Гарольд Шехтер

Мясники. Крайне жестокие и малоизвестные преступники из прошлого века

Harold Schechter

Butcher's Work: True Crime Tales of American Murder and Madness

© Иван Чорный, перевод на русский язык, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Предисловие

В декабре 1927 года Уильям Эдвард Хикман – опрятный, учтивый и глубоко неуравновешенный 19-летний юноша, мечтавший учиться в семинарии, – задумал похищение, чтобы собрать деньги на обучение. Явившись в главный офис школы Mount Vernon Junior High School в Лос-Анджелесе, он сообщил секретарю, что отец одной из учениц, 12-летней Мэрион Паркер, «серьезно пострадал в дорожной аварии» и ему поручили отвезти ее в больницу. Юный психопат отвез девочку в свою квартиру и отправил Паркеру первую из нескольких записок с требованием выкупа в размере 1500 долларов. В ожидании ответа Хикман обращался с пленницей по-доброму, даже сводил ее в кино и покатал на машине, однако в итоге та пожаловалась, что чувствует себя словно в заточении.

Согласившись выплатить выкуп, Паркер, как ему было велено, приехал в тенистый жилой район, где ему обещали передать его дочь в обмен на деньги. Когда через несколько минут Хикман остановился рядом с ним, отчаявшийся отец увидел на пассажирском сиденье его машины маленькую, закутанную в одеяло фигурку – судя по всему, спящую или, как он предположил, усыпленную хлороформом. Как только деньги были переданы, похититель распахнул пассажирскую дверь, вышвырнул тело на дорогу и с ревом умчался в ночь. Выскочив из машины, Паркер бросился к дочери и взял ее на руки.

Завернутое в одеяло тело Мэрион было лишено конечностей и расчленено, ее лицо было безобразно накрашено, а глаза зашиты в открытом виде, чтобы создать впечатление, будто она жива. На следующий день в близлежащем Елисейском парке прогуливающийся человек наткнулся на несколько газетных свертков с отрезанными руками и ногами Мэрион. Позже, днем, ее внутренности были найдены в другом аккуратном свертке в траве[1].

Это отвратительное злодеяние стало одной из самых сенсационных новостей того времени. Когда Хикмана задержали через неделю после похищения, он вслух задался вопросом, станет ли он также знаменит, как Леопольд и Лёб, и похвастался, что «во многом превзошел их»[2]. Каким бы извращенным ни было его стремление, этот вопрос не был лишен смысла. Безусловно, зверства, совершенные над Мэрион Паркер – ее тело было выпотрошено и расчленено, после чего ему придали гротескно «реалистичный» вид с помощью румян, губной помады, косметической пудры и проволоки, прикрепленной к векам, – превосходили по чудовищности убийство 14-летнего Бобби Фрэнкса, совершенное двумя «убийцами в поисках острых ощущений». И все же, как в итоге покажет история, Хикман быстро ушел в забытье, в то время как Леопольд и Лёб пополнили ряды легендарных убийц страны, чья история пересказывалась на протяжении десятилетий в романах-бестселлерах и книгах в жанре тру-крайм, бродвейских пьесах и классических голливудских фильмах[3].

Как летописец американской преступности, я уже давно знаю болезненные подробности ужасающих убийств, совершенных с момента основания нашей страны [и даже раньше, в течение полутора столетий после прибытия первых европейских иммигрантов на наши берега]. И все же из всей этой мрачной истории насилия лишь крошечная часть убийц завоевала ту непреходящую славу, о которой мечтал Уильям Эдвард Хикман. Почему некоторые психопаты обрели почти мифический статус, в то время как другие, некогда известные убийцы, виновные в не менее ужасных преступлениях, были полностью забыты, – вопрос, который интересует меня уже много лет[4].

Один из ответов, похоже, заключается в том, что определенные злодеяния воплощают то, что юнгианцы назвали бы «тенью». В общественном воображении они связываются с самыми темными страхами и запретными мечтаниями эпохи. Так, для взрослых людей 1920-х годов изнеженные, безрассудные гедонисты студенческого возраста Леопольд и Лёб были воплощением вышедшей из-под контроля «пламенной молодежи» – точно так же, как 40 лет спустя Чарльз Мэнсон и его развратные последователи казались воплощением худших кошмаров родителей о помешанных на сексе и наркотиках хиппи. В случае с другими знаковыми преступлениями – например, убийствами топором в Фолл-Ривер в 1892 году или двойным убийством Николь Браун Симпсон и Рона Голдмана столетие спустя – в дело вступают и другие факторы, помимо ужасающей жестокости преступлений: известность обвиняемых, связанные с убийствами неясности, вопросы пола и расы. А еще, конечно, есть то, что Библия называет «тайной беззакония». Что побуждает некоторых, казалось бы, рациональных людей – Лиззи Борден, Натана Леопольда, Теда Банди – совершать акты непревзойденного зла?

Отчасти по причине собственной одержимости, а отчасти из-за присущего им очарования я предлагаю вашему вниманию следующие расширенные описания четырех сенсационных убийств, которые в свое время захватили внимание американской общественности и заслуживают того, чтобы их спасли от забвения.

Часть I

Работа мясника

1

В полночь 1 января 1866 года мужчины по всей Филадельфии – и среди них было немало тех, кто уже изрядно приложился к стакану, – подняли крик и разрядили свои пистолеты в холодный ночной воздух. Периодические выстрелы из винтовок, пистолетов и даже небольших пушек продолжались часами, к досаде дремлющих горожан, разбуженных шумом. Газета Philadelphia Inquirer исключительно презрительно отозвалась об этих пьяных весельчаках. «Печально и унизительно, – заявляла газета, – что из всех городов мира наш несет на себе клеймо места, где новый год встречают с особым вакханальным безумием»[5].

Другая группа мужчин в ту ночь продемонстрировала еще более прискорбное поведение. Примерно в половине двенадцатого неизвестный, гулявший на новогоднем празднике, заметил завиток пламени, вырывавшийся из окна второго этажа дома по адресу 607, Честнат-стрит – четырехэтажного здания, в котором располагался магазин элегантной мужской одежды Rockhill & Wilson. С криком «Пожар!» он поспешил к расположенному неподалеку Центральному полицейскому участку. Когда колокол забил тревогу, к дому поспешили пожарные.

«Не прошло и трех минут с начала пожара, – сообщала газета Evening Telegraph, – как к месту происшествия с грохотом примчались пожарные машины». Пока пожарные «атаковали пламя топорами, лестницами и мощнейшими струями воды», полицейские вошли в разбитые входные двери и, преодолевая раскаленный воздух и удушающий дым, пытались спасти как можно больше дорогостоящих вещей, вытаскивая «охапками шинели, замшевые и кашемировые штаны, куртки по последнему слову моды из роскошнейшего материала».

Между тем на место происшествия поспешили и мародеры. Девять из этих «бездушных воров» были арестованы, включая парня по имени Макменамин, «пойманного, когда он надевал пару штанов», хотя многие другие сбежали с награбленным. «На нашей памяти, – писала газета, – никогда раньше не было воровства подобных масштабов»[6].

Тем не менее в большинстве своем филадельфийцы встретили Новый год так, как подобает «прекрасному квакерскому городу». В часы, предшествующие полуночи, методисты провели традиционную ночную службу, на которой читались проповеди, пелись гимны, а прихожане стояли на коленях в молчаливой молитве, ожидая, когда пробьет двенадцать[7]. На Маркет-стрит толпы празднующих собрались перед старинной церковью Христа, одни весело били в литавры, другие дудели в «рожки и всевозможные шумные инструменты», когда старые колокола прозвонили полночь[8]. На следующий день люди шли в гости к родным и друзьям, где пили вино, «ароматный кофе» или горячий шоколад и обменивались искренними пожеланиями добра и процветания в новом году[9]. Другие, воспользовавшись праздником, посетили специальную постановку «Фауста» Гуно в Американской академии музыки, а те, кто искал более легкого развлечения – «большую комическую пантомиму» «Старая дама Трот и ее чудесный кот» в Новом американском театре[10].

Газеты рассказывали о знаменательных событиях, которыми был отмечен уходящий год: капитуляция генерала Ли в Аппоматтоксе, убийство Линкольна, преследование и убийство Джона Уилкса Бута, а также поимка его сообщников с последующим судом и казнью. Были отмечены и менее значимые события, попавшие в местные новости: взрыв на фабрике фейерверков Фрая, в результате которого погибли три человека; смерть Фрэнсиса Л. Брема, старейшего пивовара Филадельфии; бейсбольный матч между клубом «Пастим» из Балтимора и «Филадельфия Атлетикс» (который выиграл с разрывом в 46 очков); кража золотых и серебряных пластин стоимостью 2000 долларов, предназначенных для пломб и вставных зубов, из стоматологической конторы С. С. Уайта; собрание Национальной конвенции портных; «серьезные беспорядки» в районе Одиннадцатой и Сосновой улиц, когда одна «цветная женщина» заняла место в железнодорожном пассажирском вагоне и отказалась покинуть поезд, когда кондуктор приказал ей выйти[11].

Как отмечали газеты в своих итоговых годовых обзорах, в 1865 году в Филадельфии было совершено 22 убийства: семь – в результате стрельбы, семь – в результате поножовщины и восемь – в результате избиения[12]. Самое первое из них произошло в воскресенье, 15 января, когда Эндрю Макмарити, сержант морской пехоты, на борту стоявшего в доке американского транспортного парохода «Бермуды» получил смертельное ножевое ранение в шею, пытаясь прекратить ссору между двумя матросами[13]. Среди других жертв: Фредерик Эвербек, которого забила до смерти кочергой его жена Маргарет, впоследствии покончившая с собой, выбросившись из окна; Томас Уилсон, «скончавшийся от последствий удара лопатой по голове во время политического спора на Филадельфийском газовом заводе»; Уильям Уокер, солдат армии Союза, оправлявшийся от ран в госпитале Честнат-Хилл, который однажды ночью пробрался в соседнюю таверну и был забит до смерти ногами в пьяной драке; и Маргарет Смит, застреленная без видимых причин своим мужем Адольфом, который на вопрос полиции о мотивах убийства ответил лишь: «Это мое дело»[14].

Какими бы трагичными ни были все эти убийства, ни один из этих случаев не произвел особой сенсации; большинство из них даже не заслуживали освещения на первых полосах газет. Совсем иначе обстояли дела в 1866 году, когда всего через пять дней после наступления нового года город охватил ужас после особенного жуткого преступления.

Расположенный на северо-западе Филадельфии Джермантаун – независимый район до включения его в состав большого города в 1854 году – получил свое название от своих первых поселенцев, меннонитов из города Крефельд в Северном Рейне-Вестфалии. Во время Войны за независимость здесь произошло крупное сражение между американской континентальной армией под командованием генерала Джорджа Вашингтона и британскими войсками под командованием сэра Уильяма Хау. С тех пор в его пределах никогда не было совершено ни одного убийства[15].

Так было до утра 5 января 1866 года.

В 10 футах от тротуара между улицами Ист-Куин и Мейн стоял аккуратный двухэтажный коттедж, принадлежавший женщине за 70 по имени Мэри Уоттс. Хотя она и прожила здесь всю свою взрослую жизнь, соседи мало что о ней знали. Она держалась замкнуто, и о ней поговаривали, что она человек с достатком, однако при этом скупа. Она никогда не была в браке, и у нее не было живых родственников – эта «старая дева» (на языке того времени) вела тихую и спокойную жизнь, с течением времени все больше превращаясь в затворницу.

Тем временем, осенью 1864 года, дом мисс Уоттс был ограблен. Глубоко потрясенная случившимся, она уговорила свою единственную подругу, 60-летнюю Бетси Липпинкотт, такую же старую деву, переехать к ней. Как она делала это каждое утро, кроме субботы, Бетси – работавшая домработницей в одной из местных семей – встала рано и скромно позавтракала, после чего вышла из дома в районе половины седьмого утра. Мэри проводила ее до входной двери. Выйдя на улицу, Бетси услышала, как ее подруга повернула замок. Утро выдалось холодным, и после недавней метели на земле лежал снег. Натянув на себя пальто, Бетси направилась на работу.

Примерно через 45 минут 15-летний Эдвард Хьюз, живший по соседству и иногда выполнявший поручения Мэри, появился у ее дома и постучал в дверь. Обычно, как он позже расскажет, «мисс Уоттс… открывала дверь нараспашку» и приглашала его внутрь. На этот раз, к его удивлению, «кто-то подошел к двери, открыл ее на три дюйма и быстро закрыл»[16].

Вернувшись домой, он рассказал матери о случившемся. В недоумении она отправилась в дом Уоттсов, чтобы узнать, в чем дело. «Я постучала во входную дверь, – объясняла она. – Никто не ответил. Я постучала еще раз и дернула за ручку. Тишина». Подойдя к окну, она заглянула внутрь и «увидела мисс Уоттс, лежащую на полу на спине, – она не двигалась и не издавала ни звука». Полагая, что старушке «стало плохо» и она упала, женщина пошла за мужем в его столярную мастерскую[17].

Они вернулись через несколько минут. Убедившись, что входная дверь заперта, мистер Хьюз обошел дом сзади. Задняя дверь была приоткрыта. Следы от сапог тянулись по снегу от двери через узкий задний двор к деревянному забору вокруг участка. Хьюз вошел внутрь и прошел в гостиную. Мэри Уоттс лежала на полу лицом вверх, вокруг ее головы из зияющей раны на шее сочилась кровь. «Хотя тело было теплым, – писала газета Philadelphia Inquirer, – жизнь в нем уже угасла». Быстро проверив, не прячется ли кто в доме, Хьюз обнаружил, что спальня наверху находится в состоянии крайнего беспорядка. Затем он поспешил вызвать полицию[18].

Через несколько минут два офицера, Дикерсон и Харрингтон, были на месте происшествия. Судя по положению тела и отсутствию брызг крови в комнате, они пришли к выводу, что жертва была сбита с ног убийцей, после чего он перерезал ей горло. Это предположение подтвердилось, когда вызванный коронером местный врач, доктор Э. Б. Шэпли, осмотрев тело, «обнаружил сильный ушиб правого виска», который «лишил мисс Уоттс сознания», и «порез, сделанный острым предметом», в результате которого ей перерезало «трахею, яремную вену и сонную артерию». Тщательный обыск помещения не выявил орудия убийства. То, что мотивом убийства было ограбление, стало ясно по состоянию спальни наверху, где офицеры «обнаружили перевернутые ящики письменного стола» – свидетельство того, что убийца «тщательно искал деньги»[19].

Слух об убийстве быстро распространился по Джермантауну. За короткое время у дома Уоттсов собрались толпы любопытных, которые пытались заглянуть в окна в надежде увидеть труп пожилой женщины, однако к тому времени тело уже увезли[20].

Остальные жители города узнали о случившемся в понедельник, когда газета Philadelphia Inquirer опубликовала статью на первой полосе, занявшую две из пяти колонок и сопровождавшуюся иллюстрацией места, где было совершено убийство. «Ужасное убийство, – гласил заголовок. – Пожилая дама убита в собственном доме». Читатели узнали шокирующие подробности убийства, описанного официальными лицами как преступление «особой жестокости» – «отвратительный акт кровопролития», который был «необычайно тревожным и ужасающим»[21].

К концу субботнего дня несколько свидетелей, замотивированных вознаграждением в 500 долларов, предложенным мэром Мортоном Макмайклом, опознали потенциального подозреваемого – местного жителя по имени Кристиан Бергер. Бергер, проживавший всего в одной улице от дома Уоттсов, по словам знакомых, «имел мрачный вид». Он был безработным 23-летним парнем с женой и новорожденным ребенком, и у него не было никаких средств к существованию. За несколько дней до убийства несколько мужчин видели его по дороге на работу «затаившимся» неподалеку. Один из свидетелей рассказал полиции, что видел Бергера на углу прямо напротив дома Уоттсов около 6:30 утра того дня. Другой видел Бергера «стоящим на крыльце и беседующим с мисс Уоттс за некоторое время до обнаружения тела»[22].

Поздним субботним вечером два офицера, сержант Эмануэль Дикинсон и детектив Джошуа Таггарт, навестили Бергера у него дома. Проведя обыск, они обнаружили в кармане его пальто более 50 долларов. Сначала Бергер заявил, что ему «отдали долг», хотя не смог назвать имя предполагаемого должника. Затем он изменил свою версию, признавшись, что «получил деньги в результате ограбления, совершенного полтора года назад». Когда Таггарт спросил, почему спустя столько времени деньги все еще находятся у Бергера, тот, заикаясь, ответил, что «зашил деньги в карман пальто» для сохранности и «с тех пор никогда не открывал его». Офицеры немедленно послали за соседским портным, который, внимательно осмотрев пальто, «заявил, что на нем нет следов швов»[23].

Бергера отвезли в тюрьму, где допрос продолжился. Вскоре он сломался и признался в преступлении, хотя, как он утверждал, его воспоминания были смутными. Он вспомнил, что взял бритву со своего камина, подошел к дому мисс Уоттс и постучал в ее дверь. Он «предположил», что лишил ее сознания, как только вошел внутрь, и «подумал», что это он, «должно быть», перерезал ей горло, хотя «не помнил точно».

Он смутно помнил, как запер дверь и поднялся наверх, чтобы порыться в столе. Он пробыл там всего несколько минут, когда кто-то постучал во входную дверь. Бергер спустился вниз, приоткрыл дверь, увидел стоящего там мальчика и быстро закрыл ее снова. Вернувшись в спальню, он продолжил поиски и «предположил», что взял деньги старушки, хотя снова не помнил, как это сделал, и осознал кражу только тогда, когда спустя некоторое время обнаружил их в кармане своего пальто.

На вопрос, что стало с орудием убийства, Бергер объяснил, что, выбежав из дома, он поспешил в поле, расположенное примерно в миле от дома, и выбросил его. Прибывший на место лейтенант Джордж Данган обнаружил его наполовину засыпанным снегом, лезвие было в крови[24].

Такого ажиотажа вокруг преступления город не наблюдал с 1853 года, когда 40-летний бывший заключенный по имени Артур Спринг зарезал двух сестер в их общем доме на Федерал-стрит, а затем вскрыл ножом, который использовал для убийства, сундук со сбережениями, забрав оттуда 120 долларов в 20-долларовых золотых монетах[25]. Когда во вторник, 30 января, начался суд над Бергером, зал был переполнен зрителями, многие из которых, как с некоторым неодобрением отмечала пресса, были женщинами.

В своей вступительной речи, исполненной высокопарных оборотов, прокурор Уильям Макмайкл нарисовал трогательный образ Мэри Уоттс как «женщины более чем добродушной». Вытянув все эмоциональные паузы, он перешел к рассказу о деталях ее убийства.

Входная дверь была заперта, и беспомощная женщина, должно быть, сама открыла ее человеку, который пришел ее убить… Обманутая какой-нибудь историей о нужде или торговле, она пропустила его в гостиную, и, когда повернулась, чтобы пригласить его войти, вероломный негодяй повалил ее на пол; и пока она лежала там, оглушенная и потерявшая дар речи, не издавая ни звука, не оказывая никакого сопротивления – ее беспомощность была ее единственной защитницей, – он, непоколебимый, безжалостный и неумолимый, достал из кармана бритву, наклонился и перерезал ей горло.

«О, если есть на земле правосудие, – вскричал Макмайкл, – оно отомстит за это преступление!»

В заключение он в высшей степени мелодраматично описал бегство убийцы, его арест и признание. Несмотря на то что Бергер заявлял о своей невиновности, сказал Макмайкл, не было никаких сомнений в том, что совесть будет мучить его до конца дней.

Пусть на его одежде нет крови, но на его совести осталось пятно, которое невозможно стереть. Образ убитой жертвы никогда не покинет его. В буйстве его тревожных снов, в ужасе его пробуждения этот образ останется с ним… Голос, который он навеки заглушил, не сможет выступить против него на этом суде, но правда восторжествует, и возмездие свершится, когда тайна смерти будет раскрыта[26].

В течение последующих двух дней ряд свидетелей обвинения предоставил неопровержимые доказательства вины Бергера. Защита противопоставила полдюжины свидетелей, начиная с матери и отца Бергера, которые описывали его как «хорошего сына, трудолюбивого и послушного» и «очень любящего животных». Фредерик Ланкастер – бригадир мукомольного завода, где Бергер работал шестью месяцами ранее, – подтвердил, что молодой человек был отличным работником, «приветливым, тихим и честным».

Адвокат Бергера, Джон Р. Дос Пассос, произвел небольшую сенсацию, когда представил свидетеля, соседа по имени Джон Бейтс, который поклялся, что, «проходя мимо дома мисс Уоттс утром 6 января, без десяти семь», он видел «человека в военной одежде, стоявшего на ступеньках дома. Этому человеку было около 40 лет, и он совершенно не был похож на обвиняемого». Это сенсационное откровение, несомненно, имело бы определенный вес у присяжных, если бы несколько свидетелей не показали, что несколькими годами ранее Бейтс упал в колодец и получил тяжелую черепно-мозговую травму, которая «практически лишила его разума»[27].

Четырехдневный судебный процесс завершился в пятницу, 2 февраля. Выслушав аргументы сторон и обвинительное заключение судьи Джозефа Эллисона, присяжные удалились около 19:00, чтобы приступить к обсуждению. Менее чем через 30 минут они вынесли вердикт, признав Бергера виновным в убийстве первой степени[28].

Приговор Бергеру был вынесен на следующий день. Обращаясь к заключенному, судья Эллисон заявил, что «не понимает, как присяжные могли бы прийти к иному выводу», поскольку обстоятельства преступления «с безошибочной точностью указывают на вас». После этого он вынес ожидаемый приговор: «Кристиан Бергер, заключенный на скамье подсудимых, должен быть доставлен в тюрьму округа Филадельфия, откуда он прибыл, а потом – к месту казни, где он будет повешен, и да помилует Господь его душу»[29].

Доставленный в тюрьму Мойяменсинг, Бергер был помещен в камеру, предназначенную для приговоренных к казни. Ее отличительной особенностью была тяжелая цепь, прикрепленная к болту в центре пола. Хотя предыдущие обитатели камеры, такие как Артур Спринг, во время своего недолгого пребывания в «Камере убийц» [так ее называли] были прикованы к цепи за ноги, Бергеру позволили свободно перемещаться по камере. Когда его посетил священник, пытавшийся добиться признания, он ответил, что ему «не в чем признаваться», и выпроводил его[30].

В распоряжении о приведении смертного приговора Бергера в исполнение, выданном губернатором Кертином 21 марта 1866 года, казнь была назначена на следующий месяц, 27 апреля[31]. Бергера так и не повесили.

Бергер, казалось, прекрасно чувствовал себя за решеткой. К удивлению тюремщиков, перспектива неминуемой смерти никак не повлияла на его аппетит, который, казалось, только усиливался по мере приближения даты казни. За два месяца заключения он набрал 20 фунтов.

В среду, 28 марта, – ровно через неделю после того, как шериф Генри Хауэлл явился в его камеру, чтобы вручить распоряжение о смертном приговоре, – Бергер попросил на ужин двойную порцию мяса. Его просьба была исполнена. Когда вечером того же дня тюремный надзиратель Эндрю Флеминг совершал обход, он с удивлением обнаружил Бергера, распростертого на полу лицом вниз. Подняв его на ноги и усадив на жесткий деревянный стул – единственный предмет мебели в камере, не считая тонкого соломенного тюфяка, служившего кроватью, – Флеминг был поражен ужасающим «черно-красным оттенком» лица Бергера. Он немедленно послал за тюремным врачом Генри Клэппом, который пришел к выводу, что заключенный перенес «либо эпилептический, либо истерический припадок». Введя дозу касторового масла, Клэпп удалился. Вернувшись через несколько часов, он увидел, что Бергер крепко спит на стуле.

Примерно в 7:40 на следующее утро Флеминг пришел в камеру с завтраком и его взору предстало жуткое зрелище. Бергер лежал мертвый на своем тюфяке. Его лицо – «сильно распухшее и пурпурного оттенка» – было «полностью покрыто кровавой пеной». Его рот был перекошен жуткой гримасой, которая не оставляла «никаких сомнений в том, что его смерть была мучительной».

Несмотря на первоначальное предположение о том, что Бергер умер от отравления, вскрытие, проведенное доктором Шэпли, не выявило никаких доказательств неестественной смерти. После короткого совещания присяжные коронера пришли к выводу, что заключенный «умер от застойных явлений в мозге»[32]. Понимая, что публика была лишена удовольствия увидеть повешенного Бергера, газета Philadelphia Inquirer поспешила заверить своих читателей, что, хотя он погиб «по Божественному велению, а не на виселице», его «смерть была настолько мучительной, а ее последствия настолько бесславными, насколько это было возможно»[33].

Как жестокость убийства Мэри Уоттс, так и странные обстоятельства смерти его исполнителя сделали джермантаунскую трагедию самым сенсационным преступлением в недавнем прошлом Филадельфии. Тем не менее спустя менее чем четыре месяца эту историю затмило настолько ужасное злодеяние, что по сравнению с ним насильственная смерть Мэри Уоттс казалась совершенно непримечательной.

2

До 1890 года, когда остров Эллис был выбран в качестве места расположения первого федерального иммиграционного пункта, прибывающих в Соединенные Штаты оформляли в эмиграционном депо Касл-Гарден. Изначально это была крепость, построенная после Войны за независимость, известная как замок Клинтон. Круглое сооружение стояло на скалистом искусственном острове недалеко от самой южной оконечности Манхэттена. В 1824 году оно было превращено в развлекательное заведение – «модный курорт для искателей развлечений», как описывала его газета New York Times, куда люди могли ходить на театральные представления, оперу, оркестровые концерты и такие захватывающие события, как американский дебют знаменитого сопрано Енни Линд, она же Шведский соловей, привезенной в США Ф. Т. Барнумом[34].

Чтобы справиться с растущим потоком иммигрантов, власти штата в 1855 году переоборудовали Касл-Гарден в центр приема новоприбывших. В его просторном зале их осматривали, регистрировали, предоставляли доступ к общественной бане и давали советы о том, как лучше добраться до их места назначения. На протяжении 35 лет его существования через депо Касл-Гарден прошли более восьми миллионов мужчин, женщин и детей, приехавших в Америку в поисках новой жизни[35].

Утром в четверг, 7 мая 1863 года, корабль «Колумб» пришвартовался в Нью-Йоркском порту после восьминедельного путешествия из Бремена. Среди 202 пассажиров был грубоватый 21-летний юноша из Великого герцогства Баденского по имени Антон Пробст[36]. Кроме нескольких голых фактов, которые он позже предоставит, о его ранней жизни практически ничего не известно. Сын плотника, который так и не удосужился освоить деревообрабатывающее или какое-либо другое ремесло, вечно угрюмый на вид Пробст не обладал ни навыками работы с деревом, ни большими амбициями. В отличие от бесчисленных соотечественников, перебравшихся за океан, – трудолюбивых мечтателей, погнавшихся за американской мечтой, – его единственным стремлением было добыть достаточно денег, чтобы потакать своему буйному желанию выпивать и блудить. Согласно одной из современных версий, он бежал с родины после неудачной попытки ограбления. Пробст, однако, настаивал на том, что у него «не было проблем дома» и он приехал в Америку не для того, чтобы скрыться от закона, а потому, что «думал, что это лучшая страна»[37].

К моменту его прибытия Гражданская война бушевала уже два года. Всего несколькими днями ранее Север потерпел ошеломляющее поражение при Чанселорсвилле (штат Вирджиния), где погибло и было ранено около 17 тысяч солдат армии Союза. (Южане, хотя и одержали победу, также заплатили огромную цену, потеряв более 12 тысяч человек и лишившись своего почитаемого генерала Томаса «Стоунуолла» Джексона, который, получив тяжелое ранение, умер через неделю[38].)

Остро нуждаясь в новых солдатах, армия Союза организовала вербовочный пункт прямо у депо Касл-Гарден, чтобы заманить трудоспособных иммигрантов мужского пола в армию обещанием вознаграждения в 300 долларов[39]. «Стоит только ступить на землю, – писал один из новоприбывших, – как на тебя со всех сторон набрасываются вербовщики»[40]. Через два часа после прибытия Антон Пробст – предварительно подкрепившись несколькими пинтами пива в ближайшей таверне – записался в Тринадцатый Нью-Йоркский кавалерийский полк. В четверг, 18 июня, он был зачислен рядовым в роту С[41].

В следующий вторник, 23 июня, полк был перевезен на пароходе и поезде в Меридиан-Хилл – военный лагерь, расположенный в полутора милях к северу от Белого дома. Поместье площадью 110 акров, первоначально принадлежавшее герою войны 1812 года, было захвачено армией, чтобы стать одновременно базой для солдат, защищающих столицу страны, и перевалочным пунктом для войск, собирающихся отправиться на войну[42]. Менее чем через месяц, 15 июля, полк вернулся в Нью-Йорк, чтобы помочь подавить пятидневную вспышку насилия, получившую название «Бунт призывников». Однако к тому времени Антон Пробст уже не носил форму, найдя для себя более прибыльное и менее опасное занятие.

Уже через месяц после обстрела форта Самтер федеральное правительство начало предлагать каждому новобранцу вознаграждение в размере 100 долларов за три года службы, и к 1863 году эта сумма увеличилась втрое. Определенному типу подлецов – ярким примером которых был Антон Пробст, – движимых «гнусной выгодой», эта система предоставляла прекрасную возможность набить карманы. Записавшись добровольцем в одном городе и прикарманив обещанное вознаграждение, они дезертировали и переезжали в другое место, где процесс повторялся. Целеустремленный негодяй мог сколотить на этом деле небольшое состояние. Один из таких мерзавцев, по слухам, записывался и дезертировал 32 раза, собрав в общей сложности почти 20 тысяч долларов[43].

Пробст не прослужил в армии и двух недель, дезертировав 1 июля. Вернувшись в Нью-Йорк, он поселился в захудалой гостинице в районе Бауэри. Ему не понадобилось много времени, чтобы просадить все полученные деньги в борделях и кабаках. Оставшись без средств и не желая зарабатывать на жизнь честным трудом, он еще два раза провернул ту же аферу, записавшись в полки в Нью-Йорке и Пенсильвании и тут же дезертировав из них. В четвертый и последний раз он был призван в Пятый Пенсильванский кавалерийский полк осенью 1864 года.

К тому времени подобный вид заработка стал крайне рискованным занятием, так как армия начала казнить самых отъявленных рецидивистов. Возможно, по этой причине Пробст прибег к еще одной уловке, чтобы избежать участия в боевых действиях: он «случайно» отстрелил себе большой палец правой руки во время караула. Как в итоге оказалось, это было лишним: всего через несколько месяцев, весной 1865 года, война закончилась капитуляцией Роберта Э. Ли в Аппоматтоксе[44].

После демобилизации в мае Пробст провел несколько недель в Филадельфии, где просаживал полученные за службу деньги на «пиво и женщин», как он сам впоследствии выразился. Съездив ненадолго в Нью-Йорк, он вернулся в Филадельфию и на некоторое время поселился в таверне на Фронт-стрит, принадлежавшей человеку по имени Кристиан Мор. Когда у него закончились последние деньги, Пробст отправился на поиски работы. Он бродил по долинам Южной Филадельфии, пока судьба не привела его на ферму семьи по фамилии Диринг[45].

3

На самой южной окраине Филадельфии находился участок низменной местности, известный в народе как Нек. Городские жители, никогда не бывавшие в этих местах, обычно считали их едва пригодными для жизни болотами. Конечно, некоторые его части, как отметил один местный историк, представляли собой не более чем «камышовые болота… населенные главным образом комарами». Большая же часть этой долины тем временем выглядела совершенно иначе. Один из частых посетителей восхищался ее пасторальным очарованием: «К югу вся земля, лежащая между реками [Делавер и Шуилкилл], представляет собой один большой луг, в основном отданный под молочные фермы, а кое-где и под овощеводческие фермы. Это пространство усеяно домами, амбарами и благородными деревьями, и на многие мили пересечено извилистыми ручьями, которые, разливаясь вместе с приливом, порождают богатейшую растительность… Вряд ли мы когда-либо видели более красивое место… Много раз, взяв ружье, мы отправлялись на экскурсию по Неку в поисках камышовых птиц, ржанок, бекасов и уток и каждый раз наслаждались ее пейзажами и гостеприимством местных жителей».

Очарованный атмосферой «мирного счастья», этот писатель находил почти непостижимым, что весной 1866 года Нек станет местом невыразимого ужаса[46].

Среди более чем миллиона мужчин, женщин и детей, бежавших из Ирландии в Соединенные Штаты в годы Великого голода, был молодой крепкий фермер по имени Кристофер Диринг. Он родился в 1828 году в деревне Уск, графство Килдэр, и в 21 год прибыл в Мэриленд из Дублина, где провел несколько лет, прежде чем отправиться в Филадельфию. В 1855 году он женился на женщине по имени Джулия Даффи, на семь лет старше его, которая выросла в городке неподалеку от родной деревни Кристофера и чья семья состояла в дальнем родстве с Дирингами. Год спустя супруги вместе с первым из пяти детей – младенцем Уильямом – переехали в Нек, поселившись на ферме, принадлежавшей торговцу Теодору Митчеллу, который финансировал скотоводческий бизнес Кристофера в обмен на половину прибыли[47]. Ферма состояла из «удобного старомодного двухэтажного каркасного дома», амбара и конюшни[48].

Около восьми часов утра поздней осенью 1865 года – точная дата неизвестна – Антон Пробст впервые прибыл на ферму Дирингов. Поднявшись на крыльцо дома, он стучал в дверь, пока не появилась женщина средних лет – Джулия Диринг, которая была занята домашними делами. В угрюмом взгляде Пробста с его свиными глазками было что-то такое, что сразу же вызвало у нее отвращение. Тем не менее, когда он с сильным немецким акцентом спросил, есть ли у нее работа, она сказала ему, что ее муж действительно ищет наемного работника. Мистер Диринг, однако, был в отъезде, и должен был вернуться лишь вечером. Пробст пробурчал, что зайдет позже. Когда он вернулся около половины пятого, Кристофер Диринг был на месте и согласился взять Пробста на работу за 15 долларов в месяц и оплату питания.

Он продержался всего три недели. Почему его работа закончилась так внезапно, неясно. Сам Пробст, который никогда не делал больше того, что от него требовалось, утверждал, что уволился, после того как Диринг отправил его на работу в «дождливый, очень непростой день… Я не хотел работать в поле в этот дождливый день». По другим сведениям, Диринг уволил его по настоянию жены, которая питала к наемному работнику такую неприязнь, что «вздрагивала» от беспокойства всякий раз, когда оказывалась с ним наедине[49].

Тем не менее даже за столь короткое время Пробст успел заметить нечто странное. «В то время, когда я был там, – говорил он, – я видел, как он пересчитывал большую сумму денег». Действительно, у Диринга часто оказывались значительные суммы наличных, до нескольких тысяч долларов за раз: авансы от его делового партнера на покупку скота или выручка от недавней продажи[50].

Вернувшись к бродяжничеству, Пробст в течение следующих нескольких месяцев скитался по Средней Атлантике, зарабатывая на жизнь: собирал персики в Мэриленде, чинил дороги в Нью-Джерси, работал на сахарном заводе в Филадельфии. Все свободные деньги, которые у него появлялись, он тут же тратил на свои обычные постыдные занятия. В начале января, оставшись без гроша в кармане и заболев, он укрылся в филадельфийской богадельне, где провел следующие несколько недель, и, когда уже не был прикован к постели, работал на кухне. К тому времени, когда он полностью встал на ноги, он уже принял решение. Он отправился пешком в сторону Нека и вечером 2 февраля 1866 года прибыл к Кристоферу Дирингу.

В своей потрепанной одежде и разбитых ботинках Пробст, утверждавший, что проделал весь путь из Нью-Йорка пешком, выглядел довольно жалко. Он стал умолять Диринга взять его назад на работу. «У меня нет ни работы, ни денег», – сказал он. Диринг согласился дать молодому человеку еще один шанс, хотя и предложил меньшую зарплату – 10 долларов в месяц. Разумеется, он не мог знать истинную причину возвращения Пробста. Как позже признался Пробст, он «решил заполучить часть денег [Диринга]».

4

Около восьми часов дождливым субботним утром 7 апреля Кристофер Диринг сел на свою повозку и, как делал это каждую неделю, отправился в город, до которого было три мили, оставив дома жену, четверых детей и двух работников: Антона Пробста и 17-летнего фермера по имени Корнелиус Кэри, которые делили не только комнату, но и кровать в фермерском доме[51]. Отсутствовал только один член семьи: его 10-летний сын Вилли, который гостил у своего деда по материнской линии, Уильяма Даффи, в Шуилкилле.

Обычно Диринг уезжал на несколько часов позже, однако в то утро ему пришлось приехать в город рано утром, чтобы забрать родственницу, 25-летнюю Элизабет Долан[52]. Мисс Долан, частая гостья на ферме Дирингов, села на семичасовой пароход в Берлингтоне, штат Нью-Джерси, где жила со своей матерью, и должна была прибыть в девять. Как позже подтвердит ее мать, молодая женщина была одета в «меха и черное пальто», с золотой цепочкой на шее и черным саквояжем в руках, в котором, помимо личных вещей, лежал бумажник с 120 долларами[53].

Прибыв в город около 8:30, Диринг остановился, чтобы купить, как обычно, шесть фунтов мяса у миссис Джейн Гринвелл, которая держала прилавок на рынке на углу Тринадцатой и Южной улиц. В обычном случае Диринг потратил бы несколько минут на беседу с миссис Гринвелл, однако в этот раз, сверившись с карманными часами, он объяснил, что «торопится, так как едет к мистеру Митчеллу, а затем к причалу, чтобы встретить родственницу». После этого он погрузил покупки в свою повозку и уехал[54].

Через несколько минут Диринг прибыл в дом Митчелла на Арч-стрит. Сообщив о недавней продаже двух голов скота, Диринг, как позже вспоминал Митчелл, «заметил, что должен встретить женщину на причале. Когда он упомянул об этом, я сказал, что ему стоит поторопиться, так как было уже 8:45». Перед тем как уйти, Диринг, у которого осталось мало денег, после того как он передал долю от продажи скота своему деловому партнеру, занял у Митчелла 10 долларов. Затем он попрощался с ним и «поспешил» на пароходную пристань[55].

К тому времени, как он прибыл, пароход уже причалил и высадил своих пассажиров. Мисс Долан нигде не было видно. Проезжая назад по Второй улице, Диринг заметил знакомую миссис Маргарет Уилсон, остановил свою повозку у обочины и слез, чтобы поговорить с ней. «Он сказал, что хотел встретиться с мисс Долан, – объясняла позже миссис Уилсон, – но разминулся с ней». Однако во время разговора они «увидели мисс Долан, идущую по Второй улице с черным саквояжем в руках». Быстро сев в свою повозку, Диринг «развернул ее и поехал ей навстречу». Миссис Уилсон наблюдала, как Элизабет Долан забралась в нее и села рядом с Дирингом, который затем уехал в направлении своей фермы. Таким образом, Маргарет Уилсон стала ключевой фигурой в этой истории: она была последним свидетелем, видевшим Кристофера Диринга и его родственницу живыми[56].

5

Как и другие жители Нека, Диринги жили в относительной изоляции. Одним из их ближайших соседей был Авраам Эверетт, чья ферма находилась почти в четверти мили от дома. Эверетт, любивший быть в курсе всех новостей, подписался на несколько филадельфийских газет.

Каждую субботу после обеда восьмилетний сын Дирингов Джон пешком шел к дому Эверетта и брал у него газеты за предыдущую неделю. Однако в субботу, 7 апреля, мальчик так и не появился. Не появлялся он и в последующие дни. В среду Эверетт был настолько обеспокоен, что по пути в город заехал в дом Дирингов[57]. Когда он подъехал к дому, никого не было видно. Сойдя с лошади, он постучал в дверь, но никто не отозвался.

Зайдя в амбар, он был потрясен, обнаружив, что лошади Диринга «изрядно проголодались» и «почти умирали от жажды». Сразу же схватив ведро, он поспешил к канаве, наполненной водой, и позаботился о лошадях. «Я дал одной пять ведер воды, другой – четыре ведра, – свидетельствовал он позже. – Затем я налил воды в корыто и еще одна лошадь выпила все до дна. Коня я вывел во двор, и он пил, я полагаю, целых пятнадцать минут из канавы». Затем Эверетт выпустил взрослых лошадей на луг покормиться и принес охапку сена голодному жеребенку, привязанному в конюшне[58].

Затем он вернулся в дом, взобрался на крыльцо и заглянул в окно. Он был поражен, увидев, что, по его словам, «внутри все было вверх дном. Дом выглядел так, будто кто-то его обчистил».

Распахнув окно, он забрался внутрь и направился наверх, где обнаружил комнаты в том же состоянии дикого беспорядка: «все кровати перевернуты, одежда разбросана, ящики стола разворочены»[59].

Спустившись вниз, он направился к дому ближайшего соседа, Роберта Уайлса. Заметив на лугу фермера Уайлса Джона Гулда, Эверетт окликнул юношу и поспешил назад в дом Дирингов, где Гулд обнаружил «вещи… все вверх дном»[60].

Заглянув в амбар, мужчины не «увидели ничего примечательного». Растерянные, они разошлись по домам. Через несколько часов Гулд вернулся к амбару вместе со своим работодателем, Робертом Уайлсом, который только что приехал с рынка. На этот раз молодой фермер заметил то, на что раньше не обратил внимания. Из кучи сена торчал предмет, который Гулд поначалу принял за чулок. Когда же он нагнулся, чтобы поднять его, то, «к своему изумлению и ужасу», обнаружил, что «это была человеческая нога». Позвав соседей, Уайлс оседлал лошадь и поскакал в ближайший полицейский участок[61].

Вскоре на место прибыли несколько полицейских во главе с главным детективом по имени Бенджамин Франклин. Сняв сено с торчащей конечности, Франклин и его коллеги сделали ужасающее открытие. «Там лежал человек, в котором узнали мистера Диринга, – сообщил один служащий. – Он лежал на полу поперек амбара. Он был одет в темно-серую одежду – ту самую, в которой его видели в последний день его жизни. Его голова была раздроблена на части, а горло перерезано, нет, перерублено, от уха до уха. Рядом с ним лежала незнакомая соседям молодая женщина, по внешнему виду которой было видно, что ее постигла та же участь. На ее голове и горле виднелись те же раны, что и на мужчине, рядом с которым она лежала».

Их ожидало еще одно, даже более жуткое, открытие. Неподалеку от места, где лежали два изувеченных трупа, находился ящик для хранения кукурузы шириной около пяти футов и длиной восемь футов, наполовину заполненный сеном. Убрав сено, Франклин и его сотрудники увидели ужасающее зрелище. Там лежало тело Джулии Диринг, ее череп был пробит[62], а горло перерезано до шейной кости. Вокруг нее и на ней лежали четверо ее малышей, каждый из которых был «с такими же страшными ранами на голове и такими же смертельными ранами на горле… Младенец, мертвый, лежал на груди матери, как часто делал это при жизни, – от такого зрелища заплачут даже самые сильные мужчины»[63]. По запаху разложения этой «искореженной человеческой массы» было очевидно, что побоище произошло несколько дней назад[64].

Кроме 10-летнего Вилли, которому удалось спастись только благодаря тому, что он по счастливой случайности остался с дедом, вся семья была уничтожена. Никто не мог припомнить преступления подобного масштаба. По мнению одного из наблюдателей, это было «самое ужасное убийство или серия убийств… которые когда-либо были совершены в Соединенных Штатах»[65].

Обыскав все помещения, полиция быстро нашла орудия убийства: окровавленный молоток, брошенный в сено у входа в амбар; небольшой топор, также залитый кровью, лежавший в канаве недалеко от дома; и полноразмерный топор с кровью на лезвии, найденный в амбаре за домом[66]. В повозке Кристофера Диринга они также обнаружили несколько фунтов протухшей говядины – еще одно доказательство того, что резня произошла в предыдущую субботу, когда, как быстро установили следователи, Диринг купил мясо у Джейн Гринвелл[67].

Тем же вечером газеты опубликовали объявление по указанию мэра Мортона М. Макмайкла:

«ОБЪЯВЛЯЕТСЯ

НАГРАДА В ТЫСЯЧУ ДОЛЛАРОВ!

Поскольку семья Кристофера Диринга, состоящая из него самого, жены, двоюродной сестры и четырех детей, была убита при ужасающих жестоких обстоятельствах в Первом округе этого города, я предлагаю вознаграждение в размере ОДНОЙ ТЫСЯЧИ ДОЛЛАРОВ за информацию, которая поможет обнаружить и предать суду преступника или преступников, совершивших это ужасное злодеяние»[68].

6

Незадолго до того, как Макмайкл объявил вознаграждение, семь зарезанных тел были доставлены в гробовую контору Саймона Гартланда на Тринадцатой улице. Артериальное бальзамирование тогда только появилось [оно получило широкое распространение лишь во время Гражданской войны как эффективный способ сохранения трупов погибших солдат во время их транспортировки на родину], поэтому тела семи убитых членов семьи Диринг просто обмыли, положили в простые гробы и обложили льдом[69].

Их временно вынули из «холодильных камер» через несколько часов, когда прибыл доктор Э. Б. Шэпли для проведения вскрытия. Согласно его выводам, левая сторона черепа Кристофера Диринга «была разбита на мелкие кусочки ударом тупого предмета». Удары острым «рубящим инструментом» – почти наверняка топором – повредили «трахею, пищевод, яремную вену, сонную артерию, а также второй и третий шейные позвонки».

У Элизабет Долан на горле были почти такие же раны: рана «длиной четыре дюйма и глубиной три дюйма, разделяющая кровеносные сосуды, трахею и пищевод и проходящая через… третий и четвертый позвонки». Хотя ее череп не был проломлен, ее тоже дважды ударили тупым предметом: один раз над левым ухом, другой – в «выступающую часть лба» над левым глазом.

Передняя часть черепа Джулии Диринг была проломлена «по меньшей мере двумя ударами тупым предметом». Два яростных удара острым топором перебили ей «трахею, пищевод и кровеносные сосуды шеи» и раздробили третий шейный позвонок.

Особенно жуткими были травмы, нанесенные восьмилетнему Джону Дирингу. «Передняя и верхняя части его головы, – написал Шэпли, – были буквально размозжены многократными ударами… мозг вытекал наружу». Голова была почти отделена от тела, а горло перерублено. Оставалось всего около дюйма кожи». Череп его шестилетнего брата Томаса также был «сильно раздроблен», а голова «почти отрезана от тела» ударами «острого режущего инструмента».

Характер ран, обнаруженных на четырехлетней Энни, говорил о том, что она отчаянно сопротивлялась. Пытаясь «отразить страшные удары топора», она подняла правую руку, однако «ее пальцы были разрублены и сломаны». Тело было изрублено, череп раздроблен, а шея рассечена». Кости передней и верхней частей головы» ее двухлетней сестры Эммы были «разбиты на мелкие кусочки тупым предметом; самая страшная рана была над левым глазом… Голова была почти отделена от тела»[70].

Еще до того, как Шэпли закончил работу, у здания собралась «большая толпа», жаждущая взглянуть на жертв. Поскольку офицеры, выставленные у входа, сдерживали их, «многие выразили готовность подвергнуть пыткам виновника преступления, если им удастся его задержать. Другие выступали за то, чтобы устроить над ним самосуд, а некоторые даже заметили, что в случае поимки его следует поместить в железную клетку, развести под ней костер и подвергнуть мучительной казни. Повешение казалось для него слишком снисходительным наказанием»[71].

7

Несмотря на относительную труднодоступность фермы Диринга, расположенной «на самой окраине города, более чем в миле от конечной станции городской железной дороги», она сразу же привлекла толпы людей с нездоровым любопытством[72]. Один из них, разгуливая по окрестности, заметил нечто странное: мужскую рубашку и пару кальсон, лежавших рядом с большим стогом сена примерно в трехстах ярдах от амбара. Он сообщил об этом офицеру полиции по имени Доусон Митчелл, который пошел туда разобраться. Обойдя стог, Доусон заметил выемку в соломе. Он просунул руку и сразу же нащупал человеческое тело. Схватив его за руку, он вытащил его наружу. Это были сильно разложившиеся останки молодого человека. Его голова была «разбита на части, а горло перерезано от уха до уха»[73]. Пропавший фермер Дирингов, Корнелиус Кэри, был теперь найден.

Едва оправившись от шока, вызванного убийством в Джермантауне, филадельфийцы столкнулись с преступлением такого беспрецедентного масштаба – массовым убийством восьми невинных жертв, – что для его описания была придумана новая фраза: «Великое восьмикратное убийство»[74].

Не доставало лишь одного обитателя фермы: второго наемного работника Дирингов. Подозрение сразу же пало на него как на «человека… который, предположительно, совершил это ужасное преступление»[75]. Кроме его национальности, никто из соседей толком ничего о нем не знал, хотя они и смогли довольно подробно описать его внешность.

Ему около 28 или 30 лет, рост 5 футов 11 дюймов, светлые волосы и светлая кожа. У него… тонкие усы светлого цвета и тонкая, светлого цвета козлиная бородка. Он сутулится и хромает. Он ходит очень медленно, делая большие шаги, и все его движения в целом довольно неловкие. У него прыщи на лице, и он очень плохо говорит по-английски… Было точно установлено, что немец лишился части большого пальца правой руки.

Предположительно, его звали Антон[76].

8

Подстегнутая общественным возмущением по поводу чудовищного преступления, а также перспективой получения солидного вознаграждения, полиция немедленно начала прочесывать город, арестовывая всех бродяг, «которые не могли толком о себе рассказать [и] чья внешность хоть сколько-нибудь соответствовала неполному описанию убийцы». Между тем, учитывая, сколько времени «прошло с момента совершения преступления до его обнаружения», многие предположили, что убийца максимально отдалился от места преступления, а то и вовсе «сбежал из страны»[77].

Антон Пробст между тем не бежал из страны. Он даже не покидал Филадельфию.

Около восьми часов вечера в субботу, 7 апреля, спустя всего несколько часов после совершения массового убийства, он появился в салуне Фредерика Штрауба на углу Джермантаун-авеню и Оттер-стрит, имея при себе среди прочего черный саквояж, двое часов, золотую цепочку, табакерку, армейский револьвер Кольт и фляжку с порохом.

Следующие несколько часов он провел распивая пиво и играя в бильярд, а в 11 ушел. Через час он уже лежал в постели с проституткой по имени Лавиния Уитман в борделе – «доме с дурной славой», на жаргоне того времени – на Северной улице. После ночи «разврата и распутства» он ушел рано утром в воскресенье, заплатив ей три доллара бумажными банкнотами[78].

Он позавтракал в одном из своих излюбленных заведений, таверне Кристиана Море на Фронт-стрит, где хозяин был удивлен, увидев у обычно бедного Пробста красивые карманные часы и цепочку. «Я спросил его, где он их взял, – позже свидетельствовал Море, – и он ответил, что ему пришлось много работать, чтобы их себе позволить»[79].

После еды Пробст с саквояжем в руках нашел ночлег в гостинице, которую содержал человек по имени Уильям Лекфельдт. В течение следующих нескольких дней он периодически возвращался в это заведение, пил пиво и играл в кости в баре, а иногда отправлялся в город, чтобы обменять украденные вещи на деньги. Во вторник вечером он вернулся в салун Фредерика Штрауба и продал ему пистолет и пороховницу за три доллара. На следующее утро он явился в ювелирный магазин Чарльза Олльгира и предложил карманные часы и цепочку. Он запросил пять долларов – треть того, что, как он утверждал, заплатил за них, однако согласился на четыре и поспешил уйти[80].

Около семи часов следующего вечера – в четверг, 12 апреля, через пять дней после бойни – Пробст сидел в баре «Лекфельдт», когда появились двое полицейских и спросили владельца, не видел ли он «подозрительно выглядящего человека». Надвинув шляпу на глаза и опустившись в кресло, Пробст старался быть как можно незаметнее, пока полицейские не ушли. Как только они скрылись, он вскочил со своего места и, не потрудившись забрать оставшиеся вещи, поспешил прочь[81].

Вскоре после этого трое полицейских – Томас Уэлдон, Джеймс Дорси и Джеймс Аткинсон – стояли и разговаривали на углу Двадцать третьей и Маркет-стрит, когда Уэлдон заметил грузного парня в низко надвинутой на голову шляпе, который направлялся к мосту Маркет-стрит. Скрытность этого человека вызвала у Уэлдона подозрения. Измученный особенно долгим днем, Уэлдон повернулся к Дорси и сказал: «Ты моложе меня и быстрее бегаешь. Проверь этого человека. Если он немец, приведи его»[82].

Поспешив за парнем, Дорси нагнал его, прежде чем тот достиг моста.

«Добрый вечер», – сказал Дорси.

«Мое почтение», – ответил Пробст.

Услышав акцент, Дорси спросил: «Вы голландец?»

Ответ Пробста вошел в историю.

«Нет, – сказал он. – Я француз».

«Разве? – сказал Дорси, схватив Пробста за руку. – Пройдемте со мной»[83].

Дорси повел его назад к остальным. Уэлдон, получивший от начальника полиции описание Пробста, был уверен, что они поймали беглеца, и немедленно приступил к его допросу. На вопрос о месте жительства и работе Пробст, заикаясь, ответил, что живет «на Восемнадцатой улице в Западной Филадельфии» и работает у плотника по имени Джон Гувер. Зная, как он позже свидетельствовал, что в Западной Филадельфии «нет такого места» и «нет плотника с таким именем», Уэлдон арестовал Пробста и вместе с Дорси и Аткинсоном сопроводил его в участок Шестого округа, где передал лейтенанту Джозефу Паттону. Именно тогда Дорси заметил то, на что не обратил внимания прежде: у мужчины отсутствовал большой палец правой руки. Обыскав карманы Пробста, Паттон обнаружил табакерку, трубку и большой складной нож. Следователям не потребовалось много времени, чтобы определить, что все вещи Пробста были взяты из дома Дирингов[84].

Отправленный в бар «Лекфельдт», офицер по фамилии Грин обнаружил саквояж Пробста. Он был набит вещами – пальто, жилет, красная фланелевая рубашка, щетка для обуви, бритвы, еще одни карманные часы, различные безделушки и многое другое, – которые также принадлежали Дирингам или Элизабет Долан. Даже одежда Пробста была не его. Его рубашка, брюки и пальто были найдены на кровати на втором этаже фермерского дома Дирингов. Прежде чем скрыться с места резни, Пробст снял забрызганную кровью одежду и переоделся в одежду человека, чью семью он только что зарезал[85].

9

Около 11 часов утра на следующий день, в пятницу, 12 апреля, начальник полиции Сэмюэл Г. Рагглс в сопровождении пары офицеров явился в тюремную камеру Пробста, чтобы сопроводить его в расположенный неподалеку офис мэра Макмайкла. Хотя газеты, сообщающие об аресте, еще не вышли, весть об этом уже распространилась по городу, и перед полицейским участком собралась толпа из нескольких сотен разъяренных горожан.

Проведя заключенного через подвал, затем по черной лестнице, Рагглс и его люди поспешили через переулок в здание, где находился личный кабинет Макмайкла. Пробста провели в комнату, примыкающую к кабинету, и усадили за большой квадратный стол. Через несколько минут вошел сам Макмайкл вместе с помощником, Джорджем Моком, иммигрантом из Германии, который свободно говорил на немецком.

В течение следующего часа Макмайкл, обращаясь к заключенному по имени, проводил первый официальный допрос Пробста, который, по словам одного из репортеров, допущенных к допросу, «проявлял величайшее самообладание», отвечая «на каждый вопрос в самой непринужденной манере». Хотя он «и говорил довольно сносно на ломаном английском», Пробст с трудом понимал некоторые вопросы и обращался к Моку за переводом.

Поначалу Пробст категорически отвергал все обвинения в свой адрес, заявляя, что ему «нечего скрывать». Однако уже через несколько минут он изменил свою историю. Он признался, что совершил убийство. Он убил молодого Корнелиуса Кэри, в чем теперь глубоко раскаивался[86].

«А остальные?» – спросил Макмайкл.

«Я их не убивал», – настаивал Пробст.

«А кто тогда?» – спросил Макмайкл.

«Якоб Янгер», – ответил Пробст.

Немец, с которым он познакомился в армии, Янгер – так утверждал Пробст – посетил его на ферме в предыдущую пятницу и «предложил… убить семью и ограбить дом». Когда Пробст согласился, «было решено, что он убьет парнишку, а Янгер расправится с остальными членами семьи Диринг». Когда у него потребовали рассказать все в подробностях, Пробст объяснил, что в то роковое субботнее утро Янгер явился на ферму под предлогом поиска работы и «попросил миссис Диринг выйти в амбар, чтобы найти для него работу». Зарубив ее топором, он «вывел детей, одного за другим, и по очереди их убил». Когда Кристофер Диринг приехал «около обеда» с Элизабет Долан, Янгер «зарубил его топором», как только тот сошел с повозки, а затем «убил [женщину] тоже, прямо на месте». Затем Пробст и его сообщник «отнесли тела в амбар».

Отвечая на вопрос о внешности Янгера, Пробст описал его как человека «ростом около пяти футов трех или четырех дюймов» с «темно-каштановыми волосами», «большим белым или бледным лицом», «большими плечами» и фурункулом на шее.

«Этот человек, вы говорите, убил всех, кроме парнишки?» – спросил Макмайкл.

«Да».

«Он убил миссис Диринг и четверых детей, а затем мистера Диринга, когда тот вернулся домой, и женщину вместе с ним?»

«Да».

«Кто забрал малыша из колыбели?»

«Он».

«Вы помогали ему убить кого-нибудь из них?»

«Нет».

«После того как им проломили головы, кто перерезал им горло?»

«Он, – сказал Пробст. – Он их всех порезал»[87].

Хотя полицейские «фотороботы» получили широкое распространение только в конце XIX века, фотографов времен Пробста иногда привлекали для съемки портретов отъявленных преступников как для использования в рамках расследования, так и для продажи в качестве нездоровых сувениров. После допроса Пробста отвели вниз по лестнице и под усиленной охраной полиции быстро провели через улицу в фотогалерею Чарльза Кохилла, где было сделано несколько снимков. На сохранившихся фотографиях изображен широколицый молодой человек с тяжелой челюстью, курносый, с толстыми губами и хмурым выражением лица. У него небольшие усики, по его собственному признанию, он сбрил козлиную бородку, которую обычно носил, за несколько дней до ареста.

К тому времени, когда Кохилл закончил, толпа на улице насчитывала не менее двух тысяч человек, и все они «жаждали крови Пробста». Под охраной полицейских с дубинками наготове его поспешно провели через задний переулок к ожидавшему полицейскому фургону, затолкали внутрь и галопом повезли по Пятой улице в сторону тюрьмы Мойяменсинг, «преследуемые разъяренной толпой»[88].

10

Когда признание Пробста было опубликовано, весь город взялся за поиски его предполагаемого сообщника, которого в газетах описывали как человека «невысокого роста, крепкого телосложения [с] фурункулом на шее». В субботу, 14 апреля, когда «подозрительно выглядевший немец» с саквояжем в руках проезжал по шоссе Лайм-Килн, его задержала группа горожан, к которым вскоре присоединилась пара полицейских. Взятого под стражу мужчину доставили на Центральный вокзал, около которого собралась большая толпа, требовавшая сообщить, пойман ли убийца семьи Дирингов.

При обыске в саквояже были найдены «пальто, множество мужского и женского белья, старомодное черное платье, пара брюк и несколько мелких предметов», включая носовой платок с надписью «W. M. V.». «Некоторые предметы одежды, очевидно, были недавно постираны, – сообщала газета Philadelphia Inquirer, – и выглядели так, словно прежде были испачканы кровью».

На допросе мужчина «рассказал много противоречивых историй». Он утверждал, что «направлялся в Йорк, штат Пенсильвания», хотя в момент поимки «ехал в противоположном направлении». Он также утверждал, что «не умеет ни читать, ни писать». В какой-то момент, однако, «он попросил газету» и «сразу же перешел к рассказу об аресте Пробста». На вопрос по поводу необычного содержимого его сумки он ответил, что нижнее белье принадлежит его жене, «но он не знает, где она, так как она от него сбежала». Пальто, по его словам, «он привез из Германии четыре года назад». Однако при ближайшем рассмотрении выяснилось, что оно «произведено в Филадельфии». Убедившись, что он «нечестным путем приобрел найденные у него вещи» и «что он где-то совершил ограбление», власти заключили его под стражу для «дальнейшего расследования». Тем не менее они пришли к выводу, что «он не имеет никакого отношения к убийствам», отчасти потому, что, будучи «шести футов ростом, худощавого телосложения, с косыми глазами» и «без фурункула на шее», он не имел ни малейшего сходства с человеком, который, по словам Пробста, был его сообщником[89].

Рано утром в ту же субботу огромная толпа собралась у гробовой конторы Саймона Гартланда. Так много людей жаждали взглянуть на трупы семьи Диринг, что власти наконец согласились их показать. Вход был только по билетам. На ступенях перед входом стояли полицейские, чтобы никто без пропуска не пробрался внутрь. Ровно в 10 часов ворота были распахнуты настежь и жаждущей публике разрешили войти в здание, встав в очередь по одному.

Тела лежали рядом друг с другом в красивых гробах из орехового дерева, на каждом была серебряная табличка с именем и возрастом жертвы. В соответствии с католическим обычаем у изголовья гробов горели свечи. Гартланд сделал все возможное, чтобы смягчить вид изуродованных тел, завернув их в плотно прилегающие белые саваны до подбородка, чтобы скрыть ужасные раны на горле. Тем не менее, как пишет один из репортеров, трупы представляли собой жуткое зрелище: «Жестокие, подлые удары топором были видны на раздробленных черепах, с тошнотворными ранами, многочисленными порезами на лице, и отсеченными пальцами у маленькой девочки, которая пыталась закрыться от смертельных ударов. Лица малыша и отца были самыми спокойными, остальные – искажены агонией. У одного тела наружу сочился мозг, а лицо другого было черным». Когда толпа проходила мимо трупов, мужчины от удивления открывали рты и отводили глаза, а женщины дрожали, хватались за горло и разражались громкими рыданиями[90].

Просмотр продолжался до часу дня: на это время были назначены похороны. У дома Гартланда собралось около дюжины машин: катафалки для взрослых жертв, карета скорой помощи для четверых детей, еще одна машина скорой помощи для носильщиков, а также экипажи для перевозки членов семьи, друзей и других скорбящих. Когда торжественная процессия направилась к кладбищу Святой Марии, на улицах собрались тысячи горожан. Многие отстали от кортежа и следовали за ним до кладбища, где у ворот стояли полицейские, чтобы не допустить вторжения посторонних на церемонию похорон.

На кладбище преподобный Фрэнсис Хопкинс из церкви Святого Филиппа де Нери произнес надгробную речь, отдав «дань памяти усопшим». Затем он совершил католический ритуал погребения. Окропив гробы святой водой, он прочитал псалом De profundis с гимном: «Если Ты, Господи, будешь замечать беззакония – Господи! Кто устоит?» Затем восемь гробов были опущены в одну квадратную могилу и были произнесены последние молитвы:

Избави меня, Господи, от смерти вечной

В тот страшный день,

Когда содрогнутся земля и небеса,

Когда придешь Ты судить

Род людской на муки огненные.

Трепещущий, готовлюсь я и убоюсь

Благоговейно Грядущего суда

И грядущего гнева.

Тот день, день гнева,

День суда и милосердия,

День великий и прегорький.

Вечный покой даруй им, Господи,

И вечный свет воссияет им[91] [92].

11

Хотя десятки любопытствующих посещали ферму Диринга с тех пор, как газеты впервые сообщили о резне, в воскресенье на ферму съехалась огромная толпа – по некоторым оценкам, несколько тысяч человек. Одни приехали на лошадях, другие – в каретах. «Извозчичьи дворы по всему городу делали хороший бизнес, – сообщала газета Philadelphia Inquirer, – сдавая в аренду упряжки для тех, кто хотел после обеда прокатиться до жилища семьи Диринг»[93]. Многие добирались туда пешком. Один из местных журналистов был поражен, «увидев огромное количество людей… идущих и бегущих, словно от этого зависели их жизни».

«Здесь были и старики, которым самим было недалеко до могилы, и сотни молодых людей, отправившихся в это жуткое паломничество. Мимо нас стремительно пронесся священник евангелистской церкви. Калека на костылях перебирал своими кривыми ногами по пыльной дороге, причем довольно успешно. Женщин, однако, было больше, чем мужчин, причем всех возрастов и во всех нарядах: от модно одетой дамы в открытой повозке до бедной швеи, идущей пешком… С расстояния в полмили мы могли видеть эту пеструю толпу: одни собрались возле дома, другие бродили по прилегающим полям. Эта сцена… напоминала ярмарку или карнавал»[94].

Жаждущие увековечить память о злодеянии, многие из этих зевак умудрялись протиснуться в амбар и унести с собой деревянные щепки с забрызганных кровью половиц. Один потрясенный наблюдатель видел, как «мужчина поспешно встал на колени прямо в грязной соломе и навозе, вырезал кровавое пятно размером с серебряную пятицентовую монету, аккуратно завернул его в бумажку и еще более аккуратно положил в жилетный карман». Если бы не контингент полицейских, выставленных у главного дома, «сам дом был бы разнесен по частям этими охотниками за сувенирами». Еще более шокирующим было поведение, наблюдаемое на месте, где было найдено тело Корнелиуса Кэри. Подобно более поздней породе искателей сенсаций – тем, кто делает селфи на местах катастроф, – посетители устраивались прямо посреди стога сена, в котором был обнаружен зарезанный труп, в то время как их друзья с весельем наблюдали за происходящим. Прежде чем «медленно удалиться, чтобы дать возможность другим… повторить то же самое», они брали[95] на память горсть сена – в идеале забрызганного засохшей кровью[96].

Ко вторнику, 16 апреля, полиция практически прекратила поиски предполагаемого сообщника Пробста. Во-первых, они пришли к выводу, что Пробст был прирожденным лжецом – «отъявленным фальсификатором», по словам одной из газет. «Кроме его заявления о том, что он убил парнишку Корнелиуса, они не верят ничему из того, что он сказал»[97]. Но было и кое-что еще. Властям казалось немыслимым, что могут существовать одновременно два человека, способных на подобное злодеяние. Как сказал один из наблюдателей: «Когда об убийстве только объявили, многие отказывались верить, что у одного человека может хватить смелости или способности убить восемь человек; с другой стороны, еще менее вероятно то, что могут встретиться два человека, одинаково лишенные жалости или угрызений совести»[98] [99].

Рано утром в среду, 18 апреля, Пробста, одетого в «тюремную робу и штаны», доставили в суд для предъявления обвинения. Хотя он «был уверен, что его призовут к ответу только за убийство Корнелиуса Кэри», Большое жюри присяжных предъявило ему обвинение в убийстве Кристофера Диринга, его жены и четырех детей, а также Элизабет Долан и Кэри. Затем его отвезли назад в тюрьму Мойяменсинг и вернули в камеру – ту самую, в которой, как отмечали газеты, в ожидании казни умер Кристиан Бергер[100]. Там Антон Пробст ожидал суда в качестве единственного обвиняемого в расправе над семьей Дирингов.

12

В среду, 25 апреля, менее чем через две недели после ареста, Антон Пробст предстал перед судом. За несколько часов до начала процесса улицы вокруг здания суда были заполнены тысячами мужчин и женщин, надеющимися попасть внутрь. Полицейские, стоявшие у входа, сдерживали возбужденную толпу, разрешая вход только «уполномоченным лицам, судьям и другим служащим суда, членам коллегии адвокатов, представителям прессы и свидетелям», а также тем немногим счастливчикам, которые первыми прибыли на рассвете и мгновенно переполнили зрительскую часть зала суда. В половине девятого вечера к задней части здания подъехал тюремный фургон. Пробста, окруженного отрядом полицейских, провели к задней двери, в то время как толпа устроила хор насмешек и проклятий. Перед тем как заключенный скрылся внутри, шеф Рагглс, остановил его на мгновение, чтобы дать толпе возможность взглянуть на «одержимого убийцу»[101].

Хотя Пробста обвиняли в восьми убийствах, судить его должны были только за одно: убийство Кристофера Диринга. Председательствующий судья Джозеф Эллисон начал процесс, поручив секретарю Джорджу Х. Муру зачитать обвинительное заключение, в котором утверждалось, что Антон Пробст, «не имея страха Божьего перед глазами, но будучи движим и обольщен по наущению дьявола, в седьмой день апреля в год Господа нашего тысяча восемьсот шестьдесят шестой… с помощью силы и оружия и так далее, злонамеренно совершил нападение, совершив убийство Кристофера Диринга»[102].

Затем Пробста попросили встать и поднять правую руку.

«Что вы скажете? – спросил Мур. – Вы виновны или невиновны?»

«Не виновен», – ответил Пробст.

«Как вас будут судить?»

«Богом и моей страной», – ответил обвиняемый.

Выступая, как сообщает один обозреватель, «голосом, не лишенным эмоций», Мур произнес шаблонный ответ: «Да пошлет вам Господь благополучное избавление».

Следующей задачей на повестке дня был отбор присяжных, и этот процесс занял все заседание. Было опрошено более 40 кандидатов в присяжные: лавочники и моряки, торговцы и рабочие, портные и инструментальщики, маляры, колесники и другие. Каждому из них был задан один и тот же набор вопросов:

«Сформировали ли вы или высказали мнение о виновности или невиновности подсудимого?»

«Можете ли вы как присяжный без предубеждения или пристрастия к заключенному вынести беспристрастный вердикт по существу поставленных перед вами вопросов после полного изучения всех показаний по делу?»

«Имеются ли у вас какие-либо колебания по поводу смертной казни, которые не позволили бы вам вынести вердикт о виновности в убийстве первой степени, если бы того требовали доказательства?»

Большинство из них отпустили, после того как они признались, что внимательно следили за ходом дела в газетах и сформировали непоколебимое мнение о виновности Пробста. Другим было отказано по разным причинам. Дэниел Найт объяснил, что страдает от «кровоизлияния в желудок» и не может сидеть дольше часа. Бенджамин К. Гомер пришел с письмом от своего врача, «удостоверяющим его крайнюю хроническую глухоту». Сэмюэля Лонга отпустили после того, как он заявил: «У меня нет предубеждения против заключенного, но я считаю его виновным». Один из потенциальных присяжных, Джеймс М. Бейтл, вызвал смех у присутствующих. «Я мог бы справедливо рассмотреть дело, если бы смог удержать в голове все доказательства, но я очень недалек умом, – объяснил он. – У меня очень плохая память. Иногда мне могут сказать что-то, что я забуду уже через две секунды». Затем, как бы оправдывая этот изъян, он добавил: «Я жую много табака»[103].

К тому времени, когда в час с четвертью объявили перерыв, было отобрано 10 присяжных. Пробст, в окружении отряда из 20 полицейских, сидел на протяжении всего процесса с «непоколебимым» выражением лица, «склонив голову на грудь и опустив глаза в пол»; после перерыва его усадили в фургон. Вернувшись в Мойяменсинг, он был помещен в камеру, где «его руки были скованы наручниками, чтобы предотвратить его самоубийство, а сам он был прикован к болту в полу железной цепью длиной в два фута»[104].

В тот же вечер в одной из филадельфийских газет появилось примечательное объявление: «Темой дня является суд по делу об убийстве, и волнение по этому поводу очень сильное. Толпы людей окружают зал суда и толпятся внутри. Мы удивляемся такому положению дел не больше, чем популярности дешевого и замечательного угля, продаваемого В. В. Альтером, дом № 959 по Норт-стрит, и в его филиале на углу Шестой и Спринг-Гарден-стрит»[105]. Если впоследствии предприниматели стали использовать знаменитостей для рекламы своих товаров, то мистер Альтер решил использовать для этого зверское убийство восьми невинных людей.

13

Двое последних присяжных были отобраны вскоре после возобновления процесса в четверг утром, 26 апреля. Поклявшись «хорошо и по-настоящему судить… заключенного на скамье подсудимых», 12 человек заняли свои места в ложе присяжных[106]. Мгновением позже помощник окружного прокурора Чарльз Нейлор Манн поднялся, чтобы изложить версию государственного обвинения.

Наряду с юридическими познаниями, Манн был известен своим страстным интересом к драме. Будучи ведущим специалистом по истории театра в Филадельфии, он «часто писал статьи на драматические темы в газеты и владел библиотекой книг по драматургии, считавшейся лучшей в стране»[107]. Его глубокое знание драматических приемов сослужило ему хорошую службу в зале суда, где, как свидетельствует его вступительная речь, он применял их с исключительным мастерством.

Он начал с того, что напомнил присяжным, что, хотя Пробсту было предъявлено восемь обвинений в убийстве первой степени, сейчас его судят только за убийство Кристофера Диринга – «зверское убийство», которое было совершено, когда город еще не оправился от «темного кровавого деяния», совершенного Кристианом Бергером. «Едва общественное сознание оправилось от потрясения, вызванного зверским убийством в Джермантауне, – заявил Манн, – как некий негодяй, жестокое чудовище переступил порог скромного жилища в уединенном районе с ужасной целью, убил целую семью, в результате чего все домочадцы: отец и мать, четверо их детей, бедный парень, работавший в поле, и гость семьи, включая самого младенца в колыбели, – все погибли».

Местом убийства, продолжал Манн, был «скромный дом» в «одиноком и безвестном районе Первого округа города». Там «в полном умиротворении» проживал Кристофер Диринг со своей семьей: «его жена, Джулия Диринг; Джон и Томас, два его сына, восьми и шести лет; его дочь Энни, около четырех лет; и младенец, Эмили Диринг, около 14 месяцев, занимавшая маленькую колыбель в теплой и уютной кухне, где ее периодически укачивала любящая мать, напевая убаюкивающую песню, чтобы она погрузилась в сладкую дрему».

Помимо молодого фермера Корнелиуса Кэри, в доме проживал еще один человек – а именно заключенный на скамье подсудимых. Без гроша в кармане и «без крыши над головой», он явился на ферму, «сославшись на нужду и бедность», и был нанят Кристофером Дирингом «скорее из милосердия, чем из необходимости в его услугах». Уволенный через некоторое время из-за сильного отвращения, которое он вызывал у «женской части» семьи, он был снова принят через месяц добросердечным «хозяином дома», который «относился к нему без предрассудков [и] щедро его обеспечивал». «И как же Кристоферу Дирингу отплатили за его щедрость? – воскликнул Манн, бросив злобный взгляд в сторону Пробста. – Ударом, столь внезапным, столь смертоносным, что мы вынуждены остановиться и спросить себя, может ли в груди человека, нанесшего его, жить хоть одно человеческое чувство!»

Повернувшись к присяжным, Манн кратко изложил суть преступления, начав с поездки Кристофера Диринга в город, целью которой была встреча с партнером Теодором Митчеллом, и родственницей Элизабет Долан, которая, «к несчастью для нее… выбрала именно эту субботу для одного из своих визитов». Он рассказал о том, что в следующую среду Джон Эверетт обнаружил животных в крайне запущенном состоянии на ферме Дирингов и «ужасное и тошнотворное зрелище» в амбаре – растерзанные трупы Джулии Диринг и ее детей, причем самый маленький лежал на груди матери. «В самом деле, джентльмены, – воскликнул Манн голосом, дрожащим от негодования, – ни одно злодеяние не разожгло народную ярость так сильно, как бессмысленная расправа над этим младенцем. Неужели в сердце этого негодяя совсем не было жалости? Неужели он не содрогнулся, когда сознательно взял этого чистого невинного младенца из колыбели и, улыбаясь ему в лицо, вышиб ему мозги?»

Что касается мотивов, продолжает Манн, то обчищенные карманы жертв и разграбленный дом не оставляют никаких сомнений в том, что эта немыслимая резня была совершена не иначе как из жадности. Помимо того что убийца лишил Кристофера Диринга и Элизабет Долан имущества, которое было при них – часов, денег, «револьверов с пороховницей, табакерки, одежды и бритв», – он «залез в каждый уголок, перевернул ящики стола, кровати, вырвал страницы из книг… Он вынес безделушки и украшения жены (Диринга), аналогичным образом распорядившись с вещами, принадлежавшими мисс Долан». Даже детские копилки «были разбиты и опустошены». «Короче говоря, – сказал Манн, – убийца перерыл весь дом, унеся с собой все, что только попалось ему под руку»[108].

Далее прокурор перешел к обсуждению ареста. Хотя трое офицеров, задержавших Пробста, были отмечены мэром за их «смекалку, оперативность и старательность»[109], Манн, описывая поимку Пробста, приписывает ее не столько их собственному опыту и способностям, сколько действиям всевидящего провидения. «Около девяти часов вечера [в четверг] в районе улиц Двадцать третьей и Маркет, – рассказывал он, – офицеры Дорси, Уэлдон и Аткинсон, не имея иного света и ориентиров, кроме данных Богом инстинктов, позволяющих распознать убийство, увидели человека, которого они, как по Божественному побуждению, были вынуждены арестовать. Они взяли его под стражу, а поскольку он давал много противоречивых показаний, его отвезли в участок Шестого округа и тщательно обыскали. При нем нашли два бумажника и табакерку. Этот человек – Антон Пробст, заключенный. Мы докажем, что все найденные у него вещи, вне всяких сомнений, были украдены у членов семьи Диринг».

В заключение Манн напомнил присяжным о беспрецедентном масштабе дела, которое они рассматривают, – дела, не имеющего «аналогов в каталоге убийств». «Убийства массового, беспорядочного характера, – заявил он, – во время сильных народных волнений, вихрей разбушевавшихся страстей, с жестокими наклонностями людей, обезумевших от честолюбия, фанатизма или неуправляемого рвения, иногда случались. Но даже среди них… мы не найдем подобного случая уничтожения целой семьи, выбранной в качестве жертвы для удовлетворения прихоти одного-единственного ума».

«Господа, – заключил он, – именно с таким редким и страшным преступлением вам предстоит сейчас иметь дело. Я призываю вас к тому, чтобы при расследовании и рассмотрении этого дела вы прониклись духом справедливости, присущим суду присяжных, и продемонстрировали непоколебимую решимость не оставить безнаказанным подобное преступление – преступление, для которого у нас нет даже подходящего названия»[110].

Бодро изложив свою версию, Манн принялся поочередно вызывать свидетелей, начиная с доктора Шэпли, который подробно рассказал о результатах вскрытия. Несмотря на холодную клиническую манеру, в которой он описывал жуткие травмы, нанесенные жертвам, – а может быть, и благодаря ей – его показания произвели на слушателей огромное впечатление. Вслед за Шэпли выступили несколько соседей Дирингов – Джон Гулд, Роберт Уайлс и Абрахам Эверетт, – которые рассказали о своих тревожных находках на ферме: о голодающем скоте, разграбленном доме, человеческой ноге, торчащей из стога сена в амбаре. Главный детектив Бенджамин Франклин описал, как были обнаружены тела, а офицер Доусон Митчелл рассказал, что нашел труп Корнелиуса Кэри, погребенный в глубине сеновала[111].

После перерыва на обед, во время которого Пробста отвели в соседний ресторан, где он не притронулся к предложенному ему ростбифу с овощами, вместо этого съев большой кусок торта с заварным кремом, процесс продолжился и свои показания дали Джейн Гринвелл, Теодор Митчелл и Маргарет Уилсон – трое людей, общавшихся с Кристофером Дирингом в последнее утро его жизни[112]. Последним свидетелем дня стала Лавиния Уитмен, проститутка, с которой Пробст лег в постель через несколько часов после убийства Дирингов. Один из зрителей в зале суда был поражен ее поведением на суде. «Какой бы порочной ни была эта особа, – писал он, – она все же сохранила в своем женском сердце достаточно благочестия и доброты, чтобы содрогнуться… при одном только виде чудовища Пробста». Со своей стороны, Пробст, который в течение всего дня сохранял совершенно безразличный вид, казалось, позабавился ее показаниями, хихикая, когда она рассказывала о тех грошах, которые он заплатил ей на следующее утро[113].

Суд удалился в 18:00. Снаружи здания отряд из 150 полицейских сдерживал огромную толпу и расчищал путь между выходом и ожидающим тюремным фургоном. Через пять минут Пробст в сопровождении шефа Рагглса вышел из здания и поспешил к повозке, в то время как толпа вновь осыпала его «оглушительными воплями, шипением, криками» и проклятьями, которые «возносились до самых небес»[114].

14

Продолжая тщательно представлять доказательства против обвиняемого, окружной прокурор Манн начал третий день процесса с вызова свидетелей, которые общались с Пробстом в период между убийствами и его арестом: салунщиков Фредерика Штрауба и Кристиана Море, трактирщика Уильяма Лекфельдта и ювелира Чарльза Олльгира, который купил украденные часы и цепочку Кристофера Диринга. Хотя их показания не оставили сомнений в виновности Пробста, наибольшее эмоциональное впечатление на слушателей произвели два последних свидетеля обвинения[115].

Первым из них была пожилая мать Элизабет Долан, которая опознала различные предметы, найденные у Пробста, – саквояж и бумажник, часы и цепочку, а также различные безделушки – как вещи ее дочери.

«Когда, – спросил Манн, – вы в последний раз видели свою дочь живой?»

«В семь часов утра в субботу, 7 апреля».

«Куда она направлялась?»

«К мистеру Дирингу».

«На каком транспорте?»

«На пароходе», – ответила мисс Долан.

«Из какого места?»

«Из Берлингтон-Сити, Нью-Джерси».

«Когда вы видели ее в следующий раз?» – спросил Манн.

«Больше я ее не видела, – ответила миссис Долан прерывающимся голосом, – пока не увидела ее в холодильном ящике»[116].

Еще более впечатляющими были показания последнего свидетеля обвинения, 10-летнего Уильяма Диринга – «бедного маленького сироты Вилли», как его называли в прессе[117]. Крепкого пухлого паренька – «на вид фермерского мальчика» – пришлось поднимать на стул в свидетельской ложе, и он говорил таким «тихим, невнятным детским голосом», что его ответы пришлось повторять секретарю суда[118].

Отвечая на вопросы Манна, он объяснил, что покинул дом пасхальным утром, чтобы навестить деда «за Шуилкиллом», оставив отца, мать, четырех братьев и сестер, а также Корнелиуса Кэри, который также жил в доме.

«Кто-нибудь еще жил там?» – спросил Манн.

«Да, сэр, – ответил Вилли, указывая на заключенного на скамье подсудимых. – Этот человек».

Когда ему показали различные предметы, найденные у Пробста во время ареста – золотые часы и цепочку, два пистолета, табакерку, – мальчик без колебаний назвал их вещами своего отца. Он сохранил впечатляющее самообладание даже под перекрестным допросом Джона П. О'Нила, одного из двух адвокатов Пробста.

«Вилли, – начал О'Нил, – откуда ты знаешь, что это часы твоего отца?»

«Я часто приносил их ему», – ответил мальчик.

«Как часто ты держал их в руках?»

«Почти каждое утро».

«Ты уверен, что это те самые часы?»

«Да, сэр».

«Когда ты говоришь, что уверен, что это те самые часы, ты хочешь сказать, что это те самые часы, которые были у твоего отца, или что они похожи на них?»

«Да, сэр, – ответил Вилли. – Это те самые часы»[119].

Как только мальчик отошел от трибуны, окружной прокурор Манн встал и объявил, что обвинение закончило. Теперь защите предстояло вызвать своих свидетелей. Так полагало большинство присутствующих в зале суда. Поэтому для них стало неожиданностью, когда адвокат Пробста Джон А. Вулберт поднялся на ноги и объявил: «Да будет угодно вашей чести, у нас нет никаких показаний от имени заключенного. Мы прекращаем выступление от имени заключенного».

Затем последовали четыре заключительные речи, первую из которых дал помощник окружного прокурора Томас Брэдфорд Дуайт. Он начал с упреждающего опровержения ожидаемого аргумента защиты о том, что психическое состояние Пробста пострадало из-за его военного опыта – «его знакомства с потоками крови на войне».

«Я хочу опровергнуть эту идею, – заявил Дуайт, – и сказать, что эффект войны в целом, а тем более войны, недавно завершившейся в этой стране, заключается не в лишении человека сострадания и превращении его в дикаря. Жестокий от природы человек[120], никак не пытающийся подавить в себе эти инстинкты, будет становиться все более кровожадным с каждой новой кровавой бойней, пережитой им. С другой стороны, человек с нормальными чувствами после каждой битвы будет все меньше желать причинять страдания другим и все больше заботиться о жизни и благополучии своих сотоварищей».

Дуайт приступил к методичному обзору доказательств, указывающих на «сознательный, намеренный и умышленный» характер «ужасного» преступления Пробста. В витиеватых, трогающих сердце выражениях, дополненных цитатой из «Сельского кладбища» Томаса Грея, он описал ужасные последствия расправы.

«Дело сделано, господа. Мать уложили в этом тесном склепе вместе с младенцем, покоящемся, как при жизни, на ее груди. Грудь ее верного мужа и защитника больше не вздымается. Их друг рядом с ними спит сном, который не знает пробуждения. Радостная болтовня детей затихла навсегда, а одинокий паренек похоронен в сене, которое, возможно, собственными руками косил в летние дни. И ни в одном глазу больше не вспыхнет света, ничей голос больше не ответит на вопрос или приветствие.

Ни утренний душистый ветерок,

Ни птичий гомон, ни метель, ни дождь,

Ни звонкий крик петуший, ни рожок

Уж не поднимут их с подземных лож.

Погребенные вместе, словно убитые на поле боя, члены этой семьи будут покоиться с миром до судного дня».

Предвидя доводы защиты о том, что у Пробста был сообщник и поэтому его нельзя обвинять во всех убийствах, Дуайт заявил, что два факта опровергают подобное утверждение. Если бы у Пробста был сообщник, то, несомненно, добыча была бы поделена между ними. «Мы утверждаем, что [заключенный] действовал один, потому что раздела краденого не было, – сказал Дуайт. – Пробст заполучил все». Более того, убийства были похожи друг на друга. «Каждая голова пробита как будто одним и тем же оружием, – заявил он, – каждое горло перерублено одним и тем же топором». Если бы некоторые жертвы были убиты «одним способом, а остальные – другим, то первым и, возможно, неизменным выводом было бы: „Здесь поработали двое“. Но он не оставил нам места для таких заключений».

Признав, что обвинение построило свою версию на косвенных уликах, Дуайт подчеркнул, что такие «доказательства» не менее надежны, чем свидетельства очевидцев. «Косвенным уликам можно доверять так же безоговорочно, как и живому наблюдателю, – сказал Дуайт. – Он может ошибаться. Он может извратить истину. Небрежность в наблюдениях, сильное волнение во время предполагаемого преступления или предвзятое отношение к обвиняемому могут повлиять на показания и сделать их бесполезными». Тем не менее подавляющее число вещественных доказательств, представленных обвинением, не вызывают никаких сомнений. Все они «указывают только на один вывод и ни на какой другой – что заключенный виновен!»[121].

15

После выступления Дуайта, которое продолжалось до 17:00, суд удалился на перерыв. Процесс возобновился в 10:00 на следующее утро, в субботу, 28 апреля. Ожидаемая кульминация процесса привлекла «многих видных членов коллегии адвокатов», а также обычных искателей сенсаций. Были заняты не только все сидячие места, но и «все свободные места для стояния». Зал суда был настолько переполнен, что «невозможно было пройти… сквозь плотную толпу зрителей»[122].

Джон А. Вулберт начал процесс с часовой речи в защиту подсудимого. Как и предполагало обвинение, он настаивал на том, что улики против Пробста носят исключительно косвенный характер. Он признал, что подсудимый вполне мог быть вором. «Если бы это был процесс по делу о краже, у обвинения могли бы быть доводы, – признал он. – Судя по тому, что вещи были найдены у этого человека… они могли бы обвинить его в воровстве на основании этих доказательств». Однако никаких веских доказательств того, что Пробст был убийцей, не было. «Действительно, из дома были взяты всякие безделушки, но это не доказывает убийства… Часы мистера Диринга, конечно, у него. Но разве это доказывает убийство?»

Кроме того, было трудно поверить, что преступление подобного масштаба мог совершить человек, действовавший в одиночку. «Посмотрите на эти восемь тел, – воскликнул Вулберт, – и скажите, мог ли один человек сделать это – убить их всех». Утверждая, что жертвы, вероятно, были убиты во дворе, а затем спрятаны в амбаре, он заявлял, что состояние их одежды доказывает причастность двух людей: «Если бы это сделал один человек и перенес тела со двора, остались бы следы волочения по грязи. На одежде женщины нет никаких следов, указывающих на то, что ее тащили по грязной земле к амбару… Тела лежат в амбаре, без всякой грязи. Мог ли один человек положить их туда? Как вы думаете, это возможно? Он мог бы взять взрослых за плечи, и тогда бы их обувь волочилась по земле и покрылась грязью. Но на них нет никакой грязи, и это убеждает меня в том, что тела в амбар должны были нести два человека».

В конце он бесстрастным тоном повторил свой прежний аргумент. «Руководствуйтесь только вещественными доказательствами! – взывал он. – Не приносите поспешно и без необходимости в жертву жизнь другого человека [и] не предполагайте, что он виновен, на основании исключительно косвенных улик! […] Я могу лишь попросить вас внимательно изучить доказательства и сделать паузу, прежде чем отправлять его обратно к создателю»[123].

За Вулбертом последовал его коллега Джон О'Нил. Он произнес одну из тех вычурных речей, которыми восхищали людей ораторы того времени. «Я выступаю не для того, чтобы оправдать убийство или пропагандировать насилие, – начал он. – Я говорю, чтобы выполнить долг, возложенный на меня этим уважаемым судом… Мы назначены пройти с этим заключенным через страшные муки этого дела, как часовые закона, и охранять его, подобно бдительному дракону дочерей Геспера, чтобы свобода и жизнь, золотые яблоки этого храма, не были отняты у него во время суда».

Напомнив присяжным об их священной клятве вершить строгое правосудие, он призвал их не обращать внимания на «неистовство толпы», требующей смерти заключенного. «Горе тому дню, – воскликнул он, когда вердикт будет вынесен присяжными под стоны и шипение толпы, которая в своей беззаконной страсти распнет правосудие или обожествит преступление! Эта толпа превратит этот храм в амфитеатр и отдаст свою жертву, как во времена языческого Рима, на растерзание диким зверям! […] Как бы ни был взволнован внешний мир, какими бы гневными и бурными ни были его волнения, когда звучит голос этого суда, он должен быть подобен голосу из раковины Тритона, заставляющему моря вновь искать свои берега, а воды – свои привычные русла.

При всей своей высокопарной риторике аргументы О'Нила по сути были теми же, что и у Вулберта. Он заявил, что версия обвинения строится исключительно «на так называемых косвенных уликах; то есть они просят на основании обстоятельств дела прийти к однозначному заключению, что подсудимый виновен в этом убийстве. Итак, каковы же эти обстоятельства?» Он признал, что «все предметы, идентифицированные как принадлежащие Дирингу и мисс Долан, были найдены у заключенного». Однако этот неоспоримый факт свидетельствовал о «простом воровстве», а не о массовом убийстве. «Чудовищно с точки зрения закона, – воскликнул О'Нил, – чудовищно с точки зрения разума предполагать, что заключенный, поскольку у него были эти вещи, получил их, совершив убийство, что он завладел ими, обокрав мертвых. Так вот, есть ли в деле что-нибудь, что позволило бы вам сказать, когда эти вещи были им получены? Я утверждаю, что они были получены до убийства».

Аргумент обвинения о том, что «Антон Пробст совершил это убийство… и совершил его в одиночку», был построен на столь же шатких основаниях. «Рассмотрим обстоятельства, – призвал присяжных О'Нил. – Диринг – сильный, крепкий мужчина; его жена – мать большого семейства; мисс Долан – уже взрослая дама; парнишка в поле; маленькие дети, резвящиеся на весеннем утреннем ветерке! Вероятно ли, спрашиваю я, что он убил их и убил в одиночку? Возможно ли, чтобы он задумал такое чудовищное деяние в поле зрения дома, стоящего на востоке, и почти на глазах у людей, идущих на рынок?»

Его действия после смерти Дирингов также «не позволяют предположить, что он совершил убийство»: «Бегство и сокрытие всегда были и остаются признаками преступления. Бежал ли он? Скрывался ли он? Он был окружен служителями закона. Разве он мог не бежать? Он был здесь чужаком, его почти никто не знал, кроме семьи Дирингов. У него есть дом далеко за морем… Разве он не отправился бы туда? Да, господа, в тот субботний вечер, если бы он совершил это убийство, вместо того чтобы приехать в город, он отправился бы в ближайший порт, сел бы на борт первого же судна с увесистым якорем и к следующему четвергу, когда его арестовали, он был бы далеко за пределами досягаемости закона».

В заключение он произнес пафосную речь, в которой снова сослался на греческую мифологию: «Я разделяю с вами, господа, ужас, который вы испытываете [от этого преступления]; его природа, его жертвы, его отвратительные детали никогда не будут забыты. Ферма Диринга навсегда останется на языке этого мира местом совершения самого чудовищного преступления в истории. Я бы вместе с вами, господа, освятил ее вечной памятью, сделал бы местом, куда приходят девы и матери, и чтобы слезы, оплакивающие мертвых, подобно слезам Гелиад, превращались в янтарь, падая на землю. Я бы отпел заупокойную молитву, печальную и тихую, под музыку, сладкую, словно ноты соловья, днями напролет поющему над могилой убитого юноши».

Тем не менее возмездие за столь зверское преступление может быть достигнуто только «осуждением истинного преступника. Этого можно добиться исключительно на основании имеющихся в деле доказательств». Обвинение не смогло выстроить цепочку неопровержимых доказательств, оно представило лишь «разрозненные звенья».

«Господа присяжные, – воскликнул О'Нил, – возможно, я больше никогда не обращусь к вам здесь, но мы встретимся снова и вынесем еще одно решение по этому делу. Да, господа, за облаками и после смерти мы встретимся, судья и присяжные, заключенный и адвокат, и я умоляю вас, чтобы вы, как велел суд, „Люди добрые и честные, встали вместе и выслушали доказательства“!»[124]

Последним к присяжным обратился главный обвинитель Манн. Те, кто ожидал особенно красноречивого заключительного слова от эрудированного и высокообразованного адвоката, не были разочарованы. Голосом, дрожащим от негодования, он заявил о своей неспособности сохранять профессиональную отрешенность при изложении аргументов. «Обстоятельства, связанные с этим делом, настолько беспрецедентны по жестокости, настолько беспримерны по ужасу, что я не могу думать о них, не могу говорить о них спокойно».

Несмотря на предположение, что его могут увлечь эмоции, речь Манна на самом деле была образцом ясности и риторической силы. Не останавливаясь на «душераздирающих деталях дела», он утверждал, что тщательное «рассмотрение всех доказательств по делу» привело к четырем неизбежным выводам, доказывающим вину заключенного «вне всяких сомнений». Во-первых, что злодеяние было делом рук «одного человека, не прибегавшего к помощи сообщников». Во-вторых, что убийца «не был чужаком в семье, а был тем, кто имел доступ в дом… тем, кто мог выманить женщин и детей из дома без подозрений с их стороны и находился в таких близких отношениях с семьей, что мог таким образом осуществить адские планы, задуманные его злым сердцем». В-третьих, «что это было сделано с целью грабежа и для того, чтобы унести все ценные вещи из дома мистера Диринга и личные вещи тех, кого он намеревался убить». И наконец, «что заключенный, находящийся в зале суда, был тем человеком, который унес награбленное, ради получения которого он совершил убийства».

Украшая свою речь отсылками к различным произведениям классической литературы, включая «Айвенго» сэра Вальтера Скотта, пьесу Филиппа Мэссинджера «Новый способ платить старые долги» и «Генриха IV» Шекспира, он посвятил следующие 90 минут изложению фактов с таким рвением, что у слушателей не осталось сомнений в том, что Пробст, как его описал Манн, действительно был «главным извергом всей земли», «жестоким монстром», «занимающим высшую ступень злодеяния».

«Такое преступление, как это, неизвестно уголовным анналам, – заключил он. – Нет слов, чтобы выразить его чудовищность. Мозг выкручивает, а сердце ноет от боли, когда осознаешь его; и я уверен, господа, что вы облегчите жизнь не только обществу, но и этому суду, признав виновным этого человека в преступлении, в котором была доказана его вина. Без этого вердикта человеческое правосудие станет насмешкой, а суд присяжных – иллюзией и обманом. Стоя здесь и выступая в защиту убитого отца, зарезанной матери, разрушенной семьи, опустевшего дома, возмущенной общины и правосудия, я чувствую, что имею право просить вас решительно и сурово исполнить свой долг, признав виновным этого заключенного, и таким приговором научить всех странствующих преступников, что земля Филадельфии – небезопасное место для совершения насилий и убийств!»[125]

Сразу после того, как Манн закончил свою речь в 13:30, судья обратился к присяжным, изложив им суть обвинения и напомнив, что они должны принимать решение на основании одних лишь доказательств, а не «под влиянием внешнего окружения, мнения толпы или искреннего негодования, которое вы можете испытывать по поводу ужасной жестокости этого убийства». Возвращаясь к вопросу, поднятому помощником окружного прокурора Дуайтом, он признал, что, поскольку очевидцев массового убийства не было, доказательства, в силу необходимости, были косвенными. Чтобы проиллюстрировать, что такие доказательства «столь же удовлетворительны и убедительны», как и «свидетельские показания», он кратко перечислил некоторые из наиболее сенсационных дел последних 20 лет, которые были «раскрыты на основании косвенных улик»[126]. Помимо убийства в Джермантауне, совершенного Кристианом Бергером, к ним относилось совершенное в 1848 году убийство миссис Кэтрин Радемахер, зверски зарезанной в своей спальне Чарльзом Лангфельдтом; убийство и расчленение в 1852 году молодого торговца Якоба Лемана польским иммигрантом Матиасом Скупински; а также шокирующее двойное убийство в 1852 году Оноры Шоу и Эллен Линч, двух сестер, зарезанных и забитых до смерти Артуром Спрингом[127].

Подытожив доказательства, представленные обвинением, и объяснив, как они «связывают заключенного на скамье подсудимых с убийством», Эллисон определил различные степени[128] убийства: непредумышленное убийство, если убийство совершено «сгоряча»; убийство второй степени, «если на человека напали с целью жестоко наказать, а не с намерением лишить жизни»; и убийство первой степени, если оно «совершено умышленно, преднамеренно и жестоко». Признав, что присяжные должны сами решить, к какой категории относится данное дело, он заявил, что «имеющиеся доказательства однозначно указывают на то, что оно было совершено с умыслом и преднамеренно»[129]. За несколько минут до 14:30 Эллисон закончил свое выступление и передал дело присяжным, которые немедленно удалились, чтобы приступить к обсуждению. Через 20 минут они вернулись с вердиктом, признав Антона Пробста виновным в убийстве первой степени[130].

Вынесение приговора было назначено на вторник. Пробста вывели из здания, где, как сообщала газета Philadelphia Inquirer, «для поддержания порядка находились 200 полицейских». Хотя разъяренная толпа подняла большой рев при виде Пробста, «никаких попыток совершить самосуд не было». Его погрузили в тюремный фургон и увезли. «Никогда еще в истории нашего города, – писала газета, – не было подобного народного негодования, направленного против какого-либо преступника… однако крайняя жестокость преступления и дьявольские обстоятельства его совершения, похоже, полностью убедили всех наших граждан в том, что есть люди настолько испорченные, что единственный способ восстановить справедливость – это поскорее отправить их к ответу за их грехи на Небесном суде»[131].

16

Так как все знали, что это будет последнее появление Пробста на публике, утром во вторник, 1 мая, площадь перед зданием суда заполнила огромная толпа – «больше, чем когда-либо», как сообщала одна филадельфийская газета. Ровно в 9:30 утра подъехал тюремный фургон. Пристегнутый наручниками к главному детективу Рагглсу, Пробст, выглядевший, как всегда, бесстрастным, вышел из повозки. Благодаря большому количеству полицейских, прибывших для поддержания порядка, «толпа была весьма сдержанна в своих проявлениях ненависти к заключенному», пока его вели в здание[132].

Когда колокол в здании суда пробил 10:00, судья Эллисон вошел в зал и занял свое место на трибуне. Предупредив зрителей, что суд не потерпит проявлений «одобрения или неодобрения» во время оглашения приговора, он начал речь, в которой выразил возмущение, разделяемое всем обществом. «Вы признаны виновным в совершении одного из самых ужасных преступлений, о которых только упоминается в анналах цивилизованной юриспруденции, – сказал он Пробсту. – Убийство, не имеющее аналогов, которое было задумано вашим сердцем и исполнено вашими руками. Спланированное в мельчайших деталях, не имеющее себе равных в своем исполнении, безжалостное, жестокое, дикое, не имеющее прецедентов».

«Муж и отец, возвращающийся в свой дом во всей силе и славе своего мужского достоинства, – продолжал Эллисон. – Жена и мать, трудящаяся ради маленьких любимцев, которых дал ей Бог, – трудящаяся у домашнего алтаря, у своего скромного очага. Ваш компаньон в вашем ежедневном труде, который делил с вами постель. Ваша четвертая жертва – безобидная гостья, чей пол мог бы вызывать у вас сострадание, если бы оно у вас было, если бы вы только подумали о своей матери, которая принесла вас в этот мир».

Самым отвратительным, по словам судьи, было убийство «четырех беспомощных детей – четырех малышей, которые никогда не причиняли никому вреда.

Трое из них – невинные и счастливые дети, которых вы видели каждый день, каждый день слушали их юные и веселые голоса и, возможно, даже играли с ними, так они вам доверяли. Четвертый – улыбчивый хрупкий младенец, еще не научившийся произносить свое имя, чья крошечная одежда, окрашенная кровью, свидетельствовала о том, что чудовище в облике человека жестоко лишило его жизни. Из всех, кто собрался под скромной крышей Кристофера Диринга, в живых остался только один – маленький одинокий мальчик, спасенный не по вашей милости, ибо милости у вас не было, а по вмешательству Провидения, защищенный от убийственной руки и поднятого топора, которыми вы намеревались лишить жизни каждое человеческое существо, искавшее под этой крышей приюта или называвшее ее домом».

«Почти без всяких мотивов вы взялись за дело, которое сами спланировали, и лишили жизни восемь невинных жертв, – заявил Эллисон голосом, звенящим от негодования. – Не внезапно, не в порыве безудержной страсти, а с хладнокровием заранее обдуманного замысла: одного за другим, с перерывами, с мрачными паузами, со спокойной неспешностью и неутолимой жаждой крови вы не останавливались, пока все, что вы задумали, не было исполнено, и, когда вы оказались наедине с мертвецами, вы почувствовали триумф. Вы даже сгруппировали их: мать и детей, тесно прижавшихся друг к другу, словно они прилегли отдохнуть; и, как тот, кто ставит часового, чтобы нести молчаливую вахту, мужа и отца в компании с его другом и родственником, вы разместили, словно для того, чтобы уберечь его жену и малышей от беды. Как осуждали вас все эти жуткие лица, окоченевшие тела и безжизненные взгляды, когда вы смотрели на них, любуясь проделанной работой!»

В заключение он провозгласил, что, хотя всемогущий Бог обладает безграничной «властью прощать… человек не может, не хочет, не смеет оставить без наказания преступление, столь страшное, что ему сложно дать название. Теперь вы в руках правосудия. И то, что оно требует сделать, должно быть безотлагательно выполнено». С этими словами судья Эллисон приказал «отвести Пробста к месту казни» и «предать казни через повешение»[133].

Пробста, который оставался безучастным, пока его приговаривали к виселице, вывели на улицу к ожидающему фургону. Чтобы дать толпе возможность в последний раз взглянуть на самого чудовищного преступника в истории города, его посадили спереди между двумя полицейскими, после чего медленно повезли по улицам, «к большой радости возбужденной толпы»[134].

17

Если бы Пробст совершил свои убийства столетие спустя, судебные психиатры объяснили бы его поведение в модных тогда терминах фрейдистской теории, ссылаясь на такие факторы, как эдиповы тенденции, подавленные фантазии отцеубийства и нарциссическое расстройство личности. В эпоху же до психоанализа, в которую он жил, самопровозглашенные специалисты по человеческому поведению обратились к совершенно иному методу – широко популярной, хотя давно уже полностью дискредитированной практике френологии.

Разработанная в конце XVIII века немецким врачом Францем Джозефом Галлом, френология рассматривала человеческий мозг, по словам одного историка, «не как единый орган, а как мозаику специализированных деталей, каждая из которых управляет определенной умственной или эмоциональной функцией». Размер и развитие каждой области, которые Галл назвал способностями, предполагали большую или меньшую предрасположенность к той или иной черте… В ходе своих исследований Галл пришел к убеждению, что форма мозга соответствует форме черепа, в котором он заключен, поэтому изучение бугорков и углублений на черепе может раскрыть функции и особенности мозга, находящегося под ним»[135].

Галл и его последователи составили схему участков черепа, соответствующих определенным чертам характера, которыми предположительно управляют расположенные под ними области мозга. Так, выпуклость в одном месте черепа могла указывать на то, что у человека сильно развит «эротизм» – способность, связанная с размножением и физической любовью, – что означает, что им движет сексуальное желание. Другие бугорки и образования могут свидетельствовать о том, что у человека имеются выраженные склонности к «агрессии», «скрытности», «осторожности», «стяжательству» и так далее. Анализируя форму и рельеф черепа, опытный френолог мог [предположительно] получить представление о психологических особенностях человека[136].

Учитывая общенациональную – более того, международную[137] – известность Пробста, было неизбежно, что он станет объектом френологического исследования. Вскоре после вынесения приговора Пробста навестил в камере ведущий специалист города по этой псевдонауке Джон Л. Кейпен, который, по словам газеты Philadelphia Inquirer, «имел большой опыт в изучении поведения самых отъявленных преступников». Власти пригласили его составить «френологический профиль» Пробста в надежде ответить на вопрос: «Как это существо могло совершить столь поразительное для человечества преступление?»

Кейпена поразило несоответствие между «довольно маленьким» размером головы Пробста и его «очень развитой мускулатурой». «Примечательной особенностью его организации, – писал он, – является здоровье и энергичность тела и сравнительная слабость ума». Среди различных психических характеристик Пробста он особенно выделил эротизм, деструктивность и стяжательство, при этом отметив «серьезный дефицит» адгезивности [ «склонности заводить друзей»] и эвентуальности [способности, «необходимой для положительных социальных взаимодействий»]. Кейпена также поразила скудность «корональной части мозга, особенно религиозных отделов, отвечающих за духовность, веру и надежду».

Подводя итог френологическим исследованиям, газета Philadelphia Inquirer описала Пробста как человека, доминирующей характеристикой которого была «его животность»: «Его мозг не вырабатывает ни силы, ни энергичности, ни бодрости, но тратит всю свою магнетическую силу на то, чтобы побуждать к труду, еде, питью, а иногда и к гулянкам. Если бы его голова не была такого маленького калибра по сравнению с его телесным каркасом, ее устройство не было бы таким ущербным. Его мыслительные способности весьма велики; однако его мрачный характер, большая осторожность, скрытность и решительность сделали из него хитрого, скользкого человека, склонного к недобрым замыслам… Его нравственные и религиозные чувства очень слабы и едва ли можно сказать, что они имеют какую-либо власть над его грязными наклонностями… Как и большинство убийц, он слишком труслив, чтобы встретиться с другим человеком в честном бою, и склонен, будучи спровоцированным, вынашивать свой гнев до тех пор, пока не сможет отомстить, имея все шансы на успех».

В свете этого проницательного анализа характера, продолжает газета, становится ясно, «каким образом Антон Пробст хладнокровно совершил эти ужасные убийства»: «Нанятый мистером Дирингом рабочим на ферме за 15 долларов в месяц… он не нравился женщинам в семье, и можно с уверенностью утверждать, что их пугала его грубость. Вполне вероятно, что за этим следовали упреки и колкости, затрагивавшие его слабости, понемногу возбуждавшие в нем злость и желание отомстить. Как бы то ни было, он был уволен за отказ рубить дрова в дождливый день, согласно указанию мистера Диринга… Через некоторое время он вернулся и был принят мистером Дирингом на работу, против воли женщин, за 10 долларов в месяц. Подобное понижение зарплаты не могло не возмутить человека, чья натура была испорчена, чьи побуждения были порочны, чье низкое поведение оскорбляло некоторых членов семьи… То, что было дальше, можно рассказать в нескольких словах. Он видел, как его наниматель пересчитывал крупные суммы; он был в глубокой обиде на свою хозяйку, несомненно, также на хозяина за то, что тот уволил его, и, возможно, на детей за мелкие колкости. Гнев тлел, его алчность пробуждалась, страсти разгорались в нем. Мы никогда не узнаем, как медленно, целенаправленно, раз за разом он задумчиво, шаг за шагом обдумывал свой план, кропотливо прорабатывая его детали, как тщательно он старался скрыться от разоблачения. О том же, как безжалостно и бесшумно он осуществил свой коварный замысел, уже не раз рассказывалось во всех тошнотворных подробностях».

«Им овладела похоть, – говорилось в заключение статьи, – и угрюмая, жестокая месть привела его на эшафот»[138].

18

Спроектированная Томасом Устиком Уолтером, известным как создатель купола Капитолия США, тюрьма Мойяменсинг напоминала средневековую крепость с башнями и парапетами: массивное неприступное сооружение, которое, по словам одного из авторов, «больше подходило для отражения рыцарских атак, чем для содержания преступников»[139]. «За 138 лет своего существования здесь побывали Эдгар Аллен По и Аль Капоне [оба ненадолго попали в тюрьму, По – за пребывание пьяным в общественном месте, Капоне – за скрытое ношение оружия], а также печально известный серийный убийца, доктор Г. Г. Холмс»[140]. В этих высоких мрачных стенах и ожидал своей казни Антон Пробст, заключенный в «Камеру убийц».

Опасаясь, что Пробст может ускользнуть от палача, совершив самоубийство, надзиратели не только приковали его за одну ногу к железному кольцу в полу, но и оставили тяжелую наружную дверь приоткрытой, «чтобы в любой момент постоянно проходящие стражники могли увидеть его через решетку внутренней двери». Лишь во время ежедневных визитов его духовного наставника, преподобного отца Ф. А. М. Грундтнера из церкви Святого Альфонса, дверь закрывалась. После пятичасового ужина его руки сковывали за спиной наручниками «в качестве дополнительной защиты от любой попытки лишить себя жизни»[141].

В отличие от прежних времен, когда преступникам, которых ждала виселица, разрешалось заказывать «любые роскошные яства», осужденные убийцы в эпоху Пробста питались так же, как и все остальные заключенные: хлеб и кофе на завтрак, хлеб, говядина и суп на ужин [кроме пятницы, когда им подавали баранину или суп из баранины] и легкий ужин из хлеба вместе с чаем или горячим шоколадом. Как и в случае с Кристианом Бергером, который на этой диете набрал 20 фунтов за несколько недель до запланированной казни, призрак приближающейся смерти ничуть не уменьшил аппетит Пробста. Как отмечала газета Philadelphia Inquirer, «он принимал пищу с большим удовольствием»[142].

Согласно закону штата, повешение Пробста должно было состояться в стенах тюрьмы, в присутствии одного лишь шерифа и его помощников, окружного прокурора, врача, священников, ближайших родственников заключенного, «ограниченного числа репортеров ежедневных газет» и 12 «почтенных граждан… отобранных лично шерифом» в качестве свидетелей. При таком ограниченном количестве мест для долгожданного зрелища шериф Хауэлл оказался осажден просьбами «лиц, занимающих различное положение в обществе», пустить их на казнь. Тем не менее Хауэлл остался «неумолим», отклоняя все подобные просьбы даже от близких друзей[143].

В понедельник утром, 7 мая, преподобный Грундтнер явился в офис мэра Макмайкла с поразительными новостями. В преддверии казни он убеждал Пробста признаться, говоря ему, что «с духовной и моральной точки зрения лучшим выходом для него будет… покаяться в содеянном». В течение нескольких дней Пробст сопротивлялся, однако накануне днем наконец признался, что «у него не было сообщника и он задумал это ужасное преступление без посторонней помощи, в одиночку». Теперь он был готов «рассказать правду», поведав о своих «кровавых деяниях» во всех их «ужасающих подробностях»[144].

Узнав об этом, старший детектив Франклин отправился в тюрьму в сопровождении репортеров из ведущих городских газет. Они обнаружили Пробста сидящим на тюфяке на полу своей тесной камеры, его левая лодыжка была закована в цепи, а в одной руке он сжимал четки. В течение следующего часа, говоря «низким тоном, с немецким акцентом» и время от времени хихикая, вспоминая, как легко он заманивал своих жертв на верную гибель, он излагал свою «беспримерную историю резни»[145]. Его первоначальным намерением, как он объяснил, было лишь ограбить Кристофера Диринга, пробравшись в его дом и забрав все деньги, которые он мог найти. Однако у него не было ни единого шанса, потому что вокруг всегда были люди. Наконец, «в субботу утром, около 9 часов», он «задумал убить всю семью». «Я не мог, – объяснил он, – достать деньги другим способом».

В то утро он и Корнелиус Кэри были в поле у стога сена, грузили дрова на телегу, чтобы отвезти их в амбар. В тележке был большой топор, который использовался для рубки корней деревьев. «Мы стояли под большим деревом, когда я убил его, – сказал Пробст. – Шел небольшой дождь. Он сидел под деревом и разговаривал о работе, а я стоял прямо за ним с топором в руке. Я ударил его по голове слева. Он не закричал. Он упал. Я нанес ему еще один или два удара, а затем перерезал ему горло. Я положил его на телегу. Затем я подкатил ее к стогу сена, поднял его, положил в стог и накрыл сеном».

«Затем я спустился в хлев, – продолжил Пробст в своей непринужденной манере, которая показалась его слушателям почти такой же леденящей, как и сама «ужасная тошнотворная история». – Я взял большой топор, маленький топор и молоток и положил их все в угол рядом с дверью, чтобы они были под рукой. Затем я пошел в дом. Все дети были там, а женщина отправилась набрать воды».

«Я сказал старшему мальчику, Джону, чтобы он пошел в хлев и помог мне. Я вошел в дверь, взял в руки маленький топор, и тут он вошел. Я сбил его с ног, и он упал внутрь. Я нанес ему еще один или два таких же удара и перерезал ему горло. Я отнес его к ящику для кукурузы, затащил внутрь и положил сверху немного сена. Затем я положил топор обратно у двери.

Потом я вышел и сказал женщине, чтобы она пришла в хлев, потому что что-то случилось с маленькой лошадкой, жеребенком. Она пришла через две-три минуты одна. Я встал внутри и ударил ее по голове. Она не вскрикнула. Я нанес ей еще два-три удара и перерезал ей горло. Я взвалил ее на плечо и затащил в ящик. Затем я положил топор на то же место, что и раньше, у двери.

Затем я пошел в дом за другим мальчиком, Томасом, следующим по возрасту. Я сказал ему, что его зовет мать. Он ничего не сказал и пошел прямо в амбар. Я шел за ним. Я ударил его по голове, и он упал. Он не кричал. Я ударил его еще раз. Не знаю, размозжил ли я ему весь череп. Я не осматривал его. Я положил его в ящик вместе с остальными и накрыл сеном.

Затем я пошел в дом и забрал Энни. Я сказал ей, что мать хочет видеть ее в хлеву. Она не сказала ни слова. Тогда я взял ребенка за руку. Девочка шла рядом со мной. Я оставил ребенка в углу рядом со входом, поиграть с сеном. Затем я взял маленький топор и подошел к Энни, которая оглядывалась в поисках матери. Одним ударом я сбил ее с ног и перерезал ей горло, как и остальным. Затем я вернулся, взял маленького ребенка и ударил его по лбу. Лезвием топора я перерезал ему горло. Потом я перетащил их в ящик для кукурузы и накрыл сеном. Думаю, мне потребовалось полчаса, чтобы убить всю семью.

Затем я пошел в дом и остался там в ожидании возвращения мистера Диринга.

Около половины первого я выглянул в окно и увидел, что он едет с мисс Долан в карете. Я вышел из дома и остался на улице. Когда он приехал, я подошел к карете и сказал ему, что в хлеву заболел бычок и ему лучше его осмотреть. Он сразу же пошел со мной туда, а мисс Долан пошла в дом.

Он зашел в хлев. Я подошел к нему сзади, взял маленький топор и ударил его по голове. Он упал прямо на лицо. Он не произнес ни слова. Я перевернул его, нанес еще один или два удара по голове и перерезал ему горло. Затем я накрыл его сеном и оставил лежать там. Выходя, я положил свой топор на то же место.

Затем мисс Долан позвала меня в дом. Она спросила меня, где женщины и дети. Я сказал ей, что они все в хлеву. Я сказал, что мистер Диринг хотел видеть ее там. Она прошла прямо в хлев. Я взял молоток левой рукой и ударил ее по голове, она упала прямо на лицо. Я развернул ее, еще раз ударил по голове, потом взял маленький топорик и перерубил ей горло.

Затем я подошел к мистеру Дирингу, забрал у него часы и бумажник и положил их в свой карман. После этого я снял с мистера Диринга сапоги и положил его на то место, где его нашли, а мисс Долан положил туда же и прикрыл их сеном».

Закончив резню, Пробст вернулся в дом, обшарил его, затем вымылся, побрился и сменил окровавленную одежду на комплект одежды Диринга. Проголодавшись, он поел хлеб с маслом и отдыхал до заката, после чего покинул дом и отправился в город.

«Теперь, когда я рассказал правду об этом деле, я чувствую себя гораздо лучше, – с улыбкой сказал Пробст по окончании своего ужасающего рассказа. – Я чувствую облегчение».

В среду, 9 мая, – через два дня после того, как Пробст все рассказал шефу Франклину, – его навестил в камере другой представитель закона, шериф Хауэлл, который обнаружил заключенного сидящим на тюфяке, прислонившись спиной к стене, с немецким молитвенником под боком.

«Как вы себя чувствуете сегодня, Пробст?» – спросил шериф.

«О, я чувствую себя довольно хорошо», – ответил Пробст, не глядя на Хауэлла.

Сказав «несколько добрых слов в адрес заключенного», Хауэлл достал из кармана документ и объявил, что у него есть «важное послание от губернатора штата», которое он должен передать по «тяжкому долгу». Затем он зачитал распоряжение о приведении смертного приговора Пробста в исполнение; казнь была назначена на пятницу, 8 июня, «между десятью часами утра и тремя часами дня».

Пробст, который, казалось, «полностью смирился» со своей участью, произнес лишь одно слово во время визита Хауэлла, спокойно ответив «да» на вопрос, понял ли он свой приговор. Напутствовав заключенного «использовать отведенный ему короткий промежуток времени с максимальной пользой для его духовного благополучия», шериф удалился.

На следующий день газеты написали об этой новости, выдвинув предположения по поводу деталей предстоящей казни. «Вполне вероятно, что Пробста опустят не меньше чем на пять футов, – писал один из журналистов. – Его тело уродливой формы, верхняя его часть непропорциональна нижней. Шея у него толстая и сильная, и, чтобы разъединить позвонки, потребуется довольно сильный рывок»[146].

19

В беседе с репортером в четверг, 7 июня, за день до казни, преподобный Грундтнер тепло отозвался об осужденном убийце. «Он действительно раскаялся, – сказал священник. – Он уповает на милость Иисуса Христа, своего Спасителя. Он сказал мне сегодня: „Я охотно приму ту небольшую жертву, которую смогу принести, – имея в виду свою жизнь, – в качестве искупления за мое ужасное преступление“».

«Конечно, – продолжил Грундтнер. – Я официально заверил его в этом, в бесконечном милосердии Божьем. Он целыми днями читает религиозные книги. Он великолепно читает по-немецки. Он получил первоклассное образование. Дома он никогда не делал ничего плохого, и это подтверждают его друзья, знавшие его с детства». По мнению Грундтнера, убийство Дирингов было не иначе как помрачением сознания. «Он, – уверял священник своего собеседника, – добродушен от природы»[147].

Другие видели ситуацию в ином свете. По мнению специального корреспондента New York Times, Пробст был «величайшим преступником XIX века», «полузверем… полностью лишенным чувств». «Мнения расходятся относительно интеллекта и морали человека, который хладнокровно убил, порезал и зарубил восемь членов семьи Дирингов, – писал он, – однако, насколько нам известно, мы не сомневаемся, что Пробст был настолько же лишен мозга, насколько и сердца»[148].

В тот же день, пока рабочие возводили виселицу в северо-западной части тюремного двора, Пробст занимался чтением Библии, молился со своим духовным наставником и написал письмо своей семье, в котором просил их «часто читать мессу за упокой моей бедной души» и выражал надежду, что они снова встретятся в «более счастливом и лучшем месте»[149]. Чтобы определить длину веревки, необходимую для быстрой смерти, его взвесили в тот же вечер и обнаружили, что он набрал 13 фунтов с момента окончания суда. Он съел свой ужин с обычным здоровым аппетитом, а затем крепко спал до четырех часов утра, когда съел свой последний завтрак: два вареных яйца всмятку, три ломтика хлеба и большую чашку кофе[150].

Преподобный отец Грундтнер вместе с другим священнослужителем, преподобным Питером М. Карбоном, настоятелем церкви Святой Троицы, прибыл вскоре после рассвета. Они все еще читали молитвы и проповеди в 10 утра, когда адвокаты Пробста, Вольберт и О'Нил, пришли попрощаться со своим клиентом. «Не падайте духом, Антон», – сказал Вулберт, когда оба адвоката собрались уходить.

«Не буду», – ответил Пробст, а затем «благочестиво поцеловал распятие в своей руке»[151].

Через 30 минут в дверях камеры Пробста появился шериф Хауэлл. «Антон, – серьезно сказал он, – я здесь для того, чтобы исполнить неприятную обязанность – привести в исполнение наказание, назначенное законом за преступление, в котором вы были признаны виновным».

Одетый в рубашку из грубого муслина, тюремные панталоны и пару башмаков, Пробст молча поднялся со своего тюфяка. Обычно, когда приговоренных вели к виселице, руки у них были связаны за спиной, однако по просьбе преподобного Грундтнера Хауэлл согласился отказаться от наручников, чтобы Пробст мог нести свое распятие, которое он неоднократно прижимал к губам во время своей последней в жизни прогулки[152].

В предыдущие дни Хауэлл продолжал получать «бесчисленные просьбы» о допуске на казнь, начиная «от политических и других друзей и заканчивая любопытствующими и обычными гражданами всех профессий». Всем им было «категорически отказано». Большинство представителей прессы также получили отказ. «Сто пятьдесят заявок было получено от журналов из всех частей страны, – писала газета Philadelphia Evening Telegraph, – но только семь репортеров были допущены». Чтобы не пропустить посторонних в тюрьму, были приняты строгие меры: каждый приглашенный должен был показать документы помощнику шерифа, стоящему снаружи. Когда Пробст уже шел к виселице, миссис Элизабет Долан подошла к главному входу и попросила разрешить ей стать свидетелем смерти человека, убившего ее дочь, однако приказ Хауэлла был настолько строг, что ее не пустили. «По общему мнению, – писала газета, – это было слишком строгое соблюдение буквы закона»[153].

Нередко приговоренные к смерти вздрагивали при первом взгляде на виселицу. Пробст, однако, не проявил никаких признаков беспокойства. «Вид виселицы не испугал его, – писал репортер газеты New York World. – Действительно, казалось, что на некоторых зрителей она подействовала сильнее, чем на осужденного». В сопровождении двух священников, шерифа Хауэлла и начальника тюрьмы Говарда Перкинса он решительно поднялся по ступеням эшафота. Едва Пробст достиг вершины, как он и священники опустились на колени и «прочли молитвы на немецком языке»[154].

Затем, «послушный как ребенок» и не выказывая «ни малейшего страха», Пробст поднялся на ноги и наклонил голову, чтобы «петлю правильно закрепили на его шее». Его руки связали, а на голову надели белый колпак. Отец Грундтнер произнес несколько последних слов молитвы, а затем подал сигнал шерифу, который немедленно отпустил веревку. Пробст резко опустился и бился в конвульсиях две или три минуты. Хотя Хауэлл принимал участие в других повешениях, это зрелище, казалось, заметно потрясло его. «Стальные нервы шерифа сдали, как только натянулась веревка, – сообщает газета Philadelphia Inquirer, – и он оперся на руку друга в поисках поддержки». Другие люди, присутствовавшие на казни, отреагировали на смерть Пробста совсем иначе. «К такому человеку трудно было испытывать сочувствие или жалость, – писал корреспондент New York Times. – Его смерть была легкой, и его уродливая туша покачивалась на утреннем ветерке»[155].

20

Когда труп провисел 30 минут, в течение которых тюремный врач периодически проверял пульс, веревку перерезали и тело Пробста накрыли тканью. Затем его перенесли в тюремную мастерскую, усадили на стул и подвергли серии странных электрических экспериментов, которые проводили профессора Медицинского колледжа Джефферсона. Чтобы проверить «силу гальванизма, вызывающую посмертное мышечное действие», один полюс мощной батареи вставляли в рот мертвеца, а другой – в разрез на его лице, заставляя его «принимать различные выражения». Затем батарея была приложена к различным мышцам его рук и ног, приводя их «в безумное движение»[156].

После этого все еще теплый труп подвергли тщательному осмотру. Цель этой процедуры состояла в том, чтобы проверить широко распространившееся к середине XIX века убеждение, что последнее изображение, которое человек видел в момент смерти, остается запечатленным на его сетчатке, «как на дагеротипной пластинке» – явление, известное под разными названиями: глазная фотография, предсмертная фотография или оптограмма[157]. Используя электрический фонарь, питаемый батареей из 36 элементов, доктор Эзра Дайер внимательно осмотрел сетчатку мертвеца, однако «ничего не обнаружил, и профессора убедились, что эта идея… всего лишь голая теория»[158].

В соответствии с обычаями того времени, когда в качестве посмертного наказания тела казненных убийц передавались анатомам для препарирования, останки Пробста были переданы на кафедру Медицинского колледжа Джефферсона. Вскрытие, открытое для публики, началось ровно в четыре часа на следующий день, в субботу, 8 июня. Наряду с учащимися сотни любопытных набились в лекционный зал, заняв все места в зрительской части амфитеатра[159].

Доктор Уильям Х. Панкоаст, носивший титул «демонстратора анатомии», начал с того, что показал «особенно жизнеподобный» гипсовый слепок головы Пробста, сделанный вскоре после его смерти. После вступительной речи, в которой он подчеркнул, что «эти эксперименты необходимы для развития науки», он приступил к двухчасовому вскрытию, извлекая и исследуя мозг и органы тела, читая лекцию о «прямых и непосредственных последствиях повешения» для человеческого тела. Впоследствии наблюдатели сошлись во мнении, что «интересное исследование» Панкоаста должно было стать «часто цитируемым стандартом в научных, медицинских и судебных кругах»[160].

После завершения вскрытия медицинский колледж объявил, что труп Пробста – или то, что от него осталось, – будет очищен от остатков плоти. Затем скелет будет вычищен, кости соединены проволокой и выставлены в качестве анатомического образца. Тем не менее по так и не установленным причинам останки отъявленного преступника – во всяком случае, их часть – попали в совершенно другое, более неблаговидное учреждение.

Во второй половине XIX века в крупных американских городах – Нью-Йорке, Бостоне, Балтиморе и Филадельфии – были открыты десятки музеев, где посетители могли поглазеть на пестрый ассортимент диковинок, реликвий и странностей: от египетских мумий до африканских зверинцев, от окаменелостей динозавров до человеческих уродцев, от механических чудес до восковых фигур, демонстрирующих средневековые пыточные приспособления. Среди этих «дворцов чудес» были и такие, которые специализировались на пикантных биологических экспонатах: законсервированные плоды, восковые модели пораженных болезнью гениталий, гротескно деформированные таксидермические образцы, а также черепа, скелеты и другие якобы подлинные анатомические реликвии исторических личностей.

Пожалуй, самым известным из этих «медицинских музеев» был Нью-Йоркский музей анатомии на Бродвее, 618. Рекламные проспекты этого заведения утверждали, что в нем хранится 20 тысяч «новых и удивительных» предметов, включая голову венгра с «идеальным оленьим рогом, растущим из его лба», «ребенка с одним телом, двумя руками, двумя головами и четырьмя ногами», смертное ложе Джорджа Вашингтона, настоящего гермафродита и «большого ленточного червя, извлеченного из желудка джентльмена из Хобокена»[161]. Начиная с августа 1866 года, музей также размещал объявления о своей последней достопримечательности: «Голова и правая рука Антона Пробста, убийцы семьи Дирингов, ампутированные после казни!»[162] Выставленные в стеклянной витрине, эти жуткие реликвии, как уверял посетителей путеводитель по музею, были «не гипсовым слепком, снятым после смерти, а настоящими головой и правой рукой, подготовленными профессорами Филадельфийского колледжа хирургов, которым тело было доставлено после казни, и купленными у колледжа» владельцем музея доктором Х. Дж. Джорданом[163].

Отдельные части тела Пробста использовались для привлечения покупателей и впоследствии. В оживленном деловом районе Мейсвилла, штат Кентукки, находился обувной магазин «К. С. Майнер и Браун». Летом 1866 года читатели ведущей газеты города, Daily Evening Bulletin, узнали, что «в витрине обувного магазина Miner & Bro. выставлен гипсовый слепок ступни и ноги Антона Пробста, который был повешен в Филадельфии несколько лет назад за убийство целой семьи. Если вам любопытно увидеть часть анатомии настоящего убийцы, вам предоставляется такая возможность»[164].

Послесловие

Хотя дом Дирингов сохранил свою мрачную репутацию места «восьмерного убийства» – «одного из самых жестоких преступлений, когда-либо зарегистрированных в этой стране», – к началу ХХ века он уже давно перестал быть туристическим объектом[165].

В 1909 году там поселилась семья из пяти человек: мистер и миссис Марк Харрингтон и трое их маленьких детей, Элиза, Алиса и Альфред, десяти, восьми и пяти лет соответственно.

Около половины четвертого утра в воскресенье, 7 марта, конный полицейский по имени Джордж Дойбер, совершавший ночное патрулирование, заметил пламя, вырывавшееся из нижнего окна дома Харрингтонов. Он галопом помчался к фермерскому дому, стреляя из пистолета в воздух в надежде разбудить жильцов. Мгновением позже он уже стоял у входной двери и колотил по ней своей дубинкой. Когда никто не отозвался, он навалился на дверь плечом, ворвался внутрь и сквозь густой дым пробрался на второй этаж, где только что проснулись Харрингтоны. Накинув пальто на миссис Харрингтон, которая была одета только в ночную рубашку, Дойбер повел ее вниз и на передний двор, а ее муж с тремя малышами отправились следом. На полпути вниз по лестнице фермер едва не задохнулся от дыма, и Дойбер, не думая о себе, бросился назад в дом, подхватил двух младших детей и вынес их на улицу, а 10-летнюю девочку и ее отца отвел в безопасное место.

Едва они успели выбраться из пылающего дома, как пламя охватило верхний этаж. «Через несколько минут, – писала газета Philadelphia Inquirer, – обрушилась крыша. В течение получаса место трагедии Дирингов было уничтожено»[166]. Как и другие газеты по всей стране, сообщавшие о пожаре, Inquirer обратила внимание на «странное совпадение». Всего двумя неделями ранее 53-летний Уильям Диринг – единственный оставшийся в живых член убитой семьи – получил смертельный перелом черепа, упав с лестницы в своем доме в Западной Филадельфии. Подобно восьми жертвам Антона Пробста, «Малыш Вилли», как его называли на момент совершения убийств, «умер насильственной смертью», по словам широко растиражированной газетной статьи[167].

Часть II

Изверг-отравительница

1

В декабре 1874 года газета Detroit Free Press сообщила о ряде странных медицинских случаев, которые недавно произошли в разных частях штата. В Лансинге бывший конгрессмен и двое его маленьких сыновей начали страдать от «сильных болей в костях, симптомов хронического ревматизма и постоянного кашля». Девятилетняя дочь судьи из Манчестера также страдала от «хромоты, напоминающей ревматизм», у нее наблюдалась «вялость по утрам, лихорадка, боли в голове и лобных пазухах, язвы в различных частях тела и белизна вокруг глаз, она падала в обморок и сильно похудела». Одна «видная дама» из Сагино, которая часто ездила навещать родственников в другие города, каждый раз возвращалась домой в инвалидном состоянии. Самым трагичным был случай с 10-летней девочкой, которая страдала от «блуждающих болей в ногах [и] спине» и вскоре умерла.

Врачи, вызванные для обследования этих пациентов, ставили различные диагнозы, в том числе менингит спинного мозга и ревматизм сердца, однако истинная причина их болезней оказалась совсем иной. Все они были отравлены, а в случае с 10-летней девочкой – убиты – своими обоями[168]. В викторианскую эпоху обои со сложными, часто цветочными, рисунками яркого зеленого цвета стали модными как в Соединенных Штатах, так и в Англии. К сожалению, пигмент, использовавшийся для получения этого цвета – соединение, известное как «Шеелевая зелень» в честь швейцарского химика, открывшего его, – содержал большое количество мышьяка. В результате бесчисленные мужчины, женщины и дети проводили дни и ночи, вдыхая ядовитую пыль со стен своих жилых помещений. В зимние месяцы, когда окна в домах были плотно закрыты, люди, чьи комнаты были оклеены модными зелеными обоями, «постоянно дышали воздухом, наполненным смертью»[169].

Вместе с тем обои были лишь одним из источников массовых отравлений мышьяком в середине и конце XIX века. Как пишет один из исследователей, мышьяк был распространенным ингредиентом в «удивительном множестве изделий… Занавески, меховые ткани, искусственные цветы, ковры, линолеум, детские игрушки и книги были среди товаров, в которых мышьяк регулярно использовался в качестве красителя»[170]. Еще более необычной была странная популярность мышьяка в качестве косметического средства в викторианскую эпоху. Благодаря необоснованным сообщениям, поступавшим из Штирии – отдаленного горного района Австрии, жители которого якобы использовали мышьяк для укрепления здоровья и бодрости, – мышьяк быстро завоевал репутацию чудодейственного косметического средства как в США, так и в Великобритании. В ту эпоху, когда рынок был наводнен змеиным маслом, врачи-шарлатаны начали продавать десятки продуктов с такими названиями, как «Мышьяковые таблетки красоты Bellavita» и «Мыло доктора Кэмпбелла с мышьяком» [ «верное средство от прыщей, веснушек, угрей, пигментных и других пятен на коже!»][171].

Домовладельцы, которых беспокоили грызуны, обычно решали эту проблему, посыпая свои помещения порошкообразным мышьяком. Так как в ту эпоху мышьяк был самым популярным пестицидом, его свободно отпускали всем подряд, будь то мужчина, женщина или ребенок. К тому же он стоил сущие гроши. Половина унции, достаточная для мучительной смерти 50 человек, стоила всего пенни. В одной из газет приводится история о том, как в 1851 году маленькая девочка пришла в «сельскую бакалею», чтобы купить сахар, муку, смородину и другие ингредиенты для пудинга, а также две унции белого порошкообразного мышьяка «от крыс». Различные покупки были завернуты в бумагу и брошены вместе в один сверток. Другой покупатель, наблюдавший за этой операцией, был ошарашен. «А что, если бумага с мышьяком порвется? – спросил он бакалейщика. – Не отравится ли вся семья девочки? Бакалейщик был невозмутим. «Они должны сами следить за тем, что делают», – ответил он, пожав плечами[172].

Разумеется, подобное беспечное обращение с ядом действительно привело к бесчисленным смертельным случаям. Когда мышьяк пересыпали в банки без маркировки и хранили на кухонных полках, его путали со всем подряд – от сахара и муки до пищевой соды. Газеты того времени пестрели тревожными историями о домохозяйках, которые отравили свои семьи едой, случайно приготовленной с использованием белого порошкообразного мышьяка[173].

Не все случаи попадания мышьяка в организм в ту эпоху, однако, были случайностью. В Америке он был популярным средством среди самоубийц, ошибочно полагавших, что этот яд принесет быструю и относительно безболезненную смерть[174]. Для женщин мышьяк также был удобным способом избавиться от жестокого супруга или мешающего ребенка. Причем некоторые из этих женщин не останавливались на одной жертве.

Некоторые из них становились серийными убийцами.

2

На протяжении жизни Лидия Шерман носила разные фамилии, три из которых принадлежали мужчинам, которым посчастливилось на ней жениться. При рождении же она получила фамилию Дэнбери. Местом ее рождения был Трентон, столица штата Нью-Джерси, где ее отец, Сэмюэль, держал процветающую мясную лавку. Когда его жена Мэри Дэнбери, в девичестве Раккел, не занималась многочисленными домашними делами, она помогала вести бухгалтерию. За 14 лет их брака она родила ему семерых детей, последний из которых – Лидия – появился на свет в канун Рождества 1824 года. Девять месяцев спустя, осенью 1825 года, Мэри Дэнбери заболела и умерла в возрасте 31 года[175].

С бизнесом и семью детьми на руках Сэмюэль быстро отправил троих младших жить к другим родственникам. Младенца Лидию взяла к себе бабушка – вдова Клейтон, как ее называли соседи, – и она выросла в близлежащем поселке Нью-Иджипт. В семь лет, уже достаточно взрослая для работы на ферме, она переехала к своим дяде и тете, Джону и Элизабет Клейгей, родителям троих детей, и оставалась с ними до раннего подросткового возраста. Об этом периоде своей жизни она говорит лишь: «Мы все много работали, и я могла ходить в школу только три месяца в году»[176].

Невозможно сказать, как повлияли на Лидию эти детские травмы – сначала умерла мать, а затем ее бросил отец (который, по несколько излишне резкой оценке одного историка преступности, «выбросил ее из своей жизни, как выбросил бы тушу теленка»)[177]. Возможно, как предполагают некоторые, потеря этих первостепенных связей сыграла главную роль в развитии у нее психопатологии во взрослом возрасте. В эпоху до Фрейда ее современники смотрели на вещи иначе: у Лидии Шерман от рождения был «порок… в мозге», который превратил ее в «изверга»[178].

Лишь в 16 лет Лидия воссоединилась со своими ближайшими родственниками. Два ее брата, Джон и Эллсворт Дэнбери, разыскали ее на ферме Клейгеев и, побыв там какое-то время, привезли девушку к себе домой в Нью-Брансуик. Погостив там три недели, она вернулась к Клейгеем в сопровождении Эллсворта, который остался с ней на ферме на зимние месяцы. С приходом весны Лидия навсегда рассталась с дядей и тетей и переехала к семье Эллсворта.

Менее чем через год, в возрасте 17 лет, она снова покинула родные места и переехала за 25 миль в город Ливан, чтобы работать прислугой в доме преподобного Роберта Ван Амбурга. После трех лет работы по дому, в течение которых она не видела своих братьев, Эллсворт снова появился и забрал ее в свой дом в Нью-Брансуике, где, как она позже писала, она «поселилась в его семье»[179].

Чтобы она могла сама зарабатывать себе на жизнь, Лидию обучила «портняжному ремеслу» невестка Эллсворта, искусная швея. «В течение трех месяцев, – вспоминала Лидия, – я работала, шила брюки и жилеты, без оплаты». Набравшись достаточно опыта, она уже через несколько месяцев пошла работать в магазин мистера Уильяма Оуэнса в Нью-Брансуике. Когда дела пошли на спад, Оуэнс взял ее в свой дом в качестве домашней прислуги. В этот период она стала членом методистской церкви, где Оуэнс был «авторитетом»[180]. Именно там она встретила человека, который стал ее первым мужем и положил начало ее карьере «архиубийцы» Америки, совершившей «самую поразительную и сенсационную серию преступлений, которую когда-либо видела эта страна»[181].

3

О жизни Эдварда Страка до 1846 года ничего не известно; к этому моменту ему уже было 42 года и он в одиночку воспитывал шестерых детей после смерти жены. Будучи набожным христианином и кузнецом по профессии, он познакомился с 22-летней Лидией Дэнбери на одной из церковных дружеских вечерен [ритуальное торжество, включающее совместное употребление воды и хлеба]. Вскоре после этого они обменялись клятвами в доме ее брата Эллсворта в Нью-Брансуике[182].

Через год после свадьбы Лидия родила здоровую девочку. К тому времени семья Страков жила в Нью-Йорке, где Эдвард занимался своим ремеслом в Нижнем Манхэттене, к северу от печально известного района трущоб Five Points, где обитали такие отъявленные банды, как Dead Rabbits и Bowery B'hoys. Когда его работодатель, Джон Батлер, перевел свой бизнес в более радушный район, Эдвард последовал за ним, сняв для своей семьи небольшой дом на 125-й улице[183]. К тому времени – середина 1850-х – Лидия родила еще шесть детей. Страк изо всех сил старался содержать жену и 13 детей на зарплату кузнеца. Именно тогда ему представилась блестящая возможность.

Столичная полиция Нью-Йорка начала свою деятельность не сразу. Созданная в апреле 1857 года, она должна была заменить существующую муниципальную полицию, контролируемую коррумпированным мэром города Фернандо Вудом. Когда же Вуд отказался распустить муниципальную полицию, город оказался в странном положении, когда в нем появились два конкурирующих полицейских департамента. В течение нескольких месяцев соперничающие полицейские часто вступали в конфликты. Так, в субботу, 13 июня, как сообщила газета New York Times на первой полосе под заголовком «Столкновение между членами старой и новой полиции», на Восточной Девятой улице несколько столичных полицейских арестовали пьяного мужчину, который нарушал порядок. Когда он стал сопротивляться, проходящий мимо муниципальный служащий по имени Маллен вмешался и попытался увести его, после чего столичные полицейские силой «вернули задержанного» и арестовали Маллена за «препятствие исполнению их обязанностей». Когда один из сослуживцев Маллена по имени Кастин бросился к нему «с намерением спасти своего товарища», началась драка, в ход пошли дубинки, и в итоге Кастину проломили череп[184]. Ситуация накалилась до предела три дня спустя, когда перед зданием мэрии вспыхнули беспорядки между представителями противоборствующих сторон: полуторачасовое побоище с размахиванием дубинками, в результате которого 53 человека получили ранения, удалось остановить только с прибытием Национальной гвардии[185].

Ситуацию удалось окончательно разрешить лишь 3 июля, когда Вуд под усиливающимся давлением окончательно распустил муниципалов, передав охрану города в руки столичной полиции[186]. Месяц спустя Эдвард Страк поступил на службу в департамент и был назначен в Двенадцатый участок со штаб-квартирой на углу 125-й улицы и Четвертой авеню[187]. В течение шести лет он патрулировал улицы района Манхэттенвиль, с гордостью нося свой официальный синий мундир, украшенный серебряным жетоном № 510[188]. Не было никаких свидетельств того, что он недостаточно профессионально справлялся с выполнением вверенных ему обязанностей. Во всяком случае, до полудня пятницы, 20 ноября 1863 года.

Существуют две совершенно разные версии о том, как повел себя Страк в тот день, хотя некоторые факты об этом происшествии не вызывают сомнений. Примерно в 13:00 неизвестный мужчина – которого впоследствии приняли за грузчика из-за такелажного ножа, что был у него с собой, – вошел в бар отеля «Сент-Николас» на углу Бродвея и 126-й улицы[189]. Через несколько минут, как сообщала газета New York Times, он «вступил в перепалку» с барменом Генри Алленом и набросился на него с ножом. Вопли «Убийство!» и неистовые крики о помощи вырвались из бара на улицу. По воле случая в этот момент мимо отеля в дилижансе проезжал заместитель шерифа Джеймс Э. Мериам. Выпрыгнув из экипажа, он бросился в бар и успел оттащить тяжелораненого Аллена в тот самый момент, когда нападавший собирался нанести смертельный удар. Когда обезумевший портовый грузчик повернулся к Мериаму и набросился на него с ножом, помощник шерифа выхватил пистолет и застрелил его[190].

Пока разыгрывалась эта драма, Эдвард Страк находился в нескольких кварталах от бара, патрулируя свой участок. Заметив его, кучер экипажа, в котором находился помощник шерифа Мериам, сообщил ему о происходящем в отеле. Страк немедленно бросился на место происшествия, но к тому времени, как он прибыл, суматоха уже закончилась, а грузчик лежал мертвым на полу бара. Такова, во всяком случае, была история Страка. Однако свидетели рассказывали совсем другое. Согласно показаниям нескольких служащих отеля, Страк находился прямо у входа в отель, когда произошла драка, однако отказался вмешаться. Разъяренный грузчик, как ему показалось, размахивал пистолетом, в то время как сам он был вооружен лишь дубинкой. Развернувшись, он помчался в противоположном направлении – якобы за помощью. Когда его начальство в участке Манхэттенвилля узнало об этих обвинениях в трусости, оно немедленно приняло меры. Без всякого разбирательства офицер Страк был уволен со службы[191].

У Страка между тем было совсем другое объяснение своего внезапного увольнения: он сказал Лидии, что старшие офицеры хотели его убрать, потому что он слишком много знал о коррупционных делах в участке, а происшествие в отеле «Сент-Николас» был просто удобным предлогом, чтобы избавиться от него. Какой бы ни была правда, Страк чувствовал себя настолько униженным из-за своего увольнения, что впал в состояние крайнего уныния. Сочувствуя его тяжелому положению, его непосредственный начальник в участке, капитан Харт, пришел к нему и пообещал помочь добиться его восстановления. Усилия Харта не увенчались успехом.

По настоянию Лидии Джон Батлер, бывший работодатель ее мужа, предложил ему вернуться к нему на работу. Эдвард, однако, проработав в каретной мастерской несколько дней, уволился, заявив, что «никогда больше не выйдет из дома». Ему «было стыдно появляться на улице, – говорил он, – потому что все смотрели на него как на труса»[192].

К тому времени семья Страков значительно уменьшилась в размерах. Все шестеро детей Эдварда от первого брака выросли и покинули дом. А девочка по имени Джозефина, – одна из семи детей, рожденных Лидией, – умерла, не дожив до своего второго дня рождения. В свете последовавших вскоре ужасных событий причина ее смерти остается под вопросом, хотя в то время ее приписывали «воспалению кишечника» после кори[193]. Если это действительно так, то маленькая Джозефина остается уникальной фигурой в мрачной истории этой злополучной семьи: единственным ребенком Лидии Шерман, умершим по естественным причинам.

Даже когда у Лидии стало на семь ртов меньше, ей все еще нужно было заботиться о шести сыновьях и дочерях. Теперь на ее плечи легло бремя поддержки мужа, который был настолько подавлен, что, по ее словам, «лежал в своей постели по семь или восемь недель кряду»[194]. Его поведение становилось все более непредсказуемым. Он попросил своего любимого ребенка от первого брака – дочь по имени Гертруда, которая жила в центре города со своим мужем Уильямом Томпсоном – навестить его, однако, когда та приехала, он отказался с ней разговаривать. Он не сказал ни слова и даже не взглянул на одного из своих старых друзей – кузнеца по имени Джон Олмстед, который пришел к ним домой по просьбе Лидии[195].

У него начали проявляться симптомы того, что в более позднее время назвали бы паранойей: он не спал по ночам, уверенный, что «его собираются арестовать». Однажды ночью, как рассказывала Лидия, «он встал и попросил меня принести ему его одежду и обувь, сказав, что утром его заберут»[196]. В другой раз он, похоже, пережил приступ истерического паралича. «Он стал терять контроль над своими конечностями, – вспоминала Лидия. – Он едва мог владеть руками и ногами». Когда паралич прошел, он добрался до письменного стола и достал из самого верхнего ящика пистолет. Лидия вошла в спальню как раз в тот момент, когда он собирался засунуть ствол в рот. «Мамочка, – он часто ее так ласково называл, – если я выстрелю, мне снесет голову». Когда она выхватила у него пистолет, он потянулся за бритвой. Лидия схватила ее со стола, прежде чем он успел ее взять, «и заперла подальше бритву и пистолет, чтобы он не мог их найти»[197].

Надеясь, что страх мужа перед арестом сможет развеять его любезный бывший начальник, капитан Харт, Лидия послала за полицейским. Эдвард, однако, «даже слышать о нем ничего не хотел». Перед уходом Харт сказал Лидии, что, насколько он видит, ее муж «не в своем уме и… ему уже никогда не станет лучше». Он посоветовал ей «отправить его в психушку», пока он не причинил вреда себе или своим близким. «Другие, – заявила Лидия, – говорили мне то же самое», призывая ее «убрать его с дороги, поскольку он никогда больше не принесет пользы ни мне, ни себе»[198].

Поразмыслив над этим «несколько дней», Лидия в конце концов решила, что ее друзья правы. Ей было бы лучше избавиться от Эдварда. Однако вместо того, чтобы отправить его в сумасшедший дом, она решила поступить иначе. Набрав 10 центов из своих скудных домашних средств, она отправилась в аптеку в Гарлеме и купила унцию порошкообразного мышьяка[199].

4

Хотя преступление, которое мы сегодня называем серийным убийством, так же старо, как и наш вид, – оно досталось нам в наследство от наших самых ранних предков – приматов[200], – принято считать, что современная эпоха серийных убийств началась со зверств Джека Потрошителя. В течение нескольких месяцев, с августа по ноябрь 1888 года, Потрошитель держал в страхе жителей Лондона, совершая жестокие убийства и дразня полицию издевательскими письмами [одно из которых содержало часть почки, вырезанной у его последней жертвы]. Чудесным образом ему все время удавалось ускользать от полиции, а безудержная жажда крови и жестокость убийств превратили его в кошмар наяву, ожившее чудовище из фольклора. Так, одна из его жертв, 25-летняя проститутка по имени Мэри Келли, была найдена с распоротым животом и извлеченными внутренностями, ее груди были вырезаны, нос отрезан, со лба содрана кожа, ноги лишены плоти, а печень лежала у ее ног[201].

Хотя отчеты о вскрытии жертв Потрошителя представляют собой жуткое чтение, в них обращает на себя внимание один важный факт. Все ужасающие увечья наносились посмертно. Прежде чем взяться за свою жуткую работу, он перерезал им горло. Каким бы невыразимым издевательствам ни были подвергнуты их трупы, смерть жертв была быстрой. В этом смысле ужасы, творимые легендарным монстром из Уайтчепела, можно считать куда менее жестокими, чем пытки, которым подвергались жертвы женщины, известной как американская изверг-отравительница.

Аптекарь, продавший Лидии мышьяк, вряд ли удивился ее покупке, предположив, что он нужен ей в качестве крысиного яда. Для взрослого человека смертельная доза белого мышьяка составляет примерно одну восьмую чайной ложки. За 10 пенни Лидия купила столько мышьяка, что его хватило бы на убийство 50 человек. Дома, как она позже призналась, она приготовила Эдварду миску овсяной каши, размешала в ней «примерно полнаперстка» мышьяка и – поскольку к тому моменту он едва мог самостоятельно питаться – помогла ему съесть несколько ложек отравленной каши. После обеда она скормила ему еще несколько порций.

По словам Лидии, Эдварда «начало тошнить». Разумеется, это весьма эвфемистическое описание типичных последствий острого отравления мышьяком. Как пишет Александр Уинтер Блайт в своем стандартном справочнике 1884 года «Яды: их последствия и обнаружение», симптомы начинаются с «едкого ощущения в горле». Быстро наступает тошнота, которая с каждым мгновением становится все более невыносимой. Она продолжается еще долго после опорожнения желудка, пока жертва не начинает отхаркивать мерзкую беловатую жидкость с примесью крови. Во рту пересыхает, язык покрывается толстым налетом, горло сжимается. Жертву охватывает страшная жажда. Все, что он выпивает, – даже просто вода – только усиливает рвоту.

За рвотой следует неконтролируемый понос – часто кровавый и неизменно сопровождающийся болезненными спазмами живота. Некоторые жертвы ощущают сильное жжение от рта до ануса. Моча скудная и красного цвета. Проходит несколько часов, и лицо жертвы, изначально смертельно бледное, приобретает синеватый оттенок. Глаза становятся впалыми. Кожа покрывается испариной, от которой исходит необычайно сильный зловонный запах. Дыхание жертвы становится жестким и нерегулярным, конечности – холодными, пульс – слабым. Могут наблюдаться судороги конечностей и мучительные спазмы мышц ног. В зависимости от количества выпитого яда эти мучения могут продолжаться от пяти-шести часов до нескольких дней[202].

В случае со Страком они продолжались до раннего утра следующего дня. Лидия просидела с ним всю ночь, наблюдая за мучениями мужа с клинической отрешенностью. Явно пытаясь отвести от себя подозрения, она вызвала соседского врача, доктора Джорджа Ф. Джексона, который диагностировал состояние Эдварда как размягчение мозга и заявил, что «он никогда не поправится». Смерть, настигшая Эдварда Страка около 8:00 утра 24 мая 1864 года, стала для него милосердным избавлением[203].

Другой местный врач, доктор Натаниэль Хастед, вызванный для подписания свидетельства о смерти, объяснил мучительную кончину Эдварда «чахоткой». После похоронной церемонии в Первой пресвитерианской церкви Манхэттенвилля, где они с Лидией были «набожными прихожанами», Эдвард был похоронен на Троицком кладбище в Верхнем Вест-Сайде Манхэттена с видом на реку Гудзон[204].

Лидия Страк была 42-летней вдовой без средств к существованию и с шестью детьми на попечении, однако она недолго оставалась в таком положении. Уже через несколько лет после смерти Эдварда она перестанет быть вдовой.

И матерью.

5

Хотя Лидия и избавилась от мужа-инвалида, на ее плечах по-прежнему лежала забота о шести детях. Ей не было дела до страданий, которые они перенесли, став свидетелями затянувшейся болезни отца и его внезапной мучительной смерти. Подобно другим психопатам, она была неспособна жалеть никого, кроме себя. К концу июня, спустя всего месяц после избавления от Эдварда, она уже была полна жалости к себе. «Мне не на что было жить, – писала она, – и я впала в отчаяние»[205].

Двое младших детей – четырехлетний Эдвард-младший и шестилетняя Марта Энн – были особенно тяжким бременем, потому что «ничего не могли сделать ни для меня, ни для себя». Обосновывая свой чудовищный эгоизм материнской заботой, она пришла к выводу, «что для них будет только лучше, если от них избавиться». Конечно, решение избавиться от малышей далось ей нелегко. Как она позже объяснила, «я обдумывала это несколько дней»[206].

В первую неделю июля она отравила их обоих остатками мышьяка. Их смерть описана в признании, которое Лидия в конце концов предоставила властям, – документе, который особенно пугает тем, как непринужденно она рассказывает о своих кошмарных преступлениях. Она начала давать мышьяк «понемногу», подмешивая его в их утреннюю кашу. Убийство их отца стало для нее важным уроком: она могла избежать наказания за убийство, играя роль заботливой матери. Когда у детей началась неудержимая рвота с поносом, она вызвала акушера по имени Огастус Эллиотт, будучи уверенной, что, подобно врачам, лечившим Эдварда, он никогда не заподозрит правды. Эллиотт пришел к выводу, что они заболели «желудочной лихорадкой» – болезнью, которую в те времена неразвитой медицины обычно лечили белладонной, ртутью и морфием[207]. Он оставил ей несколько рекомендованных лекарств. Как только он ушел, она выбросила их и продолжила давать детям свое собственное смертельное средство.

С дьявольским коварством она проконсультировалась с другим врачом, доктором Джорджем Джексоном, тем самым, который диагностировал бурные кишечные симптомы Эдварда как размягчение мозга. «Он сказал мне, что они очень больны, – пишет Лидия в своей исповеди, – и что им не жить». Тем же днем одна из взрослых падчериц Лидии, миссис Гертруда Томпсон, зашла в гости и была потрясена состоянием детей. Когда она попыталась успокоить маленького Эдди, сказав ему, что он скоро поправится, четырехлетний «прекрасный мальчик», который переносил дни мучений «без жалоб», лишь ответил: «Нет, я никогда не поправлюсь».

И он, и его старшая сестра умерли на следующий день. Если судить по фактическому тону ее признания, Лидия ничего не чувствовала, наблюдая за их мучительной кончиной. Единственная эмоция, которая проникает в ее воспоминания, – это нотка самоудовлетворения оттого, что ее ожидания подтвердились. Как она и предсказывала, «доктора не сказали ничего, что указывало бы на ее вину… [У них] не было никаких подозрений, и я не слышала, чтобы у кого-то они были»[208].

6

Когда у Лидии стало на два рта меньше, ее ситуация несколько улучшилась, но даже с деньгами, которые она зарабатывала, подрабатывая швеей, ее финансовое положение оставалось крайне тяжелым. Ее 14-летний сын Джордж Уитфилд, названный своей глубоко религиозной матерью в честь знаменитого евангелиста и одного из основателей методизма, делал все возможное, чтобы внести свой вклад в семейный бюджет, устроившись на работу маляром. Пока он приносил еженедельную зарплату в 2,50 доллара (что примерно соответствует 40 долларам в пересчете на современные деньги), его жизни ничего не угрожало. К несчастью для него, в августе 1865 года он заболел, проработав совсем недолго. Призванный к постели пациента, Эллиотт поставил диагноз, который в итоге стал для юного Джорджа смертным приговором. У мальчика, сказал он, «было отравление свинцом из-за работы с краской, и ему больше было нельзя работать маляром». Опасаясь, как призналась Лидия, что сын «станет обузой», она «подмешала ему в чай немного мышьяка». Он умер на следующий день[209].

Как это обычно свойственно психопатам, Лидия умела симулировать нормальное человеческое поведение, скрывая свою злобную сущность за тем, что психиатр Герви Клекли назвал «маской здравомыслия»[210]. Когда доктор Эллиотт посетил дом, он увидел глубоко преданную мать, нежно заботящуюся о своих малышах и не отходящую от их кроваток, пока, испытав последние мучительные предсмертные конвульсии, они не затихали навсегда. Она так убедительно играла роль заботливой сиделки, что, когда вскоре после смерти Джорджа она спросила Эллиотта, не порекомендует ли он ее куда-нибудь в качестве медсестры[211], он отнесся к этой идее благосклонно и направил ее к одному из своих коллег, доктору Луису А. Роденштейну, который сразу же взял ее на работу. Так, осенью 1865 года Лидия Страк, чей опыт в сфере здравоохранения сводился к тому, что она вызвала смертельную болезнь у четырех членов своей семьи, стала профессиональной медсестрой[212].

Немногие врачи – да и вообще люди в любой сфере жизни – могли похвастаться столь же красочной биографией, как у Луиса Роденштейна. Он родился в Германии в 1834 году и в возрасте восьми лет вместе с родителями эмигрировал в Соединенные Штаты. Прожив некоторое время в Новом Орлеане, семья переехала в Остин, штат Техас, где юный Луис посещал школу, которой руководил доктор Энсон Джонс, последний президент Республики Техас. Он был еще подростком, когда, вступив в отряд по розыску банды команчей, совершивших набег на город и забравших с собой двух женщин, был ранен стрелой в ногу.

По совету Джонса, который, помимо прочих своих достижений, основал Техасскую медицинскую ассоциацию, он решил сделать карьеру в медицине и отправился на восток, чтобы поступить в Пенсильванский университет. После окончания университета в 1859 году он в течение года проходил практику в больнице для неизлечимых больных на нью-йоркском острове Блэквелл. В сентябре 1862 года, откликнувшись на призыв добровольцев-хирургов, он отправился в Шарпсберг (штат Мэриленд), чтобы помочь выхаживать сотни людей, получивших ранения при Энтитеме – самом кровопролитном однодневном сражении Гражданской войны, в котором погибло около 23 000 человек. Вернувшись в Нью-Йорк, он служил хирургом в Двадцать втором полку и в полицейском управлении Нью-Йорка, был приглашенным врачом в монастыре Пресвятого Сердца и Еврейском приюте для сирот, а также основал Манхэттенскую больницу и диспансер на углу Десятой авеню и 131-й улицы (позже превратившуюся в Манхэттенскую больницу общего профиля), куда Лидия и поступила на работу[213].

В свете того, что современники позже назвали «манией отнимать жизни», вполне резонно задаться вопросом, умер ли кто-нибудь из пациентов, за которыми Лидия ухаживала, работая на доктора Роденштейна, неестественной смертью от ее рук. Конечно, в анналах криминальной хроники полно случаев с медсестрами-социопатами – настолько распространенными серийными убийцами, что они составляют отдельную криминологическую категорию «ангелов смерти». Тем не менее нет никаких доказательств того, что Лидия потакала своим убийственным импульсам на работе. Больные незнакомцы не были ее излюбленными жертвами. Яд, который она с наслаждением подавала на стол, предназначался только для членов ее семьи[214].

Дома у Лидии по-прежнему жили двое детей, обе дочери: хорошенькая 18-летняя девушка, названная в честь матери, и 12-летняя Энн Элиза. Поскольку Лидия работала на доктора Роденштейна, а ее старшая дочь – продавцом в магазине сухих товаров в Гарлеме, Энн часто оставалась одна. По словам Лидии, во время особенно «суровой зимы» 1866 года девочка неоднократно подхватывала «лихорадку с ознобом», а ее старшая сестра была вынуждена прогуливать работу и ухаживать за ней, жертвуя при этом зарплатой за несколько дней. В конце концов ей пришлось навсегда оставить работу и заняться изготовлением каркасов для чепчиков на дому, что приносило сущие гроши. И снова Лидия «впала в отчаяние». Периодические приступы болезни Энн серьезно сказывались на доходах семьи. Насколько Лидия могла судить, у этой проблемы было только одно решение. «Я подумала, что если избавлюсь от нее, то мы с Лидией сможем заработать себе на жизнь»[215].

Субботним утром 3 марта она отправилась в соседнюю аптеку и купила бутылочку патентованного лекарства – одного из бесчисленных препаратов от всех болезней, которые продавались в те дни шарлатанами вроде доктора Х. Клея Гловера, чье средство Imperial Blood Purifier обещало вылечить все: от рака до эпилепсии и болезней печени. Вернувшись домой, она «подмешала в него немного мышьяка и дала ей». Когда у девочки начались сильные приступы рвоты, мать скормила ей еще одну ложку отравы. Мучения продолжались четыре дня. «Она умерла около полудня, – сообщила ее мать, – и была самым счастливым ребенком, которого я когда-либо видела». Доктор Роденштейн, наблюдавший за агонизирующим ребенком, назвал причиной смерти брюшной тиф[216].

Старшая сестра Энн, Лидия, проживет еще два месяца. В субботу, 28 апреля, после ночного визита к сводной сестре в нижнем Манхэттене, она вернулась домой с высокой температурой и легла в постель. Ее мать «пошла в аптеку за углом» и купила «лекарство». Неудивительно, что оно не помогло облегчить состояние дочери. Просидев с ней всю ночь, Лидия послала за доктором Роденштейном, который снова диагностировал тиф и прописал несколько стандартных средств, включая фосфорную кислоту, хлороформную воду и скипидарное масло[217].

К воскресному дню юная Лидия находилась в таком тяжелом состоянии, что почувствовала необходимость в духовной поддержке и попросила о встрече с пастором своей церкви, преподобным Эдвардом Пейсоном. Между тем ничто – ни молитвы священника, ни помощь доктора Роденштейна – не могло спасти молодую женщину. «Ей становилось все хуже и хуже, – пишет Лидия в своей исповеди. – Мы делали для нее все, что могли, но все было бесполезно». Восемнадцатилетняя девушка пролежала ровно три недели, а в ночь на субботу, 19 мая, скончалась.

В своем признании Лидия Страк, которая не отрицала все остальные убийства, утверждала, что ее старшая дочь «умерла естественной смертью». Возможно, так оно и было, однако по крайней мере один человек подозревал обратное: преподобный Пейсон. Среди прихожан, у чьего смертного одра ему доводилось сидеть, было немало самоубийц – бедных отчаявшихся душ, покончивших с жизнью с помощью мышьяка. Как позже сообщила газета New York Daily Herald, Пейсон, который навещал девушку каждый день во время ее последней болезни, не мог не заметить, что ее симптомы имели обескураживающее сходство с «симптомами отравления»[218]. Тем не менее Пейсон, похоже, оставил свои подозрения при себе, в результате чего Лидия Страк осталась на свободе, продолжив свою карьеру убийцы – на этот раз в новом доме и под другим именем.

7

Теперь у Лидии, не обремененной мужем и детьми, как она писала, «не было ничего, что могло бы меня беспокоить или волновать». Устав от работы медсестрой, она приняла предложение знакомого Джона Максона, прусского иммигранта, который перевозил свою семью на ферму в Сейлорсвилле, штат Пенсильвания, и обещал «хорошо платить», если она приедет и будет работать у них домработницей. Однако, приехав туда, Лидия обнаружила, что ей «не нравится это место», и, проработав всего пару месяцев, вернулась в Нью-Йорк[219].

Переехав к своей падчерице Гертруде Томпсон, Лидия вскоре устроилась на работу в магазин швейных машинок на Канал-стрит, принадлежавший человеку по имени Джеймс Кокран. «В мои обязанности, – вспоминала она, – входило включать машинку и объяснять покупателям, как она работает… Когда кто-нибудь покупал машинку, я должна была научить его работать на ней». Мистер Кокран часто отсутствовал в магазине, и тогда я полностью управляла его бизнесом». Впервые за много месяцев Лидия была счастлива, что получила работу, – «я чувствовала себя хорошо и наслаждалась своим занятием», – пишет она, – однако, когда Кокран объявил, что закрывает магазин, она была потрясена. Когда один из ее покупателей, богатый адвокат Джеймс Лэнгдон Кертис, спросил, что она собирается делать, когда магазин перестанет работать, Лидия ответила, что «думает вернуться в Нью-Брансуик к своим друзьям».

Кертис, которого, как и всех остальных, покорила убедительная симуляция доброты и здравомыслия Лидии, спросил, не заинтересована ли она в переезде в Стратфорд, штат Коннектикут, чтобы ухаживать за его престарелой матерью с ежемесячным жалованьем в восемь долларов. Ухватившись за эту возможность, Лидия собрала вещи и отправилась в Стратфорд, где на следующие восемь месяцев стала компаньонкой и экономкой миссис Кертис. Несколько раз в неделю она покупала продукты в бакалейной лавке Джона Фэйрчайлда, расположенной в нескольких минутах ходьбы от дома ее работодателя. На Фэйрчайлда, как и на других, кто завязал с ней поверхностное знакомство, произвели благоприятное впечатление приятная внешность Лидии и ее кажущаяся преданность работе[220].

Среди других постоянных покупателей магазина Фэйрчайлда был недавно овдовевший 72-летний фермер Деннис Херлбурт, который каждые несколько недель ездил в Стратфорд со своей фермы в Хантингтоне, чтобы закупиться продуктами. Во время одной из таких поездок осенью 1868 года, вскоре после смерти своей жены Альмиры, «старик Херлбурт» – так его называли в городе – завел с Фэйрчайлдом разговор о том, как тоскливо ему живется на изолированной ферме без женщины, которая делила бы с ним дом и занималась домашними хлопотами.

«Джон, – сказал он, – я подумываю о том, чтобы продать свой дом».

«Нет, Херлбурт, не делай этого. Почему бы не нанять женщину, которая будет вести хозяйство вместо тебя?»

«Наверное, можно, – сказал старик. – Но где мне найти хорошую женщину?»

«Кажется, я знаю одну, – сказал Фэйрчайлд. – Я посмотрю, что можно сделать».

Когда через день или два Лидия появилась в магазине, Фэйрчайлд спросил, «не хочет ли она поработать в доме у человека, который только что потерял жену». Поначалу Лидия отнеслась к этому предложению прохладно. Ей нравилось работать у миссис Кертис – две женщины «прекрасно ладили» – и она «не думала уходить оттуда». Она стала проявлять к этой идее больше интереса, когда Фэйрчайлд сказал ей, что старик «хорошо обеспечен и устроит ее в хорошем доме». Лидия пообещала, что «подумает об этом».

Несколько дней спустя, когда она была дома с миссис Кертис, кто-то постучал во входную дверь. Когда Лидия открыла, перед ней оказался грузный пожилой мужчина, который спросил, не та ли она «женщина, о которой говорил мистер Фэйрчайлд». Лидия подтвердила, что это она. Поговорив несколько минут, Херлбурт удалился, пообещав вернуться через несколько дней, чтобы они могли лучше узнать друг друга. Вскоре после его ухода Лидия «пошла к мистеру Фэйрчайлду и поговорила с ним». Бакалейщик убедил ее согласиться на эту должность. Ферма Херлбурта, сказал он, «будет хорошим местом» для нее. Хотя Лидия и была заинтересована, она заявила, что «не поедет, пока сама не увидит это место». Она также не была уверена, что сможет жить вдвоем со стариком, «ведь он был чужим»[221].

По возвращении Херлбурта Лидия отправилась с ним на ферму. Удовлетворенная увиденным, она согласилась на работу. Хотя зарплата не была оговорена, старик заверил ее, что «если работа будет выполняться хорошо, то и он в долгу не останется». В первую неделю ноября она попрощалась с миссис Кертис, которой было жаль ее отпускать, и переехала к старику Херлбурту. Чисто деловыми их отношения оставались недолго.

«Я пробыла там всего несколько дней, – пишет она в своей исповеди, – когда он предложил выйти за него замуж». Лидия уклонялась от ответа, пока Херлбурт не пообещал, что если она примет его предложение, то «все, что у него есть, будет моим». Свадьба состоялась на следующий день, 22 ноября 1868 года, в доме преподобного Уильяма Мортона в Хантингтоне. Вскоре после этого Лидия позаботилась о том, чтобы ее новоиспеченный муж сдержал свое слово и подписал новое завещание, по которому все его имущество доставалось ей[222].

Исполняя роль преданной жены, Лидия занималась домашними делами, в то время как Херлбурт вел фермерское хозяйство. Пока он оставался достаточно здоровым, чтобы кормить скот и заботиться об имуществе, «все складывалось хорошо». Соседи видели, как она встречала его у дверей с поцелуем, когда он возвращался домой с полей[223]. Однако вскоре у него начались приступы головокружения – «два или три, когда мы были женаты около трех месяцев». Кроме того, у него начали отказывать руки, так что Лидии приходилось брить его по несколько раз в неделю.

В одно воскресное утро, чуть больше чем через год после свадьбы, готовясь пойти в церковь, Лидия брила своего мужа, когда у него закружилась голова. Подумав, что немного свежего воздуха пойдет ему на пользу, «он сказал, что пойдет покормить лошадь». Когда же он вернулся, то ему было так плохо, что Лидия решила остаться дома. Позже в тот день у него еще три раза кружилась голова. Он снова попытался избавиться от недуга с помощью работы, на этот раз отправившись колоть дрова. От нагрузки, однако, ему стало только хуже. «С тех пор, – сказала Лидия, – он был очень слаб»[224].

Теперь перед Лидией замаячила нерадостная перспектива ухаживать за недееспособным мужем – ситуация, которую она уже однажды пережила, и повторно подвергать себя этому испытанию не собиралась. Как и у всех фермеров, у Херлбуртов в доме «иногда заводились крысы». Чтобы решить эту проблему, старик попросил их соседа, Генри Нортропа, прикупить немного мышьяка, когда он в следующий раз поедет в город.

Вскоре после того как Херлбурт заболел, другой сосед, которого Лидия не назвала, принес ведро свежих моллюсков. Вечером она приготовила супругу похлебку по ее собственному рецепту. Ослабевший Херлбурт с жадностью съел суп, запив его сидром, который Лидия пить отказалась.

«В ту ночь, – писала Лидия, – ему было очень плохо».

На следующий день Херлбурт был слишком слаб, чтобы встать с постели, однако отказался вызвать врача, настаивая, что «ему полегчает». Во время ужина его, как всегда, внимательная жена принесла ему еще один стакан сидра. Через час «мистеру Херлбурту стало очень плохо, и я не спала всю ночь, ухаживая за ним».

На следующее утро Херлбурту стало еще хуже: его мучила судорожная рвота и боли в кишечнике, и он был готов обратиться к врачу. Местный врач, доктор Гулд А. Шелтон, однако, смог приехать лишь в полночь. Он пробыл у постели старика до двух часов ночи и вернулся около 10 часов на следующее утро. К тому времени состояние Херлбурта стало критическим и Шелтон заявил, что «сделал все что мог», и посоветовал Лидии, что если у ее мужа есть друзья или члены семьи, желающие увидеть его в последний раз, то ей «лучше послать за ними». Лидия не отходила от Херлбурта, «чье состояние с каждым часом становилось все хуже». Около двух часов пополудни «ему стало совсем плохо». Он прожил еще три часа. В свидетельстве о смерти в качестве причины смерти было указано «воспаление желудка»[225].

На следующий день Деннис Херлбурт был похоронен рядом со своей первой женой на кладбище Олд-Корам. Его телу, однако, не было суждено упокоиться с миром.

8

Сразу после смерти мужа брат и сестра Лидии убеждали ее вернуться в Нью-Брансуик, чтобы быть рядом с семьей. «Они думали, – объясняет она в своей исповеди, – что так будет лучше для меня». Однако она отказалась, потому что у нее были «дела, которые нужно уладить»[226]. Помимо сбережений, наследство Херлбурта состояло в основном из его имущества: фермерского дома, амбара и 11 акров земли[227]. Чтобы превратить все это в деньги, Лидии нужно было найти наиболее выгодный способ распорядиться этим местом. Возможность представилась не сразу.

Горацио Нельсон Шерман-Нельсон, как его все называли, принадлежал к почтенному роду из Новой Англии, который вел свою родословную от Мейфлауэра[228], и был колоритной фигурой в своем родном городе Дерби, штат Коннектикут. Опытный механик с пристрастием к бутылке, он обладал, как описывает один из историков, «веселым» нравом[229], регулярно предаваясь алкогольным загулам, иногда с компанией приятелей. Между этими запоями он вел счастливую домашнюю жизнь со своей женой Мэри и их детьми[230].

Трагедия обрушилась на семью в декабре 1869 года, когда Мэри умерла, родив слабого мальчика по имени Фрэнк Генри, оставив 45-летнего мужа с больным новорожденным и тремя другими детьми на попечении. Чтобы облегчить свое бремя, он пригласил тещу, миссис Мэри Джонс, переехать в дом, однако, как это обычно происходит, вскоре они были готовы перегрызть друг другу глотки.

В конце концов Шерман обратился к одному из своих друзей, местному рыбаку по имени Уильям Томас. «Если бы он посоветовал кого-то, кто позаботился бы о младенце, – вздохнул Шерман, – моя жизнь стала бы намного легче». Так случилось, что незадолго до этого умер еще один друг Томаса – его сосед, Деннис Херлбурт. Томас обещал Нельсону подумать.

Живя в сельской местности, Лидия редко ездила в Дерби, полагаясь на соседа, который забирал почту во время своих частых поездок в город. Этим соседом был Уильям Томас. Однажды утром, вскоре после беседы с Нельсоном Шерманом, Томас появился в ее фермерском доме, неся в руках несколько писем и, как обычно, свежий выпуск местной газеты. Он пробыл там всего несколько минут, когда спросил Лидию, не хочет ли она «взять на воспитание маленького ребенка». Один из его друзей, объяснил он, человек по имени Шерман, «спросил его, не знает ли он кого-нибудь, кто мог бы о нем позаботиться». Томас обсудил этот вопрос с женой, и «она сказала, что [как ей кажется] миссис Херлбурт эта идея понравится, так как ребенок составит ей компанию».

Лидия сразу же увидела проблему в таком соглашении. По ее словам, у нее была всего одна корова и она не думала, что ее молока хватит для младенца. У другого соседа, мистера Уэйкли, «было много коров», и он с радостью обеспечил бы ее всем необходимым молоком. Лидия немного подумала, а затем сказала Томасу, что «предпочла бы сама увидеть мистера Шермана и договориться с ним»[231].

Через несколько дней, воскресным утром, в доме Лидии появился крепкий мужчина средних лет с бородкой и представился мистером Шерманом, «человеком, о котором мистер Томас говорил». Пригласив его в дом, Лидия сразу перешла к делу. «Мистер Томас сказал мне, что вы хотите, чтобы кто-то взял вашего малыша на воспитание».

Шерман признал, что именно так он и думал изначально, однако теперь у него было «кое-что другое на уме». Он попросил тещу переехать к нему, объяснил он, в надежде, что она будет помогать по дому, однако ее присутствие только усугубило ситуацию. Помимо всего прочего, она и его 13-летняя дочь Ада «не могут ужиться вместе… из-за того, что старуха ведет себя странно и постоянно придирается к Аде». Он решил, что на самом деле ему нужна домработница на полный рабочий день. Заинтересована ли в этом миссис Херлбурт? Лидия сомневалась. В конце концов, у нее был свой «дом и дела, о которых нужно было заботиться». Шерман ответил, что она может «отдать свои вещи на хранение», а он оплатит расходы. Хотя Лидия, казалось, не хотела принимать это предложение, она пообещала, что «подумает об этом». Когда через две недели Шерман пришел и спросил, приняла ли она решение, Лидия сказала ему, что «не знает, что делать». Она серьезно подумала над этим вопросом, но «никак не могла решиться».

К тому времени ситуация с тещей Шермана стала невыносимой. По его словам, «ему нужно было кого-то найти, так как он больше не мог держать старуху в доме из-за того, что она все время мешала». О том, насколько он был в отчаянии, говорит тот факт, что Шерман сделал поразительное предложение. «Он сказал, что если я приеду, – пишет Лидия, – то он готов жениться на мне».

Учитывая, что они встречались ровно два раза и находились в обществе друг друга в общей сложности менее часа, Лидия решила, что, прежде чем стать мужем и женой, им «следует получше познакомиться». Шерман дал ей время обдумать свое предложение. Он снова попросил ее руки, когда вернулся через несколько недель. В своем признании Лидия пишет, что «не дала тогда полного согласия»: ее предварительным ответом было «да», но все зависело от того, как ей удастся распорядиться имуществом покойного мужа. Вскоре Шерману удалось найти двух знакомых, заинтересованных в покупке, и сделка была быстро заключена. Лидия между тем не спешила с браком. Следующие несколько месяцев Шерман продолжал ухаживать за ней: он привозил свою дочь Аду и четырехлетнего сына Натаниэля, сопровождал ее в поездке к друзьям в Нью-Брансуик, привез ее в Дерби, чтобы показать свой дом и познакомить со своей тещей, которая бóльшую часть времени ухаживала за младенцем Фрэнки, чье состояние здоровья продолжало ухудшаться в течение девяти месяцев после его рождения[232].

В конце концов они поженились в доме его сестры в Бриджуотере, штат Массачусетс, 2 сентября 1870 года. Женщина, которая была рождена Лидией Дэнбери, затем стала Лидией Страк в первом браке и Лидией Херлбурт во втором, теперь получила имя, под которым она навечно вошла в анналы американской преступности: Лидия Шерман[233].

9

Шерман надеялся, что с новой женой, которая будет ухаживать за его маленьким сыном, его теща съедет от них. Миссис Джонс, однако, сильно привязалась к ребенку и не проявляла особого желания уезжать. Вражда между ними настолько обострилась, что однажды они устроили настолько громкую ссору, что их крики было слышно соседям[234]. После этого Лидия застала мужа хмурым за кухонным столом. Согласно ее признанию, он «сказал, что хотел бы, чтобы Фрэнки умер, и тогда старухе больше будет не место в доме».

Сама Лидия, обеспокоенная постоянными ссорами между Шерманом и его тещей, была вынуждена согласиться с мужем: все проблемы в семье происходили из-за младенца, которому требовалось слишком много внимания. Всем, в том числе и маленькому Фрэнки, будет «лучше», если «от него избавятся». Она уже знала, как можно решить эту проблему. «У них в доме был мышьяк, – пишет Лидия. – Старуха использовала его, чтобы травить крыс». Я добавила немного мышьяка в молоко и дала его [Фрэнки] лишь один раз. Через несколько минут у ребенка «заболел живот и началась рвота». Был вызван местный врач, доктор Амброз Бердсли, но он ничего не смог сделать для малыша. Около 23:00 той же ночью, 15 ноября 1870 года, Фрэнк Генри Шерман умер, не дожив до своего первого дня рождения[235].

Когда младенца похоронили, Лидия предположила, что у тещи больше нет причин оставаться в доме. К ее ужасу, миссис Джонс заявила, что не собирается уезжать. Годами ранее, когда ее покойная дочь выразила желание приобрести пианино, миссис Джонс одолжила Шерманам 75 долларов на покупку инструмента. Теперь же она заявила, что «не уедет, пока не получит деньги, причитающиеся ей за пианино». Залезший в долги Шерман не смог вернуть ей долг. Отчаявшись избавиться от старухи, Лидия, выручив 1100 долларов от продажи фермы Херлбурта, отдала мужу деньги, которые он задолжал за пианино, и велела ему выплатить долг и потребовать, чтобы теща вернулась в свой собственный дом. Через несколько дней старуха наконец-то перестала их беспокоить[236].

Тем не менее обстановка в доме Шерманов после ее отъезда не улучшилась. Пьянство Шермана настолько вышло из-под контроля, что он часто не мог работать и Лидии приходилось месяцами одной содержать семью. К тому же различные торговцы стали выставлять им просроченные счета на несколько сотен долларов. Оплачивать их приходилось Лидии. Их брак становился все более напряженным из-за пьянства Шермана и его финансовой безалаберности. Они не только начали постоянно ссориться, но и перестали спать в одной постели, разойдясь по разным комнатам[237].

Жизнь Лидии стала еще более неприятной в декабре, чуть больше чем через месяц после того, как она разобралась с маленьким Фрэнки. В канун Рождества ее падчерица-подросток Ада – хорошенькая миловидная девочка, которую очень любили друзья и которая была «кумиром своего отца»[238], – заболела, выйдя на мороз, чтобы купить конфеты на праздник. Когда у нее начался сильный жар, Лидия послала за доктором Бердсли, который прописал ей коктейль «бренди-слинг»: бренди, воду, сахар и лимонный сок[239].

Лидия немедленно отправилась купить спиртное, однако не успела она приготовить напиток, как ее муж схватил бутылку и осушил ее, не оставив «ни капли для Ады». Тогда Лидия послала своего 21-летнего пасынка Горацио Нельсона – младшего – Нелли, как его называли, – купить еще одну бутылку, которую он спрятал от отца, как только вернулся домой. Шерман тем не менее «заставил его сказать, где она». Налив немного бренди дочери, он допил остальное сам. К тому времени, когда на следующий день появился доктор, Шерман «был настолько пьян, что не мог стоять прямо».

Вдобавок ко всем остальным домашним обязанностям Лидия снова столкнулась с нерадостной перспективой ухаживать за больным ребенком. Ей было «так плохо», что она сразу же обратилась к средству, которое с таким успехом использовала в предыдущих случаях. «В доме было немного мышьяка, – пишет она в своей исповеди. – Я подмешала его в чай и дала ей дважды, и на следующее утро она умерла»[240].

Внезапная смерть любимой дочери опустошила Шермана, который нашел свое единственное утешение в бутылке. Хотя он вернулся на работу, его заработок не облегчал финансового положения Лидии, потому что, как она пишет, «как только он зарабатывал деньги, он тратил их на выпивку. Он почти ничего не делал для своей семьи. За все приходилось платить мне»[241].

Той же весной брат Шермана, Джордж, который время от времени останавливался у них дома, приехал погостить. К тому времени Шерман часто гулял по ночам, веселился с приятелями и возвращался домой ранним утром. За едой они с Лидией вступали в такие ожесточенные споры, что Джордж, сочтя ситуацию слишком неприятной для себя, уходил из-за стола. В один из таких случаев он вышел на задний двор, а вернувшись через 20 минут, обнаружил, что «они продолжают сердито разговаривать»[242].

Однажды, когда муж был на работе, Лидия призналась Джорджу, что у нее «было искушение уйти от Шермана». Сочувствуя ей, Джордж согласился, что если она собирается расторгнуть брак, то должна сделать это до того, как «потратит все свои деньги» на ведение домашнего хозяйства. Между тем, живя в то время, когда развод все еще считался общественным позором, Лидия не хотела идти на такой радикальный шаг, опасаясь «того, что скажут люди»[243]. Вместо этого она убедила Джорджа уговорить брата вступить в общество трезвенников.

По настоянию Джорджа и благодаря вмешательству соседей Шерман стал членом местного филиала общества трезвенников и дал клятву больше не пить. Он послушно приносил заработанные деньги домой, а не проматывал их в своем любимом салуне. Так продолжалось около месяца. «Затем, – пишет Лидия, – он снова начал пить, причем сильнее, чем когда-либо прежде»[244].

Утром в среду, 26 апреля 1871 года, Шерман с друзьями сел в повозку и отправился в Нью-Хейвен. Перед отъездом он сказал Лидии, что будет дома не позднее девяти часов вечера. Когда прошло два дня, а мужа не было видно, Лидия обошла весь город, «расспрашивая всех, не знают ли они, где он». Никто не знал, хотя начальник кассы на его фабрике, мистер Блейкман, обнаружил, что незадолго до своего отъезда Шерман снял 300 долларов с банковского счета Лидии. Когда Лидия поделилась этой информацией со своим пасынком Нелли, молодой человек пробормотал, что его отец, несомненно, отправился на одну из своих гулянок и «не вернется домой, пока не потратит все до последнего цента» на спиртное[245].

Неделю спустя Шерман так и не появился. Взяв у Лидии 2,50 доллара на расходы, Нелли в пятницу, 5 мая, отправился в Нью-Хейвен на поиски отца. Вскоре он нашел его «в притоне с людьми низкого пошиба»[246] и сумел вернуть его в Дерби. Не желая встречаться с Лидией, Шерман пробыл в городе несколько часов, после чего вернулся домой около восьми часов вечера.

«Полагаю, ты не знала, где я?» – были первые слова, с которыми он обратился к жене.

«Откуда мне знать?» – ответила она.

Лидия предложила ему поужинать, однако он был не в состоянии сделать что-либо, кроме как рухнуть в постель, где и пролежал следующие полтора дня. Около 16:00 в воскресенье он наконец встал и вышел из дома, сказав Лидии, что «он ненадолго». Она не видела его больше до половины первого ночи, когда «он пришел… очень пьяный». К тому времени, по словам Лидии, у нее «было столько проблем из-за его пьянства и из-за того, что он так вел себя, тратя семейные деньги [на спиртное], что возникло искушение сделать это снова»[247].

Шерман чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы выйти на работу в понедельник. Когда он вернулся с фабрики вечером около 6:30, Лидия встретила его чашкой горячего шоколада. Через несколько часов Шермана охватили ужасная тошнота и диарея. «У меня в доме было около пинты бренди, – призналась Лидия, – я добавила в него немного мышьяка, и в тот вечер он выпил немного бренди, а на следующее утро ему стало очень плохо. Он выпил еще немного бренди, и ему стало еще хуже»[248].

По настоянию мужа Лидия вызвала семейного врача, доктора Амброза Бердсли, которого уже вызывали к постели Шермана, когда он страдал от особенно сильного похмелья. Его симптомы, которые, помимо рвоты и мучительных болей в кишечнике, теперь включали «пересохший рот и горло, сильную жажду… горячую сухую кожу, учащенный пульс и некоторую слабость», озадачили Бердсли, поскольку мало походили на предыдущие «приступы» пациента, вызванные виски. Тем не менее, зная, что Шерман только что вернулся из недельного запоя, он диагностировал ему алкогольное отравление и прописал соответствующие средства: одну восьмую часть морфина и «голубую пилюлю», состоящую в основном из ртути, которую нужно принимать каждые два часа. Перед уходом он дал понять Лидии, что, если ее муж «не бросит пить и гулять, он умрет», и пообещал серьезно поговорить с Шерманом, когда ему «станет лучше»[249].

Приобретя лекарства у соседнего аптекаря, Лидия послушно дала их мужу и помогла ему запить их еще порцией бренди с подмешанным в него ядом. Оставшуюся бутылку она поставила на умывальник рядом с его кроватью. «Шерман все время вставал и пил, – рассказывала она позже, – пока не выпил все».

Вернувшись на следующее утро, Бердсли обнаружил Шермана в еще худшем состоянии, чем прежде. Его дыхание было ужасно затруднено, горло сжималось так сильно, что он едва мог говорить. Его мучили зверская жажда и жгучая боль в желудке. Хотя он отчаянно нуждался в пище, он был не в состоянии проглотить даже несколько чайных ложек разбавленной водой каши. Бердсли прописал бренди и воду, после чего отправился обходить других своих пациентов, оставив Шермана на попечении заботливой Лидии[250].

Когда доктор появился на следующее утро, стало ясно, что Шерман долго не протянет: симптомы, по словам Бердсли, «указывали на неминуемый летальный исход». Пульс был едва заметным, конечности – холодными, кожа – бледно-серой, особенно под глазами. Доктор осматривал умирающего с нарастающим чувством тревоги. Как он позже подтвердит, ни «пьянство», ни обычная болезнь не могли объяснить состояние Шермана. К огромному ужасу врача, его симптомы имели безошибочное сходство «с симптомами отравления мышьяком», несколько случаев которого Бердсли наблюдал в своей профессиональной карьере.

В четверг утром, когда доктор сидел у постели больного, Шерман открыл глаза и, собрав все силы, задыхаясь, спросил: «Я умираю?»

«Боюсь, что вы в критическом состоянии», – мягко сказал Бердсли.

«Я тоже этого боюсь», – едва слышно произнес Шерман.

Бердсли медленно покачал головой. «Я этого не понимаю, – сказал он. – Скажите, вы принимали что-нибудь кроме того, что я прописал?»

«Только то, что давала мне жена», – ответил Шерман[251]. Тем вечером – в четверг, 11 мая – мучения Шермана еще больше усилились. Когда Бердсли отлучился по срочному делу, был вызван другой местный врач, доктор Ройал Уотсон Пинни. Когда он спросил Лидию, был ли ее муж «в полном здравии до того момента, как вернулся домой к ужину» в понедельник вечером, ему ответили, что Шерман «был в полном здравии перед тем, как ему стало плохо». Осмотрев пациента, Пинни «не смог объяснить симптомы, кроме как предположив, что он принял какой-то раздражающий яд»[252].

Рано утром на следующий день прибыл доктор Бердсли, который застал Шермана «в очень тяжелом состоянии». После трех дней мучений конец наступил для третьего мужа Лидии Шерман спустя несколько часов, вскоре после 8:00 утра, в пятницу, 12 мая 1871 года[253].

10

Убежденные в том, что симптомы Шермана указывают на отравление, Бердсли и Пинни решили, что необходимо немедленно провести вскрытие. Когда они спросили разрешения у Лидии, она не стала возражать[254]. Почему она так легко согласилась – интересный вопрос. Возможно, ей показалось, что отказ может только усилить их подозрения. Ей почти 10 лет удавалось уходить от наказания за свои серийные убийства – возможно, она поверила в то, что ее уже никогда не поймают. Насколько она знала, не существовало способа обнаружить присутствие мышьяка в трупе. Скорее всего, она никогда не слышала о пробе Марша.

Сорока годами ранее британский химик Джеймс Марш был вызван для дачи показаний на судебный процесс над молодым фермером Джоном Бодлом, обвиненным в отравлении своего 80-летнего деда ради наследства. Используя стандартный тест того времени, Марш обнаружил смертельное количество мышьяка как в желудке жертвы, так и в кофе, который он выпил перед смертью. Однако к тому времени, когда Марш выступил в качестве свидетеля, представленные им химические образцы настолько испортились, что присяжные не были убеждены и проголосовали за оправдательный приговор. Глубоко разочарованный, Марш взялся за разработку более надежного теста, который стал судебно-медицинским стандартом, после того как он опубликовал результаты своих экспериментов в 1836 году[255].

В субботу утром, 13 мая, на следующий день после смерти Шермана, Бердсли и Пинни провели вскрытие вместе со своим коллегой, доктором Шелтоном. После вскрытия трупа врачи удалили желудок и печень. Завернутые в ткань, упакованные в бутылки и коробки, органы были доставлены в Нью-Хейвен для проведения анализа выдающимся йельским химиком, доктором Джорджем Баркером. Через три недели Баркер опубликовал свой отчет. Результаты пробы Марша доказывали, что печень была «полностью насыщена мышьяком… В ней было достаточно мышьяка, чтобы убить трех человек»[256].

Ордер на арест Лидии был немедленно выписан и передан заместителю шерифа Генри А. Блейкману «для исполнения в надлежащее время»[257]. Только вот к тому времени ее уже не было в Коннектикуте. Понимая, что закон настигает ее, она отправилась в Нью-Брансуик. Блейкман немедленно поехал в Нью-Джерси, где вместе с группой офицеров установил за подозреваемой наблюдение.

Тем временем тела убитых детей Шермана, Ады и Фрэнки, были эксгумированы. Также был эксгумирован труп Денниса Херлбурта. У всех троих были обнаружены «неопровержимые доказательства» отравления мышьяком. От аптекаря из Дерби Джорджа Пека полиция узнала, что весной 1871 года Лидия купила унцию белого мышьяка, объяснив, что яд ей нужен, потому что ее дом «заполонили крысы»[258]. Они также узнали о причудливой череде трагедий, постигших Эдварда Страка и его шестерых детей несколькими годами ранее, когда несчастный бывший полицейский был женат на Лидии.

28 июня 1871 года власти решили, что настало время исполнить выписанный ордер на арест. Лидия, сопровождаемая парой детективов, отправилась за покупками вместе со своей сестрой Энн. Когда они вернулись в Нью-Брансуик, на вокзале их встретил заместитель шерифа Блейкман и еще несколько офицеров.

«Извините, миссис Шерман, – обратился Блейкман к Лидии, – но у меня есть ордер на ваш арест».

«Арест? – спросила Лидия, которая казалась совершенно невозмутимой. – За что, сэр?»

«За убийство, мэм», – ответил Блейкман.

Лидия только улыбнулась. «О, и только?» – сказала она с видом «совершенной беззаботности»[259].

Ее отвезли назад в Дерби и посадили под домашний арест в ожидании суда. Через несколько дней она дала интервью репортеру газеты New York Sun. Один из офицеров, приставленных следить за ее домом, впустил его в гостиную, где Лидия ожидала его прихода. Газетчик сразу же был поражен ее внешностью: «довольно высокая, с очень смуглым лицом, черными волосами и черными глазами, очень похожа на итальянку. Ей 47 лет, она очень худая, с резкими чертами лица.

Поднявшись со стула, она улыбнулась и протянула руку, затем уселась и десять минут без перерыва болтала о „жаре, своих друзьях в Нью-Джерси… и других пустяках“. Она была в прекрасном расположении духа и от души смеялась[260] всякий раз, когда что-то казалось ей забавным».

Перейдя к делу, репортер спросил о «страшных обвинениях против нее».

«О, я не придаю этому значения, – ответила Лидия с пренебрежительным жестом. – Мне не о чем беспокоиться. Знаете, когда у человека чистая совесть, ему нечего бояться».

Отвечая на вопрос о смерти двух первых мужей, она заявила, что была «преданной женой» Эдварда Страка, «ухаживая и заботясь» о нем на протяжении всех восьми недель его болезни. «Что касается мистера Херлбурта, – сказала она, – то он был болен, когда я вышла за него замуж». Осенью 1869 года ему стало совсем плохо, а в январе он умер. Я не знаю, отчего именно он умер, но знаю, что у него было достаточно болезней, которые требовали много заботы и внимания».

Перейдя к череде смертельных случаев, постигших семью Шерманов, репортер сначала спросил о ребенке, Фрэнки.

«Ну, я уверена, что не могу быть ответственной за это, – сказала Лидия. – Ребенок всегда был болезненным. За неделю до смерти, в ноябре, ему было совсем плохо, но в день смерти ему вроде бы снова стало лучше, когда внезапно началась рвота, и вскоре он была избавлен от страданий».

«А что насчет Ады?» – спросил репортер.

«В газетах пишут, что Ада была в добром здравии до самой смерти, – ответила Лидия. – Это не так. Она была очень болезненной, а на Рождество ей стало совсем плохо. Я ухаживала за ней и делала для нее все что могла, но все было бесполезно. Она умерла от брюшного тифа, по крайней мере так сказали врачи».

«Что касается мистера Шермана, – продолжала она, – то он всегда был подвержен приступам болезни. Теперь мне говорят, что в его желудке был обнаружен мышьяк. Если это так, то загадка в том, как он туда попал. Мы с ним жили счастливо».

Перед отъездом репортер спросил Лидию про ее арест на вокзале. Имела ли она «хоть какое-то представление о том, за что это было?»

«Нет, совершенно, – ответила Лидия. – Моя сестра была напугана до смерти, но я стояла твердо. Я никогда не позволяю ничему вывести меня из равновесия».

Пораженный ее выражением лица – «самая холодная, самая бессердечная улыбка, которую я когда-либо видел на человеческом лице», – репортер напрямую спросил Лидию, считает ли она себя бессердечной.

«Нет, – ответила она. – Я просто безразлична[261]».

Закончив интервью, репортер встал, взял свою шляпу и трость и попрощался с ней. Хотя термин «психопат» не будет введен еще 20 лет[262], его окончательная оценка Лидии во всех отношениях соответствует определяющим характеристикам подобного типа личности. Его поразило «легкомысленное отношение к выдвинутым против нее обвинениям» и «полное отсутствие каких-либо чувств, когда она говорит о людях, якобы самых близких и дорогих»; он оценил ее как «одну из самых искусных лицемеров, которые когда-либо жили», «холодную, безэмоциональную, бессердечную женщину, обладающую коварством воистину поразительной глубины»[263].

11

28 июня 1871 года – в тот самый день, когда Лидия была арестована, – в Балтиморе разворачивается еще одно сенсационное дело об убийстве с помощью яда. Его центральной фигурой, вскоре ставшей печально известной на всю страну, была 45-летняя светская львица, миссис Элизабет Ньюджент Уортон.

Родившаяся в известной филадельфийской семье Эллен – так ее называли приближенные – была любимицей своего богатого отца-торговца Джорджа Ньюджента, который, как писала газета New York Times, «тратил большие суммы денег на удовлетворение всех ее прихотей». Поразительно красивая молодая женщина с «пристрастием к нарядам и показухе», она щедро тратила средства своего заботливого отца на одежду и украшения для себя и своих друзей. К подростковому возрасту она стала любимицей «модного филадельфийского общества»[264].

В то же время она стала вести себя все более неадекватно, «обманывая людей и совершая действия, которые, будь она бедной девушкой, непременно привели бы ее в тюремную камеру». Так, однажды, остановившись на ночь в другой семье, она продемонстрировала «огромную стопку банкнот, которую отец выделил ей на покупку зимнего гардероба». Пригласив хозяйку составить ей компанию в шопинге, она раскошелилась на лучшие наряды из шелка и бархата. Только вот вместо того, чтобы заплатить за одежду, она записала покупки на свою подругу, о чем та даже не догадывалась, пока через несколько месяцев ее мужу не пришел счет за покупки.

Кроме того, она демонстрировала признаки склонности к тому, что позднее стали называть клептоманией. Среди ее знакомых ходили слухи о «предметах… бесследно пропадавших в домах, которые она посещала». У нее также была ярко выраженная садистская наклонность, которая проявлялась в пристрастии к жестоким розыгрышам. Типичным был случай, когда «она заставила одного из своих поклонников встать на колени у ее ног», а затем испортила его «новое и дорогое пальто», обрызгав его из флакона с пахнущей серой специей, асафетидой[265].

Несмотря на это и другие признаки растущей нестабильности, Эллен оставалась популярной, ее красота, богатство и живость привлекали ухажеров, хорошо известных ее семье и друзьям. В связи с этим стало неожиданностью, когда она объявила о своей помолвке с неким мистером Уильямсоном, о котором никто из них никогда не слышал. Была назначена дата свадьбы, разосланы приглашения. «Ее отец решил, что дочь, ставшая королевой его сердца, должна быть обвенчана по-королевски», – сообщала газета Baltimore Sun. Когда наступил знаменательный день, в особняке Ньюджентов, где должно было состояться бракосочетание, собралось множество ожидающих гостей. Не пришел только один человек: жених, который, как выяснилось, никогда не делал предложения руки и сердца и «ничего об этом не знал»[266].

Отец, который долгие годы терпел ее «странности», наконец решил, что все более странное поведение дочери уже нельзя списать на простую эксцентричность. Признав, «что у нее в голове что-то не так», он неохотно пришел к выводу, что ее следует отправить в психиатрическую лечебницу, однако за два дня до того, как ее должны были туда забрать, она сбежала с человеком, который давно добивался ее руки, лейтенантом Гарри У. Уортоном[267].

Поселившись в Балтиморе, где служил ее муж, Эллен снова вернулась к светской жизни, «войдя в самые уважаемые, богатые и влиятельные круги Балтимора»[268]. Трагедия произошла в 1867 году, когда ее муж – теперь уже майор Уортон – и их сын внезапно скончались после непродолжительной болезни. Сообщалось, что ее горе было несколько смягчено выплатой в 30 тысяч долларов по страховому полису, который она оформила на сына незадолго до его безвременной кончины. Два года спустя ее деверь Эдвард Уортон был также сражен разрушительной болезнью, когда гостил у нее дома, и умер несколько дней спустя.

Лишь в июне 1872 года эти смерти – изначально они объяснялись естественными причинами – предстали в ином, гораздо более зловещем свете. Двадцать третьего числа того же месяца генерал Уильям Скотт Кетчум, старый друг покойного майора Уортона, приехал на выходные в дом Эллен. Его визит не был чисто светским. Как позже выяснили следователи, он приехал, чтобы забрать одолженные вдове 2600 долларов. Через день после приезда Кетчума ему стало плохо после ужина. Уложив его в постель, заботливая хозяйка приносила ему то чай, то пиво, то лимонад, то бренди, в то время как ему становилось только хуже. Он пролежал четыре мучительных дня и умер 28 июня.

По настоянию друзей, которые знали, что до визита к миссис Уортон он был абсолютно здоров, было проведено вскрытие, и в его желудке обнаружили смертельное количество антимонилтартрата калия, часто назначаемого, но опасно токсичного препарата, который хранился у Эллен дома. Ее арестовали 10 июля, перед самым отъездом в давно запланированную поездку в Европу, и обвинили в «преступном, умышленном и злонамеренном отравлении и убийстве генерала Кетчума из армии Соединенных Штатов Америки»[269].

Во многом благодаря социальной известности обвиняемой и военному статусу ее жертвы 43-дневный судебный процесс над Эллен, завершившийся ее оправданием 24 января 1872 года, стал сенсацией в средствах массовой информации, вызвав столь сильный общественный интерес, что газета New York Herald назвала его событием, «не имеющим аналогов среди уголовных дел в этой стране». Впрочем, таковым оно оставалось менее трех месяцев. Как сообщила та же газета на второй неделе апреля, «ажиотаж, вызванный процессом над миссис Уортон, обещает превзойти суд над миссис Лидией Шерман», которую не только обвинили в отравлении ее третьего мужа, но и подозревают в убийстве беспрецедентного числа жертв, включая «некоторых из ее родных и приемных детей»[270].

12

Как и предсказывалось, восьмидневный судебный процесс над Лидией Шерман вызвал небывалый ажиотаж, собрав огромные толпы зрителей, жаждущих взглянуть на женщину, которую в газетах стали называть самыми разными эпитетами: «Борджиа из Коннектикута», «Мужеубийца из Коннектикута», «Лукреция Борджиа из Коннектикута», «чемпионка по убийству мужей», «женщина-монстр», «королева отравителей», «изверг-отравительница»[271].

Судебное заседание началось во вторник, 16 апреля. Обвиняемую по трем пунктам в убийстве за то, что она подмешала своему мужу мышьяк в горячий шоколад, бренди и кашу, в зал суда ввели два представителя закона. Наблюдателей поразила ее жизнерадостная манера поведения. «Я видел обвиняемую много раз, – писал репортер газеты New York Herald, – однако никогда она не выглядела так хорошо и не казалась такой жизнерадостной». Одетая в черное платье из альпаки, черно-белую шерстяную шаль, белую соломенную шляпку с тонкой кружевной вуалью и черные лайковые перчатки, она «беззаботно болтала» с различными родственниками, присутствовавшими на процессе, прежде чем занять место рядом со своими адвокатами, Джорджем Уотосом и Сэмюэлем Гарднером[272].

После назначения присяжных остаток первого дня был занят дачей показаний доктором Бердсли, который описал симптомы и смерть пациента, свои консультации с доктором Пинни, посмертное обследование и транспортировку желудка и печени Шермана в лабораторию доктора Баркера в Нью-Хейвене. Присяжные отпустили около четырех часов, после чего обвинение обратилось к судье, требуя разрешить штату представить доказательства, касающиеся смерти детей Шермана, Адди и Фрэнки, а также предыдущего мужа Лидии, Денниса Херлбурта, в эксгумированных останках которых было обнаружено смертельное количество мышьяка. В итоге судья вынес решение не в пользу обвинения, заявив, что, поскольку дело касалось исключительно убийства Горацио Шермана, доказательства предыдущих преступных деяний не могут быть приняты судом[273].

В течение следующих пяти дней штат вызвал еще дюжину свидетелей: одни – доктора Баркер, Пинни и Шелтон – дали экспертные показания весьма инкриминирующего характера, другие – брат, мать и теща Шермана – рассказали о сложных отношениях между Лидией и ее мужем, а также о последних мучительных днях его жизни.

Защита же, напротив, выставила всего пять свидетелей и через несколько часов закончила свои доводы. В своих заключительных речах адвокаты Лидии утверждали, что есть основания для разумных сомнений, предположив, что Шерман мог умереть, наглотавшись испорченной воды, набранной из колодца, в котором утонула отравленная крыса. Или, возможно, он покончил с собойиз-за проблем в браке, финансовых трудностей и недавней смерти двух детей. Они также выдвинули версию, что белье, в которое были завернуты органы Шермана для отправки в лабораторию доктора Баркера в Нью-Хейвене, было загрязнено мышьяком ранее[274].

Полковник Уильям Вустер, представлявший интересы Штата, отверг эти предположения как «абсурд», доказательство того, что защита, не имея фактов для опровержения версии обвинения, отчаянно хватается за соломинку [или «ловит перья», как он выразился]. Конечно, никто не видел, как Лидия подмешивала яд своему мужу, однако подавляющее число косвенных улик не оставляло сомнений в ее виновности. В конце концов, «заключенная ухаживала за ним во время болезни и была единственным человеком, который смешивал его лекарства и [готовил] ему еду»[275]. Адвокат, помогавший Вустеру, Элеазер Фостер, обратился к показаниям нескольких свидетелей защиты, которые описывали Лидию как добрую и внимательную жену. «Возможно, Лидия действительно заботилась о своем умирающем муже, – согласился он. – Но если это так, – продолжал он с язвительным сарказмом, – то ее привязанность к нему на смертном одре была сродни привязанности Далилы, когда она ласкала Самсона, чтобы отрезать его локоны»[276].

Слушая, как адвокаты обвинения излагают свои сокрушительные доводы, Лидия, которая на протяжении всего процесса сохраняла беззаботность, вдруг уткнулась лицом в руки и разрыдалась. Как заметил один из наблюдателей в зале суда, она, похоже, наконец-то «осознала всю серьезность своего положения»[277]. Ее слезы были вызваны не чувством вины или раскаянием, а единственным искренним чувством, на которое, похоже, способны создания вроде нее, – жалостью к себе.

Заключительные доводы были в полной мере изложены к позднему вечеру в четверг, 25 апреля, и суд был отложен до 9:30 следующего утра, когда председатель Верховного суда Джон Парк обратился к присяжным, чтобы объяснить им суть обвинения. Двенадцать человек удалились на совещание незадолго до половины одиннадцатого. Они вернулись через 50 минут.

По указанию судьи секретарь велел присяжным и подсудимой встать лицом друг к другу. «Что скажете, господа присяжные? – спросил секретарь. – Признаете ли вы заключенную виновной или невиновной?»

Ему ответил председатель присяжных заседателей Хорас Тоспсон: «Мы признаем обвиняемую виновной в убийстве второй степени». Как сообщает корреспондент газеты New York Herald, при произнесении Томпсоном этого слова «пепельная бледность… охватила» лицо Лидии. Кроме этого, «ничто не свидетельствовало о том, что она была застигнута врасплох». Хотя вынесение официального приговора было отложено в ожидании возможных апелляций, приговор автоматически определял «пожизненное заключение».

По словам газеты Herald, этот приговор «считался в обществе оправданным»[278]. Между тем не все разделяли это мнение. Сама газета Herald сочла это решение озадачивающим. «Если человек лишает жизни другого непреднамеренно, без злого умысла или предварительной подготовки, даже в свете жестоких или диких обстоятельств, – писал редактор, – вердикт об убийстве второй степени может быть допустимым; в данном же случае ни факты, ни закон не дают оснований для подобного вывода». Возможно, рассуждал автор, присяжные «не хотели… вешать женщину». Это соображение между тем не имело никакого отношения к их юридическим обязательствам. «Какое бы сочувствие ни испытывали присяжные к несчастной женщине, стоявшей перед ними, чья жертва находилась вне их поле зрения, в могиле, их долг был очевиден». Лидия Шерман «была либо виновна в убийстве высшей степени, либо невиновна», и факты дела ясно указывали на то, какой из этих вердиктов требует закон. В конце концов, утверждал журналист, «убийство путем отравления – это самый хладнокровный и обдуманный поступок». Если такое преступление «не является убийством первой степени, то мы не знаем, что является»[279].

13

Пройдет полтора года, прежде чем тщетные апелляции Лидии будут обработаны судом. Во время вынесения приговора в субботу, 11 января 1873 года, судья Дэвид Стэнфорд дал понять, что разделяет чувства, ранее выраженные на редакционной странице газеты New York Herald. «Вы, миссис Шерман, 8 мая 1871 года были признаны виновной в преступном, умышленном и злонамеренном убийстве Горацио Н. Шермана, вашего мужа, с помощью смертельного яда, введенного вами, – заявил он. – По мнению суда, присяжные были бы полностью оправданы, вынеся вердикт об убийстве первой степени, наказанием за которое является казнь на виселице. Последние события полностью подтвердили обоснованность этого мнения. Присяжные решили, что имеющиеся доказательства не оправдывают подобный вердикт, и поэтому признали вас виновной в убийстве второй степени. Таким образом, вы избежали виселицы только для того, чтобы всю жизнь прожить в окружении тюремных стен. У суда нет свободы действий при назначении наказания. Единственный приговор, который он может вынести, – это приговор, предусмотренный законом, а именно: заключить вас в тюрьму штата Коннектикут до конца ваших дней»[280].

Наблюдателей в зале суда поразил один комментарий в речи судьи Стэнфорда: его ссылка на «недавние события», которые «полностью оправдали бы» вердикт об убийстве первой степени. Хотя остальной мир узнает об этих событиях лишь через несколько дней, официальным лицам в Нью-Хейвене и Стэнфорду в том числе стал известен поразительный факт: Лидия Шерман сделала полное и ужасающее признание.

В течение 18 месяцев между осуждением и вынесением приговора Лидия – так она утверждала – пережила религиозное пробуждение, толчком к которому послужило ежедневное чтение Библии, которую ей предоставляли любезный тюремщик Чарльз Вебстер и его жена Жанетта. Через три дня после Рождества, 28 декабря 1872 года, она вызвала эту пару в свою камеру и подробно рассказала о своей карьере убийцы, признавшись в убийстве двух своих супругов – Эдварда Страка и Горацио Шермана – и шести своих родных и приемных детей. По неизвестным причинам она сняла с себя ответственность за смерть Денниса Херлбурта и своей 19-летней тезки, хотя никто в это не поверил; как написал один историк, ей «в общей сложности приписывают убийство 10 человек: трех мужей и семерых детей»[281].

Через два дня после того как судья Стэнфорд вынес окончательный приговор, газета New York Herald, приобретя права на признание у Чарльза Вебстера, сообщила об этом наэлектризованному миру. «Исповедь архиубийцы из Коннектикута», – гласили передовицы. «Порочная Борджиа… Захватывающая история… Хладнокровные кровавые деяния!»[282]. Мгновенно появились такие памфлеты в жанре тру-крайм, как «Лидия Шерман: признание архиубийцы из Коннектикута» и «Изверг-отравительница! Жизнь, преступления и суд над Лидией Шерман (Лукрецией Борджиа современности)», которые были спешно напечатаны и расхватаны публикой, жаждущей сенсаций.

На вопрос репортера, что послужило причиной ее признания – «одной из тех примечательных глав о преступлении и порочности, которые появляются лишь раз в поколение», как охарактеризовала его газета New York Daily Herald, – Лидия ответила, что в тюрьме она обратилась к религии: «Мне все время было плохо, и я думала, что могу отдаться Христу, исповедаться ему, и все будет в порядке», – объяснила она. – Наконец однажды ночью я решила, что отдам себя Христу и исповедуюсь во всем, и я это сделала. Я встала на колени, сказала, что сожалею, и попросила Его простить меня. Тогда мне стало легче. Я почувствовала, что бремя исчезло и что я прощена»[283]. Теперь она была «совершенно готова… умереть в тюрьме», – заявила она и надеялась, что «даже там она сможет найти способы принести пользу»[284].

Весной 1877 года – через четыре года после заявления о том, что она «совершенно готова» умереть за решеткой, – Лидия изменила свое мнение. Около 10 часов вечера во вторник, 29 мая, ей удалось сбежать из государственной тюрьмы в Уэзерсфилде, когда начальница тюрьмы Сара Уотерхаус случайно оставила дверь в женское отделение незапертой. Прошел час, прежде чем миссис Уотерхаус, которая вскоре осталась без работы, обнаружила, что камера Лидии пуста. К тому времени Борджиа из Коннектикута уже давно пропала[285].

Надев муслиновое платье, шерстяную шаль и коричневую вуаль, Лидия пешком добралась до железнодорожной станции и села на поезд до Спрингфилда, штат Массачусетс, в 1:30 утра. При ней было 30 долларов наличными, которые она заработала на пошиве рубашек, а также несколько серебряных изделий, которые ей разрешили «оставить из семейного имущества», в том числе кольцо для салфеток с гравировкой.

Прибыв в Спрингфилд, она сняла номер в отеле под названием Pyncheon House. На следующее утро в 10 часов она отправилась в близлежащий магазин, где купила «дорожное платье, утреннее платье, туалетные принадлежности, веер, полотенца [и] флакон духов», а также две сумки. Вернувшись в отель, она переоделась в новую одежду и пообедала, а затем села на часовой поезд до Вустера. Когда поезд прибыл на станцию, другой поезд уже собирался отправиться в Провиденс, Род-Айленд. По ее собственным словам, у Лидии не было «никакого плана» и «она не знала, куда ей поехать… особой разницы не было». Сев на поезд, идущий в Провиденс, она прибыла в город около семи часов вечера и сняла номер в Central Hotel, зарегистрировавшись как миссис Браун из Филадельфии.

Прожив в отеле несколько дней, она спросила жену владельца, миссис Эллери Сирс, не знает ли она о какой-нибудь доступной работе, и ей ответили, что вдовец с тремя детьми в Ист-Провиденсе ищет домработницу. Лидия «с трудом дошла» до дома джентльмена, однако обнаружила, что его нынешняя экономка, объявившая о своем намерении уйти, передумала и «решила остаться». Вернувшись в отель, она вступила в разговор с матерью миссис Сирс, миссис Энни Торнтон, в ходе которого старушка попросила напомнить ей, как ее зовут. «О, – сказала Лидия, на мгновение забыв о псевдониме, под которым она зарегистрировалась, – я миссис Мур». Лидия, как она позже писала, быстро поняла, что «совершила большую ошибку», однако «подумала, что промах остался незамеченным». Она ошибалась. Извинившись, миссис Торнтон пошла поговорить с дочерью, которая сразу же «заподозрила неладное». Она читала о побеге миссис Шерман, и ей пришла в голову мысль, что ее гостья и есть та самая пропавшая заключенная». Тем же вечером она обратилась в полицию.

На следующее утро – во вторник, 5 июня – Лидия была в своей комнате, когда в дверь постучали. Когда она пригласила стучавшего войти, перед ней оказался внушительного вида мужчина, представившийся детективом Фредериком Уолдроном из полицейского управления Провиденса. Перейдя сразу к делу, Уолдрон спросил, «слышала ли она о побеге миссис Шерман».

«Нет, – ответила Лидия, – не слышала».

«Но об этом писали все газеты, – сказал Уолдрон, – и, судя по тому, что я прочитал, вы очень похожи на нее».

«Это немыслимо, – сказала Лидия. – Меня зовут миссис Мур, и я живу в Филадельфии».

Когда он спросил, не желает ли она «пройти в участок», Лидия согласилась без колебаний. Там ее допросил начальник. Пока шел допрос, Уолдрон обыскал ее комнату. Вернувшись в участок через несколько минут, он показал ей предмет, который обнаружил среди ее вещей, – серебряное кольцо для салфеток с выгравированным именем «Лидия».

Телеграмма была немедленно отправлена начальнику тюрьмы Уэзерсфилда Э. Б. Хьюзу, который направил в Провиденс своего заместителя Уильяма Мартина. К вечеру того же дня – через неделю после побега из тюрьмы – Лидия вернулась в свою камеру[286].

После ареста Лидии ее здоровье, которое и до побега было слабым, стало быстро угасать. Она умерла в страшных муках 16 мая 1878 года, всего через год после побега. Комментируя поэтическую справедливость ее последних страданий, один репортер написал: «Любопытно, что, хотя смерть наступила от давней болезни, внешние муки, видимые зрителям, были такими же, как у людей, внезапно умирающих от яда, как будто последние мучения ее жертв, мужей и детей, были воспроизведены на ее смертном одре, чтобы сделать эту сцену ужасным комментарием к ее жалкой и порочной жизни»[287].

К тому времени она уже стала легендой, героем детской считалки, которую напевали маленькие дети, прыгая через скакалку на тротуаре:

Лидия Шерман страдает от крыс.

Лидия не верит в кошек.

Лидия покупает мышьяк,

И вдруг ее мужу становится плохо,

А потом ее муж умирает

И соседи не могут понять от чего.

Лидия переезжает, но так же страдает от крыс;

И так же не верит в кошек;

И снова она покупает мышьяк,

На этот раз плохо становится ее детям,

На этот раз умирают ее дети,

И соседи не могут понять от чего.

Лидия сидит в тюрьме Уэзерсфилда,

И громко стонет, и причитает.

Она винит в своей судьбе чуму крыс;

Она винит лень кошек.

Но вопросы соседей она не может отвергнуть —

Так что Лидии придется сидеть в тюрьме[288].

Часть III

Сердцеед

1

О том, что серийные убийцы существовали задолго до того, как эта фраза вошла в обиход в конце XX века, можно судить, в частности, по фольклору и сказкам. При всей своей фантастичности эти непритязательные истории о волшебстве и чудесах не только богаты психологическим смыслом, но и являются, как заметил один ученый, историческими документами, отражающими в причудливых выражениях зачастую мрачные реалии общества, в котором они были созданы[289]. Выдающийся психоаналитик Бруно Беттельхайм, например, интерпретировал «Красную Шапочку» как символическую сказку, которая на бессознательном уровне «говорит о человеческих страстях, оральной жадности, агрессии и пубертатных сексуальных желаниях»[290]. С другой стороны, эта история возникла в мире, где беззащитные дети могли легко стать жертвами хищников, движимых похотью. Действительно, различные историки культуры утверждают, что «Красная Шапочка» была навеяна злодеяниями реально существовавшего монстра, немецкого фермера XVI века по имени Петер Штуббе, ответственного за жуткое убийство 14 детей[291].

Убийца-каннибал, воплощением которого в XX веке стал русский «Бешеный зверь» Андрей Чикатило (который питался кровью своих многочисленных жертв, а также другими частями их тела, включая гениталии), Штуббе поедал плоть своих жертв и особенно любил пожирать их «сердца, пышущие жаром и свежестью»[292]. Согласно современному описанию, он также убил своего собственного маленького сына, а затем «съел мозги из его головы как самое пикантное и изысканное средство для утоления аппетита»[293]. Зверская свирепость его нападений убедила современников, что он был «ликантропом» – человеком, периодически превращавшимся в волка, – существом, которое в антропоморфной форме появлялось в различных версиях народной сказки «Красная Шапочка».

Зверства, совершенные другим ранним серийным убийцей, французом XV века Жилем де Ре, также послужили источником вдохновения для знаменитой сказки. Дворянин из Бретани, сражавшийся вместе с Жанной д'Арк, Жиль растратил свое богатство, ведя настолько «разорительную экстравагантную жизнь», что прибег к темным искусствам в надежде вернуть свое состояние[294]. Становясь все более невменяемым, он в конце концов перешел от сатанизма к садистским убийствам, охотясь на местных крестьянских детей, которых заманивал в свой замок, а затем насиловал, пытал, расчленял и обезглавливал. Когда в 1440 году его наконец арестовали, власти обнаружили в одной из башен расчлененные останки 50 тел – лишь малую часть из 140 несовершеннолетних жертв, в убийстве которых он был обвинен[295].

Хотя выдвигались и другие кандидатуры, большинство ученых сходятся во мнении, что Жиль послужил прототипом для одной из самых страшных фигур в сказочном мире: главного злодея французской сказки «Синяя Борода». В этой глубоко пугающей сказке (вошедшей в классический сборник Шарля Перро 1697 года «Сказки матушки Гусыни») последняя жена Синей Бороды входит в запретную комнату в жутком замке своего нового мужа и обнаруживает ужасающее зрелище: «пол был весь в сгустках крови, а на нем лежали трупы нескольких мертвых женщин, разложенных вдоль стены… все женщины, на которых Синяя Борода женился и убивал одну за другой»[296]. Как и почему за несколько столетий безумец-педофил Жиль де Ре превратился в легендарного женоубийцу из сказки Перро – предмет научных споров. Несомненно лишь то, что термин «Синяя Борода» уже давно используется для описания особого типа психопатов-убийц: серийных убийц, которые охотятся исключительно на женщин, женясь и убивая их (как выразился Перро) «одну за другой»[297].

Летом 1895 года читатели газет по всей стране были потрясены сообщениями о страшной находке в Чикаго. Исследуя ветхое трехэтажное здание, построенное небезызвестным «архизлодеем», доктором Г. Г. Холмсом, полиция обнаружила доказательства того, что это не что иное, как «фабрика убийств».

«Второй этаж представляет собой лабиринт из коридоров, дверей и переходов. Здесь есть шахта смерти, по которой тела спускали в подвал и из которой потайной ход вел в [запечатанную] камеру… В подвале, где было обнаружено большое количество человеческих останков, есть все необходимое для уничтожения тел. Под полом были найдены два больших чана с негашеной известью, один из которых содержал несколько человеческих костей… Еще более ужасным был обнаруженный в подвале крематорий, где сжигались человеческие тела.

Среди неопределенного числа жертв, погибших ужасной смертью в этом «Замке ужасов», была целая череда молодых женщин – невест и любовниц коварного Холмса, который быстро стал известен в национальной прессе как «современная Синяя Борода»[298].

После своего ареста в конце 1894 года Холмс пытался свалить вину за некоторые из своих самых ужасных преступлений на сообщника Эдварда Хэтча, чикагского каменщика и разнорабочего, который якобы служил его приспешником. Были предприняты целенаправленные усилия по поиску этой загадочной фигуры. Некоторое время наиболее вероятным кандидатом считался рецидивист по имени Джеймс К. Аллен, который отбывал длительные сроки заключения в Теннесси и Техасе, а на момент расследования дела Холмса находился в тюрьме штата Арканзас. Хотя Аллен утверждал, что знал Холмса, он категорически отрицал, что он был Хэтчем, и в итоге был исключен из числа подозреваемых[299].

Десять лет спустя Хэтч снова оказался в центре внимания, когда на всю страну прогремел другой убийца Синяя Борода. Хотя он совершал свои преступления по всей стране и даже за границей, было известно, что в то время, когда Холмс содержал свой «Замок убийц», он проживал в Чикаго. Этот человек убивал одну за другой женщин, которые попадали под его чары, что очень сильно напоминало методы Холмса, в результате чего власти пришли к выводу, что он был учеником печально известного «множественного убийцы» – тем самым неуловимым «Эдвардом Хэтчем». Считается, что это был лишь один из бесчисленного множества псевдонимов, использованных им на протяжении своей впечатляющей преступной карьеры. На момент ареста его звали Иоганн Хох, однако в прессе он получил множество ярких прозвищ: «Современная Синяя Борода», «Синяя Борода Стокъярда», «Многоженец», «Новый Г. Г. Холмс»[300].

2

В 1891 году жители Чикаго, желающие приобрести обеденные столы, буфеты, письменные столы, кресла-качалки, железные кровати и другие товары для дома, могли зайти в магазин на Милуоки-авеню, принадлежавший уроженцу Бельгии Фреду Дж. Магерштадту, одному из ведущих торговцев мебелью в городе[301]. Солнечным утром в начале мая того года в магазин вошла пара респектабельного вида и, немного осмотрев товар, подошла к хозяину.

О женщине ничего не известно, даже ее имени, хотя можно не сомневаться, что это была немецкая вдова средних лет. Ее спутник, как позже опишет его одна из газет, был «простоватым на вид мужчиной» лет 40, невысоким, приземистым, с маленьким ртом, двойным подбородком, «жидковатыми» усами и сонными голубыми глазами, спрятанными за линзами круглых очков в золотой оправе. Самой заметной его чертой была огромная блестящая залысина на лбу, занимавшая половину черепа, которую один из репортеров насмешливо сравнил с «коровьей головой»[302].

Несмотря на непривлекательную внешность, Магерштадт был впечатлен красноречивым парнем, который представился как дипломированный врач по имени К. А. Мейер. В его голосе слышался немецкий акцент, когда он объяснял, что он и миссис Мейер, поженившиеся всего за день до этого, только что сняли квартиру и хотят приобрести мебель для своего нового дома.

Магерштадт провел их по магазину, обращая внимание на такие особенно интересные вещи, как туалетный столик из массива дуба всего за 5,98 доллара, шифоньер из твердых пород дерева с пятью большими ящиками всего за 4,89 доллара [ «стоит вдвое больше», пояснил торговец] и красивые обеденные стулья по 89 центов за штуку. Посоветовавшись друг с другом, супруги согласились на цену в 47,50 доллара. Миссис Мейер оставила залог, а остаток должна была внести до конца месяца по предложенному Магерштадтом плану «льготных платежей»[303].

Через три недели мужчина пришел в магазин, чтобы оплатить оставшуюся часть счета. Он выглядел, как позже засвидетельствовал Магерштадт, «весьма расстроенным». Когда торговец спросил его, в чем дело, тот объяснил, что его «любимая жена умерла». Таким образом, для Магерштадта стало неожиданностью, когда через неделю или около того новоиспеченный вдовец снова появился в магазине и объявил, что собирается снова жениться. Он снял другую квартиру, на 481, Франклин-стрит, и ему нужно было обставить ее до свадьбы. Столь же неожиданным было его заявление о том, что теперь он носит другое имя – Г. Ирик. Купив товары на 115 долларов, Ирик оставил скромный первый взнос, пообещав занести остаток в течение месяца[304].

Он сдержал свое слово, явившись через месяц, чтобы оплатить счет. Когда Магерштадт поинтересовался, как поживает его жена, тот тяжело вздохнул и ответил, что она умерла от «проблемы, которая мучила ее… много лет».

«Я был удивлен, – заявил впоследствии Магерштадт, – что она так внезапно последовала за его бывшей»[305].

Пройдет несколько лет, прежде чем Магерштадт снова увидит своего клиента. Ранним зимним утром 1894 года тот вошел в магазин, не изменившись внешне, но теперь уже под другим именем: Якоб Шмидт. Он объяснил, что только что снова женился и пришел купить мебель для их квартиры, расположенной по адресу 1008, Северо-западное Авеню. Магерштадт, как он позже вспоминал, «спросил его, почему он меняет фамилию каждый раз, когда женится. Он ответил, что ему не везло с женами и он не думает, что женщина выйдет за него замуж, если узнает, что он столько раз был вдовцом. По его словам, он был очень домашним человеком, любил дом и жену и не переносил одиночества».

Полностью оплатив товар, мужчина, теперь использовавший фамилию Шмидт, организовал его доставку. На этот раз Магерштадт сам отправился в квартиру, чтобы проследить за установкой мебели. На него произвели впечатление как новоиспеченная миссис Шмидт – «прекрасная блондинка», как он ее описывал, – так и заботливое поведение ее мужа по отношению к ней. «Он называл женщину „дорогая“, – вспоминает торговец, – и спрашивал ее мнение о том, куда следует поставить тот или иной предмет мебели».

Через месяц ее не стало[306].

Его следующая жена прожила дольше: она умерла через два месяца после их свадьбы. Ее звали Джулия Штайнбрехер[307], вдова-немка, управлявшая салуном, который достался ей в наследство от первого мужа. Она познакомилась со Шмидтом через общего знакомого, другого владельца салуна по имени Бенно Лехнер. По словам Лехнера, они со Шмидтом «были дружны, и однажды он сказал мне, что хочет жениться. „Почему бы тебе не жениться на богатой вдове напротив?“ – сказал я, имея в виду миссис Штайнбрехер. Он сказал, что позаботится об этом, и вскоре я уже был шафером на их свадьбе»[308].

Бракосочетание, которое проводил судья Мортиц Кауфман, состоялось в доме Лехнера. После церемонии гостей угостили «винным ужином», который обошелся в 200 долларов. Лехнер занял эти деньги своему другу. Десять лет спустя он все еще ждал возврата долга[309].

Вскоре после того, как они переехали в квартиру по адресу 333, Вест-Белмонт-авеню – ее снова обставил Фред Магерштадт, – новоиспеченная миссис Шмидт заболела и слегла в постель. Семейный врач по имени доктор Гримм диагностировал ей гастрит. Ее муж – как всегда в подобных случаях – был чрезвычайно внимателен, каждый день по нескольку часов проводил у постели больной жены и лично тщательно смешивал для нее лекарства, которые неизменно вызывали у пациентки сильные желудочные спазмы.

Однажды Бенно Лехнер пришел в гости и принес бутылку лечебного вина. Когда Шмидт на минуту вышел из спальни больной, его жена подозвала Лехнера к своей кровати и, как он впоследствии свидетельствовал, «прошептала, что, по ее мнению, ее медленно отравляет муж». «Через минуту, – по словам Лехнера, – вошел муж, и, чтобы проверить его, я поднял стакан с лекарством, стоявший у кровати, и сделал вид, что собираюсь его выпить.

„Не трогай, это для жены“, – крикнул Шмидт и выхватил у меня стакан»[310].

Своими подозрениями миссис Штайнбрехер-Шмидт поделилась и со своим приемным сыном Уильямом, сказав ему, когда он пришел ее навестить: «Этот человек не тот, за кого себя выдает. Он хочет заполучить мои деньги. Он медленно отравляет меня». К тому времени несчастная женщина часто бредила, так что Уильям не придал ее словам особого значения. Когда она вскоре умерла, он спросил доктора Гримма, нет ли «чего-нибудь необычного в ее смерти». Хотя Гримм был несколько удивлен тем, как быстро она скончалась, он подтвердил тот же диагноз – гастрит[311].

Через неделю после похорон Шмидт, распродав имущество своей покойной жены за 4000 долларов, исчез, успев перед этим сделать предложение руки и сердца своей служанке Энни Эберт, которая была достаточно мудра, чтобы отказаться[312].

На той же неделе вдова средних лет по имени Мэри Ранкан, просматривая раздел объявлений в чикагской немецкоязычной газете Abendpost, наткнулась на объявление, размещенное «любящим дом» джентльменом, который искал респектабельную бездетную вдову с целью вступления в брак. «Почтенный господин, – написала в ответ миссис Ранкан. – Я вдова и совсем одна. У меня есть собственность, и я живу в прекрасном районе Чикаго. Если у вас возникнет желание завязать со мной знакомство, позвоните, и мы сможем обсудить этот вопрос в устной форме. Я думаю, у нас все сложится»[313].

Через две недели после первой встречи, во время которой миссис Ранкан рассказала, что ее имущество составляет 3000 долларов наличными, она и «любящий дом» джентльмен поженились. В тот же день он провел ее мимо дома, в котором жил с Джулией Штайнбрехер, и рассказал, что является его владельцем. «Он сказал, что у него закладная на дом на 1400 долларов, – позже рассказывала миссис Ранкан полиции, – и попросил меня дать ему деньги, чтобы погасить ее». Миссис Ранкан, у которой самой было сомнительное прошлое и которая была замужем за другим мужчиной, связав себя узами брака со своим новым мужем, сразу раскусила негодяя и отказалась отдавать деньги. По ее собственному рассказу, он пришел в такую ярость, что она, опасаясь за свою безопасность, решила достать патроны из пистолета, который он хранил в ящике письменного стола. «Через три дня после этого, – рассказывала она, – он достал револьвер из ящика и направил его на меня. „Теперь ты должна отдать мне все свои деньги, или я прострелю тебе голову“, – сказал он мне. Я сказала ему, что мне придется пойти в банк, чтобы получить их, а затем выбежала через заднюю дверь. Я слышала, как он попытался выстрелить в меня из револьвера. Больше я его не видела»[314].

Взяв псевдоним «Якоб Эрдорф», неутомимый многоженец нашел свою следующую жену через брачное агентство, которым руководил сомнительный тип по имени Густав Стрелоу. Вдова из Германии по имени Марта Херефельдт проживала вместе со своей сестрой Мэри Бурмейстер, также вдовой, в Норт-Сайде Чикаго. Бракосочетание, проведенное преподобным Рудольфом Джоном, пастором немецкой лютеранской церкви Святого Павла, состоялось в конце 1894 года. Через нескольких недель Эрдорф убедил свою новую жену, что банк, в котором она хранила свои сбережения, «вот-вот разорится. Она сняла свои 1800 долларов, а ее сестра – 800 долларов, лежащих на депозите. [Эрдорф] взял деньги и сказал, что положит их в другой банк на свое имя, чтобы защитить их». Вскоре после этого он «объявил, что возвращается в Германию, чтобы забрать большое состояние, оставленное ему покойной матерью»[315]. После двух месяцев супружеской жизни миссис Херефельдт попрощалась с мужем, пожелав ему счастливого плавания и скорейшего возвращения.

Ни его, ни своих денег она больше не видела.

3

В первую неделю февраля 1895 года зажиточный немецкий джентльмен по имени Якоб Хафф, недавно переехавший в Уилинг, штат Западная Вирджиния, обратился в городской совет за разрешением на открытие салуна на углу Сорок третьей и Якоб-стрит[316]. Салун, как отмечала одна из местных газет, «преуспевал», однако из-за каких-то неуказанных «проблем в деловых вопросах» Хафф вскоре переместил его в Боггс-Хилл, где он быстро обрел популярность среди немецких иммигрантов, проживавших в этом районе, – «приятным общественным местом… где рекой текло хорошее пиво, а [владелец] исполнял серенады, аккомпанируя себе на цитре – струнном инструменте, который он часто использовал, чтобы произвести впечатление на дам, за которыми ухаживал»[317].

В то же время – весной 1895 года – Хафф начал поиски жены, желательно немецкой вдовы с деньгами. Он обратился к нескольким женщинам, однако «в одном или двух случаях не получил согласия, а еще одна ответила ему решительным отказом». На короткое время он «положил глаз» на одну вдову средних лет, жившую в соседнем Маундсвилле, однако после поездки в здание городского суда, чтобы изучить записи о принадлежащей ей собственности, он потерял к ней интерес[318].

Женщиной, на которой он в конце концов остановился, была 36-летняя немецкая иммигрантка, которую при рождении звали Каролина Миллер. В 1885 году – теперь ее звали на американский манер Кэролайн – она вышла замуж за Адольфа Хоха, работника сталелитейного завода Риверсайд в Уилинге. Их брак внезапно оборвался семь лет спустя, когда Адольф заболел и умер – по словам современных газет – «от спазмов, вызванных употреблением слишком большого количества ледяной воды»[319]. В свой последний день на земле, 7 июля 1892 года, он, будучи на смертном одре, продиктовал свою последнюю волю и завещание, распорядившись, чтобы его «тело было похоронено с минимальными затратами, какие только могут понадобиться», и завещал все свое «имущество, будь то личное или недвижимое», любимой жене[320].

В начале апреля 1895 года, когда ее впервые познакомили с приятным мистером Хаффом, в собственности вдовы Хох был хороший дом и приличный банковский счет в 950 долларов [примерно 30 000 долларов в пересчете на современные деньги]. Кроме того, она оформила полис страхования своей жизни на 250 долларов. Менее чем через две недели после знакомства, 17 апреля, паре было выдано разрешение на бракосочетание. На следующий день они были обвенчаны преподобным Германом К. А. Хаасом из церкви Святого Матфея и начали совместную жизнь в доме Кэролайн[321]. Месяц спустя, по просьбе мужа, новоиспеченная миссис Хафф составила завещание, по которому ему доставалось все «имущество, находящееся в ее собственности»[322]. Затем, как и предыдущие женщины, поддавшиеся на уговоры красноречивого психопата, Кэролайн, человек прежде крепкого здоровья, внезапно заболела таинственным недугом. Когда не прошло и двух месяцев со дня свадьбы, 14 июня, она вызвала к своей постели своего духовного наставника, преподобного Хааса. Он был потрясен, увидев изможденное состояние прежде «дородной здоровой» женщины, и ему показалось, что он заметил проблеск испуга в ее глазах, когда ее муж дал ей дозу порошкообразного лекарства[323].

Хаас был достаточно обеспокоен, чтобы обратиться к доктору Григорию Аккерману, врачу прусского происхождения, который эмигрировал в США 15 годами ранее и быстро завоевал репутацию новатора в области хирургии[324]. Приведенный Хаасом в спальню больной, Аккерман лишь взглянул на симптомы бедной женщины – опухшие руки, вздутый живот, непрекращающаяся рвота – и пришел к выводу, что она умирает либо от перитонита, либо от отравления. Между тем ее муж, нависший над кроватью больной, тем самым только усилив подозрения Хааса, объявил, что его жена находится под наблюдением другого врача, доктора Х. Т. Форда, который лечит ее от нефрита, воспаления почек. Хотя доктор Аккерман не был согласен с диагнозом своего коллеги, он не захотел вмешиваться и вежливо удалился[325].

Ранним утром на следующий день Кэролайн Миллер Хох-Хафф умерла. Получив известие о ее кончине, Хаас поспешил к ней домой, где обнаружил ее безжизненное тело, распростертое на кровати, в то время как мужа, ранее не отходившего от нее ни на шаг, нигде не было видно. Разъяренный, он отправился на поиски Хаффа, в итоге обнаружив его в парикмахерской, где тот обменивался любезностями со своим парикмахером. Когда Хаас отругал его за столь ужасающе неподобающее поведение – «Неужели вы не уважаете мертвых?», – Хафф разразился такими судорожными рыданиями, что у преподобного не оставалось никаких сомнений: он притворяется[326].

Вспомнив выражение лица Кэролайн, когда она неохотно проглотила лекарство, которое муж положил ей в рот, Хаас обошел все аптеки города, чтобы узнать, что именно это было, однако оказалось, что ни один из аптекарей не отпускал Хаффу никакого лекарства. В надежде раздобыть образец таинственного белого порошка, священник пробрался в спальню Кэролайн, однако все пузырьки с лекарствами, стоявшие у ее постели, исчезли – видимо, Хафф поспешил от них избавиться.

В последующие дни священник продолжил изучать биографию и личность Хаффа, выяснив, что, несмотря на видимость успеха и процветания, у него были большие долги перед различными кредиторами. К первой неделе июля, окончательно убедившись в том, что Хафф покончил с Кэролайн, чтобы заполучить ее деньги, Хаас был готов сообщить в полицию[327].

К тому времени, однако, было уже слишком поздно.

Остров Уилинг, первоначально названный Островом Зейна в честь поселенца-первопроходца, который, по легенде, выкупил его у коренных американских жителей за бочонок виски, расположен посреди реки Огайо между городами Уилинг и Бриджпорт, штат Огайо. Малонаселенный в первые десятилетия, он расцвел после постройки знакового подвесного моста – самого большого в мире на тот момент, – соединившего его с материком. Несмотря на бурное развитие острова во второй половине XIX века, он сохранил достаточно зелени, чтобы его прозвали «Уилинговским садом»[328].

Во вторник, 2 июля, Джон Обри, житель острова, прогуливался вдоль береговой линии, когда наткнулся на кучу мужской одежды среди ив у самой кромки воды. Сообщив об этом в полицию, он привел их на нужное место, где офицер по имени Мейсон внимательно осмотрел одежду. Наряду со спортивной узкополой шляпой, известной как «дайсер», здесь было пальто, жилет, рубашка, брюки, носки и ботинки. В кармане жилета лежали серебряные часы и цепочка. Обыскав пальто, Мейсон нашел бумаги, не оставляющие сомнений в личности владельца: несколько документов на имя Якоба Хаффа и копию завещания миссис Кэролайн Хафф.

Предположив, что недавно овдовевший Хафф покончил с собой в приступе горя, полиция целый день обследовала дно реки вокруг того места, где была найдена одежда, однако так ничего и не нашла, и поиски были прекращены[329]. Тем временем другие следователи находили улики, которые ставили под серьезное сомнение предполагаемое самоубийство Хаффа. Проследив его передвижения в дни, предшествовавшие исчезновению, они узнали, что владелец салуна не только снял все деньги своей покойной жены из банка, но и обменял ее драгоценности на наличные в ломбарде Уилинга[330].

Они обнаружили еще кое-что. На крышке серебряных карманных часов Хаффа была выгравирована надпись, сильно поцарапанная, как будто кто-то пытался стереть ее. Поднеся открытые часы к источнику света и повертев их в разные стороны, один из полицейских смог разобрать буквы: «Я. Шмидт». Полиция узнала, чья это была фамилия, когда в участке на Южной улице появился человек по имени Валентин Сабонски. Немецкий иммигрант, работающий агентом в оптовой бакалейной компании, Сабонски заявил, что хорошо знает Хаффа, так как вместе с ним был пассажиром на корабле, доставившем их в Америку. В заявлении, сделанном офицеру Джону Дуэру, Сабонски сообщил, что пропавшего салунщика на самом деле звали не Якоб Хафф, а Якоб Шмидт. Сабонски также объяснил, что человек, которого он считал другом, обманом выманил у него 600 долларов[331].

Версия о том, что Хафф утопился, все чаще подвергавшаяся сомнению властями, была окончательно опровергнута другим знакомым Хаффа, Себастьяном Виммером. Родившийся в Баварии в 1857 году, Виммер эмигрировал в Соединенные Штаты в возрасте 14 лет и поселился в Уиллинге, где освоил профессию изготовителя сигар. Два года спустя он переехал через реку в Беллайр, штат Огайо, и открыл кафе, которое пользовалось успехом у немецких жителей города. В возрасте 35 лет Виммер оставил свою кофейню и вместе с партнером по имени Конрад Румбах открыл оптовый бизнес по продаже спиртных напитков, который сделал их обоих богатыми людьми[332].

Одним из клиентов, приобретавших алкоголь у фирмы, был уилингский салунщик Якоб Хафф, с которым Виммер познакомился в ходе их сделок. Поздно вечером во вторник, 2 июля, в то самое время, когда полицейские Уилинга пытались найти тело предполагаемого самоубийцы, Виммер проходил мимо железнодорожной станции Беллайр, когда заметил Хаффа, собиравшегося сесть на поезд западного направления. Впечатленный нарядной одеждой своего друга – «новый синий костюм, красно-коричневые туфли и соломенная шляпа», – торговец спиртным спросил, куда тот направляется. Хафф ответил, что «едет в Чикаго», однако не предложил никаких других объяснений, прежде чем сесть в поезд[333].

Встреча с Виммером, о которой немедленно было сообщено полиции, безошибочно дала понять, что Хафф инсценировал свое самоубийство, в то время как сам бежал из города – по слухам, с целой кучей заполученных нечестным путем денег. По распоряжению судьи Дж. Г. Риддла из Бенвуда 100 фотографий человека, которого теперь идентифицировали как Якоба Шмидта, сделанных на основе его свадебных портретов, были разосланы сотрудникам полиции по всему штату и за его пределами[334].

4

В конце сентября 1896 года 40-летняя вдова, миссис Барбара Броссерт с Лангтон-стрит, 108, Сан-Франциско, ответив на брачное объявление, размещенное состоятельным джентльменом по имени Якоб Шмидт, вышла за него замуж после трехдневных ухаживаний. Через два дня он обчистил ее банковский счет и исчез. Опустошенная потерей своих сбережений, ставшая нищей женщина резко заболела и «вскоре скончалась»[335].

Следующей женщиной, которую пытался обворожить Шмидт, стала вдова из Сан-Франциско по имени Ханна Таннерт, которой он предложил выйти за него замуж всего через несколько часов после того, как он снял комнату в ее пансионе на Терк-стрит. Захваченная врасплох, миссис Таннерт отмахнулась от его ухаживаний. Вскоре после этого Шмидт покинул район залива[336].

В следующий раз он появился в Цинциннати, где вскоре после своего прибытия в ноябре 1896 года женился на вдове по имени Клара Бартельс. Через два месяца, в начале нового года, ее внезапно настигли сильные боли в желудке, тошнота и рвота. По словам врача, она умерла через несколько дней от гастрита, оставив своего убитого горем мужа «душеприказчиком и единственным наследником» ее состояния в 7500 долларов[337].

В начале марта 1897 года Шмидт поселился в пансионе, который содержала другая вдова из Цинциннати, миссис Анна Мария Досс. По своему обыкновению, он не стал тратить время на ухаживания. Они поженились еще до конца месяца. Будучи эмигранткой из Германии и мечтая побывать на родине, новоиспеченная миссис Шмидт пришла в восторг, когда ее муж предложил провести медовый месяц в поместье его семьи в баварском городе Людвигсхафен. Они планировали выехать в среду, 14 апреля, через три недели после свадьбы[338].

Утром 12-го числа миссис Шмидт отправилась в Mohawk Place Loan and Building Association и сняла 500 долларов из 800, которые были у нее на депозите. Затем она передала деньги мужу, который тут же отправился, по его словам, покупать билеты. Он так и не вернулся. К следующему дню стало ясно, что он скрылся не только с ее деньгами, но и с дорогими золотыми часами. Двадцать четыре часа спустя – 14 апреля, когда должен был начаться их долгожданный медовый месяц – госпожа Шмидт подала прошение о разводе, а также иск с целью возвращения денег и украденных часов.

В июле 1897 года, через три месяца после того как Анна Мария Шмидт подала на развод, госпожа Максимиллиана Сперл, экономка известной чикагской семьи, наткнулась на объявление в одной немецкоязычной газете. Его разместил «богатый и образованный» джентльмен, представившийся Фредериком Уильямом Дозингом, который «хотел бы жениться на женщине средних лет с утонченными вкусами». В объявлении указывалось, что «женщина должна обладать определенными средствами, чтобы убедить его в том, что она выходит за него не ради денег». Была назначена встреча. Миссис Сперл была сразу же впечатлена изысканным обходительным джентльменом, которому вдова также приглянулась. Он убедился, что она ищет замужества не ради денег, когда она заверила его, что у нее на счету в банке лежат 2300 долларов – сбережения всей ее жизни. Не успели они пожениться, как Дозинг – как позже писали газеты – «забрал деньги» и скрылся[339].

Позже тем же летом в пансионе на Вабаш-авеню, который содержала симпатичная 40-летняя вдова и мать-одиночка Джанет Спенсер, владевшая рестораном прямо через дорогу, который достался ей в наследство от покойного мужа, появился немецкий джентльмен средних лет, представившийся Н. Ш. Чалфантом. Чалфант, заявивший, что работает управляющим рекламного агентства Hote на Ривер-стрит, произвел на миссис Спенсер впечатление своими манерами и видом успешного человека. Почти сразу же, как она позже рассказывала в полиции, он начал ухаживать за ней. Так как она была полностью сосредоточена на управлении пансионом и рестораном, а также на воспитании своего 10-летнего сына Бойда, миссис Спенсер целый год отбивалась от его ухаживаний, однако в итоге согласилась стать его женой.

Естественно, она рассчитывала пожениться в Чикаго, однако Чалфант, как писали впоследствии газеты, «решил, что будет более романтично уехать в Кентукки и уже там соединиться узами брака»[340]. Чтобы оплатить поездку, миссис Спенсер продала свой ресторан за 2000 долларов наличными. Отправившись в Кентукки, они поженились в первый день апреля 1898 года в городе Ковингтон, расположенном по другую сторону реки Огайо от Цинциннати. Оттуда пара отправилась в Индиану, остановившись сначала в Манси, а затем в деревушке Гастон, где Чалфант предложил жене купить ферму. Эта идея в итоге не выгорела. Вернувшись в Чикаго во вторник, 12 апреля, супруги вместе с сыном Джанет поселились в квартире на Раш-стрит.

Вечером на следующий день Чалфант сообщил своей новой жене, что «у него назначена встреча в Палмер-хаусе». Он попросил ее сопровождать его и взять с собой Бойда, которому, по его словам, понравится этот великолепный отель. По прибытии Чалфант оставил Джанет и мальчика в вестибюле, а сам отправился на деловую встречу. Когда через два часа он не появился, Джанет вернулась в квартиру и обнаружила, что за время ее отсутствия муж забрал из квартиры все свои вещи, а также прихватил принадлежавшие ей 1700 долларов наличными – все, что осталось у нее после продажи ресторана, – после чего скрылся. На следующий день женщина, теперь без гроша в кармане, подала заявление в полицию. Два детектива, сержанты Корбус и Келли, вышли на след преступника, однако мошенник, называвший себя Чалфантом, исчез[341].

За три года, прошедшие после подозрительной смерти Кэролайн Хафф, преподобный Хаас не прекращал усилия по поиску человека, который, как он теперь был уверен, убил ее, инсценировал свое самоубийство и скрылся с ее деньгами. С этой целью он внимательно следил за различными английскими и немецкоязычными газетами, на которые был подписан, выискивая любые заметки о мошенниках-мужчинах, охотившихся за уязвимыми вдовами. Осенью 1898 года его усилия принесли плоды[342].

В начале октября газеты по всей стране – от Boston Globe до Los Angeles Herald, от Eau Claire Leader до Indianapolis Sun, от San Antonio Daily Light до Cincinnati Commercial Tribune – опубликовали материалы о чикагце по имени Мартин Дотц, который был приговорен к году и четырем месяцам заключения в городском исправительном доме – «Брайдвелле», как его обычно называли[343], – за покупку мебели в рассрочку и ее продажу после внесения всего одного платежа.

В новости Дотц между тем попал не из-за этого мелкого правонарушения. Как писали газеты, он был «профессиональным многоженцем», женившимся на бесчисленном количестве женщин – по разным оценкам, у него было от 9 до 50 жен – с единственной целью «завладеть их имуществом», а затем бросить их. Хотя в чикагских газетах в последнее время писали и о других подобных случаях – в частности, про Дэвида Эллсворта Бейтса, «удалого» молодого кладовщика, арестованного в августе 1897 года за то, что одновременно состоял в браке с двумя женщинами и предположительно имел еще полдюжины супруг в других штатах[344], – Дотц настолько превзошел его по количеству заключенных браков, что его стали называть национальным «чемпионом по многоженству». Он пользовался такой дурной славой, что газеты печатали о нем остроты – совершенно несмешные для современного уха, но, очевидно, забавлявшие его современников («Говорят, у Мартина Дотца десять жен, и жены только что это обнаружили. Мартин Дотц находится в Брайдвелле. Можно также с уверенностью сказать, что Мартину Дотцу повезло – не потому, что у него десять жен, а потому, что, имея десять жен, он находится в Брайдвелле»)[345].

Дотц, как выяснилось, вел свой «брачный бизнес» под десятками псевдонимов. Расследование показало, что двумя годами ранее, весной 1896 года, он проживал в Чикаго, где «направо и налево завоевывал чужие сердца и состояния». Одна из его жертв, разведенная женщина по имени Марта Кун, владелица салуна на углу Белмонт и Олбани-авеню, умерла через три месяца после замужества, вскоре после подписания документа «о передаче 15 000 долларов» ее новому мужу. В тот раз он действовал под именем Якоб Адольф Хох[346].

Именно этот псевдоним – в котором использовалась фамилия Кэролайн Хафф от первого брака – изначально и привлек внимание преподобного Хааса, когда он просматривал статьи о пресловутом «полигамисте» [как иногда называли Дотца]. Сомнения в том, что Хаас наконец выследил свою жертву, развеялись, когда в газетах появились гравированные портреты «многоженца». За исключением более пышной растительности на лице, черты лица этого человека – лысый лоб, маленький, с опущенными вниз уголками рот, двойной подбородок, сонные глаза за очками в проволочной оправе – безошибочно выдавали в нем Якоба Хаффа[347].

Хаас немедленно написал письмо начальнику чикагских детективов, капитану С. П. Коллерану, в котором изложил свою уверенность в том, что заключенный, содержащийся в настоящее время в Брайдвелле, – тот самый человек, который под именем Хаффа женился на вдове из Уилинга, миссис Кэролайн Хох, а затем скрылся с ее деньгами после внезапной и весьма подозрительной смерти. Хаас также приложил к делу одну из фотографий Хаффа, сделанную по приказу судьи Риддла. С первого взгляда распознав, что снимок представляет собой «превосходное сходство с Дотцем», Хаас приложил к нему одну из фотографий. Коллеран поручил одному из своих офицеров, инспектору Джорджу Шиппи, доставить снимок в Брайдвелл, где заключенный подтвердил, что это его портрет. Однако он заявил, что «никогда в жизни не был в Уилинге», и настаивал на том, что у него «было всего две жены и что обвинения против него должны проистекать из удивительного сходства» с кем-то другим[348].

«Я окончил Цюрихский колледж и был практически рукоположен в католические священники, – заявил Дотц. – В 1876 году я приехал в эту страну и в течение четырех лет был агентом винного дома в Нью-Йорке. Первый раз я женился на Западе, но моя жена умерла. Затем я отправился в Милуоки и там женился на Элизабет Шмидт. Это было в марте прошлого года. Вскоре после нашей свадьбы я напился и продал заложенную мебель. Моя последняя жена еще жива. Все истории, которые вы слышите о том, что я избавился от своих жен, не соответствуют действительности»[349].

Однако в тот же день – 1 ноября 1898 года – капитана Коллерана посетила миссис Пол Крон, которая назвалась кузиной покойной Каролины Миллер Хох и заявила, что она «уверена, что человек в Брайдвелле под именем Мартин Дотц… тот самый, который под именем Якоб Хафф женился на ее кузине в Уилинге, Восточная Вирджиния». Хотя миссис Крон не присутствовала на бракосочетании, ей прислали студийную фотографию пары, и она показала ее Коллерану, который согласился, что новобрачный муж на фотографии «очень похож на Дотца»[350].

Поздно вечером того же дня Коллеран отправил по почте письмо преподобному Хаасу:

«Уважаемый сэр. В ответ на ваше письмо о Якобе Адольфе Хохе, отбывающем здесь годичный срок за двоеженство под фамилиями Дотц и Дозинг, я хочу сообщить вам, что сегодня я послал офицера с фотографией, которую вы мне прислали, в Брайдвелл, и Хох, или Дозинг, признал, что это его фотография, однако отрицал, что знаком с кем-либо в Уилинге. Теперь мы узнали от двоюродного брата его жены, что он держал салун на улице Джейкобс, 4728 в вашем городе, где и женился. Его здешние друзья уверены, что он отравил свою жену, чтобы получить ее деньги. Говорят, он женился на нескольких женщинах ради их денег. Изложите всю эту информацию начальнику полиции, чтобы он занялся сбором доказательств по этому делу. Добейтесь обвинения в убийстве, если это возможно. Перешлите бумаги нам, и мы передадим их в город.

Искренне Ваш, С. П. КОЛЛЕРАН, начальник детективов»[351].

С письмом Коллерана в руках преподобный Хаас отправился в офис прокурора Уильяма К. Мейера и потребовал эксгумировать тело Каролины Шмидт и исследовать внутренние органы на предмет следов «отравления мышьяком»[352]. Утром в среду, 15 ноября, гроб извлекли из могилы на кладбище Редмен и отнесли в близлежащий рабочий сарай, где в присутствии двух десятков свидетелей, включая Хааса, труп был извлечен, положен на скамью и вскрыт экспертом, доктором Г. П. Линсцем. К разочарованию преподобного Хааса, тело оказалось настолько сильно разложившимся, что, как сообщала газета Cincinnati Enquirer, «все внутренние органы, включая желудок, отсутствовали, поэтому работать было не над чем». Линсц, который с самого начала скептически относился к цели эксгумации, объяснил репортерам, что «даже если бы желудок был найден в сохранности и содержал следы мышьяка, это не доказало бы, что именно яд стал причиной смерти женщины, поскольку гробовщик использовал мышьяк в бальзамирующей жидкости при подготовке тела к погребению»[353]. Тем же днем выводы Линсца были переданы местным властям, которые незамедлительно уведомили своих коллег в Чикаго, что человек, известный под разными именами – Дотц, Дохинг, Шмидт, Хафф и Хох, – «не разыскивается ни за какие преступления» в их юрисдикции[354].

5

В понедельник, 31 июля 1899 года, проведя 16 месяцев в заключении, Дотц [так его продолжала называть чикагская газета] был досрочно освобожден. Менее чем через неделю он снова оказался за решеткой, обвиненный в аналогичном случае мошенничества в отношении другого торговца мебелью – на этот раз его старого знакомого Фредерика Магерштадта. Приговоренный к еще одному году заключения в тюрьме Брайдвелл, Дотц, казалось, принял приговор спокойно, хотя бóльшую часть следующего года он провел в тщетных попытках добиться досрочного освобождения, симулируя различные заболевания: от эпилепсии до чахотки. В октябре 1900 года он вышел из тюрьмы, и теперь ничего не мешало ему продолжить осуществлять свои хищнические замыслы[355].

Через несколько недель после освобождения он оказался в Аргосе, штат Индиана, где, представляясь «богатым чикагским аптекарем», стал ухаживать за недавно овдовевшей женщиной по имени Мэри Шульц – бенефициаром полиса страхования жизни ее покойного мужа на сумму 2000 долларов. Они поженились, и вскоре после того, как она доверила деньги новому супругу, она и ее пятилетняя дочь исчезли[356].

В 1901 году он женился на вдове по фамилии Лафкен, владелице процветающей пекарни в Сан-Франциско. Она прожила после этого несколько месяцев. Не успела она отправиться в могилу, как он положил глаз на ее взрослую дочь, унаследовавшую пекарню и с понятным негодованием отвергшую его ухаживания[357].

Ухаживая за своей падчерицей, он также флиртовал по переписке с тремя другими женщинами: одной в западном Нью-Йорке, другой в Сент-Луисе, третьей в Чикаго, чьи контакты он получил в различных брачных агентствах. «Как вы, милое дитя – писал он последней из них, 40-летней вдове по имени Иоганна Райхель, – относитесь к тому, чтобы провести остаток жизни в одиночестве? Если бы вы только испытывали ко мне те же чувства, что и я к вам, и могли бы подарить мне хотя бы половину своей любви, я бы был безмерно счастлив. Если бы вы соединили свое сердце с моим до конца своих дней, я был бы самым счастливым человеком на свете». Миссис Райхель была на грани того, чтобы принять его предложение, когда обнаружила, что он отправляет столь же пылкие письма другим потенциальным невестам[358].

С намерением отточить навык соблазнения, Шмидт – так он теперь снова называл себя – в конце 1901 года прошел по почте курс обучения в «гипнотической школе» в Мичигане. Вскоре после этого он вернулся в Чикаго и снял комнату в пансионе, которым управляла немецкая вдова, миссис Элизабет Герк. Менее чем через три недели они поженились. Пытался ли Шмидт подчинить ее своим гипнотическим чарам, неизвестно, но в любом случае его невеста оказалась слишком волевой для него. Когда вскоре после свадьбы она заболела загадочным кишечным недугом, Шмидт, взяв на себя привычную роль заботливого и внимательного мужа, пообещал выхаживать ее до выздоровления. Его новая жена, однако, «настояла на том, что если ей сразу не станет лучше, она отправится в больницу, чтобы узнать, что с ней такое». Отказавшись от предложенных им порошкообразных лекарств, она быстро пошла на поправку. Как только она встала на ноги, Шмидт сообщил ей, что «стал наследником немецкого поместья» и попросил одолжить 500 долларов для финансирования короткой поездки на родину. Уже подозревая своего мужа, миссис Герк-Шмидт отклонила просьбу. Через несколько дней Шмидт исчез, и больше она его не видела[359].

Хотя обычно он выдавал себя за бизнесмена, врача или «джентльмена досуга», Шмидт иногда с удовольствием играл более театральные роли. В мае 1902 года он появился в Сент-Луисе, где в образе графа Отто фон Керна Баварского быстро сбил с толку вдову, миссис Хульду Нагель, и повел ее к алтарю. Теперь она представлялась графиней фон Керн, новобрачную легко убедили перевести свою недвижимость в наличные и передать деньги мужу, который пообещал взять ее с собой в медовый месяц на родину, чтобы показать ей свои обширные владения. Применив ту же уловку, которая так успешно сработала с Анной Марией Досс в Цинциннати, он оставил «графиню» дома, чтобы она закончила собирать вещи, а сам отправился в город, чтобы купить билеты для их поездки. Это был последний раз, когда она его видела[360].

Многие перемещения Шмидта в течение следующих нескольких лет оказалось невозможно отследить. Одной из подтвержденных жертв стала вдова из Сент-Луиса, миссис Мэри Беккер, которая умерла в начале 1903 года после короткой и тяжелой болезни, вскоре после того, как оформила полис страхования жизни, указав его в качестве бенефициара. Обстоятельства ее смерти были настолько «необычными», как сообщала одна из газет, «что у лечащего врача возникли подозрения. Было проведено расследование, однако подозрения не подтвердились»[361].

В течение 1903 года труппа из 35 человек, известная как «Бурлески невинных красавиц братьев Берк», путешествовала по стране, радуя зрителей своими «поразительными водевильными новинками, музыкальными и комедийными номерами». Среди главных элементов их представления были «знаменитые акробатические чудеса», четверка Даффин-Редклей, поющие жонглеры Гудман и Хилл, музыкальный фарс «Отель де Луни, или Неприятности с оперной труппой»; а также песня о драгоценностях из «Фауста» Гуно на горне и скрипке в исполнении Буша и Девера[362].

Одной из участниц этой странствующей труппы была хористка Мейбл Лейхман, «женщина более чем обычной красоты», как описывали ее газеты, «темноглазая, с густыми пышными волосами, подчеркивающими ее миловидное лицо»[363]. В июне того же года, выступая в Миннеаполисе, мисс Лейхман познакомилась с немецким джентльменом средних лет, доктором Г. Л. Хартом, видным врачом из Милуоки [как он представился] со значительными средствами. После бурных ухаживаний они поженились в понедельник, 15 июня, и поселились в отеле «Аллен». Две ночи спустя, согласно ее последующим показаниям, новоиспеченная миссис Харт была «разбужена удушающим ощущением» вскоре после часа ночи. Приняв «сидячее положение», она с ужасом обнаружила, что «доктор держал у моего носа платок, пропитанный хлороформом».

«Что ты делаешь?» – закричала она.

Доктор спокойно ответил, что у него болит голова и что хлороформ поможет притупить боль – вряд ли это убедительное объяснение, учитывая, что он давал анестетик ей. Вскочив с кровати, испуганная женщина попыталась убежать в другую комнату. Когда Харт преградил ей путь, она «увернулась от него и побежала так быстро, как только могла, к служащему отеля» и рассказала ему о случившемся. Затем она «опустилась в кресло и чуть не упала в обморок». Сидя в оцепенении, она увидела, как «доктор, облаченный в длинную черную одежду и в шелковой шляпе, вышел через дверь».

Выступая перед репортерами на следующий день, потрясенная хористка вслух задалась вопросом, почему она поспешила с замужеством. Она также предложила другое объяснение: «Я почти верю, что он загипнотизировал меня, чтобы я вышла за него замуж, – сказала она, – потому что я знаю, что он изучал гипноз и часто говорил об этом». К тому времени, когда в том же месяце она подала заявление о расторжении брака, мисс Лейхман сделала еще одно открытие о человеке, выдававшем себя за доктора Г. Л. Харта из Милуоки. Он был не вдовцом, как утверждал, а двоеженцем, который, как говорится в ее прошении, «был женат до брака с ней и имел жену, с которой жил раздельно»[364].

В течение следующих 12 месяцев человек, вскоре ставший известным на всю страну как Синяя Борода Хох, «прошел через целую череду вдов, начиная с миссис Ады Додд из Дейтона и заканчивая миссис Идой Зазуил из Милуоки[365]. Он также брал в жены женщин из Иллинойса, Нью-Йорка и Калифорнии – дюжину в общей сложности, пока не появился в Балтиморе летом 1904 года[366].

Под именем Джон Шульц он нашел работу на заводе по обработке листового металла и снял комнату в доме вдовы, миссис Нэнни Кленке. Он едва успел распаковать свой багаж, когда, как позже рассказывала миссис Кленке журналистам, «он начал ухаживать за мной, и мы поженились 2 июля». Вскоре после этого на почту пришло письмо от женщины по имени Генриетта Брукс, которая утверждала, «что она жена Шульца и у нее есть от него ребенок». «Я выразила своему мужу недовольство по этому поводу, на что он ответил, что мне не следует обращать внимание на подобные письма».

Ее растущее беспокойство по поводу слишком поспешного замужества подтвердилось через несколько дней, когда муж «пришел к ней и попытался убедить одолжить ему немного денег, которые лежали в банке, сказав, что его родственник умер в Германии и оставил ему состояние и что он хочет поехать туда, чтобы получить его». Убежденная, что «муж не тот человек, с которым следует жить», она категорически «отказалась и сказала ему, что не хочет иметь с ним ничего общего». В тот же день Шульц собрал вещи и уехал, сказав, что «направляется в Филадельфию»[367].

Прибыв в августе в Филадельфию, Хох – теперь уже под именем Джон Шмитт – подал объявление в немецкоязычную газету Deutsches Gazette, указав, что «желает устроиться в тихой немецкой семье»[368]. Он получил ответ от вдовы Каролины Штрейхер и, представившись жестянщиком, работающим в магазине, которым руководит человек по имени Декер, сразу же поселился у нее в доме.

Миссис Штрейхер, как она позже свидетельствовала, нашла его «образованным человеком, всегда приятным и внимательным… Он не пил и не курил и сказал мне, что никогда не играл в азартные игры». Он утверждал, что был вдовцом с четырьмя детьми, «все из которых умерли». Однажды он пригласил ее поехать с ним на кладбище в пригороде Ардмора, чтобы возложить венок на могилу своей любимой покойной жены. Когда они приехали, он подвел ее к могиле и со слезами на глазах возложил на нее цветы. Миссис Штрейхер была тронута этим проявлением нежности, хотя ее несколько удивило, что надгробие было безымянным.

Однажды днем на второй неделе октября миссис Штрейхер была в гостиной, когда вошел Шмитт и показал ей письмо с черной полосой, которое он только что получил из Германии. В нем говорилось, что его отец умер, «оставив ему наследство в 5000 долларов». Взяв ее за руки, он предложил им пожениться без промедления и отправиться в медовый месяц в Германию, чтобы получить деньги. Они поженились на следующей неделе, 20 октября 1904 г. Церемонию проводил преподобный доктор Альбрехт из близлежащей немецкой лютеранской церкви[369].

Поездка была назначена на 30 октября, через 10 дней после их свадьбы. Утром перед запланированным отъездом пара отправилась в офис пароходной компании, где новобрачный муж внес пятидолларовый депозит, чтобы забронировать билеты. На следующий день он занял у жены 200 долларов и отправился, по его словам, за билетами. Это был последний раз, когда миссис Штрейхер видела его.

Позже миссис Штрейхер вспоминала случай, произошедший во время их 11-дневного брака, которому она тогда не придала особого значения, хотя его полный, леденящий душу смысл стал слишком очевидным в ретроспективе. Незадолго до того, как они собирались отправиться в медовый месяц, новоиспеченный муж удивил ее тем, что настоял на приготовлении ужина, объяснив, что он «отличный повар» и «много готовил, когда его жена болела». В конце трапезы он приготовил кофе и налил ей чашку. Когда же она «настояла, чтобы он налил кофе и себе», он отказался, сказав, что ему «не нравится гуща на дне [кофейника]». Почти сразу же она «почувствовала себя неважно и проболела несколько дней», хотя ей удалось поправиться к моменту их предполагаемой поездки. В те времена, когда еще не существовало государственного регулирования, люди нередко заболевали от еды, и миссис Штрейхер не придала этому случаю особого значения. Лишь позже она убедилась, что «чудом избежала смерти» от рук печально известного Иоганна Хоха.

Его следующей жене повезло гораздо меньше.

6

9 ноября 1904 года миссис Кэти Бауэрс, владелица небольшой гостиницы в чикагском районе Энглвуд, занималась своими утренними делами, когда в парадную дверь вошел хорошо одетый джентльмен. Зарегистрировавшись как мистер Йоханн Хох из Сент-Луиса, он объяснил, что находится в отпуске, а сам работает мастером в цехах компании Pullman и приехал в Чикаго, чтобы «отдохнуть и расслабиться»[370].

Поселившись в номере, Хох провел следующие несколько дней в поисках недвижимости, которую намеревался использовать в качестве приманки для своей следующей незадачливой жертвы. Через неделю он нашел то, что искал: сдаваемый в аренду пятикомнатный дом на Юнион-стрит, 6430, принадлежащий джентльмену по имени Эдвард Вейл. Разыскав хозяина, Хох сообщил, что женат и работает в консервном отделе мясокомбината Armour с ежемесячной зарплатой 121,50 доллара. В доказательство того, что он рабочий человек, он показал свои мозолистые руки Вейлу, который, поверив Хоху на слово, согласился сдать ему дом за 21,50 доллара в месяц. Договор аренды был составлен и подписан обеими сторонами, после чего Хох выплатил аванс за аренду до 1 января.

Через несколько дней, 20 ноября, он обставил коттедж вещами, купленными в компании Spiegel House Furnishing Company, объяснив продавцу, что «уже четыре года живет вдовцом» и «только подумывает о том, чтобы снова пуститься в супружеское плавание». Мебель стоимостью 120 долларов, взятая им в рассрочку с залогом в 50 долларов наличными, была доставлена через несколько дней. Когда вскоре после этого Эдвард Вейл зашел узнать, как новый жилец обустроился со своей женой, ему ответили, что миссис Хох уехала к родственникам в Милуоки[371].

Через неделю или около того, 4 декабря, вечерняя немецкоязычная газета Abendpost поместила объявление, которое в переводе звучало следующим образом:

«Брачное объявление. – Вдова без детей; до 40 лет; немец; собственный дом; желает познакомиться с дамой; цель – брак. Адрес M422, Abend Post».

Мари Шипник Уолкер – разведенная женщина средних лет и совладелица небольшого кондитерского магазина в северной части города – просматривала газету следующим утром и наткнулась на это объявление. Вечером она показала его своей сестре, миссис Берте Сон, которая сказала, что «ей это не повредит», и помогла составить официальный ответ:

«Уважаемый сэр. В ответ на ваше почтенное объявление. Настоящим сообщаю вам, что я одинокая дама. Мне 46 лет, у меня есть небольшой бизнес, а также несколько сотен долларов. Если у вас серьезные намерения, то у меня тоже. Со мной можно встретиться по адресу Уиллоу-стрит, 12».

Через два дня, во вторник, 6 декабря, в магазин вошел респектабельный джентльмен и представился человеком, разместившим брачное объявление. Он представился Иоганном Хохом. Он объяснил, что является вдовцом, чья жена умерла два года назад после продолжительной болезни. «Я не из тех, кто может жить один, – сказал он. – Я привык к семейной жизни. После смерти моей жены мне не особо радостно живется»[372].

Далее он рассказал, что он «богатый человек с состоянием 8000 долларов, владеющий хорошим домом и большим участком на Юнион-стрит». Миссис Уолкер была впечатлена и сказала своему гостю, что все, что она услышала до сих пор, ей «по душе». Она пригласила его на кухню за магазином, где они продолжили беседу за чашкой кофе с выпечкой вместе с ее деловым партнером, миссис Бертой Книппл. Прежде чем уйти, Хох спросил Мари, понравился ли он ей. «Да», – ответила она.

Около 10 часов на следующее утро он вернулся в магазин и привел ее на Юнион-стрит посмотреть на свой красивый дом, рассказав, что только что потратил 500 долларов на его ремонт. О деньгах, однако, он не беспокоился, так как «его отец, живущий в Германии, очень старый человек, завещал ему 15 тысяч долларов». В течение следующих двух дней – 8 и 9 декабря – он подолгу сидел с Мари в ее магазине, продолжая рассказывать «о своем имуществе и богатстве». Во время одного из этих визитов Мари поделилась с ним информацией о своих собственных средствах, объяснив, что у нее «было 270 долларов в сберегательной кассе и 80 долларов, спрятанных под матрасом в ее кровати».

Рано утром в субботу, 10 декабря, – через пять дней после ответа на брачное объявление – Мари продала свою долю в кондитерской миссис Книппл за 75 долларов и отдала Хоху вырученные деньги, а также деньги, спрятанные под матрасом. Затем пара отправилась в центр города к зданию суда, где обменялась свадебными клятвами. На обратном пути они заехали в ее банк и сняли сбережения в размере 270 долларов, которые она передала своему новому мужу[373].

Поскольку Хох впервые встретил свою невесту менее чем за неделю до этого, неудивительно, что он многого о ней не знал. Только после свадьбы он выяснил, что у нее есть еще одна родная сестра, миссис Амелия Фишер, которая жила в квартире на Уэллс-стрит, 372. Помимо того, что Амелия сдавала одну из своих комнат пансионеру, она зарабатывала на жизнь уборкой. Несмотря на то что они жили рядом, две сестры отдалились друг от друга. Мари не хотела иметь ничего общего с Амелией – «ужасной женщиной», которая после смерти мужа бежала из Германии, оставив десятерых детей.

Хох согласился, что подобное поведение непростительно, однако его отношение изменилось, когда в ходе их разговора Мари рассказала, что Амелия не только бросила своих детей, но и оставила их практически без гроша в кармане, а сама приехала в Америку с почти тысячей долларов сбережений. «Возможно, – предположил Хох, – стоит с ней помириться». В конце концов, родственникам, особенно если они живут так рядом, важно «ладить» друг с другом. Была организована встреча в доме их общей знакомой, миссис Анны Хелд, где Амелия была представлена своему новоиспеченному зятю и после некоторых уговоров «пожала руку и снова стала другом» своей сестры[374].

Через несколько дней, на второй неделе декабря, бывший деловой партнер Мари, миссис Книппл, зашла в дом навестить ее и была встревожена видом своей подруги. За все годы, что она ее знала, Мари, «хотя на вид и не казалась особенно крепкой», была «здоровой, способной выполнять тяжелую физическую работу и не страдала ни от чего, кроме периодической головной боли». Теперь же она «сидела в кресле-качалке, совсем больная и бледная, с запавшими глазами»[375].

Получив письмо от Хоха о том, что ее сестра заболела, Берта Сон приехала к ним домой в воскресенье, 18 декабря, и, подобно миссис Книппл, была поражена внешним видом Мари. Цвет лица у нее был «очень желтый», а рот испещрен уродливыми язвами. Периодически она испускала дрожащие стоны и бросалась к уборной. «О боже, как плохо она выглядит! – воскликнула Берта в один из моментов, когда Мари не было в комнате. – Что вы для нее делаете?»

Хох лишь пожал плечами. Он заверил женщину, что его жена «через некоторое время снова поправится»[376]. Ко вторнику, однако, состояние Мари настолько ухудшилось, что Хох под давлением миссис Книппл и Берты Сон был вынужден вызвать местного врача, доктора Джозефа Риза, которого порекомендовал соседский аптекарь. Риз, ежедневно навещавший Мари в течение следующих двух недель, позже описал симптомы, которыми страдала его пациентка на протяжении всей своей болезни:

«Она страдала от сильных болей в животе, недержания мочи и жжения при мочеиспускании. Она была бледной и желтой, ее часто рвало, и бóльшую часть времени она не могла ничего удержать в желудке. Она была очень беспокойной и нервной, испытывала сильную жажду. Ее язык был покрыт налетом, во рту появились высыпания, она часто теряла сознание и испытывала сильную слабость… Она чувствовала покалывания в конечностях, и ей казалось, будто по ее телу ползают муравьи. Помимо сельтерской воды, она пила много обычной воды и молока со льдом, немного кофе и супа, однако обычно ее рвало всем, что бы она ни выпивала»[377].

Он диагностировал ей воспаление почек и мочевого пузыря [нефрит и цистит] и прописал стандартные на тот момент лекарства: порошок опия, камфару, пепсин и карболовую кислоту[378].

Получив извещение о болезни сестры, Амелия Фишер приехала к ней в последнюю неделю декабря. Она застала Мари в постели, с пепельно-бледным лицом и «жалобами на сильную боль в нижней части живота». Хох отвел свою невестку на кухню, где жалостливым голосом сказал, что ужасно огорчен подобным поворотом событий. Его первая жена, по его словам, «болела 18 лет». В этот раз он «думал, что ему досталась здоровая женщина», однако «теперь все повторилось»[379]. Тем же вечером, вернувшись домой, Амелия, решив, что это поднимет настроение сестры, послала Мари свою фотографию в качестве новогоднего подарка. Хох, который был склонен вскрывать все письма, адресованные жене, ответил запиской, в которой выразил благодарность и заявил, «что намерен хранить ее у себя и носить на груди»[380].

В своей привычной коварной манере Хох «был очень внимателен к своей жене на протяжении всей ее болезни». Он настаивал на том, чтобы готовить для нее бульон, который она с трудом могла удержать в себе, и самому смешивать для нее лекарства. Во время одного из своих визитов Берта Сон увидела, как он размешивал «какой-то белый порошок», а получившаяся смесь, которую он дал своей жене, «выглядела как мыльный раствор». Он также регулярно ставил ей клизмы из мыла, горячей воды и соли, вводя их с помощью двухлитрового ирригационного шприца[381].

Хотя Хох уверял Берту, что, будучи 18 лет женатым на инвалиде, он «знает об уходе за больными не меньше, чем медсестра», его жена продолжала худеть под его неустанным присмотром. Пятого января, после того как он заявил, что сделает все, чтобы Мари снова была здорова, «даже если это будет стоить ему тысячи и тысячи долларов», его убедили пригласить частную медсестру, миссис Гасси Хотцапель, которая, помимо прочих обязанностей, «орошала мочевой пузырь [пациентки] с помощью катетера и делала спринцевания горячей водой»[382].

Процедуры сиделки Хотцапель не принесли измученной пациентке никакого облегчения. Когда Амелия вновь посетила сестру в пятницу, 6 января, она обнаружила ее в еще худшем состоянии, чем раньше: ее постоянно рвало, и она не могла «удерживать ни воду, ни молоко». Она оставалась у постели сестры в течение всего дня. Когда поздно вечером она ушла, Хох проводил ее до троллейбусной остановки. Пока они ждали, он взял ее за руку и, проникновенно глядя ей в глаза, сказал: «Если бы я только встретил тебя четыре недели назад, я бы женился именно на тебе!»[383]

В течение следующих нескольких дней Амелия приходила к нему все чаще, помогала по хозяйству: стирала, гладила, готовила еду, в том числе запеченного кальмара, кусочком которого Мари в итоге подавилась. До этого момента Хох редко покидал жену. Теперь же бóльшую часть времени он проводил в обществе ее сестры. Из своей спальни наверху Мари слышала, как они беседуют вдвоем на кухне.

Вечером 11 января Хох сидел у постели жены, когда Мари, у которой едва хватало сил поднять голову с подушки, принялась упрекать его в страдальческих тонах. «Женись на ней, если хочешь, – кричала она. – Я скоро умру». Когда Амелия заглянула посмотреть, в чем дело, Мари зарычала: «Давай, забирай его, ты, свинота!» Покраснев от негодования, Амелия заявила, что «никогда больше не переступит порог этого дома». Однако не успела она выскочить за дверь, как Хох догнал ее и уговорил остаться на ночь. Амелия согласилась и улеглась в гостиной, где, как она позже рассказывала, «пролежала без сна до трех часов, плача и слыша, как моя сестра и Хох ругаются наверху»[384].

В 5:30 на следующее утро, 12 января, ее разбудил Хох, который сказал ей, что Мари стало хуже и что он собирается выйти, чтобы найти телефон и вызвать врача. Он вернулся через некоторое время, поднялся наверх, а затем позвал Амелию. Едва переступив порог спальни, она увидела, что ее сестра мертва. Доктор Риз прибыл через некоторое время и, в соответствии со своим предыдущим диагнозом, назвал причиной смерти нефрит и цистит. В 8:30 утра труп увезли к гробовщику. Вскоре после этого, когда Амелия освобождала смертное ложе от испачканного белья, Хох появился рядом с ней и попросил выйти за него замуж. На мгновение Амелия ошеломленно замолчала. «Моя сестра еще даже не в могиле! – наконец воскликнула она. – Сейчас не время говорить о таких вещах».

«Это не имеет значения, – сказал Хох. – Мертвые – мертвым, живые – живым».

Амелия заявила, что больше не будет говорить на эту тему, пока не похоронят ее сестру. Эта мрачная церемония состоялась в воскресенье, 15 января. Не успели они вернуться с кладбища, как Хох начал приводить свои доводы. Он уверял, что, выйдя за него замуж, Амелия будет жить счастливой и финансово обеспеченной жизнью. Он не только был «человеком с состоянием, стоящим около 30 тысяч долларов», но и рассчитывал унаследовать еще 15 или 20 тысяч долларов после смерти своего 81-летнего отца. Помимо дома, ему также принадлежал большой свободный участок на углу. Он планировал построить там трехэтажный кирпичный дом и перевезти из Германии 10 детей Амелии. Верхний этаж служил бы им домом, а остальная часть здания была бы превращена в гостиницу. Дополнительный доход они получали бы от сдачи дома в аренду. Прошло менее 24 часов, прежде чем Амелия приняла его предложение. Они поженились в Джолиете в среду, 18 января, через три дня после того как Мари была похоронена на кладбище Оуквудс.

Сразу после бракосочетания Хох сообщил невесте, что его планам мешает лишь одно небольшое обстоятельство. Дом стоил 4000 долларов, из которых 3000 долларов он заплатил наличными. Он не мог сдавать его в аренду, пока не выплатит остаток и не станет полноправным владельцем. К сожалению, в данный момент у него не хватало наличных денег, поскольку все его ликвидные активы были связаны с различными деловыми операциями. Не могла бы Амелия одолжить ему немного денег? Это ненадолго, поскольку он владел еще несколькими участками в городе и собирался продать их в ближайшее время. Он «поклялся всем святым вернуть ей деньги», как только эти сделки состоятся.

На следующий день, 19 января, Хох отправился с Амелией в ее банк, где она сняла свои сбережения – 750 долларов – и передала деньги ему. Затем они вернулись в ее квартиру на Уэллс-стрит, 372. Когда они вошли в вестибюль, их встретила квартирантка Амелии, миссис Зауэрброк, которая настоятельно попросила Хоха не подниматься наверх. Берта Сон зашла незадолго до этого и ждала возвращения сестры. По словам миссис Зауэрброк, она находилась в крайне возбужденном состоянии. «Она обвиняет вас в убийстве жены, – сказала миссис Зауэрброк. – Она говорит, что вы дали ей яд и что вы мошенник и плохой человек».

Обычно невозмутимый Хох был заметно потрясен таким неожиданным поворотом. Его лицо потеряло цвет, и он схватился за стул, чтобы поддержать себя.

«Иоганн, – сказала его новоиспеченная жена, – ты должен предстать перед моей сестрой и сказать ей, как она заблуждается».

Однако Хох сказал, что слишком расстроен и ему нужно немного посидеть, чтобы успокоиться. Пока он опускался в кресло, Амелия поднялась наверх, чтобы встретиться с сестрой. Когда через 15 минут она вернулась вниз, Иоганна Хоха уже и след простыл[385].

7

Два дня спустя, в пятницу, 20 января, Амелия отправилась в полицейский участок на Чикаго-авеню и поговорила с инспектором Шиппи о человеке, который, как она теперь считала, отравил ее сестру Мари. Шиппи внимательно слушал, как Амелия рассказывала о предложении Хоха в то самое утро, когда умерла его жена. «Я буду тебе хорошим мужем, – сказал он мне, – я куплю тебе прекрасный дом, у тебя всегда будут деньги в кармане, и тебе больше никогда не придется зарабатывать на жизнь шваброй». До боли осознавая, как окружающие воспримут подобный поступок, она предложила жалостливую отговорку. «Меня могут счесть бессердечной женщиной, если я буду слушать подобные вещи, когда моя бедная сестра лежит мертвая наверху. Но сами подумайте, господин инспектор, мне 52 года, я вдова, у меня 10 детей на родине, и все, что я могу делать, – это убираться. Я так устала от уборки!»[386]

Шиппи, конечно, давно знал о Хохе. Семью годами ранее он участвовал в расследовании предполагаемых преступлений человека, который тогда называл себя Мартином Дотцем. Действительно, именно Шиппи опознал Дотца как обвиняемого в убийстве жены на фотографии, присланной в полицию Чикаго преподобным Хаасом. Объявив, что тело миссис Уолкер-Хох будет эксгумировано и подвергнуто вскрытию на предмет наличия признаков отравления, Шиппи назвал Хоха, возможно, «самым женатым мужчиной в Америке», некоторые из жен которого умерли при весьма подозрительных обстоятельствах. «Он очень напоминает мне Синюю Бороду, – размышлял инспектор. – Возможно, это будет еще одно дело в стиле Холмса»[387].

Один из коллег Шиппи, лейтенант Джеймс О'Доннел Сторен из участка в Энглвуде, пошел еще дальше и объявил, что Хох – это не кто иной, как Эдвард Хэтч, теневая фигура, якобы являвшаяся правой рукой Г. Г. Холмса, который «помогал ему уводить женщин и детей», о чем тут же написали газеты по всей стране[388]. По словам Сторена, человек, подходящий под описание Хоха, был замечен накануне в парикмахерской, расположенной в том самом здании, которое служило Холмсу печально известным «Замком убийств». В качестве еще одного доказательства связи Хоха с Холмсом Сторен привел показания миссис Анны Хендриксон – одной из тех женщин, которые в последующие недели заявили, что были замужем за Хохом и стали его жертвами. По словам миссис Хендриксон, она сочеталась браком с беглецом «в декабре 1903 года в Хаммонде, штат Индиана, и была брошена пять недель спустя, при этом он забрал с собой ее 500 долларов». Не успели они обменяться клятвами, как ее новый «муж объявил о своем намерении снять комнаты в замке Холмса, но она отказалась переезжать»[389].

Шиппи не слишком верил в то, что Хох был Эдвардом Хэтчем[390]. Он, как и многие другие, подозревал, что Хэтч, который, по словам Холмса, был ответственен за самые ужасные из убийств, в которых его самого обвиняли, – чистая выдумка[391]. Стремясь получить как можно больше огласки в газетах в надежде, что какой-нибудь зоркий гражданин заметит беглеца, инспектор не предпринял ничего, чтобы опровергнуть это сенсационное заявление. Гравированные портреты Хоха были также разосланы в полицейские управления по всей стране[392].

Количество жен Хоха увеличивалось с каждым днем. «За 10 лет у Иоганна Хоха было не менее 13 жен», – заявил Шиппи журналистам 24 января. 25 января инспектор обвинил его в том, что «за 10 лет он женился на 16 женах». К следующему дню, как сообщали газеты, «список известных миссис Хох» вырос до 23[393]. Сколько из этих жен было убито, осталось неизвестно, хотя быстро стало ясно, что Иоганн Хох, по словам Шиппи, был настоящим «архиизвергом» – «самым искусным отравителем в криминальной летописи страны»[394]. «В понедельник, 23 января, Бенно Лехнер, владелец салуна, который был шафером на свадьбе Джулии Штайнбрехер и Хоха [или Шмидта, как он себя тогда называл] в 1894 году, рассказал Шиппи о подозрениях умирающей женщины о том, что ее «медленно травит ее муж», с которым она прожила два месяца[395].

Не успел Лехнер сделать свое заявление, как к инспектору пришел некий Генри Швангара, официант отеля «Аудиториум», представившийся зятем покойной Мэри Беккер из Сент-Луиса. Наткнувшись утром на газетную фотографию Хоха, Швангара сразу же узнал в нем человека, который встретился с его тещей в 1903 году, сделал ей предложение в тот же день и женился на ней на следующей неделе. Год спустя миссис Беккер-Хох тяжело заболела и умерла через несколько дней. Ее новый муж обналичил полис страхования жизни на 500 долларов и исчез. «В то время, – сказал Швангара Шиппи, – среди ее друзей ходили слухи о том, что она была отравлена»[396].

На следующий день в полицейский участок явился служащий железной дороги по имени Джон Фрик и сообщил, что в 1899 году его овдовевшая сестра, миссис Мэри Шульц, вышла замуж за Хоха, который в то время носил имя Альберт Мушбург, в Аргосе, штат Индиана. Она «умерла вскоре после этого, оставив мужу 1800 долларов»[397].

«Если мы когда-нибудь поймаем этого человека, – сказал Шиппи журналистам, – мы докажем, что ему нет равных в Америке по отравлению жен. Это основано как на абсолютных фактах, так и на косвенных уликах»[398].

Несмотря на то что на Хоха была организована масштабная охота, а его фотография красовалась на первых полосах газет по всей стране, он оставался неуловимым. В то время как лейтенант Сторен и другие чикагские служители закона были уверены, что он скрывается в их городе, в офис Шиппи стали поступать сообщения о том, что беглеца видели в разных уголках Среднего Запада. Поговаривали также, что он находится в Нью-Йорке, где, согласно депешам, полученным Шиппи в ночь на субботу, 28 января, его «видели у офисов немецких пароходных линий», очевидно, он хотел «купить билет через океан» на родину. Шиппи немедленно разослал уведомления «полиции всех морских портов Атлантического побережья» с просьбой «высматривать Хоха» и «не допустить его выезда из страны»[399].

К тому времени труп Марии Валькер-Хох был извлечен из могилы на кладбище Оуквудс, а жизненно важные органы изъяты для химического анализа. Выступая перед журналистами, врач-коронер Отто Левке признал, что стрихнин и мышьяк вызывают «заболевания почек и печени», которые легко принять за болезни, «предположительно ставшие причиной смерти женщины». «Обнаружить такой яд можно и после смерти, – сказал Левке, – и мы проводим тщательную экспертизу. Пройдет несколько дней, прежде чем мы ее завершим»[400].

8

В среду, 25 января, в газете Das Morgen Journal – немецкоязычной версии New York Morning Journal Уильяма Рэндольфа Херста – появилось объявление «Сдаются комнаты», размещенное миссис Кэтрин Киммерли, владелицей пансиона на углу 546-й Западной и 47-й улицы на Манхэттене. В тот же день, около двух часов дня, одну из свободных комнат снял пухлый, «преуспевающе одетый» джентльмен, представившийся Генри Бартельсом.

Не прошло и 30 минут с момента его прибытия, как он сделал комплимент овдовевшей миссис Киммерли по поводу ее хорошего внешнего вида, похвалил ее хозяйственность и, объяснив, что он прекрасный повар, предложил «пойти на кухню и приготовить ужин». Вечером он сидел с ней в гостиной, расспрашивал о ее жизни и «говорил, как жаль, что ей приходится так много работать». Прежде чем удалиться в свою комнату, он сжал ее руку и назвал liebchen, что в переводе с немецкого означает «милая»[401].

На следующее утро после завтрака Бартельс последовал за миссис Киммерли на кухню, чтобы помочь с мытьем посуды. Взявшись вытирать вымытые тарелки полотенцем, он в какой-то момент повернулся к вдове и сказал: «Как вы смотрите на то, чтобы выйти за меня замуж? Я богатый человек, сын графа. Не думаете ли вы, что я буду хорошим мужем?» Когда изумленная хозяйка отказалась, Бартельс закончил вытирать посуду и вышел прогуляться, оставив ее обдумывать его предложение.

Закончив свои утренние дела, миссис Киммерли уделила несколько минут тому, чтобы посидеть за кухонным столом и полистать газету, оставленную одним из ее квартирантов. К длинной, на целую страницу, статье об Иоганне Хохе – «современной Синей Бороде», как его называли в заголовке, – прилагалась фотография беглеца, распространенная чикагской полицией. Как только она попалась ей на глаза, миссис Киммерли накинула пальто и с газетой в руках поспешила в полицейский участок на Сорок седьмой улице, где показала фотографию дежурному сержанту Фаэрти и заявила, что «Синяя Борода» снимает у нее комнату[402].

Четыре детектива – О'Нил, Фрей, Кернс и Кэхилл – были немедленно направлены к дому миссис Киммерли. Ожидая возвращения подозреваемого, они обыскали его комнату, обнаружив среди прочих предметов авторучку, спрятанную в саквояже. Осмотрев ручку внимательнее, один из офицеров заметил, что она наполнена не чернилами, а «мелкогранулированным белым порошком, который впоследствии был отправлен на химический анализ»[403]. Когда Бартельс вскоре после этого явился домой, он, казалось, был лишь слегка удивлен, обнаружив в своей комнате четырех представителей закона.

«Здравствуйте, Хох», – сказал детектив О'Нил.

«Как поживаете, – ответил тот. – Но меня зовут не Хох».

«Ну что ж, – сказал О'Нил, – тогда просто пройдемте с нами».

Уже в участке задержанный, одетый в новенький костюм и с 625 долларами наличности на руках, в конечном счете признался, что он и есть тот человек, которого разыскивает полиция Чикаго. Однако он категорически отрицал, что виновен в двоеженстве и убийстве. «История о том, что я – Синяя Борода, – полная глупость, – сказал он. – Когда я вернусь в Чикаго и докажу свою невиновность, кое-кому станет стыдно. У меня в жизни было лишь две жены».

«Вы имеете в виду две одновременно?» – спросил один из детективов.

«Вы думаете, я мормон? – усмехнулся Хох. – Посмотрите на меня. Разве я был бы таким толстым и счастливым, если бы у меня было сто жен?»[404]

Вечером на следующий день Хох, теперь уже заключенный в камеру, дал интервью штатному корреспонденту газеты Chicago Tribune. «Сохраняя на протяжении всего разговора самую уморительную фривольность», как будто это была «большая шутка – быть заподозренным в убийстве жен», Хох приветствовал журналиста «в заискивающей и льстивой манере».

«Рад вас видеть, – сказал он через решетку своей камеры. – Жаль, что у меня нет места получше, чтобы принять вас. Видите ли, здесь мне не хватает…»

«Благотворного влияния женщин?» – вмешался репортер.

«Именно, именно, – улыбнулся Хох. – Я привык получать его на протяжении всей жизни».

«Значит, вы много раз были женаты?»

«Лишь дважды», – с ухмылкой заверил Хох.

«А как насчет миссис Джулии Штайнбрехер?» – спросил репортер, имея в виду женщину из Чикаго, на которой Хох женился в 1894 году.

«Я никогда не имел удовольствия быть знакомым с этой дамой», – последовал ответ.

Достав из внутреннего кармана пальто официальную свадебную фотографию Хоха и миссис Штайнбрехер, репортер передал ее через решетку Хоху, который некоторое время изучал ее, прежде чем вернуть назад.

«Даму я знаю, – усмехнулся он, – а вот джентльмена не могу определить». Затем репортер заговорил об авторучке, найденной среди вещей Хоха. Предварительные результаты показали, что белый порошок внутри ее корпуса был мышьяком.

«Это была ваша авторучка?» – спросил он.

«Нет, не моя, – ответил Хох. – Я ничего о ней не знаю».

«Ну, полиция говорит, что в ней содержится яд».

«Нет, не содержится, – сказал Хох. – Это не яд, а порошок от головной боли».

«О, значит, вы что-то об этом знаете».

После этого Хох разразился «судорожным смехом». Когда репортер спросил, что же здесь такого смешного, «маленький толстый немец» просто сказал, что все это было «шуткой». Внезапно сменив настроение, Хох опустился на скамейку и в жалостливых тонах начал «философствовать».

«Мой отец говорил мне, что женщины меня погубят, – сказал он. – У меня такая нежная натура, а женщины всегда… как там говорят… втирают мне очки. Да, они пользуются моей доброй натурой». Его гнев вспыхнул, когда речь зашла о других вдовах, с которыми он сочетался браком в Чикаго.

«Отчего умерла миссис Ирик?» – спросил репортер.

«Откуда мне знать? – огрызнулся Хох. – Может, она не умерла. Может быть, и вовсе нет никакой женщины с таким именем».

Что касается женщины из Чикаго, на которой он женился под фамилией Шмидт, Хох предположил, что она, «должно быть, была одной из тех дам, которые потерялись, и их родные больше не могли их найти. Теперь они набрасываются на меня, как будто я виноват». Подобные отрицания он делал в отношении всех женщин, в женитьбе на которых его обвиняли, за исключением двух, от которых он не мог отречься: Мари Уолкер и ее сестры, Амелии Фишер. Он возмущался, когда его спрашивали, не убил ли он Мари из-за ее денег. Он утверждал, что она умерла от «проблем с почками». И он не брал ее деньги, а «разорился, оплачивая счета врачей» за нее. Он признал, что его брак с Амелией, состоявшийся через три дня после похорон ее сестры, возможно, был несколько поспешным. Однако он оправдывал его тем, что ему было ужасно «тоскливо после смерти Мари. Возможно, вы не знаете, каково оказаться одиноким после женитьбы». Что касается Амелии, то он полностью возлагал на нее вину за свое нынешнее положение. «Я не считаю правильным, что Амелия всячески помогает предъявить мне обвинения только из-за моего временного отсутствия, – пожаловался он. – Я намеревался вернуться».

Перед тем как закончить интервью, репортер, не поверивший ни слову, сказанному Хохом, поинтересовался, «как ему удавалось травить своих жертв так, чтобы не было никаких следов».

Хох беспечно отмахнулся от вопроса. «То, что много женщин случайно умерли, не повод обвинять мужчину в их отравлении, не так ли? Ну что ж, – вздохнул он, – полагаю, мне придется страдать за каждого мужчину, который когда-либо бросал женщину и которого потом не могли найти»[405].

На следующее утро Хоха, прикованного наручниками к детективу Фогарти, сопроводили в полицейский суд Джефферсон Маркет для предъявления обвинения. К тому времени весть о его аресте распространилась по городу и «женщины толпились у дверей и окон и стекались на углы улиц, чтобы мельком взглянуть на брачного кудесника». Когда заключенный «бодро шагал по тротуару, сплетничая с детективом и бросая кокетливые взгляды на женский контингент любопытных», многие женщины выражали разочарование его непривлекательной внешностью: «невысокий, толстый и совершенно лишенный достойной осанки», как выразилась одна из наблюдательниц.

«Ну, если это он, – заметил один из зрителей, – то я могу сказать только одно: этим вдовам, должно быть, уж очень сильно хотелось замуж».

Когда он было уже дошел до здания суда, одна «чрезмерно любопытная» женщина подбежала к Хоху и попыталась завязать с ним разговор. «Осторожно, а то он сделает вам предложение», – сказал детектив Фогарти, отстраняя женщину.

Сам зал суда был переполнен зрителями женского пола, часть которых ждала появления заключенного уже два часа и напоминала «театральную публику… когда играет актер, имеющий большой успех у женщин… Когда Хоха завели внутрь, в зале поднялся переполох, и люди завертели головами».

Хох встал у скамьи подсудимых, и ему показали свадебный портрет его и Джулии Штайнбрехер. Как и прежде, он настаивал на том, что на фотографии изображен не он. «В мире много Хохов, не так ли?»

«Но много ли тех, кто имеет с вами такое сходство, как на этой фотографии?» – спросил репортер.

Хох сделал пренебрежительный жест. «О, это полицейский трюк. Они подправили ее, чтобы сделать его похожим на меня». После 10 минут пребывания на скамье подсудимых Хох был вызван к трибуне и предстал перед судьей Крейном. Сообщив Фогарти, что документы на экстрадицию Хоха еще не поступили, судья отдал заключенного под стражу полиции на 48 часов. Когда его выводили из здания, газетчики кричали, что Синяя Борода возвращается из суда. Когда он добрался до тюрьмы, у входа собралось столько любопытных, что «полиции пришлось расталкивать толпу, чтобы пройти»[406].

К понедельнику, 6 февраля, общее число предполагаемых жен «архимногоженца» достигло 41. Среди них была еще одна пара сестер. Поздней весной 1880 года – точная дата неизвестна – Хох под именем Луиса Шмидта прибыл в Нью-Олбани, штат Индиана, и устроился на работу в пивоварню. «Он хорошо одевался, хорошо говорил, и его приняли самым наилучшим образом», – сообщала газета Indianapolis News[407]. Через две недели после знакомства Хоха с обеспеченной вдовой, миссис Мэгги Мейтер, пара поженилась. Через год, в июле 1881 года, миссис Мейтер-Шмидт умерла в результате внезапной болезни, оставив мужу значительное наследство. В октябре того же года, через три месяца после ее похорон, он женился на ее сестре, миссис Матильде Файн. Менее чем через год он скрылся с ее сбережениями, а также с «большими суммами денег», которые он выманил у разных знакомых «под предлогом того, что намеревался основать большой пивоваренный завод»[408].

Учитывая отсутствие у Хоха каких-либо очевидных качеств, которые сделали бы его привлекательным для противоположного пола, по поводу его, казалось бы, гипнотических способностей к обольщению ходили различные домыслы. «Этот человек, толстый, довольно глупый, не особо чистоплотный и подозреваемый в том, что он является Синей Бородой, похоже, без особого труда склонил к браку несколько десятков женщин, – удивлялся автор редакционной статьи в New York Evening Journal. – В чем же его секрет?..Многие миссис Хох были обеспеченными, респектабельными, умными, и почти все вдовами. У них были дома или собственные средства к существованию. Тем не менее после непродолжительных и совершенно заурядных ухаживаний они выходили замуж за Хоха, не позаботившись выяснить, кто он такой, и уж точно не движимые его привлекательностью».

«Воистину, – заключает автор, вскидывая руки перед непостижимыми тайнами женской психологии, – мотивы и пути женщин неисповедимы»[409].

Согласно широко растиражированной газетной статье, у самого Хоха было несколько простых правил, как завоевать женское сердце:

«Девять из десяти женщин можно завоевать лестью».

«Нельзя позволять женщине знать о ее собственных недостатках».

«Женщины любят, когда им говорят приятные вещи».

«Нужно быть страстным и искренним в любви».

«Среднестатистический мужчина может одурачить среднестатистическую женщину, если только он с самого начала позволит, чтобы все складывалось так, как она пожелает»[410].

В то время как Хох продолжал беззаботно отвергать все обвинения в свой адрес, в тот же понедельник по делу появились очень важные новости. Анализ желудка покойной Мари Уолкер-Хох был завершен и выявил «неопровержимые доказательства отравления мышьяком»[411].

9

Получив утром в среду, 8 февраля, подписанные бумаги об экстрадиции, детективы Майкл Лофтус и Фрэнк Тирелл из чикагской полиции доставили заключенного на железнодорожную станцию Лакавана в Хобокене, штат Нью-Джерси, чтобы успеть на поезд в 13:45[412]. Удивленный размерами огромной толпы, собравшейся на платформе, чтобы взглянуть на него, Хох ухмыльнулся своим стражникам и воскликнул: «Ну разве я не денди? Я знаменит, да?» Когда газетный фотограф навел на него камеру, он вскинул руки и со смехом воскликнул: «Не стреляйте, я сдаюсь!»[413]

Когда он садился в вагон, женщины прижимались[414] лицом к окнам и махали ему руками, словно он был лихим героем любовного романа. «Вы только посмотрите, – восхищенно сказал он. – Я первоклассный благородный джентльмен». Такая же картина повторялась на каждой остановке по пути, пока поезд мчался на запад, «больше напоминая триумфальную процессию, чем транспортировку человека, чье имя две недели гремело по всему континенту в качестве виновника стольких преступлений». Встреченный толпой машущих платками женщин в Белвью, штат Огайо, Хох приподнялся со своего места и осыпал их воздушными поцелуями[415].

Помимо детективов, которые внимательно следили за ним на протяжении всей поездки, Хоха сопровождал репортер из газеты New York Evening World, который спросил его о мышьяке, найденном в желудке Мари Уолкер. «Глупости! – насмехался Хох. – Ее убили почки. Она была больной женщиной».

«А как насчет белого порошка, который полиция нашла в вашей комнате в доме миссис Киммерли? – спросил репортер. – Они говорят, что это мышьяк».

«Опять глупости, – ответил Хох. – Это был зубной порошок».

«Вам не кажется, что авторучка – странное место для хранения зубного порошка?»

«Не говорите со мной о странных местах, – сказал Хох. – Это газетное дело. А я занимаюсь листовым металлом»[416].

Хох был не менее сдержан в отношении своей прошлой жизни. Хотя многие детали его биографии навсегда останутся неизвестными, некоторые биографические факты удалось выяснить во многом благодаря преподобному Хаасу, который в своем неустанном стремлении узнать как можно больше о человеке, которого он знал как Якоба Хаффа, писал в различные полицейские управления Германии. У них он выяснил, что Хох родился в Хорвайлере-на-Рейне в ноябре 1854 года, в семье лютеранского священника Адама Шмидта. Выучившись на слесаря, он служил в армии во время франко-прусской войны, а затем два года работал в берлинской аптеке, где, предположительно, и приобрел свои знания о ядах. После непродолжительной учебы в Гейдельбергском университете он бежал в Соединенные Штаты в начале 1881 года, чтобы избежать судебного преследования по обвинению в мошенничестве[417].

Когда же репортер Evening World ознакомил его с этими фактами, Хох категорически все отрицал, поклявшись, что никогда даже не слышал о Хорвайлере-на-Рейне. На вопрос, был ли он когда-нибудь женат под фамилией Хафф на вдове из Уилинга, он фыркнул: «Никогда в жизни там не был». С таким же пренебрежением он отозвался о десятках женщин, которые заявили, что являются его женами. Он утверждал, что никогда ни на ком не женился, вплоть до своего короткого брака с Анной Хендриксон в 1903 году в Хаммонде, штат Индиана. Правда, он признавал, что не удосужился развестись с ней, тем самым формально признавая факт двоеженства. «Если она все еще моя жена, как и Амелия Фишер, которая доставила мне столько хлопот, то я признаю себя виновным, отсижу год и назову себя проклятым дураком. Они говорят о том, что я совершаю все эти подлости по отношению к женщинам, – продолжал Хох. – Я не обидел ни одной женщины. Я не обидел ни одного мужчину, ни одного ребенка, даже ни одну муху»[418].

По оценкам, три тысячи человек – в основном женщины, от «седовласых матрон» до девочек-подростков – собрались на вокзале Ван Бюрен в Чикаго вечером 9 февраля, когда поезд с Хохом прибыл на станцию. Когда закованный в наручники заключенный и сопровождавшие его полицейские вышли из последнего вагона, «безумная толпа» устремилась вперед, борясь за возможность взглянуть на печально известного «Синюю Бороду со склада» (как его окрестили газеты). К их разочарованию, однако, Хох быстро скрылся из виду. Бодро проводив его до грузового лифта, его опустили на уровень улицы, затолкали в поджидавший патрульный фургон и галопом повезли к полицейскому участку на Ист-авеню[419]. Там его прибытия ожидала другая «нездоровая, жаждущая» толпа, но и ее ждало разочарование. «Все, что они увидели, – сообщала чикагская газета Inter Ocean, – это самодовольного вида толстого человечка, прикованного к крупному детективу и окруженного дюжиной офицеров в форме, которого спешно проводили в темное старое здание участка»[420].

Более дюжины официальных лиц – среди них начальник полиции Фрэнсис О'Нил, коронер Хоффман и помощник прокурора штата Гарри Олсон – столпились в кабинете инспектора Шиппи, когда Хоха ввели внутрь. Заняв предложенное место, он проявил свое обычное хладнокровие, охотно отвечая на вопросы и смеясь над различными обвинениями в свой адрес. Его самообладание было нарушено лишь однажды, когда его последняя жена, Амелия Фишер-Хох, внезапно вошла в комнату, гневно пригрозила ему пальцем и воскликнула: «Вот ты где, старый боров! Вот ты где, вор, укравший мои 750 долларов!»[421]

Как только ее выпроводили из кабинета, Хох тут же вернулся к своей привычной жизнерадостной и беззаботной манере: он отпускал шуточки, смеялся над собственными остротами и вообще вел себя скорее не как человек, обвиняемый в многочисленных убийствах, а как «немецкий комик в музыкальном шоу». У чикагской полиции между тем были свои подходы к несговорчивым заключенным. Как заметил детектив Лофтус, когда ему сообщили о неуемном поведении Хоха: «Посмотрим, как он запоет, когда мы заставим его попотеть»[422].

9 февраля 1895 года в рубрике «Вопросы и ответы» газеты Chicago Tribune было опубликовано письмо от подписчика, который спрашивал, что означает выражение «заставить попотеть». «Человека, подозреваемого в соучастии в преступлении или в краже, – пришел ответ, – часто отводят в комнату, где его пристально допрашивают полдюжины детективов или подвергают перекрестному допросу. В подобных ситуациях ему иногда угрожают… Вот что это означает на полицейском жаргоне»[423].

Выражения «тщательно допрашивают» и «иногда угрожают» были сильным преуменьшением, потому что на деле полицейские не скупились на физические и психологические пытки. Один известный адвокат по уголовным делам, сравнив подобный подход «со средневековыми пытками», описал, через какие испытания в чикагской полиции порой приходилось пройти человеку, подозреваемому в убийстве. После ареста задержанного запирали на 24 часа, а затем проводили в кабинет старшего инспектора, где группа детективов пыталась выбить из него признание. Если заключенный продолжал настаивать на своей невиновности, его возвращали в камеру, где подвергали жестким лишениям.

«Ему не дают ни еды, ни воды. Мимо его камеры проходят полицейские, несущие другим заключенным дымящиеся блюда. До его ноздрей доносятся аромат кофе и запах горячей пищи, но ему ничего не дают.

Из камеры выносят скамейку. Если в ней есть железная койка, ее убирают. Не остается ничего, на что можно было бы прилечь или присесть. Время от времени [на заключенного] наваливается сон. Стоит ему прилечь на пол, как через решетку на него выливают ведро воды. Если он пытается заснуть снова, выливают еще одно ведро воды. Если, окончательно обессилев, он не в состоянии встать после этого на ноги, в камеру входит охранник, хватает его за груди и, рывком подняв на ноги, проводит его взад-вперед перед камерами. Ему отказывают в малейшем сне.

Каждые полчаса в течение ночи его отводят в кабинет инспектора, где его снова и снова подвергают перекрестному допросу. Каждый раз его бьют, пинают и подвергают другим формам насилия. Каждый раз ему говорят, что он совершил убийство и лучше бы ему в нем признаться. Если он отказывается, его снова возвращают в камеру. Порой этот процесс затягивается на 60 и более часов. Все это время ему ничего не дают есть и пить и не разрешают спать»[424].

Хотя Хох сначала настаивал на том, что он состоял в браке только с двумя женщинами – Анной Хендриксон и Амелией Фишер, – «его язык развязался» после 72 часов «потения». Незадолго до полуночи в субботу, 11 февраля, он признался Шиппи, «что у него было гораздо больше десяти жен». Тем не менее, несмотря на уверенность инспектора в том, что задержанный вот-вот сломается и признается в убийстве, Хох продолжал отрицать, что отравил кого-либо из своих жен. Что касается авторучки, наполненной мышьяком, то он теперь утверждал, что носил ее с собой «на случай, если захочу умереть»[425].

«Человеку, увлекающемуся вдовами», как назвала его одна из газет, потребовалось совсем немного времени, чтобы вернуть себе маску безразличия. Признавшись в многоженстве, он получил сытный обед из бифштекса, жареного картофеля и пива, заказанного за его счет в ближайшем ресторане[426]. Он доедал свой ужин, когда перед ним снова возникла Амелия, которую пустили в подвальную камеру, чтобы отчитать его. «Иоганн, – воскликнула она, – у тебя мои деньги, и я хочу их получить. Верни их мне, если у тебя есть хоть капля сердца, потому что они мне нужны все до цента».

Своим ответом, произнесенным мягким успокаивающим тоном, он явно хотел дать понять, что готов вернуть деньги, однако ожидает что-то взамен. «Ну-ну, моя дорогая, не волнуйся, – сказал он. – Ты получишь все свои деньги обратно и даже больше, если поступишь правильно. Оставь меня в покое, и все будет хорошо».

Не говоря ни слова, Амелия, которая поняла, что ее подкупают, чтобы она отказалась от своих обвинений, развернулась и бросилась прочь. Как только она ушла, Хох вздохнул, затем повернулся к репортеру, который был свидетелем этой сцены, и сделал заявление, в котором откровенно признался в своем полном презрении к женщинам, ставшим его жертвами. «Я хочу исправить одно впечатление обо мне, сложившееся у общественности, – сказал Хох. – Все считают, что я обычный Ромео. Это не так. Я не любил ни одну из своих жен. Я не люблю женщин. Для меня это были чисто деловые предложения. Когда я узнавал, что у них есть деньги, я брался за дело. Они меня не очаровывали. Лесть была моим главным ремеслом. Таким способом можно завоевать женщину быстрее, чем любым другим»[427].

Несмотря на то что Хох настаивал, что он не «обычный Ромео», он продолжал играть роль дамского угодника, обращаясь к любой женщине, с которой вступал в контакт, как «милая» или «моя дорогая»[428]. «Ему разрешалось под усиленной охраной ходить в соседнюю парикмахерскую, чтобы побриться, он делал любезные замечания прохожим и так заигрывал с «милой» тюремной надзирательницей мисс Элси Альбах, что стали распространяться слухи о том, что он сделал ей предложение руки и сердца. Когда мисс Альбах спросили об этих слухах, она отмахнулась от них. «Пожалуйста, не смешите меня, – рассмеялась она. – В этой истории нет ни капли правды»[429].

Возможно, мисс Альбах и не поддалась его чарам, однако, как и практически все другие печально известные серийные убийцы, Хох не испытывал недостатка в поклонницах. 14 февраля «элегантного маленького многоженца» завалили валентинками, некоторые из которых содержали предложения руки и сердца. Типичной была открытка, адресованная «Иоганну Хоху, привлекающему женщин», на которой был изображен красивый джентльмен с небесным сиянием вокруг головы и стайкой крылатых бабочек, порхающих вокруг него «подобно мотылькам вокруг пламени». Одна, как она сама себя назвала, «девушка 40 лет», написала, что очень хочет выйти замуж за Хоха и готова предоставить все свои немалые средства «к его услугам, чтобы помочь ему обрести свободу».

«Если у нее есть все эти богатства, – сказал Хох Шиппи с ухмылкой, – я лучше отвечу ей завтра, когда у меня будет время»[430].

К тому времени Хох нанял адвоката немецкого происхождения, Айседора Плотке, который объявил о своем намерении строить защиту на основании невменяемости подсудимого. Его клиент, по его словам, страдал от «несчастной мономании». Из-за «какого-то дефекта в его психике, – сказал Плотке журналистам, – он не может удержаться от женитьбы, особенно в случае пожилых женщин с имуществом». Однако сам Хох, похоже, не испытывал энтузиазма по поводу этой стратегии. «Я сумасшедший? – заметил он, когда Плотке сделал свое заявление. – Если вы спросите меня, я отвечу, что все сумасшедшие. Просто некоторые чуть больше, чем другие»[431].

Лишь изредка «барабаня пальцами по столу», в остальном Хох не проявил особых признаков волнения, когда через 10 дней в ходе коронерского суда была установлено, что Мари Уолкер-Хох «умерла… от отравления мышьяком» и что «указанный мышьяк ей дал… Иоганн Хох». В субботу, 4 марта, присяжные признали его виновным в убийстве Мари. Хох казался невозмутимым, когда эта новость дошла до него в камере. «Что ж, полагаю, дальше будет суд, – сказал он. – Это дело меня нисколько не беспокоит. Я с нетерпением жду славного оправдательного приговора»[432].

10

Отбор присяжных по делу «Штат против Хоха» начался в среду, 19 апреля, и затянулся на 11 дней. Из нескольких сотен кандидатов в присяжные многие были отклонены обвинением, потому что были против смертной казни, в то время как других отклонила защита из-за их предвзятого мнения о виновности Хоха. Так, один из кандидатов в присяжные был отстранен, после того как заявил, что обвиняемый – «очередной мистер Холмс из замка Холмса. Я жил рядом с этим персонажем в Саут-Сайде и был знаком с его методами. Хох очень напоминает мне его»[433].

Наблюдателей в зале суда поразила одна линия вопросов, которой придерживался адвокат Плотке. «Предположим, мы признаем, что эта женщина была убита и что ее убил другой человек, – сказал он, – готовы ли вы принять эти показания без предубеждения и тщательно взвесить их, прежде чем прийти к выводу о виновности или невиновности этого подсудимого?» Из этого и последующих вопросов стало ясно, что Плотке планировал заявить, будто Мари Уолкер-Хох была убита не ее мужем, а кем-то другим, у кого были и мотив, и возможность совершить преступление. Газеты быстро догадались, кто мог быть этим преступником: сестра Мари, Амелия[434].

Когда в понедельник, 1 мая, во второй половине дня наконец начались судебные слушания, помощник прокурора штата Гарри Олсон сразу же произвел сенсацию. Во время своего вступительного обращения к присяжным он, к немалому удивлению Хоха и его адвоката, сообщил, что тело Мари было эксгумировано во второй раз, 24 апреля. Экспертиза кишечника, проведенная экспертом-химиком, профессором Марком Делафонтеном, обнаружила еще две гранулы белого порошкообразного мышьяка «в складках толстой кишки, перемешанного с кровью и слизью», – данного количества, в сочетании с тем, что уже было обнаружено ранее в желудке жертвы, «было более чем достаточно, чтобы привести к неминуемой смерти». Предвосхищая ожидаемый контраргумент защиты, Олсон также заявил, что профессор Делафонтен и другие химики тщательно исследовали жидкость для бальзамирования трупа и «не обнаружили в ней ни малейшего следа мышьяка»[435].

В последующие дни обвинение вызвало десятки свидетелей. Подсобный рабочий Фрэнк М. Спрейн рассказал, что, глядя на труп Мари в гробу, Хох воскликнул: «Вот она лежит. Если бы она не вынудила меня обманным путем жениться на ней, она была бы сегодня жива!» – это замечание было истолковано государственным обвинителем как «невольное» признание вины[436]. Сестра Мари, Берта Сон, упала в обморок в своем кресле, вспомнив, как Хох настаивал на самостоятельном приготовлении лекарств для своей жены и не позволял никому другому давать их ей[437]. Описывая, как быстро Хох завладевал деньгами своих жен, банковский служащий Л. Х. Парсонс рассказал, что обвиняемый снял все сбережения Мари Уолкер в день их свадьбы, а затем, месяц спустя, снова появился в банке со своей новой женой Амелией и завладел 750 долларами, которые были у нее на депозите[438].

Сама Амелия вызвала оживление во время своего долгого дневного выступления, когда она заявила, что Плотке в какой-то момент отвел ее в сторону и попытался повлиять на ее показания. «Он сказал мне, – заявила она, – что я не должна ничего говорить о жжении в горле моей сестры перед смертью. Он сказал, что оно было вызвано простудой». Вскочив на ноги, Плотке потребовал «права выйти на свидетельскую трибуну и опровергнуть то, что эта женщина сказала обо мне». Когда эта крайне нестандартная просьба была удовлетворена, он стал настаивать на том, что никогда не делал никаких подобных заявлений. Тем не менее, будучи допрошенным Олсоном, он был вынужден признать, что действительно говорил с ней о предстоящем суде, напомнив ей, что официальной причиной смерти ее сестры был нефрит[439].

За Амелией последовал ряд медицинских свидетелей, начиная с коронерского врача Отто Левке, который засвидетельствовал «большое количество мышьяка», найденное в органах Мари, и, вопреки выводам ее врача, отсутствие каких-либо признаков заболевания почек. Когда Олсон описал гипотетического пациента, у которого были все симптомы, проявившиеся у Мари, и спросил Левке о его «мнении относительно причины смерти в таком случае», врач ответил без колебаний: «Этот человек умер от отравления мышьяком»[440].

В своей, как оказалось, крайне слабой попытке опровергнуть эти обличающие показания, Плотке вызвал своего единственного свидетеля – врача с венским образованием, доктора Густава Колишера. В предыдущем году Колишер сам оказался в центре новостей в качестве центральной фигуры ожесточенного бракоразводного процесса, будучи обвиненный своей женой, светской дивой, в том, что он проиграл в карты 20 тысяч долларов приданого, которые достались ему после свадьбы[441]. С лицом, изуродованном шрамами, которые он приобрел в университетские годы, когда был членом австрийского дуэльного общества, Колишер предположил, что «мышьяк, найденный в теле миссис Уолкер-Хох, вероятно, попал туда из почвы кладбища, которая вся… пропитана ядом от бальзамирующих жидкостей». Тем не менее на перекрестном допросе он признал, что не может объяснить, как семь гранул мышьяка могли пробиться через запечатанный деревянный гроб и оказаться в желудке и толстой кишке «вместо того, чтобы распространиться по всему организму»[442].

Когда его единственный свидетель был полностью дискредитирован, Плотке, как и предсказывалось в начале процесса, прибег к последнему отчаянному аргументу. В своей заключительной речи он заявил, что Мари Валькер убил не его клиент, а ее родная сестра Амелия. «Мотив здесь сильнее, чем любой, который государство может приписать Хоху, и тень подозрения падает на нее, – воскликнул он. – Эта женщина должна быть обвиняемой в этом деле, а не Иоганн Хох».

«Разве мотив госпожи Фишер не сильнее, чем тот, который государство может приписать Хоху? – продолжал он. – Разве сестры не разговаривали на повышенных тонах и разве умирающая женщина не сказала госпоже Фишер: „Ты свинья! Забирай его!“? Разве тот факт, что эти две женщины враждовали друг с другом, не является достаточным основанием для того, чтобы подозрение пало на сестру?» Выслушав это наглое обвинение, разволновавшаяся Амелия – пресса впоследствии описала этот момент как «безумно драматический» – приподнялась со своего места и воскликнула: «Убить мою сестру? Тысячу раз перед Богом я клянусь, что не виновна в убийстве Мари!»[443]

В отличие от «чрезмерно пылких» доводов Плотке, заключительная речь помощника прокурора штата Олсона была «сдержанной и негромкой»[444]. Тем не менее отсутствие эмоциональности сделало ее еще более эффективной, как будто простого изложения фактов было более чем достаточно для доказательства вины Хоха. «Это не было убийством в пылу страсти, – сказал он. – Оно было преднамеренным и тщательно спланированным». Размещая объявление в немецкой газете, Хох не знал, кто станет его жертвой. Он просто искал женщину, чтобы выманить у нее ее сбережения, как он уже делал много раз до этого. Обманув Мари и заставив ее поверить в то, что он состоятельный человек, он женился на ней и тут же забрал «все, что у нее было», в виде денег. «Затем он узнал, что существует сестра этой женщины, миссис Фишер, и что у нее также имеются некоторые сбережения, – сказал Олсон. – Он планировал убить одну сестру, чтобы потом сделать жертвой другую». Пока он изображал из себя любящего мужа одной жертвы, он говорил о любви с другой. Защита хочет, чтобы вы поверили, что этот человек любил свою умирающую жену. Вел ли он себя как влюбленный мужчина?» Когда Олсон описывал затянувшиеся страдания и мучительные последние минуты жизни Мари, Амелия зарылась лицом в носовой платок и зарыдала, в то время как Хох зевал, крутил большими пальцами и время от времени насмешливо фыркал[445].

Несмотря на разгромные улики против него и очевидную слабость защиты, Хох оставался уверен, что присяжные вынесут решение в его пользу. Когда 12 человек удалились на совещание во второй половине дня в пятницу, 19 мая, он обратился к помощнику Плотке, Джону Манчестеру, и сказал: «Держу пари, что меня оправдают».

«Нет, – ответил Манчестер, – я не буду ставить на жизнь человека».

Присяжным потребовалось менее 30 минут, чтобы вынести обвинительный вердикт и приговорить его к смерти. Хох был заметно потрясен таким исходом, хотя когда его вели назад в камеру, он в значительной степени восстановил свое привычное самообладание. «Ну что ж, господа, все закончилось, – сказал он через решетку собравшимся журналистам, – надеюсь, вы довольны. Иоганн Хох будет повешен». На вопрос одного из репортеров, не надеется ли он на новый суд, Хох отмахнулся от этой мысли. «Что толку? Пусть меня скорее повесят. Я невиновен. Как прекрасно, когда человек ложится в могилу с чистой совестью»[446].

11

Заявив о своей готовности и даже желании отправиться на виселицу, Хох, как и другие осужденные до и после него, быстро изменил свое мнение. Его казнь была назначена на 23 июня, и он решил обжаловать свой приговор, дойдя, если потребуется, вплоть до Верховного суда США. Для этого ему была нужна полная стенограмма судебного процесса – документ, расходы на подготовку которого, 1100 долларов, он должен был оплатить из собственного кармана. За день до назначенного повешения, 22 июня, Плотке встретился с губернатором Чарльзом С. Динином в его офисе в Спрингфилде, чтобы добиться отсрочки на 60 дней – этого времени, по мнению адвоката, было достаточно, чтобы Хох смог собрать необходимые деньги. Динин согласился отложить казнь, но только до 28 июля, «при условии, что будет собрано достаточно средств, чтобы довести дело до Верховного суда»[447].

В течение следующих нескольких недель Хох пытался найти деньги и объявил о своем намерении написать автобиографию, в которой подробно расскажет о своей насыщенной приключениями жизни, в течение которой, как он утверждал, ему также довелось побывать старателем на Клондайке. Несколько издателей проявили интерес к книге. Одна из нью-йоркских фирм, по слухам, предложила 1000 долларов за готовую рукопись, однако сделка сорвалась, когда Хох потребовал 500 долларов в качестве аванса. Хоху удалось собрать 100 долларов у своих сокамерников, «пообещав вернуть им деньги, когда он получит гонорар за свою книгу». Хотя он действительно потратил неделю или около того на написание своей истории жизни, итоговый текст так и не увидел свет[448].

Еще одна возможность заработать появилась, когда владелец музея монет в Александрии, штат Индиана, некий доктор Э. Лоде, явился в тюрьму и предложил заплатить вперед, чтобы «получить права на тело Хоха» после его смерти с намерением выставить его «в стеклянной витрине», наряду с другими реликвиями печально известных преступников в своей коллекции. Хох незамедлительно спровадил Лоде. Он согласился на другую затею: устроить лотерею среди симпатизирующих ему людей, главным призом которой стали его карманные часы. Эта лотерея, проведенная в «Метрополитен-Холле» вечером 15 июля, принесла ему 100 долларов[449].

Как бы то ни было, к 26 июля – за два дня до оговоренного Динином крайнего срока – Хох собрал всего 600 долларов, чуть больше половины необходимых средств. Поспешно вернувшись в Спрингфилд в компании нескольких лютеранских священников, Плотке умолял губернатора отложить казнь до октября, «чтобы дать Хоху возможность собрать оставшуюся часть денег, необходимых для доведения дела до Верховного суда». На этот раз, однако, Динин отказался предоставить отсрочку, сообщив Плотке, что «дальнейшая отсрочка смертного приговора бесполезна», поскольку «у осужденного явно нет денег, чтобы продолжать бороться за свою судьбу»[450].

В полдень 27 июля Хох был переведен в камеру смертников. Когда до назначенной казни оставалось менее 24 часов, он был невозмутим. «Вы думаете, я боюсь быть убитым? – сказал он репортерам, собравшимся у его камеры. – Я христианин. Я родился христианином. Я знаю, куда я отправляюсь, и, когда я уйду, я сделаю это с чистой совестью. Я никогда не совершал никаких преступлений, а меня вешают за то, что у меня не хватает нескольких сотен долларов»[451].

Он сохранял энергичный настрой в течение всего дня. Во время обеда он уже собирался приступить к трапезе, которая должна была стать его последней, когда в камеру вошел Плотке, только что сошедший с поезда из Спрингфилда. В отличие от своего клиента, который вел себя достаточно беззаботно, Плотке выглядел очень мрачно.

«Хох, у меня плохие новости», – сказал он.

«Рассказывай без прелюдий», – ответил Хох.

«Вы умрете завтра, – сказал адвокат. – Бороться дальше бесполезно. Мы не смогли собрать деньги, необходимые для апелляции, поэтому вас повесят».

«Ничего не бесполезно, – ответил Хох. – Меня повесят не раньше десяти часов завтрашнего дня. Уходите отсюда и достаньте деньги до этого времени, и я не умру».

«Где же мне их взять?» – вскричал Плотке.

«Не знаю, – ответил Хох, пожав плечами. – Ограбь кого-нибудь. Убей миллионера. Как-нибудь уж достань».

«Иоганн Хох, – сказал Плотке, не обращая внимания на сардоническую остроту, – теперь вам следует подумать о своей загробной жизни. Я говорю вам, что все надежды на отсрочку приговора беспочвенны. Готовьтесь к встрече с Создателем».

«Принесите мне эти 500 долларов к девяти часам, и не надо будет говорить о встрече с Создателем», – сказал Хох и вернулся к еде, а Плотке, безнадежно вздохнув, пожелал ему спокойной ночи[452].

Хох крепко проспал всю ночь и проснулся от звуков, издаваемых рабочими, сооружавшими виселицу в коридоре по соседству. До казни оставалось менее часа, когда пришло неожиданное спасение в виде местного адвоката Альберта Х. Томпсона. Заинтересовавшись делом, Томпсон, друг Плотке, согласился внести необходимую сумму в 500 долларов. Новость была немедленно передана губернатору Динину. Поспешно проконсультировавшись с прокурором штата Джоном Хили, Динин согласился на еще одну отсрочку, на этот раз до 25 августа[453].

Если Томпсона Хох теперь считал «своим лучшим другом на свете», то в Плотке, который, как он сказал журналистам, «проявлял недостаточно энтузиазма в его интересах», он разочаровался. Через несколько дней он уволил своего адвоката и прибегнул к услугам двух других – Дж. Дж. Нейгера и Фрэнка Д. Комерфорда[454]. Благодаря усилиям своих новых адвокатов Хох снова избежал петли, когда 24 августа судья Бенджамин Магрудер из Верховного суда штата отложил казнь, заявив, что, по его мнению, «в деле достаточно сомнений, чтобы Верховный суд полностью его пересмотрел». Его решение основывалось на нескольких соображениях: государство не доказало окончательно, что Мари Валькер-Хох «умерла от отравления мышьяком»; «ряд признаний были добыты у заключенного под принуждением» начальником полиции О'Нилом, инспектором Шиппи и другими полицейскими; а Амелия Фишер-Хох «не была компетентным свидетелем»[455].

Узнав о решении, Хох отреагировал не с ликованием или облегчением, а так, словно не сомневался, что в последний момент удастся добиться отсрочки. «Я никогда не рассчитывал, что окажусь на виселице, – сказал он журналистам. – Как я уже неоднократно заявлял, я был осужден на основании самых ненадежных косвенных улик. Я никогда не совершал никаких преступлений и в конце концов выйду на свободу полностью оправданным человеком»[456]. Каким бы уверенным ни было его предсказание, оно оказалось необоснованным. 15 декабря Верховный суд штата Иллинойс отклонил ходатайство Хоха об отмене приговора. «Вердикт присяжных должен быть поддержан, – заявил генеральный прокурор штата Иллинойс Уильям Х. Стед. – Хох прошел справедливый и беспристрастный суд. В его виновности не может быть никаких сомнений». Его казнь была назначена на пятницу, 23 февраля 1906 года, между 10:00 и 14:00[457].

12

Утром 23 февраля адвокаты Хоха предприняли последнюю попытку остановить казнь, обратившись к федеральному судье Кенесоу Маунтин Лэндису (впоследствии прославившемуся как первый председатель Главной лиги бейсбола) с ходатайством о применении правила хабеас корпус (процедура проверки обоснованности лишения свободы). Быстро рассмотрев это ходатайство, Лэндис его отклонил, тем самым окончательно предрешив судьбу заключенного.

Незадолго до полудня заместитель шерифа Чарльз Питерс вошел в камеру Хоха и начал зачитывать распоряжение о приведении смертного приговора в исполнение. Сидя на своей койке, Хох слушал его со спокойной отрешенностью. «Мистер Хох, – сказал Питерс, закончив, – я хочу похвалить вас за то, как вы вели себя, а также за то, как вы подготовились к загробной жизни. Надеюсь, Бог смилостивится над вашей душой»[458]. «В некоторых отношениях я большой грешник, – с улыбкой ответил Хох. – Но я не виновен в этом убийстве».

Поскольку в распоряжении было указано, что казнь должна состояться с 10:00 до 14:00, Хох настоял на том, чтобы ему предоставили как можно больше времени. Попросив предоставить ему ужин и бокал пива, он «ел с явным наслаждением и, видимо, не задумываясь над тем, что больше никогда не получит удовольствия от еды»[459].

«Время на исходе», – сказал один из его охранников, когда Хох опустошил свою тарелку.

«Ну что ж, я готов, – ответил Хох. – У вас не будет со мной никаких проблем. Когда настанет момент, я уйду как храбрый человек. Я никогда не совершал преступлений и не боюсь уйти».

Примерно в полдень в камеру пришел преподобный Дж. Р. Беркланд, один из духовных наставников Хоха, и провел с осужденным личную беседу. Выступая перед журналистами, священнослужитель сообщил, что Хох сделал признание.

«Признался в убийстве?» – спросил один из газетчиков.

«Ну, он сказал, что был двоеженцем и очень плохим человеком», – ответил Беркленд, однако отказался рассказывать что-либо еще[460].

Примерно через час в камеру Хоха пришел тюремщик Уитмен с шестью охранниками. «Иоганн, ваше время пришло», – сказал он.

«Я готов, мистер Уитмен», – спокойно ответил Хох. Он твердым шагом направился к виселице, несколько раз останавливаясь, чтобы пожать руки различным тюремщикам и попрощаться с ними. Было 13:32, когда он взошел на эшафот и расположился прямо под петлей. Его прежнее заявление о том, что он «уйдет как храбрый человек», оказалось не пустым бахвальством. «Бледный, но полный мужества, – писали газеты, – он стоял, сомкнув пятки и подняв голову, как солдат на параде». Когда его спросили, хочет ли он напоследок что-то сказать, «он заговорил громко и четко». «Отец простит их, – сказал он, – они не ведают, что творят. Я умираю невинным человеком. Прощайте».

Последнее слово оборвалось, когда люк открылся, и «самый жестокий человек, повешенный за всю историю тюрьмы округа Кук» (так его окрестила одна из газет) провалился в отверстие. Тюремный врач, доктор Макнамара, быстро подошел к болтающемуся телу и после поспешного осмотра объявил, что «смерть была мгновенной», что несколько опровергается последующим сообщением о том, что «пульс Хоха продолжал прощупываться в течение 10 минут после того, как [доктор] констатировал перелом шеи»[461].

Точное количество женщин, на которых женился Хох, а также точное число его жертв так и не было окончательно установлено. В наиболее достоверном источнике говорится о 29 женах, девять из которых были отравлены, а одна пережила попытку убийства[462]. Через два года после казни его полигамный рекорд затмил мошенник по имени Джордж А. Витцхофф, которому приписывают 500 браков за 10 лет, что, как заметила газета Pittsburg Press, «делает Иоганна Хоха похожим на дилетанта»[463].

Имя Хоха будет упоминаться в связи с другими сенсационными преступлениями. Весной 1908 года мир ошеломила новость о том, что на ферме вдовы средних лет по имени Белль Ганнесс, она же «Леди Синяя Борода», из Лапорта, штат Индиана, было обнаружено около дюжины расчлененных мужских трупов. Норвежская иммигрантка, уже расправившаяся с двумя мужьями ради страховых выплат, находила своих последующих жертв, размещая брачные объявления в скандинавских газетах по всему Среднему Западу и заманивая одиноких холостяков к себе домой, где тут же грабила их, убивала, разделывала на части и закапывала на своей свиноферме[464].

Ее дело попало на первые полосы газет от одного побережья до другого. Из бесчисленных статей, написанных о ней, самой причудливой была заметка в Chicago News, перепечатанная в газетах по всей стране. В статье, озаглавленной как «Злодейская драма», было рассуждение о том, «что могло бы произойти, если бы Иоганн Хох и миссис Ганнесс встретились». Приписывая это «гипотетическое предложение» заместителю шерифа Чикаго Чарльзу Питерсу, автор обрисовывает воображаемый сценарий, в котором два серийных убийцы сошлись «благодаря брачному объявлению».

«Она была Хохом среди женщин, а он – Ганнесс среди мужчин… предположим, что Хох увидел одно из ее объявлений, ответил на него, и встреча состоялась. У Хоха на уме были бы ее деньги, а у нее на уме – деньги Хоха. Они устроили бы соревнование, каждый замышляя с дьявольским коварством, как бы взять верх друг над другом.

Эта история превзошла бы… любую злодейскую драму, когда-либо разыгранную на сцене. Кто бы из них вышел победителем? Кто бы оказался под землей, став жертвой вероломства другого и наслаждаясь его деньгами?»[465]

Три года спустя, осенью 1911 года, внезапная смерть офицера полиции Чикаго Артура Т. Биссонетта, крепкого 24-летнего парня, не проявлявшего никаких признаков проблем со здоровьем, бросила тень подозрения на его 42-летнюю домовладелицу, Луизу Вермилию. Пока токсикологи штата проводили анализ внутренних органов Биссонетта, журналисты, копавшиеся в биографии дважды замужней Вермилии, обнаружили, что за 17 лет оба ее мужа умерли столь же внезапным образом. Такая же участь постигла четырех ее приемных детей, ее собственного 23-летнего сына и постояльца по имени Ричард Смит. Еще более шокирующими были сообщения о том, что эта женщина была «некрофилом», получавшей «отвратительное удовольствие» от «посещения моргов, гробовых контор, кладбищ и… присутствия на похоронах»[466]. Когда официальные лица объявили, что в внутренностях Биссонетта содержится достаточно мышьяка, «чтобы убить четырех взрослых мужчин»[467], Вермилия – в то время она находилась под домашним арестом – наглядно продемонстрировала, как именно она травила своих жертв. Когда ей подали на обед вареные яйца, она попросила передать ей старую банку из-под талька, которую она использовала в качестве перечницы, и щедро посыпала их приправой, представлявшей собой, как оказалось, смесь черного перца и белого мышьяка. Хотя она и пережила эту попытку самоубийства, ее здоровье было подорвано.

Ее дело, как и дело Белль Ганнесс, стало общенациональной сенсацией. Действительно, этих двух женщин – серийных убийц стали сравнивать друг с другом, в газетах появились статьи, в которых «дом смерти» Вермилии сравнивался с «фермой трупов» Ганнесс[468]. Среди самых поразительных статей была одна, появившаяся в чикагской газете Day Book.

Как не преминула отметить пресса того времени, суд над Иоганном Хохом привлек необычайное количество зрительниц, которых манил нездоровый магнетизм убийцы. Одна из них, как поговаривали, привлекла особое внимание судебных чиновников. Она не только каждый день приходила на заседания, но и следила за ними с особой интенсивностью, как будто «изучала методы Хоха… чтобы узнать, как отравить мышьяком и потом избежать ошибок, в результате которых он был арестован и признан виновным». Теперь личность этой «загадочной женщины» была окончательно раскрыта. Как сообщала «Ежедневная книга», власти были уверены, что она не кто иная, как Луиза Вермилия, которая просидела на суде до самого конца, жадно «усваивая» мрачные уроки «короля ядов» Иоганна Хоха[469].

Часть IV

«Незнакомый оборванец»

1

Весной 1914 года отношения между Соединенными Штатами и Мексикой были напряженными. Недавно избранный президент Вудро Вильсон отказывался признать легитимность Викториано Уэрты, безжалостного армейского генерала, который взял на себя контроль над мексиканским правительством, устроив военный переворот. Многие люди, и Вильсон в том числе, считали, что Уэрта заказал убийство своего предшественника Франсиско Мадеро, который был убит, находясь под домашним арестом, вскоре после свержения.

Вильсон не сразу нашел предлог для принятия мер против узурпатора. Узнав, что в портовый город Веракрус направляется корабль с вооружением, предназначенным для войск Уэрты, он приказал военно-морскому флоту готовиться к вторжению. 21 апреля 800 хорошо вооруженных морских пехотинцев и моряков ворвались в город. После двух дней кровопролитных боев, в которых погибло 400 человек – в основном мексиканцы, в том числе много мирных жителей, – Веракрус сдался под контроль американских войск. Тысячи маршевых подразделений хлынули в город, который оставался под оккупацией на протяжении следующих семи месяцев[470].

Среди этих подразделений был Шестой кавалерийский полк, знаменитый «Боевой шестой», солдаты которого поднимались на холм Сан-Хуан вместе с «Буйными всадниками» Тедди Рузвельта, помогали подавлять восстание Моро на Филиппинах и вскоре после этого участвовали в «карательной экспедиции» генерала Джона Дж. Першинга против сил партизанского лидера Панчо Вильи[471].

На момент оккупации Веракруса в ее состав входил 19-летний десантник по имени Карл Отто Вандерер[472]. Кроме нескольких биографических фактов, которые можно почерпнуть из существующих записей, о его жизни практически ничего не известно. Он вырос в районе Равенсвуд на севере Чикаго. В его семье было трое детей: Карл и его сестра-близняшка Лаура, родившиеся 26 июня 1895 года, а также еще одна девочка, Хэтти, на два года старше. Их отца, Чарли Вандерера, в справочных изданиях часто называют немецким иммигрантом, хотя на самом деле он родился в Нью-Джерси. За исключением короткого периода, когда он, судя по всему, работал на одно из почти двух десятков частных детективных агентств Чикаго (чьих оперативников часто нанимали для подавления забастовок), он зарабатывал на жизнь, работая мясником[473]. Он был женат на Анне Андерсон, уроженке Швеции, которая была старше его на семь лет.

Соседи вспоминали юного Карла как «хорошего мальчика», который «никогда не проказничал, не ходил купаться по воскресеньям и не курил сигареты за барами. Он регулярно посещал воскресную школу, делал уроки и был добр к своим родным. Он был из тех хороших мальчиков, которых обеспокоенные отцы и матери ставят в пример своим собственным бездельникам, обычным непослушным мальчикам»[474].

Он вступил в армию 23 августа 1912 года, через два месяца после своего 17-летия. Как и почти все, что связано с его ранними годами, точная причина, по которой он решил завербоваться в армию, неизвестна. Один из комментаторов предполагает, что он начитался бульварных романов о военных приключениях и решил «сбежать и поиграть в солдата»[475]. Есть также основания полагать, что он бежал от неблагополучной домашней обстановки. То, что случилось с его матерью, определенно указывает на то, что в семье Вандереров все было далеко не гладко.

Утром 4 мая 1915 года 53-летняя миссис Вандерер проснулась от страшного сна, которым она поделилась со своей старшей дочерью Хэтти, которая теперь была замужем за человеком по имени Бернард Г. Рот. Ей приснился «Карл, повешенный на дереве, – позже рассказывала Хэтти. – Она очень переживала из-за этого сна и говорила, что не переживет, если ее сына и правда повесят»[476]. На следующее утро ее семья обнаружила Энни Вандерер мертвой в ее постели. Она перерезала себе горло острым лезвием открытых ножниц, которые все еще сжимала в одной руке[477].

2

23 августа 1915 года, через три месяца после самоубийства матери, Карл был демобилизован из армии. Вернувшись домой в Чикаго, он поступил на работу в мясную лавку своего отца по адресу 2701, Северо-Западное авеню. В это время в Европе бушевала Первая мировая война. Соединенные Штаты, однако, вступили в конфликт лишь 6 апреля 1917 года, когда Конгресс проголосовал за объявление войны Германии. Через четыре месяца после этого знаменательного события, 18 августа 1917 года, Карл Вандерер повторно записался в армию[478]. Его назначили рядовым в Пятьдесят вторую пехотную часть, и уже через несколько месяцев он получил звание сержанта. За несколько дней до Рождества 1917 года его перевели в Семнадцатый пулеметный батальон Шестой дивизии, где он быстро дослужился до младшего лейтенанта[479].

Сколько именно боевых действий повидал лейтенант Вандерер в составе Американских экспедиционных сил (официальное название войск США, отправленных за границу в Первой мировой войне), точно не известно. За три месяца пребывания на полях сражений во Франции его подразделение, Шестая дивизия, «как сообщалось, прошла больше, чем любая другая» в армии, переходя «с одного фронта на другой», иногда для того, чтобы обмануть противника, заставив его думать, что в определенном секторе вот-вот произойдет крупное нападение. Эти длительные походы часто «проходили под артиллерийскими и воздушными бомбардировками противника». В то же время, как признает один историк, бойцы Шестой дивизии «принимали ограниченное участие в реальных боевых действиях», обычно прибывая к месту назначения «слишком поздно для участия в боях». По обеим причинам – из-за большого количества походов и малого количества прямых боевых действий – дивизия стала известна как «Шестая экскурсионная»[480]. Хотя это прозвище несло в себе нотки насмешки, Шестая понесла значительные потери: 227 ее бойцов были убиты в бою или умерли от ран. Вместе с другими членами дивизии Карл Вандерер вернулся домой с Крестом за выдающиеся заслуги и французским военным крестом Croix de Guerre.

Летом 1919 года он вернулся на работу в мясную лавку своего отца. Он также был помолвлен с возлюбленной своего детства, 20-летней Рут Джонсон. Тихая, домашняя и глубоко религиозная Рут, по словам Карла, «была единственной девушкой, которую он когда-либо целовал». Каждое воскресенье он провожал ее в лютеранскую церковь Святой Троицы и назад, где с восьми лет она пела в хоре. Когда он ушел на войну, она «покинула хор, потому что не хотела, чтобы другие мальчики провожали ее домой с вечерней службы»[481].

Они поженились 1 октября 1919 года и переехали в квартиру ее родителей на втором этаже двухэтажного дома в квартале 4700 по Норт-Кэмпбелл-авеню[482]. В то время, когда многие молодые женщины ее поколения претендовали на новую радикальную свободу, Рут с удовольствием приняла старомодную жизнь домохозяйки. Небольшой блокнот, который позже был найден среди ее вещей, служил бухгалтерской книгой, в которой она вела тщательный учет каждого пенни, потраченного на предметы домашнего обихода:

2,00 доллара – две пуховые подушки

1,50 – мука

0,24 – лапша

0,27 – резинка

0,32 – джем

0,60 – резиновые каблуки для ботинок Карла

0,30 – шнурки для коричневых туфель Карла

0,75 – вышивка для двух ночных рубашек

0,85 – десерт на ужин

0,25 – полировка мебели

0,20 – подтяжки для Карла[483]

К тому времени, когда Рут сделала эту запись в декабре 1919 года – через два месяца после свадьбы, – она уже была беременна и активно готовилась к появлению младенца, купив (как указано в ее бухгалтерской книге) «четыре пары пинеток», «нансук для детского платья» и «кружева для халата»[484].

В том же месяце, всего через два дня после Рождества, Карл допоздна работал в мясной лавке своего отца, когда к нему вошли трое мужчин. Один из них направил на него пистолет и потребовал деньги из кассы. Карл бросился на него, и в ходе завязавшейся борьбы пистолет выстрелил ему в ногу. Когда он рухнул на усыпанный опилками пол, мужчина взломал кассовый аппарат, а затем скрылся с двумя сообщниками, забрав 800 долларов[485]. Карл быстро оправился от выстрела и уже через неделю вернулся на работу. С того дня он никогда не выходил из дома без своего служебного пистолета – стандартного полуавтоматического кольта 45-го калибра, который он привез с войны[486].

3

Прохладным моросящим вечером в понедельник, 21 июня 1920 года, Карл предложил Рут сходить в кино. Было много интересных вариантов: «Зачем менять жену?» Сесила Б. Демилла в кинотеатре «Брин Моур», Уоллес Рид в «Танцующем дураке» в кинотеатре «Биограф», «Отпусти ее» Мака Сеннетта в кинотеатре «Говард» и еще десяток других[487]. Они остановились на недавно вышедшей экранизации романа Джека Лондона «Морской волк» – «картина такая же замечательная, как книга, с великолепным составом звезд „Парамаунт“», как фильм рекламировался в газетах. Помимо того что фильм был тепло принят критиками – «мужественная морская история», звезда которой, Ной Бири, сыграл свою роль «необычайно сильно и убедительно», писал один из рецензентов[488], – он демонстрировался в удобном месте: в театре «Першинг». Расположенный на Северной Линкольн-авеню, «Першинг» находился в нескольких минутах ходьбы от дома Джонсонов, что было немаловажно, поскольку Рут в то время была на восьмом месяце беременности: «на сносях», как выразилась одна газета»[489].

Они ушли с представления около 21:30. Их путь домой пролегал мимо аптеки Зиндта на углу проспектов Линкольна и Лоуренса. Возле аптеки курил сигарету мужчина потрепанного вида в бесформенной фетровой шляпе, низко надвинутой на голову. Когда Карл и Рут проходили мимо, незнакомец затушил сигарету и пристроился позади них[490]. Когда они дошли до своего дома – так Карл позже рассказал полиции разыгрались следующие события. «Рут шла впереди меня… Она открыла внешнюю дверь, и я услышал, как она возится с ключами от внутренней двери в холле. У нас были проблемы с замком».

«Ты не можешь открыть ее, дорогая?» – спросил Карл.

«Конечно, могу, – со смехом ответила Рут. – Подожди, пока я включу свет».

Она потянулась к шнуру, свисающему с верхнего светильника.

«Как раз в этот момент, – рассказывал Карл, – мы услышали мужской голос в дверном проеме: „Не включайте свет“. Карл тут же потянулся за пистолетом. Не успел он его достать, как мужчина открыл огонь – «начал стрелять сразу же», как выразился Карл[491]. Через долю секунды Карл «выхватил» свой пистолет 45-го калибра и «принялся стрелять в парня»[492].

Услышав стрельбу за дверью, Джей Э. Уильямс, жилец квартиры на первом этаже, бросился к телефону. Пока он набирал номер полиции, проходивший мимо полицейский по имени Джордж Нейп взбежал по ступенькам крыльца и распахнул входную дверь. Маленькая прихожая была погружена в темноту, однако при свете уличного фонаря он смог разглядеть поразительную картину: тело женщины, распростертое на полу; двое мужчин, один из которых лежал без сознания, а другой склонился над ним и бил его головой об пол[493]. «Ты застрелил мою жену!» – кричал разъяренный мужчина. Нейп схватил его за руку, прежде чем тот успел нанести еще один удар, и оттащил от безжизненного тела – судя по всему, бродяги. В этот момент по лестнице прибежала мать Рут, Юджиния Джонсон. При виде своей дочери, истекающей кровью на полу, она истошно закричала.

С помощью Нейпа Карл отнес жену наверх. Они уложили ее на диван в гостиной. Рядом с диваном (как сообщала газета Tribune, добавив деталь, направленную прямо на сердечные струны читателей) «стояла маленькая корзинка, украшенная лентами и шнурками, в которой лежали крошечные одежки розового и голубого цветов для ребенка, появления которого ждали в августе»[494]. Рут была ранена дважды: один раз в правое бедро, другой раз в живот. Рассказы о последних минутах ее жизни расходятся. Одни говорят, что она так и не пришла в сознание, другие – что она кричала: «Мой ребенок умер!» Все сходятся на том, что она умерла в течение 20 минут.

К тому времени неизвестного злоумышленника в потрепанной одежде – еще живого, хотя и на грани смерти, – погрузили на носилки и отвезли в близлежащую больницу Рэйвенсвуд. Полиция нашла его пистолет – полуавтоматический кольт 45-го калибра, идентичный пистолету Карла, – на полу в вестибюле рядом с телом. В карманах его рваных серых брюк лежала карточка из передвижного цирка Джона Робинсона, выданная сотруднику по имени Э. Мастерс, и шоферский жетон профсоюза 906. Трижды раненый в грудь, с пробитой головой, он был обречен. Умирая в больнице, он «пытался заговорить, однако его рот не открывался. У его глаз было необычное выражение – те, кто видел его, не могли понять, что оно значит». Как позже засвидетельствовал один из врачей, «он был словно чем-то озадачен»[495].

4

На следующий день, во вторник, 22 июня, читатели газет были захвачены волнующей историей: беременная молодая женщина убита в темном подъезде дома своих родителей, а за ее смерть отомстил муж, герой войны, вступивший «лицом к лицу» в схватку с таинственным нападавшим[496]. В соответствии с древним кредо таблоидов – «никогда не позволяй фактам мешать хорошей истории» – газеты приукрашивали это происшествие различными душещипательными подробностями, вкладывая в уста Рут последние жалобные слова («Мамочки, мне так больно») и описывая Карла обнимающим свою жену и приговаривающим: «Я разделался с ним, милая. Я разделался с ним»[497].

Сразу после преступления мало кто подвергал сомнению версию Карла. На коронерском суде, состоявшемся во вторник днем в больнице Равенсвуд, присяжные коронера «особо отметили, что соболезнуют Вандереру в связи с потерей жены, а благодарят за проявленное мужество, ведь он лишил жизни человека, представлявшего угрозу для общества»[498]. Один лейтенант полиции заявил, что Карл «заслуживает медаль за храбрость» в дополнение к своим военным наградам[499].

В то время как Карла прославляли как героя, по поводу застреленного им человека – «Незнакомого оборванца», как его вскоре назовет пресса, – оставалось много вопросов. Во-первых, никто не мог сказать, кто он такой. В первых сообщениях назывались разные имена – Мастерс, Мэтсон, Ватсон – и род деятельности: шофер, рабочий в цирке, разносчик газет[500]. Не менее загадочным был и вопрос о мотиве преступления. Хотя газеты называли его «разбойником», «взломщиком» и «грабителем», не было никаких признаков того, что он намеревался ограбить Вандереров. Поскольку пистолет, найденный рядом с его телом, был армейским кольтом, по одной из версий, «он мог быть бывшим солдатом, преследовавшим Вандерера с намерением убить его за какую-то надуманную обиду, оставшуюся у него после службы во Франции»[501]. Полиция также предположила, что он мог быть озлобленным бывшим парнем Рут, пришедшим отомстить ей за то, что она его бросила. Карл, однако, отверг эту теорию. «Этот человек не был ее старым возлюбленным, – утверждал он. – Я знаю, что у Рут никогда не было никого, кроме меня»[502].

5

«Отчасти детективы, воры и мошенники, которым нравилось лезть в чужую жизнь и бизнес» (как описывает их один историк), чикагские газетчики эпохи джаза шли на необычные, зачастую весьма сомнительные меры, чтобы обойти своих конкурентов. Так, в 1920 году, после сенсационного убийства-самоубийства главы известной рекламной фирмы и его любовницы Рут Рэндалл, Фрэнк Карсон – в то время ночной редактор газеты Уильяма Рэндольфа Херста Herald and Examiner – «инсценировал столкновение двух газетных грузовиков перед полицейским участком, что позволило его оперативникам выкрасть дневник [Рэндалл] из комнаты для хранения улик». Затем он оформил авторские права на дневник и, несмотря на протесты городских властей, стал публиковать отрывки из него в ежедневных выпусках на первой полосе. Несколько лет спустя, во время ажиотажа вокруг ареста Натана Леопольда и Ричарда Лёба, репортеру по имени Джордж Райт удалось установить «двадцатифутовую доску в потолочном пространстве над комнатой, где совещались присяжные по делу Леопольда и Лёба». Затем он «просверлил отверстие и использовал стетоскоп, чтобы подслушивать»[503].

Некоторые чикагские репортеры ради громкой истории не гнушались даже подбрасывать улики. «Если нам приходило в голову, что пропавшая теща дворника могла быть сожжена у него в печи, а имеющиеся улики не подтверждали эту привлекательную гипотезу, – вспоминал в своих мемуарах один бывший репортер, – чтобы помочь этой истории попасть в заголовки, мы находили обгоревшие кости, которые полиция по какой-то причине упустила». Другие прибегали к хитроумным уловкам, чтобы помочь следователям раскрыть дело. Так, в июле 1919 года 39-летний служащий отеля по имени Томас Фицджеральд был арестован за убийство шестилетней девочки Джанет Уилкинсон. В ходе жестокого восьмичасового допроса Фицджеральд упорно отстаивал свою невиновность. В конце концов легендарный репортер Гарри Романофф заставил его признаться, показав ему любимую куклу маленькой Джанет. При виде игрушки, которую Романофф на самом деле только что купил, Фицджеральд разрыдался и признался, что задушил ребенка и спрятал ее труп под кучей угля в подвале[504].

Буйный, оголтелый мир чикагской журналистики был увековечен в бродвейском фильме 1927 года «Первая полоса» двумя бывшими репортерами – Беном Хектом из Chicago Daily News и Чарльзом Макартуром из Herald and Examiner. Известный своим озорным остроумием, Макартур был одним из самых читаемых городских газетчиков. Типичным для его неуважительного стиля был заголовок, который он придумал для статьи о дантисте, обвиненном в сексуальных домогательствах к пациентке: ДАНТИСТ ЗАПОЛНИЛ НЕ ТУ ПОЛОСТЬ[505].

Хект, который, как и Макартур, стал одним из самых известных голливудских сценаристов, начинал свою журналистскую карьеру в качестве охотника за фотографиями: «вымирающий тип газетчика, обладающий невероятной способностью выпрашивать, одалживать или, чаще всего, красть фотографии недавно убитых, изнасилованных, разведенных или других примечательных людей»[506]. Среди самых запоминающихся подвигов Хекта был случай, когда он пробрался в комнату, где лежала жертва удушения, и унес единственный известный портрет этого человека, забравшись на гроб и сняв со стены висевшую над телом фотографию[507]. В другой раз, по словам биографа Хекта, «двойное самоубийство 17-летней девушки и священнослужителя будоражило общественные умы, однако ни одна газета не могла заполучить фотографию девушки, потому что ее мать отказывалась общаться с прессой. Однажды зимним днем Хект прождал у ее дома 10 часов, пока все репортеры и другие охотники за фотографиями не сдались, а затем забрался на крышу и обложил дымоход досками. Когда мать девушки выскочила из наполненного дымом дома, Хект проскользнул в гостиную и схватил фотографию»[508].

Утром во вторник, 22 июня, за несколько часов до начала коронерского суда, Хект – теперь уже звездный репортер Chicago Daily News – навестил Вандерера в его доме на Норт-Кэмпбелл-авеню, «тихом уютном районе», где «по утрам дети играют под деревьями на задних дворах». К своему удивлению, он обнаружил Карла «свежевыбритым, натягивающим штаны и насвистывающим It's a Long Way to Tipperary»[509]. «Его лицо было слишком розовым, и он казался слишком счастливым для человека, чью жену застрелили за несколько часов до этого», – вспоминал позже Хект[510]. На вопрос о трагедии Карл не выразил никакого скорби по поводу насильственной смерти Рут – лишь мрачное удовлетворение оттого, что он расправился с ее убийцей.

«От первого выстрела он отлетел в другую сторону коридора, – рассказал Карл. – Потом я уже его не видел, но я знал, куда он упал, и сделал еще три выстрела. Я расправился с ним, но… – Тут он сделал паузу и театрально вздохнул. – Если бы я только успел убить его раньше. Всего чуточку раньше… Я опоздал всего на пару секунд. Не знаю почему. Но я с ним разделался. Он получил по заслугам»[511].

Рассказ Хекта о своем визите – под заголовком «Рад, что пристрелил убийцу» – появился в тот же день на первой странице Daily News. Хотя в статье он напрямую и не высказывает свое мнение по поводу Карла, его чувства прослеживаются между строк. Проницательные читатели могли без труда понять, что «во время интервью Хект проникся сильной неприязнью к Вандереру»[512].

6

Бен Хект был не единственным журналистом, у которого появились сомнения по поводу Вандерера. Другим был Уолтер Хоуи, в то время управляющий редактор газеты Уильяма Рэндольфа Херста Herald and Examiner. Легенда чикагских газетных кругов, Хоуи прославился тем, что платил деньги операторам полицейского коммутатора, чтобы они сообщали его репортерам первым, когда разворачивалась какая-то крупная криминальная история[513].

Хоуи получил в свое распоряжение официальные фотографии пистолета Незнакомого оборванца. Изучая их, он не мог не задаться вопросом, откуда у человека, одетого «словно бродяга, вылезший из сточной канавы», взялось столь дорогое оружие, которое он мог бы легко заложить, выручив гораздо больше денег, чем за мелкое ограбление, которое он якобы пытался провернуть[514]. Позвонив своим знакомым в полицейское управление, Хоуи узнал серийный номер пистолета – С2282 – и немедленно передал его телеграммой в компанию по производству огнестрельного оружия «Кольт» в Хартфорде, штат Коннектикут. Ответ он получил на следующий день. Пистолет был частью партии, проданной в 1913 году чикагскому магазину спортивных товаров «Фон Ленгерке и Антуан» на Вабаш-авеню.

Поручив это дело звездному репортеру Гарри Романоффу, Хоуи отправил его в магазин, чтобы проследить историю продаж пистолета. Проверка записей показала, что пистолет был куплен неким Питером Хоффманом, почтальоном, проживающим по адресу 1908, Норд-Крауфорд Авеню. На следующий день Романофф навестил Хоффмана. Почтальон охотно признался, что когда-то владел этим пистолетом, однако объяснил, что продал его несколько лет назад своему шурину. Записав информацию в блокнот, Романофф спросил, как зовут его шурина.

«Фред Вандерер», – сказал Питер Хоффман[515].

Рожденный в Пенсильвании в 1862 году, Джон В. Нортон работал специальным железнодорожным агентом, а затем переехал в Чикаго и поступил на службу в полицию в 1891 году. Впервые он прославился как один из двух ведущих следователей по делу доктора Г. Г. Холмса – печально известного дьявола Белого города, который, как считается, убил десятки жертв в своем так называемом Замке убийств во время проведения Всемирной колумбийской выставки 1893 года. Отличившись во времена Капоне, Нортон был назначен начальником детективов в звании капитана в 1930 году. К моменту выхода на пенсию в 1936 году, после 45 лет службы в полиции, он был пять раз ранен в столкновениях с преступниками и получил более 100 почетных грамот за храбрость[516].

Когда расследовалось дело Карла Вандерера, Нортон служил сержантом в недавно созданном бюро по расследованию убийств чикагского полицейского департамента. Подобно Уолтеру Хоуи, его беспокоили некоторые особенности этого дела. Исследуя место преступления, полицейские обнаружили в коридоре пять пулевых отверстий – одно в полу, четыре в стенах. Если прибавить к ним две пули, попавшие в Рут, и три пули, выпущенные в бродягу, то получалось 10 выстрелов, сделанных во время молниеносной перестрелки в тесном пространстве. И тем не менее Карл не получил ни царапины.

Но и это было не все. Предполагаемый грабитель явно был бездомным. Его одежда была грязной, залатанной и потрепанной, а подошвы ботинок полностью изношены. Тем не менее, как ни странно, он выглядел свежим и ухоженным, словно недавно у него появились лишние деньги, на которые он постригся, побрился и даже сделал себе маникюр[517].

А еще выяснились подробности, связанные с деньгами. Вскоре после стрельбы Юджиния Джонсон, мать Рут – как Нортон узнал из интервью с ней – обнаружила в комоде в спальне дочери 1500 долларов наличными. Как показала банковская книга, Рут сняла эти деньги всего за несколько часов до убийства[518]. Нортону это обстоятельство показалось более чем подозрительным.

Когда Гарри Романофф, по указанию Хоуи, сообщил полиции о том, что узнал от Питера Хоффмана, Нортон, не теряя времени, послал патрульную машину за Фредом Вандерером, который оказался двоюродным братом Карла. Фред подтвердил, что пистолет принадлежит ему, однако сказал, что не видел его уже пару недель – с тех пор, как одолжил Карлу. По словам Фреда, Карл, который часто хвастался своими познаниями в огнестрельном оружии, поспорил с другом, что разберет и соберет армейский кольт 45-го калибра менее чем за пять минут. Чтобы выиграть спор, он одолжил у Фреда пистолет, пообещав его вернуть, когда выиграет.

«Понятно, – сказал Нортон. – А когда, – спросил он, – Фред одолжил Карлу пистолет?»

Фред на мгновение задумался. «Это было в понедельник, – ответил он. – Две недели назад. 21 июня».

Несмотря на широкую огласку этого дела, Фред, похоже, даже не задумывался над тем, что его кузен попросил одолжить ему пистолет именно в день перестрелки. Когда до него вдруг дошло, о чем говорит этот факт, Фред выглядел настолько потрясенным, что Нортон испугался, как бы он не упал в обморок[519].

7

Во вторник днем, 6 июля, Карла взяли под стражу в мясной лавке его отца и привели на допрос. Детектив-сержант Нортон начал с того, что рассказал, что полиция узнала о втором пистолете. Они знали, что он принадлежал Фреду Вандереру и что Карл взял его в тот самый день, когда произошла перестрелка. Почему же Карл утверждал, что пистолет был в руках у Незнакомого оборванца?

Пойманный на очевидной лжи, Карл быстро придумал объяснение. По его словам, во время службы в армии он купил лишний револьвер и привез его с собой домой после войны. «Он пролежал в ящике моего стола, пока магазин моего отца не ограбили, – рассказал он. – После этого я решил, что нужно быть готовым к любой ситуации, и с тех пор всегда носил револьвер в правом заднем кармане». По его словам, в день перестрелки около 18:50 он «позвонил в дом своего кузена Фреда» и «попросил его одолжить револьвер, сказав ему, что я хочу починить его, так как он жаловался, что его заклинило».

Здесь Нортон прервал Карла и сообщил ему, что Фред рассказал несколько иную историю: что Карл попросил одолжить оружие, «чтобы заключить пари с другом». И снова Карла не смутило противоречие. Фред был прав, признал он. Такое пари было. Но Карл «также обещал сделать необходимый ремонт».

«Хорошо, – сказал Нортон. – Продолжайте».

Согласно новой версии Карла, оба пистолета были при нем, когда он и его жена ходили в кино в тот роковой вечер. Когда они зашли в коридор, возвращаясь из кинотеатра, незнакомец «протиснулся в вестибюль. Я подумал, что этот человек хочет войти в квартиру мистера Уильямса, которая находится на втором этаже, – объяснил Карл, – поэтому не обратил на него внимания». Пока Рут возилась с ключами от внутренней двери, Карл достал свой собственный ключ, «который лежал в моем заднем кармане справа. При этом мне пришлось достать и кольт 45-го калибра, который лежал в этом же кармане. Затем моя жена попросила меня включить свет, так как она не могла разглядеть замочную скважину».

«В этот момент, – продолжил Карл, – незнакомец шагнул вперед и выхватил пистолет из моей руки. Пистолет был заряжен и взведен, но поставлен на предохранитель. Выхватив пистолет из моей руки, он, должно быть, отпустил предохранитель, потому что пистолет тут же начал стрелять. Я мгновенно отступил назад, достал из левого заднего кармана пистолет, который позаимствовал у Фреда, и выстрелил в незнакомца. Когда дым рассеялся, я увидел, что он лежит в южной части коридора, а моя жена – в северной». Увидев, что «незнакомец шевелится», Карл впал в ярость «и тут же навалился на него и начал бить головой об пол». Когда приехала полиция, он был в таком возбужденном состоянии, что «сказал им, что один пистолет принадлежит мне, а другой – грабителю»[520].

Нортон не поверил в эту неправдоподобную историю. В течение следующих 72 часов Карла допрашивала команда, в которую входили два других офицера полиции – лейтенант Джон В. Лофтус и сержант-детектив Майк Грейди, три человека из офиса прокурора штата и коронер Питер М. Хоффман[521]. Хотя дубинки в ход и не пошли, Карла подвергли чрезвычайно жесткому допросу. Дознаватели засыпали его бесконечными вопросами; попеременно выкрикивали оскорбления и мягко выражали понимание; демонстрировали ему фотографии умершей жены и призывали подумать о нерожденном ребенке; высмеивали его как лжеца и призывали «искупить вину как мужчина»; не давали спать и заставляли снова и снова описывать события того дня[522]. На протяжении всего изнурительного допроса Карл сохранял удивительное спокойствие. Когда в его истории возникали какие-то несоответствия или противоречия, он тут же ее менял. В общей сложности он предложил 18 различных версий[523].

Наконец, около шести часов вечера в пятницу, 9 июля, Карл измученно вздохнул и сказал: «Хорошо. Дайте мне привести себя в порядок, и я все вам расскажу». Получив мыло и бритву, он спокойно сбрил свою трехдневную щетину – «отличная чистая работа, без единого пореза или царапины»[524]. После этого Карл Вандерер наконец рассказал правду, которая была записана стенографистом А. Дж. Флинном.

8

Всего через 10 месяцев после свадьбы Карл уже устал от супружеской жизни. Он мечтал вернуться в армию. «Там свободно и легко, – говорил Карл. – Это и есть для меня жизнь. Но я не смог бы сделать это с женой на руках, – объяснил он. – Кроме того, ей предстояло стать матерью. Мужчине и так нелегко зарабатывать себе на жизнь. Мне же нужно было содержать жену, а тут еще и ребенок. Я не хотел жениться и не хотел быть отцом. Я хотел быть солдатом, который может идти куда хочет и делать что хочет. Я не хотел, чтобы на мне висели женщины и дети».

Почему, спросили Карла, он просто не развелся с женой?

«Я слишком любил ее, чтобы позволить другому мужчине заполучить ее, – ответил он, как будто ответ был очевиден. – Я всегда был добр к ней, но тут я загорелся идеей про армию и решил ее осуществить. Она была мне больше не нужна. Я убил ее, чтобы она больше никому не досталась»[525].

Коронер Хоффман хотел знать, когда Карл впервые решил избавиться от жены и вернуться в армию.

«Примерно за неделю до ее смерти», – ответил Карл.

«Итак, лейтенант Вандерер, – сказал помощник прокурора Штата Джон Пристальски. – Начните с самого начала и расскажите нам обо всем. Об этом человеке и обо всем остальном»[526].

В день убийства, начал Карл, он отправился в центр города, чтобы купить нож в магазине Пола Дж. Демика, который специализировался на ножах, крюках для мяса, мясорубках, мельницах для костей, колбасных шприцах и других мясницких принадлежностях. На обратном пути, когда он «шел на запад по Мэдисон-стрит к Халстеду», он встретил «молодого парня».

«Вам известно его имя?» – спросил Пристальски.

Карл ответил, что нет.

«Продолжайте, лейтенант», – сказал Пристальски.

«Я спросил его, не нужна ли ему работа», – продолжил Карл.

Он говорит: «Какая?»

Я ответил: «Водить грузовик. Работать на нас в моем бизнесе».

«Сколько вы платите?»

«Двадцать пять долларов в неделю».

Он говорит: «Хорошо. Когда я могу начать?»

Я говорю: «Встретимся на Логан и Вестерн – это в квартале от нашего магазина – в половине седьмого».

Дав незнакомцу четвертак на проезд, Карл вернулся в мясную лавку своего отца. Он ушел с работы в 18:30 и подошел к назначенному месту встречи, где его уже ждал этот мужчина. На троллейбусе они доехали к дому Фреда Вандерера, где Карл взял у кузена пистолет, пока мужчина ждал его на улице. После этого они проехали на троллейбусе до района, где жил Карл. Выйдя из троллейбуса, они простояли на углу «пять или десять минут». До этого момента они не обменялись ни словом. Теперь же Карл спросил мужчину, «не хочет ли он заработать немного денег».

Тот подтвердил, что хочет.

В таком случае, сказал Карл, все, что от него требовалось, – это «выполнить указания». Где-то «между девятью и половиной десятого» Карл и его жена будут возвращаться из кинотеатра. Когда мужчина увидит их на углу улиц Линкольна и Лоуренса, он должен будет проследить за ними и «задержать их».

«Просто попроси деньги, – сказал Карл незнакомцу. – Сделай это как можно быстрее».

В этот момент Пристальски снова прервал рассказ Карла. «Он спросил, где ему нужно попросить у вас деньги?»

«В вестибюле моего дома», – ответил Карл.

Вручив бродяге доллар на еду, Карл вернулся домой и, как сообщала газета Chicago Tribune, «поужинал сам с женщиной, которую намеревался убить два часа спустя».

Когда Карл отправился в кино с Рут, у него с собой был и его собственный пистолет, и пистолет Фреда, оба заряженные полной обоймой из семи патронов.

По дороге домой после кино они прошли мимо бродяги «на углу у аптеки, – рассказал Карл. – Я кивнул ему, и он последовал за нами, отставая на несколько шагов».

Когда они добрались до дома, расположенного примерно в двух кварталах, Рут вошла первой, а Карл – вторым. Бродяга проследовал прямо за ними.

Как только они вошли в вестибюль, Карл выхватил оба пистолета.

Когда Рут потянулась включить свет, незнакомец сказал: «Не включай. Есть деньги?»

Мгновенно Карл начал стрелять «в обе стороны», всего сделав 10 выстрелов, – семь из пистолета Фреда и три из своего.

«Когда вы стреляли, в коридоре было темно?» – спросил Пристальски.

«Да, сэр. Очень темно».

«Вы могли видеть очертания людей, не так ли?»

«Только лиц».

«Вы видели лицо своей жены?»

«Да», – сказал Карл.

«Вы стреляли в нее?» – спросил Пристальски.

«Да, сэр. Но я не смотрел на нее, когда стрелял».

«Вы смотрели в другую сторону?»

«Да».

«Вы стреляли в нее?»

«Я стрелял в ее сторону».

«Вы знали, что она там?»

«Да».

«Вы хотели убить ее?»

«Да».

«Чтобы вы могли вернуться в армию?»

«Да».

«Вы хотели вернуться к армейской жизни?»

«Да».

«Вы хотели уйти от жены?»

«Да».

«Как вы собирались уйти от жены?»

«Убив ее вот так».

«Во время этого ограбления?» – спросил Пристальски.

Карл кивнул: «Я хотел, чтобы все выглядело так, будто он застрелил мою жену, а я застрелил его».

«Почему, – спросил Пристальски, – вы били этого человека головой об пол?»

«Я хотел, чтобы он умер, – сказал Карл. – Я не знал, насколько тяжело он ранен. Я хотел, чтобы он умер».

«Почему вы так хотели, чтобы он умер?»

«Чтобы он не заговорил».

Затем Пристальски спросил Карла о полутора тысячах долларов, которые мать Рут обнаружила в ящике письменного стола своей дочери. Карл ответил, что за несколько дней до убийства он сказал жене «пойти в банк и снять сбережения». Они обсуждали возможность переезда из тесной квартиры ее родителей.

Деньги, сказал он ей, пойдут на покупку небольшого собственного дома. Разумеется, это была ложь.

На самом деле, как теперь объяснил Карл, он «собирался взять деньги, оставшиеся после похорон Рут, и вернуться в армию»[527].

9

Заголовки газет по всей стране пестрели новостями о муже-герое, оказавшемся дьявольским женоубийцей: ПАДЕНИЕ ГЕРОЯ; ПРИМЕРНЫЙ МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК УБИЛ ЖЕНУ, ЧТОБЫ ПОЛУЧИТЬ ЕЕ ДЕНЬГИ; АРМЕЙСКИЙ ОФИЦЕР ПРИЗНАЕТСЯ В УБИЙСТВЕ ЖЕНЫ И ПОДСТРОЕННОМ ОГРАБЛЕНИИ; ГЕРОЙ ВОЙНЫ В ЧИКАГО ПРИЗНАЕТСЯ В ЗАГОВОРЕ С ЦЕЛЬЮ УБИЙСТВА; БЫВШИЙ ЛЕЙТЕНАНТ – УБИЙЦА; ВЕТЕРАН ПРИЗНАЕТСЯ В ДВОЙНОМ УБИЙСТВЕ[528]. Эта история получила широкую огласку в Чикаго, где она несколько дней доминировала на первых полосах газет. Выступая перед репортерами на следующее утро после признания Карла, прокурор штата Маклей Хойн назвал это преступление «одним из самых хладнокровных и отвратительных» в истории города и пообещал, что будет «добиваться немедленного суда и повешения»[529].

Сам Карл, казалось, был готов отправиться на виселицу. После признания его отвели в камеру, которую газеты называли «камерой смерти», где содержалось множество приговоренных к смерти убийц, в том числе печально известный гангстер Черная Рука Сэм Кардинелли (фигура преступного мира, отличавшаяся настолько свирепой жестокостью, что его прозвали Дьяволом)[530]. Развалившись на койке, Карл впервые за несколько дней насладился продолжительным сном. На следующее утро его проводили на дознание к коронеру, где, «не выслушав и половины показаний», присяжные вынесли вердикт, «рекомендовав представить Вандерера перед судом присяжных за убийство молодой жены и „несчастного бездомного глупца“, которого он лишил жизни, чтобы отвести от себя подозрения»[531].

Выступая перед репортерами после этого, «хладнокровный убийца» [как его описывали таблоиды] заявил, что «чувствует себя гораздо лучше, облегчив свою душу». «Я хочу, чтобы меня повесили, – сказал он. – Я хочу присоединиться к своей жене после смерти».

На вопрос о том, не колебался ли он, прежде чем спустить курок перед своими двумя жертвами, Карл презрительно фыркнул. «Нет, черт возьми, – сказал он. – Нет ничего сложного в том, чтобы провернуть подобную работенку. Да я никогда в жизни не колебался. Я горжусь тем, что всегда спокоен. С другой стороны, – добавил он, – мысль о том, чтобы убить кого-нибудь, наверное, не так сильно беспокоит меня, как обычного человека. Видите ли, я много времени провел в мясной лавке своего отца, и у меня нет отвращения к идее о том, чтобы пролить чью-то кровь. Кроме того, я служил в армии. Она научила меня спокойно относиться к убийствам»[532].

Узнав о признании Карла, его родственники не могли поверить своим ушам.

«Я должен услышать это из его собственных уст, чтобы понять, как к этому относиться, – сказал брат Рут, Карл Джонсон. – Завтра я пойду и спрошу его. Он всегда был так внимателен ко всем нам. Когда были проблемы с сахаром, он мешками привозил его матери. Когда цены на картошку взлетели, он присылал ее ящиками. Он был прекрасным человеком: не курил, не пил и даже не ругался. И они вдвоем казались такими счастливыми, такими влюбленными».

Он печально покачал головой и пробормотал: «Трудно поверить, что он мог так поступить».

Мать Рут, которая отреагировала с негодованием, когда ей сообщили, что Карл подозревается в убийстве ее дочери, теперь казалась «на грани нервного срыва». «Я никогда бы не поверила в это, – плакала она. – Я всегда относилась к нему как к собственному сыну. Я всегда заботилась обо всех его желаниях и потребностях: кормила, убиралась, штопала одежду. И каждый вечер, когда он приходил после смерти Рут, я целовала его, обнимала за шею и утешала. Я говорила ему, что мы постараемся пережить это вместе, и, казалось, на него так подействовали мои слова. О, я не могу в это поверить! Не могу! Не могу! – причитала она. – Я целовала убийцу!»[533]

Знакомые Карла были в таком же недоумении. Эдвард Саутер из Гэри, штат Индиана, который служил с ним во Франции, не мог примирить у себя в голове предполагаемого женоубийцу и «образцового человека», которого он знал в армии. «Его признание в убийстве меня, конечно, удивило, – сказал Саутер журналистам. – Вандерер был любимцем в своей роте. Он был храбрым человеком. Я видел его под огнем во многих сражениях, и он ни разу не дрогнул. Он всегда понимал свой долг и исполнял его как патриот. Его любили подчиненные: хотя он и был лейтенантом, он никогда не забывал, с чего начинал. Я никогда не видел его с женщиной ни во Франции, ни где-либо еще, если уж на то пошло, – продолжает Саутер. – Он получал письма от девушки, на которой женился, и несколько раз говорил мне о своей любви к ней. Он никогда не пил, не курил и не жевал табак. Я просто не могу понять эту ужасную перемену, которая произошла с ним»[534].

Родственники Карла были в такой же растерянности. «Трудно поверить в то, в чем он признался, – сказала журналистам его сестра Хэтти. – Однако я могу поверить, что Карл безумен. Наша мать покончила с собой, пробыв в невменяемом состоянии шесть лет, а Карл однажды пытался выброситься с пожарной лестницы в окружной больнице, когда лежал там со скарлатиной. Должно быть, он был не в себе, когда убивал Рут»[535].

Обеспокоенные тем, что адвокаты Карла могут попытаться добиться оправдания по причине его невменяемости, власти поспешили возразить Хэтти. «Он не проявил ни малейших признаков неразумности, – заявил детектив-сержант Нортон. – Для нормального человека его мотивы могут показаться необычными, но его рассуждения были логичны… Он знал, что делал, он признался и понесет наказание за свое преступление»[536].

Признание Карла, однако, выглядело настолько странным – он хотел вернуться к беззаботной жизни солдата и убил жену, потому что «слишком сильно ее любил»[537], – что репортеры обратились за мнением к различным экспертам, чьи теории варьировались от правдоподобных до абсурдных. Некоторые специалисты по психическому здоровью объяснили «ненормальное психическое состояние» Вандерера последствиями пережитого им на войне – и это отчасти совпадало с собственным объяснением Карла того, как он с такой легкостью мог застрелить жену.

«Человек, способный настолько хладнокровно лишить жизни, – такая же жертва безумия войны, как и любой другой несчастный, оглушенный, контуженный снарядом пациент, – высказал свое мнение один из экспертов. – Война, через которую прошли многие молодые люди, погубила Вандерера. Военная слава, военные награды сделали его, как он сам считал, сверхчеловеком, способным преодолеть трудности семейной жизни. Он решил, что сможет убить свою жену и нерожденного ребенка, и это сойдет ему с рук. А почему бы и нет? Он же убивал безнаказанно на войне»[538].

Тем не менее выдающийся чикагский судебный психиатр смотрел на вещи иначе. Извергая псевдонаучный жаргон, по сравнению с которым фрейдистский психоанализ покажется обывателям сущей чепухой, доктор Уильям Хиксон – руководитель психопатической лаборатории городского суда – уверенно заявил, что Вандерер представлял «чрезвычайно запущенный» случай «кататонии и раннего слабоумия[539]» (dementia praecox catatonia). «Его ум геометрически морален, однако эмоционально безнравственен, – уточнил Хиксон в своей неподражаемой напыщенной манере. – Механически озабочен идеями добра и зла. Иногда больной шизофренией подобного типа не только холоден и геометричен в своих мыслях, но и ходит как робот, его руки раскачиваются под фиксированными углами, а ноги двигаются словно в бесконечном строевом шаге».

Помимо раннего слабоумия, Карл, по мнению Хиксона, страдал от «аутизма». «Это значит, что он был замкнутым человеком, – пояснил Хиксон. – Никакого контакта, то есть эмоционального контакта, с родителями или женой. Живет словно в пещере и скрывает свое истинное хладнокровие или отсутствие интереса к жизни, методично делая все, что от него требуется. Унаследовав от своей матери с явно выраженным ранним слабоумием, покончившей жизнь самоубийством, маниакальную нравственность, он использует ее как некий моральный кодекс. За этим кодексом скрывается истинный Вандерер». Помимо «кататонии», «раннего слабоумия» и «аутизма», продолжал Хиксон, его опытному глазу было очевидно, что Вандерер страдает от того, что он назвал folie du scrupule, которую со своей любовью к высокопарной тарабарщине определил как психическое состояние, «используемое в качестве цензора действий других людей, а также своих собственных».

Наконец, Хиксон привел в пример фрейдистскую лошадку – латентную гомосексуальность, верным признаком которой, по мнению доброго доктора, была зацикленность Вандерера на армии. «Психоанализ показал, что мания к армейской жизни – одна из неизбежных отличительных черт женоненавистников, мужчин с дегенерацией либо латентной, либо функционирующей в них. В нашей лаборатории, – продолжал он, – один из основных тестов[540], позволяющих выяснить, является ли он гомосексуалом, – заключается в том, чтобы попросить его рассказать о своих снах. Обычно он пытается похвастаться своей мужественностью, рассказывая сны о героических вещах: марширующих армиях, сражениях и доблестных поступках. Сразу становится очевидным, что у него военный комплекс гомосексуальности»[541].

Если профессиональное мнение Хиксона и было не более чем психиатрической болтовней, оно все равно выглядело вполне разумным по сравнению с мнением доктора Джорджа Кромера, которого в газетах называли «всемирно известным дантистом, врачом и хирургом». В статье, проиллюстрированной фотографией Рут Вандерер [среди других недавних жертв убийств], Кромер обратился к вопросу: «Что лежит в основе ужасающей волны убийств… которая захлестнула нацию?». Его ответ: «ЗУБЫ». «Больные зубы вызывают безумие, – сказал Кромер, как будто ссылаясь на установленный научный факт, – а безумие приводит к преступлению». Не требуется никаких других доказательств, продолжал он, кроме «статистики психиатрической лечебницы в Нью-Джерси», где «за последний год десятки заключенных были излечены от преступных наклонностей путем удаления зубов»[542].

Самый язвительный диагноз Вандереру был поставлен Уильямом Славенсом Макнаттом. Начинавший свою карьеру в качестве газетного репортера и автора юмористических рассказов для Saturday Evening Post, Макнатт впоследствии стал одним из самых высокооплачиваемых сценаристов Голливуда. Когда прогремело дело Вандерера, он только вернулся из-за границы, где во время войны служил европейским корреспондентом журнала Collier's[543]. В воскресенье, 11 июля, – через день после того, как суд присяжных вынес свой вердикт, – Макнатт добился интервью в тюрьме с Карлом, который, казалось, с восторгом рассказывал о своем опыте на войне человеку, лично побывавшему на полях сражений во Франции. Макнатт, пересказавший их беседу в статье, получившей широкую известность, описал Карла как «ужасно извращенную версию Питера Пэна» – «глупого, мечтательного фантазера, маленького семилетнего мальчика, который убил свою жену, чтобы сбежать подальше и играть в войнушку»: «Когда ему было 17 лет (а на самом деле 7, как и сейчас), он сбежал, чтобы играть в войнушку, и так и не смог забыть о том чудесном времени.

Когда он вернулся домой, ему все еще было 7 лет. Он нашел милую девочку, которая стала играть с ним в дочки-матери, и хорошо проводил с ней время. Но ему больше нравилось играть в войнушку. Девочка не умела играть в войнушку, и ей стало обидно, когда он сказал ей, что играть в войнушку ему нравится больше, чем в дочки-матери. Семилетнему мальчику не понравилось, что она расстроилась, и он просто хотел пойти играть в войнушку, так что он ее убил.

Такова, как мне кажется, подлинная история Карла Вандерера, который придумал ситуацию, достойную воображения глупого семилетнего мальчика, коим он и является, и застрелил свою жену. Он застрелил ее, потому что ему надоело играть в дочки-матери и он хотел снова играть в войнушку.

Карл Вандерер – ничтожный глупый маленький сморчок. Он бледный, песочного цвета, слабый, унылый; прикидывающееся паинькой ничтожество… Подобно Питеру Пэну, он так и не повзрослел ни духом, ни разумом. Но поскольку физически он все-таки вырос, он женился на здоровой нормальной милой молодой девушке и убил ее, потому что хотел сбежать и снова играть в войнушку»[544].

В понедельник, 12 июля, в день, когда была опубликована статья Макнатта, читатели газет, у которых голова шла кругом от различных теорий, объясняющих преступную наружность Вандерера – шизофрения, плохая гигиена зубов, – получили гораздо более простое объяснение – мотив, характерный для мужчин, которые избавлялись от беременных женщин или любовниц, ставших помехой их свободной жизни. У Карла Вандерера была девушка.

10

Ее звали Джулия Шмитт. Газеты приписывали ей разный возраст: 16, 17 и 18 лет. Круглолицая девушка с внешностью куклы Kewpie, она работала стенографисткой и жила с родителями через дорогу от мясной лавки Вандереров. Покупая продукты для семейного ужина, она впервые попалась на глаза Карлу.

Как именно власти узнали о ее существовании, неясно. По мнению одного историка чикагской преступности, Джулия обратилась в полицию, прочитав об убийствах. По другим данным, это произошло благодаря репортеру Гарри Романоффу, который, применив наглую тактику, характерную для чикагских газетчиков, сумел пробраться в спальню Вандерера во время интервью с матерью Карла. Порывшись в письменном столе, Романофф обнаружил несколько фотографий Карла с девушкой, которая явно не была его женой, а также черновик письма, адресованного некоей Джулии[545].

«Дорогая, – начиналось оно. – Мне сегодня очень одиноко. Я решил написать тебе несколько строк, ведь я всегда думаю о тебе. Все мои мысли только о тебе… Причина, по которой я не стану встречаться с тобой у вас дома, такова: люди будут говорить обо мне. Джулия, поставь себя на мое место, и ты все поймешь… Спокойной ночи, любовь моя, и счастливых тебе снов»[546]. Письмо было датировано 6 июля – спустя две недели после убийства Рут Вандерер.

Полиция быстро установила личность возлюбленной Карла. Джулия призналась, что они с Карлом встречались полдюжины раз, «катались на такси» и ходили в парк развлечений Ривервью, где была сделана сувенирная фотография, найденная Гарри Романоффом. Тем не менее она настаивала, что не знала, что он был женат, пока правда не вскрылась после перестрелки.

«Он был милым парнем и хорошим другом, – сказала она. – Он всегда вел себя как джентльмен. Он относился ко мне с тем же уважением, что и другие мои друзья. Я считала его прекрасным молодым человеком, и он мне очень нравился. Я все еще считала его героем, когда читала о стрельбе в газетах, однако тот факт, что он был женат, стал для меня большим потрясением. Я была сильно разочарована в нем. Он продолжал писать. Тон его писем стал более нежным. Он говорил, что я его единственный друг. Я разрешила ему снова увидеться со мной, однако сказала, что никогда не смогу думать о нем так же, как раньше. После этого я видела его дважды, чтобы попрощаться, так как он сказал мне, что возвращается в армию. На следующий день его арестовали, – дрожащим голосом сказала Джулия. – Это так ужасно. Я больше никогда в своей жизни не доверюсь ни одному мужчине»[547].

Власти сразу же заявили, что «увлечение» Карла девушкой-подростком было его «истинным мотивом» для убийств, и назвали его «ловеласом с совестью Синей Бороды»[548]. Карла отвезли в офис прокурора штата и заставили рассказать о его отношениях с Джулией. «Вы убили свою жену, потому что были влюблены в другую женщину, не так ли?» – настойчиво спросил детектив-сержант Нортон[549]. Карл презрительно отверг это обвинение. Джулия «была такой же, как и многие другие девушки, которые приходили в мясную лавку. Мне нравилось с ней встречаться. Мне нравились и многие другие. Я никогда не говорил ей, что собираюсь на ней жениться. У меня не было плохих намерений».

«Мне надоела вся эта травля, – проворчал Карл. – Я сказал вам все, что мог»[550]. Вернувшись в камеру и прижавшись лицом к решетке, Карл повторил свои слова репортерам: «Я просто играл с огнем. Я никогда не воспринимал это дитя всерьез. Это правда, что я водил ее в парк Ривервью раз или два. Но какая разница? Она ничего для меня не значила». Единственное, о чем он сожалеет в связи с Джулией, – это деньги, которые он спустил на их прогулки. «Какой же я был лопух, – говорил он. – Я потратил, наверное, долларов 60 на такси. По десять на каждую поездку. Это столько же, сколько я получил в качестве премии в армии!»[551]

На следующий день, во вторник, 14 июля, Карла навестили отец и две сестры, которые принесли ему Библию и молитвенник. Когда их провели к нему, их переполняли эмоции. Они принялись так жалобно плакать, что даже охранники были растроганы. После этого они объявили о своем намерении «потратить все свои деньги до последнего цента на адвокатов. Они заявят о его невменяемости и будут настаивать на том, что это наследственное, приведя в качестве доказательства самоубийство его матери шестью годами ранее»[552].

У Карла (которого в прессе теперь называли «героем-трусом») были другие планы, и он вновь заявил о своем желании получить быстрое возмездие за свое преступление, чтобы, как он выразился, «получить по заслугам». Вскоре после отъезда отца и сестер детектив Нортон зашел к нему переговорить.

«Как скоро, по-вашему, они смогут назначить суд?» – спросил Карл.

«Скорее всего, до первого августа», – ответил Нортон.

«Это будет примерно в то время, когда Рут должна была родить, – размышлял Карл. – Слишком долго ждать».

«Если вы признаете себя виновным, судебное разбирательство не потребуется».

«Тогда я признаю себя виновным, – сказал Вандерер. – Я откажусь от суда присяжных».

«Если вы это сделаете, – сказал Нортон, – вы отдадите себя на милость суда».

«Мне не нужна ничья милость, – заявил Карл. – Я попрошу судью сразу же приговорить меня к повешению. Это единственная милость, которую я хочу получить. Я виновен. Я должен быть наказан. Я хочу быть наказанным»[553].

По крайней мере еще один человек, кроме ближайших родственников Карла, считал, что он слишком строг к себе. В день, когда они его навещали, Карл получил письмо от старого армейского приятеля Эдди Берка. «С глубочайшим сочувствием к тебе я пишу эти строки и искренне надеюсь, что они тебя утешат, – писал Берк. – Я боюсь за тебя и хочу хоть чем-то скрасить грустные и тоскливые минуты, которые, как я знаю, ты переживаешь». Послание Берка заключалось в том, что Карл не должен чувствовать себя таким уж виноватым за то, что убил свою беременную на восьмом месяце жену и совершенно незнакомого человека, которого он хладнокровно застрелил. В конце концов, сказал Берк, «все мы совершаем ошибки»[554].

11

В понедельник, 19 июля, Карл предстал перед главным судьей Робертом Э. Кроу в зале суда, переполненном женщинами, которые хором зашипели при его появлении.

«У вас есть адвокат?» – спросил Кроу.

Когда Карл ответил, что нет, судья, коротко посовещавшись со своим секретарем, объявил, что назначает двух бывших государственных адвокатов, Бенедикта Дж. Шорта и Джорджа Гюнтера, представлять интересы обвиняемого. «Если в ходе судебного разбирательства выяснится, что вы заслуживаете наказания, – сказал Кроу, – оно должно быть определено в установленном порядке, в соответствии с законом».

Уведомленный о своем назначении, адвокат Шорт посетил своего клиента во второй половине дня. После его ухода «вновь обретший надежду» Карл обратился к своему охраннику.

«Им придется побороться, чтобы повесить меня, – сказал он. – У меня отличный адвокат, и мы еще выиграем это дело»[555].

Менее чем через неделю после объявления о своем намерении признать себя виновным и «покончить со всем этим» Карл Вандерер изменил свое решение.

12

Как только утром в понедельник, 4 октября 1920 года, открылся зал заседаний судьи Хьюго Пэма, толпа нетерпеливых, в основном женского пола, «фанатов убийств» (как их описала одна газета) хлынула внутрь, заняв все места в зрительном зале и встав вдоль стен[556]. Когда судебный пристав преградил вход в переполненный зал, одна нарядно одетая молодая женщина пришла в ярость. «Я должна войти! – кричала она, раскачиваясь перед ним. – Меня не интересуют ничьи показания. Все, что я хочу, – это посмотреть на Карла!»

Подобные сцены повторялись на протяжении всего процесса, когда сотни искателей сенсаций стекались к зданию суда, чтобы взглянуть на последнего знаменитого чикагского убийцу – «самую заметную фигуру в городе», по словам газеты Daily News[557]. Боясь потерять свои места во время полуденного перерыва, многие женщины приносили с собой еду, пока судья Пэм не заявил, что «здесь слишком много мусора, банановой кожуры и хлебных крошек», и не объявил, что всем любителям женатых военных «придется есть на улице»[558].

Аккуратно одетый в коричневый костюм в полоску с шелковым карманным платком, зелено-белую рубашку в полоску и старательно завязанный черный галстук, Карл сидел лицом к судье, и большинство зрителей видели только его лысину. Тех, кто мог разглядеть его лицо полностью, поражало безразличное выражение, которое он сохранял на протяжении почти всего заседания.

Первые девять дней были посвящены отбору присяжных, а сам процесс начался только в среду, 13 октября. Методично изложив уличающие факты – дату, когда Рут сняла свои сбережения в размере 1500 долларов; то, что второй пистолет кольт принадлежал кузену Карла Фреду, – обвинение стало вызывать свидетелей, которые нарисовали уничтожающий портрет личности Карла. Мать Рут, миссис Юджиния Джонсон, вызвала у зрителей вздохи изумления, когда помощник прокурора Джеймс О'Брайен спросил ее, что делал Карл, пока ее дочь лежала при смерти. «Он пытался снять кольцо с бриллиантом с ее пальца, – сказала миссис Джонсон сквозь слезы. – Она прижала руку к лицу, чтобы он не смог этого сделать»[559].

Показания репортера Чарльза Макартура также вызвали волну негодования у присутствующих. Регулярно посещавший подсудимого в окружной тюрьме, Макартур уговорил его рассказать историю своей жизни для публикации. Автобиография Вандерера, тщательно отредактированная Макартуром, была опубликована в течение недели в газете Chicago Herald and Examiner и содержала подробное описание того, как он спланировал и совершил свои убийства. Редактируя мемуары Вандерера Макартур все же упустил одну шокирующую деталь, о которой он впервые рассказал со свидетельской трибуны. Согласно показаниям Макартура, Карл сказал ему, «что больше всего он сожалеет о том, что его жена визжала, как свинья, после того как он выпустил в нее две пули»[560].

Главным свидетелем обвинения была Джулия Шмитт. Как сообщала газета Chicago Herald and Examiner, обвинение «рассчитывало на то, что она сможет затянуть петлю на шее бывшего армейского лейтенанта… рассказав присяжным, как Карл ухаживал за ней непосредственно перед убийством жены и сразу после ее смерти. Это продемонстрировало бы присяжным все хладнокровие подсудимого».

Говоря едва ли не шепотом, симпатичная девушка держала зал суда в напряжении, описывая свои «свидания» с Карлом.

«Сколько раз он целовал вас, прежде чем вы узнали, что он женат?» – спросил прокурор О'Брайен.

«О, много раз, – ответила Джулия. – Я не помню сколько»[561].

В понедельник вечером, 18 октября, зачитав признание Карла, обвинение закончило свое выступление. На следующее утро защита начала выстраивать свою версию о невменяемости Карла, вызывав для дачи показаний его отца, «чтобы он рассказал присяжным, каким странным ребенком всегда был его сын».

«Он всегда что-то придумывал, – сказал мистер Вандерер. – Мы жили все вместе: мои две дочери, мой зять и Карл. И вот однажды Карл собрал чемодан и уехал, не сказав ни слова. Его не было четыре недели, он вернулся и не сказал, где был. Через некоторое время он сделал то же самое. В магазине он постоянно что-то специально ломал. Однажды он спрятал всю солонину, и, когда я начал вытаскивать ящик, где она лежала, она вся вывалилась».

Сестра Карла Лора «также свидетельствовала о его странных поступках». По ее словам, он «часто разговаривал сам с собой, и у него было много периодов, когда он без видимых причин становился угрюмым и озлобленным по отношению к другим членам семьи». Она была твердо убеждена, что «психическая болезнь матери передалась ее брату»[562].

Шурин Карла, Бернард Рот, вызвал смешки аудитории, когда под перекрестным допросом прокурора О'Брайена объяснил причины, по которым он считал Карла сумасшедшим. «Он настаивал на том, чтобы на обеденный стол стелили одеяло, когда мы играли в покер, – сказал Рот. – Он ставил стопку фишек с парой девяток. Он вставал и ходил вокруг своего стула. Очень беспокойный человек».

«Вы считаете Вандерера сумасшедшим, потому что он ходил вокруг своего стула? – недоверчиво спросил О'Брайен. – Потому что он блефовал с парой девяток?»

«Да, – подтвердил Рот. – Он очень беспокойно сидел на своем стуле»[563].

Показания эксперта о психическом состоянии Карла дал доктор Уильям Хиксон, который подтвердил, что обвиняемый страдал от раннего слабоумия и «обладал разумом 10-летнего ребенка». Карл «был невменяем в момент совершения убийств, – заявил Хиксон, – и когда делал признание»[564].

Кульминация процесса пришлась на среду, 20 октября, когда Карл сам предстал перед судом. Его манера поведения во время дачи показаний была настолько спокойной и расслабленной, что в какой-то момент он откинулся на спинку стула и положил ноги на перила, пока судья не велел ему убрать их.

«Скажите мне, лейтенант Вандерер, – спросил адвокат Шорт, пытаясь подкрепить доводы защиты о невменяемости. – Вы получали удар бейсбольным мячом во время службы в армии?»

«Да, – ответил Карл. – Я был без сознания три часа».

«А в другой раз вы падали с лошади?»

«Да, – ответил Карл, – и пролежал две недели»[565].

Так же спокойно, как когда-то признавался в убийствах, Карл теперь отказывался от своего признания, заявив, что оно было «сделано под принуждением полиции»: «вырвано у него» издевательствами и побоями[566].

«Расскажите присяжным обстоятельства вашего так называемого признания», – попросил Шорт.

«С того момента, как я попал в изолятор на Гудзон-авеню, – сказал Карл, – детективы постоянно твердили мне, что я убил свою жену. Утром 7 июля сержант Нортон вошел в мою камеру и принялся проклинать меня».

«Как с вами обращались в ночь на 7 июля?»

«Мне не давали спать. Каждый раз, когда я начинал засыпать, в камеру входил детектив-сержант Эдвард Грейди и говорил: „Вы застрелили свою жену. Вы это знаете“».

«Почему вы сделали признание?»

«Меня сломали. Я не выспался и был готов сказать все что угодно. Я сделал это, чтобы отдохнуть и потому, что они продолжали внушать мне, что все произошло именно так».

Карл также утверждал, что его неоднократно «избивали», в том числе один раз коронер Хоффман, который «потряс кулаком перед лицом Карла, а затем несколько раз ударил его по голове»[567]. В другой раз, по его словам, сержант Грейди вошел к нему в камеру, когда он был еще в нижнем белье, «ударил по ноге» так сильно, что раздробилась кость, а затем «избил». К тому времени, когда Грейди закончил с ним, трусы Карла были «все в крови»[568].

На следующий день показания вновь давали свидетели обвинения. Вызванная повторно Джулия Шмитт настаивала на своем: «Карл никогда не вел себя странно рядом со мной… Конечно, Карл вменяем. Он в здравом уме и совершенно нормальный».

Доктор Кларенс Нейманн – доцент кафедры психических заболеваний Медицинского колледжа Раша, который по просьбе штата присутствовал на всех заседаниях, – объяснил, что внимательно наблюдал за «Вандерером, когда тот выступал со свидетельской трибуны». Основываясь на своих наблюдениях, Нейманн был убежден, что, вопреки утверждениям доктора Хиксона, Карл «не страдает от раннего слабоумия».

«Почему вы так считаете, доктор?» – спросил адвокат Шорт.

«Потому что его ответы были разумными, – ответил Нейман. – Он уклонялся от острых вопросов, которые могли бы повредить ему, как это сделал бы на его месте любой здравомыслящий человек»[569].

Доктор Уильям Крон, другой психиатр, вызванный обвинением, также опроверг диагноз доктора Хиксона. «Я провел тщательное обследование Вандерера в ночь на 13 июля, – сказал доктор Крон. – Результаты обследования показали мне, что он находится в здравом уме». Вслед за Кроном выступил доктор Джон Дж. Махони, который показал, что присутствовал при обследовании Крона и заявил, «что убежден во вменяемости Вандерера»[570].

Адвокат защиты Джордж Гэнтер посвятил целый день своей заключительной речи. Подробно процитировав 15 постановлений Верховного суда, в которых признания подсудимого не были приняты судом, поскольку были «получены под принуждением», Гэнтер в ярких красках описал издевательства, которым подвергся его клиент, сравнив их с «методами испанской инквизиции в период ее расцвета»[571].

«Они отвели этого молодого человека в темную камеру в подвале следственного изолятора № 1, – сказал Гэнтер присяжным. – В камере было темно и сыро. Скамья из ДВП служила ему кроватью и стулом. Сержант Нортон, ни разу не допустив мысли о том, что этот человек может быть невиновен, пробыл с ним два дня и две ночи, не давая ему уснуть и постоянно спрашивая его: „Почему вы ее убили?“ Этот крепкий полицейский, жаждущий повышения по службе и более высокой зарплаты, отвешивал подсудимому пощечины каждый раз, когда тот начинал дремать. Затем они доставили Вандерера в офис окружного прокурора, – сказал Гэнтер, напряженным от эмоций голосом, – и продолжили там на него давить. Коронер Хоффман приступил к жесткому и беспощадному допросу с пристрастием. Он тряс кулаком перед лицом Вандерера и требовал признания. О'Брайен, Пристальски и Хоффман, пытаясь его сломать, весь день не давали парню покоя. Они снова и снова навязывали ему историю, изложенную в его признании. Наконец, Вандерер, отчаявшись, находясь в одиночестве, без друзей, в окружении врагов, обезумевший от отсутствия сна, согласился на их уговоры. Он признался во всем, что они хотели от него услышать»[572].

Заключительная речь помощника прокурора штата О'Брайена также затянулась на целый день – в общей сложности он выступал восемь часов, на протяжении которых держал зал суда в напряжении своими «завораживающими ораторскими и театральными приемами». Только Карл, казалось, не был впечатлен. Даже когда О'Брайен принялся разносить его как «чудовище», «труса», «бессердечного и злобного убийцу», Карл не проявлял ни малейших эмоций, наблюдая за представлением со своим обычным «бесстрастным, словно у Сфинкса, лицом».

«Это самое жестокое преступление в истории штата», – громогласно заявил О'Брайен. Особую чудовищность ему придавал мотив: супружеская неверность. «Карл и Рут жили простой и счастливой семейной жизнью, ходили в кино, наслаждались обществом друг друга. Тем временем Вандерер находит еще один интерес. Через дорогу от его магазина жила юная Джулия Шмитт с милым личиком. Она зашла в магазин. И его мысли обратились к ней. Он целовал Джулию, в то время как дома его ждала беременная жена. Он стал мечтать о будущем, в котором были и армейская жизнь, и Джулия. Только вот в этих мечтах, – продолжал О'Брайен голосом, звенящим от негодования, – не было места Рут, которая должна была стать матерью. Рут должна была умереть»[573].

О'Брайен с усмешкой отверг мнение о том, что Карл был невменяемым и признался только под принуждением полиции. «Он пришел сюда с двумя доводами защиты, как и в ту ночь, когда он вошел в вестибюль с двумя револьверами. Единственная галлюцинация, от которой он страдал, – это его обвинение в жестоком обращении, которое он так и не смог доказать. Он самый сообразительный и умный обвиняемый, который когда-либо выступал перед уголовным судом».

В заключение О'Брайен потребовал наказания, к которому государство призывало с момента ареста Карла. «Отправьте этого трусливого презренного негодяя, который сознательно и коварно лишил жизни свою молодую доверчивую жену, ее нерожденного ребенка и бедного незнакомого оборванца, на виселицу, – воскликнул он. – Человек, который целовал Джулию Шмитт и стрелял в ту, которую должен был любить и лелеять, лишился права жить на этой земле. Вынесите ему смертный приговор! Отправьте Карла Вандерера на виселицу! Он не достоин того, чтобы жить»[574].

Присяжные не согласились. В пятницу вечером, 29 октября, после 23 часов совещания, они признали подсудимого виновным в убийстве, однако назначили наказание в виде 25 лет лишения свободы. Таким образом, с учетом возможного досрочного освобождения за хорошее поведение, Карл мог отсидеть всего 13 лет и 9 месяцев и стать свободным человеком в 46 лет. Это решение – «один из самых странных вердиктов в истории уголовного судопроизводства округа Кук», по словам газеты Daily News, – потрясло зал суда. «У прокурора О'Брайена отвисла челюсть, – сообщала газета Herald and Examiner. – У судьи Пэма отвисла челюсть. У адвокатов Вандерера отвисли челюсти. Вандерер улыбался»[575].

После минуты ошеломленного молчания судья Пэм с мрачным выражением лица обратился к присяжным. «Вы ошиблись, – сказал он. – Грубейшая ошибка. Вы назвали его убийцей жены и сказали, что он должен поплатиться 25 годами тюремного заключения. А я бы отправил его за решетку на такой срок, чтобы он больше никогда не смог никого убить»[576].

Карл и его адвокаты ликовали. «Ну вот, я избежал виселицы!» – радостно кричал Карл репортерам, когда его вели назад в камеру. В коридоре за пределами зала суда Бенедикт Шорт похлопал по спине своего сияющего коллегу-адвоката и воскликнул: «Я не был так счастлив со дня своей свадьбы!»[577] Пока команда защиты праздновала, обвинение выражало свое отвращение. «Если бы присяжные были отобраны из закоренелых преступников, содержащихся в окружной тюрьме, их вердикт и то не был бы подобен вашей пародии на правосудие, – заявил журналистам помощник прокурора штата О'Брайен. – Я не могу представить, как здравомыслящий человек может рекомендовать смягчить наказание до 25 лет за тройное убийство. Выбрав в качестве присяжных подобное бесхребетное сборище, мы ошиблись в их коллективном разуме. Я не имею обыкновения критиковать вердикты присяжных, однако этот настолько нелеп, что требует комментариев». Еще сильнее возмущен был детектив-сержант Нортон. «Это худшее решение, когда-либо принятое присяжными Уголовного суда, – негодовал он. – Единственная причина, по которой его не повесили, – это то, что среди присяжных оказалось столько балбесов – кучка болванов»[578].

Общественность была возмущена не меньше. Газеты были наводнены письмами возмущенных граждан. «Это насмешка над правосудием, – писал один из читателей. – Если бы жертвы этого зверского убийцы могли подняться из могил и выразить свой протест против этого приговора 12 людям, назначившим ему наказание, я уверен, что присяжные до конца своих дней мучились бы от бессонницы»[579]. «Вердикт за убийство, вынесенный Вандереру, немыслимый, – писал другой. – В Джолиете есть заключенные, приговоренные к 20 годам за кражу со взломом или хищение, а Карла Вандерера осудили всего на 25 лет за тройное убийство своей жены, нерожденного ребенка и „незнакомого оборванца“!»[580].

Под заголовком «Дюжина яиц всмятку» в Herald and Examiner была опубликована фотография присяжных, а также их имена, адреса и телефоны. В течение следующих нескольких дней мужчин с утра до ночи «изводили» анонимные звонки[581]. Один из присяжных, Альберт Свобода, заявил в полицию, что его жизни угрожали[582].

Пока Карл наслаждался своей победой – «Я знал, что никогда не отступлю», – заявил он через день после вынесения приговора, – штат объявил о своих планах провести второй процесс. Так как, согласно закону, он не мог повторно предстать перед судом за убийство жены, как объясняла газета Herald and Examiner, его могли «судить за убийство человека, который с 21 июня лежит невостребованным на плите в окружном морге»[583].

13

За месяцы, прошедшие после убийства, в морг приходили десятки людей, чтобы посмотреть на труп незнакомца: одни – из мерзкого любопытства, другие – чтобы узнать, не может ли этот мертвец быть кем-то из их знакомых, давно пропавших родственников или друзей. Каждые несколько недель в газетах появлялись сообщения о том, что «несчастный болван» наконец-то опознан. В начале июля Уильям Кейн, работник кафетерия цирка Джона Робинсона, опознал в жертве убийцы рабочего цирка по имени Джон Джей Мэлони. В тот же день молодая чикагская женщина Кэтрин Ванос поклялась, что это ее бывший «возлюбленный» Эл Уотсон, «рядовой канадских экспедиционных сил и… сын богатого нью-йоркского торговца»[584]. В следующем месяце Эдвард Перселл, сотрудник пожарной службы Цинциннати, заявил, что «незнакомый оборванец» – это его пропавший кузен Альберт[585]. Два месяца спустя Герберт Поттер, житель отеля «Лафайет», уверенно опознал в трупе Джона Баррета, опустившегося «бывшего канадского солдата», которому Поттер однажды одолжил несколько долларов на горячую еду[586].

Две тети Эрла Кизи – «бывшего солдата, карнавального борца и грузчика, который иногда выступал под именем Фрэнк Морган», – не сомневались, что убитый был их племянником[587]. «Бездомная прачка» по имени Нелли Райан заявила, что тело в окружном морге, несомненно, принадлежит ее сыну Эдварду, которого она не видела с тех пор, как отдала его на усыновление 18 лет назад[588]. Фредерик А. Мюнцер и его жена, заведовавшие цирковым представлением «Двадцать в одном», были «практически уверены, что этот человек – их работник, которого они уволили в начале июня прошлого года», а бывшая хозяйка пансиона, миссис Гертруда Дэвис с Калумет-авеню, 4137, не сомневалась, что это Ред Мерфи, «бродяга, который работал на пристани рядом с ее пансионом, а также убирался у нее»[589].

Казалось, что ситуация разрешилась, когда «12 человек подписали показания под присягой в присутствии заместителя коронера Сэмюэля Л. Дэвиса, опознав в теле „незнакомого оборванца“, убитого Карлом Вандерером, Джозефа Аренса», который «пропал из дома двумя годами ранее». Три дня спустя, прочитав об этом в газетах, сам Аренс явился в окружной морг, чтобы взглянуть на свой предполагаемый труп. «Он очень похож на меня, – сказал Аренс журналистам, – и я понимаю, как произошла ошибка. Есть сходство в волосах и глазах. Я куплю этому бедняге венок»[590].

В марте 1921 года «незнакомый оборванец» так и оставался неопознанным. Согласно обвинительному заключению, Карл Вандерер должен был предстать перед судом за убийство «некоего человека, чье настоящее имя… неизвестно»[591].

14

Второй процесс над Карлом Вандерером ознаменовал собой важную юридическую веху в Иллинойсе: впервые в истории штата две женщины-адвоката столкнулись в борьбе за жизнь человека. На стороне обвинения выступала недавно назначенная помощник прокурора штата Бесс К. Салливан, известная своей работой с Чикагской федерацией учителей и Советом по образованию. Защите помогала Айрин Лефкоу, партнерша своего мужа Альфонса по юридической фирме «Лефкоу и Лефкоу» и президент Женской торговой ассоциации Чикаго[592].

В своем вступительном слове, произнесенном адвокатом Лефкоу У. Д. Бартоломью, защита дала понять, что, в отличие от предыдущего процесса, не будет пытаться поставить под сомнение достоверность признания Вандерера. «Мы не будем оспаривать тот факт, что Вандерер убил этого человека, – заявил Бартоломью присяжным. – Доводы защиты будут полностью основываться на утверждении, что „лейтенант-мясник“ (как теперь называла Вандерера газета Daily News) был невменяем. Тесты, проведенные специальной комиссией психиатров, назначенной губернатором, – сказал Бартоломью, – убедительно демонстрируют, что [Карл Вандерер] обладает психикой ребенка 11 лет. Мы докажем… что Карл Вандерер был и остается безумным в течение некоторого времени. Мы не будем просить вас оправдать его, – мы будем просить вас отправить его туда, где ему самое место – в больницу для душевнобольных преступников»[593].

Вслед за Бартоломью выступил прокурор Ллойд Хет, чье «обращение к присяжным мало чем отличалось от сути вступительной речи Джеймса О'Брайена во время первого процесса». В течение всего дня Карл демонстрировал невозмутимость. Сидя рядом с адвокатом Лефкоу, он «широко улыбался судье и журналистам, а также с одобрением смотрел на мужчин и женщин в зале суда». В один из моментов, когда обвинение и защита вступили в затяжной спор по незначительному правовому вопросу, он пожаловался, что процесс стал «ужасно скучным», закрыл глаза и уснул[594].

Судья Джозеф Дэвид привнес в процесс живость. В начале процесса обвинение пыталось представить суду показания Джулии Шмитт, чтобы показать, что отношения Карла с девушкой были «истинным мотивом тройного убийства». Защита возражала, утверждая, что флирт Вандерера «не имеет прямого отношения» к убийству, за которое его сейчас судят. Когда судья Дэвид встал на сторону защиты, прокурор Хет заявил, что роман Карла с Джулией доказывает, что он «перестал заботиться» о своей жене и хотел избавиться от нее.

Судья Дэвид не согласился. «Из того, – сказал он, – что мужчина ищет общества других женщин, не следует, что он обязательно устал от своей жены».

«Но ни один мужчина не может любить двух женщин одновременно», – возразил Хет.

«Это происходит каждый день, – сказал судья Дэвид. – Двести лет назад мужчины открыто заводили любовниц, а женщины – любовников. Неужели времена изменились?»

Когда помощник прокурора штата Милтон Смит, еще один член команды обвинения, поддержал этот довод, судья Дэвид оборвал его, заявив холостяку Смиту, что, будучи неженатым, он «не имеет права рассуждать о любви»[595].

В другой раз судья Дэвид оживил процесс, когда открыто высмеял утверждения свидетеля – эксперта защиты, доктора Хиксона. Выступая в суде, известный психиатр объяснил, что во время обследования Вандерера он проводил «те же психологические и психические тесты, которые используются для обычных детей в возрасте от 8 до 11 лет. Вандерер провалил все из них, – заявил Хиксон. – Так, я дал ему тест Бине – Симона, в котором несколько слов расположены в беспорядке, и попросил его составить из них правильное предложение. Он составил предложение: „Хорошая собака защищает своего храброго хозяина“. В другом тесте, – продолжал Хиксон, – я прочитал ему предложение: „В доме моего друга что-то происходит: туда вызвали врача, потом министра, потом адвоката“. „Что случилось?“ – спросил я его. Он ответил: „Свадьба“. Любой нормальный человек сказал бы, что кто-то умер».

В этот момент судья Дэвид не смог сдержать себя. «Эти вопросы просто смешны! – воскликнул он. – Любой здравомыслящий человек мог бы дать полдюжины ответов и не попасть в тот, который вы считаете правильным. Да я и сам могу дать их прямо сейчас».

Хиксон был невозмутим. «Они не свидетельствовали бы о вменяемости, ваша честь, – спокойно ответил он. – Они бы указывали на отклонение от нормы».

«Вы хотите сказать, что я не смог бы ответить на вопросы?» – потребовал судья.

«Что ж, я должен увидеть ваши ответы», – сказал Хиксон, и зал суда «затрясся от смеха»[596].

Чтобы опровергнуть мнение Хиксона и других психиатров, привлеченных защитой, штат вызвал своих собственных свидетелей-экспертов. Один из них, доктор Гарольд Д. Сингер, описал интервью, в котором Карл заявил, что его умершая жена «приходила к нему по ночам в свадебном платье, держа на руках их ребенка». По его словам, она сказала ему, что «очень счастлива и что она знает, что он не убивал ее». Когда Сингер спросил Карла, «нравится ли ему в Джолиете», тот ответил, что «ему очень нравится… потому что он так хорошо проводил там время». Эти и другие заявления выглядели настолько умышленно странными, что Сингер убедился: Карл лишь притворяется невменяемым[597].

Хотя Лестер Б. Аткинс не был специалистом по психическому здоровью, он оказался сильным свидетелем обвинения. Бывший командир Вандерера, старший лейтенант Аткинс, утверждал, что Карл был «самым здравомыслящим человеком, которого я когда-либо знал. Я был с ним под обстрелом в эльзасском секторе в течение нескольких месяцев. Он был внимательным, умным, очень компетентным, храбрым, хорошим солдатом. О да, он в здравом уме, можете не сомневаться»[598].

Бартоломью, главный адвокат Карла, выступил с заключительным словом защиты, описав своего клиента как «бедного простака», психически неспособного придумать и тем более осуществить зловещий план, подробно описанный в его признании. «Нелепо полагать, что он мог выйти на улицу и попросить какого-то незнакомого человека устроить фиктивное ограбление», – утверждал он.

Выступая от имени обвинения, помощник государственного прокурора Ллойд Хет высмеял мнение о том, что Карл был невменяем, назвав тройное убийство «самым подлым и хладнокровным» в «анналах преступности» и потребовал, чтобы присяжные отправили подсудимого на виселицу. «В окружной тюрьме полно веревок, – заявил он, – и самое лучшее применение им – сделать из них петлю для Карла Вандерера»[599].

Присяжные разделяли настроения Хета. Незадолго до 15:00 в пятницу, 18 мая, посовещавшись менее 30 минут, они признали Карла Вандерера виновным в убийстве первой степени и назначили ему наказание в виде смертной казни[600].

15

Карл должен был умереть в пятницу, 17 июня, однако за пять дней до этой даты судья Дэвид отложил казнь. В соответствии с законом штата Карл должен был предстать перед судом присяжных, которые должны были вынести решение о его вменяемости и определить, следует ли его повесить или госпитализировать[601]. Судебный процесс по делу о вменяемости начался 27 июня со свидетельских показаний адвоката Карла, Бартоломью, который утверждал, что его клиент был подвержен ярким галлюцинациям: «Он говорил мне, – сказал Бартоломью, – что он плохо спит по ночам. „Взгляните на этот яркий свет“, – с нетерпением сказал он, когда я впервые вошел в его камеру. Затем он рассказал, что слышит в темноте странные голоса. Он узнал в одном из них голос своей жены… Он упомянул о фонтане, который видел в тюрьме. Он описал его как красивое место, из которого выходили женщины в черных одеждах и посещали его камеру. „Они часто целовали меня“, – сказал он». По словам Бартоломью, Карл называл зал суда «судом царя Давида» и «верил, что дьявол – главная причина его бед и что именно дьявол ответственен за то, что тюрьма переполнена»[602].

И снова усилия Бартоломью в защиту Карла оказались тщетными. Присяжным потребовалось меньше часа, чтобы признать заключенного вменяемым. Через две минуты после того, как решение было зачитано секретарем, судья Дэвид перенес казнь на пятницу, 28 июля. Когда судья произнес торжественные слова – «и он приговаривается к повешению», – Карл зевнул[603].

Всего за несколько часов до того, как ему предстояло умереть на виселице, Карл получил еще одну отсрочку казни благодаря усилиям Уильяма Макколи, командира Американского легиона Иллинойса. Убежденный в том, что Вандерер потерял рассудок на войне, Макколи убедил губернатора Лена Смолла предоставить отсрочку на 60 дней, чтобы «комиссия психиатров» могла вынести решение о вменяемости Карла.

«Похоже, моей жене придется немного подождать, прежде чем она меня увидит», – с ухмылкой сказал Карл, услышав эту новость[604].

Письма от возмущенных граждан сыпались в газеты, обличая Макколи как «угрозу закону и порядку» и требуя, чтобы Вандерер наконец понес «наказание, которого он заслуживает». Коронер Питер Хоффман присоединился к хору возмущенных голосов. «Поступок Карла Вандерера был настолько черным, насколько это вообще возможно в человеческом сознании, – проворчал он. – Местные жители взбудоражены этим делом, и каждый мужчина, женщина и ребенок устыдятся, если Вандерер обманет закон»[605].

Время Карла окончательно истекло, когда подошли к концу два месяца отсрочки.

Во вторник вечером, 27 сентября, Совет по помилованию и условно-досрочному освобождению отклонил его просьбу о смягчении наказания и назначил время казни на семь часов утра пятницы. Ранним утром в четверг адвокат Карла У. Д. Бартоломью в качестве последней отчаянной меры обратился к губернатору Смолу с просьбой вмешаться, однако тот отказался что-либо делать.

Карл находился в своей камере с открытой Библией на коленях, когда тюремщик Питер Лоуренс сообщил ему о решении Смолла. «Хорошо, Карл, – сказал Лоуренс. – Собирай свои вещи, и мы пойдем в камеру смертников. Губернатор говорит, что тебя повесят завтра».

«Ну, – ответил Карл, – и что с того? Я не боюсь умереть. Я сражался во Франции. Я готов уйти»[606].

Последнюю ночь Карл провел играя в карты со своими охранниками, Фредом Штигманом и Алексом Фродином. За маленьким деревянным столом вместе с троицей сидел репортер Daily News Бен Хект. В какой-то момент, когда Карл спокойно раздавал карты, Хект спросил его, не хочет ли он еще в чем-нибудь признаться по поводу преступления. Хекта особенно интересовал мотив, по которому Карл убил свою жену.

«Со мной происходит забавная вещь, – сказал Карл. – До Рут я никогда в жизни не встречался с девушками. Я ненавидел девушек. И даже Рут я терпеть не мог. Я не мог вынести мысли о том, чтобы остаться с ней наедине или даже прикоснуться к ней. Так продолжалось некоторое время, – продолжал он. – А когда я понял, что она станет матерью, я почувствовал себя ужасно. Вы не можете себе представить, что я испытал. Я не мог этого вынести. Это казалось ужасным. Вся эта идея была мне отвратительна. Я не хотел ее бросать, – объяснил Карл, изучая свои карты. – Она бы слишком страдала. Я бы не вынес, если бы она страдала. Поэтому я решил, что единственный выход – это убить ее. И я попросил этого несчастного болвана изобразить нападение. Я убил их обоих. Вот как все было, – сказал он, подводя итог. – Не мог смириться с мыслью, что у нас будет ребенок. Не хотел, чтобы она страдала. Вот я ее и прикончил. Это было погано, не так ли?»

В своей газетной статье Хект довольно уклончиво описывает природу[607] состояния Карла: «Поведение Вандерера патологично. Отвращение к женщинам, характерное для таких людей, обычно усиливается до ужаса перед ними, когда речь заходит о материнстве, как говорят врачи. Для социопатов типа Вандерера характерно испытывать эмоции и боль, сходные с теми, что испытывают женщины, за состояние которых они ответственны»[608].

Вспоминая случай Вандерера много лет спустя, Хект был гораздо более откровенен. «Я читал в книге доктора Штекеля, одного из первых фрейдистов, – писал Хект, – что гомосексуалисты сильно переживали, когда их жены беременели. Столкнувшись с таким доказательством своей нежеланной мужественности, они иногда становились жестокими… Целью Вандерера было убийство своей жены. Герой войны Вандерер был трусом, и беременность жены повредила его психику»[609].

На рассвете в камере появились заместитель шерифа Чарльз Питерс и преподобный К. В. Сэндвосс. Карлу предложили завтрак, однако он отказался от последней трапезы. «Есть не буду, – отмахнулся он. – Хотел бы я, чтобы на эшафоте мне разрешили взять сигару», – сказал он[610].

Карла повели к виселице в 7:14 утра. Когда Вандерер взошел на эшафот, он вдруг запел песню – сентиментальную песенку о потерянной любви под названием Old Pal, Old Gal:

Старина, старушка, ты оставила меня одного,

Старина, старушка, я просто бродяга.

Он на мгновение замолчал, пока ему стягивали руки и ноги и поправляли петлю на шее. Когда шериф спросил, есть ли у него что сказать перед исполнением приговора, он снова запел:

Мои руки обнимают пустоту,

Руки, что нежно обнимали тебя.

Если ты слышишь мою молитву там, наверху,

Старина, почему ты не отвечаешь мне?

Его пение прекратилось только тогда, когда один из помощников накинул ему на голову белый капюшон. Сквозь ткань свидетели могли слышать приглушенный голос Карла, который горячо молился: «Господи, помилуй мою душу, Господи, помилуй мою душу». Мгновение спустя – в 7:19 утра, в пятницу, 30 сентября 1921 года – люк открылся, и тело Карла рухнуло вниз. Оно неистово дергалось на конце веревки. Прошло 15 минут, прежде чем его объявили мертвым[611].

Свидетельства о том, как наблюдатели отреагировали на его «жуткий концерт», расходятся. Согласно одной из широко распространенных версий, вечно циничный Чарльз Макартур, стоявший рядом с Гарри Романоффом, восхищенно присвистнул и сказал: «Роми, этому сукиному сыну нужно в рекламу». Другие очевидцы были куда менее впечатлены выступлением Карла. «Из толпы репортеров, наблюдавших за казнью, – пишет один из летописцев этого события, – доносились комментарии, что Вандерер заслуживает повешения только за свой голос»[612].

Что касается безымянного бродяги, чья смерть в конце концов привела Карла Вандерера на виселицу, то от могилы на кладбище для бедняков его спасла щедрость незнакомца. Барни М. Клэммидж, владелец салуна на 590, Саут-Холстед-стрит, неравнодушный к бездомным, выложил 350 долларов, чтобы ему устроили достойные похороны на чикагском кладбище Глен-Оук. Отпевание прошло в похоронной часовне Брэдли на Харрисон-стрит. Миссис Эндрю Барри исполнила песню «Останься со мной», а жена гробовщика аккомпанировала ей на органе. Гроб несли люди из Армии спасения. На деньги Клэммиджа был установлен простой надгробный знак: крест с надписью «Здесь лежит незнакомый оборванец»[613].

Библиография

Книги и СМИ

Alexander, C. W. The Dearing Tragedy: The Only Authentic History Published of This Heartless, Fiendish Crime; With a Full History and Confession of Anton Probst, the Monster. Philadelphia: Alexander, 1867.

Anbinder, Tyler. City of Dreams: The 400-Year Epic History of Immigrant New York. Boston: Houghton Mifflin Harcourt, 2016.

Annual Proceedings: Pennsylvania Society of the Sons of the Revolution, 1911–1912. Philadelphia: Pennsylvania Society of the Sons of the Revolution, 1912.

Anon. The Life, Confession, and Atrocious Crimes of Antoine Probst, the Murderer of the Deering Family: To Which Is Appended a Graphic Account of Many of the Most Horrible and Mysterious Murders Committed in This and Other Countries. Philadelphia: Barclay, 1866.

Baatz, Simon. For the Thrill of It: Leopold, Loeb, and the Murder That Shocked Jazz Age Chicago. New York: Harper Collins, 2008.

Barclay, George L. The Poison Fiend! Life, Crimes, and Conviction of Lydia Sherman [The Modern Lucretia Borgia], Recently Tried in New Haven, Conn., for Poisoning Three Husbands and Eight of Her Children: Her Life in Full! Exciting Account of Her Trial-The Fearful Evidence; The Most Startling and Sensational Series of Crimes Ever Committed in this Country; Her Conviction and Confession. Philadelphia: Barclay, 1873.

Bettelheim, Bruno. The Uses of Enchantment: The Meaning and Interpretation of Fairy Tales. New York: Knopf, 1976.

Blyth, Alexander Wynter. Poisons: Their Effects and Detection: A Manual for the Use of Analytical Chemists and Experts; With an Introductory Essay on the Growth of Modern Toxicology. London: Griffin, 1884.

Burrows, Edwin G., and Mike Wallace. Gotham: A History of New York City to 1898. New York: Oxford University Press, 1999.

Burt, Olive Woolley. American Murder Ballads: And Their Stories. New York: Oxford University Press, 1958.

Carnes, Mark C. Past Imperfect: History According to the Movies. New York: Henry Holt, 1996.

Casto, James E. The Great Ohio River Flood of 1937. Charleston, SC: Arcadia, 2009.

Ciccone, F. Richard. Mike Royko: A Life in Print. New York: Public Affairs, 2001.

Combe, George. A System of Phrenology. New York: Wells, 1876.

Darnton, Robert. The Great Cat Massacre: And Other Episodes from French Cultural History. New York: Basic, 1984.

Dennett, Andrea Stulman. Weird and Wonderful: The Dime Museum in America. New York: New York University Press, 1997.

Dickson, Paul. American Fighting Words and Phrases since the Civil War. Washington, DC: Brassey's, 2004.

Duke, Thomas. Celebrated Criminal Cases of America. San Francisco: Barry, 1910.

Emsley, John. The Elements of Murder. Oxford: Oxford University Press, 2005.

Fleischer, Richard, dir. Compulsion. 1959.

Freeman, A. C. The American State Reports, Containing the Cases of General Value and Authority Subsequent to Those Contained in the “American Decisions” and the “American Reports” Decided in the Courts of Last Resort of the Several States. Vol. 109. San Francisco: Bancroft-Whitney, 1906.

Geary, James W. We Need Men: The Union Draft in the Civil War. DeKalb: Northern Illinois University Press, 1991.

Goldstone, Lawrence. The Anatomy of Deception. New York: Delacorte, 2008.

Hawksley, Lucinda. Bitten by Witch Fever: Wallpaper and Arsenic in the Nineteenth-Century Home. London: Thames & Hudson, 2016.

Hecht, Ben. C*H*A*R*L*I*E: The Improbable Life and Times of Charles MacArthur. New York: Harper & Brothers, 1952.

Heidler, David S., and Jeanne T. Heidler, eds. Encyclopedia of the American Civil War: A Political, Social, and Military History. Vol. 1. Santa Barbara, CA: ABC–CLIO, 2000.

Hitchcock, Alfred, dir. Rope. 1948.

Hynd, Alan. Murder, Mayhem, and Mystery: An Album of American Crime. New York: Barnes, 1958.

Jordan, Henry J., and Samuel Beck. Catalogue of the New-York Museum of Anatomy, No. 618 Broadway, New-York. New York: Bloom & Smith, 1867.

Keyser, Naaman H., C. Henry Kain, John Palmer Garber, and Horace E. McCann. History of Old Germantown: With a Description of Its Settlement and Some Account of Its Important Persons, Buildings, and Places Connected with Its Development. Philadelphia: McCann, 1907.

Krick, Robert K. “The Smoothbore Volley that Doomed the Confederacy.” In Chancellorsville: The Battle and Its Aftermath, edited by Gary W. Gallagher. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1996, 1-41.

Lesy, Michael. Murder City: The Bloody History of Chicago in the Twenties. New York: Norton, 2007.

Levin, Meyer. Compulsion. New York: Simon & Schuster, 1956.

Lindberg, Richard C. Heartland Serial Killers: Belle Gunness, Johann Hoch, and Murders for Profit in Gaslight Era Chicago. Dekalb: Northern Illinois University Press, 2011.

MacAdams, William. Ben Hecht: The Man Behind the Legend. New York: Scribner's, 1990.

Mann, William B. Official Report of the Trial of Anton Probst for the Murder of Christopher Deering, at Philadelphia, April 25, 1866. As Well as His Two Confessions, One Made on May 6th to His Spiritual Adviser, the Other on May 7, 1866, to His Counsel, Wherein He Acknowledges to Have Killed the Entire Family of Eight Persons, and the Manner in Which He Done It; To Which Is Added a History of His Previous Life, as Well as an Account of His Last Hours and Execution. Philadelphia: Peterson, 1866.

McKevitt, Stephen R. Meridian Hill: A History. Charleston, SC: History Press, 2014.

Merck & Company. Merck 1899 Manual of the Materia Medica, Together with a Summary of Therapeutic Indications and a Classification of Medicaments: A Ready-Reference Pocket for the Physician and Surgeon. Containing Names and Chief Synonyms, Physical Form and Appearance, Solubilities, Percentage Strengths and Physiological Effects, Therapeutic Uses, Modes of Administration and Application, Regular and Maximum Dosage, Incompatibles, Antidotes, Precautionary Requirements, etc. etc.,-of the Chemicals and Drugs in Modern Medical Practice. New York: Merck, 1899.

Murphy, Kevin. Lydia Sherman: American Borgia. Rocky Hill, CT: Shining Tramp, 2013.

Murray, George. The Madhouse on Madison Street. Chicago: Follett, 1965. New York Civil War Muster Roll Abstracts of New York State Volunteers, United States Sharpshooters, and United States Colored Troops, ca. 1861–1900. New York Adjutant General's Office Archive, no. 13775-83, box 873, roll 529. New York State Archives, Cultural Education Center, Albany, NY.

Opie, Iona, and Peter Opie. The Classic Fairy Tales. New York: Oxford University Press, 1974.

Quirk, Robert E. An Affair of Honor: Woodrow Wilson and the Occupation of Veracruz. Lexington: University of Kentucky Press, 1962.

Schechter, Harold. Depraved: The Shocking True Story of America's First Serial Killer. New York: Pocket Books, 1994.

– Fatal: The Poisonous Life of a Female Serial Killer. New York: Pocket Books, 2003.

– Hell's Princess: The Mystery of Belle Gunness, Butcher of Men. New York: Little A, 2018.

– Psycho USA: Famous American Killers You Never Heard Of. New York: Random House / Ballantine, 2012.

– The Serial Killer Files: The Who, What, Where, and How of the World's Most Terrifying Murderers. New York: Ballantine, 2003.

– The Whole Death Catalogue: A Lively Guide to the Bitter End. New York: Ballantine, 2009.

Sellers, Alvin V. Classics of the Bar: Stories of the World's Greatest Legal Trials and a Compilation of Forensic Masterpieces. Vol. 4. Washington, DC: Washington Law Book, 1942.

Sherman, Lydia. Lydia Sherman: Confession of the Arch Murderess of Connecticut: Bloody Deeds Perpetrated with a Cold Heart; Numerous Poisonings; Trial and Conviction. Philadelphia: Callender, 1873.

Smith, Edward H. Famous Poison Mysteries. New York: Dial, 1927.

Smith, Michael Thomas. The Enemy Within: Fears of Corruption in the Civil War North. Charlottesville: University of Virginia Press, 2011.

Snyder, Louis L., and Richard B. Morris, eds. A Treasury of Great Reporting: “Literature under Pressure” from the Sixteenth Century to Our Own Time. New York: Simon & Schuster, 1965.

St. John, Jennifer. Sixth Infantry Division. Nashville: Turner, 1989.

Svejda, George J. Castle Garden as an Immigrant Depot, 1855–1890.

Washington, DC: National Park Service, 1968.

Sweetman, Jack. The Landing at Veracruz, 1914: The First Complete Chronicle of a Strange Encounter in April, 1914, When the U.S. Navy Captured and Occupied the City of Veracruz, Mexico. Annapolis, MD: US Naval Institute, 1987.

Taylor, Troy. Murder and Mayhem on Chicago's North Side. Charleston, SC: History Press, 2009.

The Trial of Elizabeth G. Wharton, on the Charge of Poisoning General W.S. Ketchum, Tried at Annapolis, MD. December, 1871-January, 1872.

Baltimore: Baltimore Gazette, 1872, 1.

US Department of Commerce, Bureau of the Census. Twelfth Census of the United States, City of Chicago, Tenth Ward, Sheet Number 3B.

Washington, DC: United States Census Office, 1902.

Walker, Mack. Germany and the Emigration 1816–1885. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1964.

Washington, Eric K. Manhattanville: Old Heart of West Harlem.

Charleston, SC: Arcadia, 2002.

West Virginia, Wills and Probate Records, 1724–1985. Provo, UT: Ancestry.com Operations, Inc., 2015.

Whorton, James C. The Arsenic Century: How Victorian Britain Was Poisoned at Home, Work, and Play. Oxford: Oxford University Press, 2010.

Wrangham, Richard, and Dale Peterson. Demonic Males: Apes and the Origins of Human Violence. New York: Houghton Mifflin Harcourt, 1996.

Периодические издания

Далее часто цитируемые газеты будут сокращенно обозначаться следующим образом:

BS Baltimore Sun

CCT Cincinnati Commercial Tribune

CDN Chicago Daily News

CDT Chicago Daily Tribune

CDB Chicago Day Book

CE Cincinnati Enquirer

CHE Chicago Herald and Examiner

CIO Chicago Inter Ocean

CT Chicago Tribune

EH Exhibitor's Herald

HC Hartford Courant

IN Indianapolis News

MJ Minneapolis Journal

MST Minneapolis Star Tribune

NYDH New York Daily Herald

NYEW New York Evening World

NYS New York Sun

NYT New York Times

PDEB Philadelphia Daily Evening Bulletin

PET Philadelphia Evening Telegraph

PI Philadelphia Inquirer

WP Washington Post

WT Washington Times

WDI Wheeling Daily Intelligencer

WDH Wheeling Daily Register

“Accuses Mrs. Hoch of Sister's Murder.” CIO, May 18, 1905, 12.

“Accuses Wife of Hoch.” CT, May 18, 1905, 7.

“Actress Asks Release.” MJ, July 16, 1903, 7.

Advertisement. Maysville Daily Evening Bulletin, August 29, 1884, 3.

Advertisement. NYT, August 4, 1866, 7.

Advertisement. PI. January 1, 1866, 3.

Advertisement. PI. January 6, 1866, 3.

“Again Saved from Hanging, Hoch Looks for Acquittal.” CT, August 25, 1905, 3.

“All His Wives Died.” Marshalltown [IA] Times-Republican, January 25, 1905, 5.

“The Alleged Poisoner.” NYT, July 18, 1871, 5.

“Allen's Tough Career.” Daily Arkansas Gazette, July 27, 1895, 3.

“Amusements.” Fitchburg [MA] Sentinel, January 10, 1903, 6.

“Another Brigham Young.” San Antonio Daily Light, October 8, 1898, 6.

“Anton Probst: A Phrenological Analysis of His Character.” PI, May 1, 1866, 4.

“Anton Probst: The Post-Mortem Examination.” PET, June 11, 1866, 8.

“Are Bad Teeth Responsible for Crime Wave Sweeping the Nation?” Arizona Republic, August 24, 1920, 2.

“Argument over Trial.” Nebraska State Journal, March 10, 1921, 8.

“Army Officer Confesses to Slaying of Wife and Pseudo-Burglar.” Logansport Pharos-Tribune, July 10, 1920, 1.

“Arrest of the Murderer of the Deering Family.” Pittsburgh Daily Post, April 17, 1866, 2.

“Asks Rope for Wanderer.” CDN, October 25, 1920, 1.

“Attorney Tells of Wanderer's 'Insanity Signs.' ” CT, June 28, 1921, 5.

“Autopsy of Anton Probst's Body.” PI, June 11, 1866, 8.

Bankson, Lloyd. “North and South Philadelphia, and the 'Neck.' ” General Magazine, and Historical Chronicle 39, no. 1 [October 1936]: 75–82.

Bartrip, Peter. “A 'Pennurth of Arsenic for Rat Poison': The Arsenic Act, 1851 and the Prevention of Secret Poisoning.” Medical History 36, no. 1 {1992]: 53–69.

“Believes Hoch New Bluebeard.” CT, January 23, 1905, 9.

“Benwood.” Wheeling Sunday Register, July 7, 1892, 2.

“Berger's Death Warrant.” PDEB, March 22, 1867, 8.

“Bluebeard Talk of All New York.” CT, February 5, 1905, 2.

“Bluebeard Triumphal.” NYS, February 9, 1905, 1.

“Bride Is in Grief.” CT, April 15, 1898, 12.

“Bride Shot to Death, Husband Avenges Her in Duel with Burglar.” WT, June 22, 1920, 1.

“The Brutal Third Degree.” CT, May 29, 1910, 25.

“Call New York a Dull Town.” CT, February 8, 1905, 2.

“Calls Reprieve for Wanderer Blow to Public.” CT, July 30, 1921, 3.

“Capone in Jail Garb Loses Good Cheer.” NYT, May 19, 1929, 24.

“Carl Queer, Father Says.” CDN, October 19, 1920, 1.

“Carl Wanderer Calmly Denies His Confession.” CT, October 21, 1920, 1, 3.

“Carl Wanderer May Know New Fate Tonight.” CT, March 18, 1921, 17.

“Castle Garden: How Emigrants Are Treated on Landing.” NYT, August 4, 1855, 1.

“The Champion Husband Killer.” Coshocton [Ohio] Democrat, August 1, 1871, 1.

“Charles MacArthur Dies at 60; Playwright of 'Front Page' Fame.” NYT, April 22, 1956, 86.

“Chicago War Hero Confesses to Murder Plot.” New York Herald, July 10, 1920, 1.

“Chief O'Neill Inquires about Leichman Wedding.” MST, April 29, 1905.

“Circus Folk Say They Knew Man Wanderer Killed.” CT, February 24, 1921, 2.

“City Council.” WDH, February 6, 1895, 6.

“City Intelligence.” PET, January 2, 1866, 5.

“Claim Hock Heads Big Marriage Trust.” CIO, January 27, 1905, 3.

“Claims Torture Won Confession from Wanderer.” CT, October 27, 1920, 17.

“Clash in Divorce Case.” CT, May 1, 1904, 7.

Collins, Charles. “Mystery of the Ragged Stranger.” CT, May 11, 1952, 93, 99.

“The Condemned.” PI, July 10, 1865, 10.

“The Confession: Wanderer Gives Details to the State's Attorney and Police.” CT, July 10, 1920, 2.

“The Confession: Wanderer Gives Statement to the States Attorney and Police.” CDT, July 10, 1920, 2.

“Confession of the Arch Murderess of Connecticut.” NYDH, January 13, 1873, 3, 10.

“Confession of Lydia Sherman.” New York Herald, January 13, 1873, 3.

“The Connecticut Borgia.” NYS, July 6, 1871, 1, 3.

“Convict Allen.” Daily Herald [Columbus, Indiana], August 1, 1895, 1.

“Conviction of the Germantown Murderer.” PDEB, February 3, 1866, 2.

“Court Briefs.” CCT, January 23, 1897, 12.

“Crime Punished.” PI, June 9, 1866, 2.

“Death House Believed to Rival Gunness Farm.” Indianapolis Star, November 4, 1911, 1.

“Death on the Wall.” Detroit Free Press, December 6, 1874, 6.

Bibliography 261 “Death Penalty, Many Captures, Smash at Crime.” CT, April 17, 1921, 5.

“Death Threat Sent to Wanderer Juror.” CDN, October 30, 1920, 1.

“The Deering Murder.” NYT, June 9, 1866, 8.

“The Deering Murderer.” Philadelphia Ledger, June 9, 1866, 1.

“Deluded by Doesing.” Waterloo [IA] Daily Courier, October 14, 1898, 6.

“Died after Seeing Son Hanged in a Dream.” Scranton Republican, July 15, 1920, 1.

“Disease or Crime?” Red Cloud [NE] Chief, October 25, 1895, 7.

“Don't Look Around.” Oak Park Reporter, December 24, 1897, 8.

“Dotz in a Cell Again.” CIO, August 1, 1899, 5.

“Dr. Louis A. Rodenstein.” NYT, February 1, 1915, 9.

“A Drama of Villainy.” Fresno Morning Republican, May 20, 1908, 8.

Dyer, Ezra. “Fracture of the Lens of One Eye and of the Anterior Capsules of Both Eyes, From Death by Violent Hanging.” Transactions of the American Ophthalmological Society 1, no. 3 [June 1866]: 12–19.

“Edgar Allen Poe in Philadelphia.” PI, February 23, 1896, 30.

“Enacts a Scene of Hoch's Life.” CT, May 3, 1905, 7.

“The End of the Murderer.” PI, March 30, 1866, 2.

“End Wanderer Evidence.” CDN, October 23, 1920, 1.

“Execution of Anton Probst.” PET, June 8, 1866, 1, 8.

“The Execution To-Day.” PET, June 8, 1866, 8.

Evans, Arthur B. “Optograms and Fiction: Photo in a Dead Man's Eye.” Science Fiction Studies 20, no. 3 [November 1993]: 341-61.

“Failed.” CE, November 16, 1898, 1.

“Family to Raise Defense Funds for Wanderer.” CHE, July 15, 1920, 4.

“Famous Poison Mysteries and Other Crimes.” PI, December 3, 1927, 24.

“The Fiend Caught.” CE, April 14, 1866, 2.

“Fire Endangers Five at Scene of Brutal Crime.” PI, March 7, 1909, 18.

“Former Lieutenant Is a Murderer.” Roseburg [OR] News-Review, July 10, 1920, 1.

“Four Identify 'Poor Boob' of Wanderer Case.” CT, February 2, 1921, 17.

“Full Confession by Slayer of Janet.” CDT, July 28, 1919, 1.

“Fun-Making Beauties.” MJ, June 2, 1903, 7.

“Gallows for Hoch to Be Built Today.” CIO, July 27, 1905, 2.

“Geary to Hang Friday unless Court Says No.” CT, June 14, 1921, 17.

“The Germantown Murder.” PDEB, January 8, 1866, 8.

“The Germantown Murder.” PET, January 8, 1866, 3.

“The Germantown Murder.” PET, January 12, 1866, 5.

“The Germantown Murder: Death Sentence of Christian Berger.” PI, February 5, 1866, 2.

“The Germantown Murder: Trial of Christian Berger.” PI, February 2, 1866, 2.

“Germantown Murder Case: Trial of Christian Berger.” PI, January 31, 1866, 3.

“Girl Tells of Tryst with Wanderer.” CHE, October 16, 1920, 3.

“Glad He Killed Slayer.” CDN, June 22, 1920, 1.

Gorbach, Julien. “The Journalist and the Gangster.” Journalism History 41, no. 1 [Spring 2015], 39–49.

“Grave May Give a Murder Clew.” CT, January 21, 1905, 14.

“Great Excitement in the Seventh Ward: Collision between Members of the Old and New Police.” NYT, June 15, 1857, 1.

“Great Tragedy!” PET, April 13, 1866, 1.

“The Great Tragedy.” PI, April 13, 1866, 1.

“A Greater Fiend than H. H. Holmes Was His Janitor.” Lima [OH] Daily News, January 24, 1905, 6.

“Had Quintet of Wives.” Boston Globe, October 13, 1898, 18.

“Hanging of Anton Probst for the Murder of the Deering Family.” New York World, June 9, 1866, 2.

“Hangman at Last Gets Johann Hoch.” Fort Wayne [IN] Weekly Sentinel, February 28, 1906, 12.

“Happy New Year.” PI, January 1, 1866, 8.

“Has New Arsenic Theory.” CT, May 16, 1905, 9.

“A Hero's Fall.” Fort Scott Daily Tribune, July 10, 1920, 1.

“He's Gone.” CE, April 13, 1897.

“Highly Important! Probst, the Fiend, Makes a Full Confession.” PET, May 7, 1866, 1.

“His Final Appeals Fail.” CIO, July 28, 1905, 1.

“Hobo's Friend Will Bury 'Boob' Wanderer Slew.” CT, March 24, 1921, 4.

“Hoch Again Faces Doom.” CIO, August 24, 1905, 3.

“Hoch and His Career.” BS, February 2, 1905, 12.

“Hoch as Holmes Ally.” Walla Walla Evening Statesman, February 1, 1906, 2.

Bibliography 263 “Hoch Case Goes to Jury Today.” CT, May 19, 1905, 3.

“Hoch Confesses as He Is Taken West for Trial.” NYEW, February 9, 1905, 8.

“Hoch Confesses Bigamy.” BS, February 3, 1905, 12.

“Hoch Dies Today for Lack of $600.” CT, July 28, 1905, 1.

“Hoch Flooded with Valentines; Smiles.” CIO, February 14, 1905, 2.

“Hoch Glories in Marital Record.” CT, February 4, 1905, 1.

“Hoch in Chicago This Afternoon.” CT, February 9, 1905, 3.

“Hoch in This City.” BS, February 2, 1905, 12.

“Hoch Is Doomed by Supreme Court.” CT, December 16, 1905, 2.

“Hoch Is Saved from the Gallows by Narrow Margin.” CIO, July 29, 1905, 1.

“Hoch Jury Filled; State Thwarts Plot.” CIO, May 2, 1905, 2.

“Hoch Jury Will Decide Fate Today.” CIO, May 19, 1905.

“Hoch May Accuse Last Wife of Deed.” CIO, April 22, 1905, 12.

“Hoch Owns Up to Nine Wives.” CT, February 10, 1905, 1.

“Hoch Quickly Secured His Wives' Money, Says Witness.” CT, May 7, 1906, 3.

“Hoch's Defense to Be Insanity.” CT, February 13, 1905, 3.

“Hoch's Dozens of Wives.” New York Evening Journal, February 6, 1905, 10.

“Hoch Writes Biography.” CIO, June 17, 1905, 12.

“Hock Is Seeking Ocean Passage.” CT, January 29, 1905, 3.

“Hock May Have Wed New Albany Sisters.” IN, February 6, 1905.

“Hock, the Specialist in Marrying, Takes His Plight as a Big Joke.” CT, February 4, 1895, 2.

“Hock's Courtship.” Iola [KS] Daily Record, February 4, 1005, 1.

“Holds Hoch for Murder.” CT, February 24, 1905, 3.

“Homicide in the Thirteenth Precinct.” NYT, November 21, 1863, 5.

“Honeymoon Is All Over.” MST, June 20, 1903, 8.

“Horrible Murder.” PI, January 8, 1866, 1, 2.

“Horror!” PI, April 12, 1866, 4.

“The Horror of the Age.” PDEB, May 8, 1866, 4.

“Household Goods.” CIO, April 21, 1901, 23.

“How to Win a Woman's Love-By Johann Hoch.” San Francisco Call, February 8, 1905, 9.

“Huff Is Still Alive.” WDI, July 4, 1865, 8.

“The Husband Killer of Connecticut.” Hancock [OH] Courier, July 20, 1871, 1.

Hutchins, E. R. “Autopsy of Probst the Murderer.” Medical and Surgical Reporter 47, no. 3 [September 23, 1882]: 401-2.

“Identifies 'Ragged Stranger.' ” Kansas City Kansan, March 3, 1921, 6.

“I'll Not Hang, Says Hoch.” CIO, July 26, 1905, 12.

“Indict Hoch for Murder.” CIO, March 5, 1905, 8.

“ 'The Innocent Beauties' at the Unique.” Brooklyn Citizen, November 3, 1903, 5.

“It Deceived Nobody.” WDH, July 4, 1895, 5.

“Jacob Schmitt.” Wheeling Register, July 14, 1895, 6.

Janik, Erika. “The Shape of Your Head and the Shape of Your Mind.” Atlantic, January 6, 2014. https://www.theatlantic.com/health /archive/2014/01/the-shape-of-your-head-and-the-shape-of-your – mind/282578/.

“Johann Hoch.” Times and Democrat [Orangeburg, SC], February 8, 1905, 7.

“Johann Hoch Again Saved from Noose.” CIO, August 25, 1905, 12.

“The Johann Hoch Case Recalls the Astounding Confession of H. H.

Holmes.” WP, February 11, 1906, 12.

“Johann Hoch Hanged.” BS, February 24, 1906, 2.

“Johann Hoch Not Janitor in Holmes 'Castle' in Chicago.” Racine Weekly Journal, February 3, 1905, 3.

“Johann Hoch to Die Today.” CT, July 28, 1905, 1.

“John W. Norton Is Dead: Former Detective Chief.” CT, January 28, 1950, 21.

“Joseph Ahrens Views Body Identified as His.” CT, March 9, 1921, 5.

“Judge Bars Love Story in Trial of Wanderer.” CT, March 10, 1921, 18.

“Jury Dooms Hoch to Gallows for Murder.” CIO, May 20, 1905, 1.

Kiger, Rebecca. “Wheeling Island's Keeper of the Bees.” Belt Magazine, December 12, 2019. https://beltmag.com/wheeling-island-ohio-river – beekeeper/.

“Kiss for Julia, Bullets for Mrs. Wanderer.” CT, October 26, 1, 10.

“Kisses Mother of the Bride He Had Murdered.” CHE, July 11, 1920, 2.

“Knew Carl Wanderer Overseas.” CHE, July 13, 1920, 3.

“Last Echo Heard of Historic Murder Case.” Salt Lake Tribune, March 7, Bibliography 265 1909, 19.

“Latest Horror!” PET, April 12, 1866, 1.

“Legal Notices.” CCT, June 10, 1897, 10.

“Leopold and Loeb Inspired Hickman to 'Master' Crime.” San Francisco Examiner, December 24, 1927, 3.

“Likens Hoch to Holmes.” CIO, April 26, 1905, 1.

“The Lucretia Borgia of Connecticut.” Chicago Weekly Post, November 23, 1871, 3.

“Lydia Sherman: An Exciting Day in 'the City of Elms.' ” New York Herald, April 27, 1872, 5.

“Lydia Sherman: A Strange Verdict.” New York Herald, April 27, 1872, 6.

“Lydia Sherman: Closing Scenes of Her Trial.” NYDH, April 26, 1872, 4.

“Lydia Sherman: Her Arraignment at New Haven.” New York Herald, April 17, 1871, 11.

“Lydia Sherman: How She Escaped.” Fall River [MA] Daily Herald, June 9, 1877, 1.

“Lydia Sherman: Lucretia Borgia Matched.” NYDH, April 16, 1872, 11.

“Lydia Sherman's Capture.” CE, June 10, 1877, 2.

“Lydia Sherman's Crimes.” NYS, July 8, 1871.

“A Man of Aliases.” WDI, November 1, 1898, 8.

“Man of Many Wives.” WP, February 12, 1905, 42.

“Marine Intelligence: Cleared, Arrived, Sailed.” NYT, May 10, 1863, 8.

“Marriage Mania to Be Hoch's Plea.” MJ, February 13, 1905, 2.

“Marriage Was His Business.” Adams County [IA] Free Press, October 13, 1898, 7.

“Married Thirteen Wives in a Decade.” Fairmont West Virginian, January 25, 1905, 6.

“Marshall County May Act.” WDI, November 4, 1898, 5.

“Martin Dotz Arrested Again.” CT, August 1, 1899, 7.

“Martin Dotz Is Wanted.” CT, July 31, 1899, 10.

“May Be Charged with Murder.” CIO, November 2, 1898, 8.

“May Be Louis Schmidt.” Courier-Journal [Louisville, KY], February 7, 1905, 8.

“May Have Escaped Death by Poison.” PI, January 30, 1905, 16.

McFedries, Archie. “Riddle of the Ragged Stranger.” Coronet 17, no.7 [May 1944], 78.

McNutt, William Slavens. “Wanderer, a 7-Year-Old All of His Life, Killed Wife to Play Soldier.” Atlanta Constitution. July 12, 1920, 3.

“The Minister's New Year.” Methodist Review 81 [January 1899]: 130-32.

“Model Husband Anxious to Pay Death Penalty.” Harrisburg Telegraph, July 10, 1920, 1.

“Model Young Man Killed Wife to Get Her Money.” Springfield Leader, July 10, 1920, 1.

“Modern Bluebeard.” CT, August 18, 1895, 40.

“Morbid Women Welcome Hoch.” San Francisco Call, February 10, 1905, 14.

“More Alleged Victims.” Washburn [ND] Leader, January 28, 1905, 1.

“More Hoch Confessions.” New-York Tribune, February 11, 1905, 4.

“Mother-in-Law on Stand Makes Wanderer Quail.” CHE, October 14, 1920, 3.

“Mother Love Gives Name to 'Boob' at Last.” CT, August 6, 1921, 11.

“Motion Picture Directory.” CDT, June 21, 1920, 20.

“Motive Still Puzzles Police in Bride Murder.” CDT, June 23, 1920, 16.

“Mrs. Schmitt.” CE, April 14, 1897, 10.

“Mrs. Sherman Escapes.” HC, May 31, 1877, 2.

“Mrs. Sherman's Sentence: Imprisonment for Life.” HC, January 13, 1873, 4.

“Mrs. Vermilya a Necrophilist.” Fort Wayne [IN] Daily News, November 7, 1911, 1.

“Mrs. Vermilya Attended Johann Hoch Trial Daily, Drinking in Lore of 'Poison King.' ” Day Book [Chicago, IL], November 6, 1911, 35.

“Mrs. Wharton: Some Accounts of Her Early 'Eccentricities'-A Singular Letter from one of Her Lady Friends.” NYT, August 26, 1871, 6.

“Much Married Doesing.” Eau Claire Leader, October 9, 1898, 4.

“Muchly Married Man Arrested in New York.” Chattanooga Press, February 3, 1905, 2.

“Murder Confession from Hoch Awaited.” CIO, February 12, 1905, 5.

“Murder Houses of Philadelphia.” PI, August 29, 1897, 25.

“Murder in the Fourth Ward.” PI, March 7, 1865, 4.

“A Murderer in His Cell.” Brooklyn Daily Eagle, February 7, 1886, 4.

“Must Face the 14 Wives.” Kansas City Star, February 9, 1905, 14.

Bibliography 267 “Never Saw Such a Man.” Boston Globe, February 8, 1905, 2.

“New Light on Hock Case.” CT, January 25, 1905, 5.

“New Prison in Moyamensing.” Hazard's Register of Pennsylvania 41, no.

405 [October 10, 1835]: 229.

“New Type of War Insanity Is Seen in Hero of War, Who Murdered Wife.” Wilkes-Barre Evening News, July 22, 1920, 7.

“News of the Day Concerning Chicago.” CDB, May 6, 1915, 30.

“Noah Berry in The Sea Wolf.” EH 10, no. 21 [May 22, 1920], 70.

“Octuple Murder Recalled.” BS, March 7, 1909, 1.

“Offer to Buy Hoch's Book.” CIO, June 18, 1905, 8.

“The Old Year.” Philadelphia Daily Age, January 2, 1866, 2.

“One Hock Bride Too Cute for Him.” CT, January 26, 1905, 3.

“On the Death of Lydia Sherman.” Passaic [NJ] Daily News, June 10, 1878, 1.

“Other Girl Faces Slayer in New Quiz.” CHE, July 13, 1920, 3.

“Pathetic Little Account Kept by Bride.” WT, July 20, 1920, 8.

“The Philadelphia Butchery.” Nashville Union and American, April 17, 1866, 1.

“Philadelphia in 1865.” PDEB, December 30, 1865, 11, 12.

“Pistol Duel Toe to Toe.” Daily Gate City and Constitution-Democrat [Keokuk, IA], June 22, 1920, 2.

“Plan 2D Trial of Wanderer within Week.” CHE, October 31, 1920, 1, 3.

“Plea of Insanity Fails for Wanderer.” NYT, July 3, 1921, 15.

“Poison Found.” Fall River Daily Evening News, February 1, 1905, 3.

“Poison in Body of Another Hock Wife.” CIO, February 6, 1905, 2.

“Poisoner Hoch Will Hang.” Morgan County Democrat [Versailles, MO], May 26, 1905, 2.

“The Poisoning Case.” BS, July 17, 1871, 1.

“Police Landed Just in Time: Saved King Solomon's Marriage Record.” Pittsburg Press, February 13, 1908, 11.

“Police Make Hoch Happy.” CT, February 12, 1905, 3.

“ 'Poor Boob' Identified as Canadian.” CT, October 30, 1920, 1.

“Probst: The Culprit Condemned.” PET, May 1, 1866, 1.

“Probst: The Reading of the Death Warrant.” PET, May 9, 1866, 1.

“Probst in His Cell.” PI, May 4, 1866, 8.

“Protesting the Wanderer Reprieve.” CT, August 2, 1921, 8.

“Queries and Answers.” CT, February 9, 1895, 14.

“The Recent Murder at Germantown.” PI, January 31, 1866, 7.

“Remarkable Career of Bluebeard Hoch.” Perrysburg [OH] Journal, February 24, 1905, 3.

“Reported Confession by Mrs. Sherman, the Derby Poisoner.” NYT, January 4, 1873, 1.

Reynolds, Ruth. “Medicine Prescribed by Wife Proved Fatal.” Knoxville [TN] Journal, August 4, 1946, 39.

“Rites Arranged for Scenarist.” Arizona Republic, January 27, 1938, 3.

“Robbers Shoot Butcher; Take $800 and Escape.” CT, December 28, 1919, 2.

“Rush Wanderer Case.” CDN, October 27, 1920, 1.

“Sanity Test 'Riles' Judge.” CDN, March 11, 1921, 1.

“Say Dotz Is a Polygamist.” CT, October 30, 1898, 3.

“Says She Followed Kolischer to the Track.” CIO, November 29, 1904, 12.

“Scene of the Great Octo-Homicide.” PET, April 12, 1866, 1.

Schnutzer, A. I. “The Lady-Killer.” American Heritage 15, no. 6 [October 1964]: 36–39, 91–94.

“Seeks a Reprieve for Hoch.” CT, June 10, 1905, 11.

“Sees a Hoch Confession.” CT, May 4, 1905, 9.

Shinnick, William. “Wanderer Mystery.” CT, October 6, 1935, 65.

“Shippy 'Lost' in the Hock Case.” CT, January 27, 1905, 3.

“Significant Dreams.” Alexandria Gazette, July 14, 1920, 4.

“Sister Relates Death History of Latest Victim.” CIO, February 10, 1905, 2.

“Sister Tells of Wanderer's Love Affairs.” CT, July 13, 1920, 5.

“Slayer of Wife and Unborn Baby 'Fake' Hero, Says War Dept.” WT, July 13, 1920, 1.

“Slays Hero's Bride: Killed by Husband.” CDT, June 22, 1920, 1.

“Small Talk.” WDH, April 17, 1895, 6.

“Some Flaw in Every Slaying.” WT, July 19, 1920, 3.

“Spirits Visit Wanderer.” CDN, March 16, 1921, 1.

“Staged Holdup; Slew Wife.” CT, July 10, 1920, 1–3.

“Thinks 'Ragged Stranger' Wanderer Killed His Cousin.” CT, August 4, 1920, 17.

“Too Much Married.” Los Angeles Herald, October 9, 1898, 4.

“The Topic of the Day.” PDEB, April 25, 1866, 8.

Bibliography 269 “To Raffle Hoch's Watch.” CIO, July 15, 1905, 12.

“Tragedy at Philadelphia.” Baltimore Sun, April 13, 1866, 2.

“The Trial of Anton Probst.” PI, April 27, 1866, 1.

“Trial of the Murderer Probst.” PI, April 26, 1866, 1, 8.

“12 Men Swear 'Boob's' Body Is That of Ahrens.” CT, March 6, 1921, 5.

“25 Years for Wanderer.” CT, October 30, 1920, 1.

“Two Identify Dupe of Wanderer.” CT, July 11, 1920, 1.

“Two Wives 'Tis Said.” CT, August 5, 1897, 1.

“The United States.” Sydney [Australia] Morning Herald, August 3, 1866, 2.

“Very Peculiar Case.” WDI, August 10, 1895, 2.

“Veteran Confesses to Double Murder.” Los Angeles Times, July 10, 1920, 3.

“Voice of the People.” CT, November 2, 1920, 6.

“Votes 2 True Bills against Wanderer.” CDN, July 12, 1920, 2.

“Wanderer at His Rope's End.” CT, September 29, 1921, 1.

“Wanderer Changes His Tune, Boasts He'll Never Hang.” Great Falls [MT] Tribune, July 26, 1920, 3.

“Wanderer Confession Read.” CDN, October 18, 1920, 1.

“Wanderer Denies Guilt.” Manhattan [KS] Daily Nationalist, October 21, 1920, 21.

“Wanderer Denies Murder.” NYT, October 21, 1920, 13.

“Wanderer Dies Scorning Plea for Confession.” CT, October 1, 1921, 2.

“Wanderer Gets 60 Day Reprieve.” CT, July 29, 1921, 1.

“Wanderer Gets 25 Years.” CHE, October 30, 1920, 3.

“Wanderer Goes around Chair at Poker! Insane?” CT, October 20, 1920, 17.

“Wanderer Hangs, Confessing His Crime.” CDN, September 30, 1921, 1, 3.

“Wanderer Insane, Only Death Plea.” CDN, March 7, 1922, 3.

“Wanderer Jury Locked Up.” CT, October 29, 1920, 1.

“Wanderer Jury Told How Gun Trapped Slayer.” CT, October 15, 1920, 21.

“Wanderer Must Die. Verdict.” CDN, March 18, 1921, 1.

“Wanderer on Stand; Denies Death Story.” CDN, October 20, 1920, 1.

“Wanderer Sane, Girl and Soldier Testify.” CDN, March 15, 1921, 3.

“Wanderer's Dupe Called Scion of Wealth.” CDN, July 10, 1920, 3.

“Wanderer Sleeps in Court.” CDN, March 9, 1922, 1.

“Wanderer Tells New Tale of Bride Death.” CDN, July 8, 1920, 1.

“Wanderer to Hang; Takes It as Joke.” CHE, March 19, 1921, 21.

“Wanderer to Hang at Dawn.” CT, September 30, 1921, 1.

“Wanderer's Kin Weep as He Begs for Quick Noose.” CT, July 14, 1920, 17.

“Wanderer Sane, Girl Says, Telling of Kiss.” CDN, October 22, 1920, 1.

“Wanderer to Plead Guilty, Hurry Death.” CHE, July 14, 1920, 1.

“Wanderer Trial Is On.” CDN, October 4, 1920, 1.

“Wanderer Will Fight for Life; Changes Front.” CT, July 20, 1920, 17.

“Warrant Issued.” MST, June 24, 1903, 6.

“Warrant Out for Dotz.” CIO, August 4, 1899, 5.

“The Watts Murder.” PI, January 12, 1866, 1.

“Weaving the Net around 'Bluebeard.' ” St. Joseph [MO] News-Press, February 13, 1905, 1.

“When Justice Triumphed.” New York Daily News, June 20, 1926, 28.

“Who Protect the City.” NYT, August 12, 1857, 5.

“Wholesale Poisoning by a Woman.” Guardian, July 20, 1871, 6.

“Why Martin Dotz Is Lucky.” Washington Evening Times, November 4, 1898, 4.

“Wife Refuses to Aid Bigamist Hoch.” CIO, July 30, 1905, 3 “Will Be Exhumed.” WDI, November 5, 1898, 8.

“Will Look for Poison.” CCT, November 4, 1898, 4.

“Wives and Poison in Hock History.” CT, January 24, 1905, 4.

“Wives Came Easy.” Indianapolis Sun, October 12, 1898, 12.

“Woman Faints on Stand in Hoch Murder Trial.” CT, May 5, 1905, 4.

“The Woman Monster.” HC, July 4, 1871, 1.

“Woman Stirs Hoch Trial.” CT, May 10, 1906, 14.

“A Woman's Wild Life.” PI, May 20, 1890, 5.

“Woman Witness at Hoch Trial Faints.” CIO, May 5, 1905, 10.

“Women Lawyers in Wanderer's Trial.” Fort Wayne [IN] Journal-Gazette, March 1, 1921, 11.

Woollcott, Alexander. “The Case of the Ragged Stranger.” Look 4, no. 16 [July 30, 1940]: 22–25.

“'You Old Hog.'” Courier-Journal [Louisville, KY], February 10, 1905, 1.

Примечания

1

Schechter, Psycho USA, 145-49.

2

“Leopold and Loeb Inspired Hickman.”

3

См. «Насилие» Мейера Левина, по мотивам которого Ричард Флейшер в 1959 году снял отмеченный наградой фильм; триллер Альфреда Хичкока 1948 года «Веревка», основанный на пьесе Патрика Гамильтона 1929 года; а также For the Thrill of It Саймона Баатца.

4

See Schechter, Psycho USA, 4.

5

“Happy New Year.”

6

“City Intelligence.”

7

“Happy New Year”; “The Minister's New Year,” 130.

8

“Happy New Year.”

9

“City Intelligence.”

10

Advertisement, PI, January 1, 1866, 3, and Advertisement, PI, January 6, 1866, 3.

11

“Philadelphia in 1865.”

12

“The Old Year.”

13

Там же; см. также “Condemned.”

14

Там же; см. также “Murder in the Fourth Ward.”

15

Keyser, Kain, Garber, and McCann, History of Old Germantown, 28–43, 108-9; “Horrible Murder,” 1, 2.

16

“Germantown Murder Case.”

17

Там же; см. также “Horrible Murder,” 1.

18

“Horrible Murder,” 1.

19

Там же; см. также “Germantown Murder,” PDEB.

20

“Germantown Murder,” PET, January 8, 1866.

21

“Horrible Murder,” 1.

22

“Germantown Murder,” PET, January 12; “Watts Murder.”

23

Там же.

24

Там же.

25

“Great Tragedy,” PI.

26

“Recent Murder at Germantown.”

27

“Germantown Murder: Trial of Berger.”

28

“Conviction of Germantown Murderer.”

29

“Germantown Murder: Death Sentence.”

30

“Murderer in His Cell.”

31

“Berger's Death Warrant.”

32

“End of the Murderer.”

33

Там же.

34

“Castle Garden”; Svejda, Castle Garden, 35.

35

Anbinder, City of Dreams, 146-47.

36

“Marine Intelligence.”

37

Anon., Life, Confession, Crimes, 37–43; Mann, Official Report, 102.

38

Krick, “The Smoothbore Volley,” 1-41.

39

Svejda, Castle Garden, 68–70.

40

Heidler and Heidler, Encyclopedia of the American Civil War, 103.

41

New York Civil War Muster Roll Abstracts.

42

McKevitt, Meridian Hill, 37–38.

43

Geary, We Need Men, 12–13; Heidler and Heidler, Encyclopedia of the American Civil War, 257; M. T. Smith, Enemy Within, 133, 137-41.

44

New York Civil War Muster Roll Abstracts; Smith, Enemy Within, 149-50; Mann, Official Report, 102; “Great Tragedy,” PI.

45

M. T. Smith, Enemy Within, 149-50; Mann, Official Report, 76, 102; “Great Tragedy,” PI. В различных источниках фамилия указывается как «Деринги», однако правильно «Диринги».

46

Bankson, “North and South Philadelphia,” 76; Alexander, Dearing Tragedy, 19.

47

Alexander, Dearing Tragedy, 30, 41–42.

48

“Philadelphia Butchery.”

49

Mann, Official, 15; “Great Tragedy!” PET; Anon., Life, Confession, Crimes, 68.

50

Mann, Official Report, 103, 49.

51

Там же, 99.

52

Элизабет Долан иногда называют племянницей Кристофера Диринга, а иногда его кузиной. Cf. “Latest Horror!”; Anon., Life, Confession, Crimes, 54.

53

Mann, Official Report, 15–16; Alexander, Dearing Tragedy, 28.

54

Mann, Official Report, 47; Alexander, Dearing Tragedy, 31.

55

Mann, Official Report, 48; Alexander, Dearing Tragedy, 30.

56

Mann, Official Report, 51–52; Alexander, Dearing Tragedy, 33.

57

Mann, Official Report, 16.

58

Там же, 39–40.

59

Там же, 40.

60

Там же, 23.

61

Там же, 16, 23, and 26.

62

Обычно подобные травмы на телах жертв говорят о крайней жестокости преступника. Даже без учета того, что он убил нескольких детей, включая младенца, характер ран свидетельствует о том, что преступник испытывал мощные негативные эмоции по отношению к жертвам. Либо он сам человек не вполне здоровый психически, и убийство для него в том числе является способом разрядки. Иногда при подобных преступлениях человеком сначала руководит один мотив – жажда наживы, но в процессе убийств нескольких людей он может начать испытывать облегчение и даже радость. Таким образом и формируется связь «убийство = удовольствие». – Прим. Алёны Ленковской.

63

Там же, 16; см. также “Latest Horror!”

64

Anon., Life, Confession, Crimes, 47, 50; “Latest Horror!”; “Tragedy at Philadelphia,” 2.

65

“Horror!”

66

Там же, 17, 31, 46; Anon., Life, Confession, Crimes, 46.

67

“Latest Horror!”

68

Anon., Life, Confession, Crimes, 50.

69

Schechter, Whole Death Catalogue, 108; Anon., Life, Confession, Crimes, 55; “Great Tragedy,” PI.

70

Mann, Official Report, 19, 36–38.

71

“Great Tragedy,” PI.

72

Anon., Life, Confession, Crimes, 44.

73

Mann, Official Report, 17.

74

“Scene of the Great Octo-Homicide,” 1.

75

“Latest Horror!”

76

“Great Tragedy,” PI.

77

Mann, Official Report, 18; “Great Tragedy!” PET.

78

Mann, Official Report, 52, 54; Anon., Life, Confession, Crimes, 57–58.

79

Mann, Official Report, 55.

80

Там же, 54, 57.

81

Там же, 18.

82

Alexander, Dearing Tragedy, 35–36.

83

Там же, 58.

84

Alexander, Dearing Tragedy, 35–36; Mann, Official Report, 18, 58–59; Anon., Life, Confession, Crimes, 50.

85

Mann, Official Report, 18, 58–60.

86

“Great Tragedy!” PET.

87

Там же.

88

Anon., Life, Confession, Crimes, 53; Alexander, Dearing Tragedy, 22.

89

“Great Tragedy,” PI.

90

Там же.

91

Перевод с латинского на русский Алексея Косинова. – Прим. ред.

92

Там же; см. также Anon., Life, Confession, Crimes, 68–69.

93

“Great Tragedy,” PI.

94

Anon., Life, Confession, Crimes, 45.

95

Подобное поведение сегодня нам кажется странным и даже пугающим. Хотя сейчас люди, даже читающие эту книгу, не так уж отличаются от тех, о ком пишет автор. Потому что люди всегда тянулись к теме смерти, и раньше «сувениры» с мест убийств или казней, а сегодня книги и фильмы про маньяков привлекают огромное число людей. Они имеют для них некий сакральный смысл. Приобщиться к насилию, чтобы ощутить радость оттого, что это насилие случилось не с тобой. Испытать эмоции, которых обычная жизнь дает не так уж много. – Прим. Алёны Ленковской.

96

Там же.

97

“Arrest of the Murderer.”

98

Очень даже могут. В России есть яркие примеры таких преступлений, которые совершали не в одиночку. Например, «молоточники» из Иркутска. — Прим. Алёны Ленковской.

99

Anon., Life, Confession, Crimes, 60.

100

“Trial of Anton Probst.”

101

Там же; см. также “Fiend Caught.”

102

Sellers, Classics of the Bar, 271.

103

“Trial of the Murderer Probst”; Mann, Official Report, 6-10.

104

“Trial of Anton Probst,” 1.

105

“Topic of the Day.”

106

“Trial of Anton Probst,” 1.

107

Annual Proceedings, 38.

108

Mann, Official Report, 15–18.

109

Anon., Life, Confession, Crimes, 60.

110

Mann, Official Report, 18–19.

111

“Trial of Anton Probst,” 1, 8.

112

Там же.

113

Там же, 8; см. также Alexander, Dearing Tragedy, 42–43.

114

“Trial of Anton Probst,” 8.

115

Mann, Official Report, 54–57.

116

Там же, 61.

117

Alexander, Dearing Tragedy, 43.

118

Anon., Life, Confession, Crimes, 76.

119

Mann, Official Report, 66.

120

У людей нет инстинктов, и никто не рождается жестоким. У человека может быть повышен уровень тестостерона или могут быть травмы головного мозга, его неправильное внутриутробное развитие. Это все может повлиять на дальнейшее поведение. Но в большей степени влияние на поведение оказывает среда, в которой растет и развивается человек, его воспитание. Но психологический стресс, связанный с пережитыми военными действиями, действительно часто оказывает негативное влияние на человеческое поведение. – Прим. Алёны Ленковской.

121

Там же, 67–75.

122

“Trial of Anton Probst,” 1.

123

Mann, Official Report, 75–79.

124

Там же, 79–85.

125

Там же, 85–92.

126

Там же, 93–94.

127

“Murder Houses of Philadelphia.”

128

В российском уголовном праве убийство – это только умышленное преступление. Все остальное – это причинение смерти по неосторожности. – Прим. Алёны Ленковской.

129

Mann, Official Report, 94–96.

130

“Trial of Anton Probst,” 2.

131

Там же.

132

“Probst: Culprit Condemned.”

133

Mann, Official Report, 97-100.

134

“Probst: Culprit Condemned.”

135

Janik, “Shape of Your Head.”

136

Там же; см. также Combe, A System of Phrenology.

137

See, for example, “The United States.”

138

“Anton Probst: A Phrenological Analysis.”

139

“New Prison in Moyamensing”; Goldstone, Anatomy of Deception, 248.

140

See “Edgar Allen Poe in Philadelphia”; “Capone in Jail Garb Loses Good Cheer”; Schechter, Depraved, 187.

141

“Probst in His Cell.”

142

Там же.

143

Там же.

144

“Highly Important!”

145

“The Horror of the Age.” Пробст сделал два признания: одно – шефу Франклину, другое – своим адвокатам, Вулберту и О'Нилу. Несмотря на небольшие различия в формулировках, документы совпадают во всех деталях. Признание было широко растиражировано в газетах и переиздано в различных сборниках, посвященных этому делу, включая Mann, Official Report, 100-11. В этом разделе я использую материалы из своей книги, Psycho USA, 145-49.

146

“Probst: Reading of the Death Warrant”; Anon., The Life, Confession, Crimes, 100–101.

147

“Execution of Anton Probst.”

148

“Deering Murder.”

149

“Deering Murderer”; “Execution To-Day.”

150

“Execution To-Day”; “Crime Punished.”

151

“Execution To-Day.”

152

“Hanging of Anton Probst.”

153

“Execution To-Day.”

154

“The Hanging of Anton Probst.”

155

“Crime Punished”; “Deering Murder.”

156

Mann, Official Report, 119-20; Hutchins, “Autopsy of Probst,” 401-2.

157

См. Evans, “Optograms and Fiction.”

158

Dyer, “Fracture of the Lens”; “Autopsy of Probst's Body.”

159

“Autopsy of Probst's Body.”

160

Там же; см. также “Anton Probst Post-Mortem.”

161

Стандартная музейная книга – Dennett, Weird and Wonderful. В этом отрывке я использую материалы из своей книги, Psycho USA, 137. См. Также Jordan and Beck, Catalogue of the New-York Museum of Anatomy.

162

Advertisement, NYT, August 4, 1866, 7.

163

Brandon Zimmerman, “The Postmortem Life of Anton Probst: Philadelphia's First Mass Murderer,” Nursing Cleo [blog], September 15, 2019, https://nursingclio.org/2019/09/05/the-postmortem-life-of-anton-probst-philadelphias-first-mass-murderer/. Неизвестно, как, почему и когда останки Пробста были перенесены из Медицинского колледжа Джефферсона в Филадельфийский колледж хирургов.

164

Advertisement, Maysville Daily Evening Bulletin.

165

“Octuple Murder Recalled”; “Fire Endangers Five.”

166

“Fire Endangers Five.”

167

Там же; см. также “Last Echo Heard.” В некоторые газетных статьях пишут, что смерть Уильяма наступила в результате падения «на обледенелом тротуаре». См., например, “Octuple Murder Recalled.”

168

“Death on the Wall.”

169

Whorton, Arsenic Century, 210. См. также Hawksley, Bitten by Witch Fever.

170

Bartrip, “Pennurth of Arsenic,” 54.

171

Schechter, Psycho USA, 78.

172

Там же; см. также Bartrip, “Pennurth of Arsenic,” 55; Whorton, Arsenic Century, 113.

173

Whorton, Arsenic Century, 116-20.

174

Там же, 121.

175

Murphy, Lydia Sherman, 24.

176

Там же, 25, 29; Sherman, Confession, 4–5.

177

Murphy, Lydia Sherman, 28.

178

“Disease or Crime?”

179

Sherman, Confession, 5; Murphy, Lydia Sherman, 37–41.

180

Там же.

181

Barclay, Poison Fiend! title page.

182

Schechter, Fatal, 5; Murphy, Lydia Sherman, 43.

183

Schechter, Psycho USA, 5.

184

“Great Excitement in the Seventh Ward.”

185

“In 1857, NYC Police Didn't Keep the Peace-They Caused a Riot,” https://www.history.com/news/police-riot-1857-mayor-corruption.

186

Burrows and Wallace, Gotham, 839.

187

“Who Protect the City.”

188

Там же.

189

В своем признании, сделанном почти через 10 лет после происшествия, Лидия, очевидно, неправильно запомнила место преступления, назвав его «гостиницей Страттона». See Barclay, Poison Fiend! 93–94.

190

“Homicide in the Thirteenth Precinct.”

191

Barclay, Poison Fiend! 94; Schechter, Fatal, 4.

192

Sherman, Confession, 8.

193

Murphy, Lydia Sherman, 52.

194

Sherman, Confession, 8.

195

Там же.

196

Там же.

197

Там же.

198

Там же, 9-10.

199

Там же, 10; Schechter, Fatal, 7.

200

See Wrangham and Peterson, Demonic Males.

201

Schechter, Serial Killer Files, 299–300.

202

Blyth, Poisons, 512; Emsley, Elements of Murder, 96; Schechter, Fatal, 9-10.

203

Sherman, Confession, 10; Schechter, Fatal, 10.

204

Murphy, Lydia Sherman, 63–64; “Lydia Sherman: Borgia Matched.”

205

Sherman, Confession, 10.

206

Там же.

207

Merck & Company, Merck 1899, 128.

208

Sherman, Confession, 11.

209

Там же, 12.

210

Cleckley, Mask of Sanity.

211

Как и в случаях с «ангелами смерти», тут можно увидеть глубинный мотив – стремление ощутить власть над жизнью другого человека. Яд для таких людей – это максимально удобный инструмент, потому что при всем желании держать в руках чью-то жизнь, самих рук им марать не хочется, используя оружие, например. Яд для таких людей – это способ «убить не убивая», то есть в их сознании они это делают, не напрямую контактируя с жертвой, а как бы опосредованно через яд. Именно яд убивает, а не они сами – так они это объясняют сами себе. – Прим. Алёны Ленковской.

212

Sherman, Confession, 11; Schechter, Fatal, 13–14.

213

“Dr. Louis A. Rodenstein”; Washington, Manhattanville, 47.

214

Schechter, Fatal, 14; Murphy, Lydia Sherman, 76.

215

Это очень яркий пример преступного мышления, когда для преступника другие люди – это просто объекты, за чей счет он закрывает какие-то свои потребности. Лидия, очевидно, очень ценила деньги. Для нее они были олицетворением безопасности. И любая угроза остаться без денег воспринималась ею как угроза ее безопасности. И это интересовало ее больше жизни ее детей. По какой-то причине у Лидии не было эмоциональной связи с детьми, поэтому их жизнь она не ценила. – Прим. Алёны Ленковской.

216

Schechter, Fatal, 14–15; Sherman, Confession, 12–13; “Lydia Sherman: Borgia.”

217

Merck 1899, 178-79.

218

“Lydia Sherman: Borgia Matched.”

219

Sherman, Confession, 15.

220

Там же; см. также Murphy, Lydia Sherman, 85–87.

221

Sherman, Confession, 16.

222

Там же.

223

Barclay, Poison Fiend! 20.

224

Там же, 16–17; см. также Schechter, Fatal, 18.

225

Sherman, Confession, 19; “Wholesale Poisoning.”

226

Sherman, Confession, 19.

227

Murphy, Lydia Sherman, 100.

228

Там же, 103.

229

Reynolds, “Medicine Prescribed by Wife.”

230

В общей сложности у Шерманов родилось шестеро детей: Горацио Нельсон – младший, Мэри Кларабел, Ада Сноу, Энн Перкинс, Натаниэль Най и Фрэнк Генри. Мэри и Энн, однако, умерли в раннем детстве. См. Murphy, Lydia Sherman, 105, 109.

231

Sherman, Confession, 20.

232

Там же, 22–23.

233

Schechter, Fatal, 20–21.

234

Sherman, Confession, 23.

235

Там же.

236

Там же, 24.

237

Barclay, Poison Fiend! 66.

238

“Woman Monster.”

239

Murphy, Lydia Sherman, 120.

240

Sherman, Confession, 25.

241

Там же.

242

Там же, 26.

243

Barclay, Poison Fiend! 66.

244

Sherman, Confession, 23.

245

Там же, 27.

246

Barclay, Poison Fiend! 66.

247

Sherman, Confession, 28; “Confession of Lydia Sherman.”

248

Sherman, Confession, 29.

249

Там же; см. также Schechter, Fatal, 22.

250

Schechter, Fatal, 22.

251

Там же.

252

Barclay, Poison Fiend! 49.

253

Там же, 30.

254

Sherman, Confession, 49.

255

Emsley, Elements of Murder, 149-50. Бодл, понимая, что его нельзя судить дважды за одно и то же преступление, признался в отравлении своего деда через десять лет после оправдательного приговора.

256

Barclay, Poison Fiend! 21.

257

Там же.

258

“Lydia Sherman's Crimes”; Schechter, Fatal, 24.

259

“Connecticut Borgia.”

260

Это называется «смех висельника». Защитная реакция психики на сильный стресс. Чтобы не повредиться рассудком и суметь выжить, психика реагирует порой таким странным способом: человек в минуты явной опасности начинает шутить, смеяться, даже петь песни. Такое поведение часто можно наблюдать в зале суда у подсудимых, особенно перед оглашением приговора. У некоторых людей такая реакция случается, например, во время похорон. Выглядит действительно странно и немного пугающе со стороны. Но так наша психика не дает нам сойти с ума от стресса. – Прим. Алёны Ленковской.

261

Конечно, нужно больше сведений о Лидии и ее жизни до преступлений. Потому что ее безразличие может быть как бравадой, так и реальным проявлением психопатии. – Прим. Алёны Ленковской.

262

Впервые этот термин был использован немецким психиатром Юлиусом Людвигом Августом Кохом в 1891 году.

263

“Connecticut Borgia.”

264

“Alleged Poisoner.”

265

“Mrs. Wharton.”

266

“Poisoning Case.”

267

“Woman's Wild Life.”

268

Trial of Elizabeth G. Wharton, 1.

269

Там же.

270

“Lydia Sherman: Borgia Matched.”

271

“Lydia Sherman: Closing Scenes”; “Connecticut Borgia,” 3; “Husband Killer of Connecticut”; “Lucretia Borgia of Connecticut”; “The Champion Husband Killer”; “Woman Monster.”

272

“Lydia Sherman: Arraignment.”

273

Barclay, Poison Fiend! 35–36; Murphy, Lydia Sherman, 1, 70.

274

Schechter, Fatal, 25; “Lydia Sherman: Closing Scenes.”

275

“Lydia Sherman: Closing Scenes.”

276

Murphy, Lydia Sherman, 192.

277

Там же, 191.

278

“Lydia Sherman: Exciting Day.”

279

“Lydia Sherman: Strange Verdict.”

280

“Mrs. Sherman's Sentence.”

281

Murphy, Lydia Sherman, 195.

282

“Confession of Lydia Sherman.”

283

Murphy, Lydia Sherman, 198-99.

284

“Reported Confession.”

285

“Mrs. Sherman Escapes.”

286

“Lydia Sherman: How She Escaped”; “Lydia Sherman's Capture.”

287

“On the Death of Lydia Sherman.”

288

Burt, American Murder Ballads, 5.

289

Darnton, Great Cat Massacre, 13.

290

Bettelheim, Uses of Enchantment, 182.

291

Существуют различные варианты его имени, среди которых Петер Штумп и Петер Штубе. Ученый Катрин Оренштейн также называет его «Штаббе Питер». См. Little Red Riding Hood Uncloaked, 87-106.

292

Schechter, Serial Killer Files, 224, 128.

293

Orenstein, Little Red Riding Hood Uncloaked, 89.

294

Opie and Opie, Classic Fairy Tales, 135.

295

Schechter, Serial Killer Files, 88.

296

Opie and Opie, 138-39.

297

Schechter, Serial Killer Files, 82–83.

298

“Modern Bluebeard.”

299

“Allen's Tough Career”; “Convict Allen.”

300

Lindberg, Heartland Serial Killers, 92–93; “Johann Hoch Case”; “Famous Poison Mysteries”; “Hoch as Holmes Ally”; “Hoch and His Career.”

301

“Household Goods”; “Don't Look Around”; “Census 1900 Illinois, Cook Co.,” The Belgian Researchers, Inc., http://sites.rootsweb.com/~inbr/AmCensuses/190 °Census/Census1900ILCookCoChicagoWd10.htm.

302

“Hoch in This City”; Lindberg, Heartland Serial Killers, 43; “Don't Look Around.”

303

“Man of Many Wives”; “Don't Look Around”; “Household Goods”; “New Light on Hock Case.”

304

E. H. Smith, Famous Poison Mysteries, 119; Lindberg, Heartland Serial Killers, 93.

305

“Man of Many Wives.”

306

Там же. По другим сведениям, Хох «объявил Магерштадту, что его жена сбежала». См. Lindberg, Heartland Serial Killers, 93.

307

В прессе ее имя также упоминается как Мари, Мэри и Марта. Ее фамилия иногда пишется как Штайнбрекер.

308

“Wives and Poison.”

309

Lindberg, Heartland Serial Killers, 94; “Hoch Owns Up.”

310

“Wives and Poison.”

311

Lindberg, Heartland Serial Killers, 95; “All His Wives Died.”

312

Lindberg, Heartland Serial Killers, 95.

313

“One Hock Bride Too Cute.”

314

Там же.

315

Schnutzer, “Lady-Killer,” 91; Lindberg, Heartland Serial Killers, 96–97.

316

“City Council”; “It Deceived Nobody.”

317

Lindberg, Heartland Serial Killers, 98.

318

“It Deceived Nobody.”

319

“Benwood.”

320

«Завещание Адольфа Хоха». В этом завещании и в «Завещании душеприказчика» имя его жены указано как Екатерина.

321

“It Deceived Nobody”; “Small Talk”; Lindberg, Heartland Serial Killers, 98.

322

“Will of Caroline Huff,” West Virginia, Wills and Probate Records.

323

Schnutzer, “Lady-Killer,” 37.

324

History of the Upper Ohio Valley, 204.

325

Schnutzer, “Lady-Killer,” 38.

326

Lindberg, Heartland Serial Killers, 99.

327

Schnutzer, “Lady-Killer,” 38; Lindberg, Heartland Serial Killers, 99-100; “It Deceived Nobody.”

328

Casto, Great Ohio River Flood, 15; West Virginia Encyclopedia, s.v. “Wheeling Island,” https://www.wvencyclopedia.org/articles/1218; Kiger, “Wheeling Island's Keeper.”

329

Lindberg, Heartland Serial Killers, 100.

330

“It Deceived Nobody.”

331

“Huff Is Still Alive”; “Very Peculiar Case.”

332

“Wimmer, Sebastian,” Ohio Genealogy Express, http://www.genealogytrails.com/ohio/belmont/bio_page_14.html.

333

“Huff Is Still Alive”; “It Deceived Nobody.”

334

“Huff Is Still Alive”; “Jacob Schmitt.”

335

Duke, Celebrated Criminal Cases, 435.

336

Там же.

337

Lindberg, Heartland Serial Killers, 112; “Court Briefs.”

338

“He's Gone”; “Mrs. Schmitt”; “Legal Notices.”

339

“Much Married Doesing.”

340

“Bride Is in Grief.”

341

Там же.

342

Schnutzer, “Lady-Killer,” 38–39.

343

«Брайдвелл» – это традиционный английский термин для обозначения тюрьмы, в которой содержатся мелкие правонарушители.

344

“Two Wives.”

345

“Why Martin Dotz Is Lucky.”

346

“Much Married Doesing”; “Wives Came Easy.” См. также “Another Brigham Young”; “Deluded by Doesing”; “Had Quintet of Wives”; “Marriage Was His Business”; “Too Much Married”; “Will Look for Poison.”

347

См., например, “Has Quintet of Wives.”

348

“Say Dotz Is Polygamist”; “Man of Aliases”; “Dotz in Cell Again.”

349

“Dotz in Cell Again.”

350

“May Be Charged with Murder.”

351

“Marshall County May Act.”

352

“Will Be Exhumed.”

353

“Failed.”

354

Lindberg, Heartland Serial Killers, 117.

355

“Martin Dotz Is Wanted”; “Warrant Out for Dotz”; “Martin Dotz Arrested Again”; “Dotz in Cell Again”; Lindberg, Heartland Serial Killers, 117.

356

“Johann Hoch.”

357

“Must Face 14 Wives.”

358

“Poison Found.”

359

“Hoch in This City.”

360

“Remarkable Career of Bluebeard Hoch.”

361

“Hock, Specialist in Marrying.”

362

“Amusements”; “Fun-Making Beauties”; “The Innocent Beauties.”

363

“Honeymoon Is All Over.”

364

“Chief O'Neill Inquires”; “Honeymoon Is All Over”; “Warrant Issued”; “Actress Asks Release.”

365

Schnutzer, “The Lady-Killer,” 92.

366

Lindberg, Heartland Serial Killers, 226.

367

“Hoch in This City.”

368

“May Have Escaped Death.”

369

Там же.

370

Freeman, American State Reports, 328; Lindberg, Heartland Serial Killers, 17.

371

Там же.

372

“When Justice Triumphed.”

373

Freeman, American State Reports, 330.

374

Там же, 330-31; Lindberg, Heartland Serial Killers, 21, 120.

375

Freeman, American State Reports, 331.

376

“Sister Relates Death History”; “Woman Witness Faints”; Freeman, American State Reports, 331.

377

Freeman, American State Reports, 332.

378

Lindberg, Heartland Serial Killers, 121.

379

Freeman, American State Reports, 332.

380

Там же, 333; Duke, Celebrated Criminal Cases, 433.

381

Freeman, American State Reports, 331.

382

Там же, 333.

383

Там же.

384

“More Hoch Confessions.”

385

“Enacts a Scene.”

386

“Grave May Give a Murder Clew.”

387

Там же; см. также “Believes Hoch New Bluebeard.”

388

“Hoch as Holmes Ally.”

389

“Believes Hoch New Bluebeard”; “Wives and Poison.”

390

Lindberg, Heartland Serial Killers, 161.

391

Schechter, Depraved, 259.

392

“Johann Hoch Not Janitor”; “Married Thirteen Wives.”

393

“Married Thirteen Wives”; “New Light on Hock Case”; “Claim Hock Heads Big Marriage Trust.”

394

“Greater Fiend”; “New Light on Hock Case.”

395

“Wives and Poison.”

396

Там же.

397

“More Alleged Victims.”

398

“New Light on Hock Case.”

399

“Shippy 'Lost' ”; “Hock Seeking Ocean Passage.”

400

“One Hock Bride Too Cute.”

401

“Hock's Courtship.”

402

“Muchly Married Man”; “Never Saw Such a Man.”

403

Freeman, American State Reports, 336; “Murder Confession”; “Hock Glories.”

404

“Muchly Married Man.”

405

“Hock Glories.”

406

“Bluebeard Talk of All New York.”

407

“Hock May Have Wed New Albany Sisters.”

408

“May Be Louis Schmidt.”

409

“Hoch's Dozens.”

410

“How to Win a Woman's Love.” В изначальном варианте говорилось «занимались любовью», однако в те времена это означало ухаживания, а не секс.

411

“Poison in Body.”

412

“Call New York Dull Town.”

413

“Bluebeard Triumphal.”

414

На самом деле многих женщин привлекает образ преступника в мужчине. Они наделяют его такими чертами, как уверенность, смелость, умение справляться с трудностями. В реальности либо этих качеств у преступника нет, либо они искажены в негативную сторону. Но женщины порой так ценят эти мужские качества, что готовы увидеть их даже в преступнике. – Прим. Алёны Ленковской.

415

Там же; см. также “Hoch Confesses as Taken West”; “Morbid Women.”

416

“Hoch Confesses as Taken West.”

417

“Hoch Confesses Bigamy”; “Hoch in Chicago”; Lindberg, Heartland Serial Killers, 35–40.

418

“Hoch Confesses as Taken West.”

419

“Hoch Returns to City.”

420

Там же.

421

Там же; см. также “You Old Hog.”

422

“Hoch Glories in Marital Record.”

423

“Queries and Answers.”

424

“The Brutal Third Degree.”

425

“Murder Confession Awaited.”

426

“Police Make Hoch Happy.”

427

“Weaving the Net.”

428

“Hoch's Defense.”

429

“Police Make Hoch Happy.”

430

Там же; см. также “Hoch Flooded with Valentines.”

431

“Marriage Mania.”

432

“Holds Hoch”; “Indict Hoch.”

433

“Likens Hoch to Holmes.”

434

“Hoch May Accuse Last Wife.”

435

Freeman, American State Reports, 336; “Hoch Jury Filled.”

436

“Sees a Hoch Confession.”

437

“Woman Faints on Stand.”

438

“Hoch Quickly Secured Wives' Money.”

439

“Woman Stirs Hoch Trial.”

440

Там же.

441

“Clash in Divorce Case”; “Says She Followed Kolischer.”

442

“Has New Arsenic Theory.”

443

“Accuses Mrs. Hoch”; “Accuses Wife of Hoch.”

444

Lindberg, Heartland Serial Killers, 192.

445

“Hoch Jury Will Decide”; “Hoch Case Goes to Jury.”

446

“Jury Dooms Hoch”; “Poisoner Hoch Will Hang.”

447

“Seeks Reprieve”; “Johann Hoch Again Saved.”

448

“Hoch Writes Biography”; “Offer to Buy Hoch's Book.”

449

“Seeks Reprieve”; “To Raffle Hoch's Watch.”

450

“I'll Not Hang”; “Gallows for Hoch”; “Hoch Dies Today.”

451

“Johann Hoch to Die Today.”

452

“Hoch Dies Today.”

453

“Johann Hoch Again Saved”; “Hoch Is Saved.”

454

“Wife Refuses to Aid Bigamist”; “Johann Hoch Again Saved.”

455

“Hoch Again Faces Doom”; “Johann Hoch Again Saved”; “Again Saved from Hanging.”

456

“Again Saved from Hanging.”

457

“Hoch Is Doomed”; Lindberg, Heartland Serial Killers, 197.

458

“Johann Hoch Hanged.”

459

“Hangman at Last Gets Hoch.”

460

“Johann Hoch Hanged.”

461

Там же; см. также Lindberg, Heartland Serial Killers, 201.

462

Lindberg, Heartland Serial Killers, 225-27.

463

“Police Landed Just in Time.”

464

See Schechter, Hell's Princess.

465

“Drama of Villainy.”

466

“Mrs. Vermilya Necrophilist.”

467

E. H. Smith, Famous Poison Mysteries, 242.

468

“Death House.”

469

“Mrs. Vermilya Attended Hoch Trial.”

470

Подробную историю оккупации Веракруса и событий, предшествовавших ей, см. в Sweetman, Landing at Veracruz. Also recommended: Quirk, Affair of Honor.

471

См. 6th Cavalry Museum, http://6thcavalrymuseum.org; в разделе “History,” выберилте “Regimental History.”

472

“Slayer of Wife and Unborn Baby.”

473

Во всех газетных публикациях о деле Вандерера говорится, что его отец работал либо мясником, либо упаковщиком мяса на чикагских складах. Однако в переписи 1900 года его профессия указана как «детектив». В переписи также указано место его рождения – Нью-Джерси. См. US Department of Commerce, Bureau of the Census, Twelfth Census of the United States, City of Chicago.

474

McNutt, “Wanderer.”

475

Там же.

476

See “Significant Dreams”; “Died after Seeing Son Hanged.”

477

See “News of the Day Concerning Chicago,” Day Book [Chicago, IL], May 6, 1915, 30.

478

“Slayer of Wife and Unborn Baby.”

479

Там же.

480

Данный абзац о Шестой дивизии основан на следующих источниках: “A Brief History of the 6th Infantry Division,” www.6thinfantry.com/about/a-brief-history-of-the-u-s-army-6th-infantry-division; St. John, Sixth Infantry Division; Dickson, American Fighting Words; “Slayer of Wife and Unborn Baby.”

481

“Staged Holdup.”

482

State of Illinois Cook County, Marriage License, no. 843098; Hynd, Murder, Mayhem, and Mystery, 275.

483

“Pathetic Little Account.”

484

Там же.

485

“Robbers Shoot Butcher.”

486

Taylor, Murder and Mayhem, 62.

487

See “Motion Picture Directory.”

488

“Noah Berry in The Sea Wolf.”

489

Collins, “Mystery of the Ragged Stranger,” 93.

490

Shinnick, “Wanderer Mystery”; Taylor, Murder and Mayhem, 63.

491

“Glad He Killed Slayer.”

492

“Slays Hero's Bride.”

493

McFedries, “Riddle of the Ragged Stranger.”

494

“Slays Hero's Bride.”

495

McFedries, “Riddle of the Ragged Stranger,” 78; Hynd, Murder, Mayhem, and Mystery, 276.

496

See, for example, “Slays Hero's Bride”; “Bride Shot to Death”; “Pistol Duel Toe to Toe.”

497

Lesy, Murder City, 11.

498

Snyder and Morris, Treasury of Great Reporting, 375.

499

Lesy, Murder City, 11.

500

“Motive Still Puzzles Police.”

501

“Bride Shot to Death.”

502

“Slays Hero's Bride,” 1.

503

See Gorbach, “Journalist and the Gangster.”

504

Там же, 45. For Fitzgerald's confession, see “Full Confession by Slayer.”

505

“Charles MacArthur Dies at 60”; “Charles MacArthur Biography,” http://www.imdb.com/name/nm0531269/bio.

506

MacAdams, Ben Hecht, 13–14.

507

Ciccone, Mike Royko, 60.

508

MacAdams, Ben Hecht, 14.

509

“Glad He Killed Slayer.”

510

Hecht, C*H*A*R*L*I*E.

511

“Glad He Killed Slayer.”

512

Snyder and Morris, Treasury of Great Reporting, 376.

513

Carnes, Past Imperfect, 201.

514

Taylor, Murder and Mayhem, 64; Collins, “Mystery of the Ragged Stranger,” 93.

515

Taylor, Murder and Mayhem, 65; Shinnick, “Wanderer Mystery”; Murray, Madhouse on Madison Street, 234-35.

516

“John W. Norton Is Dead.”

517

See Lesy, Murder City, 11.

518

Collins, “Mystery of the Ragged Stranger,” 93.

519

Murray, Madhouse on Madison Street, 235.

520

“Wanderer Tells New Tale.”

521

“Confession: Wanderer.”

522

“Staged Holdup,” 3; Lesy, Murder City, 13–14; Collins, “Mystery of the Ragged Stranger,” 93, 99.

523

“Wanderer's Dupe Called Scion.”

524

Lesy, Murder City, 14; “Staged Holdup,” 1.

525

“Staged Holdup,” 1; Lesy, Murder City, 14.

526

“The Confession: Wanderer Gives Details.”

527

“Staged Holdup,” 1, 3.

528

“A Hero's Fall”; “Model Young Man Killed Wife”; “Army Officer Confesses”; “Chicago War Hero Confesses”; “Former Lieutenant Is Murderer”; “Veteran Confesses.”

529

“Model Husband Anxious to Pay.”

530

“Staged Holdup,” 1.

531

“Wanderer's Dupe.”

532

Там же; см. также Lesy, Murder City, 14.

533

“Kisses Mother of Bride”; Lesy, Murder City, 18.

534

“Knew Carl Wanderer Overseas.”

535

“Sister Tells of Wanderer's Love Affairs.”

536

“Wanderer's Dupe.”

537

Тут нужно правильно трактовать его слова о любви к жене. Он любил не ее, а себя. И поэтому не мог допустить, чтобы она была с кем-то другим. И из-за любви к себе он разочаровался в семейной жизни с ее трудностями, начал скучать по беззаботным временам, не хотел, чтобы его что-то напрягало. Ну и у его жены были деньги. При разводе он мог бы получить лишь часть, а после ее смерти мог получить всё. И ее сбережения помогли бы ему чувствовать себя комфортно и свободно. – Прим. Алёны Ленковской.

538

“New Type of War Insanity.”

539

Ранее слабоумие – это устаревший термин для обозначения шизофрении. – Прим. ред.

540

Это нельзя назвать хоть сколько-нибудь научным подходом. Домыслы и нарушенные причинно-следственные связи, ничего общего с реальностью не имеющие. – Прим. Алёны Ленковской.

541

“Wanderer's Dupe.”

542

“Are Bad Teeth Responsible?”

543

“Rites Arranged for Scenarist.”

544

McNutt, “Wanderer.”

545

Lesy, Murder City, 18; Murray, Madhouse on Madison Street, 235-36.

546

“Other Girl Faces Slayer.”

547

Там же; см. также Lesy, Murder City, 18; “Votes 2 True Bills.”

548

“Other Girl Faces Slayer.”

549

Там же.

550

Lesy, Murder City, 19; “Some Flaw in Every Slaying.”

551

Lesy, Murder City, 19; “Wanderer to Plead Guilty”; “Wanderer's Kin Weep.”

552

Там же; см. также “Family to Raise Defense Funds.”

553

“Wanderer to Plead Guilty.”

554

“Family to Raise Defense Funds.”

555

“Wanderer Will Fight”; “Wanderer Changes His Tune.”

556

“Wanderer Jury Told.”

557

“Wanderer Trial Is On.”

558

“Wanderer Confession Read.”

559

“Mother-in-Law on Stand.”

560

“Wanderer Gets 25 Years.”

561

“Girl Tells of Tryst.”

562

“Carl Queer.”

563

“Wanderer Goes around Chair.”

564

“Wanderer Denies Guilt.”

565

“Wanderer on Stand.”

566

Там же; см. также “Wanderer Denies Murder.”

567

Lesy, Murder City, 20.

568

“Wanderer Denies Murder”; “Carl Wanderer Calmly Denies.”

569

“Wanderer Sane.”

570

“End Wanderer Evidence.”

571

“Rush Wanderer Case.”

572

“Claims Torture Won Confession.”

573

“Kiss for Julia”; “Asks Rope for Wanderer.”

574

“Asks Rope for Wanderer”; “Wanderer Jury Locked Up.”

575

“Death Threat Sent”; “Wanderer Gets 25 Years.”

576

“25 Years for Wanderer.”

577

“Wanderer Gets 25 Years.”

578

“Plan 2D Trial.”

579

“Voice of the People.”

580

Там же.

581

“Plan 2D Trial.”

582

Woollcott, “Case of the Ragged Stranger”; “Death Threat Sent.”

583

“Plan 2D Trial.”

584

“Two Identify Dupe.”

585

“Thinks 'Ragged Stranger' Killed Cousin.”

586

“Poor Boob.”

587

“Four Identify 'Poor Boob.' ”

588

Lesy, Murder City, 27; “Mother Love.”

589

“Circus Folk Say.”

590

“12 Men Swear”; “Identifies 'Ragged Stranger' ”; “Joseph Ahrens Views Body.”

591

The People of the State of Illinois vs. Carl Wanderer, Indictment for Murder: A True Bill, Criminal Court of Cook County, July Term AD 1920.

592

“Women Lawyers in Wanderer's Trial.”

593

“Wanderer Insane.”

594

“Wanderer Sleeps in Court.”

595

“Judge Bars Love Story”; “Argument over Trial.”

596

“Sanity Test 'Riles' Judge.”

597

“Spirits Visit Wanderer.”

598

“Wanderer Sane.”

599

“Carl Wanderer May Know New Fate”; “Asks Rope for Wanderer.”

600

“Wanderer to Hang”; “Wanderer Must Die.”

601

Lesy, Murder City, 26; см. также “Death Penalty”; “Geary to Hang Friday.”

602

“Attorney Tells of Wanderer's 'Insanity Signs.' ”

603

“Plea of Insanity Fails.”

604

“Wanderer Gets 60 Day Reprieve.”

605

“Protesting the Wanderer Reprieve”; “Calls Reprieve for Wanderer.”

606

“Wanderer at His Rope's End”; “Wanderer to Hang at Dawn.”

607

На мой взгляд, эта теория притянута. Если мужчина испытывает неприязнь к женщине и к беременности, то обычно все дело в ассоциациях, которые с ними связаны. Если в сознании Карла женщина = брак, дети и обязанности, которых он не хотел, то эта неприязнь распространяется и на саму женщину. Хотя из всей истории Карла я не увидела, что у него было именно отвращение к женщинам. До тех пор, пока отношения с ними не становились для него чем-то обязательным и сдерживающим от той жизни, которой он желал. А что касается гомосексуалов, которые якобы сильно переживали беременность своих жен, то как раз напротив, если гомосексуал стремился скрыть свою ориентацию, то жена и ребенок были отличным прикрытием. – Прим. Алёны Ленковской.

608

“Wanderer Hangs.”

609

Hecht, C*H*A*R*L*I*E, 8, 9.

610

“Wanderer Hangs.”

611

Там же; см. также “Wanderer Dies.”

612

Murray, Madhouse on Madison Street, 241; Woollcott, “Case of the Ragged Stranger,” 25.

613

“Hobo's Friend Will Bury 'Boob' ”; Woollcott, “Case of the Ragged Stranger,” 25.

Content

Гарольд Шехтер
Мясники. Крайне жестокие и малоизвестные преступники из прошлого века

Предисловие

Часть I Работа мясника

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Послесловие

Часть II Изверг-отравительница

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Часть III Сердцеед

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Часть IV «Незнакомый оборванец»

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Библиография

Книги и СМИ

Периодические издания

Примечания