлетворения собственного честолюбия”[1586].

Эти рассказы, эти слухи, справедливы ли они были или ложны, сильно заботили Мазарини, Открытая неприязнь со стороны Англии значительно увеличила бы затруднения как в его внутренних, постоянно шатких, делах, так и во внешней политике, которой он упорно следовал, несмотря ни на какую затруднительность его личного положения. Рядом с ним Кольберт, еще простой государственный советник и интендант дома кардинала, но уже страстно преданный мысли о народном благосостоянии, беспрерывно заявлял бедственное положение народа и ущерб, наносимый французской торговле запретительными мерами республиканского парламента и скрытой ожесточенной войной, которую вели между собой морские силы двух государств. Для Мазарини решительно необходимы были сильные союзники в Европе, для Кольберта - безопасное производство французской торговли и на сухом пути, и на море. Раз Мазарини увлекся было надеждой заключить сильный союз с Соединенными Провинциями против Испании и Англии. Граф д’Эстрад, долго находившийся посланником в Голландии, в 1652 году был губернатором Дюнкирхена. Принц Оранский написал к нему от 2 сентября: "Будучи уверен в вашей дружбе ко мне и в дружбе, которую вы питали к моему покойному родителю, я надеюсь, что вы не откажете мне в просьбе приехать как можно скорей ко мне в Гаагу, потому что мне нужно нечто сообщить вам по весьма важным делам". Дело шло о проекте трактата, по которому Людовик XIV и принц Оранский условливались объявить сообща войну Испании и в то же время произвести разрыв с Кромвелем, стараясь всевозможными путями возвратить престол королю английскому. Д'Эстрад донес об этом Мазарини, который тотчас же ответил ему: "Королева поручила мне предписать вам немедленно отправиться в Голландию к принцу Оранскому, а чтобы вы в состоянии были договориться с ним, в случае, если увидите с его-стороны расположение прервать дружественные отношения с Испанией, посылаю вам полномочие короля на заключение трактата, и это будет величайшая заслуга, какую вы когда-либо могли оказать королю. Что касается лично меня, то я буду очень доволен вами, если вы склоните принца на разрыв с Испанией: это разрушило бы все планы моих врагов и рассеяло бы все происки и замыслы, составляющиеся против меня при дворе и в парламенте. Прошу вас, не пренебрегайте ничем, чтобы успеть в этом чрезвычайно важном деле”[1587].

Дело это не удалось. Принц Оранский умер (6 ноября 1650 г.), и к концу того же года Мазарини остался один, а перед ним были: Испания, постоянно враждебная, Британская Республика, официально признанная Испанией, Соединенные Провинции, отклонившиеся, вследствие смерти их штатгальтера, от монархического принципа; у него не осталось даже сношений с Англией, из которой агент его был изгнан.

Ни по своему личному характеру, ни по характеру своей политики Мазарини не мог оставаться в подобном положении. Нетерпеливый и в то же время хитрый, не слишком боявшийся недовольных, он был из тех людей, которые спешат действовать, чтобы выйти из затруднений, и готовы скорей Идти навстречу новым неудачам, нежели ничего не делать для поправления неудач, уже испытанных. Французские негоцианты сильно настаивали, чтобы были восстановлены мирные отношения с Англией; они пробовали сами войти в непосредственные сношения с республиканским парламентом, и некто Саломон, виконт де Вирелад, от их имени писал из Парижа британскому государственному совету, прося себе охранной грамоты на проезд в Лондон для переговоров о делах, касающихся их интересов. ' Здесь никто не может договариваться с вами об этих делах, - отвечал ему Уальтер Фрост, секретарь государственного совета, - кроме верховной власти или тех, кого она назначит; а власть эта не захочет принять адреса ни от кого, кроме верховной власти Франции, которая одна может дать полномочие, необходимое для подобного договора. Поэтому я не могу снабдить вас охранной грамотой для прибытия в Лондон в качестве такого лица, как вы желаете... Но если французское правительство желает через вас открыть сношение с республикой по этим делам в форме, установленной между государствами, то я не сомневаюсь, что здешнее правительство с удовольствием примет честное и справедливое предложение, которое будет клониться к тому, чтобы положить конец распрям и восстановить торговлю во всей ее свободе на общее благо”.

Кольберт явился на помощь этим переговорам; он составил записку, в которой, полагая основным правилом, что "для восстановления торговли необходимы два условия: безопасность и свобода , изложил факты, которые относительно торговли между Францией и Англией, разрушали эти два благодетельные условия, и прямо указал, какими средствами можно восстановить их. "Пункт, на котором англичане преимущественно настаивают, - сказал он в заключение, - есть признание их республики, в чем испанцы предупредили нас. Можно опасаться еще более тесного союза вследствие действий испанского посланника в Англии. От наших господ министров зависит указать форму этого признания и определить, к чему оно поведет, Францию простят и Бог, и люди в том, что она вынуждена признать эту республику для предупреждения замыслов и враждебных намерений испанцев, которые делают всевозможные несправедливости и решаются на всевозможные низости для того, чтобы вредить нам"[1588].

Если бы все зависело от произвола одного Мазарини, то он, вероятно, положил бы скорое и полное решение, но нужно было уговорить Анну Австрийскую, ее совет и всех ее окружавших. Он представил записку, в которой вопрос о признании Английской Республики был тщательно разобран. "С первого взгляда кажется, - говорил он, - что если следовать законам чести и справедливости, то не должно признавать эту республику, потому что, во-первых, ничто не может быть предосудительнее для чести короля, как этим признанием отречься от поддержания интересов законного монарха, его близкого родственника, соседа и союзника, а во-вторых, ничто не может быть несправедливее, как признать похитителей власти, омывших руки в крови своего государя... Но так как законы чести или законы справедливости никогда не должны побуждать к тому, что противно законам благоразумия, то нужно принять в соображение, что в настоящее время никакие демонстрации в пользу английского короля не поведут к возвращению ему престола; что дальнейшие отказы в признании республики нисколько не послужат к усилению или подтверждению прав короля, ... что все, что неизбежная потребность времени и обстоятельств заставит сделать в пользу республики, не помешает впоследствии воспользоваться удобным случаем, который, при более благоприятном положении дел, может представиться для какого-нибудь решительного предприятия... Притом можно опасаться, что когда испанцы войдут наконец в теснейший союз с англичанами - так как это составляет предмет их жарких домогательств - то они не допустят их до согласия с нами и склонят, если не к открытой войне, то к сильному содействию им против нас; следовательно, не может быть сомнения в том, что мы должны немедленно войти в сношения с Английской Республикой и дать ей титул, которого она желает. Впрочем, есть одно вполне необходимое условие, без которого бесполезно было бы решиться на это признание, именно: нужно быть наперед уверенным, что мы извлечем из него пользу, могущую выкупить и вознаградить ущерб, который мог бы быть через то нанесен репутации... Вдвойне было бы вредно решиться на низость, если бы и после этого англичане остались равнодушны и холодны и если бы это искательство с нашей стороны сделало их еще надменнее и несговорчивее в условиях трактата, который должен быть заключен для примирения наших взаимных несогласий”[1589].

Чтобы избежать этой опасности и не "выставлять себя на публичный позор без всякой пользы", решились послать сначала в Лондон тайного агента, Жантильно, человека умного, хорошо знавшего Англию и уже много раз исполнявшего подобные поручения. "Его величество, -сказано было в инструкциях, - признал за благо, чтобы господин Жантильно отправился в Англию и старался искусно и под рукою, с помощью друзей и своих тамошних знакомых, разведать: действительно ли расположены там добрым соглашением прекратить происходящие между обеими нациями распри и восстановить дружественные сношения между ними. Прежде всего он должен увериться, что английский парламент не заключал особого трактата с испанцами против Франции и не находится с ними в отношениях, не дозволяющих ему приступить к договору и союзу, какие будут признаны полезными для обоих государств. Англичане, без сомнения, будут требовать, чтобы король явно признал их республику грамотами и другими публичными актами, на что господин Жантильно ответит, что эта статья не представит затруднения, что парламент может ставить этот пункт по своему желанию, но для нас важна уверенность, что после объявленного нами признания мы не дойдем уже до разрыва и несогласий и что вражда совершенно прекратится, Уверенность эта может быть только такого рода, чтобы в то же время уже условиться в проекте примирения существующих между двумя нациями распрей". Затем следовало изложение этих распрей, а также условий трактата, долженствующего положить им конец. Инструкции заключались следующими словами: "Господин Жантильйо может даже намекнуть, что если Английская Республика желает какого-нибудь более тесного соглашения с Францией, в особенности против Испании, то здесь к этому вполне расположены... В случае, если господин Жантильйо встретит подобное расположение и со стороны англичан, то пришлет об этом известие, вследствие которого посланнику, имеющему отправиться в Англию, будет дано поручение, с достаточным полномочием, заключить трактат".

При этом распоряжении Мазарини упустил из вида две вещи: непрочность собственного положения и гордость английских республиканцев. В то время, когда Жантильйо въезжал в Лондон, приверженцы Фронды торжествовали в Париже. Кардинал, принужденный бежать (в феврале 1651 г.), с большим трудом мог найти убежище сначала в Гавре, потом в Седане. Британский парламент, со своей стороны, желая быть признанным Францией, так же, как недавно был признан Испанией, с сохранением своей гордости и без дальнейших проволочек, не хотел слушать и даже допустить оставаться в Лондоне никакого заискивающего и тайного агента. Невыразимо жаль мне, - писал Жантильно к Сервьену, - что я прежде моего назначения не узнал настоящего положения дел. Эти люди имеют слишком много причин жаловаться; они хотят, чтобы с ними говорили форменно и рассчитались... Я сделал все, что только мог, и все это ни к чему не повело. Они думают, что вы послали меня сюда в качестве шпиона, чтобы разведывать об их делах. По этой ли, или по какой другой причине, или, наконец, с целью показать, что они не могут согласиться на такой способ договора, который отдаляется от признания их власти, как бы ни было, но они совсем неожиданно в пятницу прислали за мной, как за частным человеком; шесть депутатов от государственного совета поговорили со мной немного, потом сделали от себя донесение и вскоре после того выдали мне через секретаря акт, по которому я должен в течение трех дней выехать из Лондона. Покоряясь этому распоряжению, выезжаю сегодня, так как сегодня третий день; отправляюсь в Кале и там буду ждать ответа на эту депешу”[1590].

Ничего больше не было предписано господину Жантильно; он возвратился в Париж, и до конца 1651 г. не было сделано никакой новой попытки к сближению между французским двором и республиканским парламентом.

В Лондоне мало заботились об этом, потому что республика и ее предводители находились в тех припадках счастья и надежд, которые вводят правительства, особенно правительства новые, в заблуждение насчет их действительной силы и внушают им гордые мечты, В то время, когда юная республика, вследствие признания ее Испанией, вступала в среду европейских государств, смерть Вильгельма, принца Оранского, открыла влиянию Англии Соединенные Провинции, государство, которое соединяли с Англией самые естественные узы по ее положению и выгодам. Эти две нации, обе протестантские и республиканские - одна, едва одержавшая победу, другая, еще продолжавшая борьбу в защиту своей веры и прав, - эти две нации, во имя сходных идей, отстаивали одно и то же дело, иногда против одного и того же врага. Все склоняло их к тесному союзу; только одно обстоятельство сначала служило к тому важной преградой. Две сильные партии с одной стороны, почетная городская буржуазия, с другой, нассауский дом, поддерживаемый остатками феодального дворянства и народом, - оспаривали одна у другой правительственную власть Соединенных Провинций; они обе были могучи и обе пользовались уважением, потому что и та и другая со славой бились и страдали, завоевывая независимость своего отечества. Одержав победу, они вскоре вступили в скрытую и явную борьбу: одна желала основать аристократическую и федеративную республику, другая стремилась, под именем штатгальтеретва, превратить конфедерацию Соединенных Провинций в единую и наследственную державу. То было бедственное разъединение, при котором обе партии, побуждаемые благородными чувствованиями, отстаивая законные интересы, силою своих страстей без меры увеличивали важность взаимных несогласий и одинаково, каждая в свою очередь, заблуждались в степени своей силы и в желаниях страны. Пока был жив принц Оранский, под его влиянием в советах Соединенных Провинций преобладала политика, враждебная Британской Республике, хотя преобладание было неполное и достигалось не без усилий. Принцу непременно хотелось привлечь конфедерацию на сторону Карла II, хотя бы это стоило войны; это было больше, нежели отрицание общественного блага и народного желания. Провинция Голландия, в которой преобладали коммерческие интересы и сильное городское сословие, энергично вступилась за миролюбивую и нейтральную политику; она имела от себя и на свой счет дружественные сношения с английским парламентом, заботилась об охране английских негоциантов и оказывала парламенту знаки особенной внимательности; даже послала и некоторое время содержала в Лондоне особого агента, Герарда Схапа, которого парламент принимал с уважением[1591]. Таким образом, разрыв между двумя государствами был отвращен, но этим ограничилось влияние провинции Голландии и ее городских властей. Они не могли помешать принцу Оранскому, подстрекаемому завистью других провинций и народным расположением, в общем ходе дел дать перевес политике роялистской. Генеральные штаты не только выразили Карлу II всякое участие и оказали всякую косвенную помощь, которая бы только не доказывала положительно, что они ему содействуют; но они даже допустили его совещаться с ними, излагать им свои обстоятельства и виды и просить у них советов, а между тем, в то же время, отказывали в аудиенции резиденту Английской Республики, Уальтеру Стриклэнду, остававшемуся в Гааге после убийства его товарища Дорислауса, и ни его неоднократные настояния, ни формальный протест со стороны частных штатов провинции Голландии не могли отклонить этого отказа[1592]. Стриклэнд возвратился в Лондон и, отдавая отчет в своем посольстве, с горечью оскорбленного агента сообщил парламенту о глубокой неприязни, которую питают к нему и принц Оранский, и управляемые им Генеральные штаты[1593].

Со смертью принца Оранского это положение дел совершенно изменилось. Несмотря на высокие знаки уважения и привязанности к его семейству, ни титул, ни власть его не перешли к наследнику, которого его вдова, принцесса Мария Стюарт, родила через неделю после его смерти и которому суждено было впоследствии назваться Вильгельмом III. Начальники главнейших городов, Витт, Диккер, Вааль, Рёйль, Форгаут, везде снова заняли должности, от которых принц насильно устранял их; муниципальная аристократия и провинция Голландия, в которой преимущественно сосредоточивалась ее сила, взяли по-прежнему перевес в центральном правлении; чрезвычайное собрание Генеральных штатов восстановило силу республиканских преданий конфедерации; все возвещало, что мирная и даже дружественная политика относительно Английской Республики заменит роялистскую и враждебную политику принца Оранского. Не могло представиться более благоприятного случая для заключения между двумя протестантскими республиками того тесного союза, на который указывало им их взаимное положение[1594].

Парламент поспешил воспользоваться этим случаем; он постановил, чтобы чрезвычайные посланники были отправлены в Гаагу примирить несогласия и договориться о союзе между обоими государствами (21 января 1651 г.). Чтобы придать более силы этому посольству, его возложили на верховного судью Оливера Сен-Джона, одного из искуснейших деятелей во главе парламента во время гражданской войны и во главе республики со времени победы, впрочем, друга и задушевного советника Кромвеля (23 января 1651 г.). Сен-Джон сначала отказался, ссылаясь на свое расстроенное здоровье. Это был революционер-эгоист, надменный и робкий, довольный своим судейским благосостоянием, своим косвенным влиянием на дела правительства и не слишком желавший в трудном и, может быть, опасном посольстве жертвовать своим самолюбием и обеспеченным положением: Палата отклонила его отказ (28 января 1651 г.), назначила ему в помощь Уальтера Стриклэнда, во время заседания вручила им инструкции (25 февраля 1651 г.) и приказала им отправляться, окружив миссию их необычайным блеском. Их сопровождали сорок джентльменов и около двухсот слуг, составлявших свиту. Сен-Джон взял с собой Тёрло в качестве секретаря. По прибытии в Голландию, сначала в Роттердам, потом в Гаагу, они были приняты с неменьшей предупредительностью и торжественностью. Их встретила депутация Генеральных штатов, которую сопровождали двадцать семь карет; им выразили сожаление, что не могут провести их в отель, назначенный для иностранных посланников и уже занятый французским посланником Белльевром, и затем поместили в частном здании, а большая часть людей, составлявших их свиту, расположилась в соседних домах и стала беспрестанно проходить взад и вперед по улицам, всегда по нескольку человек вместе, со шпагами в руке или под рукою, как бы думая, что они находятся в неприятельской земле и окружены убийцами Дорислауса. Действительно, в Гааге было много английских роялистов, которые окружали принцессу Оранскую и герцога Йоркского и весьма склонны были оскорбить посланников республики. Самый народ голландский смотрел на них неприязненно и следил за ними с любопытством, подсмеиваясь над их осанкой и говоря, что они верно боятся[1595] .

Люди, стоявшие тогда во главе голландского правительства, были расположены совсем иначе, и по тогдашнему положению, и по доводам благоразумия, они как для самих себя, так и для страны, искренно желали хороших отношений и даже настоящего союза с Английской Республикой. Сен-Джон и Стриклэнд через три дня по прибытии своем в Гагу (30 марта 1651 г.) были приняты Генеральными штатами в торжественной аудиенции, с блестящими знаками дружеского внимания, и семь Комиссаров были назначены для совещания с ними. Комиссарам этим было поручено сообщить посланникам, "что Соединенные Провинции предлагают свою дружбу Английской Республике и что они готовы не только возобновить и сохранять ненарушимо приязнь и добрые отношения, всегда существовавшие между английской нацией и ими, но и заключить с республикой трактат в видах общих выгод". Первые слова двух посланников дали ясно понять, что таких предложений для них недостаточно. "Мы предлагаем, - сказали они, - чтобы не только дружба и добрые отношения, некогда существовавшие между английской нацией и Соединенными Провинциями, были восстановлены и ненарушимо сохраняемы, но чтобы эти нация и Провинции вступили в союз более тесный и более искренний, так, чтобы для блага той и другой стороны был между ними взаимный интерес, более существенный и более сильный[1596]".

Что разумелось под этим "союзом, более тесным и более искренним"? Что означал этот "взаимный интерес, более существенный и более сильный"? Сен-Джон и Стриклэнд в продолжение шести недель не хотели этого объяснить. Они говорили, что Генеральные штаты должны объяснить точно и подробно, каковы их виды в этом деле; что же касается до них, то они находят неудовлетворительными первые сделанные им предложения. А так как парламент время их посольства ограничил точным и коротким сроком, то они настаивали, чтобы на их общее предложение немедленно был дан ясный и точный ответ[1597], Честолюбивый замысел, обширный и несбыточный, один из тех планов, которые не высказываются, пока хлопочут об их выполнении, таился в глубине души Сен-Джона и пославших его предводителей парламента. Надменные и в то же время полные беспокойства, они были одержимы избытком смелой деятельности, потребностью возвеличиться для того, чтобы укрепиться, потребностью, которая овладевает всякой новой властью, упоенной своими первыми успехами. Распространившийся слух о предполагаемой будто бы поездке Кромвеля в Париж произошел именно из этого источника. Разумный, даже среди революционного брожения, Кромвель, вероятно, никогда и не думал об этом, но в армии, в парламенте, во всей республиканской Англии подобные идеи волновали смелые и заносчивые умы, которым казалось, что для них и для их отечества уже все возможно после того, что они сделали. Соединенные Провинции были не то, что Франция; дело шло не о завоевании их силою оружия; дело было уже вполовину сделано; все узы нравственные и материальные -религия, учреждения, политика, торговля - связывали и роднили Соединенные Провинции с Англией. Почему же это сродство не может перейти в единство? Почему двум республикам, столь родным между собою и лежащим в таком близком соседстве, оставаться раздельными? Faciamus cosin unam gentem (сделаем их одной нацией). Такова была мысль республиканских правителей Англии. Стриклэнд во время своей первой поездки в Гаагу выразил уже эту мысль (27 сентября 1649 г.) в письме своем к Уальтеру Фросту, секретарю государственного совета; этой же мыслью внушено было посольство Сен-Джона, и она преобладала во всех его переговорах[1598].

То была мечта гордая и чуждая всякой предусмотрительности. Соединение в одно государство, под одним и тем же правительством, двух великих протестантских республик тотчас же встретило бы в Европе ожесточенное противодействие и, может быть, снова породило бы религиозную войну. Голландский народ с жаром отвергал предложение; для него это была утрата национального быта и поглощение его могущественной Англией, весьма непопулярною в Соединенных Провинциях, потому что она была их прежняя покровительница, настоящая соперница и в будущем готовилась стать неприятельницей. В народе уже ходили сатиры, песни, статейки в прозе и стихах, полные ненависти и угроз против Англии. Даже люди, составлявшие голландское правительство, наиболее твердые в мысли о добром согласии с Англией, были столько горды, что выше всего ставили независимость своего отечества, и их расположение к переговорам тотчас охладело,- как только они заметили честолюбивые намерения иностранных посланников. Несколько лет спустя Иоанн Витт, оплакивая происки оранжистов и народные страсти, доведшие их до разрыва, говорил с патриотической скорбью: "К этому надо прибавить нестерпимый нрав английской нации, ее бесконечную зависть к нашему благоденствию и смертельную ненависть Кромвеля к юному принцу Оранскому, сыну сестры того изгнанного короля, которого он боялся больше всякого живущего на земле существа”[1599].

Разные случаи, одни естественные и почти неизбежные, другие с умыслом возбужденные, еще более затруднили переговоры. Жители Гаги часто выказывали посланникам свою грубую неприязнь; на улицах и в окрестностях города их люди были оскорбляемы и даже подвергались нападениям со стороны людей принца Оранского и кавалеров, состоявших при герцоге Йоркском, который в это время жил у сестры. Даже сам принц и принцесса нередко с пышным кортежем медленно проезжали перед домом, занимаемым посланниками, как бы хвастаясь перед ними; то было ребяческое удовольствие, которое враждовавшая партия хотела доставить себе, чтобы утешиться и хотя на минуту забыть свое бессилие. Раз принц Эдуард, юный брат принца Роберта, увидев проезжавших в карете посланников, закричал им: "Бездельники, презренные собаки!" Сен-Джон, прогуливаясь в городском парке, встретился с герцогом Йоркским, шедшим так же, как и он, пешком; они узнали друг друга только тогда, когда столкнулись лицом к лицу. Так как посланник республики не уступил дороги, то принц сшиб с него шляпу, сказав: "Учитесь, цареубийца, уважать брата вашего короля". "Вас и того, о ком вы говорите, я знаю только как породу бродяг", - отвечал Сен-Джон. Оба схватились за шпаги, но бывшие с ними джентльмены окружили и разлучили их. Полковник Апслей хвастался, говорят, что он пойдет и зарежет Сен-Джона в его доме. Посланники жаловались Генеральным штатам на эти оскорбления; начальство начинало преследования, принимало полицейские меры, ставило стражу вокруг дома посланников. Были и официальные удовлетворения, но вражда роялистов и народа упорно продолжалась и всегда находила для своего проявления какую-нибудь новую форму и какой-нибудь новый случай[1600].

Посланники донесли в Лондон об этом положении, почти столько же опасном, как и трудном; они даже послали туда Тёрло, чтобы объяснить все подробно и спросить: продолжать ли им еще переговоры или выехать[1601]. Парламент, упорно питавший свою надежду, разрешил им продолжать пребывание в Гааге, но в то же время, чтобы показать Генеральным штатам свое недовольство и свою силу, велел задержать в море девять амстердамских купеческих кораблей, шедших в Португалию, и потребовал из Гааги объяснения, почему адмирал Тромп стоит со своей эскадрой в водах островов Сцилли так, как будто имеет намерение овладеть ими. Генеральные штаты объяснили данные Тромпу инструкции и протестовали против задержания девяти кораблей. Никто не хотел стать зачинщиком разрыва, но с той и с другой стороны расположение с каждым днем делалось неприязненнее и проглядывало даже в тех вежливых поступках и речах, которыми хотели прикрыть его[1603].

По истечении более двух месяцев бесплодных совещаний, употребленных английскими посланниками на то, чтобы не высказать, что они хотели сказать, а голландцами - чтобы не ответить на то, о чем их безмолвно спрашивали, хотя они очень хорошо понимали, в чем состоял вопрос, Сен-Джон и Стриклэнд решились наконец изложить с точностью, в семи пунктах, некоторые из своих домогательств[1604]. Одни эти пункты могли бы в делах мира и войны и в отношении союзов вполне связать политику и судьбу Соединенных Провинций с политикой и судьбой Английской Республики; сверх того, они обязывали Генеральные штаты, в известных случаях, на их собственной территории отрекаться от прав и верховной воли. А для того, чтобы показать, что цель их посольства далеко не ограничивается этими и без того уже крайними пределами, посланники поспешили прибавить, что если бы их первые требования были приняты, то "парламент уполномочил их предложить и привести со своей стороны в действие статьи, более важные и обещающие высшие последствия для блага обеих республик”[1605].

Ясно, что с такой задней мыслью ничего нельзя было сделать: обе стороны поняли друг друга без объяснений. Из приличия, переговоры продолжались еще несколько дней, но 29 июня 1651 г. Сен-Джон и Стриклэнд объявили, что парламент отзывает их и потребовали прощальной аудиенции. Аудиенция была дана им на другой день. Перед Генеральными штатами официальные речи Сен-Джона были умеренны и вежливы; но, расставаясь с голландскими комиссарами, с которыми три месяца велись у них переговоры, он сказал им: Господа! Вы смотрите на исход наших дел в Шотландии и потому пренебрегаете дружбой, которую мы вам предлагаем. Могу вас уверить, что многие члены парламента были того мнения, что не должно нам сюда ехать, не должно отправлять никакого посольства, а прежде окончить наши дела с королем шотландским и потом ожидать ваших посланников к нам. Теперь я сознаю мою ошибку: члены парламента, думавшие так, как я сейчас сказал, были правы. Скоро вы увидите, что дела наши с шотландским королем будут покончены, и тогда явитесь к нам, через ваших посланных, добиваться того, что теперь мы вам здесь дружески предлагали. Поверьте мне, вы будете раскаиваться в том, что отвергли наши предложения”. Через два дня посланники оставили Голландию, отказавшись, согласно формальному предписанию парламента, от предложенных им Генеральными штатами богатых подарков, а 7 июля Уайтлок возвестил палате, что они возвратились в Лондон и готовы отдать отчет в возложенном на них поручении[1606].

Две решительные меры последовали тотчас за принятием действительно представленного ими отчета: 5 августа Уайтлок предложил парламенту знаменитый билль, известный под названием акта мореплавания, который не дозволял иностранным кораблям ввозить в Англию никаких припасов, кроме произведений земли и промышленности их собственной страны. Это был жесточайший удар, какой только мог быть нанесен Голландии, транзитная торговля которой развивалась и процветала. Прежде истечения года, билль был окончательно принят и приведен в действие[1607]. В то же время выданы были грамоты возмездия (lettres derepre sallies) английским негоциантам для того, говорят, чтобы дать им возможность самим себя вознаградить за убытки, которые голландские морские силы заставят их понести. Соединенные Провинции не допустили завоевать себя посредством переговоров; теперь приготовили против них войну.

Уорчестерская победа исполнила меру гордой самонадеянности республиканского парламента, а континентальные государства своими действиями и положением, принятым ими после этого великого несчастья, постигшего роялистскую партию, стали оправдывать и усиливать эту самонадеянность. Со всех сторон налетели в Лондон декларации о признании республики, открытия официальных сношений, почти поздравления и дипломатические ласкательства. Тоскана, Венеция, Генуя, ганзеатические города, швейцарские кантоны, мелкие германские владетели присылали и сами принимали агентов[1608]. Из Швеции, Дании и Португалии чрезвычайные посланники привезли парламенту письма от своих государей, были представлены ему в торжественной аудиенции и приступили к деятельным переговорам с ним частью об окончании несогласий, частью о вступлении в союз[1609]. Пораженная успехами республики, вся Европа, веря или не веря в ее будущность, принимала свои меры, чтобы жить с ней в ладу.

Мазарини не мог оставаться чуждым этому движению,. потому что не было человека, который бы способен был так скоро, как он, преклониться перед силой, для того ли, чтобы привлечь ее и употребить в свою пользу, или для того, чтобы прикрыть от нее свои истинные чувства. Он возобновил свои попытки войти по-прежнему в дружественные отношения с Английской Республикой. Жантильно еще раз съездил в Лондон (в ноябре и декабре 1651 г.). Мазарини держал там множество тайных агентов из французов и англичан, одних для собирания сведений, других для того, чтобы завязать нити, из которых он надеялся извлечь со временем какую-нибудь пользу. Рвение его еще более усилилось, когда он узнал, что сэр Генри Вен приехал в Париж и имел разговор с кардиналом Ретцем. "Возвращаясь домой в одиннадцать часов вечера, - говорит кардинал, - я нашел у себя одного англичанина, Фильдинга, которого знал когда-то в Риме; он сказал мне, что Вен, сильный человек в парламенте и близкое доверенное лицо Кромвеля, только что прибыл в Париж и что у него есть поручение видеться со мною. Я был в некотором затруднении; мне казалось, что ни в каком случае я не должен отказываться от этого свидания, имея в виду то обстоятельство, что у нас нет войны с Англией и что даже кардинал униженно и долго заискивал у протектора. Вен вручил мне маленькое письмо от него, в котором заключалась только просьба верить словам Вена. Сущность речи состояла в том, что чувствования, обнаруженные мною в защиту общественной свободы, вместе с репутацией, которой я пользуюсь, внушили Кромвелю желание подружиться со мной. Эта существенная мысль была украшена всеми учтивостями, предложениями и видами, какие только вы можете вообразить. Вен показался мне удивительно способным человеком. Я отвечал со всевозможной почтительностью, но, конечно, не сказал и не сделал ничего такого, что было бы недостойно истинного католика и доброго француза”[1610]. Мазарини думал об этом иначе, и из места своего изгнания писал королеве: "Коадъютор всегда с благоговением говорил о Кромвеле как о человеке, Богом посланном в Англию, прибавляя, что он воздвиг бы таких же людей и в других государствах. А раз в хорошем обществе, где в числе других был Менаж, услышав, что восхваляют храбрость Бофора, он произнес выразительно: "Если Бофор - Ферфакс, то я - Кромвель”[1611].

Мазарини превосходно умел, на гибель врагов своих, чернить их дела и речи, а вслед за тем, без зазрения совести, усваивать их же пример и их же оружие. Поставляя таким образом в глазах королевы в преступление коадъютору его чувства к Кромвелю, он в то же время сам добивался войти с Кромвелем в дружеские отношения. Будучи довольно проницателен для того, чтобы понять, что в Англии Кромвель вмещал в себе все искусство и всю силу, он направлял свои заискивающие меры уже не к республиканскому парламенту, а к будущему обладателю республики. Кромвель очень рад был этому; он также непрерывно старался всюду приобретать себе сильных друзей. Еще в 1650 году Крулле говорил Сервьену: "Он очень ловко предоставляет другим хлопотать и заботиться о том, что производит громкий говор, а на себя берет только такие дела, которые обязывают; по крайней мере о них он распускает слух для того, что если они удадутся, то будут ему приписаны, а если нет, то пусть знают, что он желал того, но другие помешали успеху”[1612]. 5-го февраля 1652 г. граф д'Эстрад, все еще бывший губернатором Дюнкирхена, писал к Мазарини, который тогда уже возвратился во Францию и снова явился к королеве в Поатте: "Протектор[1613]Кромвель прислал ко мне Фитц-Джемса, полковника своей гвардии, чтобы предложить мне условиться насчет Дюнкирхена, с тем что он дал бы мне за то два миллиона и взялся бы доставить пятьдесят кораблей и пятнадцать тысяч человек пехоты, чтобы объявить себя против Испании и против врагов короля и вашего превосходительства, желая, притом, войти с вами в тесную дружбу. Я отвечал Фитц-Джемсу, что если бы смуты и междоусобная война, происходящие во Франции, не обязывали меня послать известие королеве и вашему превосходительству, то я велел бы бросить его в море за то, что меня считают способным изменить моему королю, но что настоящее обстоятельство заставляет меня удержать его у себя вперед до получения ответа от двора". Мазарини отвечал д'Эстраду: "Мое личное мнение было принять предложение Кромвеля, но Шатонёф воспротивился этому мнению, опроверг его перед королевой, и она не захотела согласиться... Я поручил г. де Ласу передать вам чувства, которые к вам питаю. Ваши интересы так же дороги мне, как мои собственные". Д'Эстрад понял и не потерял ни минуты. Через петь дней он написал Мазарини: Получив от г. де Ласа письмо, поставившее меня в известность о намерениях вашего высокопреосвященства относительно предложения Англии, я тотчас сообщил о том моему другу в Лондон и просил его дать ответ по содержанию моего письма как можно скорее. Сегодня утром он сам прибыл сюда и сказал мне от имени Кромвеля, что республика требует только, чтобы король признал их, немедленно назначив к ним посланника, и чтобы их подданным было заплачено то, что взято у них на море... Потом он сказал, что Кромвель поручил ему передать мне, что если ваше высокопреосвященство не можете оставаться во Франции, и если бы враги ваши принудили вас выехать, то он уверяет, что вы, пожелав удалиться в Англию, будете там приняты хорошо; республика окажет вам всякого рода почести; отведут вам приличный дом для пребывания, обеспечат вполне свободное отправление вашей религии, а когда вам будет угодно отъехать в Рим, то он даст для вас и для всего вашего экипажа корабли, которые бы перевезли вас, куда вы прикажете”[1614].

Мазарини показалось, что он уже достиг цели своих желаний: скоро было послано д'Эстраду полномочие договориться о новом союзе с Английской Республикой... "И предполагал (сказано было от имени Людовика XIV), что Кромвель мог бы прислать к нам кого-нибудь, чтобы достовернее осведомиться о моих добрых намерениях, вы имеете открыться ему с полной доверенностью не только в том, что может быть предметом договора с республикой, но и в том, что будет касаться лично его Кромвеля, в видах как общего блага двух государств, так и его частных интересов, и вам дается этим право действовать, вести переговоры, условливаться и обещать именем моим с означенным Кромвелем во всем, в чем признаете нужным, и все, что вы обещаете именем моим, будет мною утверждено и исполнено”[1615]. Однако д'Эстрад не выехал из Дюнкирхена, только месяц спустя после данного ему полномочия получил он точные инструкции и письмо от Мазарини, которым пояснялись они. Кардинал хотел дорого продать признание республики и согласиться на него не иначе, как в обмен на немедленное заключение трактата, который бы не только положил конец распрям, существовавшим между двумя государствами, но и доставил бы Франции прочный союз или, по крайней мере, тайную поддержку со стороны Англии против Испании. В этой надежде он уполномочил даже д'Эстрада возобновить дело об уступке Дюнкирхена англичанам. Узнав, без сомнения, через своих лондонских друзей, что нет большой надежды на успех, д'Эстрад уже не поехал туда. Вместо него почти такие же инструкции даны были Жантильно, которому сверх того было поручено передать Кромвелю письмо Людовика XIV следующего содержания: Господин Кромвель! Посылая нарочно в Лондон г. Жантильно, камер-юнкера моего двора, с верительной грамотой к парламенту Английской Республики и к государственному совету, чтобы передать им мои дружелюбные намерения и изложить, как выгодно для того и другого государства жить в добром соседстве, в мире и согласии, я поручил ему доставить вам это письмо, чтобы уверить вас в моей готовности и полном расположении сделать то, что послужит к безопасности и свободе торговли, к взаимному благу и пользе обеих наций, и надеясь, что вы будете содействовать столь доброму делу, я поручил к сказанному г. Жантильйо сообщить вам по этому предмету еще более и прошу вас верить ему, как человеку, к которому я имею полную доверенность”[1616]. Было ли посольство Жантильйо невыполнено или втайне постигла его неудача, но последствий оно имело столько же, как и посольство д'Эстрада. С той и с другой стороны делали только робкие попытки, не подвигаясь вперед. Однако Мазарини все более и более беспокоился и спешил. За несколько месяцев, в то самое время, когда он начинал эти переговоры, принц Конде и бордоские фрондёры также послали в Лондон двух агентов, Баррьера и Кюньяка, которым поручили просить поддержки со стороны республики и обещать за то свободную торговлю с Гиеной, некоторые льготы в пользу французских протестантов и даже уступку острова Олерона. Эти агенты сначала не имели вовсе публичного характера; они обращались ко всем значительным людям, в особенности к Кромвелю, разнося по всему Лондону свои просьбы и предложения. Но 31 марта 1652 г. председатель сообщил парламенту, что он получил письмо, "подписанное Людовиком Бурбоном и адресованное парламенту Английской Республики", и что этим письмом аккредитован Барриер. Письмо было прочтено и передано государственному совету, который принял Баррьера и выслушал его предложения. Уайтлок доложил о.них парламенту. Эта миссия, по-видимому, принимала прочное положение: испанский посланник с жаром поддерживал ее; граф дю Доньйон, губернатор Бруажа, бывший в союзе с принцем Конде, также послал в Лондон агентов с обещаниями. Наконец город Бордо собственно от своего имени отправил двух особых депутатов, Бларю и Транкара, с поручением "просить у Английской Республики, как у государства сильного и справедливого, пособия людьми, деньгами и кораблями для поддержания города Бордо и его общины, находящейся в союзе с принцами, и не только для защиты их от притеснения и приготовляемого им жестокого мщения, но и для того еще, чтобы восстановить их древние преимущества и дать им вздохнуть более свободным воздухом, чем прежде. Относительно же того, что господа члены парламента Английской Республики могут требовать для взаимных выгод, нм предоставляют объяснить их желания и после, если нужно, могут дать им порт на реке Бордо для безопасного пристанища их кораблям, как например, Кастильйон, Ройян, Тальмон или Польгак, или, если угодно, порт Аркашон, который они могут укрепить на свой счет. Можно даже дозволить им осадить и взять Блей, чему наши войска будут содействовать по мере возможности. Они могут еще сделать высадку в Ла-Рошель и овладеть им[1617].

Парижский двор и совет были в величайшей тревоге; в то время, как в южных провинциях междоусобная война призывала таким образом во Францию иностранцев, война внешняя продолжалась в северных провинциях; испанцы деятельно вели осаду Гравелина; Дюнкирхен готов был пасть; вдруг пришло известие, что семь кораблей, отправленные в Кале с припасами и подкреплениями, остановлены и взяты в море английской эскадрой под командой адмирала Блэка. Напрасно все французские власти возбуждали самые настоятельные жалобы; напрасно великий адмирал, герцог Вандомский, писал к адмиралу Блэку, республиканскому государственному совету и даже парламенту[1618]; они отвечали, что охранительные грамоты, данные французским правительством, причинили и причиняют английской торговле огромный ущерб, за который они решились приобрести или взять силою вознаграждение, и потому отказались освободить задержанные корабли[1619]. Ясно, что парламент не желал купить признание республики за ту цену, которую Мазарини хотелось взять с него; он решился поддерживать между Францией и Испанией свой летучий нейтралитет, и постоянно склоняясь больше на сторону Испании, охотно пользовался всяким случаем дать почувствовать Франции, что он может вредить ей. Дон Алонзо де Карденья тщательно поддерживал это расположение в Лондоне. Действия Мазарини и посланные им сильно беспокоили его; о них он передавал точные сведения своему двору, побуждая его делать, со своей стороны, парламенту предложения и уступки, необходимые для того, чтобы предупредить всякое сближение между Англией и Францией. Он то старался ввести Испанию в тесный союз с двумя протестантскими республиками, Лондонской и Гаге кой, против Франции и Португалии, то просил свой двор помочь англичанам в предприятии против Кале с тем, чтобы они помогли испанцам в осадах Гравелина, Дюнкирхена и Мардика. Наконец он предпринял заключить между Испанией и Английской Республикой формальный дружеский трактат, прочно связующий два государства, и 20 сентября 1652 года послал В Мадрид проект, состоявший из двадцати четырех пунктов, который уже был им 12 числа представлен республиканскому государственному совету, и совет, казалось, не прочь был принять его[1620].

Теснимый такими опасностями, Мазарини решился наконец признать республику, уже не извлекая из того собственно в минуту признания никаких выгод. 2 декабря 1652 г-ну де Бордо, государственному советнику и интенданту Пикардии, дано было поручение доставить парламенту письмо короля и восстановить официальные сношения двух государств. В принятии и выполнении этой меры не было ни смелости, ни истинного расположения, и были заметны надменность и неловкое положение, В инструкциях де Бордо положительно сказано было, что он не посланник, и ему приказано было объявить об этом по прибытии в Лондон. Судя по инструкциям, казалось, что торговые интересы двух стран и возвращение семи кораблей, захваченных на пути в Дюнкирхен, были почти единственными предметами миссии, в самом деле, посланному предписывалось "не говорить ничего, могущего произвести разрыв или оскорбить англичан, чтобы не дать им предлога объявить себя врагами французе кой короны, так как его величество находит, что в настоящее время пусть лучше они плавают по морям и производят морские разбои, нежели предпримут что-нибудь еще худшее: соединят свои силы с испанцами и возьмут под свое покровительство мятежников"; но в то же время прибавлено было г-ну Бордо, что "если он не в состоянии будет ничего достигнуть по возложенному на него специальному делу, то он может возвратиться во Францию, не ожидая никакого приказания", между тем как в случае, если он увидит, что парламент благоприятно расположен и готов назначить комиссаров для пересмотра, вместе с ним, прежних трактатов, тогда он должен ожидать и послать донесение его величеству, чтобы получить его повеление, с необходимыми полномочиями и инструкциями". В сущности, поступок был решительный и заключал в себе признание республики; но по естественному ли чувству опасения или из снисхождения к щекотливости королевы и двора, Мазарини хотел еще придать ему вид попытки, вид предварительного посольства, ограниченного и условного, в котором оставляли себе возможность отступить и возвратиться.

Республиканская гордость тотчас разрушила эту маленькую хитрость. Когда председатель сообщил парламенту (14 декабря 1652 г.), что получил письмо от французского короля, то прежде всего подвергли рассмотрению надпись; она заключалась в словах: Нашим любезнейшим и великим друзьям, членам парламента Английской Республики". Велено сказать г-ну Бордо, через церемониймейстера, сэра Оливера Флеминга, что не в такой форме пишут парламенту иностранные государи и что письмо с таким адресом принять нельзя. Через два дня Бордо послал письмо с новым адресом: "Парламенту Английской Республики"; оно было скоро принято, и на 21 следующего декабря назначен прием г-на Бордо; но его предупредили, что, "не будучи посланником, он не будет иметь аудиенции ни в парламенте, ни в государственном совете, а только в комитете". Представившись действительно комитету, Бордо произнес: "Король французский, мой государь, признав за благо послать меня к парламенту Английской Республики, повелел мне приветствовать от него и уверить в его дружбе парламент, будучи в полной надежде найти в нем расположение, взаимно соответствующее его добрым намерениям. Союз, могущий существовать между соседними государствами, не зависит от формы их правления; поэтому, если Богу угодно было судьбами своими изменить бывшую прежде в этой стране форму правления, то это еще не допускает необходимости перемены в торговых сношениях и взаимном согласии между Францией и Англией. Это последнее государство могло изменить свой вид и из монархии сделаться республикой; но положение мест остается неизменным; народы все остаются соседями и по-прежнему заинтересованы друг другом посредством торговли; а трактаты, существующие между нациями, не столько обязательны для государей, как для народов, потому что главная их цель - общая польза". Таким образом, признав формально республику, Бордо скоро перешел к частному предмету своего посольства и, бросив мимоходом несколько фраз против происков Испании и о могуществе Франции, он заключил просьбою возвратить семь кораблей, удостоверяя парламент, что "его величество, считая правосудие главной опорой его скипетра и прочным основанием законной власти, не преминет приказать воздать должное веем англичанам, которые будут иметь справедливые претензии против его подданных, и отменяя должное ему удовлетворение, примет все меры, могущие поддержать совершенное согласие между двумя государствами[1621].

Узнав о поступке французского короля с республиканским парламентом, английская королева Генриэтта-Мария написала к своему второму сыну, герцогу Йоркскому: "Сын мой! Пишу это письмо, чтобы известить тебя, что так как отсюда послали в Англию для признания этих гнусных изменников, несмотря на все доводы, какие мы могли против этого представить, то король, брат твой, решился выехать отсюда и велел передать это королеве. Он еще ни на что не решился относительно тебя. Поэтому ты должен постоянно показывать вид, как будто ничего не знаешь об этом отправлении; и если заговорят с тобой о нем, сказать, что ты не можешь этому верить... Признаюсь тебе, со времени моего великого несчастья, я еще ничего подобного не испытывала. Защити нас, Господь, святым своим покровом и дай нам терпение перенести этот удар!”[1622]. Карл II не оставил Парижа; от него этого не требовали, и производившийся ему пенсион, по 6000 ливров в месяц, был продолжен, но положение его делалось все более и более одиноким и грустным; с этой поры самые вернейшие его советники стали в иных местах искать себе убежища.

Казалось, республика торжествовала и во внешних делах, и во внутренних, в европейской дипломатии и в гражданской войне, но пагубное действие ее неблагоразумной и заносчивой политики с Соединенными Провинциями обнаружилось и бесконечно далеко превзошло все выгоды, какие могла она извлечь из признания ее Людовиком XIV и из своего несовершенного нейтралитета между Францией и Испанией.

Голландские предводители, отвергнув предложения английских посланников и не захотев связать судьбу своего отечества с судьбой республики на этом смелом и шатком основании, совершили подвиг патриотизма и мужества и исполнили долг как в отношении к достоинству управляемой ими страны, так и в отношении к ее безопасности. Но они истинно желали мира и даже союза с Англией. Победа, одержанная парламентом при Уорчестере, и изданный им акт мореплавания, представляя им войну весьма вероятною и в то же время весьма опасной, побудили их испытать последнее усилие для избежания этой войны. Как только они узнали о бегстве Карла II после Уорчестерского поражения, в Генеральных штатах был предложен декрет, по которому никакой иностранный государь не мог вступать на их территорию без их формального согласия, и через нес которое время отправили в Лондон трех посланников с поручением возобновить переговоры, которые Сен-Джон и Стриклэнд, покидая Гаагу, прервали так внезапно. В первую аудиенцию (19 декабря 1651 г.) главный из трех посланников, Якоб Катц, недавно бывший первым министром Соединенных Провинций, в длинной речи, которая была слишком льстива и потому неискусна, старался приобрести расположение парламента. Прием им сделан был очень пышный; церемониймейстеру поручено было встретить их на Темзе, в Гравезенде, в официально украшенных лодках; три члена парламента выехали к ним навстречу до Гринвича и на другой день проводили их в Вестминстер. При входе их в зал председатель и члены встали и сняли шляпы. Английские республиканцы желали воздать великие почести Республике Соединенных Провинций и распространить между двумя нациями убеждение, что они чувствуют к ней искреннюю симпатию. Но в то же время, полные гордости, смешанной со злобой, они слушали и опровергали предложения посланников с надменным упрямством власти, верующей в свою силу и жаждущей отомстить за собственную ошибку в расчете, которую она принимает за нанесенную ей обиду. В обеих странах настроение народного духа согласовалось с этим расположением английского правительства. В Голландии, под влиянием ли духа оранжистов или под влиянием национального соперничества, народ ждал войны и, казалось, больше желал, нежели боялся ее. Рыбаки в устьях Мааса с патриотической верой рассказывали про бывшее им видение: "две морские армии явились в воздухе над их берегами и вступили в великий бой, который предзнаменовал торжество голландского флага". В Лондоне народ был еще более одушевлен: каждый день слышал он рассказы о неприязненных делах, происходивших на море между английскими и голландскими судами; то английская торговля подвергалась обидам и потерям, то она сама себе доставляла отважное вознаграждение насчет своих соперников; и не раз, возбужденный справедливыми или ложными слухами о подобных событиях, народ устремлялся к дому, занимаемому голландскими посланниками в Чельси, с такой решительной готовностью оскорбить тех, что парламент счел себя обязанным послать туда стражу для их безопасности[1623].

В самих переговорах с каждым днем возрастали затруднения; возникали неожиданные вопрос bi ; с обеих сторон предъявлялись то старинные, то новые претензии. Голландцы, недавно ставшие сильным государством, желали также и на море утвердить за собой полную независимость и снять с себя те признаки подчиненности, которые Англия имела право или считала себя вправе наложить на них. Англичане обвиняли своих королей из дома Стюартов в том, что они оставили или допустили вывести из употребления те внешние знаки их господства на море, которыми некогда, в особенности в славное царствование Елизаветы, их морские силы владели или хотели владеть. Салютование флагу, право осмотра, право рыбной ловли сделались предметами жарких споров; чем больше длились эти споры, тем желание и тон англичан становились заносчивее; они стали без околичностей говорить о своем владычестве на морях, окружающих их остров. Голландские посланники, как по чувству чести, так и из благоразумия, объявили, что их правительство снаряжает огромный флот для прикрытия их торговли на этих морях; английские комиссары стали почти оспаривать у них это право, говоря, что они сами учредят морскую полицию на общую пользу, В то время, когда таким образом, разгорались споры об основных началах, фактическая вражда сама собою началась между двумя нациями; суда их уже не могли встретиться друг с другом, не обнаружив чем-нибудь неприязни. То приходило известие, что в голландских портах наложено эмбарго на английские корабли, то говорили, что голландский купеческий флот, возвращавшийся из Средиземного моря, не хотел опустить флага перед английской эскадрой и что комодор Юнг атаковал его, чтобы принудить к этому. С обеих сторон были потребованы и даны объяснения. Эмбарго в Голландии ' было снято, но досада, возбужденная им в Англии, не погасала. Голландские посланники старались смягчать раздражение и миролюбиво разрешать вопросы, но они не все трое были в одинаковой степени одушевлены этим желанием; замечали их несогласия и иронически называли их "разъединенными посланниками Соединенных Провинций". Тщетно настаивали они на уничтожении шли, по крайней мере, на временном отменении акта мореплавания: парламент казался в этом отношении непреклонным, и вследствие ли внешних событий или вследствие оборота, который приняли сами переговоры, поддержание мира с каждым днем становилось сомнительнее и труднее[1624].

Среди этих дипломатических волнений вдруг узнали,что 12 мая в дюнах, при дуврских аппрошах, голландский флот под командой Тромпа и английский флот под командой Блэка встретились и сразились. Узнав, что Тромп плавает в этих водах и опасаясь какого-нибудь неприязненного с его стороны намерения, Блэк направился туда и по прибытии тремя последовавшими пушечными выстрелами потребовал, чтобы голландский адмирал опустил свой флаг перед английской эскадрой. Тромп, не отвечая, пошел в открытое море. Он встретил шедший из Голландии пакетбот, который, без сомнения, привез ему приказания, потому что он вдруг поворотил назад и направился на Блэка, который, идя со своей стороны на Громпа, возобновил свое требование. Тромп, как по крайней мере рассказывал английский адмирал, пустил в корабль “Джемс", на котором находился Блэк, залп, причинивший ему сильное повреждение. Невежливо со стороны фон Тромпа, - сказал Блэк, - принять мой корабль за развратный дом и так перебить в нем стекла", - и он, в свою очередь, тотчас открыл огонь по "Бредероду", адмиральскому кораблю Тромпа. Завязавшееся таким образом дело продолжалось больше четырех часов. У Тромпа было сорок два судна, у Блэка только двадцать три. На корабле английского адмирала было больше пятидесяти человек убитых или раненых; голландская эскадра потеряла одно судно. С наступлением вечера Тромп отплыл к берегам Голландии, и на утро Блэк уже не видел перед собой неприятеля[1625] .

Два весьма различные впечатления произвела эта новость: в Лондоне - ярость, в Гааге - тревогу. "Тромп пришел хвастаться перед нами в наших водах, - говорили англичане, - он хотел застать врасплох наш флот, чтобы атаковать и истребить его". "Тромпа пригнала к берегу бурная погода, - отвечали голландцы, - он удалился и готов был салютовать английскому флоту, в то время как к нему обратились с насильственным требованием и напали на него. Он только защищался и отступил, как только нашел возможность сделать это с сохранением собственной чести. Обладая превосходящими силами, он легко разбил бы английский флот, если бы имел это намерение". Эти ответы, особенно последний, встречены были в Лондоне с иронией, как ложь и почти как новое оскорбление, Народ резче прежнего выразил посланникам свою грубую неприязнь. Вдруг из Гааги прибыл (8 июня 1652 г.) четвертый чрезвычайный посланник, Адриан Пау, первый министр Провинции Голландии, уже известный и уважаемый в Англии, приверженец миролюбивой политики, человек благоразумный и сговорчивый; он привез от своего правительства самые убедительные отрицания всякого враждебного или оскорбительного для Англии намерения; он утверждал, что Тромп не имел никакой инструкции и вовсе не замышлял нападения на английский флот и что все происшедшее есть только следствие недоразумения и несчастной случайности. Он просил назначить следствие обо всем событии и о действиях обоих адмиралов, предлагая удалить Тромпа, если возводимая на него вина будет признана действительной; а между тем настаивал, чтобы переговоры были продолжены и доведены до конца. Пау приняли с большим уважением, но парламент и государственный совет в своих подозрениях и мнениях оказались непреклонными, и после многих совещаний, немного затрудненных настояниями голландских переговорщиков, они вдруг поставили предварительным условием, чтобы Соединенные Провинции вознаградили издержки, в которые они уже вошли, приготовляясь к войне, и чтобы затем были продолжены переговоры. Рассмотрев ближе тогдашние факты и документы, нельзя не убедиться, что несмотря на происки оранжистской партии, предводители Соединенных Провинций искренне желали мира, между тем как английские республиканцу, парламент и народ, по увлечению ли страсти или преднамеренно, упорно клонились к войне, в надежде утвердить свое первенство на морях или даже силой осуществить на Соединенных Провинциях свои честолюбивые виды, которые не удалось им выполнить путем дипломатическим. Поняв бесплодность своих усилий, Пау и его товарищи потребовали, наконец, прощальной аудиенции; они были приняты на другой день с большими почестями и выехали, передав парламенту бумаги, в которых их предложения и действия были, с точки зрения их, верно изложены и вполне оправданы. Через пять дней, 7 июля 1652 г., парламент обнародовал, с изложением своих причин, объявление о войне, а через две недели появился манифест Генеральных штатов, принимавших гордо, хотя с сожалением, сделанный им вызов[1626].

Хотя силы двух народов в сущности были весьма неравны, но они вступили в борьбу с одинаковым жаром и почти с одинаковой уверенностью. Флот Соединенных Провинций, по известности и искусству, стоял тогда выше английского флота; он образовался в течение более ста лет среди обширной торговли, среди завоевания отдаленных владений в Америке и Ост-Индии и обладания ими, среди трудных и опасных рыбных ловлей; их адмиралы в командовании большими флотами положили начало искусству правильных и сложных маневров, почти неизвестных в то время лучшим английским морякам, как признаются сами английские историки. Зато у англичан были корабли вообще больше и на них помещалось больше экипажа и орудий; народ этот был полон порывов самых энергичных: патриотизма, гордости, честолюбия и зависти, а для поддержания этих страстей он обладал страною, более населенной и более богатой, нежели Соединенные Провинции, и находившейся не под слабым и переменчивым управлением конфедерации штатов, а под единой властью революционного собрания, гордого своими внутренними успехами и привыкшего тратить людей и деньги для исполнения своих намерений. Блэк, месяц спустя после встречи его с Тромпом перед Дувром, имел под командой сто пять военных судов, на которых было три тысячи девятьсот шестьдесят одно орудие, и кроме экипажа, два полка пехоты. Голландцы были не менее деятельны в своих приготовлениях. Они наняли за счет государства все купеческие корабли больших размеров, заложили шестьдесят больших судов, вызвали к себе на службу за щедрую плату множество отличных иностранных матросов. И когда Тромп выступил в поход, у него был флот в сто двадцать кораблей, с которым, по убеждению голландских патриотов, можно было выгнать английский флот из всех морей[1627].

21-го июня, прежде нежели голландские посланники оставили Лондон и война была официально объявлена, Блэк вышел из Дувра с шестьюдесятью кораблями, оставив товарища своего, сэра Джорджа Айскофа, защищать Ла-Манш, а сам направился к северу, частью для прикрытия многочисленных английских купеческих кораблей, возвращавшихся из Балтийского моря, частью для истребления голландских рыболовов, которые приплывали к берегам Шотландии и соседних островов для ловли сельдей. Этот промысел у голландцев был сильно развит; для него отправлялось огромное количество лодок с целыми семействами рыбаков; даже женщины и дети принимали в нем участие. Это было для бедного класса существование, а для государства - важная статья торговли и школа матросов. Более шестисот лодок различных размеров столпилось у северных берегов Шотландии, когда прибыл туда Блэк; двенадцать голландских военных судов прикрывали эти рыболовные лодки. Внезапно напав на них с неизмеримо превосходящими силами, Блэк, несмотря на их мужественное сопротивление, потопил три судна, взял остальные девять, овладев шестьюстами рыболовных лодок, обложил их данью, состоявшей из десятой доли добычи и, по великодушному чувству человеколюбия, отпустил их с остальной добычей домой, внушив им, что они не могут являться в эти воды, если не получат на то дозволения государственного совета. Между тем Тромп, по возвращении голландских посланников, узнав от них о плане кампании английского адмирала и получив известие, что Блэк двинулся к северу, вышел из Текселя и быстро направился к Па-де-Кале с семьюдесятью девятью военными судами и десятью брандерами, рассчитывая разбить слабейший, в сравнении с ним, флот Айскофа и потом по берегам Англии сделать высадку или произвести опустошение. Страшная тревога распространилась в Лондоне и в соседних графствах; вооружилась милиция графства Кент; во многих прибрежных пунктах наскоро построили батареи; к Блэку слали гонца за гонцом с известиями о том, что происходило в Ла-Манше, с предписаниями немедленно возвратиться. Природа оказала парламенту помощь, которую Блэк не успел бы подать ему: посреди Па-де-Кале эскадра Тромпа была застигнута штилем, лишившим ее возможности двинуться с места, а когда штиль прекратился, поднялся ветер с берега, и такой сильный, что несмотря на все искусство и стойкость голландских моряков, им не было никакой возможности достигнуть английских берегов и атаковать Айскофа, укрывавшегося на своих рейдах под защитой береговых утесов. Отказавшись от исполнения того, что невозможно было исполнить, Тромп двинулся со своим флотом к северу, надеясь найти Блэка в разъединении с АйскофЬм, вдали от мест, из которых он мог бы получить подкрепление, и рассчитывая таким образом нанести самому английскому адмиралу поражение, которого избег его товарищ. Действительно, 5 августа голландский флот встретился с английским флотом между Оркадскими и Шетландскими островами. Англичане были ослаблены, потому что Блэк, по полученным из Лондона известиям, послал восемь кораблей на юг для подкрепления Айскофа; но, несмотря на то, он не стал уклоняться от сражения и уже делал на своем адмиральском корабле "Resolution" приготовления к нападению на Тромпа, как вдруг заметил признаки, предвещавшие бурю. Предвидя, что в тот день невозможно будет сражение, он приказал капитанам своих кораблей как можно надежнее укрыться в маленьком архипелаге Шетландских островов и там ожидать следующего утра. Буря настала и продолжалась всю ночь с такой страшной силой, как редко бывает даже в этих водах; ветер, дождь, гром и темнота отнимали всякую возможность какого-нибудь согласного маневра и даже сообщения между кораблями. Голландский флот был рассеян и ужасно разбит; многие суда совсем погибли в море и у берегов, другие занесены к самой Норвегии; брандеры разбиты в куски, и когда рассвело, Тромп, вместо приведенной им прекрасной эскадры, увидел с палубы своего адмиральского корабля "Brede rode" только носившиеся по воле ветра суда с изломанными мачтами, с лоскутьями парусов и едва боровшиеся с покрытым обломками морем. Он успел собрать только сорок два судна и с ними, полный отчаяния, возвратился в Голландию, где встретили его изумление, горесть и несправедливый гнев народа. Блэк, флот которого гораздо меньше пострадал, преследовал голландцев в продолжение их отступления и, не успев настигнуть и поразить их, с оскорбительной смелостью прошел вдоль западных берегов Соединенных Провинций, потом возвратился в Ярмут с отнятыми у неприятеля судами и девятьюстами пленными[1628].

Тромп был горд и щекотлив: уязвленный и проникшийся негодованием вследствие ропота, поднявшегося против него потому только, что тишь и буря, одна после другой, помешали ему настигнуть неприятеля, он сложил с себя начальство над флотом. Впрочем, он придерживался оранжистской партии, и господствовавшие тогда предводители республиканской аристократии не старались его удерживать; они надеялись найти ему преемника, который достоин будет занять его место. Незадолго перед тем они отдали часть своих морских сил под команду Михаэля Рейтера, человека темного происхождения, пользовавшегося народной славой, любимого матросами, чуждого политических партий и всегда готового служить своему отечеству и скромно, и мужественно. Вступив на свой корабль Нептун" (10 августа 1652 г.), Рейтер тотчас вышел из Ла-Манша с тридцатью судами, встретил на высоте Плимута английский флот под командой Айскофа, состоявший из сорока судов, больших размеров и лучше вооруженных, нежели его суда, внезапно напал на него (30 августа 1652 г.) и принудил его отступить в портсмутский порт, оставив голландцев господствовать в открытом море. Рейтер сам, в припадке скромности, изумился своему успеху. "Когда Бог захочет вдохнуть мужество, - сказал он, - тогда только и одержишь победу: тут дело Божьего промысла, которое люди не сумеют объяснить". Парламент, недовольный Айскофом, отстранил его от командования, но без строгости, дав ему в награду 300 фунт, стерл. и столько же годового дохода с земель в Ирландии. Эскадру его отдали под команду Блэка. Генеральные штаты, со своей стороны, решившись энергично продолжать войну, вскоре после отставки Тромпа вооружили новую эскадру, и один из самых отважных предводителей аристократической партии, Корнелий Витт, назначен был адмиралом этой эскадры. Он был храбр до крайности и весьма опытен в морском деле, но жесток, вспыльчив, упрям и в то же время непредусмотрителен, не совсем любим матросами, которые боялись его строгости и не верили в его счастье. Этот выбор был сочтен более политическим, нежели военным, и возбудил недовольство между друзьями Тромпа, которых было очень много во флоте. Еще не выходя в море, когда только садились на суда, Витт уже должен был употребить строгость против нескольких непокорных. Рейтер получил приказание присоединиться к нему и быть под его начальством. Их силы, соединившиеся 3 октября 1632 г. между Дюнкирхеном и Ньюпортом, простирались до шестидесяти четырех судов. Блэк уже несколько дней крейсировал недалеко от этих мест, предводительствуя эскадрой в шестьдесят восемь судов и ища врага и боя. Узнав 8 октября, что голландский флот виден на северо-восток от Дувра, он быстро вышел перед своим флотом, подал кораблям сигнал сбора, а на своем отдал приказ: "Как только несколько наших соединится с нами, тотчас идти прямо в середину неприятелей". В военном совете, бывшем накануне на голландском адмиральском корабле, Рейтер подал мнение, что нужно скорей избегать, нежели искать сражения. Он находил, что многие корабли эскадры в плохом состоянии и недостаточно снабжены снарядами. Может быть, он и не вполне верил доброму расположению всех экипажей и даже всех офицеров. Корнелий Витт решительно стоял на том, чтобы дать сражение; и хотя в предшествовавшую ночь буря отнесла от него многие суда, которые не успели снова соединиться с ним, он принял атаку Блэка с жаром, которого пятичасовая несчастная борьба не охладила ни на минуту. Два голландских корабля пошли ко дну при первом ударе, другие два взяты на абордаж; многие капитаны медленно и вяло исполняли приказания адмирала. В начале дела он хотел поднять свой флаг на корабле, недавно бывшем адмиральском корабле Тромпа, но нерасположение экипажа обнаружилось в такой степени, что он отказался от этой мысли и остался на огромном и тяжелом корабле Ост-Индской компании. Рёйтер с находившимся под его командой авангардным дивизионом оказал чудеса искусства, мужества и самоотвержения. Витт своей непреодолимой храбростью привел даже врагов своих в восторженное изумление. Но усилия их были напрасны; перевес всюду остался на стороне англичан, и когда ночь покрыла обе эскадры, совершенно различные чувства пробудились на той и на другой: на английских кораблях кипела деятельность самоудовлетворения и надежды; офицеры и матросы со всем усердием хлопотали об исправлении повреждений; собирали снаряды, готовились к завтрашнему бою; у голландцев, напротив, господствовало страшное недовольство и тревога. Витт снова собрал военный совет; он хотел с рассветом возобновить сражение, но из полученных, одно вслед за другим, сведений узнал, что двадцать капитанов, не ожидая никакого приказания и не дав никакого известия, под прикрытием ночного мрака отделились от флота и отплыли неизвестно куда. Рёйтер и все члены совета объявили, что вторая битва невозможна; надо было отказаться от нее и направиться к Голландии, чтобы там в портах и исправить эскадру, и получить от Генеральных штатов новые инструкции. Блэк преследовал голландцев, но не успел совершенно настигнуть их и несколько дней держался вдоль их берегов, гордый своей победой и жадно желая довершить ее[1629].

Несчастье и страх учат народ быть справедливым. Вся Голландия вспомнила о Тромпе; он не сделал всего того, чего от него ожидали, но его не разбили; его одолела буря, а не англичане. Между тем, он двадцать лет водил голландские флоты против испанских флотов; он завоевал на море независимость своего отечества. Все знали, что он заклятый враг английских моряков, потому что еще в детстве был взят в плен английским крейсером, который больше двух лет держал его у себя на корабле. Общий голос побуждал Генеральные штаты снова вверить ему команду над флотом. Датский король, возмущаясь морским преобладанием Англии, употребил свое влияние в Гааге, чтобы склонить на это штаты. Тромп был призван; все морские силы государства отданы под его команду: Корнелий Витт, Рейтер, Эвертц и Флоритц, славнейшие голландские моряки, даны ему в качестве вице-адмиралов. Витт отказался, ссылаясь на нездоровье; он в самом деле был болен усталостью, печалью и досадой. Рейтер охотно согласился. Нашелся союзник, более блестящий, нежели сильный, - Карл II, который предложил Генеральным штатам свою службу в качестве простого волонтера на одном из кораблей их эскадры. По его словам, он был уверен, что многие капитаны английского флота ждут только случая перейти к нему и воспользуются тем, что увидят его перед собою. На совете Иоганн Вит, бывший тогда первым министром Провинции Голландии, отклонил Генеральные штаты от принятия этого предложения. Если они не хотели поставить судьбу свою в зависимость от республики - цареубийцы, то еще более не должны были летать свое дело с делом изгнанного короля. Когда таким образом штаб был сформирован, Тромп с жаром принял-:я за дело, чтобы скорей исправить эскадру; все порты, все арсеналы Соединенных Провинций раскрыли свои средства. Парламент и Блэк думали, что несколько месяцев не потребуется с их стороны новых усилий: тогда зимняя морская кампания самым храбрым морякам казалась почти невозможной; Многие части английского флота были посланы на их отдельные стоянки - к Балтийскому морю, на север Шотландии, к западному входу в Ла-Манш. Блэк, скромный даже среди славных успехов и постоянно беспокоившийся о лежащей на нем ответственности, просил парламент назначить к нему морскими командирами двух опытных генералов, которые бы разделяли с ним труд командования. Монк и Дин получили это назначение, но они еще заняты были завершением покорения Шотландии, и Блэк, в ожидании их прибытия, крейсировал со своей эскадрой между графством Эссекс и Гампшейром, как вдруг дошел до него слух, что сильная голландская эскадра выступила под командой Тромпа, и через несколько дней с юта своего корабля "Триумф" завидел он эту эскадру, шедшую на всех парусах между Дувром и Кале. Она состояла из семидесяти трех судов, а у Блэка было только тридцать семь. Он созвал на своем корабле военный совет, больше для того, чтобы дать капитанам инструкции, нежели для того, чтобы советоваться с ними, потому что он уже решился вступить в сражение; он передал им свою пламенную уверенность, и на другой день (30 ноября 1652 г.) завязалась битва с равным с обеих сторон ожесточением. Это был ряд отдельных схваток, тяжесть которых преимущественно падала на Рейтера, Эвертона и Тромпа со стороны голландцев и на Блэка со стороны англичан. Блэк некоторое время был окружен множеством неприятельских кораблей, которые схватывались с ним три раза и три раза были отражаемы. Если бы не неизменная стойкость двух его судов Saphyr и Vanguard, которые подоспели к нему на помощь, английский адмиральский корабль пал бы под ударами превосходных сил неприятеля. Туман и ночь разлучили наконец две эскадры, но эскадра Блэка уже была вне возможности биться: два ее корабля, “Garland" и “Fortune”, после самого энергичного сопротивления достались в руки голландцев; многие другие, потеряв мачты и снасти и лишившись экипажа, не могли держаться в море. Блэк отступил в воды Темзы, чтобы исправить свои суда, послать за рассеянными по разным местам частями флота и безопасно ожидать их возвращения. Тромп прошел победителем по всему Ла-Маншу с привязанной к вершине грот-мачты метлою, издеваясь таким образом над английскими морскими силами в тех самых водах, где они считали себя полными властелинами. Генеральные штаты, проникшиеся гордостью еще больше, нежели их адмирал, официально известили иностранные государства о своей победе и положили запрет на всякое сношение и сообщение с Британскими островами, считая себя в силах держать их таким образом в блокаде[1630].

Блэк объявил о своем поражении без утайки и смущения, с самоотвержением твердым и грустным. "Считаю обязанностью, - писал он государственному совету (1 декабря 1652 г.), - довести до вашего сведения, что много было низостей не только между купеческими судами, но и на многих государственных кораблях. Я прошу убедительно послать кого-нибудь для беспристрастного и строгого исследования образа действий многих командиров, чтобы вам было известно, кому именно можно и кому нельзя доверять. Потом будет время устранить другие причины зла, в особенности недостаточное число матросов и упадок их духа... Что касается собственно меня, то надеюсь, что вы не найдете неуместной мою покорнейшую просьбу снять с меня, вашего недостойного слуги, бремя слишком тяжелой по моим силам обязанности... так, чтобы я мог провести остаток жизни вдали от дел, моля только Бога о ниспослании его благословения на вас и на наш народ . Государственный совет исполнил все, о чем просил Блэк, кроме тою, что он просил собственно для себя. Три члена совета были посланы на флот и подвергли строгому исследованию образ действий офицеров; многие из них были уволены от службы, некоторые даже арестованы; родной брат адмирала Вениамин Блэк, заподозренный в небрежном исполнении своего долга, был разжалован и удален с флота. В то же время все суда, какие только можно было взять из соседних портов, потребованы на соединение с флотом. Решили, что число экипажей и морских войск будет простираться до тридцати тысяч человек. Отовсюду брали материалы, необходимые для вооружения и исправления снастей. Монк и Дин получили приказание быть готовыми сесть на суда, чтобы принять участие в ответственности и опасности флота. Что же касается самого Блэка, то государственный совет написал ему, что "отнюдь не соглашаясь на его просьбу об отставке, он дает ему все требуемые им силы и предоставляет полную свободу употреблять их по его усмотрению, как признает полезным для собственной защиты и на службу республики”[1631].

Через два месяца после понесенного поражения Блэк вышел из устьев Темзы с шестьюдесятью военными судами. Два опытнейшие в целой стране моряка, Пэнн и Лаусон, командовали у него один авангардом, другой - арьергардом; при нем находились два мужественнейших генерала сухопутной армии, Монк и Дин, и тысяча двести человек испытанного в боях войска; сверх того, еще двадцать судов, пришедшие из Портсмута, соединились с ним в Па де Кале. Республика еще ни разу не выставляла в море такого многочисленного, так хорошо вооруженного и так хорошо предводительствуемого флота. Блэк направился к западу Ла-Манша, полный нетерпения и надежды скоро встретить неприятеля; он знал, что около этого времени Тромп должен возвращаться от западных берегов Франции, куда ходил он для прикрытия и для сопровождения в Голландию богатого каравана купеческих судов, собравшихся около острова Рэ. Действительно, 18 февраля 1653 г., рано утром, между мысом Гаг и полуостровом Портландом показался голландский флот, и сам Блэк со своего адмиральского корабля "Триумф" один из первых завидел его приближение. Семьдесят пять военных судов и шедшие под их защитой двести пятьдесят купеческих кораблей покрывали вдали море, В эту минуту в соединении с Блэком были оба вице-адмирала, Пэнн и Лаусон, но не вся его эскадра; между прочим, Монк с одним дивизионом оставался позади. Тромп узнал минутное превосходство своих сил и, приказав прикрываемому им каравану отойти в сторону, решился тотчас же вступить в бой. В то же время Блэк шел на него, и корабль "Триумф" послал залп кораблю “В rede rо de” Тромп выдержал огонь, не отвечая на него, но когда два корабля сошлись на ружейный выстрел, голландцы дали англичанам свой первый залп, потом, повернув борт, - другой и вдруг, снова зарядив орудия, обошли неприятеля и пустили в другой его борт третий залп, который в снастях и экипаже "Триумфа" произвел страшное опустошение. Увидев адмиральский корабль в огне и обломках, вице-адмирал Пэнн быстро явился к нему на помощь и, в свою очередь, напал на Тромпа. Вся английская эскадра постепенно собралась, и жестокий бой завязался по всей линии флотов. Он продолжался весь день с переменным счастьем, которое с каждым часом усиливало рвение сражавшихся и то на той, то на другой стороне возбуждало надежду на торжество. Тромп, Рейтер, Вильдт, Крёйк, Сверс - со стороны голландцев; Блэк, Пэнн, Лаусон, Баркер - со стороны англичан оказали чудеса мужества и стойкости. Рейтер, окруженный англичанами в ту минуту, когда он взял на абордаж один из их кораблей, едва сам не попал в их руки. Ни один из английских кораблей не пострадал до такой степени, как адмиральский корабль. Капитан этого корабля Андрей Балль и адмиральский секретарь Спарро были убиты подле самого адмирала; больше половины экипажа погибло под ударами голландцев; сам Блэк был тяжело ранен в бедро пулей, которая после него еще ударила в стоявшего за ним генерала Дина. Впрочем, с приближением вечера Блэк, считая перевес за собой, приказал нескольким судам направиться к голландскому каравану и не дать ему ускользнуть. Тромп заметил этот маневр и скоро отступил с главной частью своей эскадры для прикрытия каравана. Наступила ночь и прекратила все действия. На рассвете следующего дня Тромп расположил свою эскадру так, чтобы обезопасить от неприятеля караван, и пошел к Кале; Блэк пустился за ним со всеми своими силами, настиг его около полудня, и битва возобновилась с прежним ожесточением. Рейтер, все тот же храбрейший и неутомимейший из голландцев, еще раз едва не попал в руки англичан и был обязан своим спасением только бдительности Тромпа, который, увидев его в страшной опасности, тотчас дал приказание подкрепить и выручить его. Но усилия голландского адмирала на одном не могли сосредоточиться: он должен был, сражаясь, беспрестанно прикрывать караван и мало-помалу приближаться к берегам Голландии, чтобы поставить его, наконец, вне опасности. Второй день был для него не так счастлив, как первый: четыре или пять судов у него были взяты или истреблены. Вследствие ли недоброжелательства партии или из слабости, некоторые его капитаны при наступлении вечера велели сказать ему, что у них нет пороха и что они не могут больше участвовать в сражении. Он приказал им удалиться в течение ночи, боясь на другой день измены или какого-нибудь заразительного примера трусости. Блэк, заметив на другой день, что голландская эскадра уменьшилась, с новым жаром возобновил и нападение на Тромпа, и преследование каравана. Ни искусство, ни энергия голландского адмирала не ослабели ни на минуту; он продолжал биться, с величайшим трудом собирая расстроенный караван и постепенно отступая вдоль французских берегов, чтобы достигнуть наконец берегов своего отечества. Он достиг их, наконец, на четвертый день, благодаря своей разумной и неодолимой твердости, потеряв, однако, по отзывам голландцев, девять кораблей военных и двадцать четыре купеческих, а по уверению англичан, семнадцать судов военных и более сорока купеческих. Генеральные штаты в этом несчастье показали себя· достойными геройских заслуг их флота, потому что явили полную справедливость: не только они выразили свою признательность Тромпу, Рейтеру, Эвертону и Флоритцу, но, чтобы отблагодарить их блистательно, сделали им подарки, а отдельные штаты Провинции Голландии прибавили еще особые подарки собственно от себя. Парламент, со своей стороны, предался, может быть, уже чересчур шумно порывам радости: он не только объявил командирам эскадры официально благодарность и принял меры, сначала посредством подписки, потом от имени государства, к обеспечению семейств моряков и солдат, павших в сражении, но еще предписал по всей республике совершить торжественное благодарственное молебствие. Отовсюду, где были высажены на берег голландские пленные, их вели на Лондон под прикрытием кавалерийских отрядов, и во всех городах, когда они проходили через них, звонили в колокола, чтобы славить победу, перед которой было столько тревоги и которая стоила таких огромных усилий[1632].

Эта победа была в одно и то же время и действительная, и пустая: то была только новая перемена в борьбе, уже и без того обильной переменами, а не одна из тех торжественных побед, которые исчерпывают вопрос и решают судьбу государств. Еще недавно победоносные, Соединенные Провинции были теперь побеждены, но не подавлены. Скоро стало известно, что в их портах приготовляется новая эскадра. Из каждого сражения, кто бы ни остался в нем победителем, война снова возникала еще губительнее, еще ожесточеннее.

Католические континентальные державы, в особенности Франция и Испания, с тайным удовольствием смотрели на эту жаркую борьбу двух протестантских республик, к которым они, несмотря на свою угодливость, питали только недоверчивость и недоброжелательство. Английский парламент не умел ни остаться истинно нейтральным между парижским и мадридским дворами, ни обеспечить себе решительным выбором один из двух союзов; при своей нерешительности, он постоянно склонялся на сторону Испании, бездейственная и падающая политика которой не могла дать ему никакой существенной помощи, а Франции он показывал только неприязненную холодность, тогда как эта держава, при ее честолюбивой деятельности и возраставшей силе, могла бы сделаться для него полезной союзницей. Оба двора оставались неподвижными, стараясь скорее разжигать, нежели утолять войну. Протестантские северные дворы, в том числе Дания и Швеция, разделялись между двумя республиками-соперницами. Датский король Фридрих III сначала видимо заискивал расположение в Лондоне, а потом принял сторону Соединенных Провинций, с которыми связывали его торговые интересы и прежние трактаты. Шведская королева Христина показывала более расположения к Британской Республике, но не высказывала и не давала ей никакой поддержки. Честолюбивая и недальновидная надменность республиканского парламента расстроила все внешние сношения Англии и ввела ее в политику, которая поссорила ее с естественными друзьями, не доставив ей ни одного союзника[1633].

Внутри республики эта политика народу стоила огромных налогов, а новому правительству внушала усиленную тиранию. Надо было постоянно содержать армию на военном положении для защиты республики от домашних недоброжелателей и беспрестанно усиливать флот для защиты страны от внешних врагов. В декабре 1652 г. парламент назначил для этой двойной издержки в течение следующего года по 120 000 фунт, стерл. (три миллиона франков) в месяц, из которых 80 000 фунт, стерл. на сухопутную армию и 40 000 фунт, стерл. на флот, а в продолжение 1653 г. несколькими частными постановлениями парламента этот бюджет, признанный недостаточным, еще возвышен. А так как общественные налоги, хотя очень уж тяжкие, еще не соответствовали таким потребностям, то беспрестанно надо было прибегать то к новым продажам коронных и церковных имуществ, то к новым конфискациям доходов с имений или даже самих имений виновных роялистов. R ноябре 1652 г. парламент постановил: парки и замки Уиндзор и Гемтон-Корт, Гайд-Парк, парк Гриничский и Соммерсет-Гоуз продать и вырученные деньги употребить на морские расходы; были также предложены билли о продаже королевских лесов и даже некоторых церквей, которые предполагали разрушить. Многие из этих мер не имели последствий или позже были отменены, но конфискации или штрафы, наложенные на роялистов, постоянно были взыскиваемы со всей строгостью. В 1651 г. в то самое время, когда прерваны были переговоры с Соединенными Провинциями, семьдесят богатых кавалеров были приговорены к конфискации всех их имуществ, вещественных и личных. В продолжение следующего года, при требовавшихся военных расходах, еще двадцать девять кавалеров подверглись той же участи, а шестистам восьмидесяти двум дозволено выкупить их секвестрованные имения, но не иначе, как с уплатой республике в течение четырех месяцев третьей части стоимости этих имений. Гражданская тирания бралась удовлетворить нуждам, которые создавала дурная внешняя политика[1634].

Единое и бесспорное правительство не захотело бы долго переносить это бремя. Республиканский парламент, среди своей лихорадочной восторженности, был слаб и шаток, потому что в нем действовали страшные внутренние несогласия, а Кромвель, могучий и в то же время праздный, только и делал, что пользовался его ошибками и рыл под ним яму.

ИСТОРИЧЕСКИЕ ДОКУМЕНТЫ

I

(К странице 290)

ДЕ КРУЛЛЕ КАРДИНАЛУ МАЗАРИНИ

Лондон, 21 июня 1649 г.

...На банкете, который город дал парламенту и офицерам армии, предполагалось раздать несколько почетных знаков, что отложено было до другого времени. Когда прибыл туда председатель, его встретил лондонский мэр и, как бы признавая в лице его верховную власть государства, — так как он был главой парламента — вручил ему жезл и шпагу, что прежде делали королям...

(Французские архивы иностранных дел)

II

(К странице 400)

ДОН АЛОНЗО ДЕ КАРДЕНЬЯ ДОНУ ИЕРОНИМУ ДЕ ЛА TOPPE

Лондон, 30 июня 1650 г.

Милостивый государь,

Я очень нуждался в благосклонном уведомлении меня о том, что вы пишете мне в письме вашем от 25 октября, которое дошло до меня вместе с депешей его величества от 24 числа, потому что, как вижу из него, мне должно будет еще долго ждать и долго страдать. Здесь очень недовольны медленностью удовлетворения, которого они требовали, и у меня нет человеческих средств успокоить их... Всего прискорбнее для меня видеть, что все усилия мои будут совершенно напрасны, что интересы его величества подвергнутся неприятности, и что мы лишимся важной выгоды поддерживать разъединение между здешним правительством и нашими неприятелями. Когда будут искать средства против зла, то увидят, что случай прошел и что приказания даны слишком поздно. Я сильно опасаюсь, чтобы этот несчастный случай убийства Ашама не послужил причиной многих затруднений и неприятностей, если только не накажут виновных, которые так охотно и так слепо подверглись столь явной опасности и лишили нас всех выгод, которые могли мы извлечь из Англии. В самом деле, чрезвычайно удивительно, что до сих пор еще не найдены средства покончить с таким ужасным происшествием и что в Испании есть члены духовенства, которые оправдывают преступление, не делая никакого различия между случаями частными и преступлением, столь публичным и столь важным, преступлением, которое оскорбляет авторитет его величества, унижает интересы государства и которое может быть причиной множества неприятных последствий.

Что касается шотландской войны, я могу вам сказать, что, независимо от осады эдинбургской крепости, которая уже зашла далеко, здесь получено известие о другой победе генерала Кромвеля над шотландцами, потерявшими в этом случае три тысячи человек убитыми, ранеными и пленными. Из Ирландии извещают, что католики, видя, что им невозможно держаться, намереваются послать в парламент депутатов с целью попробовать заключить с ним договор и получить возможно лучшие условия.

(Симанкские архивы)

III

(К странице 400)

ЛЮДОВИК XIV К КРОМВЕЛЮ

Сен-Жермен, 2 феврали 1649 г.

Господин Кромвель! Я так глубоко тронут дурным положением моего брата, дяди и кузена, короля великобританского, что не могу скрывать это долее, не узнав истинных намерений тех людей, которые держат его королевскую особу в своей власти, потому что не могу себе представить, чтобы то, что здесь говорится, могло иметь другую цель, кроме его оправдания, к стыду его обвинителей. И так как вы один из тех, которые могут много в этом помочь, то я пишу к вам в особенности, по совету правительствующей королевы, нашей государыни и матери. Письмо это передаст вам Варенн, член моего государственного совета и один из моих придворных кавалеров, которого я посылаю нарочно, с целью сообщить вам, что у вас есть случай отличиться, совершив должный подвиг в пользу вашего государя, воспользовавшись властью, которую оружие дало вам над ним, дабы восстановить его в достоинстве и правах. Это для вас было бы выгодно, ибо доставило бы вам заслуженную награду и возвратило бы благосостояние вашему отечеству, о спокойствии которого вы должны заботиться: исполнением этого вы меня обяжете и приобретете мое к вам доброе расположение. Мне очень хочется знать ваше мнение и думать, что вы воспользуетесь случаем возвратить вашему государю принадлежащие ему знаки величия и власти, совершив славный подвиг, который сделает вас достойным всяких почестей и милостей, в особенности со стороны короля, в чем порукою будет данное мною вам слово. Подробное же объяснение моих намерений услышите вы от г. Белльевра, моего посланника, и от упомянутого Варенна, к которому вы будете иметь полное доверие. Поручая им распространяться далее об этом предмете, я, однако, буду молить Бога, чтобы он помог вам, и т.д.

IV

(К странице 400)

ЛЮДОВИК XIV К ФЕРФАКСУ

4 февраля 1649 г.

Господин генерал Ферфакс! Мы всегда думали, что вы приняли командование английскими войсками с единственной целью упрочить спокойствие народов под справедливым и законным владычеством их короля, и не можем вообразить, чтобы его королевская особа, подпав под вашу власть, могла подвергнуться еще большему оскорблению, и что если у вас есть какие-нибудь основания, которые убедили вас пойти так далеко, то теперь вы можете понимать вещи лучше и, увидев, в чем его единственное достоинство, не потеряете случая увеличить ваше собственное счастье, восстановив его. Почему, если просьбы мои могут быть действительны и если в настоящем случае устроится какое-нибудь согласие, я не только буду вам благодарен, но хочу быть порукою в исполнении обещаний, которые даст вам упомянутый король, мой брат, дядя и кузен, И обдумывая то, что подробнее изложат вам гг. Белльевр и Варенн, я нахожу повод твердо надеяться на ваш великодушный характер, который озарится новым блеском славы, если обнаружится невинность короля, и не будучи в состоянии представить себе, чтобы кто-то захотел презреть мои настоятельные просьбы в таком справедливом и благоразумном деле, которое так близко моему сердцу по крови и братству, я убежден, что, выслушав то, что я поручил передать вам через моего посланника и поименованного Варенна, вы примете решения, соответствующие чести вашего звания и долгу подданного к своему королю и отечеству. Возлагая на вас надежды, я буду молить Бога, чтобы он помог вам, и т.д.

(Бриенские рукописи. - Императорская библиотека)

V

(К странице 402)

ДОН АЛОНЗО ДЕ КАРДЕНЬЯ К ИСПАНСКОМУ КОРОЛЮ (ФИЛИППУ IV)

Лондон, 15 января 1649 г.

Ваше величество,

В письме моем от 18 декабря я представил вашему величеству то, что сделали индепенденты до сих пор, со времени прибытия своего в Лондон; с той поры дела шли очень быстро и достигли того положения, в каком в эту минуту находится король (Карл I), которого из замка Горст перевезли в Уиндзор, отстоящий на двадцать миль отсюда; там содержат его под сильным и строгим надзором; никому не позволено разговаривать с ним; ему отказывают в предметах, необходимых для письма, и небольшому числу прислуги, которая ему оставлена, запрещено во время служения становиться на колени и соблюдать относительно его обычные церемонии и формы уважения, которые оказывали ему прежде; в объявлениях, напечатанных на этих днях, его называют просто Карлом Стюартом, без всяких титулов. Не говоря уже о наглости подобного обращения, тут заключается оскорбление его прав, потому что если его даже лишают короны Английского Королевства, у него все еще останутся короны шотландская и ирландская, которых парламент не может отнять у него...

... Королева великобританская писала парламенту и генералу Ферфаксу, и французский посланник получил письма, адресованные на имя парламента. Говорят, что он (парламент) не распечатал их, потому что адрес составлен был не по требуемой форме; письма эти, как рассказывают, заключались в просьбе дать пропуск для прощания с королем, прежде чем начнут судить его величество.

Уже несколько дней носится слух, что сюда приедет французский посланник ходатайствовать в пользу короля.

Но до сих пор не говорят, кто будет этим посланником, потому что у принца Конде, о котором говорили, много дела будет и там (во Франции). По последним дошедшим сюда известиям, в Париже были беспорядки, заставившие их христианские величества, в ночь накануне Богоявления, бежать из этой столицы. Также разнесся слух, распространенный, как мне кажется, друзьями короля, что ваше величество пришлете чрезвычайного посланника с такой же целью, и два дня назад, когда увидели, что дело короля принимает все худшее положение, некто, подосланный приверженцами королевской и пресвитерианской партии, приходил убеждать меня, что так как дело касается всех королей и так как сохранение монархии в лице этого короля (Карла I) очень важно, то побуждаемый интересами вашего величества и обязанностью заплатить за дружбу, которую ваше величество постоянно питали к королю Карлу, я должен испросить аудиенцию у обеих палат парламента и у военного совета, и, употребив все доброе усердие и поспешность, требуемую обстоятельствами, объявить, что обращение с королем сильно тронет ваше величество, и даже употребить угрозы. Он присовокупил, что такой поступок впоследствии оценен будет сыновьями короля, так как, вероятно, корона возвратится к одному из них. Выразив сожаление, что дела в таком бедственном положении, и сильно опираясь на впечатление, которое весть (о таком несчастье) произведет на ваше величество, я отвечал, что не сомневаюсь, чтобы ваше величество, в случае надобности, не назначили чрезвычайного посланника для представления здесь вашей особы или чтобы вы не изволили дать мне особенных приказаний на таковые действия, но что без этих приказаний я не осмелюсь взять на себя столь важного дела. Этот же господин сказал мне, что великобританская королева, как думают, будет письмом просить меня употребить с моей стороны, старания; но я сомневаюсь в этом, потому что она, вероятно, поймет, что так как извинения мои основываются на неимении инструкций, то я и ей буду отвечать то же самое, в особенности потому, Что она не может не знать, что какие бы усилия ни были употреблены, это не помешает парламенту и войску идти, относительно короля, тем же путем, какой они избрали. Индепенденты, из желания ли соединиться с английскими католиками и воспрепятствовать им оказать какую-нибудь демонстрацию в пользу короля, или потому, что такой образ действия согласен с духом этой секты, свободой совести, внушили католикам надежду на эту свободу, и последние сильно рассчитывают приобрести ее или, по крайней мере, получить позволение отправлять свое богослужение или видеть отмену уголовных законов, действующих против них. Вот все, что я могу сказать об этом вашему величеству. Да сохранит Бог и пр.

VI

(К странице 402)

ДОН АЛОНЗО ДЕ КАРДЕНЬЯ К КОРОЛЮ ИСПАНСКОМУ

Лондон, 18 февраля 1649 г.

Ваше величество,

В письме моем от 12 сего месяца я донес вашему величеству о печальном конце великобританского короля и отложил до настоящего времени изложение того, какой оборот принимают дела этой страны. Господствует всеобщее мнение, что монархическое правление уступит место правлению народному учреждением республики, проект которой, как уверяли меня, уже составлен и скоро будет обнародован. Говорят также, что настоящий парламент продолжится до конца будущего апреля, что тогда он разойдется, оставив комитет, составленный из двадцати пяти человек или более, облеченный верховной властью, до первого четверга июня - время, когда вступит в действие новое правительство составленное из четырехсот представителей народа, избранных от графств и городов Англии, так как каждый избирательный округ будет обязан избрать известное число депутатов по форме, которую определит парламент прежде, нежели разойдется; депутаты эти будут, так сказать, поверенными от избравшего их графства или города, подобно тем, которые до сих пор составляли палату общин. Таким образом, парламента больше не будет, и предполагаемое учреждение тем отличается от парламентов, что оно будет постоянное; только члены его будут избираться на два года. Полагают, что такой проект составлен с целью исключить из правительства страны дворянство и всех титулованных особ, исключая того случая, если они будут избраны каким-либо графством или городом. Так как индепенденты и этим оставались недовольны, то палата общин, мнением 16 сего месяца, решила, что впредь уже не будет существовать верхняя палата, или палата баронов. Эту систему приняла она с целью изгладить из ума большинства неприятное впечатление, произведенное казнью короля, давая понять, что как скоро палата лордов устранена от всякого участия в правлении, дела страны нераздельно останутся в руках народа и что через это возрастут его сила и власть. Вследствие этих постановлений произойдут большие перемены в законах, которые до сих пор составлялись в духе монархического устройства страны, так что уже теперь занимаются их изменением и составлением положений, отменяющих старые законы. Надеются, что в число законов, которые определено отменить, войдут уголовные законы против католиков - обстоятельство, которое, если оно действительно имеет место, должно приписать особенному предопределению Бога, желающего показать неизменность своих определений, потому что такими таинственными и неожиданными путями подает он утешение этим бедным католикам, которые терпели столь ужасные гонения. Уже в настоящее время, благодаря индепендентам, католики могут свободно жить в здешней столице и do всей стране, нисколько не опасаясь обиды от кого бы то ни было, хотя, впрочем, тут можно видеть хитрость этих людей (индепендентов), именно, намерение привлечь к себе католиков, смягчив строгости, которым подвергались они со стороны пресвитериан.

Так как короля нет более в живых, а потомство его лишилось короны, то верительные грамоты всех посланников, кажется, потеряли свою силу, и всякому государю должно будет дать своему послу новую грамоту, чтобы уполномочить его не только перед настоящим парламентом, пока он будет существовать, но и перед правительством, введение которого предполагается. Этим верительным грамотам должно, кажется, предшествовать признание нового правительства как законной власти, и в письме к нему должно употребить приличные формулы и обращаться к нему, как к государю - титул, на который оно будет претендовать. Сознавая всю важность этого пункта, я долгом счел обратить на него внимание вашего величества с тем, чтобы вы изволили дать мне приказание, какое заблагорассудите. Эти-то предвиденные мною затруднения побудили меня представить вашему величеству, в донесении моем от 20 августа прошедшего года, переданном вам секретарем Иеронимом де ла Toppe, что интересы вашего величества требовали бы иметь здесь не посланника, а просто агента, обязанного доносить о том, что происходит, до тех пор, пока дела не примут настоящего своего положения и когда можно будет видеть, к чему придет новое правительство. Теперь же, я думаю, что если бы ваше величество согласились с этим, была бы возможность избегнуть затруднений, которые непременно должны возникнуть в случае, если ваше величество не изволите ни признать правительство, которое предполагается учредить, ни возобновить мне верительные мои грамоты; если бы это правительство потребовало их у меня, а я не мог бы их представить ему, оно перестало бы смотреть на меня как на официальное лицо и посланника вашего величества.

VII

(К странице 420)

ЗАПИСКА, ПРЕДСТАВЛЕННАЯ КОРОЛЮ ФИЛИППУ IV ЛОРДОМ КОТТИНГТОНОМ И СЭРОМ ЭДУАРДОМ ГАЙДОМ, ПОСЛАННИКАМИ КАРЛА II

Май, 1650 г.

Ваше величество!

Мы убеждены, что ваше величество нисколько не сомневаетесь в нашей полной преданности вашей пользе и что с тех пор, как мы имеем честь быть принятыми при этом дворе, мы присоединили, как и подобает верным слугам вашего величества, к усердию для службы нашего государя-короля, почтение и уважение, должные вашему величеству, стараясь не предлагать ничего, что могло бы причинить затруднение вашему величеству или служить к пользе ваших врагов. Но мы питаем твердую надежду, что если Бог, по своему великому милосердию, преклонит сердца врагов вашего величества к справедливому миру и освободит ваше величество от войн, которые вы теперь должны поддерживать, то ваше величество непременно примете к сердцу столь законное дело великобританского короля и будете стремиться к этому с настойчивостью, которая будет соответствовать вашим благородным королевским и христианским склонностям, и, между прочим, ваше величество окажете королю, нашему государю, столько пособия, сколько позволят вам собственные дела ваши, и что вы ободрите его, чтобы он мог сохранить в себе доверчивость, с которой прибег к вашему величеству, решившись заключать только такие союзы, которые согласовались бы с его сочувствием к католической религии и к интересам вашего величества. Эта преданность пользам вашего величества, которая соединяется у нас с усердием и заботливостью о чести и интересах нашего короля, обязывает нас доложить вашему величеству, что мы узнали о прибытии в Андалузию одного человека, состоящего агентом страшных и кровожадных английских мятежников, который едет к здешнему двору с письмами, адресованными к вашему величеству от этих разбойников. Мы извещены, что он имеет главным поручением подкупить англичан, которые по силе договоров, живут во владениях вашего величества, и заставить их выйти из послушания и верности, которые они должны иметь к своему королю, предложив им известные клятвы, образец которых везет он с собою, а также с помощью угроз и других средств. Весьма естественно думать, что вместе с другими инструкциями дано ему поручение стараться распространять между подданными вашего величества ту же отраву - это столь заразительное начало, излучающее презрение ко всякому правительству, ко всякой власти, преимущественно к власти монархической, и, кроме того, стараться привить им дух равенства и анархии. В самом деле, человек этот не имеет претензии на то, что он послан каким-нибудь похитителем власти, вооружившимся против своего законного короля. Он идет во имя этой гнусной черни, которая предала достоинство и святые обязанности королей презрению и народной тирании и которая омыла руки в крови своего короля, помазанного и коронованного, без всякой причины и предлога, а потому только, что он был король. Люди эти объявляют себя публично врагами всякого монархического правления, и в том статуте, или акте парламента, как они его называют, посредством которого они хотят уничтожить и разрушить монархическое правление Англии, они нападают и на все другие, преимущественно же с сильной злостью и наглостью на священную особу вашего величества; с крайней надменностью ухудшают они справедливый и благоразумный образ действия вашего величества в Неаполитанском Королевстве, стараясь таким образом подстрекнуть подданных вашего величества в этой стране. В случае, если ваше величество недостаточно извещены обо всем этом, мы вам представим, если прикажете, копии с акта, о котором мы говорим.

Мы очень хорошо знаем и совершенно убеждены в отвращении, которым исполнено сердце вашего величества против этих мятежников и цареубийц, и потому не можем опасаться, что ваше величество согласитесь сделать этому человек такой прием, из которого видно было бы какое-либо доверие к пославшим его; и мы не можем представить себе, чтобы ваше величество, будучи первым и единственным государем, которому король наш предложил не только вечную дружбу, но даже все то, что он имеет, и все то, на что может надеяться, стали первым и единственным государем, который своей благосклонностью окажет доверие и даст вес новому правлению и власти этих мятежников, столь гнусным образом умертвивших отца-короля. И вот поэтому-то мы почтительнейше представляем вашему величеству и доводим до сведения, как преданные слуги его, что до тех пор, пока этот человек останется во владениях вашего величества, необходимо будет наблюдать за его поведением, его происками и его разговорами, во избежание опасности, чтобы он сам не возымел пагубного влияния на мир и спокойствие вашего величества и ваших владений. Мы просим ваше величество, от имени нашего короля и во имя его чести, чтобы человек этот не пользовался при здешнем дворе никаким доступом и никакой милостью, которые привлекают к нему англичан, находящихся во владениях вашего величества, ибо с помощью этих милостей он может совратить англичан и отвлечь их от верности, которой они обязаны своему законному государю, что легко может случиться, если эти англичане найдут здесь покровительство через какое-нибудь другое посредничество, а не через короля, нашего государя.

Да сохранит Бог и споспешествует благоденствию вашего католического величества, чего желаем и мы и в чем имеет необходимость целый мир.

Коттингтон, Гайд

VIII

(К странице 420)

ПЕРВЫЕ РАССУЖДЕНИЯ ИСПАНСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО СОВЕТА О ТРЕБОВАНИЯХ ПОСЛАННИКОВ КАРЛА II

Мадрид, 10 мая 1650 г.

Государственный совет, в котором принимали участие дон Франциско де Мело и маркиз Вальпарайзо, выражает свое мнение о содержании записки, представленной посланниками английского короля.

Ваше величество,

Согласно приказаниям вашего величества, от 21 минувшего апреля, рассматривали в совете, в котором принимали участие дон Франциско де Мело и маркиз Вальпарайзо, записку, представленную вашему величеству посланниками великобританского короля. Они выражают в ней твердую свою надежду, что ваше величество серьезно поддержите дело их государя, потом говорят, что движимые искренним рвением служить вашему величеству, они находятся вынужденными, узнав о прибытии министра, посланного к здешнему двору парламентом, уведомить ваше величество, что этому министру в инструкциях его поручено склонить англичан, находящихся в службе вашего величества, отказаться от повиновения их королю. Из этого они заключают, что он будет стараться распространять между подданными вашего величества ненависть и отвращение к монархическому правлению, против которого члены парламента провозгласили себя смертельными врагами. Они указывают также на то, что английский парламент сделал против вашего величества в том статуте, или акте, где он осуждает управление вашего величества в Неаполе, покушаясь таким образом взволновать подданных этой страны против вашего величества. Они объявляют, что если ваше величество прикажете, они сообщат вашему величеству копию с этого акта и просят ваше величество приказать наблюдать, чтобы посланный парламентом не мог своими интригами повредить интересам вашeгo величества, равно как и о том, чтобы ему не было слишком большого доступа и доверия при здешнем дворе, что может повести к тому, что англичане, находящиеся во владениях вашего величества, могут изменить в верности своему королю.

Государственный совет полагает, что посланникам вашим, если ваше величество прикажете, можно бы ответить, что, как они сами очень хорошо знают, нельзя отказать в выслушании даже великим преступникам; что ваше величество благодарите их за сообщенные ими сведения, которыми в свое время воспользуются; что они могут сообщить все другие сведения, которые до них идут; что их просят сообщить копию с парламентского акта, о котором они говорят, и все то, что имеет отношение к интересам вашего величества и преимущественно то что, касается Неаполитанского Королевства. Ваше величество изволите приказать, что будет вам благоугодно.

(На поле написано рукой короля: “Согласен с мнением совета”.)

IX

(К странице 428)

ЗАПИСКА ОТНОСИТЕЛЬНО ТОРГОВЛИ С АНГЛИЕЙ (СОСТАВЛЕННАЯ КОЛЬБЕРТОМ)

1650 г.

Хотя изобилие, которым угодно было Богу одарить большую часть провинций вашего королевства, дает, по-видимому, возможность иметь средства для удовлетворения собственных потребностей, однако Провидение поставило Францию в такое положение, что ее собственное плодородие было бы ей бесполезно и часто обременительно и неудобно без выгод торговли, которая переносит из одной провинции в другую и к иностранцам то, в чем те и другие могут нуждаться, дабы извлечь для себя из этого всю пользу.

Мы сами упустили из вида пользу и благо торговли, частью вследствие беспечности, с которой наши народы предаются этому честному занятию, частью также вследствие перерывов, которые производят у вас в этом занятии иностранцы.

Средство против первого зла, происходящего от нас самих, от прихотей и беспокойных наклонностей, противных законной торговле, найти труднее после потрясений, которые волновали Францию и которые лишили купцов свободы и уверенности в перевозке их товаров, а так как доверие, необходимое в торговле, не могло установиться среди смятения и насилия партий, из которых каждая хочет утаить свои имущества, то болезнь, явившаяся вследствие опасности, происходящей от неприязненных действий иностранцев, довершала наше разорение, отняв у купцов смелость посылать или требовать чего-либо у иностранцев, дабы не подвергнуть явной потере всего того, чем они могли бы рискнуть.

Когда мы имели дело только с Испанией, мы были обеспечены довольно счастливо, но с тек пор, как по стечению несчастий, англичане объявили нам войну, которая столько же трудна, сколько и непредвиденна, при настоящем положении, в котором мы очутились так внезапно, без морских сил, с которыми бы можно было противиться их могущественным силам, при унынии населений пограничных городов и при малых финансовых средствах короля, со времени прекращения торговли, при волнениях, препятствующих образовать капитал, достаточный для того, чтобы вооружить необходимый флот, трудно, чтобы торговля могла поправиться, пока этот беспорядок продолжится и пока будут страдать от мести англичан, основывающихся на различных призах, взятых французскими кораблями, или проданных во французских портах.

Чтобы избежать последствий этого неудобства, которое может вовлечь нас в трудную войну, есть, кажется, два средства, которые сводятся наконец в одно, это - заключить с ними договор, или частный, с заинтересованными лицами, требующими, как говорят они, справедливости и возвращения вещей, взятых и конфискованных у них, что поведет к продолжительному исследованию или спору, где нужно употребить много рассудительности и сделать сравнение с призами, захваченными англичанами у наших купцов с большой справедливостью; или должно прибегнуть к общему трактату с нынешним английским правительством, которое ниспровергнув древнюю форму государства, этим переворотом обязывает нас обезопасить себя относительно их посредством новых договоров или, по крайней мере, возобновить и подтвердить старые трактаты между Францией и Англией, с тем, однако же, различием, что, так как притязания английских королей (которые вовсе не были переданы их народу и которые республика не может наследовать), заставили наших королей стать менее точными в требовании различных условий относительно торговли со сказанными англичанами, которыми пользовались другие нации, и преимущественно испанцы, то теперь мы можем извлекать различные выгоды из этой перемены для равенства торговли, в которой они поступали с нами очень несправедливо, во-первых, облагая пошлинами товары, которые наши купцы оттуда привозили и туда отвозили, что они называют: esgavache, cajche, survoyer coquet, и короли постоянно увеличивали эти пошлины дарованием особенных льгот и привилегий компаниям, исключительно для всех других, на вывоз, разных товаров и правом выбора, которым пользовался поставщик английского короля, публично налагавший запрещение и назначавший низкую цену на остаток наших товаров, отмеченный его клеймом; а во-вторых, неравенством мер и весов, так сильно осуждаемым в писании, отдавая товары, только взвесив их на особенных весах, а принимая не иначе, как по публичным весам, которые весят гораздо более.

Чтобы поправить торговлю, для этого есть два необходимых условия: безопасность и свобода. Безопасность зависит от взаимного согласия препятствовать пиратам и набегам частных людей, которые, вместо того, чтобы заниматься мореплаванием с честной целью - производить торговлю, насильственно разрывают связь гражданского общества, посредством которой нации помогают друг другу в своих нуждах. Эта безопасность может водвориться только при помощи обоюдных запрещений в двух государствах брать призы у купцов той и другой нации. А так как предлог торговли, которую наши союзники производят с нашими врагами, перевозя их товары на наших кораблях, подал повод французским кораблям атаковать английские, и как конфискации были основаны на этом же случае, истолкованием повеления Франциска I в 1543 году, по адмиралтейскому делу, пункт 43; то при всем этом, кажется, лучше согласиться, чтобы испанцы и другие наши враги извлекали эту выгоду посредством наших союзников, лишь бы только англичане обязались выпросить такую же привилегию для наших купцов, когда они повезут в виду испанской армии свои товары на английских кораблях, чтобы в виде нанесения испанцам убытка с малыми последствиями, не дать повода к продолжению разбоя на море, который разрушает торговлю; ибо известно, что военные корабли никогда не осматривают товаров, не оставив следов хищничества солдат, не умеющих благоразумно воздержаться, когда видят удобный случай легко взять добычу; неудобство, которое может быть при этом, состоит в том, что под видом наших союзников, подданные наших врагов приобретают некоторую выгоду, которая с каждым днем может заметно увеличиваться по причине легкости ее, чему споспешествовали бы собственные подданные короля, если бы только не могли им в этом препятствовать.

Взаимное объявление этих условий военным кораблям обеих наций воспретило бы останавливать, под каким бы ни было предлогом, купеческие корабли, воспретило бы также и вход в порты морским разбойникам и корсарам, для продажи их товаров, под опасением строгого наказания тем, кто будет покупать эти товары. Губернаторы торговых городов и портов, капитаны кораблей и морские офицеры обязаны будут следить за этим, потому что нет никакого сомнения, что с прекращением неприязненных действий, в самое короткое время торговля поправится, а следовательно, возрастет и народное довольство, и частное богатство, и значительно упрочатся права короля, вследствие получения иностранных товаров, которые вовсе не привозятся, и вследствие вывоза туземных произведений, которые никто не осмеливается теперь доверять морю.

Что же касается до прошедшего и до призов, взятых у купцов английских, то они двух видов и условий: или они были сделаны по поручениям английского короля, за которые мы не можем отвечать, равно как не можем воспрепятствовать, чтобы подданные короля, и даже начальники его кораблей, не приняли поручение другого государя, родственника короля, и которого королева, его мать, находится во Франции, где она пользуется таким уважением, что среди гражданской войны парламент парижский дал ей значительный пенсион; ибо постоянно видно, что многие французы и даже начальники королевских войск, следуют за маршалом Тюренем и служат эрцгерцогу и врагам Франции. Но все, что мог сделать король со своим советом, это - запретить всем портам принимать призы, сделанные кораблями английского короля и во имя его, которые не имеют портов столь удобных, как во Франции, чтобы укрывать их призы; между тем, как сказанный парламент и республика обладают всеми английскими портами, которые служат им убежищем. Или призы были сделаны кораблями короля по его поручению и под знаменем Франции. В этом случае окажется, что английские корабли были под неприятельским флагом или что они не хотели уступить и повиноваться морским законам, а, напротив, стреляли по французским кораблям. Если же найдутся какие-нибудь злоупотребления, совершенные капитанами королевских кораблей, то можно требовать правосудия, в котором никогда не откажут, вместо того, чтобы мстить бедным купцам, которые вовсе не участвовали в сказанных призах, несправедливость чего очевидна.

И так как потери, понесенные нашими купцами, которые, может быть, и не жаловались бы, если бы были пойманы таким же образом, как англичане, превосходят или, по меньшей мере, равняются потерям англичан, то должно прийти к соглашению, что каждый будет хранить то, что он взял, принимая в соображение невозможность возврата, которого англичане даже не потребовали бы после открытой войны, как это принято было во всех трактатах, заключенных с их нацией. Нам было бы невыгодно оставаться их друзьями и союзниками, если бы они поступили с нами так грубо и с такими обременительными условиями, после того, как мы столь свято наблюдали строгий и точный нейтралитет во время гражданских войн, когда английский король даже несколько раз жаловался, что Франция открыто держит сторону парламента.

Касательно свободы торговли желательно достигнуть двух вещей: первая из них - облегчение налогов и тех именно, которые англичане собирают с французских купцов и которым даже испанцы не подчинены в силу их трактатов. Мы имеем право требовать по крайней мере одинаковых условий, ибо торговля Франции была всегда полезнее для Англии, и вход наших купцов никогда не был так опасен, как вход купцов южного народа, скупого и-честолюбивого. Другая же, которая касается единственно провинций Гиены, Рошели и Нанта, состоит в том, чтобы они позволили французские вина ввозить в Англию, допустив ввоз этот под их флагами, согласно трактатам, заключенным с их королями касательно торговли, точно так, как мы постоянно впускаем их флаги через голландцев, которые привозят им также наши вина, перелитые в другие бочки. Выгода королевских аренд очевидна в этом взаимном позволении, ибо таможни не могут существовать, если все товары не получаются и не вывозят с одинаковой свободой.

Пункт, к которому англичане стремятся всего более и за который готовы они согласиться на, всякие уступки и склонятся на все, чего только у них требуют, есть признание их республики, в чем испанцы упредили нас и вследствие этого получили в помощь часть английского флота для атаки португальского, идущего из Бразилии. Надобно опасаться более тесной связи от переговоров испанского посланника в Англии. Форму же этого признания должны изложить наши господа министры, до какой степени оно должно простираться и в чем Франция будет иметь оправдание перед Богом и людьми, если она вынуждена к этому признанию республика для предупреждения лиг и алых намерений испанцев, которые употребляют всевозможные несправедливости и решаются на всякие низости, какие только можно выдумать, с единственной целью вредить нам. Дело это, хотя и щекотливое, может быть ведено так, что эта гордая нация будет удовлетворена им без вреда английскому королю или без показания худого примера унижения королевского достоинства боле того, что Франция сделала в пользу голландцев, которые не довольствовались, подобно англичанам, одной вежливостью и показали, наконец, что верность германская, или даже батавийская, была не прочнее английской.

X

(К странице 429)

ОБ АНГЛИЙСКОЙ РЕСПУБЛИКЕ

(записка, представленная королеве Анне Австрийской и ее совету кардиналом Мазарини)

Январь 1651 г.

По предложенному вопросу прежде всего нельзя не заметить, что если действовать по законам чести и справедливости, то отнюдь не следует признавать Английской Республики, ибо король не может сделать ничего более предосудительного для своей репутации, как это признание: им он не только пренебрегает интересами законного короля, своего близкого родственника, соседа и союзника, но еще наносит ему публичное оскорбление. Потом его величество не может сделать ничего более несправедливого, как признать законность власти узурпаторов, омочивших руки в крови своего государя, и нагло присвоивших себе право осудить его на смерть - поступок возмутительной дерзости, могущей служить опасным примером для всех монархий и внушающий ужас и отвращение всем честным людям. Английский король будет жаловаться на такое признание и, без сомнения, выскажет нам свое неудовольствие в таких выражениях, которые произведут затруднения. Государственные соображения побуждают, напротив, скорее дать помощь королю, его сыну, в Шотландии и Ирландии, ибо нужно сильно опасаться, чтобы по усмирении волнений в этих двух королевствах, Английская Республика не возгордилась чересчур своими успехами и, видя власть свою утвержденной внутри, не пустилась во внешние предприятия и не употребила огромных сил своих более против Франции, чем против какого-либо другого государства, по причине постоянной и естественной вражды и ненависти, существующей между двумя народами,. увеличенной еще в последнее время стычками, происшедшими между ними на море.

Но как законы чести и справедливости никогда не должны заставлять делать то, что противно правилам благоразумия, то следует принять в соображение, что какие бы мы ни сделали теперь демонстрации в пользу английского короля, они отнюдь не восстановят его престола, что дальнейший отказ признать республику, на деле пользующуюся уже верховной властью, нисколько не послужит к усилению или утверждению прав короля; что все, что мы могли бы сделать теперь для него, послужило бы единственно к лишению нас возможности помочь ему в другое, благоприятнейшее время более деятельным образом; что настоящее положение дел во Франции не позволяет дать ему никакой помощи; что англичане, владея морем, не пропустят даже к нему наших вспомогательных войск, и что все участие, какое мы приняли бы в их войне, и все неудовольствие, какое мы снова выразили бы англичанам, только доставили бы им новые выгоды; что Франция, ведя теперь большую внешнюю войну и волнуемая внутри различными партиями, может подвергнуться крайней опасности, если англичане соединятся с одной из этих партий и привлекут на свою сторону религиозных отступников нашей страны, чего нужно сильно опасаться впоследствии. Более же всего нужно иметь в виду то, что если крайность нынешних обстоятельств и заставит что-нибудь сделать в пользу Английской Республики, то ничто не помешает впоследствии воспользоваться благоприятными обстоятельствами и предпринять что-нибудь решительное тогда, когда мы будем находиться в лучшем положении и будем иметь более вероятности успеха; сверх того, нужно еще опасаться, чтобы испанцы, вступив в тесный союз с англичанами, - о чем они теперь сильно хлопочут - не помешали им помириться с нами, и не побудили их, если не начать с нами открытую войну, то по крайней мере дать им сильную помощь против нас. Таким образом не остается никакого сомнения, что следует ныне же войти в переговоры с Английской Республикой и признать за ней титул, который она желает.

Есть, однако же, одно крайне необходимое условие, без которого нет никакой пользы обязываться признать Английскую Республику, а именно: непременно нужно заранее удостовериться, что из этого признания мы извлечем такую пользу, которая уравновешивала бы собою стыд, нанесенный нашей репутации; ибо если только мы будем иметь полную уверенность в выгодах, какие извлечем отсюда, то я не считаю нужным много останавливаться на каких-нибудь формальностях; но было вдвойне предосудительно сделать низость, если после нее англичане останутся в прежней холодности и равнодушии к нам и если наша предупредительность возбудит в них только большую гордость и требовательность на счет условий трактата, который мы должны будем с ними заключить для примирения наших взаимных ссор и неудовольствий.

Самый почетный путь вступить с ними в переговоры состоял бы в том, чтобы они прислали сюда посла, который был бы принят здесь со всем уважением, как следует министру свободной республики. Точно так поступил португальский король после своей прокламации, отправив послов ко всем государям, не зависевшим от Испании, чтобы известить их о восстановлении своей верховной власти и вступить во все ее права через прием, сделанный его послам иностранными государями.

Если англичане действительно расположены примириться с нами, то они охотно согласятся на этот поступок и не встретят затруднения возобновить с нами сношения, которые прерваны после происшедших в Англии перемен; сношения эти должны быть для них особенно выгодны и желательны в том отношении, что пример французского короля, занимающего первое место между всеми европейскими государями, послужит правилом для всех прочих; и англичане, по здравому смыслу, не могут отказать нам в том, в чем они не отказали Испании, где их посланник был убит. Можно также и то выставить на вид, что, начав свое приветствие к нам такими словами, которых они не должны были бы употреблять, они дали нам повод к жалобам, который, однако же, мы готовы забыть для блага обеих наций.

Всего же больше следует опасаться и избегать всеми силами, чтобы англичане, которые, видимо, более клонятся на сторону Испании, нежели Франции, не вздумали вступить с нами в дружеские сношения единственно для того, чтобы это послужило шпорами, долженствующими подстрекнуть испанцев и заставить их скорее признать их республику и соединиться с ними.

В предупреждение этого нужно от них потребовать, если только это возможно, чтобы они не начинали никаких переговоров с испанцами прежде, чем наши переговоры с ними будут окончены или прерваны, или прежде, чем сделать торжественное признание. Так твердо обозначить и определить условия примирения, чтобы нельзя было опасаться нарушения его тотчас после признания республики.

Одним словом, так как англичане, по всей вероятности, не захотят купить нашего признания условиями еще сомнительного договора, то и мы, со своей стороны, должны уклоняться от такого признания до тех пор, пока вполне не уверимся, что вслед за ним немедленно последует примирение между обоими народами, ибо иначе мы только подвергнемся публичному стыду, не извлекши из него никакой пользы.

XI

(К странице 450)

ДОН АЛОНЗО ДЕ КАРДЕНЬЯ К КОРОЛЮ ФИЛИППУ IV

Лондон, 23 января 1652 г.

Ваше величество.

После Уорчестерской битвы дела приняли здесь такое положение, что не видно никакого движения, которое клонилось бы к миру и общественному спокойствию, тем более, что правительственные лица стараются улучшить состояние республики, а между тем, так напыщенны гордостью, что не показывают вида, что их озабочивает стечение посланников и иностранных министров, которые, говорят, приезжают для переговоров со всех сторон, дабы признать республику и приобрести ее дружбу. Так, три чрезвычайных голландских посланника прибыли сюда 29 минувшего декабря, сильно сожалея, что не сделали того тогда, когда республика эта послала в Голландию торжественное посольство, чтобы вступить с ней в союз. "Тотчас по их прибытии они употребили очень усердные старания для получения аудиенции парламента, которая и была им назначена 29 числа упомянутого месяца, и по этому случаю г. Кац, занимающий первое место между тремя посланниками и руководствующий переговорами, которые они намереваются открыть, произнес речь на латинском языке, оставив с нее письменную копию, с которой копию же я прилагаю при сем вашему величеству. Я также послал один экземпляр ее во Фландрию, к эрцгерцогу, и в Гаагу, к советнику Бруну, сообщая тому и другому о недобром расположении, которое эти люди начинают обнаруживать в отношении Испании, как это можно усмотреть из разных пунктов, содержащихся в документе. Это не ново для меня, ибо я наблюдал за недоброжелательством одного из них, по фамилии Схапа, когда он, более двух лет назад, прибыл в Лондон в качестве комиссара, посланного своей провинцией Голландией, чтобы сделать предложения, которые он и в самом деле сделал английскому правительству. Приняв в соображение, сколько невыгод для дел вашего величества принесло бы соединение интересов этих двух республик, я начал, прежде прибытия этих посланников, придумывать средство пристать вашему величеству к их соглашению, если бы не нашлось возможности воспрепятствовать ему, и стал заботиться о том, чтобы не было заключено никакого условия или договора, который бы клонился к вреду вашего величества, Поэтому-то, переговорив об этом предмете с нашими друзьями в парламенте, через единственного посредника, который остался у меня для поддержания сношений с ними, я решился сделать предложение о каком-нибудь трактате. Я сознавал, впрочем, что это не легко сделать: злоба, которую продолжают здесь питать за безнаказанность убийц резидента, была тому препятствием, а в последние дни эта злоба была возбуждена пресвитерианами, приверженцами голландцев. Второе препятствие встретилось в принятом парламентом решении вовсе не посылать посланника в Испанию и не заключать никакого трактата им с одним министром вашего величества прежде получения удовлетворения, на которое англичане изъявляют свое право. К этому нужно прибавить мое желание довести членов парламента до того, чтобы они первые сделали какие-нибудь предложения, но я никак не мог достигнуть этого, несмотря на то, что испытывал различные скрытые пути и что сам открылся в том одному лицу, принадлежащему к здешнему правительству, когда еще не было запрета членам этого правительства принимать визиты иностранных министров и посещать их. Даже после этого запрещения я пытался устроить дело через посредство одной доверенной особы. Один из членов правительства, узнав, что я колебался сделать парламенту союзные предложения из боязни, что они не удадутся вследствие вопроса об убийцах резидента Ашама, сказал своему доверенному, что если я уже имел такое намерение, то, по его мнению, в настоящее время самый удобный к тому случай, так как парламент положительно считает себя недостаточно удовлетворенным голландцами, французами и португальцами, и что он думает, что мы первые должны заговорить о союзе с Английской Республикой против Франции и Португалии, с которыми ваше величество в открытой войне, точно так же, как это было бы делом парламента, если бы речь шла о заключении им союза с вашим величеством против Шотландии или Исландии, или для возвращения под свою власть каких-либо других провинций. Мне невозможно было привести их ни к чему другому. Видя пользу для вашего величества от какого бы то ни было трактата с этими господами и находя удобный случай сделать это в отсутствие Генри Вена, человека с большим влиянием и очень враждебного Испании, который отправился в качестве комиссара в Шотландию, я решился попросить аудиенции у государственного совета до прибытия посланников из Голландии, чтобы этим требованием аудиенции не дать им повода подозревать, что я намерен препятствовать их переговорам. Государственный совет в продолжение трек или четырех дней медлил назначить мне аудиенцию по той причине, что в Лондоне не было церемониймейстера, который отправился для приготовлений в Гравезенде и Гриниче помещений голландским посланникам, так как уже получено было известие, что они ожидают только попутного ветра, чтобы сесть на корабли. 26 декабря мне назначили аудиенцию на 29 того же месяца. Голландцы имели аудиенцию в этот же день утром в парламенте, а я в пять часов вечера в государственном совете. Мне казалось приличным начать с дела об убийцах Ашама, и я заговорил о льготных правах, предоставленных церкви с такой энергией; с какой не говорил еще никогда. Так как мне следовало сказать им что-нибудь о положении этого дела, хотя я и не имел на то никакого разрешения, то я старался поддержать их надежду, что они получат удовлетворение; притом говорил о необходимости скрепить дружбу между двумя государствами более тесными узами и заключил мою аудиенцию просьбой об оказании правосудия испанцам, владетелям серебра, находившегося на корабле “Santa-Clara”. Президент государственного совета ответил мне в кратких словах, что совет примет в соображение то, что я говорил словесно и что оставил на бумаге, и передаст мне свой ответ на другой день. Потом я узнал, что после моего выхода четыре бумаги, которые я оставил, были прочитаны и назначен был день для их рассмотрения. В назначенный день они были вновь перечитаны, и хотя бумага под № 1 им понравилась (то была бумага, где трактовалось о деле обвиненных в убийстве резидента), однако президент и четверо или пятеро других членов, которые говорили после него, с жаром настаивали на том мнении, чтобы объявить мне, что положительный ответ по моим представлениям будет дан не прежде, как по получении удовлетворения; но другие члены были противного мнения и говорили, что моя нота содержит только производство по этому делу в Испании, что она подает надежды к наказанию виновных и что она выражает сочувствие вашего величества и желание дать удовлетворение, что ведет уже к началу удовлетворения. Вследствие этого рассуждения, решили донести парламенту о содержании особенного уполномочия себе от парламента для заключения со мной трактата, и об этом представили рапорт. Парламент, согласно рапорту совета, возвратил ему те ноты, в которых трактовалось об охранительных грамотах и о корабле “Санта Клара”, предлагая ему по этому предмету принять решение. Что же касается бумаги, в которой излагалось дело об убийцах Ашама, то она была передана в комитет парламента с предписанием отвечать с настойчивостью о необходимости наказать тех убийц. Третья бумага, та, которая Касалась заключения трактата с республикой, долго обсуждалась. Пресвитериане старались убедить других, что не следует начинать со мной дело ни о каком союзе, прежде чем получится удовлетворение по делу об убийцах, но индепенденты взяли верх, и потому решено было продолжать со мной переговоры. Тогда один пресвитерианин, не находя уже других средств вредить, сказал, что хорошо было бы, если бы совет, прежде чем отвечать мне, потребовал, чтобы я предъявил полномочия вашего величества для переговоров с республикой. Когда принято было решение в этом смысле, приехал ко мне 19 числа сего месяца церемониймейстер и передал мне копию с предписания парламента, равно как и копию с предписания, полученного им от государственного совета, в котором поручалось ему передать мне первую. Я ответил, что ваше величество пришлете мне ответ, когда будете видеть эти две бумаги. Друзья наши здесь никак иг думали, чтобы я находился без полномочий вашего величества, и настаивали на том, чтобы, я предъявил их. Я уверил их, что не имею полномочий, но что они будут присланы мне в самом скором времени; тогда они старались убедить парламент удовольствоваться; официальным характером и властью, которые были мне даны верительными грамотами, и начать переговоры в силу этих грамот. Я счел необходимым отдать отчет вашему величеству обо всем этом, даже прежде чем получу от них ответ, на тот конец, что если это будет сообразно с видами вашего величества, то было бы выслано мне общее полномочие, которое дозволяло бы вести переговоры с парламентом республики и заключить их, или чтобы уполномочие это было вручено тому человеку, который заместит меня здесь, если это случится. Инструкции должны быть изложены очень подробно, чтобы знать, чего должно требовать. Я буду поддерживать переговоры до получения приказаний вашего величества и ответа на эту депешу. Прошу ваше величество приказать отправить ко мне возможно поспешнее и разными путями подробные инструкции о том, на каких основаниях я должен вести переговоры, в случае если зайдет об этом речь, что очень вероятно.

Полагаю также необходимым довести до сведения вашего величества о дошедшем до меня слухе, именно, что пресвитериане и другие члены парламента, которые нам не благоприятствуют, говорят в своих частных беседах, что теперь не существует никакого мирного трактата между Испанией и Англией, потому что нет никакого обязательства сохранять как еще действующий трактат, заключенный с королем Карлом I; что, следовательно, не значило бы нарушить его, если бы Английская Республика приняла такое решение, какое ей заблагорассудится и какое более сообразно с ее видами. Это стоит зрелого обсуждения, и я буду смотреть как на великое зло, если убийцы резидента не будут наконец наказаны, и если правительство этой страны будет медлить отправлением посланников к вашему величеству. Тогда прежний мирный трактат будет очень ненадежен, ибо он не был формально возобновлен между вашим величеством и республикой.

XII

(К странице 451)

Инструкция г-ну де Бордо, королевскому советнику в государственном совете короля, рекетмейстеру его двора, интенданту юстиции, полиции и финансов провинции Пикардии, данная при отправлении его в Англию

2 декабря 1652 г.

Хотя г. де Бордо так сведущ в положении дел и так хорошо знает все, что его величество ждет от его службы, что было бы почти бесполезно писать ему особый мемуар о том, что он должен делать, несмотря на то, для большей твердости в его образе действий, его величество признает нужным дать ему следующие наставления.

Г. де Бордо хорошо знает, что англичане не только выдали арматорские грамоты против подданных его величества, но что они были даже столь дерзки, что велели атаковать королевские корабли и, как явные враги, употребили свои силы для того, чтобы доставить испанцам разные выгоды, каких те никогда не смели бы ожидать без их помощи.

Небезызвестно ему также, что его величество несколько раз посылал в Англию г-на Жантильно с тем, чтобы признать в ней новый образ правления, но с приказанием не делать этого прежде, чем члены парламента дадут формальное обещание остановить исполнение арматорских грамот, и потом назначить комиссаров, которые с такими же комиссарами со стороны его величества, исследовали бы убытки, понесенные подданными обеих держав, с целью отыскать средство вознаградить их за эти убытки. Но члены парламента, считая предосудительным купить уступками признание своего нового правления, как республики уже совершенно основанной и имеющей полную и законную власть в Англии, дали понять г-ну Жантильйо, что ему следует выехать из их государства.

Все это было сделано прежде, чем корабли нового правительства Англии атаковали суда его величества и прежде чем парламент объявил, что арматорские грамоты не должны быть приняты за формальный разрыв между союзниками, доказывая это смыслом трактатов, которые дозволяют выдачу подобных грамот, но с тем ограничением и непременным условием, что они могут быть выпущены только тогда, когда обиженная сторона не получит законным порядком удовлетворения: такой поступок мог бы быть извинен, если бы республика довольствовалась простым дозволением лицам, потерпевшим убытки, брать и захватывать имущества и суда той нации, на которую они жалуются, но нигде не слыхано и противно всем правам народов, без объявления войны какому-либо государю, атаковывать его корабли.

Несмотря на то, его величество уверен, что справедливость, благоразумие и должное к нему уважение не совсем еще покинули тех, которые в настоящее время представляют в Англии правительственную власть, надеясь даже, что сделанное им признание их республики удовлетворит их и что они, не допуская овладеть собой страстям, послушаются здравого рассудка и исполнят справедливые его требования, его величество решился послать к ним кого-либо от себя для переговоров.

Как только г. де Бордо прибудет в Лондон, он тотчас уведомит об этом церемониймейстера, и заявив ему, что он не есть посол, даст, однако же, понять, что он имеет письма к парламенту республики, и попросит его сказать об этом председателю сего собрания и доставить ему аудиенцию. Когда он будет к ней допущен, то изложит перед членами парламента выгоды для них от доброго согласия между обеими нациями и скажет, что намерение его величества есть хранить это согласие всецело и искренне, с такой же точностью и заботливостью, как было между ним и королями английскими. Напомнив затем, что трактаты должны быть тем же между народами, чем и между королями, и выказав как можно ярче честь, сделанную им его величеством через настоящее посольство, он даст им понять истинную причину своей поездки, подкрепляя свои требования всякого рода доводами, какие он только может почерпнуть из своего ума и опытности, и добиваясь сколько возможно возвращения кораблей его величества, пушек и такелажа, и также военных и съестных припасов, находившихся на тех кораблях.

Всякий, кто смотрит прямо на вещи и кто считает членов парламента не способными действовать против правил чести и совести, нисколько не усомнится, чтобы г. де Зордо не получил от их справедливости и благоразумия того, что он потребует.

Но отчасти по заносчивости, которую они оказали в различных случаях, отчасти вообще и потому, что люди, не владеющие своими страстями, часто увлекаются ими до такой степени, что на все смотрят их глазами, можно опасаться, что г. де Бордо получит отказ и что ему будут отвечать в таких выражениях, от которых новое государство должно бы воздерживаться в сношениях с министром великого короля.

В подобном случае его величество желает, чтобы г. де Боpдо дал им заметить в своих ответах, что Франция хорошо знает, что она может требовать от вновь родившейся республики, но он будет избегать всякого выражения, могущего произвести разрыв или оскорбить членов парламента для того, чтобы не дать им предлога объявить себя врагами французской короны; ибо его величеству кажется лучше на время допустить их разъезжать по морям и заниматься пиратским промыслом, чем дать им повод упрекать в чем-либо других, и что, наконец, самое худшее, что они могут предпринять, это если они соединятся с испанцами и возьмут мятежников под свое покровительство.

Если же, к счастью для своего государства, члены парламента, под влиянием лучших внушений, чем можно надеяться, согласятся возвратить вышесказанные корабли и экипаж, тогда г. де Бордо на той же или другой аудиенции - это будет зависеть от его благоразумия - предложит им назначить депутатов для обсуждения того, что нужно сделать для частных лиц, заинтересованных в деле о захватах с той и другой стороны, и объявить им, что его величество готов на это со своей стороны; затем, чтобы без всякой проволочки и без всяких затруднений они тотчас избрали и наименовали депутатов.

Но он не сделает ни одного намека об этом, если члены парламента будут по-прежнему упорствовать и не соглашаться на немедленное и полное возвращение королевских кораблей из опасения, чтобы они не распубликовали, что приезд его не имеет иной цели, кроме той, чтобы уладить частные претензии; ибо это должно служить к выгоде его величества, что он послал к ним требовать свое, и признание их нового правления, которое он сделает, отнюдь не должно быть приписано трусости или иным каким-либо низким побуждениям, подобно тому, как это приписано было многим другим государям, старавшимся предупредить желание англичан, и недавно еще испанскому королю, сделавшему то же в надежде на их помощь в войне, которую он ведет теперь к разорению, всего христианства и которую он давно бы мог кончить, если бы был к тому расположен настолько, насколько стараются уверить лица, ему служащие.

И когда г. де Бордо не успеет ничего добиться от них, то он возвратится в свое отечество, не ожидая дальнейших приказаний, если, впрочем, он не рассудит еще, что стараясь усовестить и пристыдить их в жестокости и несправедливости и искусно действуя с некоторыми, имеющими между ними наиболее значения, он может окончить счастливо свое поручение.

Если же, напротив, они послушаются благоразумных советов и согласятся избрать комиссаров, чтобы уладить морские дела, прибавить или убавить в предыдущих трактатах все, что нужно для пользы торговли, для спокойствия и выгод ведущих ее народов, в таком случае г. де Бордо тотчас донесет об этом его величеству и будет ожидать от него приказаний, инструкций и уполномочий, необходимых для окончания столь важного дела.

XIII

(К странице 451)

ЛЮДОВИК XIV АНГЛИЙСКОМУ ПАРЛАМЕНТУ

2 декабря 1632 г.

Возлюбленные и великие друзья! Посылаем к вам г. де Бордо, одного из советников нашего государственного совета, рекетмейстера нашего двора и президента нашего великого совета, назначенного от нас послом в Савойю, чтобы известить вас о нашем к вам добром расположении и о нашем желании продолжать с вашей республикой дружеские сношения, какие были соблюдаемы всегда между обоими народами. Мы поручили ему объявить вам, что так как с нашей стороны не было сделано ничего, что могло бы разубедить вас в нашей дружбе или что было бы оскорбительно для вашего государства, то мы были бы весьма удивлены, услышав о нападении ваших судов на наши. Ибо, хотя вы и выдали некоторым вашим купцам арматорские грамоты, но нигде не слыхано, чтобы можно было направлять их против кораблей какого-либо государя. Выдача подобных грамот частным лицам вещь вовсе не необыкновенная и не непредвиденная трактатами; напротив, они не только не запрещены, но даже именно дозволены, но только в случае, когда последует формальный отказ в законном удовлетворении; в таком отказе вы нас не можете упрекнуть, и кто узнает все наши старания разведать как о потерях наших подданных, так и о захватах, сделанных ими у ваших, с целью доставить им взаимное удовлетворение, тот, без сомнения, рассудит и признает, что наше намерение всегда было соблюдать трактатов ты, заключенные между двумя нациями для безопасности и удобства их торговли, и сделать ее цветущей для общей выгоды обоих государств. Сказанный г. де Бордо, согласно данному ему от нас поручению, объяснит вам подробно наше намерение жить с вами в тесном союзе. В надежде, что вы дадите полную веру всему, что он вам скажет от нас, о чем мы покорно вас просим, молим Бога, да сохранит вас, возлюбленные и великие друзья, в своей святой и всесильной милости.

Писано в Париже, во второй день января 1652 г.

Ваш добрый друг и союзник Людовик

Примечания

1

Рогинская А.Е, Очерки по истории Франции XVII-XIX вв. М., 1958. С. 292. французский историк А, Моле, правда, пишет по этому поводу следующее: "Вошедшее в легенду словечко "Обогащайтесь!", которого Гизо никогда не произносил, по существу совершенно верно выражает его взгляд па избирательную реформу". История XIX века / Под ред. профессоров Лависса и Рамбо.Т.З. М.,1938. С.381.

2

Письма АН. Карамзина 1847-1848. Материалы по истории Французской революции 1848 г. По документам Крымского Центрального Архивного Управления. Л-М., 1935. С. 12.

3

Цит. по: Тарле Е.В. Герцен на Западе // Из литературного наследия академика Е.В.Тарле. М, 1981. С. 66.

4

Гонкуры Э. и Ж. Дневник. Записки о литературной жизни. T. I. М.,1964. С.407

5

Далин В.М. Люди и идеи. М., 1970. С. 354.

6

Реизов Б. Г. Французская романтическая историография Л., 1956. С. 173.

7

Реизов Б. Г. Указ. соч. С. 174.

8

Реизов Б. Г. Указ. соч. С, 177.

9

Там же. С. 175.

10

Реизов Б. Г. Указ, соч. С, 176.

11

Далин В. М. Историки Франции XIX-XX веков. М., 1981. С. 17.

12

Реизов Б. Г. Указ, соч. С. 176.

13

Гизо Ф. История цивилизации в Европе. СПб., 1906. С.-1.

14

Советская историческая энциклопедия. Т.4. М., 1963. С. 438.

15

Рейвов Б. Г. Указ. соч. С. 221.

16

Ключевский В. О. Соловьев как историк // Ключевский В. О. Сочинения в 8-ми томах; Т. 8. М., 1959. С. 256.

17

См.: Алпатов М. А. Политические идеи французской буржуазной историографии XIX в. М., 1949. С. 85-93.

18

Цит. по Реизов Б. Г. Указ. соч. С. 179.

19

Реизов Б. Г. Указ. соч. С. 179.

20

Советская историческая энциклопедия. Т. 4. С. 438.

21

Реизов Б.Г., Указ. соч. С.182.

22

Гизо Ф. История цивилизации во Франции от падения Западной Римской империи. СПб., 1861. С.II,

23

Далин В.М. Люди и идеи... С.356.

24

Далин В. М. Историки Франции... С. 17.

25

Далин В. М. Люди и идеи.,. С, 359.

26

Далин В. М. Историки Франции... С. 17.

27

Там же, С. 18.

28

Там же. С. 19.

29

Далин В, М, Историки Франции... С. 18.

30

Реизов Б. Г. Указ. соч. С. 182,

31

Гизо Ф. История цивилизации в Европе... С. 5.

32

Далин В. М. Историки Франции... С. 19.

33

Там же. С. 21.

34

Реизов Б. Г, Указ. соч. С, 184.

35

Там же. С. 186.

36

Гизо Ф. История цивилизации в Европе... С. 6.

37

Реизов Б. Г, Указ, соч. С, 186-187.

38

Цит. по: Далин В. М. Историки Франции... С. 23, 25-26.

39

Далин В, М. Историки Франции... С, 20.

40

Гизо Ф. История цивилизации в Европе... С. III.

41

Цит. по: Рогинская А, Е. Указ. соч. С. 257.

42

Токвиль А. Воспоминания. М., 1893, С. 11-12.

43

История XIX века... Т. 3. С. 369.

44

Далин В. М. Люди и идеи... С. 334.

45

Люблинская А. Д., Прицкер Д, П., Кузьмин Μ. Н. Очерки историй Франции с древнейших времен до окончания первой мировой войны. М., 1957. С. 247.

46

Брюа Ж. История рабочего движения во Франции. Т. I. M., 1953. С. 226.

47

Рогинская А. Е. Указ. соч. С. 293.

48

Тарле Е. В. Донесения Якова Толстого из Парижа в III отделение. // Тарле Е. В. Сочинения в 12-ти томах. Т.6. М., 1939. С, 603.

49

Мюрже А. Сцены из жизни "богемы", М., 1963. С. 79-80.

50

Виппер Р. Новая история. Книга вторая. М., С. 431.

51

Реизов Б. Г. Указ, соч, С. 208-209,

52

Гизо Ф. История цивилизации в Европе... С. VI.

53

Цит. по: Маркс К. Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта // Маркс К. и Энгельс Ф. Избранные произведения в 3-х томах. T. 1. М. 1966. С. 304.

54

Далин В. М. Люди и идеи... С. 367.

55

Гизо Ф. История цивилизации, в Европе... С. VI-VII.

56

Уит. по: Реизов Б, Г. Указ, соч. С. 214.

57

Грановский T. Н. Лекции по истории средневековья. М., 1986. С. 234.

58

Цит. по: Далин В. М. Люди и идеи... С. 364.

59

См. Реизов Б. Г. Указ. соч. С. 223-224.

60

Реизов Б. Г. Указ. соч. С, 211-212.

61

Там же. С. 214.

62

Реизов Б. Г, Указ. соч. С. 215.

63

Гизо Ф. История английской революции. ч.1. СПб., 1859. С. 43.

64

Реизов Б. Г. Указ. соч. С. 215.

65

Реизов Б. Г. Указ. соч. С. 216.

66

Гизо Ф. История английской революции... ч. 1. С, 34.

67

Мишле Ж. Народ. М., 1965. С. 18.

68

Далий В. М. Историки Франции... С, 24.

69

Далин В. М. Люди и идеи... С. 530.

70

Томас Уэнтворт, граф Страффорд.

71

22 июня 1625. Parliamentary History (Cobbet, Лондон, 1806), t.II. col. 5.

72

col. 5.

73

Journals of the House of Commons, 18 апреля, 12 и 21 мая 1614 г.

74

Clarendon Hist, of the rebell., т. 1, стр. 18-30, базельское издание, 1798.

75

В марте 1623 года.

76

Брак, предположенный в 1624, был окончательно утвержден только в мае 1625 и совершен в Англии только в июне того, же года.

77

Clarendon, Hist, of the rebell, т, V, стр: 6,

78

Юм (Hist, of Engl., t.VIII, стр.385, базельское издание, 1789) в подтверждение этого факта приводит свидетельство Сандерсона и Уокера, историков, не пользующихся авторитетом. У современных писателей, заслуживающих доверие, я не нашел столь определенной оценки сравнительного богатства обеих палат; но несомненно, что палата депутатов была гораздо богаче палаты пэров.

79

См. Пр вложение I.

80

Histoire d'Angleterre par Rapin Thoiras t. VIII, p. 183, ed. in-4, Гаага, 1749; Kennet, compl. Hist, of Engl. t. III, p. 743,

81

История английской революции, I том

82

11 августа 1625. Parliamentary History, t. II, col. 35.

83

1 июля 1625. Parliamentary History, t. II, col. 6.

84

Old Parliarn. Hist., t. VI, p.407 (Лондон, 1793).

85

Всех было семеро: трое остальные, не столь известные, были: Грей Паль мер, Вильям Флитвуд и Эдуард Альфорд.

86

Он был: герцог, маркиз и граф Буккингэм, граф Ковентрийский, виконт Вильерский, барон Уэддонекий, генерал-адмирал Англии и Ирландии, главный командир морей и кораблей, генерал -лейтенант -адмирал, генерал-капитан и начальник флотов и армий е.в., обер-шталмейстер, лорд-телохранитель, канцлер и адмирал над пятью портами; констебль дуврского замка, судья в управлении королевскими лесами и охотами на юге от Трента, констебль виндзорского замка, камергер, кавалер ордена подвязки, тайный советник и пр. Полагают, что цена коронных имуществ, которые он умел себе выманить, простиралась до 284,395 фунт, стерл. (С лишком 1 800 000 руб. сер.). Bradie, Hist, of the British empire, etc., t. II, p, 122.

87

22 апреля 1626. Parliamentary History, t. II, col. 52.

88

В марте 1626. Parliamentary History, t. II, col. 72 и след.

89

1 мая 1626. Parliamentary History, t. II, col. 79.

90

Там же, col.86.

91

Parliamentary History', t. II, col, 49-50.

92

Там же, col. 105.

93

В мая 1626. Journals of the House of Commons. Эти члены были Додлей Диггз, Герберт, Сэдден, Гленвиль, Пайм, Уитбай, Уандерсфорд и Джон Эллиот.

94

11 мая 1626. Parliamentary History, t. II, col. 103.

95

13 мая 1626. Parliamentary History, t. II, col. 120.

96

Parliamentary History, t. II, col. 122-124.

97

8 июня 1626. Parliamentary History, t. II, col. 125 и след.

98

Parliamentary History, t II. col. 201.

99

Там же, col. 193.

100

Whitelocke Memorials of the English affairs, etc. стр.7, изд. в 1 лист, 1682.

101

Они назывались: Томас Дэрнель, Джон Корбет, Вальтер Эрл, Джон Эвнингэм и Эдмон Гемден, которого не надо смешивать с двоюродным братом его, Джоном Гемденом, сделавшимся известным впоследствии.

102

28 ноября 1627. Cobbett, Stats Trials, t. III, col. 1-59.

103

28 октября 1627.

104

Это бедственное событие весьма энергически описано в письме Голлиса к Томасу Уэнтворту, 19 ноября 1627. Straffard's letters and Dispatches, t. I, p. 41.

105

Parliamentary History, t. II, col. 212-217.

106

В числе семидесяти восьми человек. Rushwoth; t. I, р. 473,

107

Rusfiwoth; t. I, р. 473.

108

Parliamentary History, t. II, col. 218.

109

Там же. col. 221.

110

Родился в Мильгэме, в Норфолькском графстве, в 1549; ему было тогда 79 лет.

111

Родился в Лондоне 13 апреля 1593; ему было тогда 35 лет.

112

Родился в 1597, в Гаугтоне, в Ноттингэмском графстве; ему был тогда 31 год.

113

Родился в 1584, в Соммерсетском графстве; ему было тогда 44 года.

114

22 марта 1628. Parliamentary History, t. II, col. 235.

115

Parliamentary History, t. II, col. 274.

116

7 апреля 1628.

117

Parliamentary History, t. II, col. 275.

118

3 апреля 1628.

119

12 апреля 1628. Parliamentary History, t. II, col. 278,

120

23 апреля 1628. Parliamentary History, t, II, col. 329.

121

28 апреля 1628. Parliamentary History, t, II, col. 332.

122

17 мая 1628. Parliamentary History, t. II, col. 353.

123

18 мая 1628, Parliamentary History, t. II, col. 356-359.

124

2 июня 1628. Parliamentary History, t. II, col. 374-377.

125

3 июня 1628. Parliamentary History, t, II, col. 380-

126

Parliamentary History, t. II, col. 385.

127

5 июня 1628. Parliamentary History, t. II, col. 401.

128

Оратором (speaker) называется председатель нижней палаты английского парламента.

129

Parliamentary History, t. II, col. 401-405.

130

Parliamentary History, t. II, col. 403.

131

Там же. col. 406.

132

Там же. col. 408. Rushworth, t. I. p. 612,

133

Parliam. Hist., t. II, col. 409,

134

13 и 21 июня 1628. Parliam. Hist., t. II, col. 420-451

135

См. Приложение II.

136

Clarendon, Hist, of the re bell, t. I, p. 45. State - Trials, t. III, col. 367.

137

Родился 7 октября 1573 в Ридинге; ему было тогда 54 года, и он был епископом бэтским и уэльским.

138

Доллей Диггэн, Эдуард Литтльтон, Ной, Уондесфорд и пр.

139

Parliam. Hist., t. II, col. 435.

140

Там же, col. 438, 466, 473.

141

11 февраля 1629. Parliam. Hist., t. II, col. 464. Mémoires de Warwick, p. 203. в изданном r-м Гизо Collection des Mémoires relatifs a la Revolution d'Angleterre.

142

Parliam. Hist., t. II, col. 442.

143

Parliam. Hist., t. II, col, 487-497.

144

Parliam. Hist., t. II, col, 492.

145

Там же, col. 525.

146

Королевский дворец.

147

Арестованы были из членов нижней палаты: Голлиз, Майльз Гоберт, Джон Эллиот, Петер Гейман, Сельден, Коритон, Лонг, Строд и Валентин. State-Trials, t. HI, col. 235-335.

148

В сентябре 1629. Old Parliam. Hist., t. VIII, p. 374,

149

Clarendon, Hist, of the rebell. t. I, стр. 126 и след.

150

В июле 1626. См. приложение к Запискам Лодлоу, т. I, стр. 437, в Collection des Mémoires relatifs a l'histoire de la. Revolution d'Angleterre.

151

May, Hist, du Long Pari., τ. I, cтр. 48, в упомянутой Collection.

152

В это время он назывался еще лордом Уэнтвортом. Графом Страффордским он сделался только 12 янв. 1640 г.

153

Нареченный архиепископом кентерберийским в августе 1633.

154

Характер управления Страффорда можно видеть из его собственного письма. Приложение III.

155

Mémoires de Clarendon, т. I стр. 28-39, в Collection г. Гизо.

156

В марте 1636.

157

Родился в Чичестере, в Суссекском графстве, в 1832; умер архиепископом кентерберийским 4 июня 1663.

158

Howell's letters, № 34, изд. 1630; Strafford's Letters, т. I, стр. 73. (Biographia britannica, т. VI, стр. 4178. примет к статье ’'Wentworth’).

159

Strafford's Letters and Dispatches, т.1, стр. 128,. 138, 142, 144; т. II, стр. 42, 105, 126 и след.

160

Neal History of the Puritans, т. II, стр. 234, изд. в 8-ю д.л. Лондон, 1822.

161

Clarendon, Hist, of the rebell., т. I. сто. 254.

162

В августе 1633. Laud's Diary, стр, 49; Whitelocbe, стр. 17.

163

Пенсии, которые при Елизавете составляли 18 000 ф.с. (около 108.000 р.с.), возвысились при Иакове I до 80,000 ф.с. (ок. 480,000 р.с.); а в 1626 г., год спустя по восшествии на престол Карла I, они поднялись уже до 120,000 ф.с. (ок. 720,000 р.с.). Издержки королевского дома возросли в тот же промежуток времени от 45,000 ф.с. (ок. 270.000 р.с.) до 80,000 ф.с, (ок. 480,000 р.с.); издержки на гардероб удвоились, а издержки собственной кассы короля (privy purse) утроились, и пр.

164

Mémoires de Warwick, стр. 103, в Collection Гизо, Rushworth, ч. II, т, 1, стр. 257, 322 и след.

165

Strafford’s Letters and Dispatches, т. I, стр. 68, 87, 90; т. II, стр. 86, 115, 118 и след. - Waller’s Poems (in - 8. Лондон, 1730), стр. 271. Экспедиция капитана Ренсборо была в 1637.

166

Акты того времени и, между прочим, письма, собранные Гоуалем, представляют множество тому примеров; приведу один из них. когда Томас Эдмондс отправился во Францию (в 1629) для заключения мирного договора, придворный, посланный в Сен-Дени ему навстречу, чтоб предводительствовать въездом его в Париж, сказал ему с усмешкою: "Ваше превосходительство, конечно, не удивитесь, видя, что у меня так мало придворных кавалеров для присутствования при вашей особе и для сопровождения вас ко двору: их столько перебито на острове Ре!" (Howells letters, стр. 210, изд. in-8, Лондон, 1705). Злой намек на страшное поражение, полученное на этом острове англичанами, бывшими под командою герцога Буккингэма.

167

Strafford's Letters, т. II, стр. 61, 62, 66.

168

Strafford's Letters, т. I, стр. 365.

169

Суд этот был учрежден Генрихом VIII, в 1537, в Йорке, вследствие смут, происшедших в северных графствах от уничтожения небольших монастырей. Он должен был судить и поддерживать порядок независимо от судов вестминстерских. Круг деятельности его, сперва довольно ограниченный, значительно расширился в правление Иакова I и Карла I.

170

Вот список некоторых предметов, бывших в руках у монополистов: соль, мыло, уголь, железо, вино, кожи, крахмал, перья, игральные карты и кости, войлочные изделия, кружева, табак, пиво, спиртные напитки, весовой сбор за сено и солому в Лондоне и Вестминстере, копченые сельди, коровье масло, поташ, полотно, тряпье для бумаги, хмель, пуговицы, струны, очки, гребни, селитра, порох и проч.

171

Лорд Салисбери приговорен был по этому поводу к пени в 20,000 ф.c. (около 120,000 руб.сер.), лорд Уэстморленд к 19,000 ф.с. (около 14,000 р.с.), Кристоф Геттон к 12,000 (ок. 72,000 р.с.), лорд Ньюпорт К 3,000 ф.с. (ок. 18,000 р.с.), Люйс Уэтсои К 4,000 ф.с. (ок. 24,000 р.с.) и т.д. (Strafford's Letters, г. II, стр. 117. Parliam. Hist., t. И, col. 642).

172

May, Hist, du Long Pari, т. I, стр. 43, в Collection г.Гизо. -Rushworth, ч. II, т, II, стр. 915 и след,

173

Если счесть все штрафы, наложенные в продолжение этой эпохи, в пользу короля, и притом взять только главные взыскания, учиненные именем казны, то выйдет сумма, превышающая шесть миллионов ф. ст. Приложение IV.

174

Strafford's Letters, т. I, стр. 508, 511, 512. -См. примечания к Mémoires de Warwick в Collection г. Гизо, стр. 386-392.

175

Более двухсот дворян потребовано к суду в один день (20 марта 1635) за неповиновение означенному повелению (Rushworth ч. И, т. I, стр. 288 и след.).

176

Некто Гренвилль был осужден заплатить 4,000 ф.ст. пени и столько же проторей и убытков в пользу лорда Суффолька за то, что назвал его низким господином (a base Lord), Петтаджер был приговорен к уплаие 2,000 ф.ст. и к наказанию плетьми за подобные же слова насчет графа Кингстона, и т.д. (Rushworth, ч, II, т. II, Прилож, стр. 43, 72, См. Clarendon, Mémoires и πρ. т. I, стр. 106-108, в Collection г, Гизо),

177

В проповеди, говоренной 12 янв. 1588 г. Neal, Hist, of the Purit., г. I, стр. 395.

178

Neal, Hist of the Purit., т.1, стр. 397.

179

Neal. Hist, of the Purit, ч, II, стр, 179 и след.

180

Там же, т. II, стр. 179 и след.

181

Там же, стр. 205,

182

Rushworth, ч. II, т, I, стр. 272- May, Hist, du Long Pari. ч. I, стр, 161 в Collection г, Гизо - Neal , Hist of the Purit., т. И, стр. 165,

183

Декрет звездной палаты И июля 1637 г. Rushworth, ч. II, т, II, Приложение, стр. 306. - Neal,· Hist of the Purit, ч. Il, стр'. 165.

184

Там же, стр. 163.

185

Rushworth, ч. II, т, I, стр. 233-240. - Neal, Hist, of the Purit, т. I, стр. 256, прим. стр. 352.

186

Neal, Hist, of the Purit, ч. И, стр. 204.

187

Там же, стр. 190.

188

Neal, Hist, of the Purit, ч. II, стр. 220.

189

Whitelocke, Memorials, и пр. стр. 21.

190

Neal, Hist, of the Purit, т. II, стр. 292.

191

Там же, стр. 244. - Whiteiocke, стр. 22.

192

Neal, Hist, of the Purit, ч. II, стр, 243 - Clarendon, Hist, of the rebell., 4. II стр. 236.

193

Laud’s Diary, стр. 51-53, под 6 марта 1636.

194

Neal, Hist, of the Purit, т. II, стр. 250,

195

Neal, Hist, of the Purit, ч. II, стр. 254.

196

Темпль - часть Лондона, где находились коллегиумы. Прим, перев..

197

Clarendon, Mémoires и пр. т, I, стр. 43-89, в Collection г. Гизо.

198

Neal, Hist, of the Purk, т. II, с. 212. - Rushworth. ч.1, т. I, с. 191-196.

199

Rushworth, ч. III, т. I, с. 172-188.

200

Neal, Hist, of the Purit, т, I, c, 301 и след., т. II, с. 43-92.

201

Дюны - песчаные возвышенности, наносимые морем во время прилива. Прим. перев.

202

Neal, Hist, of the Purit., т. II, с. 110-112.

203

Neal, Hist, of the Purit, ч. II, стр. 186.

204

1 мая 1637. Rushworth, ч. II, т. I, с. 409.

205

Neal. Hist, of the Purit. т. II, c. 287. - Walpole, catalogue of royal and noble authors, т. I, c, 206, изд. in-12. Лондон, 1733.

206

Mémoires de mistriss Hatchinson. т. I, с. 161-466, 232 и след., в Collection г. Гизо.

207

Rushworth, ч. II, т. I, с. 324.

208

Stale-Trials, т. III, с. 711-717.

209

Там же, т. III, col. 751.

210

Там же, col. 753.

211

Там же, col, 751.

212

State-Trials. Т. III, col. 752.

213

Там же, т. III, col, 748.

214

State-Trials, т. III, col. 1315 и след. См. Приложения к Mémoires de Hollis, с. 279-283 в Collection г.Гизо.

215

Эта острота сказана и в письме лорда Гаутона к Томасу Уэнтворту от 19 мая 1627 (Strafford's Letters, т. I, с. 38).

216

Rushworth, ч. II, т. I, с. 323, 414 и след.

217

14 февраля 1637. Rushworth, ч. II, т. I, с. 352-355. State-Trials, т. III. col. 825 и след.

218

Clarendon, Hist of the rebell, т, I, c. 229.

219

State-Trials, t. Ill, col. 846-1254.

220

Гомфри Дэвенпорт, Джон Денгэм, Ричард Готтон и Джорд Крук. В противность всем известиям, Лингард говорит, что пятеро судей решили дело в пользу Гэмдена (Hist, of England, т. X, с. 33, лондонское изд. in-8, 1825). Ошибка его происходит оттого, что он принял за два голоса два мнения, поданные в пользу Гэмдена судьею Круком и напечатанные в процессе (State-Trials, т. Ill, col. 1127-1181). В 1645 сын судьи Готтона умерщвлен в Шерборне за преданность королю (Claredon, Hist of the rebell, т. VIII, с. 160).

221

Clarendon, Hist, of the rebell, т. I, c. 117-120. - May, Hist, du Long Pad, t. I, c. 44, в Collection г. Гизо. - Hacket, Life of bishop Williams 4. И, C. 127.

222

Burnet, Histoire de mon tenps, т. I, с. 36-38, в Collection г. Гизо. - Malcolm Laing, Hist, of Scotland, и пр. т. Ill, с. 110-112.

223

Clarendon, Hist, of the rebel!, т. I, c, 148-150. - Malcolm Laing, Hist, of Scotland, t. Ill, c. 122.

224

18 октября 1637. Rushuordi, ч. II, т. I, с. 404 и след.

225

Neal, Hist, of the Purit. T.II. - C.274, - Malcolm Laing, Hist, of Scotland. T.III. - C.136-138.

226

7 декабря 1637. Rushworth. Ч.П. - T.I. - С.408.

227

Когда сеньор хотел созвать своих подданных при каком-нибудь внезапном и важном обстоятельстве, он убивал гуся, делал из какого- нибудь мягкого дерева крест, зажигал его с четырех концов и потом тушил их в крови птицы. Этот крест назывался огненным, или позорным крестом, потому что всякий, кто отказывался повиноваться этому сигналу, клеймил себя позором. Этот крест вручали проворному и верному гонцу, который быстро устремлялся к ближней деревне и передавал его старшине в селении, назвав только сборное место и не говоря более ни слова. Старшина обязан был переслать крест с такою же быстротою в ближайшее селение, и таким образом он с неимоверною скоростью облетал весь округ, подвластный одному начальнику, и переходил к его союзникам и соседям, если им угрожала общая опасность. При виде огненного креста каждый, кто только был не моложе 16 и не старше 60 лет и мог носить оружие, обязан был одеваться в лучшее платье, брать лучшее оружие и отправляться на сборное место. Кто не являлся, рисковал подвергнуть свои земли огню и мечу - опасность, которой огненный крест был эмблемой. Во время междуусобной войны 1745 года огненный крест часто обходил Шотландию. Однажды в три часа он облетел весь бридальбэнский округ, то есть пространство около 10 лье. Это обыкновение существовало почти у всех скандинавских племен.

228

Claredon, Hist, of the rebell, т. I, c, 192.

229

May, Hist, du Long Pari. т. I, с. 85-86, в Collection г.Гизо.

230

Приложение II.

231

Strafford's Letters, т. II, стр. 233, 278, 279.

232

Мду, Hist, du Long Pad., т. I, erp. 96.

233

Clarendon, Hist, of the rebell, т. I, стр.197,

234

Там же стр. 199 и след.

235

Rushworth , ч. II, т. II, стр. 935.

236

Clarendon, Hist, of the rebell, т. I, стр. 205 и след.

237

Rushworth, ч. II, т. II, стр. 938.

238

Whiteiocke, стр. 29.

239

Strafford's Letters, т. II, стр. 281, 372.

240

Clarendon, Hist, of the rebell, т. I, стр. 214 и след.

241

Там же, стр. 216.

242

May, Hist du Long Pad., т. I, стр. 105, в collection г. Гизо.

243

May. Hist, du Long Parl., т. I, стр. 104 в collection г. Гизо - clarendon, Hist, of the rebell, т. I, стр.214 - Rushworth , ч. II, т. II, стр. 965 - Whitelocke, стр. 30.

244

Rushworth , ч. II, т. II, стр.992-1015.

245

Strafford's Letters, т. II, стр. 138-158.

246

Clarendon, Hist, of the rebell, т. I, стр. 217 - Whitelocke, стр. 31. см. преимущественно акты, напечатанные Мазюром в продолжении его Histoire de ia revolution 1688, т. III, стр. 402, примеч. 4. Они явно противоречат мнению Юма, Лента, Броди и др., и доказывают, что письмо шотландских начальников было действительно послано французскому королю и дошло до него, хотя Карлу и удалось получить с него копию.

247

Parliam. Hist. т. II, col. 534-542.

248

Там же. col. 535-542.

249

Clarendon, Hist, of the rebell, τ, I, стр, 227-233.

250

Там же, стр. 229, 234, 236.

251

Parliam. Hist. т. II, col. 560 - Clarendon, Hist, of the rebell, τ. I, стр. 230 и след.

252

Parliam. Hist. τ. II, col. 563. - Clarendon, Hist, of the rebell, τ. I, стр. 231.

253

4 мая 1640. Parliam. Hist. τ. II, col. 570-571. - Clarendon, Hist, of the rebel, τ. I, стр. 232 и след.

254

Clarendon, Hist, of the rebell, т. I, стр. 238.

255

Clarendon, Hist, of the rebell, т. I, стр. 240.

256

Там же, стр. 241.

257

Strafford's Letters, т, II, стр. 403.

258

Neal, Hist of the Purit, т. П, стр. 296,

259

May, Hist, du Long Pari., т. I, стр. 124, в Collection г. Гизо, -Whitelocke, стр. 31.

260

Parliam. Hist. т. II, col. 584 - Rushworth, ч. И, т. II, стр. 1196.

261

Вот текст этого параграфа:"Клянусь,., не соглашаться ни на какие перемены в управлении сей церкви, какое чинится ныне архиепископами, епископами, деканами, архидиаконами, и прочее"- Neal, Hist of the Purit, T. II, стр. 302. - Rushworth, ч. II, т. II, стр. 1186.

262

Strafford’s Letters, т. II, стр. 409,

263

Burnel, Histoire de mon temps, т. I, стр. 51-57 в Collection г. Гизо. - Whitelocke, Memorials и пр., стр. 31 - Hadwicke's Papers, т. II, стр, 197.

264

Clarendon, Hist, of the rebell, t. 1, стр. 246 - Whitelocke, стр. 33.

265

Strafford’s Letters, т. II, стр. 351.

266

Rushworth, ч. II, т, II, стр. 1191-1195.

267

Heylin, Life of Land, стр. 454.

268

Clarendon, Hist, of the rebell, т. 1, стр. 248-250. Rushworth, ч. II, т. II, стр. 1236.

269

Bumet, Histoire de mon temps, т.1, стр. 56 и Collection г, Гизо,

270

7 сентября 1649; Rushworth, ч. II, т. II, стр. 1257,

271

Clarendon, Hist, of the rebell, т. I, стр. 253.

272

Rushworth, ч. II, т. И, стр.1263.

273

Clarendon, Hist, of the rebell, т. I, стр. 273. Лингард, (Hist, of Engl. T. I стр. 96, прим. 94) и Броди ( Hist, of the British empire, т. II, стр. ,539) отрицают этот факт па основании официальных и современных актов; но доводы их мне кажутся недостаточными; они не могут опровергнуть показания Кларендона, которого рассказ очень обстоятелен и которому не было никакой надобности искажать истину.

274

Rushworth, ч. II, т. II, стр.1273.

275

Это были лорды: Бедфорд, Гертфорд, Эссекс, Сэлисбери, Уорвик, Бристоль, Голланд, Беркшайр, Мандевилль, Уартон, Пэджет, Брук, Паулет, Гоуард, СевильДунсмор.

276

Rushworlh , ч II, т. II, стр.1279.

277

23 октября 1640; Rushworth, ч. II, т. И, стр. 1286-1305.

278

Clarendon, Hist, of the febell, т. II, стр. 2 - Whitelocke, стр. 35.

279

Там же.

280

Clarendon, Hist, oi the rebell, τ. Il, сто, 1-4 - Parliam. Hist. т. II, col. 629.

281

Parliam. Hist. т. И, col. 640-666, - Clarendon, Hist, of the rebell, T. II, стр. 21 - Rushworth, ч. II, т. I, стр, 21.

282

Parliam, Hist. т. II, col. 672.

283

Джон Кольпеппер, лорд Фалькленд и др.

284

Rushworth, ч. II, т. I, стр.28. - Neal, Hist of the Purit, т. II, стр. 318

285

Whitelocke, Memorials, стр. 36.

286

Clarendon, Hist, of the rebell, т. II, стр. 43.

287

TWm же.

288

Parliam. Hist. т. Il, col. 631, 637, 707 - Clarendon, Hist, of the rebell, T. II, CTp. 13.

289

Rapin Thoiras. Hist d'Angleterre, т. IV, стр. 21.

290

Clarendon, Hist, of the rebell., т. 11, стр. 59 - Neal, Hist of the Purit, T. II, стр. 320-342,

291

Whiteloçke стр. 36. Можно предполагать, что Лингарду не было известно это место, ибо ин пжорит, что только друзья Стртффорда советовали ему не ездить в Лондон, но что сам он ни минуты не колебался решиться на это.

292

State - Trials, т. Ill, col. 1383, примечание

293

Там же, col. 1384, примечание.

294

Там же, стр. 1260, Вот имена этих двенадцати пэров: Эссекс, Бедфорд, Гердфорд, Уорвик, Бристоль, Мельгрев, Сэ и Силь, Гоу-ард, Болинброк, Мендевиль Брук и Пэджет.

295

18 декабря 1640. State - Trials, т. IV, со!. 319.

296

Parliam. Hist. т. II, col. 686 - Clarendon, Hist, of the re bell., т. II, стр. 1.5-17. - May, Hist, clu Long Pari., т. 1, стр. 167-172, в Collection г. Гизо - Whitelocke, стр. 38.

297

Clarendon, Hist, of the rebell., т. II, стр. 42.

298

Там же стр. 80. Процесс Страффорда составляет восьмой том собрания Рошворта.

299

Parliam. Hist. т. II, col. 701

300

Clarendon, Hist, of the rebell., т. II, стр. 69.

301

Там же, стр, 66.

302

Baillie, Letters, т. I, стр, 240.

303

Whiteïocke, стр. 44.

304

Clarendon, Mémoires, τ. I, стр. 119, в Collection г. Гизо

305

В феврале 1641. Parliam. Hist. т. Il, col. 710, 713, 713. - State -Trials, T. IV, col. 59-63.

306

В мае 1641. Pariiam, Hist. т. Il, coi. 788-793. - May, Hist, du Long Pari., T. 1, стр. 209, в Collection г. Гизо.

307

7 ноября 1640. Pariiam. Hist. т. II, col. 639-731.

308

May, Hist, du Long Pari., т. I, стр. 157, в Collection г. Гизо. -Whitelocke, стр. 37.

309

Rushvrorth, ч. III, т. I, стр. 189.

310

16 февраля 1641. Parliam. Hist. т. II, col. 716-717.

311

Там же, col. 717, 722, 766.

312

Rushworth, ч. III, т. I, стр. 93.

313

Neal, Hist of the Purit, т. II, стр. 356.

314

Baillie, Letters, т. I, стр. 244. - Clarendon, Hist, of the rebell., т. II, стр. 61.

315

Там же, стр. 114-118.

316

24 мая и 7 июня 1641., Parliam. Hist. т. II, col. 794.

317

27 мая 1641. Parliam. Hist. т. II, col. 814. - Clarendon, Hist, of the rebell., T. II, стр. 120-122.

318

16 янв. 1641 Neal, Hist of the Purit, τ. II, стр. 339,

319

23 янв. 1641. Neal, Hist of the Purit, т. II, стр. 343.

320

19 янв. 1641. Neal, Hist of the Purit, т, II, стр. 342.

321

Clarendon, Hist, of the rebell., т. II, стр. 114.

322

Там же, стр. 46.

323

Там же, стр. 73 и след. - Whiteiocke, стр. 39. - Sidney's, Papers, т. II, стр. 664, 666.

324

Whitelocke, стр, 44.

325

May, Hist du Long Pari., т, I, стр. 189, в Collection г. Гизо. -Clarendon, Hist of the rebell., т. II, стр. 132 и след. - Whitelocke, стр. 43, 44. - Rushworth, ч. III, т. I, стр. 252-237.

326

Броди отвергает этот факт (Histoire of the British Empire и проч., т. III, стр. 109 и след., в примем.) и думает, что заговор был открыт Горингом только в течение апреля 1641 т. В самом деле, может так показаться по распоряжениям и допросам, напечатанным в Собрании Юзбандса (стр. 195 и след.); Но внимательный разбор всей этой интриги и сближение различных указаний, приведенных в предыдущем примечании, доказывают, по моему мнению, что сборища офицеров начались с зимы 1641 и что Пейм и его друзья проведали о них в первых числах марта. Так думает и Лингард. (Hist, of England, т. X, стр. 128, прим. 2/).

327

По каноническому праву, вошедшему в силу с первых времен христианства, ecciesia sanguinem noneliundit, даже лица духовного звания, обвиненные в уголовных преступлениях, только лишаются духовного сана и для суда и наказания передаются светской власти. Прим, перев.

328

May, Hist, du Long Pad,, т. I, стр. 178 и Edaircissements hlstorigues, стр. 413, в Collection г. Гизо. - State - Trials, t. III, col. 1414 - Rush-worth, T, VΊΙΙ.

329

State - Trials, t. III. col. 1417.

330

Slate - Trials, т. ΙΙI, col, 1420.

331

25 марта и 9 апреля 1641. Parliam. Hist. т. II, col. 743.

332

Его звали так же Генри Вен, как и отца. Впоследствии о нем будет говориться, как об одном из вождей партии индепендентов. Он родился в 1612 году.

333

State - Trials, т. III, col. 1469,

334

Там же.

335

Clarendon, Hist. of. the rebel!., т. II, стр. 98

336

Там же, стр. 101.

337

Там же, стр. 130.

338

1 мая 1641. Parliam. Hist. т. II, col. 754

339

Там же, col. 755. - Whitelocke, стр, 43.

340

По Уайтлоку, лорд Монтгомери. Там же.

341

3 мая 1641. Parliam. Hist. т. II, col. 778.

342

Там же, col. 776.

343

11 мая 1641. Parliam. Hist, т. II, col. 788, 789,

344

Parliam. Hist. т. II, col. 783, 788,

345

Там же, col. 778. - Neal, Hist of the Purit, т. II, стр. 382.

346

7 мая 1641. Clarendon, Hist, of the rebell,, т. II, стр. 161. - Whitelocke, стр. 43. - Parliam. Hist. т. II, col. 786, 787.

347

Там же, col.737

348

7 мая 1641. Parliam, Hist. т. II, col. 737.

349

Burnet, Hist, de mon temps, т. I, стр. 62-64, в Collection г. Гизо.

350

См.письмо французского министра, Монтреля, от 25 мая 1641, написанное Мазюром, в его Истории революции 1688 года, т. III, стр. 428.

351

Clarendon, Hist, of the rebell., т. II, стр. 154-156 Mémoires de Warwick, стр. 145.

352

State - Trials, т, III, col. 1516-1517 гг.

353

Whitelocke. стр. 44.

354

State - Triais, т. III, col. 1521 и след. - Mémoires de Warwick, стр. 146 в Collection г. Гизо.

355

27 мая 1641. Parliam. Hist, т. II, cöl. 815.

356

13 июля 1641. Там же, col. 754-882.

357

May, Hist, du Long Pari., т. I, стр. 223, 227, в Collection г. Гизо.

358

Parliam. Hist. т. II, col. 833-855.

359

Секретарь палаты, grether.

360

Neal, Hist of the Purit, т, II, стр. 410-411

361

26 июня 1641. Члены парламента не заблуждались, полагая, что с этого времени король начал искать себе опоры на континенте, а королева решилась ехать во Францию с тою же целью; инструкции и переписка Жана Монтрейля, бывшего тогда французским министром-резидентом в Шотландии и Англии, не оставляют никакого сомнении в этом отношении. (См. в Приложениях, № VI, некоторые из депеш этого времени, найденных в архивах Французского министерства иностранных дел)

362

Parliam. Hist. т. II. col. 846, 851-852, 890.

363

May, Hist, du Long Pari,, т. I, стр. 206, - Parliam. Hist. т. II, col. 1-843. Такса процентов займа, открытого в это время, была 10 на 100.

364

Clarendon, Hist, of the rebel., т. II, стр. 209.

365

8 авг. 1641. Parliam. Hist. т. II, col. 897, 899.

366

Там же, col. 892.

367

27 авг. 1641. Отсрочка должна была продолжаться от 8 сент. до 20 октября. Parliam. Hist. т. II, col. 904.

368

Там же,т. II,col. 902. Этот комитет был составлен из шести членов; графа Бетфорда, лорда Гауэрда (Howard), сэра Уильяма Ар-мина, сэра Филиппа Стэпльтона, Натаниэля Файннза (Fiennes) и Гэмдена.

369

Там же, т. II, col.910.

370

16 авг. 1631. Clarendon, Hist, of the rebell., т. II, стр. 210.

371

В начале октября 1641.

372

Джэймс Грэгэм. граф Монтроз (Mountross), род. в Эдинбурге, в 1612.

373

Hardwicke's State-Papers, τ. II, стр. 299, - Clarendon, Hist, of the rebell., τ. 11, стр. 224 и след. - Burnet, Mémoires of the Hamiltons, т. 1, стр. 148-171. - Baillie's letters, τ. I, стр, 320, 327, 330-332. - Malcolm Laing, Hist, of Scotland, τ. Ill, стр. 228 и след, и прим. 8, стр. 547-555- Brodie, Hist, of the British empire, etc, τ. Ill, стр. 142-156,

374

Evelin's Memoirs, т. II, Appendice, стр. 40, 46, - Pari. Hist,, т. II, col. 914-915.

375

Clarendon, Hist, of the rebel!., т. II, стр. 226.

376

Parliam. Hist. т. II, col. 1984. - Clarendon, Hist, of the rebell., т. II, стр. 220-221.

377

May, Hist, du Long Parlament, т. I, стр. 236-250 в Collection г. Гизо, считает до двухсот тысяч убитых протестантов; Кларендон уменьшает его до сорока или пятидесяти тысяч ( Hist, of the rebell., т. II, стр. 227). Судя по письмам судей, управлявших тогда Ирландией, и по следствию, которое произведено было по этому делу в 1644, можно полагать, что и это последнее число еще преувеличено. Впрочем, это следствие, которое Лингард (Hist of Engl., т.Х, прим. А. стр.463-469) почитает решительным, не заслуживает никакого вероятия: оно произведено три года спустя после события, и притом в такое время, когда партия роялистов безусловно господствовала в Ирландии и только что заключила мир с католиками, очевидно, она старалась по возможности скрыть неистовства инсургентов и страдание протестантов, и таким образом извинить союз, в который король хотел вступить.

378

Rushworth, ч. III, г, I, стр. 381. - Clarendon, Hist, of the rebelh, T. II, стр. 196.

379

Уильяму Парсонсу и Джону Борлесу.

380

Clarendon, Hist. of the rebell.тt.II, стр. 229

381

Carle, Life of Ormond, т. I, стр. 132; т. III, стр. 30, 33. - Clarendon, State - Papers , т, II, стр, 337. - Antrim's information в приложениях к History of the Irish rebellion, Кларендона. Впрочем, свидетельство Антрима, особенно касательно подробностей, не заслуживает, по моему мнению, того вероятия, какое приписывают ему Лингард (Hist, of Engl, т, X, стр. 130-134) и Годуин (Hist, of Commonwealth, т. I, стр. 220-225).

382

В начале ноября 1641. Clarendon, Hist, of the rebell., т. II, стр. 231

383

Clarendon, Hist, of the rebell., т. II, стр. 246-250. - Mémoires de Warwick, стр. 168, в Collection г. Гизо. - May, Hist, du Long Parl., т.I, стр. 255-259; там же, Rushworth, ч. III, т. II, стр. 425-428. - Whitelocke, стр. 49.

384

Clarendon, Hist, of the rebell., т. II, стр, 250. - Parliam. Hist. т. II, col. 937.

385

Rushworth , ч I, т, I, стр, 429-434. - May, Hist, du Long Pari,, т. I, стр. 253, в Collection г. Гизо,- Clarendon, Hist, of the rebell., T. II, стр. 267. - Whitelocke, стр. 48. - Evelyn's Memoirs, прил. T. II, стр. 79.

386

Parliam. Hist. т. II, col. 940.

387

Parliam. Hist. т. II, col. 942-943,

388

Clarendon, Hist, of the rebell., т. II, crp. 273 и след. - Parliam. Hist. T. II, col. 969. - May, Hist, du Long Pari., т. I, crp, 285, в Collection г. Гизо.

389

7 декабря 1641. May, Hist, du Pari., т. I, crp. 297. - Clarendon, Hist, of the rebell., t. II, crp. 280-284.

390

Parliam. Hist. т. II, col. 916.

391

Journal of the House of Commons, 3 дек. 1641.

392

14 сент. 1641. Parliam. Hist. т. II, col- 970,

393

May, Hist, du Long Pari., т. I, стр. 260, в Collection г. Гизо.

394

Clarendon, Hist, of the rebell,, т. II, стр. 286. - Rushworth , ч III, т. I, стр. 462.

395

Mémoires de Clarendon, т. I, стр. 122, в Collection г. Гизо.

396

Clarendon, Hist, of the re bell., т. II, стр. 297 и след. - Mémoires, т. I, стр. 129, в Collection г. Гизо. - Mémoires de Warwick, стр. 162, там же

397

Mémoires de Ludlow, т. I, стр. 27, в Collection г. Гизо.

398

Clarendon, Hist, of the re bell., т. II, стр. 293. - May, Hist, du Long Pari., T. I, стр. 279, в Collection г. Гизо. - Parliam. Hist. т. II, col. 986.

399

Clarendon, Hist, of the rebell., т. II, стр, 296. - Rush worth, ч. III, T. II, стр. 493.

400

Clarendon, Hist, of the rebell., т. II, стр. 294. - Rushworth , ч III, т. I, стр, 493.

401

Parliam. Hist. т. II, col. 991.

402

От 20 до 30 декабря 1641.

403

Parliam. Hist T. II, col. 986.

404

Parliam. Hist. Т. II, col. 987.

405

Около 20 декабря 1640. Clarendon, Hist, of the rebell., т. II, стр. 284.

406

Мемуары Кларендона, т.I, стр. 125-129 в Collection г. Гизо. Раrliam. Hist. т. II, col. 970-977.

407

14 декабря 1641. Parliam. Hist. т. II, col. 968.

408

29 декабря 1641. Там же, col. 991.

409

Архиепископом Йоркским и епископами: дергэмским, личфильдским, сентасафским, оксфордским, батским и уэллзским, шрфордским, элейским, глостерским, гштербороским, ландафским и норвичским.

410

30 декабря 1641. Parliam. Hist. т. II, col. 993. - Clarendon, Hist of the rebell., т. II, стр. 306-320.

411

Parliam. Hist. т. II, col. 994 и след. - Whitelocke, стр. 51.

412

Clarendon, Hist, of the rebell., т. II, стр. 315-323.

413

Дом умалишенных в Лондоне.

414

Parliam. Hist. т. II, col. 969, 982, 1002.

415

Clarendon, Hist, of the rebell., t. III, стр. 81

416

Там же, т. II, стр. 326,

417

Parliam. Hist. т. II, col. 1002, 1004. - Rushworth , ч. III, т. I, стр. 471, - Journals of the House of Commons, 3 янв. 1642.

418

Rushworth, ч. III, т. I, стр. 473-474.

419

Rushworth, ч, III, т. I, стр. 474-476. - Parliam. Hist. т. II, col. 1007-1008.

420

Rushwortb , ч. III, т. I, стр. 476-480.

421

Там же, стр. 477. - Whitelocke, стр. 51. - Mémoires de Warwick, в Collection г. Гизо. - Histoire de la revolution 1688, par M.Mazure, т. III, стр. 429, прим. 4. в извлечениях из донесений французского министра в Лондоне. - Mémoires de Madame de Motteville, т. I, стр. 266 (изд. в 12-ю д. л, 1750 года)

422

Роберт, сын сестры Карла I, Софии, бывшей в супружестве с несчастным курфюрстом II пфальцским, Фридрихом V, которого богемцы избрали королем во время Тридцатилетней войны. Фридрих V в изгнании, лишенный даже наследственных своих владений. Потомки его вступили на английский престол в 1714 году в лице Георга I, родоначальника ганноверской, или брауншвейгской династии, правящей Соединенным Королевством и теперь. Пр. перев.

423

Rushworth, ч. III, т. I, стр. 477 - Parliam. Hist. т. II, col. 1009-1012. - Journals of the House of Commons, т. II, crp. 366 и след, и янв. 1642 - Whitelocke, стр. 50.

424

Rushworth , ч. III, т. I, стр.484-486. - Mémoires de Ludlow, т. I, стр. 30-32, в Collection г. Гизо.

425

Clarendon, Hist, of the re bell., т. II, стр. 332.

426

Mémoires de madame de Motte ville,, т. I, стр. 263.

427

Clarendon, Hist, of the rebell., т-. II, стр. 332.

428

В Coleman - Street. - Clarendon, Hist, of the rebell., т. II, стр. 332.

429

В Coleman - Street. - Clarendon, Hist, of the rebell., т. II, стр. 332.

430

Whitelocke, стр. 51. - Clarendon, Hist, of the rebell., т. II, стр. 334

431

Rushworth, ч. III, T. I, стр, 479.

432

Guild-hall - To же, что hotel-de-ville (городская дума, ратуша)..

433

Clarendon, Hist, of the rebell., т. II, стр. 333-334. - Rushworth , ч. III. Т. I, стр.479-480. В письмах маркиза Ферте-Энбо, бывшего тогда французским посланником в Лондоне, есть любопытные подробности о внутреннем состоянии двора Карла I в то время и об интригах Франции и Испании, еще более запутывавших и разжигавших парламентские распри. См. Исторические документы, № VII).

434

Он был составлен из двадцати пяти членов: в числе их были два Министра короля, лорд Фокленд и сэр Джон Кольпеппер. Rushworth , ч. III, т. I, стр. 479.

435

Clarendon, Hist, of the rebell., т. II, стр. 336-337.

436

Taм же, стр. 338. - Whitclocke, стр. 51.

437

Clarendon, Hist, of the rebell., t. III, стр. 10,

438

Rushworth, ч. III, т. I, стр.483.

439

Rushworth, ч. III, т. I, стр.480,

440

8 января 1642, Там же, сгр. 481-482.

441

Observations on the life anti death of king Charles, соч. Уильяма Лилли, в собрании, изданном Мазером под заглавием: Select Tracts retating to the civil Wars in England etc. (Лондон, 1815), т. I, стр. 173.

442

Clarendon, Hist, of the rebell., т. II, стр. 43. - Rushworth , ч. III, т. I, стр.564. - Journals of the House of Commons, 11 янв. 1642, и след, дней. - Whitelocke, стр. 32.

443

May, Hist, du Long Pad., т. I, стр. 300, в Collection г. Гизо. - Rushworth, ч. III, т. I, crp.484. Clarendon, Hist erf the rebell., т. HI, стр. 13-17,

444

Там же.

445

Там же, стр. 16-20. - Rushworth , ч. III, т. I, стр,486-488.

446

Parliam. Hist. т. II, col. 1028-1035. - Rushworth , ч. III, т. II, стр. 469. - Clarendon, Hist, of the rebell., t. III, стр. 20-23.

447

Rushworth , ч. III, т. I, стр.469. - Nalson, т. II, стр, 845. и след. - Parliam. Hist. т. II, col. 1036. - Whitelocke, стр. 52.

448

Clarendon, Hist, of the rebell., t. III, стр. 83, - Hist des revolutions d'Angleterre, par le P. d'Orleans, кн. IX, стр. 87, изд. 1694.

449

20 янв. 1642. Parliam. Hist. т. II, col. 1045 и след.

450

Parliam. Hist. т. ΙI, col. 1048.

451

Там же, col. 1049.

452

28 января 1642, Rushworth, ч. III, т. I, стр. 517.

453

Clarendon, Hist, of the rebell., т. IV, стр. 117.

454

Почти все эти прошения представлены были с 20 января-февраля 1642; между прочими, прошение женщин было подано 4 февраля. Journals of the House of Commons, т. II, crp, 404 и след. - Parliam. Hist. T. II, col. 10494055, 1072-1076. - Clarendon, Hist, of the rebell., t. III, crp. 56, 70.

455

Clarendon, Hist, of the rebell., т. III, стр. 77-75.

456

Clarendon, Hist, of the rebell., t. III,, стр. 76, 78, 347. - May, Hist, du Long Pari., t. I, стр. 359, в Collection г. Гизо. - Parliam. Hist. т. II, coi. 1077, 1367.

457

2 февраля 1642. Rushworth , ч. III, т. I, стр.492.

458

11 февраля 1642. Parliam. Hist. т. II, col. 1087. - Clarendon, Hist, of the rebell., t. III, стр. 85.

459

16 февраля 1642. Mémoires de Clarendon, т.I, стр,144-148, в Collection г. Гизо.

460

Parliam. Hist, т. II, col. 1083-1085, 1091-1097.

461

Это было 23 февраля.

462

Mémoires de Clarendon, т. I, стр. 153-156, в Collection г. Гизо.

463

Rushworth, ч. III, т. I, стр. 521. - Mémoires de Clarendon, т. I, стр. 156-160.

464

Rushworth, ч. III, т. 1, стр. 523-524. - Mémoires de Clarendon, т. I, стр. 164.

465

Этот разговор извлечен из одного памфлета, напечатанного в Лондоне тотчас после возвращения комиссаров (у В.Гэй, 1642) и содержавшего в себе описание всего, что происходило между ними и королем. Издатель этого памфлета был позван к допросу верхней палатой; но он отвечал, что получил рукопись от секретаря канцлера, и палата отпустила его. (Parliam. Hist. т. II, col. 1126-1127. - Rushworth, ч. III, т, I, стр. 526-533).

466

Вот заглавия некоторых из этих изданий: Mercurius auticus, Mercurius Britannicus - rusticus - pragmaticus - politicals - publiais; Diurnal paper; Diurnal occurences; A perfect Piurnal of some passages in Parliament; London intilligencer, и проч. и проч.

467

Clarendon, Hist, of the rebell., т. III, стр. 136, 143, - Parliam. Hist, т. II, col. 1140, под 22 марта 1642.

468

Mémoires de Clarendon, т. I, стр. 157, 167, 171, в Collection г, Гизо. - Mémoires de Warwick, стр. 164, там же

469

Rushworth , ч. III, т. I, стр. 751.

470

Parliam. Hist т, II, col. 1150.

471

25 марта, в медстонских ассизах. Там же, col. 1147

472

Parliam, Hist. т. II, col. 1144.

473

Там же. col. 1164, 1105.

474

7 марта 1642, Там же, col. 1118.

475

20 мая 1642. Там же, со1. 1242.

476

31 марта и 26 апреля 1642. Там же, col. 1149,1188.

477

28 марта 1642, Там же, col. 1147.

478

28 апреля 1642. Parliam. Hist. т. II, col. 1194.

479

May, Hist, du Long Pari., т. I, стр. 338-347, в Collection г. Гизо. - Clarendon, Hist, of the rebell., т. IV, стр. 654 и след.

480

Clarendon, Hist, of the rebell., т. III, стр. 235. - Rushworth , ч. III, т. I, стр. 567. - Parliam. Hist. т. II, col. 1197, где находится письмо, в котором Готэм сам отдает палатам отчет об этом событии.

481

Clarendon, Hist, of the rebell., т. III, стр. 235. - Rushworth , ч. III, т. I, стр.567. - Parliam. Hist. т. II, col. 1188, 1192, 1204, 1209.

482

May, Hist, du Long Pari., т. I, стр. 339, в Collection г. Гизо. -Mémoires de Clarendon, т. I, стр. 174 и след. 16 июня 1642, при поименной перекличке, в нижней палате оказалось шестьдесят пять отсутствующих без известной и законной причины; предложено было, что они возвратятся в палату не иначе, как по предъявлении законной причины отсутствия, и это предложение прошло с большинством 55 голосов. Хотели также наложить на них штраф в 20 ф. стерл,, но это предложение было отвергнуто большинством 21 голоса. (Parliam. Hist. т. II, col. 1373).

483

Parliam. Hist. т. II, col. 1171-1173. - Clarendon, Hist, of the rebell., T. III, стр. 182 и след.

484

Там же, стр. 341-348, т, IV, стр, 1-8,

485

25 мая и 2 июня 1642. Parliam. Hist. т. II, col. 1296, 1327.

486

15 июня 1642. Там же, col. 1268.

487

17 мая 1642. Там же, col. 1235.

488

4 июня 1642. Там же, col. 1328.

489

Там же, col. 1319.

490

Там же, col. 1233.

491

31 мая 1642. Там же, col. 1323.

492

2 Мая 1642. Комиссарами были: лорды Гоуард и Ферфакс, сэр Гут Чолмондли, сэр Генри Чолмондли и сэр Филипп Стэпльтон. Раrliam. Hist, т. II, col. 1206, 1410-1212.

493

9 мая 1642. Письмо от Йоркского графства в парламент. Там же col. 1222. - Clarendon, Hist, of the rebell., t. III, стр. 249-256.

494

Clarendon, Hist, of the re bell., т. IV, стр. 281 и след.

495

May, Hist, du Long Pari., т. I, стр. 332 и след, в Collection г. Г изо.

496

Родился в январе 1611, в Дентоне, в графстве Йоркском.

497

Письмо от Йоркского комитета парламенту, от 13 мая (Parliam. Hist. T. II, col. 1226-1233)

498

Шестое письмо Йоркского комитета парламенту, от 4 июня 1642 года. - Письмо Джона Бурчьера (Burchier), присутствовавшего при гсйвортмурском собрании, к его двоюродному брату, Томасу Баррингтону, члену нижней палаты, от того же числа (Parliam. Hist, т, II, col. 1343-1333)

499

Carte, life of Ormond, т. I, стр. 357.

500

Clarendon, Hist, of the rebell., т. IV, стр. 139.

501

Там же, стр. 140-141.

502

Clarendon, Hist, of the rebell., т, IV, стр.172, 228.

503

Tам же, стр. 118.

504

27 мая 1642. Rushworth , ч. III, т. I, стр.350.

505

Первое поручение этого рода лорду Гэстингсу, для Лейстерского графства, от 11 июня 1642. Rushworth, ч. III, стр. 655 и след.

506

Эта декларация, от 15 июня 1642, была подписана 45-ю лордами или членами совета. (Parliam. Hist. т. II, col. 1373-1375. Clarendon, Hist, of the rebell., т, IV, стр. 142-144).

507

27 мая 1642. Parliam. Hist. т. II, col. 1319.

508

2 июня 1642. Там же, col. 1324-1327,- May, Hist, du Long Pari., т. I, стр. 363-371, в Collection г. Гизо.

509

Между прочими не дали хода одному прошению,приготовленному в начале июня, в графстве Сомме рее тек ом (Padiam. Hist. т. II, col. 1366).

510

15 апреля 1642 Parliam. Hist. т. II, col. 1469-1112 и след.

511

Parliam. Hist. т. II, col. 1164-1165. - May, Hist, du Long Pari., т. I, стр. 395 и след., в Collection г. Гизо.

512

18 апреля 1642. Parliam. Hist. т. II, col. 1203, 1403, 1452. r State - Trials, T. IV, col. 159.

513

4 июня 1642. Pad. Hist. T, II, col. 1328.

514

30 июня 1642. May, Hist, du Long Pari., т. II, стр. 33-40, в Collection г. Гизо. - Parliam. Hist. т. II, col. 1443-1448.

515

Clarendon, Hist, of the rebell., т. IV, стр. 136, т. VIII. стр, 290.

516

May, Hist, du Long Pari., т. I, стр. 376 и след, в Collection г. Гизо. - Clarendon, Hist, of the rebell., т. IV, стр. 136. - Whitelocke, стр. 58.

517

May, Hist, du Long Pari., т. II, стр. 196, в Collection г. Гизо. -Parliam. Hist. т. II, col. 1453. - Querela Cantabrigiensis, стр. 182. (in-8, Лондон, 1685). Barwicks Life, стр. 24 (in-8 Лондон, 1724). -Clarendon, Hist, of the rebell., т. V, стр. 53.

518

Clarendon, Hist, of the rebell., т. V, стр. 55-57. - May, Hist, du Long Park, T. I, стр. 401.

519

Parliam. Hist. т. II, соl. 1416-1418.

520

Набор десяти тысяч волонтеров в Лондоне был предложен в нижней палате 125 голосами против 45. (Parliam. Hist. т. II, col. 1409).

521

Там же, col, 1414.

522

Там же, col. 1349.

523

Читателям будет интересно видеть точный и полный список вождей этой истинно национальной армии: они найдут его в Приложениях к этому тому.

524

4 июля 1642. Пять перов были: графы Нортумберленд, Эссекс и Пемброк, Голланд и Виконт Сэй; из членов нижней палаты были выбраны: Гэмден, Пейм, Голлиз, Мартин, Файннз, Пирпойнт, Глейнн, сэр Уильям Уоллер, сэр Филипп Стэпльтон и сэр Джон Меррик.

525

Clarendon, Hist, of the rebell., т. IV, стр. 173.

526

May, Hist, du Long Pari., т. II, стр. 16-23.

527

Clarendon, Hist, of the rebell., т. IV, стр. 243 и след. - Parliam. Hist. T. II, col. 1440.

528

May, Hist, du Long Pari., т. II, стр. 40-41, 55, в Collection г. Гизо. - Clarendon, Hist, of the rebell., т. IV, стр. 216 и след.

529

May, Hist, du Long Pari., т. II, стр. 16. - Whitelocke, стр. 59.

530

Clarendon, Hist, of the rebell., т, IV, стр. 257. - Parliam, Hist. т. II, col. 1456.

531

Rushworth , ч. III, т. I, стр. 783. - Clarendon, Hist. οί the rebell., T. IV, стр. 258. - William Lilly, Observations on the life and death of king Charles, в Select tracts, Мазера, т, I, стр. 176.

532

Clarendon, Hist, of the rebell., т. V, стр. 2.

533

Графы Саутэмптон и Дорсет, сэр Джон Кольпеппер и сэр Уильям Ювдедь (Uvedale).

534

Parliam. Hist. т. II, col, 1458-1460. Около половины сентября.

535

9 сент. 1642.

536

May, Hist, du Long Pad., т. II, стр. 57,- Whitelocke, стр. 59.

537

Parliam. Hist. т. II, col. 1473. Комитет был составлен из двенадцати лордов и двадцати четырех членов нижней палаты.

538

Padiam. Hist. т. II, col. 1471.

539

46 октября 1642, Padiam. Hist. т. II, col. 1484.

540

May, Hist, du Long Pari., т. I, стр. 37-39,56,66-69. Clarendon, Hist, of the rebell., т. V, стр. 24, 29, 41, 60, 62, 68.- Мемуары г-жи Готчинсон, т.1, стр. 199-212, в Collection г. Гизо.

541

Второй сын Фридриха V, курфюрста пфальцского, короля богемского, и Елизаветы, сестры Карла 1.

542

В начале сентября.

543

May, Hist, du Long Pari., т. И, стр. 70 - Parliam. Hist. т. И, col, 1478-1485. - Whitelockc, стр. 60. - Clarendon, Hist, oi the rebell., τ. V, стр. 51.

544

Whitelocke, стр. 61 - Clarendon, Hist, of the rebell., т. V, стр. 101-ЮЗ.

545

Parliam. Hist, т. II, col. 1494.

546

Clarendon, Hist, of the rebell., т. V, стр. 78.

547

Rushworth , ч. II, т. И, стр. 33-38. - May, Hist, du Long Pari., т.

548

стр. 73-82. - Clarendon, Hist, of the rebell,, т. V, стр. 76-87. Whitelocke, стр. 61.

549

Whitelocke, стр. 61.

550

Clarendon, Hist, of the rebell., т. V. стр. 121.

551

Whitelocke, стр. 61,

552

29 октября 1642. Parliam. Hist. t. III, col. 1.

553

Parliam. Hist. x. III, col. 2-5. - Clarendon, Hist, of the rebell., т. V, стр. 122.

554

Parliam. Hist. т. III, cot. 6-9.

555

Rushworth , ч. III, т. I, стр. 58. - Parliam. Hist. т. III, col. 9, 11.

556

May, Hist, du Long Pari, т.Н, стр. 102, прим.1, в Collection г. Гизо. Точно определив и тщательно сблизив числа, мне кажется, я разъяснил (в примечании, к которому отсылаю читателей) это брентфордское дело, которое было предметом сильного спора между писателями партий парламента и короля, и которого еще недавно, кажется мне, не понял Лингард (Hist of Engl, т.Х, стр. 201-202),

557

Whitelocke, стр. 62.

558

Rushworth, ч. 3, т.II, стр. 53.

559

Whitelocke, стр. 62,- Pari. Hist. т.III, col, 14.

560

Whitelocke, стр, 62,63 -Memiores de Ludlow, т.1, стр. 58, в Collection г. Гизо.

561

19 декабря 1642, Part, Hist, т.III, col 43.

562

22 декабря 1642, Там же, col. 46.

563

13 и 21 ноября, 9 декабря и проч. Pari Hist, т.III, col. 12, 22, 37 и др.

564

11 декабря 1642. Pari Hist, т.III, col. 38.

565

Riishvrorth , т. III, т. II, стр. 110-116. - Parliam. Hist. т. III, col. 49-61

566

Две главные из этих конфедераций были - на севере, конфедерация графств Дергемского, Нортумберлендского и Уэстморландского, со стороны короля, и на востоке, конфедерация графства Норфолькского, Суффолькского, Кэмбриджского, Гантингтонского, Бедфордского, Эссекского, Линкольнского и Гертфордского, в пользу парламента, Встречается еще множество и других.как, например, в центре, конфедерация графства Нортэмтон,Уорвик; Лайстер, Дерби и Стаффорд, за парламент; на юго-западе, конфедерация графств Дорсет, Сомерсет, Деван и Корнваллис, за короля и проч,- Rushworth , ч, III, т. II, стр.66, 94-98, 119, 381

567

См. мемуары г-жи Гатчинсон и Лудло.

568

Clarendon, Hist, of the rebell,, т. V, стр, 238

569

В феврале 1643, Clarendon, Hist, of the rebell,, т. V, стр. 235.

570

Clarendon, Hist, of the rebell., т. V, стр. 240.

571

См.Мемуары г-жи Гатчинсон и Лудло. May, Hist, du Long Par!., T. II, стр. 180-212.

572

Мемуары г-жи Гатчинсон, т. I, стр. 239-242, 327-331, - Мемуары Лудло, т. 1, стр. 109-126, в Collection г. Гизо.

573

William Lilly Observations on the life and death of king Charles, в Select Tracts Мазера, т. I, стр. 144-143. - Whitelocke, стр. 64.

574

Rushworth , ч. III, т. II, стр. 157-163. - Harris Life of Oliver Cromvell, стр. 250, в примечании.

575

Clarendon, Hist, of the rebell., т. V, стр. 247. - Mémoires de madame de Motteville., т. I, стр. 273

576

Clarendon, Hist, of the rebell,, т. V, стр. 246.

577

См. Исторические документы,

578

Rushworth , ч. III, т. II, стр. 353, 980 - Baillie, letters, т. I, стр. 364. - May, Hist, du Long Pari., т. II, стр. 175.

579

Около конца марта 1643.

580

Parliam. Hist, т. III, col. 77. Новые налоги доходили до 10 000 фунтов стерлингов в неделю с одного Лондона, и до 33 318 фунтов со всего королевства. - Clarendon, Hist, of the rebel!., т. V, стр. 296.

581

Parliam. Hist. т. III, col. 80.

582

17 февраля 1642. В палате было два отдела: в одном предложение было подкреплено 73 голосами против 76, в другом - 38 против 86. Parliam. Hist, т. III, col, 79.

583

Граф Нортумберленд, сэр Джон Голланд, сэр Уильям, Армейн, Уильям Пирпойнт и Бальстрод Уайтлок

584

Whithelocke, стр. 64

585

Там же, стр. 65.

586

Mémoires de Clarendon, т. 1, стр. 217-225 в Collection г. Гизо.

587

Mémoires de Clarendon, т. 1, стр. 225-229.

588

Там же, стр. 216, 228.

589

Whitelockе, стр. 65.

590

Whitelocke, стр. 65. - Rushworth, ч. 3, т. V, стр. 164-261. - Cladendon, Hist of the rebell, т. VI, стр. 18.

591

Clarendon, Hist of the rebell, т. V, стр. 325 И след, - Mémoires, т.1, стр. 229-235.

592

Pari Hist, т.III, coliog - Clarehdon. Hist of rebell, t.IV, стр. 18.

593

15 апреля 1643 по Рошворту, ч. 3, т.II, стр. 265; 17 апреля по Нэ, Hist du Long Pari, т.II, стр. 121.

594

Clarendon, Hist of the rebell, t.IV, стр. 40.

595

Там же, стр. 49.

596

Wood, Alhenac oxonicnses, под словом Himpden

597

См. Мемуары Ферфакса, ч. I, в Collection г. Гизо,

598

Лорд Кимбольтон, известный также под именем лорда Мандевиль и носивший имя лорда Манчестера со времени смерти своего отца, приключившейся 9 ноября 1642.

599

Чичестер, Уинчестер, Мамсбери (Malmesbury) Гирфорд (Hereford), Тьюксбери, Чепстоу (Chepslon) и Монмаут (Monmouth).

600

Clarendon, Hist of rebell, т. VI, стр. 110

601

Этот разговор сохранен в одном современном памфлете под заглавием: Monorehy asserted to be the best form of government, in a conforence at Whitehull between Oliver and a Committee of Parliament, напев, в Лондоне, 1660, in- 80, стр. 38.

602

Memoirs of the Protectorol house, и проч. Марка Нобль, т.1, стр. 271, издание 1787 года.

603

WhiteIocke, стр. 68.- Mercurius pragmaticus, номер 30 мая 1648. Bates, Elenchus moluum nuperomm, ч. 2, стр. 220.

604

May, Hist du Long Pori, т.II, стр. 199 в Collection г. Гизо.

605

Предписанием парламента от 12 июня 1643, оно открыло свои заседания 1 июля того же года.

606

Neal, Hist, of the Purit., т. III, стр. 43 и след.

607

23 мая 1643. Rushworth, ч. III, т. II, стр. 321

608

Pari. Hist. т. III. col. 115, 117, - May, Hist, du Long Pari. т. II, стр. 146 и след.

609

Clarendon, Hist of the rebell, т. IV, стр. 66.

610

Там же.- Stale Trials, т. IV, col.637.

611

Род, 3 мая 1605, в Кольгилле, в графстве Гертфорд; умер 21 октября 1667.

612

Whitelocke, стр. 66

613

Сэр Николас Крисп, Джордж Бешэйон и др.

614

State-Trails, т. IV, col. 626-631. Clarendon, Hist of the rebell т. VI, стр. 37-79.

615

May, Hist of the Long Pari, т. II, стр. 142, в Collection г. Гизо Clarendon Hist of the rebell, т, VI, стр. 66,

616

State-Trails, т. IV, col. 632-635.

617

Там же, col. 635-638, - May, Hist du Long Pari, т.II, стр. 140, в Collection, г. Гизо

618

Mémoires de War wick, cтp. 198-200, в Collection г. Гизо -Clarendon, Hist, of the rebell, t.VI, стр. 85-91.

619

Pari, Hist, т. III, col. 144,155.

620

30 июня 1643. Мемуары Ферфакса, стр. 367 и след., Collection г, Гизо.

621

При Лансдоуне, в графстве Сомерсетском, 5 июля 1643, и при Раундуэй-Доуне, в Уильштайре, 14 июля 1643.

622

Sir Edword Walker's Discourses, стр. 50.

623

Clarendon,Hist of the rebell, т. VI, стр. 119, 139.

624

Clarendon, Hist of the rebell, т. VI, 207

625

25 июля 1643 - Rushworth, ч. 3, T. 2, стр. 284 - Clarendon, Hist of the rebell, т.6, стр. 136-148,- State-Trails, т. 4, 186-293.

626

Rushworth, ч. 3, т. 2, стр. 274.

627

В Уильтшайре,

628

Clarendon, Hist of the rebell, т. 6, стр, 130-135 - Rushworth, ч. 3, т. 2, стр. 285,

629

Clarendon, Hist of the rebell, т. 6, стр. 134.

630

Journal of the House of Lords, И июля 1643 - Rushworth, ч. 3, т, 2, стр. 290. Whitelocke, стр. 67.

631

16 июня 1643, Pari. Hist, т. 3, col. 132.

632

В первых днях июля. Pari. Hist, т. 3, col. 143. Whitelocke, стр. 67.

633

Rushworth, ч. 3, т. 2, стр. 331,

634

Pari, Hist, т. 3, col, 144.

635

Journals of the House of Lords, 11 июля 1643.

636

Pari,Hist, T. 3, col. 144.

637

Clarendon, Hist the rebell, t. 6, стр. 184.

638

22 июля 1643. Pari Hist, t. 3, col. 136- Clarendon, Hist of the rebell, T. 6, стр. 183, эта армия должна была состоять из десяти тысяч человек.

639

29 июня 1643 - Rushworth, ч.З, т.2, стр. 275-277. -Whitelocke, стр. 67.

640

3 июля 1643, Rushworth, ч. 3, т. 2, стр. 280- Journals, etc, 11 июля

641

Лорды Грей-Уарк и Рутлэнд, сэр Уильям Армии, сэр Генри Вен, М. Гатчер и М.Дарлей (Rushworth, ч. 3, т. 2, стр. 466).

642

Pari, Hist, т, 3, col. 148 - Clarendon, Hist of the rebell, т. 6, стр. 189

643

Neal, Hist of the Puril, t. 2, стр, 506.

644

May, Hist du Long Pari, t. 2, стр, 217, в Collection г. Гизо.

645

47 июля 1643, Pari, Hist, т. 3, col. 148.

646

Там же, col. 150.

647

Там же

648

Они отправились из Лондона 20 июля и прибыли в Эдинбург только 9 августа (Rushworth, ч.З, т.2, стр. 466).

649

В конференции, которая была по этому предмету между двумя палатами (5 августа 1643), оратор верхней палаты начал следующими выражениями: "Господа! Лорды полагают, для всякого разумения очевидно, что наше королевство, со всеми благами, которых стоил-ему долгий и счастливый мир, готово впасть в те бедствия, какие обыкновенно сопровождают междоусобную войну: и что те самые люди, которые должны бы посвящать свои сердца и руки его благоденствию, подвергают его опасности своими противоестественными раздорами и проч. (Pari,Hist,т.З, col. 136).

650

Там же, col. 156-158. - Clarendon, Hist of the rebell., t, 6, crp. 178-182.

651

Rushworth, 4. 3, T. 2, crp. 336.- См. Исторические документы.

652

Pari Hist, т. 3, col. 158-160,- Clarendon, Hist of the rebell, т. 6, стр. 182-184.

653

См. Исторические документы.

654

Rushworth, ч. 3, т. 2, стр. 357,- Clarendon, Hist of rebell, т. 4, стр. 184.

655

Clarendon, Нist of the rebell, т.4, стр. 188, 200-203,

656

Там же, т. 3, стр. 189.

657

9 сентября 1643, Pari Hist, т. 3, col. 165.

658

Whitelocke, стр. 69.

659

Сент-Джон, Строд и Крью (Crew), к которым был присоединен Пейм, после некоторого сопротивления.

660

4 августа 1643. Journals of the House of Commons, t. 3, стр. 15 -Clarendon, Hist of the rebell, t. 6, стр. 187.

661

Rushworth, ч. 3, т. 2, стр. 291.

662

16 августа 1643. Pari Hist, т. 3, col. 161.

663

May, Hist du Long Pari, T, 2, стр. 241, - Mémoires de Hollis, стр. 16, в Collection г. Гизо

664

Mémoires de Warwick, стр. 200-202, в Collection г.. Гизо - Clarendon Hist of the rebell, т. 6, стр. 191.

665

Mémoires tie Warwick, стр. 200-202, в Collection г. Гизо - Clarendon Hist of the rebell, т. 6, стр. 169-173.

666

Clarendon, Hist of the rebell, т. 6, 173-176 -May, Hist du Long Pari, T. 2, стр. 230-234, в Collection г. Гизо - Rushworth, ч. 3, т. 3, стр. 286 и след.

667

May, Hist du Long Par!, т. 2, стр. 234-240. - Rushworth, ч, 3, т. 2, стр. 287-290,- Clarendon Hist of the rebell, t. 4, стр. 219.

668

Clarendon, Hist of the rebell, t, 6, стр. 219.

669

May, Hist du Long Pari, т. 2, стр. 243-146 - Clarendon, Hist of the rebell, t. 6, стр. 223 и след. - Whitelocke, стр. 69, - Rushworth, ч. 3, т. 2, стр. 292.

670

8 сентября 1643. May, Hist du Long Pari, т. 2, стр. 247,

671

Rushworth, ч. 3, т. 2, стр. 293 -294 - May Hist du Long Pad, т. 2, стр. 250-261 - Clarendon, Hist of the rebell, t. 6, стр, 227-231-Whitelocke, стр. 71 - Mémoires de Ludlaw, т. 1, стр. 72, в Collection, г. Гизо

672

Clarendon,Hist of the rebell, t. 4, стр. 233.

673

Там же, стр. 233-235.

674

Род. в 1610, в Берфорде, в графстве Оксфордском, ему было от роду тридцать три года.

675

24 сентября 1643. Journals of the House of Commons, 29 сент.- Whitelocke стр. 70.

676

Burnet, Mémoires of the Hamiltins, стр. 239 - Neal, Hist of the Purit, T. 3, стр. 56-62.- Baillie, Letters, т.1, стр. 381.

677

Pari Hist, т. 3, col. 169,

678

Там же, col. 173.- Neal. Hist of the Purit, t. 3, стр. 62, - Rushworth, 4. 3, T. 2, стр. 474-481. Ковенант был подписан двумястами двадцатью восьмью членами нижней палаты.

679

Whitelocke, стр. 70 - Clarendon, Hist of the геЬеll, т. 6, стр. 250.

680

Whitelocke, стр. 71.

681

7 октября 1643, Journals of the House of Lords,

682

Pari Hist, т, 3, col. 177 - Whitelocke, стр. 71.

683

Neal, Hist of the Purit, т. 3, стр. 123.

684

20 ноября 1643. Это были: Гендерсон, Редзерфорд (Rutherford), Гильспи и Бальи (Baillic, т. 1, стр. 398- Godwin, Hist of the Common Wealth, T. 1, стр. 349).

685

Писатели епископальной партии увеличивают это число до 8000; их противники уменьшаются его до 1600 и менее. Я следовал указаниям пиля. Hist of the Purit, т. 3, стр. 111-113.

686

20 декабря 1643, Neal, Hist of the Purit, t. 3, стр. 66.

687

Pari Hist, T. 2, col. 1461.

688

May - poles длинные шесты, украшенные ветвями.

689

Neal, Hist of the Purit, t. 3, стр. 139. Пеня была в 12 пенсов, или 24 су,

690

Pari Hist, т. 3, col. 183.

691

Whitelocke, стр. 72.

692

Там же, стр. 81.

693

Journal of the House of Lords. Десять лордов, присутствовавшие 22 сентября, были: графы Болинброк, Линкольн, Стэмфорд и Денби, виконт Сэй и бароны Грей, Уартон, Гоуард, Ганздон и Дэкр.

694

Там же.

695

Parliam. Hist. т. III, col. 131.

696

Parliam. Hist, т. III, col. 199. - Whitelocke, стр. 76.

697

Clarendon, Hist, of the rebell., т. VI, стр. 197.

698

Там же, стр. 203,256.

699

Там же, стр. 258.

700

Там же, стр. 256.

701

Там же, т. V, стр. 73.

702

Clarendon, Hist, of the rebell., т. VI, стр. 215, 252.

703

Burnet, Hist, de mon temps, т. I, стр. 72, в Collection г. Гизо.

704

Malcolm Laing, Hist, of Scotland, т. III, стр, 256.

705

Там же.

706

Его переписка с лордом Ормондом не оставляет в этом никакого сомнения (Corte, Ormond s Life, т. III, passim) Г. Броли перечислил все доказательства этого. (Hist, of the British Empire, т. III, стр. 450, примеч.)

707

May, Hist, du Long Pari., т. I, стр. 296, в Collection г. Гизо, и все современные мемуары.

708

Carte, Ormond's Life, т. II, Приложение, стр. 3 и 5.

709

Сражение при Кильруше и Россе, 15 апр. 1642 и 19 марта 1643.

710

Гудуина и Рейнольдса, осенью 1642.

711

Переговоры начались в течение марта.

712

Clarendon, Hist of the rebell, т.6, стр. 235-250, - Whitelocke, стр. 70.

713

Rushworth, т. VI, стр. 537 и след.

714

Перемирие было подписано 5 сентября 1613, в Сиггинстоуне, графстве Кильдэрском.

715

Godwin, Hist, of the Commenwealth, т, I, стр. 279.

716

Whitelocke, стр. 73.

717

Там же.

718

Там же, стр. 73, 77, - Parliam. Hist. т. III, col. 189,297,

719

Whitelocke, стр. 71, 77.

720

Clarendon, Mémoires, т. 1, стр. 246.

721

Clarendon, Hist, of the re bell., т. VII, стр. 4 и след. - Parliam. Hist. T. III, cot. 194. Королевская прокламация, сзывающая оксфордский парламент, подписана 22 декабря 1643.

722

Parliam. Hist. т. III, col, 196. - Milton, Hist, of England, кн. 3, т. II, стр. 40, in- folio. Prose Works, Лондон, 1738.

723

Parliam, Hist. t. III, col. 200. - Whitelocke, Memorials, etc., стр. 73.

724

Clarendon, Hist, of the rebell., т. VII, стр. 88,

725

См. Исторические документы.

726

Parliam. Hist, т: III, col. 186. - Clarendon, Hist, of the rebell., t. VII, стр. 84.

727

Parliam. Hist. t. III, col. 187, 198. - Whilelocke, стр. 76.

728

Parliam. Hist, t. III, col. 190. - Whitelocke, Memorials, etc,, стр. 76.

729

1 февраля 1644. Parliam. Hist. т. III, соl. 201.

730

Принц валлийский и герцог Йоркский были во главе этого списка, который впоследствии увеличился пятью лордами и двадцатью тремя членами нижней палаты, еще не бывшими в Оксфорде в минуту отправления письма. Кроме того, считали двадцать двух лордов, находившихся в отсутствии по делам короля, девять - путешествовавших на континенте, двух - заключенных в тюрьму в Лондоне за роялизм и тридцать четырех членов нижней палаты, отсутствовавших по делам короля, по увольнению или болезни; всего-навсего к оксфордскому парламенту принадлежало восемьдесят три лорда и сто шестьдесят пять членов нижней палаты. (Parliam. Hist. т. III, col. 218)

731

Там же, col. 209.

732

Там же, col. 212.

733

Parliam. Hist. т. III, col. 213.

734

9 марта 1644. Parliam. Hist. т. III, col. 214.

735

Там же, col. 225, - Clarendon, Hist, of the rebell., т. VII, стр. 69 и след.

736

46 апреля 1644, Parliam. Hist. т. III, col. 243-247.

737

Так говорит он сам о них в письме к королеве, от 13 марта 1645. (Мemoires de Ludlow, т. 1, стр, 407, в Collection г. Гизо.

738

Mémoires de Fairfax, стр, 384, в Collection г, I изо,

739

Там же, стр.388.

740

Rushworth, ч. III, т. I, стр. 620.

741

22 марта он приказал снять осаду Ньюарка, а в апреле овладел крепостями Попуортом, Больтоном и Ливерпулем в графстве Ланкастерском.

742

Parliam. Hist. т. III, col. 247. Mémoires de Hollis, стр. 77, в Collection г. Гизо.

743

Rushworth, ч. III, т. II, стр. 748.

744

Parliam. Hist. т. III, col. 114, 276.

745

Там же, col. 174, 257. - Rushworth , 4. III, т. II, стр. 760.

746

Семь соединенных восточных графств: Эссекс, Суффольк, Норфольк, Гертфард, Кэмбридж, Гаптиштон, Линкольн и Эли, были обложены, для содержания манчестерской армии, 8445 ф. стерл. в неделю (около. 50670 руб. сер.) Четыре южные графства: Соутэмтон, Суссекс, Саррей и Кент, для содержания армии Уоллера, 2638 ф.ст. в неделю (около 15828 р.с.) Армия Эссекса стоила государственному казначейству 30504 ф.стер. (около 183024 р.с.) в месяц (Rushworth, ч. III, т. II, стр.621, 654). Шотландская армия стоила 31000 ф.ст. (около 186000 р.с.) в месяц. Я не мог доискаться точного указания, чего стоила армия Ферфакса: по всему видно, что она получала жалованье не так правильно, как другие, и, быть может, частью местными контрибуциями, частью помощью парламента (Mémoires de Fairfax, стр. 384, в Collection г. Гизо.)

747

Шотландская армия состояла из 21000 человек; армия Эссекса из 10500, армия Уоллера - 5100, Манчестера - 14000; армия Ферфакса от пяти до шести тысяч: всего около пятидесяти шести тысяч человек. (Rushworth, ч. III, т. II, стр. 603, 621, 654 -Mémoires de Fairfax.)

748

Clarendon, Hist, of the rebell., т. VII, стр. 112.

749

Clarendon, Hist, of the rebell., т. VII, стр. 128.

750

Parliam. Hist. t. III, col. 266; письмо от парламента к Эссексу писано от 15 Мая 1644, а его ответ от 17 мая.

751

Clarendon, Hist. of the rebell., т. VII, стр. 120. - Rushworth, ч. III, т. II, стр.671.

752

Clarendon, Hist. of the rebell., т. VII, стр. 131. - Whitelocke, Memorials, etc., стр. 86.

753

Rashworth., ч. III, т. II, стр.672.

754

Whitelocke, стр, 76.

755

Rushworth, ч. III, т. II, стр. 683, Mémoires de Hollis, стр. 30, в Collection г. Гизо.

756

Clarendon, Hist, of the rebell., т. VII, стр. 109,

757

Whitelocke, Memorials, etc,, стр. 86

758

Rushworth, ч. III, т. II, стр. 683 - Clarendon, Hist, of the rebell., t. VII, стр. 132.

759

Rushworth, ч. III, t. II, стр.683.

760

Rushworth, ч. III, т. II, стр.683. - Whitelocke, Memorials, etc., стр. 87.

761

Его письмо писано от 14 июня 1644, из Тиккингалля, близ Бьюдлея, в графстве Уорстер. Оно было напечатано в первый раз в 1819 г., в прибавлении к Mémoires of sir John Evelyn (Лондон, 2 тома in-4°) т. II, стр. 87.

762

Clarendon, Hist, of the rebell., т. VII, стр. 142 и след. - Rushworth, Ч. III, Т. II, стр. 675.

763

Принцессой Генриеттой, впоследствии герцогиней орлеанской.

764

Clarendon, Hist, of the rebell., т. VII, стр. 151. - Rushworth, ч. III, т. II, стр. 686.

765

Clarendon, Hist, of the rebell., т. VII, стр. 151, - Rushworth, ч. III, т. II, стр. 687, послание писано от 14 июня 1644.

766

Эти послания заключались вышеупомянутом письме, которым предписывалось идти ему на помощь Йорку. Долго спорили о вопросе, приказывало ли оно формально принцу Роберту дать сражение, или он мог обойтись и без этого: спор ребяческий, ибо нет сомнения, что если б Роберт думал, как Ньюкэстль, что не должно рисковать сражением, то он поступил бы дурно, сообразуясь с повелениями, данными издали и наобум. Впрочем, что бы ни говорили об этом недавно Броди и Лингард (Hist, of the British Empire, etc., г. Ill, trip. 477: Hist, of Engl. T. X, сгр.252), едва ли это письмо содержит положительное приказание; оно, очевидно, писано в убеждении, что осада Норка не может быть снята без бея; в этом смысле и сказано в нем, что победа необходима. См. Исторические документы в конце тома.

767

Rushworth, ч. III, т. II, стр.631-640. - Clarendon, Hist, of the rebell., T. VII, сто, 153-166. - Mémoires de Ludlow, т. I, стр. 139-142, в Collection г. Гизо. - Mémoires de Hollis, стр. 20-24, там же, -Mémoires de Fairfax, стр. 391-395, там же - Mémoires de mistress Hutchinson, т. 1, стр. 437, там же, - Whitelocke, стр. 89. - Cartes letters , т, I, стр. 56 и след. - Baillie, letters, т. II, стр. 36, 40.

768

Clarendon, Hist, of the rebell,, т. VII, стр. 156.

769

Посреди этого знамени изображен был лежащий лев, сзади него собака, кусающая его, из зева выходила ленточка с именем Kimbolton; у ног льва были маленькие собаки и возле них надпись. Рут, Рут: Рут; из львиной же пасти выходили слова: Qnousque tandem abuteris patientia nostra? (Rushworth, ч. III, т. II, стр. 635)

770

Rushworth, ч. III, т. II, стр. 635.

771

Mémoires de Hollis, стр. 25, в Collection г. Гизо. - Clarendon, Hist, of the rebell., т. VII, стр. 153.

772

Rushworth, ч. III, т. II стр. 684. - Whitelocke, стр, 88.

773

Clarendon, Hist, of the rebell,, т. VII, стр. 168. - Rushworth, ч. III, т. II, стр. 690.

774

13 августа 1644. - Rushworth , ч. III, т. II, стр. 697.

775

Whitelocke, Memorials, etc., стр. 97 и след. - Mémoires de Ludlow, т. I, стр. 143, в Collection г. Гизо,

776

Между прочим, полковники Уир (Weare) и Бутлер (Rushworth, Ч. III, T. II, стр.710)

777

Rushworth, ч. III, т, II, стр.691-697. - Clarendon, Hist, of the rebell., T. VII, стр. 170-181.

778

Rushworth, ч. III, т. II, стр.698.

779

Джона Меррика, командовавшего артиллерией, и самого лорда Робарса, который уговорил Эссекса вступить в Корнваллис.

780

Rushworth, ч. III, т. II, стр. 699-703. - Clarendon, Hist, of the rebell., т. VII, стр. 182-190. - Whitelocke, стр. 98.

781

Rushworth, ч. III, т. II, стр. 704-709. - Clarendon, Hist. of the rebell., г. VII, стр. 190-193.

782

Письмо Эссекса к Филиппу Стэпльтону у Rushworth, ч. III, т. II, стр. 703.

783

У Рошворта (ч.З. т.П. стр. 708) читаем: Under their command (их начальству); а в Parliam. Hist, т. III, col. 289 стоит Under your command: я принял это последнее чтение, гораздо более вероятное. Письмо писано от 7 сент. 1644.

784

При Типпермюйре, 1 сентября, и на реке Ди (Dee), 12 числа того же месяца.

785

Прокламация писана из Чарда, от 30 сентября 1644 (Rushworth, ч. III, T. II, стр. 713).

786

Там же, стр. 719-720 - Parliam. Hist. т. III, col. 294, 293, 308.

787

Whitelocke, стр. 103. - Parliam. Hist. т. III, col. 295.

788

Whitelocke, стр. 103, 104. - Clarendon, Hist, of the rebell., т. VII, стр. 226-232. Mémoires de Ludlow, т. 1, стр. 145-150. - Parliam. Hist, т. III, col. 296. - Rushworth, ч. III, т. II, стр. 721-730.

789

9 ноября 1644. Rushworth, ч. III, т. II, стр. 729-732. - Clarendon. Hist of the rebell., т. VII, стр. 234-236.

790

Rushworth, ч. III, т. II, стр. 732-736. - Parliam. Hist. т. III, col. 297. - Mémoires de Ludlow, т. I, стр. 150-132. - Clarendon, Hist, of die rebell., T. VII, стр. 251-254. - Mémoires de Hollis, стр. 371.

791

Baillie, letters, т. II, стр. 57, 61. - Journals of the House of Commons, 13 сентября.

792

Whitelocke, стр. III, - Journal of the House of Lords, 28 ноября 1644. - Clarendon, Hist, of the rebell., т, VII, стр. 253.

793

Whitelocke, стр. III. - Wood, A the пае oxoniensec, т. II, стр. 546.

794

29 марта 1644, по поводу предложения образовать комитет для обсуждения посредничества, предлагаемого посланником Голландии, нижняя палата разделилась на 64 голоса против 64: президент объявил себя на стороне отрицания (Parliam. Hist, т. III, col. 253).

795

Посланники Голландии предлагали посредничество штатов 20 марта, 12 июля и 7 ноября 1644; граф д'Аркур, французский посланник, прибывший в Лондон в июле 1644, имел аудиенцию в парламенте 14 августа и оставил Англию в феврале 1645 (Parliam. Hist. т. III, col. 252, 253, 278, 285, 293, 298. 314. - Clarendon, Hist, of the rebell,, t. VII, стр. 317-323).

796

Parliam. Hist. т. .III, col. 299.

797

Whitelocke, стр. 107. - Parliam. Hist. т. III, col. 310.

798

Parliam Hist. т. III, col. 310.

799

Whitelocke, стр. 128. - Mémoires de Hollis, стр. 55 и след.

800

Rushworth, ч. III, т. II, стр. 843. - Parliam. Hist. т. III, col. 309-312. - Whitelocke, стр. 110. Донесение лорда Денби и рассказ Уайтлока, хотя оба они были очевидцами, представляют большую разницу, что, впрочем, объясняется официальным характером первого из этих документов, очевидно, условленного между комиссарами, чтоб он был таков, какой был нужен палатам и сообразен с их положением. (Parliam. Hist. т. III, col. 309. - May, Hist, du Long Pad., т. II, стр. 280, прим. 1).

801

Rushworth, ч. III, т. II, стр. 844-846. - Parliam. Hist. т. III, col. 315-320. - Clarendon, Hist, of the rebell., т. VII, стр. 267,

802

Rushworth, ч. IV, т. II, стр, 3-5. - Parliam, Hist. т. III, col. 326. -Clarendon, Hist, of the rebell., т. VII, стр. 258 и след. Его рассказ очевидно, не точен.

803

Parliam. Hist. т. III, col. 187.

804

Journals of the House of Commons,

805

Whitelocke, стр. 114.

806

Там же, стр. 115

807

17 декабря 100 голосами против 93.

808

По журналам верхней палаты, в день осуждения Лода, заседало двадцать лордов, но, вероятно, большая часть из них вышла прежде подачи голосов, ибо из достоверных документов видно, что большинство, осудившее его, состояло только из графов Кента, Пемброка, Сэльсбери, Болинброка и лордов Норта, Грей-Уорка и Брюса (Someris Tracts, т. II, cip. 287), Даже, впоследствии, лорд Брюс Отрекался, что он подал голос,

809

Александр Кэрью был казнен 23 декабря 1644; Джон Готэм, сын, 1 января 1643; Джон Готэм, отец, 2 января; Лод 10 января; лорд Мэкгир 20 февраля.

810

State - Trials, т. IV, col. 313-626; 653-753. - Parliam. Hist. т. III, col. 315, 329-332. - Whitelocke, стр. 68, 109.

811

Neal, Hist of the Purit, t. III, стр. 127.

812

Rushworth, ч. IV, т. II, стр. 5 - Lingord, Hist, of England, т. X, стр. 282. - Whitelocke, стр. 114.

813

Clarendon, Hist, of the rebell., т. VII, стр. 258 и след, - Whitelocke, стр. 114.

814

Parliam. Hist. т. III, col. 333-337, - Rushworth, ч. IV, т. II, стр. 7. -Whitelocke, стр. 118.

815

Письмо короля к королеве, от 2 января 1645. В исторических документах, приложенных к Мемуарам Лудло, т. I, стр. 394, в Collection г. Гизо.

816

Это были: герцог Ричмонд, маркиз Готфорд, графы Соутэмптон, Кингстон и Чичестер, лорды Кэпль, Сеймур, Гаттон и Кольпеппер; государственный секретарь Никлас, сэр Эдуард Гайд, сэр Эдуард Лен, сэр Орландо Бриджмэн, сэр Томас Гардинер, мистер Джон Эшбарнэм, м. Джеффри Пальмер, Д.Стьюарт и их свита: всего сто восемь человек.

817

Это были: графы Нортумберлэнд, Пембром, Сэльсбери и Денби, лорд Уэнмэн, мм. Дензиль Голлиз, Уильям Пирпойнт, Оливер Сент-Джон, Уайтлок, Джон Крью (Crew), Эдмунд Придо (Prideaux) и сэр Генри Вен, со стороны английского парламента; граф Лоуден, маркиз Арджайль, лорды Метлэнд и Бальмерино, сэр Арчибальд Джонстон, сэр Чарльз Эрскин, сэр Джон Смит, мм. Джордж Дандес, Гюг Кеннеди, Роберт Беркле и Александр Гендерсон, со стороны шотландсткого парламента, со свитой: всего сто восемь человек.

818

Clarendon, Hist, of the rebell., т. VII, стр. 297-316. - Rushworth, ч. III, т. II, стр. 848-926. - Whitelocke, Memorials, etc., стр. 123 и след.

819

Clarendon, Hist, of the rebell., т. VII, стр. 316-319. - Welwood, Mémoires, стр. 62, 63, изд. 171В г. - Balks, Acritical Review of the life of Oliver Cromwell (Лондон, 1769, стр. 108-112).

820

Письмо написано от 3 февраля.

821

Welwood, Memoirs, etc. Прибавление, стр. 302-308.

822

Whitelocke, стр. 128,

823

Новая армия должна была стоить в месяц 56 135 ф.ст. (около 337 000 р. сер.), разложенных на девятнадцать графств (Rushworth, ч. IV, т. I, стр. 8-13),

824

Whitelocke, стр. 127, 131. - Parliam. Hist. т. III, col. 340-344. -Rushworth, ч. IV, т. I, стр. 7-13, - Mémoires de Hollis, стр. 40 и след., в Collection г. Гизо.

825

24 марта 1645. Parliam. Hist. т. III, col. 348-350.

826

Там же. col. 346.

827

24 марта 1645. Parliam. Hist. т. III, col. 350-351.

828

31 марта 1645. там же.

829

Malcolm Laing. Hist, of Scotland, etc., t. III, стр. 294.

830

Clarendon, Hist, of the rebell., т. VIII, стр. 7.

831

Parliam. Hist, т. III, col. 332.

832

Parliam. Hist. т. III. col. 333, 353. См. Исторические документы в конце тома.

833

Герцог Буккингэм.

834

Это приложение заключает в себе дипломатические бумаги, написанные в подлиннике старинным французским языком, длинными, тяжелыми периодами. Мы не считали себя вправе отступать от конструкции подлинника и придавать деловым бумагам литературный характер. Прим, перев.

835

Этот список взят из брошюры, изданной в Лондоне, 1642, под заглавием: List of the army raised under the command of the Robert, eaii of Essex.

836

По смерти графа Петерборо, место его занял Дж он Меррик, а место последнего - Филипп Скиппон.

837

Лорд Манчестер, известный также под именем барона Кимбольтсна.

838

Называвшийся также бароном Гансдоном (Hunsdon).

839

Двоюродный брат знаменитого Томаса Ферфакса.

840

Troops of horse. Эти начальники в современных сочинениях называемы были иногда капитанами.

841

Называемый также иногда бароном Ньюнгэмом; он был сын графа Денби (Denbigh) и принял его титул по смерти отца, 3 апреля 1643.

842

Тикенгалль, близ Бьюдле: в графстве Уорстер.

843

Mémoires de Hollis. С.45-51, в Collection г. Гизо. - Rushworth. ч.4. - T.I. - С.17.

844

Clarendon, Mémoires. T.I. - С.257-266, в Collection г. Гизо и проч. - Hist, of the rebell. T.VII. - C.321-326.

845

May. Hist. du Long Parl. T.II - C.302, в Collection г. Гизо и проч. - Mémoires de Ludlow. T.I. - C. 172, там же.

846

Sprigg. Anglia rediviva. С. 10 (Лондон, 1647). - Rushworth. Ч.4. - Т.Ι. - С,23.

847

24 апреля при Эйслипбридже, 26 при Уитней, 27 при Бэмтонsyme.

848

Pari. Hist. Т.III. - 359. - Rushworth. Ч.4. - T.I. - C.24.

849

Banks. A critical Rewiew, etc. C.23.

850

Pari. Hist. Т.III. - col. 361. - Mémoires de Hollis. C.51. - Whitelocke. C.140.

851

Там же.

852

17 мая; осада началась 22. Rushworth. Ч.4. - T.I. - С.33. - Pari. Hist. Т.III. - 364, 369-373. - Journals of the House of Lords.

853

Old Parl. Hist. Т.ХIII. - С.474, 488.

854

Rushworth. Ч.4. Т.I С.35. - May. Hist, du Long Parl. Т.II. - C.305. - Mémoires de Hollis, C.51.

855

Whilelocke. C.144.

856

Clarendon. Hist, of the rebell. T.VIII. - C.50..

857

Parl. Hist, Т.III. - 365.

858

Parl. Hist. Т.III. col. 368.

859

Rushworth. 4.4. - T.I. - C.39.

860

Мемуары короля Иакова II. - Т.I. - С.37 в Collection г. Гизо и пр.

861

При Адлёрне (Audiearn), в графстве Нэрн (Naim), на севере Шотландии, 4 мая 1645.

862

Mémoires de Ludlow. Т.I, - C.410, в Collection г. Гизо и пр.

863

Rushworth. Ч.4. - T.I. - С.40. - Clarendon. Hist, of the rebell. Т.VIII. - C.51.

864

Memoirs of sir John Elevyn. T.II. Appendix, - C.97, в письме короля к государственному секретарю Никольсу от 13 июня.

865

Rushworth. Ч.4. - Т.I, - С.41. - May. Hist, du Long Parl. T.II. -С.307.

866

Clarendon. Hist, of the rebell. T.VIII. - C.53.

867

Rushworth. Ч.4. - Т.I. - С.42-44. - Clarendon. Hist, of the rebell. T.VIII - C.54-58. - Whitelocke. C.145. - May. Hist, du Long Parl. T.II. - C.305-309.

868

Parl. Hist. T.III. - col. 374.

869

20 июня. Там же, col. 375.

870

28 июля. Там же, col. 389.

871

Parl. Hist. Т.III. - col. 377. - May. Hist, du Long Parl, T.II. - C.310-312.

872

Письма короля к королеве, от 2 и 9 января, 15 и 19 февраля, 5, 13 и 30 марта 1645 года, приложенные к мемуарам Лудло. T.I. -С.390, 394, 396, 397, 399, 407, в Collection г. Гизо и up. Sir John Elevyn’s memoirs прибавления. T.II. - C.90. - См. в конце тома раздел «Исторические документы».

873

May. Hist, du Long Parl. T.II - С.310.

874

Под следующим заглавием: Открытый портфель короля, или некоторые письма и секретные бумаги, писанные рукою короля и захваченные на поде битвы при Нэзби, 14 июня 1645 г. победоносным сэром Томасом Ферфаксом, которыми разоблачаются многие государственные тайны, вполне оправдывающие дело, ради которого сэр Томас Ферфакс дал сражение в этот достопамятный день: с примечаниями.

875

Король никогда не отрицал подлинности этих писем; он даже признает ее формально в письме к сэру Эдуарду Никольсу, писанном от 4 августа 1645 г., то есть через несколько недель после выхода их в свет (Sir John Elevyn’s Memoirs, прибавление, T II. - С, 101); текст, обнародованный парламентом в 1645 году, совершенно согласен с текстом писем, помещенных в творениях Карла I, напечатанных в Лондоне, у Ройстона, в 1660 г.

876

Parl. Hist T.III. - 377.

877

2 июля 1643. Old Parl. Hist. T.XIV. - C.6.

878

В 1641 году, во время первого заговора армии против парламента. См. T.I этого сочинения - Кн.3.

879

В августе 1642, в начале междоусобной войны, сдав королю Портсмут, губернатором которого назначил его парламент.

880

Clarendon. Hist, of the rebell. T.VIII. - C.129-134.

881

Там же, С.60-69, 73-75, и пр.

882

Clarendon - Hist, of the rebell, T.VIII. C.69. - Письмо Ферфакса к комитету двух королевств (13 июля 1643). - Parl. Hist. Т.III, - col. 380. Neal. Hist of the Punt. T.III. - C.90.

883

Whitelocke. C.131.

884

Там же. C.133, 135.

885

Clarendon. Hist, of the rebell. T.VIII, - C.69.

886

Parl. Hist. Т.III. - 380-386. - May. Hist. du Long Parl. T.II. - С.312, 409-418; в Collection г. Гизо и пр.

887

Clarendon. Hist. of the rebell. Т.VIII. - C.78-83.

888

Walker's Discourses. С.90,97.

889

Там же. С-114. - Walker. С.134, 135.

890

Clarendon. Hist. of the rebell. Т.VIII. - C.78-83.

891

Walker. С.135, 136. - Rushwurth. Ч.4. - T.I. С.116.

892

Там же. С.230. Guthry, Memoirs, etc. С. 189 и след.

893

Rushwurth. Ч.4. - T.I. - С.231. - Clarendon. Hist, of the rebell Τ.VIII. - C.115, 116. Лесли оставил осаду Гирфорда в первых числах августа, а сражение при Кильсите было только 15. Очевидно, что он отделился от шотландской армии, чтобы преследовать короля, и не мог еще быть отозван на помощь своей стране.

894

Clarendon. Hist. of the rebell. T.VIII, - С.117, 118, - Walker. С.136. Rushwurth. Ч.4. - T.I. - C.121-123.

895

Clarendon. Hist. of the rebell, Τ.VΊΙΙ. C.65-68.

896

Там же. - С. 120.

897

Государственному секретарю, Эдуарду Никольсу.

898

Clarendon. Hist. of the rebell. Τ.VIII. - C. 121. - Elevyn’s, Memoirs. Т.II. - Appendix. C.107-109.

899

При Раутеигите, 24 сентября 1645, Rush worth, 4,4. - T.I - C.117. - Clarendon. Hist, of the rebell. Τ.VIII. - C.150-153.

900

Rushworth. Ч.4. - T.I. - С.231. - Gulhry, Memoirs, etc, С. 198 И след.

901

Clarendon. Hist. of the rebell. T.VIII. - C.153-156.

902

Clarendon. Hist. of the rebell. T.VIII. - C.157-159.

903

Clarendon. Hist. of the rebell. T.VIII. - C.156.

904

Около половины октября 1645. Там же.. С.159-162. - Rushworth. Ч.4. -Т.1. - С.128-134.

905

Clarendon. Hist, of the rebell. T.VIII. - C. 162-170. - Walker. C.146, 147. - Elevyn’s Memoirs. T.II. Прибавление. C.109, 110.

906

23 июля 1645.

907

29 июля.

908

15 августа.

909

23 сентября.

910

28 сентября,

911

14 октября.

912

19 октября.

913

22 октября.

914

Rushworth. Ч.4. - T.I. - С.89.

915

Pari. Hist. Т.III. 390. - Whitelocke. С.163.

916

Clarendon. Hist, of the rebell. T.VIII. - C.143.

917

Там же, c.201-204. - Pari. Hist. Т.III. - 405. Послание было писано от 5 декабря 1645 г.

918

13 сентября 1644 года в нижней, палате в первый раз был вопрос о замещении вакантных мест. Это предложение оставалось без результата до августа 1645 года. 21 числа этого месяца, по прошению саутуоркского бурга, палата постановила, большинством трех только голосов, замещение пяти отсутствующих членов, депутатов Саутуорка. Бьюри, Сент-Эдмундса и Гайта (Hythe). Сто сорок шесть новых членов было избрано в последние пять месяцев 1645 г. Из пятидесяти восьми членов, подписавшихся под постановлением о казни Карла I, семнадцать принадлежат к выборам этого времени. В 1646 г. было еще восемьдесят девять новых избраний (Journal of the House of Commons ),

919

Mémoires tie Hollis. C.62-67, в Collection г, Гизо и проч. - Collection de Ludlow, T.I, - С,187, 190. 195. там же. - Whiteloсke, С. 153. 154, 160, 165 и up. - T.IX. - С.12; T.XIV. - C.306-309.

920

Pari. Hist. Τ.ΙII. - 390.

921

20 сентября 1645. TMazres, Select tracts relating to the civre wars in England, etc., ам же, col. 31VIazres, Select tracts relating to the civre wars in England, etc., 92. - ClarendMazres, Select, tracts relating to the civre wars in England, etc., on. Hist, of the rebel!. T.VHI. - C.109.

922

Pari. Hist. Т.III. - 390.

923

Rushwbrth. 4.4. - T.II. - C.290.

924

Pari. Hist. T III - 391. - C.146.

925

Rushworth. 4.3: - T.II. - C.783.

926

Baillie, Letters. T.II. - C.164. - 4.4. - T.I. - C.231.

927

Clarendon. Hist, of the rebel!. T.VII. - C.358,

928

Самые замечательные из этих песен были сочинены против Давида Лесли и его шотландцев, когда он оставил осаду Гирфорда и пошел на помощь Шотландии, почти совершенно покоренной Монтрозом, которого он разбил 13 сентября 1643 г. в сражении при Филипп-Гафе. Ни одно поражение не отнимало у кавалеров таких прекрасных надежд, и их досада высказывалась необыкновенно сильно. (Самую энергичную из этих песен см. в конце тома в разделе «Исторические документы».)

929

Pari. Hist. Т.III. - col. 393, 394-398. 405.

930

26 декабря 1645. Pari, Hist. Т.III. - Col. 414.

931

26 и 30 декабря 1643. Там же. Col. 415-417.

932

13 января 1646. Там же. Col. 418-421.

933

13 января 1646. Там же. Col, 421.

934

Там же. Col, 428. - Rushworth. T.I, - C.238 и след. Первое поручение от короля Глеморгану было сделано 1 апреля 1644 г.

935

Parl. Hist. Т.III. - Col. 435.

936

Carte, Ormondislife. T.III. - 445-447. Истор. и публ, T.VI.

937

31 января. Parl, Hist. Т.III. - Col. 438.

938

27 января. Там же. Col. 428.

939

Лингард собрал и привел в ясность все факты, относящиеся к этой негоциации, имея в руках главные оригинальные, документы. (Hist, of England, ΤI. - С.537-641; Примем.I. С.655-664,-над. Лондон. 1825.)

940

Clarendon. History of the rebell. T.VIII. C.172-189. - Rushworth. -4.4. - T.I. - C.99-115.

941

Clarendon. History of the re bell, T. III. C .139-141. - Old Pari. Hist. T.XIV. - C.297-302.

942

Evelyn's Memoirs. Т.II. - Appendix, c.115.

943

Evelyn’s Memoirs. С. 116, - Clarendon. Slate-Papers, T. II. - С.227, Письмо без числа и без подписи.

944

23 марта 1646, Pari. Hist. Т.III. - Col. 431.

945

31 марта и 3 апреля 1646. Pari. Hist. Т.III. - Col. 432, 453. -Rushworth. 4.4. - T.I, - С,249.

946

3 апреля 1646. -Rushworth. Ч.4. - Т.1. - С.252.

947

Clarendon. Hist. of the re bell. Τ.VΙΙ. - C.257.

948

В письмах от 15, 16 и 20 апреля. - Clarendon. Hist, of the rebell. T.VIII. - C.247-255. - State-Papers. T.II. - C.211-226.

949

Rushworth. Ч.4. - T.I. - С.267. - Clarendon. Hist, of the rebell. T.VIII. - C.258. - State-Papers. Т.II. - C.228. - C.214.

950

Malcolm Laing, Hist of Scotland. Т.III. - C.325, - Примеч.7.

951

Rushworih, Ч.4. - Т.1. - С.267. - Whkelocke, С.209.

952

Pari. Hist. Т.III. - Col. 465-466.

953

Там же. Col. 467. - May. Hist, du Long Pari, T.II. - С.329, в Collection г. Гизо. - Rushworth. Ч.4. - T. I. - С,269-271.

954

В пяти памфлетах против епископальной церкви и о церковной реформе, напечатанных 1641 и 1642; в памфлете под заглавием: The doctrine and discipline oi divorce (1644); а также в памфлете Speech for liberty of unlicensed printing, 1644. - Milton’s Prose Works, T.l. -C.XX, XXII, XXIII, XXV. - C.1-213; изд. 2 тома, Лондон,4738.

955

Там же. С.ХХIII.

956

Old pari. Hist. T.XV. - С.19-28.

957

Число общин, например, анабаптистов, доходило в 1648 г. уже до пятидесяти четырех. Томас Эдвардс, пресвитерианский священник, напечатал в 1645 г, под заглавием «Гангрена», список этих сект, чтобы обратить на них строгости парламента: он насчитал их шестнадцать главных, и многие опустил. (Neal, Hist of the Purit. Т.III - C.310-313).

958

Многими постановлениями 23 августа, 20 октября и 8 ноября 1645 и 20 февраля и 13 марта 1646. (Rushworth. Ч.4. - Т.1. - С.205, 210, 224).

959

Neal, Hist of the Purit. T.III. - C.231-270, - 25 сентября, 10 октября 1645; 5 и 23 марта, 22 апреля 1646. Baillie, Letters, T.11. -С.194, 196, 198. - Pari. Hist. Т.III. - Col. 459,

960

Пресвитерианская церковь нигде никогда Eie была совершенно установлена, кроме Лондона и графства Ланкастерского, (Malcolm Laing, Hist of Scotland. Т.III. - C.347).

961

Pari. Hist., Т.III. - Col. 463, 329.

962

Палаты дали: 1) Кромвелю (7 февраля 1646) 2500 фунт, стерл. поземельного дохода с имений маркиза Уорстера (Pari. Hist, Т.III. -col. 439); 2) Ферфаксу, спустя несколько месяцев, 5000 фунт, стерл. дохода (Whitelocke. С.228, 239); 3) Уильяму Брертону (в октябре 1646) награждение в 5000 фунт, стерл.; 4) Петеру Киллигру (в декабре 1646) награду в 2000 фунт, стерл. (Там же. С.228, 235) и проч.

963

9 мая 1646. - Pari. Hist. Т.III. - col. 469. - C.209.

964

Там же. С. 212, 213, 221, 222. 233.

965

26 мая 1646. Parl. Hist. T.III. - col. 474-480 - Mémoires de Ludlow. T.I. - C.202,

966

Whitelocke. C.214, 215, 229.

967

Mémoires tie Hollis. C.67-71.

968

11 июня 1646. - Parl. Hist. Т.III. - Col. 484.

969

26 марта 1646. - Carte, Ormond's Life. Т.III. - C.452.

970

Pari. Hist. Т.III. - Col. 471, 473, 488. - (Old Parl. Hist.T.XV. - C.8).

971

Malcolm Laing, Hist of Scotland. Т.III. - C.334.

972

3 апреля 1646. - Carte, Ormond’s Life, T.III. - C.433.

973

8 июня Parl. Hist. Т.III. - Col. 480-483.

974

Clarendon. Hist, of the rebell. T.VIII. - C.271. - Whitelocke, C.210, 214, 220.

975

Вся переписка между королем и Гендерсоном собрана в творениях короля, Works of the King Charles the martyr, Лондон, 1662. C.155-187.

976

10 июня 1646. Pari. Hist. Т.III. - Col. 487.

977

10 июня. Там же. Col. 486.

978

Там же. col. 487. - Lingard, Hist, of England. TAT - С.361.

979

20 июля 1646. Birch, Inquiry into Glamorgan s Transactions и np. C.243.

980

Parl. Hist. T. III. - Col. 313.

981

Parl. Hist Т. III. - Col. 499-512.

982

Там же. Col. 512. - Clarendon. Hist. οf the rebell. T.VIII. - C.273-275.

983

Whitelocke. C.221.

984

Clarendon. Hist, of the rebell, T.VIII. - C.275.

985

Whitelocke. С.220, 223.

986

Old Pari. Hist. T.XV. - С.57. - Mémoires de Ludlow. T.I. -С.203.

987

Clarendon. Hist, of the rebell. T.VIII. - C.283.

988

Rushwonh. 4.4. - T.I. - C.319.

989

Mémoires de Ludlow. T.I. - C.207,

990

Parl. Hist. Т.III. - Col. 513-516.

991

Burnet, Memoirs of the Hamiltons. С.283.

992

10 августа 1646, Parl. Hist. Т.III. - Col, 316.

993

14 августа Old Parl. Hist. T.XV. - С.61-63, Это постановление прошло в нижней палате только с большинством ста тридцати голосов против ста двух.

994

Там же. С.66-71.

995

Old Parl. Hist. С.71-75.

996

В четырех постановлениях, каждое во 100 000 ф.ст., 13, 21, 27 августа и 1 сентября. Old Parl. Hist. T.XV. - С.64, 65, 76,

997

13 октября 1646. Rushyrorth, Ч.4. - T.I. - С.376. - Mémoires de Hollis, C.91.

998

Rushworth, Ч.4. - T.I. - С.329-372. - Mémoires de Hollis. С.92-94. - Clarendon. Hist, of the rebell. T.VIII. - C.284. - Baillie, Letters. T.II. - C.237. - Malcolm Laign. Т.III. - C.360, 369.

999

Clarendon. Hist, of the rebell. T.VII. - C.79-84; T.VIII. - C.189, 201; T.IX. - C.42. - Rushworth. Ч.4. - T.I. - C.327.

1000

Именно: епархиями Оксфорда, Уинчестера, Бристоля. Бата и Уэлльза (Bath and Wells) и Экзетера.

1001

Rmhworth. Ч.4. - T.I. - С.327-329.

1002

Rushwurth. Ч.4. - T.I. С.393.

1003

23 декабря Parl. Hist. Т.III. - Col. 532-336.

1004

Rushwurth. Ч.4. - T.I. С.389. -Parl. Hist. Т.III. - Col. 533.

1005

Whitelocke. C.240.

1006

Old. Parl. Hist. T.XV. - C.217. - Drake, History of York. C.171, Лондон, 1736.

1007

31 ноября 1646. - Parl. Hist. Т.III. - Col. 538.

1008

10 января 1647. Old Parl. Hist. T.XV, - С.264.

1009

Графы Пемброк и Денби, лорд Монтэг, сэр Джон Кок, сэр Воль-Эрл, сэр Джон Голланд, сэр Джемс Гарринттон. М.Кру и генерал-майор Броун.

1010

Old Parl. Hist. T.XV. - С.265. - Mémoires de Herbert, C.6. в Collection г. Гизо.

1011

10 января 1647. Old Parl. Hist. T.XV. - С.278. С.307.

1012

Old Parl Hist. T.XV. - C.269, 307 и след. - Whitelocke. C.237.

1013

Там же. С.234.

1014

Old Parl Hist. T.XV. - C.269, 307 и след. - Whitelocke. C.237. там же. С.234.

1015

Parl. Hist. Т.III. - Col. 541.

1016

Whitelocke. С.240.

1017

Mémoires de Herbert. C.7. в Collection г. Гизо

1018

Thurloe, State-Papers. T.I. - C.87. - Письмо от г, Монтрёль г. Брионн, от 2. февраля 1647,

1019

Thurloe, State-Papers. T.I. - C.87.

1020

9 февраля 1647, посредством объявления, обнародованного в Лидсе. Parl. Hist. Т.III. - col. 549.

1021

Mémoires de Herbert. C.10.

1022

Whitelocke. C.242. Неизвестно, впрочем, на какое обещание Ферфакса намекал Карл этими словами: быть может, на обещание принять его и переговорить с.ним, как это сделал Ферфакс.

1023

Mémoires de Herbert. С.10.

1024

Parl. Hist. Т.III. - Col. 558. Это предложение было принято большинством 158 голосов против 148.

1025

Предложение было отвергнуто большинством только Двенадцати голосов: 159 против 147. Old Parl. Hist. T.XV. - C.331. - Whitelocke. C.243.

1026

Это предложение принято было 136 голосами против 108. Parl Hist. Т.III. - Col. 558.

1027

24 марта 1647. Old Parl. Hist. T.XV. - C.335.

1028

Там же. С.348. - Rushworth. Ч.4. - Т.I. - C.449.

1029

Mémoires de Hollis. С.104. - Rushworth. Ч.4. - T.l. - C. 450,

1030

Mémoires de Hollis, С.94-101.

1031

Mémoires de Ludlow. T. I. - C.209, в Collection г. Гизо.

1032

Clarendon. Hist, of the rebell. T.IX. - C.5.

1033

Mémoires de Hollis. C. 115-117. - Old Parl. Hist. T.XV. - C.341, -Memoirs of sir John Berkley. C.167, в Collection г. Гизо.

1034

Parl. Hist. T. III. - Col. 560.

1035

Там же. Col. 562.

1036

Parl. Hist. Т.III. Col. 562-567. Whitelocke. С.245.

1037

Этот вызов сделан от 30 марта 1647 - Parl Hist. Т.III. - Col. 567.

1038

Rushworth. Ч.4. - T.I. - С.444. - Mémoires de Hollis. С. 110.

1039

Постановление, предложенное в начале апреля, было окончательно дано только 23 июня (Rushworth. Ч.4. - T.I. - С.5.82). - Налог был назначен на один год.

1040

Постановление, предложенное в начале апреля было окончательно дано только 23 июня (Rushworth, Ч.4. - T.I. С.452.). - Mémoires de Hollis. C.112.

1041

Rushworth. Ч.4. - T.I. - С.457. - Whitelocke. С.244.

1042

Их звали: Эдуард Сексби, Уильям Аллен и Томас Шеппард,

1043

Rushworth. Ч.4. - T.I. - С.474. - Mémoires de Hollis. С.120. -Mémoires de Ludlow. T.I. - C.213. - Whitelocke. C.249.

1044

Mémoires de Ludlow. T.I. - C.213.

1045

Rushworth. Ч.4. - T.I. - C.483. - Mémoires de Fairfax. C.402-404. - Mémoires de Hollis. C.118. - Mémoires(ide Ludlow. T.I. - 213, в Collection г, Гизо.

1046

В самом деле, в начале апреля королю были адресованы несколькими офицерами предложения этого рода. Карл отверг их. (Clarendon, State-Papers. T.II. - С.363).

1047

Whitelocke. С.253.

1048

14 мая 1647. - Rushworth. Ч.4. - T.I. - С.484.

1049

Там же. Постановление было окончательно принято 21 мая. Там же. С.489.

1050

Mémoires de Hollis. С.124.

1051

Они прибыли в главную квартиру в Саффронвальдене, в графстве Эссекс, 7 мая 1647.

1052

Эссекс, 7 мая 1647.

1053

Rushworth. Ч.4. - T.I. - С.480, 485, 487. - Mémoires de Huntington. С.310-312, в Collection г. Гизо.

1054

ton. С.310-312, в Collection г. Гизо,

1055

Clarendon. Hist, of the rebell. T.VIII. - C.298-301,

1056

Rusliworth. Ч.4. - T.I, -, C.491.

1057

Там же. C.493, 494, 496. - Parl. Hist, T.III. - Col. 382, - Mémoires de Hollis. С.125. Это решение было принято палатой пэров, 22 мая 1647.

1058

Также 29 мая.

1059

1060

Rushworth. Ч.4. - T.I. - С.496-500, - Parl. Hist. Т.III. - Col. 584-588, - Mémoires de Hollis. С. 126-128.

1061

Rushworth. Ч.4. - T.I. - C.472, 478.

1062

Там же. С.496.

1063

Old Parl. Hist. T.XV. - С.97. - Whitelocke. C.233. - Clarendon. Hist, of the rebell. T.VIII. - C.293.

1064

Parl. Hist. T.III. - C.557-559. - Mémoires de Herbert. C.ll в Collection г. Гизо,

1065

Там же. C.13-16.

1066

Rushworth. Ч.4. - T.I. - С.453-482. - С.12.

1067

Rushworth. Ч.4. - T.I. - C.473. - T.III. - C.577-581.

1068

Parl. Hist. T. III, Col. 577-581.

1069

Mémoires de Herbert. С.10-13.

1070

Pari. Hist. Т.Ш. - Col. 581.

1071

Rushworth. Ч.4. - Т.I. - С.502, 513-517. - Parl, Hist. T.III. - Col. 588-601. - Mémoires de Herbert, C. 17-24, - Mémoires de Ludlow. T.I. - C.217. - Clarendon. Hist, of the rebell. T.VIII. - C.301.

1072

Mémoires de Hollis. С. 132.

1073

Там же. С.312-313.

1074

Clarendon.· Hist, of the rebell. T.VIII. - C.310.

1075

Rushworth. Ч.4. - T.II. - С.545, 549. - Mémoires de Herbert. C.24-25. -Mémoires de Warwick. C.252. - Mémoires de Fairfax. C.408-410.

1076

5 июня 1647. Parl. Hist. T.III. - Col. 592, 597. - C.139.

1077

Harris, Life of Cromwell, c.97, в примечании.

1078

Burnet, Hist de mon Temps. T.I. - C.93-95, в Collection г. Гизо.

1079

10 июня 1647. - Mémoires de Hollis. C.133.

1080

Rushworth. Ч.4. - T.I. - С.564. Там же. C.570,

1081

Whitelocke. С.255. - Rushworth. Ч.4. - T.I. - С.592.

1082

Parl. Hist. Т.III. - Col. 594. - Whitelocke. С.243, 253. - Rushworth. Ч.4. - T.I. - С.460. 548.

1083

4. - T.I. - С.460. 548.

1084

Rushworth. Ч.4. - T.I. - С.500.

1085

10 июня. Parl. Hist. Т.III. - Col. 601. - Whitelocke. С.254.

1086

Rushworth. Ч.4. - T.I. - C.552 и след. - Parl. Hist. Т.III. - Col. 614.

1087

15 июня. Там же.

1088

11 и 14 июня. Там же. Col. 608, 628.

1089

12 и 15 июня. Rushworth. Ч.4. - Τ.Ι. - С.557. - Parl. Hist. Т.III. -Col. 630.

1090

Parl. Hist. T. III. - Col. 603. - Whitelocke, C.233.

1091

Rushworth. Ч.4. - T.I. - C.560. - Parl. Hist, Т.III. - Col. 613.

1092

15 и 21 июня. Parl. Hist. T.III. - Col. 631, 639.

1093

23 июня. Там же. Col, 649-650.

1094

Mémoires de Hollis. С. 152 и след. - Parl. Hist. Т.III, - Col. 653.

1095

Rushworth. Ч.4. - T.I. - С.594. Pari. Hist. Т.III. - Col. 654. - Mémoires de Hollis. C.162-164. -

1096

Clarendon, Statepapers, Т.III. Прибавление, С.XXXVIII.

1097

Pari. Hist. Т.III. - col. 656.

1098

30 июня и 1 июля. Rushworth. Ч.4. - T.I. - С.596. - Pari. Hist. Т.III. - Col. 661. Комиссарами от армии были: Кромвель, Эйртон, Флитвуд, Ренсборо, Гаррисон, сэр Гардресс, Уоллер, Рич, Гаммонд, Ламберт и Десборо (Desborough).

1099

Mém. de Hamilton. С.314, в Collection г. Гизо.

1100

Mem de Herbert. С.14 и след., в Collection г. Гизо. - Clarendon. Hist, of the rebell. T.VIII. - C.306.

1101

Письмо писано от 8 июля. Pari. Hist. Т.III. - Col. 679.

1102

Rushworth, Ч.4. - T.I. - С.625. - Clarendon, Hist, of the rebell, Τ.VIII. - C.317.

1103

Mém de Huntington. C.317, в Collection г. Гизо.

1104

Mém. de Berkley. С,161-163, B Collection г. Гизо. - Clarendon. Hist, of the rebell. T.VIII. - C.310-314. Брат г-жи Гатчинсои.

1105

См. Eclaircissement, ct pieces historiques, присоединенные к Мемуарам Коллиза. С,265-276, в Collection г. Гизо.

1106

Mérn fie Berkley. С 183-193.

1107

Pari. Hist. Т.III, - Col. 712. - Rushworth. Ч.4. - T.I. - C.628.

1108

Parl. Hist. Т .III. - Col. 717 и след. - Rushworth. Ч.4. - T.I. С.640-644. - Whitclocke. С.263. - Mémoires de Hollis. С.188, - Mémoires de Ludlow. T.I. - С.232.

1109

Rushworth. Ч.4. - Τ.II. - С.737.

1110

Mém. de Berkley. С.184.

1111

Pari, Hist. Т.III. - Col. 712 и след. - Rushworth. Ч.4. - T.I. -С.635 и след, - Whitelocke. С.231 и след. - Mémoires de Hollis. С.187.

1112

Mein, de Berkley. С. 170.

1113

Там же, С.183-186,

1114

Это число очень сомнительно. Голлиз считает положительно восемь лордов и пятьдесят восемь членов нижней палаты {С. 190); Рушворт (4.4. - Т.11. - С.750) говорит о четырнадцати лордах и около ста членов нижней палаты; то же утверждает и Уайтлок (С.265). Поименная перекличка, сделанная В верхней палате, 30 июля, удостоверяет об отсутствии двадцати лордов (Pari. Hist. Т.III. - Col. 727). He все беглецы сразу и не в один день оставили Лондон,

1115

Pari. Hist. Т.III. - Col. 723, 731. - Rushworth, 4.4. - T.I. - C.646 и след. - Mémoires de Hollis. С.190 и след. - Mémoires de Ludlow, T.I. - C.234 и след.

1116

Rushworth. Ч.4. - T.I. - С.652-656. - Pari. Hist. Т.III. - Col. 728. - Mémoires de Hollis. С.197-204. - Whitelocke, С.265.

1117

Mcm, de Hollis. С.204-207. - Mérn. de Berkley. C.188. - Mem. de Ludlow. T.I. - С.235. - Whitelocke. С.267.

1118

Rushworth. Ч.4. - T.II, - С.753,

1119

Mém. de Berkley. C.188. - Rushworth. Ч.4. - T.II. - C.750.

1120

Mém. de Berkley. С.756. - Pari. Hist. T.III. - Col, 756 и след. -Mémoires cle Hollis. С.210.

1121

Mémoires de Ludlow. T.I. - С.258. - Clarendon. Hist, of the rebell. Τ.VIII. - C.335, - Whitelocke. C.267.

1122

Rushworth. Ч.4. - T.III - C.761-764, - Mémoires de Hollis. C.220.

1123

Rushworth. Ч.4. - Т.II. - С.778. 6 августа. Pari. Hist, Т.III. - Col. 745.

1124

Clarendon, State-Papers. Т. II. Прибавление. - C.X.L.

1125

10 в 19 августа предложение было отвергнуто 96-ю голосами про-ив 93-х и 87-ю против 84-х (Pari. Hist. Т.III. - Col. 756, 773). Mémoires de Hollis. C.215-219. - Pari. Hist. Т.III. - Col. 758-773. -Whitelocke. C.268.

1126

Письмо писано 25 м··. о а .1647.

См Eclaircisse men is  pièces historiques, приложенные к 1 оллиаа. С.277-303, г - olU'Cüon г. 1 пап.

1127

С мая 1646 некоторые индепенденты начинают требовать суда над королем, как над величайшим преступником (Bailiie, Letters. T.II. - С.209, 213, 225).

1128

Mém. de Herbert. C.33. - Mém. de mistress Hutchingson. T.H. -C.136.

1129

Whitelocke. C.269.

1130

Mém, de Berkley. C.190.

1131

Clarendon, State-Papers. Τ,ΙΙ. Прибавление. - С.Х.

1132

Biographia Britannica, в статье (Lilburne), T.V. - С.2950.

1133

Там же.

1134

Mém. de Berkley. C.191.

1135

Mém. de Berkley. С.169, - Whitelocke. С.271.

1136

См. у Ру im орта (4.4. - Т.П. - С.795) письмо, в котором Уаллей отдает отчет о том, как проводит время король, и обо всем, что делается в Г эмптон - Корте.

1137

Pari. Hist. Т.III. - Col. 774, 775.

1138

Clarendon. Hist, of the rebell. T.VIII. - C.343. - Mémoires de Ludlow. T.I. - C.240.

1139

Mém. de Huntington. C-323.

1140

Pari. Hist. T.III, - Col. 777-779.

1141

22 сентября 1647. - Mém. de Berkley С.191-193. - Mémoires de Ludlow T.I. - C.240. - Mém. de Hollis C.331. - Mém. de Huntington. C.321-323. Journal of the House of Commons,

1142

Banks. A critical Review, etc., С.83.

1143

Mém. de Huntington. C.426.

1144

Btographia Britannica в статье (Lilbume). - C.2930, прим.II.

1145

Там же, с.2949, прим. ЕЕ.

1146

Rushworth. 4.4. - Т.II; - С.790.

1147

Там же. С.808, 811.

1148

Mém. de Hollis, С.232. - Mérn. de Berkley. С. 193.

1149

В начале октября 1647. - Mém. tie Ludlow, T.l. - С.241. - Journal of the House of Lords, 16 и 17 ноября 1649.

1150

Mém. de mistress Hutchinson. T.II. - С. 135.

1151

Clarendon. Hist, of the re bell. Τ.VIΙΙ. - C.343. - Rushworth, Ч.4. - T.II. - C.786, 810.

1152

Clarendon. Hist. ol the reheil. Τ.VIΙΙ. - С.341.

1153

Rushworth. Ч.4. - T.II. - С.804, 813, 829, 837-840. - WhiteUke. С,274.

1154

Постановлением 30 сентября 1647, - Pari. Hist. Т.III. - Col. 779-781. - Rushworth. Ч.4. - T.II. - С.799.

1155

Там же. С.883-884.

1156

Mém. de Huntington. С. 326.

1157

Дело происходило в течение октября. См. Éclaircissements et pièces historiques, присоединенные к мемуарам Джона Берклея. С.231-240. -Clarendon, State-Papers. T.I. Прибавление. - С.XXXVIII,

1158

"Договор народа для скорого и прочного мира на основании человеческих прав".

1159

Rushworth. Ч.4. - Т.II - С.845, 859. - Whitelocke, С.276, 277. -Godwin, Hist, of the commonwealth. T.if, - C.445-450. - Eclairei.ssements et pièces historiques, присоединенная к мемуарам Голлизд. С.296.

1160

Journals etc,, 5,6-ноября. - Pari, Hist. Т.III. - С.785.

1161

Rushvorth. Ч.4. - Т.II. - С.849.

1162

Там же. С.861 и след.

1163

Clarendon, State-Papers. Т.II. Прибавление. - C.XLI. - Godwin, Hist, of the commonwealth. T.II. - C.451-452.

1164

Clarendon, State-Papers. T.II. Прибавление. - C.XL.

1165

Rushworth. Ч.4. - T.II. - C.866.

1166

Rushworth. Ч.4. - Т.II. - С.842 - Mém. de Hollis, С.234. - Mém. de Huntington. C.224. - Mém. de Berkley, C.194. - Clarendon. Hist, of the rebell. T.VIII. - C.348; T.IX. - C.1,2. - Mém. de mistress Hatchinson. Т.П. - C.138.

1167

Mém, de Herbert. C.88.

1168

Bumet, Mem. of the Hamiltons. C.324.

1169

Mcm. rie Berkley, С 197. - Mem. de Warrick, С.260-262. - Mem. of the Hamiltons, С.326. - Mémoires de Ludlow, T.l. - C.243-244,

1170

Это ясно видно из донесения о пребывании короля На острове Уайте, писанного после реставрации Карлу II сэром Джоном Боурингом. человеком мало известным, но в эту эпоху игравшим некоторую роль в тайных метритах Карла I. Удивляюсь, как от внимания историков ускользнуло это маленькое сочинение! Конечно, в нем встречаемся много ошибок и написано оно, очевидно, человеком, которому хотелось только придать себе значение; однако же в нем есть характеристические и любопытные подробности. Один господин, сколько мне известно, упомянул об этом донесении; оно было извлечено из бумаг лорда Галифакса и находится в книге: Miscellanies Historical and philo! -

1171

ogjoal (С.78-162), напечатан:«« в Линдоне, в 1703 г., в 12 д, л. - См. гак-же - Rushworth. 4,3. - Т.П. С.951. - Mémoires de Hollis, С.234. -Métn. de Berkley, С.194 и след. - de Ludlow. Τ.Ι. - C.244

1172

Willi am Lilly. History of his life and times, (иду. 2, Лондон, 1713). - C.60. - Biographia Britannica в статье (Лилли) (Уильям). - T.V. - С,2966.

1173

Old Pari. Hist. T.XVL - Clarendon. State-Papers. C.328, - T IL Прибавление. - C.XLI.

1174

Mém. de Berkley. C.201

1175

Mém. de Berkley. С.195-210, - Mém. de Herbert. C.38. - Mem. de Ludlow. T.I. - C.244 и след. - Clarendon. Hist, of the rebell. T.IX. - C.3-17,

1176

Parl. Hist. Т.III. - Col. 786 и след.

1177

Rushworth. 4.4. - Т.II. - С.781.

1178

Mém. de Ludlow. T.l. - C.250.

1179

Parl. Hist. Т.III. - Col, 789.

1180

Clarendon. Hist, of the rebell. T-IX. - C.18,

1181

Rushworth. 4.4. - Т.II. - С.875. - Parl. Hist. Т.III. - Со]. 791. -

Clarendon. Hist, of the rebel!. T.fX. - C 19. - Mazcres, Select tracts relating to the civre wars in England, etc. 4,1 - Предисловие. -

C.XXXJIÎ-LXXÏH. - Godwin. Hist, of the commonwealth. Т.II. -C.462-468.

1182

19 ноября 1647. - Whitelocke. C.280.

1183

Mérn. dе Ludfow, Τ.I. - С-253,

1184

Whitelocke. С.286.

1185

Mém. de Berkley. С.215-217.

1186

Rush worth. 4.4. - T. II. - С 943, - Clarendon, State-Papers. T.II. Прибавление. - C.XLIV. - Whitelocke. C.286. - Mém. de Huntington. C.328.

1187

Mém. cte Berkley. С.212-217.

1188

Rushworth. 4.4. - T.II. - C.959.

1189

Mém. de Berkley. С 217-218.

1190

14 сентября 1647. Предложение было сделано в верхней палате 26 ноября, а нижняя приняла его 27 ноября, большинством 115 голосов против 106 (Parl. Hist. T.III. - Col. 803, 804, 823, 824).

1191

Mém. de Berkley, С,18-223.

1192

Parl. Hist. Т.III. - Col. 824, 827. - C.87.

1193

Там же. Т.III. - Col. 825, 826.

1194

Clarendon. Hist, of the re bell. T.IX. - C.43-56. - Burnet, Memoirs of the Hamiltons, C.325-334.

1195

Mém. de Berkley. C.224-230. - Parl. Hist. Т.III. - Col. 828-830. -92-94. - Clarendon. Hist, of the rebell T.IX. - C.22-27,

1196

Clarendon, State-Papers. Т.II. Прибавление, - C.XLIV. - Rushworth. 4.4. - T.II. - C.956-960. - Whitelocke. C.228.

1197

То есть ад. Тофет - еврейское слово, означающее вообще предмет, достойный омерзения (корень его значит: харкать с отвращением), а в смысле собственного имени: место в долине Беи-Хинном (юдоль сынов плача), где долгое время приносимы были жертвы Молоху, куда бросали статуи ложных богов, когда разрушены были их алтари на высотах Иерусалима, куда впоследствии сваливали всякие нечистоты и где сжигали тела казненных преступников. В этом смысле пророк Исайя, грозя конечной гибелью Сеннахерибу и его войску, говорит (гл.ХХХ, ст.ЗЗ): "Давно тофет готов для царя". Между тем, некоторые древние учителя, например, бл. Иероним и халдейский парафраст, понимали под словом тофет просто ад, геенну; по их примеру, не придавали этому слову никакого другою значения и Кальвин с богословами его школы. В этом смысле принимает его английский перевод Библии; в этом же смысле употребляет cio Мильтон (Parad lost, песнь I, стих 392. 393-495) и современные ему писатели, а также и Томас Рот, в своем намеке на пророка Исайю, которого знала наизусть большая часть его слушателей, как и вообще весь текст священного писания.

Этими сведениями обязаны мы одному из просвещенных протестантских богословов нашего времени г. Штаперу.

1198

Большинством 111 голоса против 92.

1199

11 января; адреса от 9 числа.

1200

Parl. Hist. Т.III. - Col. 830-837. - Clement Walker, Hist of independency. C.69-71 (изд. в малую четверку, 1648). - Clarendon. Hist, of the rebell. T.IX. - C.27-33.

1201

Там же. С.ЗЗ.

1202

Rushworth. Ч.4. - С.929, 974, 1002; в особенности два памфлета под заглавием: Десять заповедей- парламента (The parliament’s ten commandments) и Новый завет наших спасителей нижней палаты, заседающих в Вестминстере (The new Testament of our Lords and saviours the house of Commons sitting at Westminster) наделали много шума.

1203

Clarendon, Hist, of the rebell, T.IX. - C.25. - Mém. de Berkley. - C.229.

1204

Parl. Hist. Т.III. - Col. 804.

1205

Rushworth. Ч.3. - T.II. - C.973.

1206

4 января 1648. - Parl. Hist., T.III. - Col. 830. - Rushworth, Ч.4. -T.II. - C.983.

1207

Там же. С.922. - Parl. Hist. Т.III. - Col. 828-842.

1208

17 декабря 1647. - Rushworth. Ч.4. - T.II. - C,933.

1209

17 декабря 1647 г. Rushworth. Ч.4. - Т.II. - С.920.

1210

Там же. С.934.

1211

Там же. С.1252.

1212

Там же. - Ч.4. - Т.II. - С.957.

1213

Journal of the House of Commons, 27 января 1648. - Clement Walker, Hist of independency. C.79.

1214

Clarendon. HisC of the rebell, T.IX. - С.35. - Mém. de Hollis. -С.5, - Mém. de mistress Hutchinsen. - T.II., passim.

1215

Mem. de Ludlow. T.I. - С.270-275.

1216

Rushworth. Ч.4. - T.II. - C.948. - Whitelocke. С.286. - Clarendon. Hist, of the rebell. T.IX. - C.77.

1217

Rushworth. Ч.4. - Т.II. - С.1051. - Whiteiocke. С.298. - Pari. Hist. Т.III. - Col. 875.

1218

Там же. Col. 844, 874, 877, 880, 881,

1219

18 апреля 1648, - Rushworth. Ч.4. - T.II, - С.1062. - Whiteiocke. С.ЗОО.

1220

Riishworth. Ч.4. - T.II. - С.1071, 1119. - Whiteiocke. С.302, 305. -Journals of the House of Lords 19 мая. - Journals of the House of Commons 12 июня.

1221

К концу февраля 1648. - Rushwoith. Ч.4. - Т.II. - С.1016, 1017, 1033, 1034. 1036. - White locke. С.294. - Clarendon. Hist, of the rebell. I .IX.-C.112. - Mém. de Ludlow. T.I - C.279, 291.

1222

Clarendon, Hist, of the rebell. T.II. - C.78-83. - Baillie, Letters. T .II. - C.281 283, 286. - Rushworth. Ч.4. - T.II. - C.1040, 1047. - Malcolm Laing, Hist of Scotland. T.III. - C.394-400.

1223

Clarendon. Hist, of the rebell. T.IX. - C.83-89.

1224

Parl. Hist. Т.III. - Col. 881.

1225

Там же. Col. 882-883.

1226

Rushworth. 4.4. - T.ll. - C.1060, 1063. - Mém. de Ludlow. T.l. -C.296. - Carte, Ormond’s Life. Т.П. -C.23. - Clarendon. Hist, ol the rebell. T.IX. - C.36-40, 211 и след.

1227

Clement Walker, Hist of independency. C.82-83,

1228

Mém. de Fairfax, C.405-406.

1229

Mém. de Ludlow. T.I. - С.288.

1230

Mém. de mistress Hutchinson. T.11. - С.157, 158,

1231

Rushworth. 4.4. - Т.П. - С-1101.

1232

Rushworth. 4.4. - Т.Н. - С.1116. - Pari. Hist. Т.Ш. - Col. 886. -Whitclocke. С.305. - Mem. cle Ludlow. T.l. - C.283.

1233

Rushworth. 4.4. - Т.Н. - СИЗО. - Whitelocke. С.303. - Clarendon. Hist, of the rebell. T.IX. - C.95 и след.

1234

2 и 8 мая. - Rushworth. 4.4. - Т.Н. - С,1099, 1104. - Clarendon. Hist, of the rebcll. T.IX. - C.119-126.

1235

Clarendon. Hist, of the rebcll. T.IX. - C.89-91, 94-95, 101-104. - Pad. Hist. Т.Ш. - Cut. 896, 899, 906. - Journal of the House of Lords. Mem. de Ludlow. T.l. - C.269. - Godwin, Hist, of the eomrnonwealth TII C.531-533. 551-556.

1236

Rushworth. 4.4. - T.II. - C.1147, 1174. - Pad. Hist. T.III - Col 892-893.

1237

Whilelocke. C.313. - Clarendon. Hist, of the rebell. T.IX. - C.166.

1238

Pari. Hist. T.III. - Col. 887, 892.

1239

Whitelocke, C.305.

1240

Pari. H.st. T.III. - Col. 899, 909-921. 928. - Clarendon. Hist of the rebell. T.IX. - C.262-267,

1241

Pari. Hist. Till. - Col. 885, 892.

1242

Там же. Col. 891

1243

18 мая, - Rushworth. 4.4. - Т.И. - С.1118.

1244

2 мая. - journal of the House of Lords.

1245

Rushworth. 4.4. - Т.И. - C.1124.

1246

Там же. C.1110.

1247

В течение 1647, 1648, 1649, 1650 и 1651 годов было продано име ний: Йоркской епархии на сумму 65 786 фунт, стерл. 7 шил. 1,54 д., Доргэмской на 68 121 фунт, стерл. 15 шил. 9 д., Карлейльской на 6449 фунт, стерл. 11 шил. 2 д., 4естерской на 1129 фунт, стерл. 18 шил. 4 д.; итого на 139 437 фунт, стерл. 12 шил. 4,54 д., что составляет около 3 487 090 франков (Harris. Life of Cromwell, С.306, в примечании).

1248

В конце мая. - Rushworth. 4.4. - Т.И. - СИЗО.

1249

Pari. Hist. T ill. - Col. 890.

1250

И мая. - Journal of the House of Commons.

1251

Rushworth. Ч.4. - Т.II. - С.1130. - Whitelocke. С.305. - Mem. de Ludlow. T.I. - C.294.

1252

Rushworth. Ч.4. - Т.II. - С.1135, 1145, 1149, 1130, 1169. - Mém. de Ludlow. T.I. - C.300.

1253

Rushworth. Ч.4. - Т.II. - C.1178, 1180, 1182, 1187. - Parl. Hist. T.III, - Col. 925-927. - Mém. de Ludlow. T.I. - C.301 - Clarendon. Hist, of the rebell, T.XI. - C. 166-169.

1254

Rushworth. Ч.4. - Т.II - C.1159.

1255

Там же. C. 1157. - - Clarendon. Hist. of the rebell, Τ.ΧI, - С.126.

1256

Rushworth. Ч.4. - Т.II. - С.1204. - Whitelocke. С. 312, 313, 314, 316, 317.

1257

Parl. Hist. Т.III. - Col. 921.

1258

Там же. Col.907.

1259

Rushworth. 4,4. - T.II. - C.1137. - Pari. Hist. T ill. - Col. 902. -Mém. de Ludlow. T.I. - C.293.

1260

6 июня. Там же. Col. 904.

1261

Rushworth. 4.4. - Т.И. - С,164.

1262

Там же. С.1162.

1263

Journal of the House of Lords.

1264

Pari. Hist. T UI. - Col, 921,

1265

Clement Walker, Hist of independency. C.108-110. - Pari. Hist. Τ.ΙΠ, - Col. 922-924.

1266

Rushworth. Ч.4. - Т.II. - C.1185, 1187

1267

Parl. Hist. Т.III - Col. 931. - Rushworth. Ч.4. - Т.II. - С.1188.

1268

Там же. C.1196-1198. - Clarendon. Hist, of the rebell. T.IX - C.112, 114, 142. - Mém. de Ludlow. Т.I. - C.297. - C.98. - Mem. de Herbert. C.57. - Malcolm Laing, Hist of Scotland. T.III. - C.394-402.

1269

Parl. Hist. Т.III. - Col. 934.

1270

Там же. Соl. 936.

1271

Rushwtinh. Ч.4. - Т.II. - С.1183.

1272

Большинством 71 голоса против 64, - Parl, Hist. Т.III. - Соl. 936.

1273

Большинством 80 голосов против 72. - Pari. Hist., T,III. - Col.924.

1274

Mém. de Ludlow. T.I. - C.304. - Godwin, Hist, of the Commonwealth. T.II. - C.591.

1275

Rushworth. 4.4. - T.II. - C.1190.

1276

Rushworth. 4.4. - T.II. - C.1206.

1277

Он шел от графства Пемброкского до графства Йоркского через Глостер, Уорвик, Ноттингэм и Донкастер,

1278

Записки мистрис Гатчинсон, - T.II. - С.158-161.

1279

Rushworth. 4.4. - Т.П. - С. 1237, 1239, 1241. -Clarendon. Hist, of the rebell. T.IX. - С.143-147, - Mérn. de mistress Hutchinson. Т.П. -C.173. - Mem. de Ludlow. T.I. - C.308. - Pari- Hist, ТЛИ. - Col. 997-1000. - Malcolm Laing, Hist of Scotland. ТЛИ. - C,400-403. -Godwin, Hist, of the commonwealth. T ЛI. - C,363-372. - Baker, a Chronicle of the Kings of England, etc, C.606 (Лондон, 1663, ).

1280

Rushworth. 4.4. - T.JI. - C.1226.

1281

Pari. Hist. ТЛИ. - Col. 965. - Whitelocke. С.323, - Pari. Hist. ТЛИ. - Col. 984-986.

1282

29 июля. Там же. Col. 959.

1283

2 августа. Там же. Col. 964, 965.

1284

Memtic Ludlow, T.l. - С.312-316.

1285

11 сентября. - Pari. Hist. T.III. - Col. 1003-1013. - Whilelocke. С.330, 331. - Rushworth. 4.4. -T.II. - C.1237. - Mém. de Ludlow. T.L - C.312, в примеч. Гизо.

1286

Whitelocke. C.332.

1287

Лорды Нортумберленд, Пемброк, С эль сбор и, Миддльсекс и Сэй; лорд Уэнман, Голлиз, Гирпойнт, Вен, Греймстоп, сэр Джон Поттс, Джон Кру, Самуил Броун, Джон Глейнн и Джон Вок лей.

1288

Pari. Hist., 1 .III. - Col. 1001. Journals of the House of Lords. 24 августа.

1289

Clarendon. Hist, of the rebell, T.IX. - C.222-224. - Mem. de Herbert. C.7'1.

1290

Carte, Ormond’s Life. T.И. - C.20-38.

1291

В августе 1648. Письма короля к Уильяму Гопкинсу напечатаны в третьем издании сочинения Вагстаффа, называющегося:: Vindication of the royal martyr.

1292

Mém. de Herbert. C.72. - Mém. de Warwick. C.273. - Clarendon. Hist, of the rebell. T.IX. - C.225.

1293

Там же. С.226.

1294

Mém. de Warwick. С.277-278,

1295

Journal of the House of Lords, 1 декабря.

1296

Carte, Ormond's Life,’T.II. Прибавление, номера 31, 32, С.17.

1297

9 октября. Pari. Hist. Г.Ill, - Col. 1048.

1298

Wagstaff. Vindication of the royal martir, etc. Прибавление, - C.161.

1299

2, 11 и 27 октября, 2 и 24 ноября.

1300

2, 18 и 24 ноября.

1301

20 октября. Pari. Hist. Т.III. - Col. 1058,

1302

Mém. do Warwick. C.280.

1303

Clarendon, Stale-Papers, Т.II. - C.425-454, - Clarendon. Hisl. of the rebell, T.IX. · C.222-261, - Parl, Hisl. Т.III. - Col. 1002-1129, Mém. de Warwick. C,275-283; Mem. do Herbert. C.70-79. - Bow ring. C.92-143,

1304

Rushworth. Ч.4. - T.II. - С. 1241-1249.

1305

Clarendon. Hist, of the rebell. T.IX. - C.171.

1306

Этот поход в Шотландии прозвали восстанием Вигаморов (Whigamores) от слова, которым шотландские крестьяне понукают ;воих лошадей. Отсюда произошло название Вигов (Whigs), которое впоследствии придано было партии, противной двору, как представавшей собою и наследовавшей убеждения самых горячих поборников ковенанта ( Burnet, Hist, de шоп temps, T.I. - С.89).

1307

22 сентября. Rushworth. Ч.4. - T.II. - 0.1282.

1308

Burnet, Memoirs of the Hamiltons. 0.367, 368. - Burnet, Hist, de mon temps. T.I. - C.90, в Collection г. Гизо. - Malcolm Laing, Hist of Scotland. T.III. - C.405.

1309

Parl. Hist. Т.III. - Col. 1040. - Rushworth. Ч.4. - T.III - C.1318. - Whitelocke. C.341.

1310

18 и 30 октября. Parl. Hist. Т.III. - Col. 1056, 1077, - Rushworth, Ч.4. - Т.II. - С. 1297. 1311 - Whitelocke. С.338, 341. - Journal of the House of Commons.

1311

См. этого сочинении ч. I. - Кн.III.

1312

11 октября. Rushworth. Ч.4. - T.II. - C.1293, 1296.

1313

Parl. Hist. Т.III. - Col. 1077, 1128. - Whitclocke. С.350.

1314

Mercurius progmaticus. N 33.

1315

Большинство 125 голосов против 53.

1316

Rushworth. Ч.4. - T.II. - С 1320.

1317

Whitelocke. С.352. - Parl. Hist. T.I. - Col. 1137-1141

1318

Rushworth. Ч.4. - Т.II. - С.1279. - Whitelocke. С.335.

1319

Rushworth. Ч.4. - Т.II. - С.1280.

1320

29 октября. Clarendon. Hist, of the rebell. T.IX. - C.190-193. -Whitelocke. C.341. - Rushworth. Ч.4. - T.II. - C.1315.

1321

Там же. С. 1279. - С.335.

1322

The Works of the king Charles the martyr. (Лондон, 1662), - C.424.

1323

Parl. Hist. T. III. - Col. 1163-1145.

1324

Parl. Hist. Т.III. - Col. 1133-1137.

1325

Parl. Hist. Т.III. Col. 2145-1147. - Mém. de Ludlo. Т,II. - C 326

1326

Parl. Hist. Т.III. - Col. 1147-1148.

1327

4 декабря. Прение было отложено на третий день, потому что еле-дующий день приходил на воскресенье.

1328

См. в t-м томе этого сочинения.

1329

Part. Hist. Т.III. - Col. 1151-1240. - Walker, Hist of independency 4.2. - C.15.

1330

Mém. de Ludlow. T.l, C.327; - Mém. de mistress Hutchinson. T.II, C.185.

1331

Parl Hist. Т.III. - Col. 1240-1249. - Rushworth. Ч.4. - TII. -С. 1353-1356. - Whitelocke. С.354-355. - Mem. de Ludlow. T.I. -С.328-335; Mém. de mistress Hutchinson. T.II. - C.185-190; Mém. de Fairfax. C.411-412, - Walker, Hist of independency. 4.4, - С.29 и след.

1332

Parl. Hist. Т.III. - 4.2. - С.49-50. - Parl. Hist. Т.III. - Col. 1252.

1333

Mém, de Ludlow. T.I. - С.336.

1334

Rushworth, Ч.4. - Т.II. - С.1356.

1335

Там же. С.1358, 1365.

1336

12 и 13 декабря. Parl. Hist, Т.III. - Col. 1247-1249.

1337

Rushworth. Ч.4. - T II - C.1372.

1338

Parl. Hist. Т.III. - Col. 1246. - Walker, Hist of independency. Ч.2. - C.34. - Whitelocke. C.357.

1339

Mém. tie Herbert. С.93-104. - Clarendon. Hist, of the rebell. T.IX. - C,289-292. - Rushworth. Ч.4. - Т.II. - C.1375. - Whitelocke. C.359.

1340

Parl. Hist. Т.III. - Col. 1252.

1341

Whitelocke, С.358. - Clarendon. Hist, of the rebel!. T.IX. - C.283 и след.

1342

Walker, Hist of independency. 4,2. - C.54.

1343

2 января. Parl. Hist. Т.III. - Col. 1253.

1344

Walker, Hist of independency. 4.2. - C.55.

1345

Parl. Hist. Т.III. - Col. 1254.

1346

Там же. Col. 1256.

1347

Там же.

1348

Parl. Hist. Т.III. - Col. 1257

1349

Устранение шести пэров и трех великих судей уменьшило первоначальное число комиссаров до 141; к ним присоединили двух юрисконсультов, Брадшоу и Никласа, что составило 143 человека. Между тем. во втором постановлении только 133 имен; без сомнения, были какие-нибудь исключения или пропуски, которых объяснить не потрудились. Альдермен Роуланд Уильсон, например, отказался участвовать в процессе, и его имени уже нет во втором списке (Whitelocke. С,363).

1350

Leicester's Journal, by Blencone. С.237. - Godwin. Hist, of the commonwealth. T.II. - C.669.

1351

Parl. Hist. Т.III. - Col. 1239. - State-Trials. T.IV. - Col. 1045-1067. - Процесс Карла I, - C.I-10. в Collection г. Гизо.

1352

Mém. de Herbert. С.108.

1353

Mém. de Whiteîocke. C.361.

1354

Leicester’s Journal. - Godwin, Hist, of the commonwealth. T. II - C.660.

1355

Mém. de Herbert. С.109-113.

1356

Там же. С.109. - Rushworth. 4.4. - Т.II, - С. 1395- - State-Trials T.V. - Col. 1019; показание Нютле (Nutley) в процессе Гаррисона.

1357

State-Trials. T.V. - Col. 1201: показание сэра Пурбек Темпам в процессе Генри Мартина.

1358

Большая часть фактов, относящихся к процессу короля, извлечена из двух современных донесений, помещенных в State-Trials (T.IV; -Col, 989-1154) и почти целиком переведенных в Собрании и проч., под заглавием «Процесс Карла 1». Поэтому мы отсылаем к нему читателей однажды навсегда; а особые цитаты употребляем только для подробностей, заимствованных из других источников; многое и весьма характерное заимствовано нами из протоколов процессов, веденных против убийц после реставрации в 1660 году (State-Trials. ТII. - Col. 947-1363)

1359

State-Trials. T.V. - Col. 1001; в процессе Кока, показание Нутле,

1360

State-Trials. T.V. - Col. 1085; а процессе цареубийц, и особенно в процессе Кока, показание Джона Герна.

1361

Там же. Col. 1086; в процессе цареубийц и особенно в процессе Кока.

1362

Mem. de Herbert. С 118.

1363

Clarendon. Hist, of the rebell. T.IX. - C.282.

1364

T,I - С.340, в примечании, в собрании и проч.

1365

Там же. С.296.

1366

Parl. Hist. Т.III. - Col. 1277 и след.

1367

Banks. Critical Rewiew и проч. - С. 103. - Mark Noble, Memoirs of the Protectoral house, и проч. - T.I. - C.50 и след. - Mém·. de Ludlow, T.I - С.340, в примечании, в собрании и проч.

1368

the Protectoral house, и проч. - T.I. - C.50 и след. - Mém·. de Ludlow, T.I - С.340, в примечании, в собрании и проч.

1369

Это сочинение известно под именем Eiærav βαδίλΐ^η (царское изображение) и переведено вполне в Collection г. Гизо (см. находящееся перед ним примечание. - С.120).

1370

State-Trials. T.V. - Col. 1145-1151, в процессе Акстеля.

1371

State-Trials. Col. 1150, показание Пурбек Темпля. - Whitelocke, С.336. - Он по ошибке относит эту сцену к заседанию 22 января.

1372

State-Trials, T V. - Col. 1150-1151, в процессе Акстеля.

1373

State-Trials. T.V. Col, 1197, 1205, 1211, 1218, в процессе Гарве, Роберта Лильборна, Доунса и Уэйта, по рассказу самих обвиненных. См. также. Whiielocke, С. 368.

1374

State-Trials. T. IV. - Col. 1136. - Mém. the Herbert. С.118.

1375

State-Trials. T.V. - Col. 1151, в процессе Акстеля. Один свидетель показал, в процессе Августина Гарленда, одного ив судей, что он видел с лестницы, как Гарленд плевал в лицо королю (там же.С.1215), Гарленд решительно отвергал этот факт, и судьи оставили его в покое. Герберт, сопровождавший короля, также не упоминает о нем. Поэтому я не счел возможным считать его достоверным, хотя Уорвик, слышавший от епископа Джаксона почти все подробности, которые он поместил в своих записках, положительно утверждает его (с.291).

1376

По приказанию Томлинсона (State-Trials. T.V. - Col. 1179), король принимал Сеймура и самый день своей смерти в Уайтгалле; я следовал донесению Герберта (Записки., - С.126),

1377

По приказанию Томлинсона (State-Trials T.V, Col.1179) король принимал Сеймура в самый день своей смерти в Уайтгалле; я следовал донесению Герберта. Там же. С. 123-130. - Уорвика. - С.292, -Rushxt'orth, 4.4. - Т.П, - С.1398. - J ornais of the House of Commons 20 января. - Процесс короля, в Collection и проч. - С,93-96,

1378

State-Trials. T.V. - Col. 1219. Процесс Томаса Уэйта.

1379

Hams, Vie de Cromwell. С.201, - Mark Noble, Memoirs of the Protectoral house. T.I.-C.118.

1380

Эти подробности извлечены из корреспонденции самих посланников с генеральными штатами (депеши от 9 и 15 февраля, по новому стилю), с которой его величество король тидерлакдекий удостоил позволить дать мне колик». Всю эту важную корреспонденцию читатели найдут в буквальном переводе, в приложениях, в конце этого тома. Она доказывает, как. несмотря на свидетельство Герберта (Записки, с.143), которого, впрочем, напрасно не признает Годвин (Hist, of the Commonwealth, T.II. - C.581), подозрителен анекдот, по которому все почти историки утверждают, что Эйртон и Гаррисон провели это время в молитве с Ферфаксом, чтобы скрыть от него происходящее.

1381

State-Trials, T.V. - Col, 1148, 1180. Процесс Акстеля и Геккера.

1382

До сих пор неизвестно, что хотел напомнить король этим словом.

1383

Mém. de Herbert. С. 133-140; Mem. de Warwick. C-293.

1384

Mérn. de Warwick. С.294-296; Mém. de Herbert. C. 140-142. -Процесс Карла I. - С.96-108, в Collection и проч. - Mark Noble, Memoirs of the Protectoral house. T.I. - C.11S.

1385

По старому стилю год начинался тогда в Англии 24 марта и еще не был расчислен по григорианскому календарю. 30 января 1648, день смерти Карла 1, соответствует у нас 9-му февраля 1649.

1386

Mém. de Herbert, С. 144-137. - Процесс Карла 1. - С, 108, в Collection и нроч.

1387

Pari. Hist. TUI. - Col. 1281.

1388

Там же. Col. 1284.

1389

Там же. Col. 1285.

1390

Приказание об этом было отдано еще 9 января. Pari. Hist. ТЛИ. -Col. 1258.

1391

Горцы Монтроза, которые были готовы вступить в Англию.

1392

Орган.

1393

Оскорбительное простонародное прозвище бедных священников и викариев англиканской церкви.

1394

Депеши, не имеющие Исторического интереса.

1395

Pari. Hist. T.IX. - С. 12. - Journals of the House of Commons. T.VI. - C.128, 130, 132, 140, 141, 142, 147.

1396

Там же, с. 133. Напоминаю, что в то время к Англии не была еще введена реформа григорианского календаря, и тамошнее летоисчисление отставало на десять дней от летоисчисления европейского материка. Таким образом, в XVII веке 7-е февраля в Англии соответствовало 17 февраля на материке. Говоря о событиях в Англии, я держался английских чисел, потому что если бы я изменил их, то очень трудно было бы отыскивать соответствующие места в английских документах, на которые я ссылаюсь.

1397

Journals of the House of Commons. T.VI. - C.138.

1398

Там же. С.240-243. - Mém. de Ludlow. T.I. - С.357, в Collection des Mémoires relatifs à la Révolution d’Angleterre, г. Гизо. - Goodwin, Hist, of the Commonwealth. Т.Ш. - C.12.

1399

journals of the House of Commons. T.VI. - C.139, 146. - White-locke. C.382. - Goodwin, Hist, of the Commonwealth, Т.III. - C.28-31. - Cromwelliana. C.32.

1400

Forster, the Statesmen of the Commonwealth of England. Т.III. -C.125-127 (в описании жизни сэра Гэнри Вена). - Goodwin, Hist, of the Commonwealth. T.III. - C.31,

1401

Todd, Life of Milton. С.63, 70. - Carlyle, Cromwell’s Letters. - T.I. C.420. - Goodwin, Hist, of the Commonwealth. Т.III. - C.36.

1402

Journals of the House of Commons. T.VI. - C.134-136. - Whitelocke. C.378, 380, Clarendon. Hist, of the rebell. Kh.XI, гл.249. -T.IV. - C.346, изд. 1849.

1403

Journals of the House of Commons. T.VI. - C.147, 149, 150. -Goodwin, Hist, of the Commonwealth. Т.III. - С.Э5.

1404

Journals of the House of Commons. T.VI. - C.129, 130, 133, 136, 210. - Goodwin, Hist, of the Commonwealth. Т.III. - C.33-35. - Forster, the Statesmen of the Commonwealth of England. Т.III. - C.324. (в описании жизни Генри Мартина). - Mém. de Ludlow. Т.II. - C.4-6, в Collection г. Г изо.

1405

Journals of the House of Commons. T.VI. - C.133, 166, 168, 176, 179, 206, 221. - Whitelocke. C.393, 394. - французские архивы иностранных дел: письмо президента де Белльевра к г. Сервьену (12 апреля 1649 ) и письмо Крулле к Мазарини ( 14 июня 1649 ). -Leicester journal. С.73,

1406

Journals of the House of Commons. T.VI. - C.221, 222. - Whitelocke, C.384, 404, 405. - Goodwin, Hist, of the Commonwealth. Т.III. - C.97.

1407

15 февраля и 9 августа 1649, 9 апреля 1650 и 5 февраля 1651. -journals of the House of Commons. T.VI. - C.142, 276, 394, 531.

1408

Там же. С.306, 427. - Neal, Hist of the Puritans. T.IV, - C.8-10. - Reliquiae Baxterianae. Kh.I. - 4.1. - C.64.

1409

Journals of the House of Commons. T.VI. - C.310.

1410

Kpyлле к кардиналу Мазарини (2 мая 1650 г.). - Французские архивы иностранных дел.

1411

Journals of the House of Commons. T.VI. - C.72.

1412

Journals of the H ou.se of Commons. T.VI. - C.96.

1413

Lives of the friends and contemporaries of lord chancellor Clarendon, Соч. леди Терезы Левис (Жизнь лорда Капля). - Т.II. - С.102-103 (Лондон, 1852).

1414

1 февраля 1649 г. journals of the House of Commons, T.VI, - C.128.

1415

State-Trials. T. IV. столб. 1155. - Clarendon. Hist, of the rebell. Kн.I. - Cт.96; Kн.II. - Cт.46, 87, 99; Kн.XI. - Cт.253-258; Kн.I. -Cт.137, 140; Кн IV. - Cт.2, 14; Kн.V. - Cт.415; Kн.XI. - Cт.253-262; Κн. VIΙ. - Ст.307; Kн.XI. - Ст.252-258; Kн.XII. - Lady Theresa Lewis. C.255. - T.I. - C.252.

1416

State-Trials. T.IV. - С.1156, 1187, 1188, 1191, 1121. - Whitelocke. С.381.

1417

Там же, T.IV. - С.1193 и след. - Whitelocke. С.381, 383, 386.

1418

Там же. T.IV. - С.1193 и след; - Whitelocke. С.380, 381. - Lady Theresa Lewis, life of lord Capell. T.II. - C.108-115.

1419

Lady Theresa Lewis, life of lord Capeli. T.II. - C.105. - Clarendon. Hist, of the rebell. Kh.XI. - C.259. - T.IV. - C.255. - Whitelocke. C.377.

1420

Whitelocke. С.381.

1421

Clarendon. Hist, of the rebell, Kn.XI. - Ct.256; T.IV. - C.553.

1422

State-Trials. T.IV. - C.1188. - C.386.

1423

Journals of the House of Commons. T.VI. - C.158. - State-Trials. T.IV. - C.1216.

1424

Journals of the House of Commons. T.VI. - C.159, 160. - Whitelocke. C.386, - Mém. de mistress Hutchinson. T.II. - C.199-202. -Mem. de Ludlow. T.I. - C,353-357 (в Collection г. Гизо). - Clarendon. Hist, of the rebell. Kh.XI. - C.260.

1425

State-Trials. T.IV. - С.1230-1231. - Lady Theresa Lewis, life of lord Capell. т.II - c.136-140.

1426

State-Trials. T.IV. - С,1188-1194. 1220-1235. - Lady Theresa Lewis, life of lord Capell. T II - C.140, 153.

1427

16 марта 1649. - journals of the House of Commons. T.III. - C.43-44, T.VI. - C.166.

1428

Eikôn Basilikè вполне переведено в г. Гизо, и вопрос о его подлинности рассмотрен в замечании, помещенном в начале этой книги.

1429

Todd, Life of Milton. С.72-84. - Mitford, Life of Milton. C.77-95. Milton, Prose Works. T.I и IV (Лoндон, 1851).

1430

Письмо написано 17 февраля 1649. - Cart, Ormond’s letters. T.I. -С.255-258.

1431

22 февраля 1649. Whitelocke. С.388.

1432

Pari. Hist. T.XIX. - Col, 49, - Journals of the House of Commons. T.VI. - C.130. - Whitelocke. C.383, 384, 385. - The hunting of the Toxes from Neumarket and Triploe-Heath to Whitehall, by five small Beagles.,СЛ7. - Goodwin, Hist, of the Commonwealth. Т.III. - C.45-59. - Etudes biographiques sur la Révolution d Angleterre, г. Гизо. (Жизнь Дж.Лильбёрна). - С. 149-173.

1433

Liiburne, The Picture of council of State etc., 2-е изд., C.19, 20.

1434

Journals of the House of Commons. T.VI. - C.151. - Whitelocke, C.384, - J. Lilburne, An agreement of the free people of England (Лондон, 30 апреля 1649 г.), памфлет на восьми страницах.

1435

Whitelocke. С.396, 397. - Carlyle, Cromwell’s letters and Speeches. T.I. - C.433. - Goodwin, Hist, of the Commonwealth. ТЛИ. - C.82.

1436

The Diggers.

1437

Whitelocke. С.399-400.

1438

И апреля 1649 г. Journals of the House of Commons. T.VI. - C.183,

1439

11 апреля 1649 г. journals of the House of Commons T.VI. C.178, 189, 1%. - Whitelocke. C.396, 397, 398. - Clement Walker, Hist of independency. Ч.II. - C.166. - Goodwin, Hist, of the Commonwealth. Т.III. - C.102,

1440

Whitelocke. С.397, 398, 399. - Clement Walker, Hist of independency. 4.II. - C.151, - Carlyle, Cromwells letters. T.I. - C.435, -Cromwelliana. C.55, 56.

1441

Cromwelliana. С.56-57. - Carlyle, Cromwell’s letters. T.I. - C.437-439. - Whitelocke. С.402. - Heath, A brief Chronicle etc. C.431, 432.

1442

Cromwelliana С.56. - Carlyle, Cromwell’s letters. Τ.I. - С,436.

1443

19 мая 1649 Г. White Socke. С.403.

1444

19 мая 1649 г. Whitelocke. С.406. - Crormvelliana. С.59. - Письмо Крулле к кардиналу Мазарини (21 июня 1649 г.), французские архивы иностранных дел (см. в конце этого тома раздел “Исторические документы", N 1).

1445

White Socke, С.406, 411. - Leicester’s Journal. С.73. - Journals of the House of Commons. T.VI. - C.227, 263.

1446

5 марта, 7 и 12 мая. - Journals of the House of Commons. T.VI. C.155, 202, 208.

1447

2 марта, 18 мая, 4, 22 и 27 июня. Там же. С.154, 211, 224, 240, 244.

1448

25 апреля 1649 г. Там же. С.195, - Whitelocke, С.398.

1449

1, 11 и 15 мая 1649 г. Journals of the House of Commons, T.VI. -C.199, 207, 210.

1450

29 июня и 13 сентября 1649 г., 8 февраля, 10 мая и 27 сентября 1650 Г. Там же, С.245, 295, 474, 359, 410.

1451

Whitelocke, С.424.

1452

1, 12 и 15 мая 1649 г. Journals of the House of Commons, T.VI. -C.208, 210.

1453

18 июля и 7 сентября 1649 г, - Journals of the House of Commons. T.VI. C.264, 292.

1454

Разговор между подполковником Джоном Лильбёрном, заключенным в лондонской башне, и Гугом Петерсом, 25 мая 1649 (A discourse betwixt Heut. - Col. John Lilbume, close prisoner in the Tower of London, and M. Hugh Peters, upon May 23, 1649). - C.3.

1455

John Lilbume to his honoured friend M. Cornelius Holland. C.5.

1456

An impeachment of high treason against Oliver Cromvel] and Henry Ireton, by John Lilburn (августа 1649).

1457

An outcry of the young man and apprentices of London, by John Lil

1458

bume (29 августа 1649 r.),

1459

Journals of the House of Commons. T.VI. - C.293. - Whitelocke. C.424, 428. A discourse betwixt J. Lilburn and Hugh Peters. C.8.

1460

The outery of the young men of London. C.4.

1461

Pari. Hist. T.XIX. - Col. 193.

1462

28 сентября 1649 г. Там же. С. 177-200.

1463

11 сентября 1649 г. Journals of the House of Commons. T.VI. -C.293.

1464

State-Trials. T.IV. - Col. 1270-1470.

1465

22 октября 1649 г. Этот памфлет носит заглавие "Второе предложение невинного человека" (Thé innicent man’s second proffer).

1466

Этот билль, предложенный 1 мая 1649 г., был принят 14 того же месяца. Journals of the House of Commons. T.VI. - C.199, 209.

1467

Этот билль был предложен 9 августа и принят 20 сентября 1649 г. Там же. С.276, 298.

1468

Там же, - T.VI. - С.354-356, 591; T.VII. - С.71-73, 75, 78, 79. - Whitebcke. С.440.

1469

- Goodwin, Hist, of the Commonwealth. T.III. - C.347.

1470

Приказание о переводе их было отдано 11 мая 1631 г. Там же. С.230.

1471

Mercunus progmaticus, март 1651 г. - Forster, the Statesmen of the Commonwealth (жизнь Генри Мартина). T.III. - C.328, - Cromvelliana. С.53.

1472

Whitelocke. С.434.

1473

Французские архивы иностранных дел.

1474

2 марта 1649. - Journals of the House of Commons. T.VI. - C.152. - Whitelocke. C.384, 385, 388.

1475

Pari. Hist. T.XIX. - Col. 16-36, 40-48. - Journals of the House of Commons. T.VI. - C.131, 135, 145.

1476

Whitelocke. C.381, 383, 389, 392. - Clarendon, Hist, of the rebeil. Кн.ХII. - C.4, 11-13, 3, 28. Carte, Ormond’s Letters. T.I. - C213, 231.

1477

В конце марта 1649 г.

1478

Carte, Ormond's Letters. T.I. - С.238. - Clarendon. Hist, of the rebell. T.XII. - C.29.

1479

Там же. С.43-46.

1480

8 и 9 марта 1649 г. Journals of the House of Commons. T.VI. - C.159. 163, 170, 172, 182, 186, 188, 208. - Whitelocke. C.383-386, 391-392.

1481

Carte, Ormond's Letters. T.I, - C.263, 345. - Clarendon. Hist, of the rebell. Кн.ХII. - C.15, 17, 39-41, - Wishart, Memoirs of Montrose. C.338-360 (Эдинбург. 1819).

1482

Whiteiocke. С.390, 391. - Clarendon. Hist, of the rebell. Кн.ХII. -С.70-72.

1483

journals of the House of Commons. T.VI. - C.183, 184, 226, 232, 233, 240, 243, 248, 253, 254, 267, 270, 281, 288, 300, 301, 321, 328, 331. - Whitelocke. C.399, 401, 404, 409, 410, 412, 415, 421, 423, 426, 430.

1484

Carte, Ormond’s Letters. TM. - С.249. - Goodwin, Hist, of the Commonwealth. Т.III. - C.153, 155. - Carlyle, Cromwell’s letters. - T.I.

1485

Французские архивы иностранных дел.

1486

Cromwelliana. С.62. - Whitelocke. С.413.

1487

Carlyle. Cromwell's letters. T.I. - С.443.

1488

Whitelocke. С.391, 419, 420. - Journals of the House of Commons. T.VI. - C.173, 278. - Clarendon. Hist, of the rebell. Кн.ХII. - C.69; T.VII. - Ireland. C.74, 75.

1489

Carlyle, Cromwell s letters and Speeches. T.I. - C.446.

1490

Там же. С.449. - Whitelocke. С.423.

1491

Journals of the House of Commons. T.V1. - C.277, 289. - Whitelocke. C.419, 422, 423.

1492

Carlyle, Cromwell s letters. (16, 17 и 22 сентября 1649 г.). - T.I. -С.457-465. - Pari. Hist. T.XIX. - С.201-210. - Whitelocke. С.427-428.

1493

Pari. Hist. T.XIX. - Col. 209. - C.82. - Mém, de Ludlow. T.II. -C.2-4. в Collection г. Гизо.

1494

Carlyle, Cromwell s letters. T.I. - C.466-516. - journals of the House of Commons. Τ.VI. - C.314, 323. - Whitelocke. C.433, 434, 436. -Goodwin, Hist, of the Commonwealth. Т.III. - C.151-162.

1495

Carlyle, Cromwell’s letters. (14 ноября 1649 г.). - T.I. - С.489. -Clarendon. Hist, of the rebell. Кн.ХII. - C.147, - Кн.ХIII. - С. 111. -Whitelocke. C.426. - Goodwin, Hist, of the Commonwealth. T.III. -C.151.

1496

Clarendon. Hist, of the rebell. Кн.ХII. - С.148-149. - Carlyle, Cromwell's letters. T.I. - C.513.

1497

Clarendon. Hist, of the rebell. Кн.ХII, - С. 307, 514-316. - journals of the House of Commons. Τ.VI. - C.341, 371.

1498

19 сентября 1649 г. - Wishart, App., 12, 13, 13. - Malcolm Laing, ist of Scotland. T.III. - С.441, 581. - Clarendon. Hist, of the rebell, кн.XII. - C.118-125. - Carte, Ormond's Letters. T.I. - C.338, 356. -Whitelocke. C.428, 429.

1499

В декабре 1649 г. - Wishart, Memoirs of Montrose, Appendix, кн.XIX. - C.454-458.

1500

Mémoires de madame de Mofleville. T.III. - 0329, 333. (Collection Petitot) - Carte, Ormond's Letters, T.I. - С.318. - Clarendon. Hist, of the rebell. Kh.XII. - C.75-77.

1501

Clarendon. Hist, of the rebeff. Кн.ХIII. - C.40, 128, 129 WWiart, Memoirs of Montrose, C.361-369. - Whitelocke. C.426, 430. 434, 433, 436,

1502

Browne, Hist, of the Highlands. T.II. - C.28, 36,

1503

2 и 24 января 1630 r. Wishart, Appendix. № XX н XXI. - C.458-491.

1504

Wishari. С.379-382. 332

1505

Balfour, Annals of Scotland. TMV. - С. 12, 13.

1506

Этот факт подтверждается письмом французского агента Греймона к кардиналу Мазарипи, писанным из Эдинбурга от 31 мая 1650 г.: "Многие остереглись, а после рассказывали, что был сделан роздых против дома графа Морэя, где в числе других находился маркиз Арджайль, смотревший на своего врага из полуоткрытого окна" (Французские архивы иностранных дел).

1507

Wishart. С. 392-403. - Balfour. T.IV. - С.22. - Malcolm Laing, Hist of Scotland. Т.III. - ( 444-447. 582.

1508

Clarendon, State-Papers. Т.III. - С.14. - Carte, Ormond’s Letters. T.I. - С.373. - Clarendon. Hist, of the rebell. Кн.ХII. - C.120-127.

1509

Clarendon, State-Papers. Т.III: - C. 14-19. - Balfour. T.1V. - C.24, 23. - Lingard, Hist, of England. T.XV. - C.43, - Thurloe, State-Papers. T.I. - C.147.

1510

Malcolm Laing, Hisl of Scotland. Т.III. - C.449. - Clarendon, State-Papers, Т.III. - C.22.

1511

Goodwin, Hist, of the Commonwealth. Т.III. - C.206. - Clarendon. Hist, of the rebel!. Кп.ХIII. - C.2-4. - Malcolm Laing. Hist of Scotland. T.-III. - C.450.

1512

Carlyle, Cromwell’s letters. T.I. - C.519. - Whitelocke. C.457.

1513

Carlyle, Cromwell's letters. T.I. - C.460-462. - Pari. Hist. T.XIX. - С. 266.

1514

Mém. de Ludlow. Т.II, - С.44. (В Collection г, Гизо). - Journals of the House of Commons. T.VI. - C.431-432. - Goodwin, Hist, of tbe Commonwealth. T.III. - C.222. - Carlyle, Cromwell's letters. T.II. - C.12.

1515

Clarendon. Hist, of the rebell. Кн.ХIII. - C.t-7. - Whitelocke. C.462. - Malcolm Laing, Hist of Scotlancho Т.III. - C.450.

1516

Goodwin, Hist, of the Common weal duo T.III. - C.226. - Clarendon. Hist, of the rebell. Кн.ХIII. - C.20. - Brodie, Hist of the British Empire. T.IV. - C.280. - Baillie. T.II. - C.347.

1517

Malcolm Laing, Hist of Scotland. T.III. - C.454-457. - Whitelocke. C.468-469. - Carlyle, Cromwell's Letters. T.III - C.26. - Lingard, Hist of England. T.XI. - C.49-51. - Brodie, Hist of the British Empire. T.IV. - C.281-284. - Burnet, Hist, de mon temps. TJ. - C.119-120 (в Collection г. Гизо).

1518

Carte, Ormond's Life, T.I. - C.391.

1519

Carlyle. Cromwell's Letters, T.II. - С.14-17, 22. - Whitelocke. С.466. - Pari. Hist. T.XIX. - Col. 298-312. - Brodie. Hist of the British Empire. T.IV. - C.278, 284-287. - Goodwin, Hist, of the Commonwealth. T.III. - C.228.

1520

Whitelocke. С.470. - Brnclie, Hist of the British Empire. T.IV. -C,284-289. - Cromwelliana. C:87-89. - Carte, Ormond's Letters, T.i, - C.380. - Carlyle, Cromwell's Letters, T.II. - C.33.

1521

Brotiie, Hist of the British Empire. T.IV. - C.286*292. - Lingard. Hist, of England. T.XI. - C.52. - Carlyle, Cromwell's Letters. T.II. C.44. 49. 51. - Carte, Ormond's Letters. T.I. - C.381-384.

1522

Carlyle, Cromwell's Letters. T.III - C.45. - Bumet, Hist, de mon temps. T.I. - C.114 (b Collection г. Гизо). - Carte, Ormond's Letters. T.I. -C.382. - T.m. - C.459. - Monk, Etude historique (1831). - C.38.

1523

Carlyle, Cromwell’s Letters. T.II. - C.41-52. - Carte, Ormond's Letters. T.I. - С.380-384. - Mém. de Ludlow. T.II. - C.39. - Whitelocke. C.470-471. - Brodie, Hist of the British Empire. T.IV. - C.292-294, -Forster, Statesmen of the Commonwealth T.IV. - C.286-290.

1524

Clarendon. Hist, of the re bell. Ки.ХIII, - C.49-50. - Malcolm Laing, Hist of Scotland. T.III. - C.461-465. - Burnet, Hist, de mon temps. T.I. - C.121 (в Collection г. Гизо).

1525

Carlyle, Cromwell's Letters. T.II. - С.18-22, 56-73. - Pari. Hist. T.XIX. - Col. 320-323. - Thurlow, State-Papers. T.l. - C.158-162.

1526

Carlyle, Cromwell’s Letters. Т.II. С.104-105. 118-124.

1527

Carlyle, Cromwell's letters. Т.II, - С.120-121.

1528

Carlyle, Cromwell's Letters. T.II. С,82-84. - Baillie, Letters. T.II. -С.348-369. - Burnet, Hist, de mon temps. T.I. - С.117-119. - Malcolm Laing, Hist of Scotland. ТЛИ. - C,461-466,

1529

Somers, Tracts. T.VI. - C.117-143.

1530

Carlyle, Cromwell's Letters. T.II. - С. 109-113. - Harris, Life of Cromwell. (Лондон, 1814). - T.III. - C.241, 518,

1531

Milton, State-Papers. С.33, 34, 37. - Journals of the House of Commons. Τ.VI. - C.504, 306. - Whitelocke. C.484, 486. - Carte, Ormond's Letters. T.l. - C.414. - Clarendon. Hist, of the rebell. Кн.ХIII. - C.117, 118, 119.

1532

journals of the House of Commons, T.VI. - C.579. - Carlyle, Cromwell's Letters. T.II. - C.113, 125. - Whilelocke. C.494.

1533

Malcolm Laing, Hist of Scotland. Т.III. - C.466. Browne, Hist, of the Highlands. T.II. - C.69. - Goodwin, Hist, of the Commonwealth. Т.Ш. - C.246.

1534

Clarendon. Hist, of the rebel!, Ки.ХIII. - С.53. - Whitelocke, С.501.

- Malcolm Laing, Hist of Scotland. Т.III. - C.468. - Goodwin, Hist, of the Commonwealtli. Т.III. - C.253, 260. - Brodie, Hist of the British Empire, T.IV. - C.304. - Browne. Hist, at the Highlands. Т.II - C.71.

- Le père d Orleans, Hist, des Révolutions d' Angleterre. T.IV . - C.50.

1535

Pari. Hist. T.XIX. - Col. 455, 458. - Goodwin, Hist, of the Commonwealth. Т.III. - C.253, - Carlyle, Cromwell's Letters. T.II. - C.135-137.

1536

Mèm. de mistress Hutchinson, (в Collection г. Гизо). - T.II. -С.231. - Journals of the House of Commons. T.VI. - C.557, 614, 196-622. - Τ.VII. - C.3, 6, 7, 9, 10, 72

1537

Carlyle. Cromwell's Letters. Т.Н. - С. 137. - Whiteloeke. С.501, -Caty, Memorials of the great civil war in England. Т.II. - C.307.

1538

Clarendon, Hist, of the rebel!. Кн.ХIII. - С.53-64. - Whitelocke. C.501-503, 266. - Goodwin, Hist, of the Commonwealth. Т.III. -C.260-267. - Lingard, Hist, of England. T.Xl. - C,64-67. - The Boscobel Tracts. 1830. - C.27-29,

1539

Whitelocke. С.503, 504. - Clarendon. Hist, of the rebell. Kh.XIII. -C.70. - The Boscobel Tracts. C.27, 173-180. - Carlyle, Cromwell's Letters. T,II. - C.138. - Lingard, Hist, of England. T.XI. - C.63.

1540

Whiteiocke. С.497. 502, 304. - Journals of the House of Commons. Т.III. - C.6. 8, - Goodwin, Hist, of the Commonwealth. T.III, -C.263. 268, 407. - Brodie, Hist, of the British Empire. T.IV. - (',307. The Boscobel Tracts. C.18Ü.

1541

Clarendon. Hist, of the rebell. Кн.ХIII. - С.71. - The Boscobel Tracts. C.30, 125, 180, 220. - Whitelocke. C.505. - Carlyle, Cromwells Letters. T.II. - C.140.

1542

The Boscobel Tracts, С.30-38, 123-130, 134. - Clarendon. Hist, of the rebell. Ки.ХШ. - C.72-81. - Clarendon. State-Papers. Т.III. -C.30. - C.507. - Carlyle. Cromwell's Letters. T II. - Goodwin. C.140. -Bates, Elenchus motnum unperosum. Ч.II. - C.219-223. - Hist, of the Commonwealth. Т.III. - C.271-274. - Lingard, Hist, of England. T.Xf. - C.67-70. - Cromwclliana. C.Ί13. - Pari. Hist. T.XX. - Col. 59-68,

1543

Carlyle, Cromwell's Letters. T.II. - С.143-146-

1544

Journals of the House of Commons. T.VII. - C.12-16. - Pari. Hist. T.XX. - Col. 72. - State-Trials. C.187, 193, 498. - Whitelocke. C.308. - Clarendon. Hist, of the rebell. Кн.ХII. - C,76-82. - Goodwin, Hist, of the Commonwealth. T.III. - C.273-276.

1545

Boscohfl Tracts. С.134, 190, 192. 218, 40-46, 136-146, 223-226 239-241.

1546

Boscobel Tracts. С.54, 108-110, 146-150, 243.

1547

ВовсоЫ Tracts, С.67, 112-119, 151-155, 244-248, 278-295.

1548

Journals of the House of Commons. T.VII. - C.13, 18. - Whitelocke. C.509.

1549

Там же. C.509. - Mémrle Ludlow. T.И. - С. 185 (в Collection г. Гизо). - Carlyle, Cromwell’s Letters. T.II. - С.148.

1550

Boscobel- Tracts, С.67-73, 119-122, 156, 163, 251-259. - Clarendon, State-Papers. ТЛИ, - С.30, 31. - Bates, Elechus motuum nuperorum. C.226-266.

1551

Clarendon. Hist, of the rebell, Кн.ХП. - С.Г - Wicquefort, Historie dés Provinces-Units. T.IV. - C.155. - Whitelocke. C.386-390.

1552

Wïcquefort, Historié des Provinces-Units. T.IV. - C.157. - Le-Cleie, то же. TM - С 271. - Clarendon. Hist of the rebel). Kn.XII. - C.23-26. - Whitelocke. C.368, 401 - Journals of the House of Commons. T.VI. - C.206.

1553

Thurloe, State-papers. T.I. - С.148-202. - Clarendon. Hist, of the rebell. C.8-11. - Pari. Hist. T.XIX. - C.285. - Journals of the House of Commons. T.Vl. - C.407, 428.

1554

Journals of tiie House of Commons, T.Vl. - C.209, 211, 213. - Pari. Hist. ΊΓ.ΧΙΧ. - Col. 286-287. - Le-Qerc, Hist des Provinces-Unies. T.IV, - C.138. - Clarendon. Hist, of the rebell. Кн.ХШ. - C.ll-16, Рассуждения мадридского государственного совета о ходе дела по случаю умерщвления Ашама (июнь и октябрь 1630 г.) Письмо Карденьи Иерониму де ла Toppe, о том же предмете 26 декабря 1630 Симанкские архивы. (См. в конце этою тома раздел “Исторические документы”.)

1555

2 февраля 1649 г. (См. в конце этого тома раздел “Исторические документы”).

1556

W tcque fort, Historie des Provinces-U ni Ls. T. IV. - C.162. - Manuscrits de Brienne, в императорской библиотеке. - Французские архивы иностранных дел.

1557

Президент Белльевр г. Сервьену 8 февраля 1649 года. Французские архивы иностранных дел.

1558

8 апреля 1649 г. Французские архивы иностранных дел.

1559

Письма Карденьи коралю Филиппу IV (15 января и 18 февраля 1649 г.). - Мнение мадридского государственного совета о письмах Карденьи (13 марта 1649 г.). - Симанкские архивы. (См. в конце этого тома раздел “Исторические документы”.) - Clarendon. Hist, of the rebeil. Кн.ХП. - C.108.

1560

Wicqucfort, Historie des Provinces-Units. T,IV'. - C.156, - Clarendon. Hist, of the rebell, Kn.Xl. - C.250-251. - Whiteloeke. C.466,

1561

Clarendon. Hist, of the rebel!. Кн.ХН. - C.35-40, 49-53, 57, 77-85; Ka.XIII. - C.129. - Le-Clerc, Hist des Provinces-Unies. T IL - C.270.

1562

Clarendon. Hist, of the rebell. Kh.XI. - C.251. Кн.ХШ. - Ст.25.

1563

Clarendon. Hist, of the rebell. Kh.XI. - C.251. - Письмо Греймона к Мазарини от 23 октября 1649 г, (Французские архивы иностран-' пых дел).

1564

23 августа 1649 г. Французские архивы иностранных дел.

1565

24 мая 1630 г., 1 января и 7 августа 1651 г., 8 января 1652 г. Journals ol Üae House of Commons. T.VI. - С.416, 517, 618; ТЛ И. - С.64.

1566

17 апреля 1649 г. Thurloe, State-papers. T.I, - С. 135,

1567

14 декабря 1649 г. Journals of the House of Commons. ΤΛΊ. - C.333.

1568

5 февраля 1649 г. Там же. С. 132 и 494.

1569

Journals οf the House of Commons T. VI . c.129, 134, 148, 149. 56, 375, 467. Memorials of sir Willyam Penn TI ; c.294-297, 302-04.

1570

Clarendon. Hist, of the rebell. K.H.XI. - C.24, 36, 141-152, Granville Penn, Memorials of the life of sir William Penn. T.I. - C.260, 266. -Robert Blake by Herworth Dixon. C. 114-118. - Memorials of prince Robert, published by Elliot Warburton. Т.III. - C.520, 266, 286-297. Whitelocke. - C.308, 347, 349.

1571

7 и 8 мая 1649 г. - Journals of the House of Commons. T.VI. - 202, 204.

1572

9 марта 1649 г, и 13 апреля 1650 r.f Journals of the House of Commons. T.VI. - C.379, 397.

1573

23 августа 1649 г. Там же, С.284 и 285.

1574

Memorials of prince Rupert. T.HI. - С.288-388. - Clarendon. Hist, of the rebell, Kн.XII. - C.110-114; Thurloe, State-papers. Kн.XIV. -C.68. - T.I. - C.134. 137, 138, 140-142, 134-158. - Whitelocke, C.410, 429, 446. 449, 458, 463, 470, 471, 475, 476, 484-486, 515, 520. - Robert Biake. C.122-165.

1575

Сюлли к президенту Жаннену (26 февраля 1608 г.), см. Negotiations du president Jeaunen. Т.III. - C.208., Collection Petitol.

1576

4 октября 1649 г. Французские архивы иностранных дел

1577

Карденья к королю Филиппу IV (15 февраля 1649 г.). Симанкские архивы,

1578

Карденья и королю Филиппу IV (18 февраля 1649 г.). Там же.

1579

Нота лорда Коттингтона и Гайда Филипп IV (10 мая 1650 г.). Симанкские архивы (См. в конце этого тома раздел “Исторические документы’"). - Clarendon. Hist, of the rcbeil. Кн.ХIII. - С.8, 10-14.

1580

Рассуждение мадридского государственного совета (10 мая 1650 г.). Симанкские архивы (См. в конце этого тома раздел “Исторические документы”).

1581

10 января 1651 г. - Journals of the House of Commons. T.VI. -C.504, 510, 511, 516, 519, 5ZZ, 5Z9, 530.

1582

26 декабря 1650 г. Там же. С.513, 515.

1583

Millon, State-Papers. С.39-40, 42.

1584

Крулле к Мазарини (6 января 1651 г.). Французские архивы иностранных дел.

1585

28 января 1650. - Французские архивы иностранных дел.

1586

6 августа 1649 г. Там же.

1587

25 октября и 15 ноября 1649 г. Французские архивы иностранных дел.

1588

Неизданные документы для дипломатической истории Франции. - Revue nouvelle. T,V, - С.409-413. (См. и конце этого тома раздел "Исторические документы").

1589

Letters, mémoires et negotiations de M. le comte d’Estrades, (Лондон, 1753 г.). - Τ.I. - С,99-103.

1590

Январь 1651 г. Неизданные документы, относящиеся к дипломатической истории Франции. - Revue nouvelle. T.V. - С.416-419. -(Manuscrits rie Briennc в императорской библиотеке) См. в конце этого тома раздел “Исторические документы".

1591

6 марта 1651 г. - Manuscrits de Briennc, Неизданные документы, относящиеся к дипломатической истории Франции.

1592

11 июня 1650 г. - Journals of the House of Commons, Τ.VI. -C.414, 421, 422, 425.

1593

Le-Clerc, Hist des Provinces-Unies. T.II. - C.272. - Journals of the House of Commons, T.VI - C.295, 315. - Thurloe, State-papers. T.f. - C.113-

1594

7 августа 1650 г. - Journals of the House of Commons. T.VI. - C.452.

1595

Le-Clere, Hist des Provinces-Unies. T.II, - C.288-303. - Wicque-fort. Там же. - T.IV. - C.200-220. - Wagenaar, Vaderlandsche Histoire (Отечественная история, на голландском языке, Амстердам, 1755 г.). Т.ХII. - С.18 и след.

1596

Wicquefort, Historié des Provinces-Units T.II. - С.379-390.

1597

Journals of the House of Commons. T.VI. - C.525, 527, 528, 541, 543. - Whitelocke, C.487, 488, 490. - Clarendon. Hist, of the rebell. Кн.ХIII. - C.154. - Wicquefort. Histone des Provinces-Units. T.IV. -C.287. Le Clerc. - Там же. - Le-Clere. T.II. - C.307-308.

1598

Wicquefort, Historie des Provinces-Units. Т.II. C.392-394.

1599

Thurloe, State-papers. T.I. - C.130, - Clarendon. Hist, of the re bell. Kn.XIII. - C. 134. - Godwin, Hist, of the Commonwealth. Т.III. -L .372. - Le-Clerc, Hist des Provinces-Unies. T, II. - C.309.

1600

Leeven en Dood der Gebroeders Cornells en Johan de Witt (Амстердам, 1705 г. - С.26, 27, 35; переведено на грранщмский под заглавием Histoire de Corneille et jean de Witt, (Утрехт, 1709 r.). -T.I. - C.64.

1601

29 апреля 1651 г. - Journals of the House of Commons. T.VI. - C.568.

1602

Journals of the House of Commons. T.VI. - C.560. - Whitelocke. C.491, 493, 494. - Clarendon. Hist, of the rebell. Кн.ХIII. - C.155. -Pari. Hist; T.XIX. - Col. 473. - Carte, Ormond’s Letters. T.I. -C.427. T.H, - C,2. - Raguenet, Hist, d’Oliver Cromvell, (Утрехт, 1692 г,). - T.Π. - С.27. - Le-Ciere, Hist des Provinces-Unies. T.II, -C.308, 310. - Wicquefort. Там же. - T.IV. -C.289, Thurloe, State-papers. T.I, - C.179. 29 апреля 1651 г. - Journals of the House of Commons. T.VI. - C.568.

1603

Thurioe, State-papers. T.l. - C.177. - Whitelocke. C.491, 492. -Wicqucfort, Historie des Provinces-U nits. T. И. Доказательства. -С.397-402. - Le-Clere, Hist des Provinces-U nies. T.II, - C.311,

1604

10 мая 1651 r. Thudoe, State-papers. T.l. - C.182. - Wicquefort, Historie des Provinces-Units. T. II. - C.410-414..

1605

16 июня 1651 г. Thurloe, State-papers. T.I. - С. 188. - Wicquefort, Historie des provinces-Unies, Доказательства. - Т.II. - С.415-418.

1606

Hist, de Corneille et Jean de Witt. T.I. - С.63. - Wicquefort, Historie des provinces-Unies. C.428. - Heath, A Brief Cronicle etc. C.524-527. - Thurloe, State-papers. T.I. - C.189-192.

1607

Journals ol the House of Commons. T.VI. - С.593, 595. - Whitelocke. С.496. - Le-Clerc, Hist des Provinces-Unies. T.II. - C.313.

1608

9 октября 1651 г. Journals of the House of Commons. T.VI. - C.617; ΤΛΊΙ. - C.27, - Le-Clerc, Hist des Provinces-U nies. Т.II. - С. 313. 314.

1609

23 января, 10 и 12 марта, 6, 25, 26 и 28 мая, 2 и 28 июля, 17 августа, 10, 14, 15, 17, 28, 29 и 30 сентября, 12, 14, 22 и 29 октября, 30 ноября, 15, 16 и 23 декабря 1652 г., 5 и 10 января, 1 и 22 февраля. 22, 23 з 30 марта, 7 и 8 апреля и 17 мая 1653 г. Journals of the House of Commons, Τ.VIΙ. - C.77, 103, 104, 130, 135, 136, 137, 149, 159, 165, 177, 178, 182, 185, 186, 187, 190, 191, 194, 203, 223, 229, 230, 234, 243, 245, 252, 261, 269, 270, 273, 276, 277.

1610

16 сентября и 15 октября 1651 г., 25 февраля и 15 июня 1652 г., 8 февраля и 15 апреля 1653 г. journals of the House of Commons. Τ.VII. - C.19, 28, 96, 142, 256.

1611

Mémoires de cardinal de Retz. C.211 (изд. 1837 г., Париж, 8-ю д.л.).

1612

Письма кардинала Мазарини королеве Аше .Австрийской (Брюль, 10 апреля 1631 г.), изданные Равснелем. - С.З, 6 (Париж, 1836 г.).

1613

20 июня 1650 г. Французские архивы иностранных дел.

1614

Я удивился, встретив титул протектора, уже присвоенный Кромвелю 5 февраля 1652 г. Подлинность и время письма графа д’Эстрада не подлежат сомнению. Я полагаю, что или иностранцы с этого времени уже считали Кромвеля протек тором Английской Республики или, что вероятнее, название это, сделавшееся в декабре 1653 г. официальным титулом Кромвеля, было вставлено в текст писем графа д'Эстрада при издании их. Авт.

1615

Lettres, Mémoires et Négociations du comte d'Estrades. T.I. - C.103-107. - Граф д’Эстрад кардиналу Мазарини (7 марта 1652 г.). -Французские архивы иностранных дел.

1616

Людовик XIV графу д'Эстраду (24 марта 1652 г.) Императорская библиотека, Бриэнские рукописи.

1617

1 мая 1632 г. Императорская библиотека, Бриэнские рукописи.

1618

Journals of the House of Gommons. T.VII. - C.112, 117, 129, 133. -Неизданные документы, относящиеся к дипломатической истории Франции, в Revue nouvelle. T.V. - С.381-393. - Thurloe, State-papers. T.I. - С.216, 224, 226, 250.

1619

23 сентября 1652 г. Бриэнские рукописи (Императорская библиотека).

1620

12 декабря 1652 г. Journals of the House of Commons. T.VII. C.175, 195, 224. Robert Blake. C.208-210.

1621

Французские архивы иностранных дел. - Бриэнские рукописи. Императорская библиотека. (См. в конце этого тома раздел “Исторические документы“.)

1622

Journals of the House of Commons. Τ.VII. - C.22S, 240, 233. -Французские архивы иностранных дел. Бриэнские рукописи. (Императорская библиотека).

1623

Шальйо, 13 декабря 1652 г. Бриэнские рукописи. (Императорская библиотека). - Clarendon, Hist, of the rebell. Кн.ХIII. - C.129; Kh.XIV. - C.54.

1624

journals of the House of Commons. T.VII. - C.45, 33-54, 56, 58, 64. - Whitelocke. C.512, 518, 521, 533. - Le-Ciere, Hist des Provinces-Unies. T.II. - C.314. - Wicquefort. То же, - T.IV. - C.307-310.

1625

journals of the House of Commons. T.VII. - C.103, 135, 139. -Whitelocke. C.512, 517, 522, 529, 530. - Robert Blake. C.189-191. -Wicquefort, Historie des Provinces-Unies. T.IV. - C.310-318. - Ledere. To же. - T.II. - С.314-316, - Heath, Cronicle, C.585.

1626

Whitelocke. С.533-534. - Robert Blake. С.191-195. - Mémoires of sir William Penn. T.Ï. - C.419-423. - Le-Clerc, Hist des Provinces-Urnes. T.И. - С.313-317. - Wicquefort. То же, - Ί .IV. - С.318-320.

1627

]omnals of the House of Commons. T.VÏÎ. - C.140, 141, 142-147, 149-150, 152. - Whitelocke. C.537. - Robert Blake. C.195-197. -Wicquefort, Historie des Provinces-Unies. T.IV. - C.322-324. - Le-Clere. - Там же. - T.II. - С.318-320.

1628

Robert Blake. С.202-207. - Penn’s Memorials. T.I. - C.432-435. - Whitelocke. C.538-542. - Heath, Cronicle. C.597-589. - Le-Clere, Mist des Provinces-Unies, T.II. - C.320-321. - Wicquefort. To же. - T.IV. - C.331-333.

1629

Robert Blake. С.197-202. - Penn’s Mémoires. T.I. - C.395-432.

1630

Robert Blake. С.208-215. - Penn’s Memorials. T.I. - С.435. - Journals of the House of Commons. T.VII. - C.166. - White locke. C.512-543. - Le-Clere. Hist des Provinces-Unies. T.I1. - C.321-344. - Wic-quefort. To же. - T.ÏV. - C.333-336. - Vie de Ruyter par Gerard Brandt. (Амстердам, 1698 г.), - С.18-23.

1631

Robert Blake. С.216-225. - Penn’s Memorials. T.I. - C.456-460. -Whitelocke. C.351. - Clarendon. Hist, of the rebell. Кн.ХIII. - Ст.164-166.

- Le-Clere, Hist des Provinces-Unies. T.ll. - C.324. - Wicquefort, To же,

- T.IV. - C.236. - V ie de Ruyter. C.24. - Heath, Cronicle. C.611

1632

Penn’s Memorials, T.l, - С.456-466. - Robert Blake, - C.225, 228. -Whitelocke, C.551. - Journals of the House of Commons, T.VÜ. - C-222.

1633

тыоске. С.551 - Robert Biake. С.230-244, - Pari. Hist. Т.ХХ. - С. 116-121. - Penn's Memorials. T.I. - С.472-485. - Wicquefort, Historie des provinces-Unies. T. IV. - С.336-339. - Le-Giere, То же, -T.II. - С.328-331. - Vie de Ruyter. С.28-32.

1634

Le-Clere, Hist des Provinces-Unies. T.II. - C.326-327. - Wicquefoit. Там же. - T.IV. - C.353-361. - Journals of the House of Commons. T.VII, - C.103, 104, 119, 133, 133, 137, 149, 182, 190, 191, 194, 203, 234.

Content

Гизо Франсуа История Английской революции

ЖИЗНЬ И СОЧИНЕНИЯ ФРАНСУА ГИЗО

ВВЕДЕНИЕ

ИСТОРИЯ КАРЛА ПЕРВОГО С ВОСШЕСТВИЯ ЕГО НА ПРЕСТОЛ ДО СМЕРТИ

КНИГА ПЕРВАЯ

КНИГА ВТОРАЯ

КНИГА ТРЕТЬЯ

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ

КНИГА ПЯТАЯ

ИСТОРИЧЕСКИЕ ДОКУМЕНТЫ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

КНИГА ШЕСТАЯ

КНИГА СЕДЬМАЯ

КНИГА ВОСЬМАЯ

ИСТОРИЧЕСКИЕ ДОКУМЕНТЫ

ИСТОРИЯ АНГЛИЙСКОЙ РЕСПУБЛИКИ И КРОМВЕЛЯ

КНИГА ПЕРВАЯ

КНИГА ВТОРАЯ

КНИГА ТРЕТЬЯ

ИСТОРИЧЕСКИЕ ДОКУМЕНТЫ

Примечания