Ольга Александровна Сафонова

100 лет жизни

Истории ровесниц века, вдохновляющие жить полной жизнью

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Сафонова О. А., текст, 2024

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

* * *

Книга для тех, кто привык откладывать жизнь на потом.

Предисловие Ольги Сафоновой

Был у меня трудный период, когда я перестала чувствовать вкус жизни. Одна нерешенная проблема, тяжелый разрыв отношений – и вот мне уже безразлично, какая погода за окном и что лежит на тарелке… Возможно, вам тоже знакомо такое состояние: один день сменяется другим, но вы проживаете их не на полную мощность, а как бы спустя рукава, пока настоящая жизнь проходит мимо.

У меня это длилось около года. В какой-то момент я поняла, что не справляюсь в одиночку, и обратилась за помощью к психологу.

Мы встречались два раза в неделю, и терапия быстро возвращала мне позитивный настрой с помощью бесед и гипноза.

Но особенно запомнился один простой тест: на листке бумаги нужно было обозначить отрезок, символизирующий протяженность моей жизни, а затем поставить на нем точку, в которой я, по ощущениям, нахожусь прямо сейчас.

Отлично помню, как отметила примерно треть пройденного пути… В том и крылся подвох! В какой бы точке отрезка ни были, мы понятия не имеем, на каком этапе сейчас находимся. Может быть, на последнем.

Это касается не только нас самих, но и наших близких: родителей, бабушек, детей, друзей, любимого человека. Мне на тот момент было 34 года. И я даже не умножала эту цифру на три, когда ставила точку. То, что все еще впереди, было лишь внутренним ощущением человека, который привык все откладывать на потом.

Именно тогда я поняла, что у нас нет черновика, нет права проживать дни без осознания их важности. Никто не знает, сколько ему отмерено.

Не могу сказать, что мое существование сильно изменилось с тех пор. Я не прыгнула с парашютом, не совершила в одиночку кругосветное путешествие на парусной яхте, не нарисовала картину, не сняла фильм… Список можно продолжать еще долго.

Но я стала осмысленнее относиться ко времени, даже если раньше оно казалось мне совершенно обычным, ценить общение с дорогими людьми и не ото двигать на второй план заботу о здоровье, в том числе поход к стоматологу или элементарную зарядку по утрам.

Тем не менее внутри меня, как и у многих женщин, по-прежнему не прекращается борьба между любимым миндальным круассаном и красивой фигурой. Каждый понедельник я перехожу на здоровое питание и обещаю себе меньше тратить времени на бесполезные занятия вроде пролистывания новостной ленты в социальных сетях.

Но, если честно, я так до конца и не поняла, на что же нужно тратить это самое время? Что я буду вспоминать годы спустя?

Мы постоянно придумываем себе ограничения и терзаемся, если не следуем своим же правилам. Но нужны ли вообще правила, чтобы прожить долгую и счастливую жизнь? Стоит ли отказывать себе в чем-то ради преимуществ в далекой перспективе?

К сожалению, я до сих пор не научилась жить в гармонии, не переживать из-за ерунды, не злиться, не обижаться, не растрачивать свою энергию и душевные силы на те события, которые не представляют для меня никакой ценности. Я сама по себе очень тревожный человек, и жизнь в мегаполисе не добавляет спокойствия.

Мы много работаем, мало спим и мало отдыхаем, а если и отдыхаем, то активно – в путешествиях. Мне, например, требуется дня три в отпуске, чтобы перестать каждые пять минут хвататься за телефон, побороть желание куда-то бежать и о чем-то думать, а вместо этого просто посидеть на берегу моря, помечтать, посмотреть вдаль и расслабиться.

Жизнь, отношения и переживания – все ускоряется. В итоге мы перегораем на работе и к 35 годам уже от всего устаем. Когда ты в постоянном напряжении, жизнь начинает утомлять, а каждый день похож на предыдущий.

В 2018 году, когда я начала собирать материалы для этой книги, мы жили в изобилии: вещей, еды, развлечений. Но в какой-то момент надоедает и изобилие. Помните, как у Лермонтова в «Герое нашего времени»: «…я стал наслаждаться бешено всеми удовольствиями, которые можно достать за деньги, и, разумеется, удовольствия эти мне опротивели».

Мне было важно найти ответы на свои вопросы, поговорить с людьми более опытными и мудрыми. Тогда я начала искать в Интернете статьи и книги о долгожительницах. Интересно, как и с каким настроением им удалось дожить до такого солидного возраста? О чем бабушки тревожатся сейчас и тревожатся ли вообще? Что чаще всего вспоминают? Что заставляет их вставать с кровати по утрам? Не устали ли они от жизни? Есть ли у них какие-то мечты? Я хотела найти людей, доживших до глубокой старости и не утративших способность радоваться жизни.

Меня интересовали именно бабушки, потому что в первую очередь занимали ответы на мои личные душевные переживания. Между тем попадались только отдельные истории, не содержавшие достаточно информации. Тогда и возникла идея: почему бы мне самой не встретиться с десятью бабушками и не оформить результаты бесед в книгу? Ведь если этими вопросами задавалась я, возможно, они покажутся интересными и кому-то еще.

Уже в процессе написания одна бабушка сказала мне: «Сейчас я живу как королева, у меня есть все. Но уже не осталось сил на то, чтобы воспользоваться этими благами».

Жизнь коротка, и даже если цифры говорят вам обратное, не верьте. Люди в столетнем возрасте, оглядываясь на прожитую жизнь, понимают, что даже у них она пролетела как один миг. Увы, многие так и не успевают почувствовать удовольствие, что она способна принести.

Эта книга не о здоровом образе жизни, в ней нет секретов долголетия. Она написана без претензий на оригинальность и философию. Но, конечно, я не могла не полюбопытствовать, как же бабушки дожили до своего возраста без тренингов по саморазвитию, пластики и накачанных губ, без консультаций диетологов и нутрициологов, тренажерного зала и достижений современной медицины.

Эта книга для тех, кто хочет перенять чужой опыт, оглянуться на свою жизнь и понять, что она у нас одна – другой не будет. У нас не так много времени на все задуманное. Пусть порой нам и кажется, что это не так.

Бабушка Валентина

РОДИЛАСЬ 22 ЯНВАРЯ 1922 ГОДА В КРАСНОЯРСКОМ КРАЕ[1].

ЖИВЕТ В МОСКОВСКОЙ ОБЛАСТИ.

Счастья большого не было.

Знать дело и делать свое: и детей догляди, и хозяйство догляди, так ходишь, и ходишь, и ходишь…

Да, именно Красноярский край. Всего одна минута сомнений – с каким регионом связать мою героиню? – и я решительно записываю ее в сибирячки. Бабушка Валентина такая по рождению, по образу мышления, по своей сущности. И никакая Москва, где она прожила последние десять лет своей долгой жизни, не способна вытравить из нее этот особый таежный дух, в котором, как в дорогом парфюме, намешано множество редких ингредиентов: искренность чувств, чистота помыслов, крепость воли, мудрость простых истин, смиренность сердца.

С долгожительницей мы встречаемся в подмосковном частном доме престарелых в год ее столетия. Добираться туда по весеннему бездорожью – то еще удовольствие. Кругом плотный лес, вековые сосны – почти сибирская тайга. Тайга, да не та, для бабушки Валентины уж точно. Да и все тут для нее чужое, чуждое. Хотя, признаться, и вправду хорош здешний «санаторий» – так, чтобы не травмировать и без того хрупкую психику пожилых постояльцев, их родственники и персонал называют дом престарелых. Так и доживают свой век старики, словно в сказке, не ведая горькой правды. И бабушка Валентина – одна из них.

«Ничего нам не мешало, жили и жили…»

Маленькая, хрупкая, не по-сибирски изящная старушка с особым окающим говором. Во время нашего разговора долгожительница то путается в словах и воспоминаниях, повторяется, а то вдруг очень четко и последовательно формулирует свои мысли.

На мое предложение побеседовать о ее жизни Валентина сетует:

– Я теперь уж се [все. – Авт.] позабыла, мне не вспомнить. Из памяти выходит, а что спросите, может, отвечу.

И как же хорошо мы с ней говорим, несмотря на огрехи ее памяти!

– Родилась в Красноярском крае, в Абакане я жила. Жили мы вместе с родителями, там они и схоронены.

В ходе разговора выясняется, что все же не в самом Абакане родилась моя собеседница, а в Быскаре – была такая деревенька на юге Красноярского края, рядом с Хакасией, да, как говорится, сплыла. Причем в прямом смысле слова: в 1963–1966 годах ее вместе с другими населенными пунктами похоронили на дне Красноярского водохранилища. А заодно – более чем 200-летнюю историю этих заповедных мест, активное освоение которых началось еще при Петре I.

– На Енисее стояла деревня у нас, – уточняет бабушка. – Протоки были, и вот мы там жили. Ничего нам не мешало – жили и жили, жили и жили[2].

Местным жителям, может, ничего и не мешало, а вот индустриализаторам мелкие деревни и села тогда очень даже мешали претворять в жизнь планов громадье, поворачивая реки вспять.

– ГЭС как строили, так затопление было. Не одна наша деревня, а много деревень позатопило. Ну это известно же тебе? – спрашивает меня Валентина.

Да, дорогая бабушка Валя, моему поколению известно, что при строительстве Красноярской ГЭС с лица земли были стерты 132 населенных пункта и переселено порядка 60 тысяч жителей. Да и повесть Валентина Распутина «Прощание с Матерой» мы все читали в школе. И хотя тамошние события разворачиваются на реке Ангара при строительстве Братской ГЭС, в обоих случаях речь идет о трагедии. О тысячах личных трагедий, которые слились в одно безмерное человеческое горе.

К моменту затопления в Быскаре, как гласит Ин тернет, насчитывалось более сотни домов. Валентине, матери четырех сыновей, тогда было чуть больше 40.

– Переживали, что дом пришлось бросить?

– Дом наш оформили, увезли, нам заплатили за это се. Туда, на другое место, нас назначали, а потом разрешили, куда хочешь поезжай, – уже без эмоций, как-то буднично вспоминает дела минувших дней долгожительница. Видно, давно отболело.

«Только сегодня детство вспоминала, где была и что делала»

Много ли помнят о детстве те, кто перешагнул столетний рубеж? По-всякому бывает. Одни, в основном почти потерявшие связь с действительностью, только детскими воспоминаниями и живут. Другие – каждый по своей причине – погружаются в далекое-предалекое прошлое редко, неглубоко, неохотно.

Разные мне попадались старожилы. Валентина, скорее всего, ближе ко вторым: не дала мне возможности представить ее детство в красках. А может, красок-то особых в нем и не было. Как и во всей ее жизни, прошедшей в бесконечных трудах. Жизнь как черно-белое кино. И это на таком-то фоне – сибирском, сочном, многоцветном!

– Что запомнилось из детства?

– Только сегодня вспоминала, где была и что делала. Как играла, бегала по горочкам, в родник спускалась, ягоду-черемуху рвала, ела, глубеницу[3] собирала. Никто за мной не следил. Это, может, мне было лет восемь-девять.

Валентина росла в многодетной семье. Причем большинство детей – отца, от первой жены, и все мальчишки. Во втором браке родились, похоже, она и еще одна девочка. Вот только моя собеседница так и не смогла точно ответить на вопрос, сколько братьев-сестер у нее было:

– Сильно много. У отца была семья, жена умерла, он женился на другой, я у них родилась. Се [все. – Авт.] мальчики были, а я девочка, меня жалели. Может, мама и поругает за что, теперь и не помню, а где поругает – проходило… Семья была большая, потом разъехались кто куда. С родителями я одна осталась.

Крестили ее или нет, моя героиня не знает, но скорее да:

– Тогда ходили по деревне церковные бабушки и крестили нас по-своему, по-деревенски.

А в родной деревне бабушки, Быскаре, храма не было:

– Нужно было ехать в район, там церква была. Помню, мама меня как-то возила в церкву килoметров за двенадцать.

Есть в воспоминаниях долгожительницы и другие намеки на то, что семья была верующая. И не скрытно, а явно верующая. По словам моей героини, в красном углу избы стояли иконы, сами они отмечали церковные праздники:

– Кажный праздничек мы знали: и Пасху, и Крещение. В основном, конечно, знала мама. И иконочка у нас была Божьей Матери, и Николай Угодник был.

И это несмотря на гонения, которые обрушились на церковь в 20-30-е годы. Но, возможно, религиозная история в Сибири писалась по-другому: там ведь все и всегда по-своему. Бабушка Валентина, по ее признанию, и своих детей крестила, для чего ездила в соседнее село. И тоже без опаски, открыто. А было это уже в 50-е годы, опять же не лучшее время для Русской православной церкви.

Быскарские дети, рожденные после революции, были грамотными: в 1917 году, гласит «Википедия», в деревне открылась школа и, судя по тому, что Валентина имеет только четыре класса образования, школа эта была начальная.

«Сахар? Не знаю, не видела»

Про откровенно голодное детство долгожительница не упоминает ни разу. Зато с удовольствием рассказывает про домашнюю выпечку:

– Тогда хлеб не покупали, сами пекли. Сеяли, убирали, жали. Какое зернышко насобирают, на мельнице намелют. Из этой муки и стряпали хлеб, хороший был, вспоминается. Шаньги[4], пироги, булочки, калачики. Плит не было, в русской печке се [все. – Авт.] стряпали. Когда повзрослей стала, собирали черемуху, сушили ягоды и тоже мололи в муку, потом ее добавляли к обычной. Ну хоть немножко вы понимаете? Знаете?

Понимаем, бабушка Валентина, еще как понимаем. В наше время, когда продукты легко приобрести в супермаркетах, начинают возрождаться традиции домашнего хлебопечения. Именно сейчас, когда технологии шагнули далеко вперед, до нас начинает доходить важность качества продуктов и заботы о своем здоровье. Помимо этого, мы осознаем потребность выходить из цифрового мира, учиться делать что-то своими руками, сохранять культурное наследие.

Да, у нас нет русской печи, зато есть множество помощников на кухне – от хлебопечки до посудомойки. А мне до слез жалко бабушку и ее родителей: как же ловко в те непростые времена надо было вести хозяйство, чтобы и с голоду не умереть, и не прослыть куркулем!

По словам бабушки Валентины, они «единолишно жили»:

– Ни в колхозе, ни в совхозе, а сами по своей [себе. – Авт.]. Многие так жили: хозяйство свое держали, скот держали, и куриц, и уток, и гусей. Огород был большой, много земли было – хватало. Картошку садили в огороде у своем [в своем. – Авт.]. А еще землю отводили: там сеяли хлеб для себя, сено косили. Се управлялись, се делали, так единолишно вот жили[5].

Спрашиваю у бабушки про сахар, думая, что это предел мечтаний детворы начала прошлого века. Но, похоже, для детворы этого поколения сахар сам по себе не представлял особой ценности (может, как раз из-за своей недоступности?), в почете были другие сладости.

– Сахар? Не знаю, не видела. Но как дядька наш родной поедет в деревню или в Абакан, то привезет какое-то печенье, конфетки, прянички. Радовались мы им или нет, этого я уже не помню.

– А подруги у вас были?

– Сильно дружить некогда было… Ну были, были, свои были и чужие полдеревни. До войны много было подруг. Купаться ходили на Енисей, на протоку, и зимой туда ходили – баловались.

– Счастливое детство было?

– Для меня счастливое.

– А когда вы больше были счастливы: в детстве или в замужестве?

– А я не знаю, не помню… Се одинаково, однако, было.

– Может, когда дети родились, вы были счастливы?

– Какое там счастье, господи…

– Тяжело было?

– Сяко [всяко. – Авт.] было… Счастья большого не было. Знать дело и делать свое: и детей догляди, и хозяйство догляди, так ходишь, и ходишь, и ходишь…

И ведь у всего поколения, к которому принадлежит героиня, такие размытые представления о счастье. Да и не мерили, похоже, они свою жизнь этим аршином. Могу предположить, что в крестьянском обиходе слова «счастье» тогда и в помине не было. Нет времени – нет оценки своего состояния – нет слов, выражающих его. Не до поэтики было в те годы. Работа, хозяйство, дети – вот категории, которыми мыслили обычные крестьяне.

«Везде, везде роботала – и за мужика, и за бабу»

Великая Отечественная война с ее ужасами до центра Сибири не докатилась: здесь не бомбили, не стреляли, фашисты не топтали землю своими сапогами, местные жители не смотрели ежедневно смерти в лицо. Оттого воспоминания и эмоции об этой важной вехе в жизни страны у сибиряков сглажены. По большому счету война в памяти многих из них – это три эпизода: отправка здешних мужиков на фронт, ежедневный трудовой подвиг на протяжении четырех лет и, наконец, День Победы.

Вот как рассказывает о войне долгожительница:

– Когда началась война, шел мне уже двадцатый год. Помню, как забирали сех [всех. – Авт.] парней… У нас в деревне тихо было: ни стрельбы, ничего. Не было страху, только роботали и роботали. Меня до войны отправили на курсы учиться на заведующую яслями. В яслях были женщины пожилые, их убрали, а молоденьких учили. К молоденькой дитя пойдет лучше, а уж старая женщина не то уже. Я в яслях четыре года проработала: до войны и год в войну. И в колхозе. Везде, везде роботала – и за мужика, и за бабу. Трактор был, комбайн. Молотили, убирали урожай в войну… Помню, 9 мая 45-го мы в огороде садили, тогда как-то теплее было. Ну и сообщили в контору, что кончилась война, а они – сем [всем. – Авт.]. Рады, конечно, были, что се [все. – Авт.] кончилось.

Сибирь и правда особый мир. Таким он оставался и во время войны, только трудиться и без того работящим сибирякам приходилось еще больше – за себя и за того парня, ушедшего на фронт. А может, за десяток таких парней.

Разумеется, удаленность региона от центральной части страны влияет на все. И объясняется это и историей, и климатом, и культурными традициями. Сибиряки, например, обычно считаются более выносливыми и настойчивыми людьми. Что неудивительно, учитывая суровые зимы и обширные сибирские просторы. Жизнь в тяжелых погодных условиях, вдали от крупных городов, формирует уникальные качества характера: самостоятельность, умение приспосабливаться к переменам и сильную связь с природой. Это заметно и по моей героине.

«Любоф не любоф, пришлось жить вместе»

Мужа Валентины звали Константином. И он был для нее по-настоящему суженым – судьбой. Иначе говоря, не выбирала она его.

– Пришел солдат с войны – наш, деревенскай парень, у него ни родителей, никого не было. А мы жили: мама, папа, я и еще сестренка. И он к нам прибился, мы его приняли. И вот мы жили с ним.

– Вы по любви замуж вышли?

– Не-а, любоф кака? Мы с детства се [все. – Авт.] вместе, и работали в колхозе до войны, друг друга знали… Любить… Ну, любоф не любоф, пришлось жить вместе. Ну любили, конечно, какой-то любовью… Что-то я не знала про любоф…

– Не знали, что это такое? – улыбаюсь я.

– Сошлись – и ладно, – смеется Валентина.

– Он ухаживал за вами, комплименты делал?

– Нет-нет, не было такого раньше. Детьми играли, бегали друг с другом, но чтобы там друг друга любили или хахалей[6] заводили – не было такого… И до войны не было, а в войну некогда было эту любоф догонять. Мне пару лошадей дали, хлеб чтобы возила. Сено косили, жали, хлеб убирали, снопы вязали, суслоны[7] ставили, сушили, а потом собирали, молотили… Вот так и шло, и шло, и шло.

– Вы считали себя красивой в молодости?

– Если была бы красивая, и сейчас была бы красивая. Ну, такая была… чучело. Как сейчас.

– Стройная были?

– Стройная, как кошка лазила везде.

– Может, спортом каким по молодости занимались?

– Какой спорт?! С утра и до самого вечера работали – вот тебе и спорт. Надо еще скотину накормить, напоить, теленочка доглядеть, почистить. Вот так ходишь, ходишь, ходишь, ходишь. Ну, конечно, не одна я по хозяйству хлопотала, ребятишки пособляли, да и сам, сам муж-то мой. Но он на роботе же, не буить [не будет. – Авт.] сидеть дома с хозяйством. Сначала трактористом был, а потом чабаном[8]: пасет там неделю, живет, а потом дома бывает. Помогал, но се больше сама я делала дела по дому.

– Сколько у вас с Константином детей?

– Четверо, се [все. – Авт.] мальчики, девочек нет. Вот я и переживаю, плохо мне. Была бы у меня доча, мне бы легче было.

– Легче в каком смысле?

– Ну так се равно девочка и есть девочка… ближе к маме. А мальчик и есть мальчик. Повзрослели они и уехали учиться. Институт один кончил, другие… Как это называется? Техникум, вот, кончили, а потом их по направлению отправляли куда надо… Дома-то не жили они, с нами не жили, как выросли.

– Вы строгой были матерью своим детям? Мальчишки же…

– Да, строгая, но не сильно строгая. Сильно их не обижала: обувала, одевала. Сильно плохого не было, ну потом они повзрослели, стали помогать мне.

«Сын у меня умер!»

Есть еще несколько отрывков из нашей неспешной беседы с бабушкой Валентиной, которые я хотела бы процитировать, как говорится, без купюр. Они по большому счету не нуждаются в развернутых комментариях – разве что в ремарках. Вот один из таких фрагментов нашего разговора:

– Муж-то вас не обижал?

– Сяко [всякое. – Авт.] было, он выпивать любил хорошо. Но бояться не боялась его: так, серьезного не было… Но ругался, как выпьет. Се равно он хозяин. Хозяин-то знал дело: и сено коровам даст, се [все. – Авт.] делал… Давно умер.

– Скучаете по нему?

– Скучала, конечно, скучала, как же? Хозяина нету, дак как же не будешь скучать? Се равно, как-никак… Он сильно не болел, че-то быстренько плохо сделалось ему, раз-раз – и я осталась одна. Дети были взрослые, когда он умер, я с одним сыном жила. По-сякому [по-всякому. – Авт.] пришлось. Сильно хорошего не было… Но муж-то че, уж пожилой был… Сын [эмоционально выделяет это слово. – Авт.] у меня умер!.. (С горечью.) 32 годика было – вот об этим я скучала. Я сильно, сильно плакала, из-за этого на глаз ослепла.

– Сможете рассказать, что случилось? – осторожно интересуюсь у собеседницы: не хочется ее ранить, подняв со дна души горестные воспоминания, но не спросить об этом не могу.

– (После паузы.) А-а? С сыном? Тоже скоропостижно умер… Он в Абакане жил, женатый был второй раз. Сначала роботал на бурвышке, а потом бригадиром, сколько-то у него там людей было в подчинении, и вот он командовал имя [ими. – Авт.]… Се ладно было, а вот… Сидели с товарищем за столом. Затемнело. Он домой-то не пошел, на полу заночевал. На спину лег, а выпивши были. И задохнулся отрыжкой… Хлеботиной[9] этой захлебнулся. Лег бы на бок… И тоже не болело ничего, так скоропостижно и умер.

– А дети у него были?

– У него дети? Остался один сын от первой жены, он с матерью той жил. А с другой женой не было детей. Мы че? Поехали, схоронили… Сильно переживала.

– Что помогало в отчаянье не впасть?

– После похорон сына приехали мы домой. Муж-то еще живой был, мы вместе вот так и переживали. Сын давно отдельно жил, ну, думаешь, он где-то там и живет, а как вспомнишь, что его нет… Тяжело, тяжело было переживать… Не дай Господь потерять дитя…

Много на веку повидала бабушка, но обо всем рассказывает мне беспристрастно, будто вся ее жизнь давно перегорела в топке событий и уже даже не тлеют отдельные угольки. И только воспоминание о трагической гибели сына взбудоражило долгожительнице душу. Считай, полвека прошло с той потери, а так и не отпустило ее это страшное горе – не тлеет, а все еще горит и жжет материнское сердце. Да, не дай Господь потерять дитя…

«А меня деть некуда…»

Москвичкой, если, конечно, мерить мерками долгожительницы, она стала недавно – на десятом десятке:

– До девяноста лет мы еще там, в деревне, жили. У меня дом свой был… и остался. Я в огороде се [все. – Авт.] садила. Морковочку и помидорчики – се садила, се доглядала. Ну помогали, конечно: сам хозяин помогал, потом и ребятишки, а потом внучата больше. И невестка, которая умерла, помогала. Так и жили, друг друга не обижали, се хорошо было.

Очевидно, что в Москву престарелую мать привез один из сыновей, когда-то осевший в столице и тоже уже пребывающий в приличном возрасте, но я все равно спрашиваю бабушку о причинах переезда – тяну ниточку, чтобы клубочек размотать.

– Там печка была, плита, надо топить, а у меня уж сил не хватало. Она, невестка: «Поедем, поедем, се будет готовое, на готовом будешь». А потом, после у них свое пошло, у меня – свое. Ну там че-то как-то не пожилось у нас… Я так-то у сына жила, а он сейчас в командировки уезжает, а меня деть некуда. Замкнýтая. А че, я одна там: она уходит на работу, он уходит, уезжает и в командировку, и везде. Вот и решили сюда… в санаторию… Вот пока тут, не знаю, куда дальше…

Интересуюсь, сколько лет теперь ее сыновьям. Один, Василий, 1950 года рождения. Другой, Михаил, 1954-го, а про третьего бабушка почему-то ничего не сказала. Родственников у Валентины, оказывается, довольно много: помимо сыновей, есть внуки, правнуки – десятка два наберется.

– У вас, наверное, много правнуков уже, да?

– Ой, много конечно, у одной внучки две дочки, у другой – четверо, у третьей – четверо…

– Они приезжают?

– Не-е-ет… Ну раньше-то приезжали к нам в деревню.

– А сейчас?

– Нет, в такую даль, куда? Они далеко живут: одна на Украине живет, а другая – в Казахстане… Или не в Казахстане? Ну не вспо-о-омнить. Вот хорошо знаю, крутится, а не вспомнить… Меня завезли сюда, в «тайгу», я сижу, как пень горелый, никого не знаю… Ни своих, ни чужих.

Вот как! Это для нас Сибирь – глухомань, а для бабушки Валентины дремучая тайга – Подмосковье.

– Не скучаете тут?

– Я скучаю по дому, по деревне по своей. Там у меня сын и два внука, так там и живут. Я бы сейчас с удовольствием уехала домой.

– Почему?

– Там же се свои, знакомые.

– А город вам не нравится?

– Нравится. Город и есть город. Се хорошо относятся, а се равно оно как чужое.

– У вас тут лес, сосны – хорошо же! Похоже на Красноярский край?

– Нет-нет. Тайга же, тайга! Природа не такая, другая.

– А туда, в родную деревню, почему вас не забирают?

– А как заберут? Сейчас никак нельзя. Я просилась туда… Но там каждый сам себе живет.

– О чем-нибудь мечтаете? Хочется чего-то очень-очень?

– Что хочется? Ничего не хочется. Сижу, сижу… Не знаю, что будет дальше. Как они отнесутся ко мне? Как схоронят? Как я умру? Бог его знает как. Как Бог даст. Не бросят же, хоть они в командировке, не бросят же се равно… Как, если умру здесь, в санита… этой, ну, где нахожусь… Как говорится, как Бог даст. Хоть бы не отказали от санатории… Тут буду жить пока. Я не знаю, как живу, никто мне ничего не говорит. Как свои бы были, посоветовали бы. Но тут не бросают меня, относятся хорошо. Давление мерят, таблеточки дадут, где что надо, так дадут. Се хорошо. Пока вот живу, живу, сижу, сижу, не знаю, что будет дальше. Что будет, то будет.

– Как вы здесь проводите время?

– Губы зажмешь, глаза закроешь и сидишь. Пень пнем теперь, сейчас… Ну молюсь я, молитвочки читаю. «Богородицу» знаю, «Отче наш» знаю, сама по себе сложишь молитвочку: «Господи, прости меня». Что-то надо делать…

– За детей, наверное, молитесь, за своих?

– Да-да. «Прости и сохрани, Боженька, сех [всех. – Авт.] нас: меня и всех детей моих, и знакомых».

– Чем вас здесь кормят?

– А что принесут, то и кушаю.

– Может, что-то особенное любите из еды?

– Какая любоф? Приносят сяко [всяко. – Авт.], как говорится: и жарено, и парено. Хорошо кормят. Напоена, накормлена, догляжона, обстирана. Никто не обижает, се готовое. В общем, се хорошо. Людям и хуже приходится… Вот только тоскую о своем доме… – будто саму себя, да и меня тоже, уговаривает бабушка Валентина, убеждает в том, что ее крест не самый тяжелый. И тут же снова впадает в уныние, и сама же себя из него вытаскивает: – Я вот так сижу, сижу, переживаю, говорю: «Слава богу, хоть меня Господь не бросает». Людя́м и хуже приходится жить, мне-то хорошо. Я и своим звоню: «Мне хорошо, вы берегите себя… Обо мне уж не беспокойтесь, мне се ладно».

Все понимаю: у каждого своя жизнь, свои проблемы, у сыновей, возможно, даже хуже со здоровьем. Но глядя на эту маленькую, смертельно одинокую бабушку, у которой тем не менее «се ладно», сердце сжимается от тоски. Может, и вправду, будь у Валентины дочка, глядишь, на иную финишную прямую вышла бы ее жизнь?

«Надоело жить, надоело жить. И куда сейчас деваться, не знаю»

Чтобы не расплакаться, пытаюсь перевести разговор на философские темы. Но философствовать людям старой закалки и особенно тем, кто всю жизнь трудился на земле, несвойственно – убеждаюсь в этом снова и снова. Хотя, возможно, отсутствие философии в привычном для нас понимании тоже философия, только с иной формой познания мира и системой знаний о нем? Как ни крути, а в рассуждениях да и во всей жизни моей героини прослеживается своя логика.

– В чем, по-вашему, смысл жизни?

– Никакой [никакого. – Авт.] не было. Так себе, роботали и роботали, куда отправили, туда и пошли. Ничего не понимали.

– Вы такую долгую жизнь прожили, чего в ней только ни было, может, о чем-то жалеете?

– Нет, не жалею. Жалей не жалей, теперь че? Как говорится, что упало, то пропало. Так прожили – свое хозяйство держали. Много мы не держали: коровенка там, подросточек, ну, курочек держали, гусей держали, уточек держали. В колхоз еще отправляли работать меня. Се успевала делать помаленечку, потихонечку.

– А вообще, много для счастья человеку надо: денег, вещей – или все это не так важно?

– А я не считала, мне хорошо было. Накормлены, напоены – и ладно. Обувались, одевались уж не по-хорошему. А где по-хорошему, где денег возьмешь? Только что продашь каку скотинку…

– И хватало всего?

– Да-а-а. Один раз в год вырастишь коровку, сдаешь ее за триста рублей – тогда дешевые были.

– Бабушка Валя, какая вы по характеру?

– Я? Вредная! (Смеемся.) Сяко бывало. Здесь с ребятишками заругаешься, горбушу стукнешь… Сяко было… Переживала.

– Вы оптимистка? Не унывали, наверное, никогда?

– Ну да, ну да… Не знаю, как сказать.

– А что вас радовало в жизни?

– Сему [всему. – Авт.] радовалась, хозяйству радовалась: и овечек держала потом, и корову. Корова отелится, теленочка надо выходить, доглядеть. Так вот и пошло, и пошло, и пошло, пошло.

Чем дольше мы беседуем с долгожительницей, тем тяжелее мне становится: о чем бы я ни спросила мою скромную собеседницу, почти все ее воспоминания и рассуждения сводятся к одному – хозяйству, трудам и заботам. Мы будто по кругу ходим. Неужели в ее длинной жизни ничего не было другого? Хватаюсь за соломинку – спрашиваю, была ли она когда-нибудь на море. И получаю ожидаемый ответ:

– Господи, какая [какое. – Авт.] там… От хозяйства не оторвешься, не бросишь же! Никого не было, чтобы доглядеть…

Напоследок пытаюсь найти причины долгожительства бабушки Валентины в генетике: ничто другое на них, как мне кажется, в ее жизни не указывает.

– А как думаете, почему вы прожили до ста лет?

– Не знаю…

– В семье у вас были долгожители?

– Сильно больших не было, но до девяноста жили… Я сама себя ругаю: «Зачем я живу?!»

– Устали жить?

– Да-а-а. Надоело жить, надоело жить. И куда сейчас деваться, не знаю… Так живу, живу, живу, живу.

За все время нашего разговора с Валентиной меня не отпускает горькая мысль: бабушка уже почти не с нами. Уходит. Постепенно потихоньку угасает. Нет у нее того, ради чего хочется цепляться за жизнь. Было – и не стало, выдернули ее из привычного сибирского быта. Обрубили корни. Знала и раньше, что нельзя стариков переселять на новое место, а теперь, благодаря бабушке из Сибири, изнутри прочувствовала, каково это – на старости лет оказаться на чужбине. Да еще в глухом одиночестве.

…Какое-то время спустя я пытаюсь узнать, как там бабушка, звоню на сотовый директору в подмосковный «санаторий». Но мне никто не отвечает. Скорее всего, в доме престарелых новый руководитель. И, наверное, нет уже среди его постояльцев моей Валентины.

Оксана Булавская, клинический психолог

Вжизни Валентины мы видим интересный парадокс. Несмотря на тяжелый труд и бесконечные заботы, ее жизнь можно назвать довольно благополучной. Единственное серьезное потрясение, о котором она упоминает, – смерть 32-летнего сына. Ее рассказ характеризуется повторяющимися мотивами, своего рода рефренами судьбы, которые отражают стабильность и ритмичность ее жизни.

Показательна фраза: не было избытка, но был достаток. Судя по всему, Валентина не испытывала крайней нужды, что было важным фактором стабильности в ее жизни. Физический труд и ведение хозяйства давали необходимую, достаточную, но не избыточную нагрузку, которая в наше время в лучшем случае заменяется спортом. Эта деятельность давала ей ощущение нужности детям, семье и обществу в целом.

Интересно отметить склонность долгожительницы к саморегуляции. Валентина часто уговаривает себя и окружающих, что ситуация терпима, даже находясь в состоянии глубокого одиночества в доме престарелых. Ее слова «У меня все хорошо. У меня все в порядке. Вы живите счастливо», обращенные к детям и внукам, показывают стремление Валентины не отягощать близких своими проблемами.

Валентина находит утешение в молитве – это тоже форма психологической саморегуляции и деятельности. Она молится не только за себя, но и за своих родных – это придает молитвам дополнительный смысл и дарит бабушке моменты единения с родными.

Однако нельзя не заметить признаки аутизации[10]. Фраза «Не могу ничего делать. Ничего не дают делать. Нет дома, нет близких рядом, не с кем говорить», ярко иллюстрирует ее состояние. Уход в себя, спровоцированный одиночеством и, возможно, начинающейся деменцией. Вывести Валентину из этого состояния становится все сложнее.

Поражает, как героиня бережно относится к чувствам родных, желая им счастья и здоровья, молясь за них и уверяя, что у нее все в порядке; искренним желанием не доставлять им беспокойства. Это свидетельствует о глубокой эмоциональной связи с семьей, которая сохраняется даже в условиях физической разлуки.

В целом мы видим картину жизни, где, несмотря на внешнее благополучие, человек сталкивается с серьезными психологическими вызовами в пожилом возрасте. Одиночество становится главной проблемой, с которой Валентина пытается справиться с помощью выработанных за жизнь механизмов саморегуляции. Однако эти механизмы не могут полностью компенсировать отсутствие теплого общения и привычной деятельности.

Бабушка Вера

РОДИЛАСЬ 18 АВГУСТА 1919 ГОДА В ТВЕРСКОЙ ОБЛАСТИ[11].

ЖИВЕТ В ТВЕРИ.

Когда морально счастлив человек, мне кажется, уже жить можно.

Вот я сейчас живу одна.

А я счастлива! Почему?

Потому что я никому не мешаю.

По телефону бабушка Вера предупреждает, что нужно подольше стучать в окно, чтобы она открыла дверь. Меня удивляет, насколько молодой у нее голос. Она говорит, что у нее пять засовов и понадобится время, чтобы все отворить. Я так и делаю: стучу в окошко, прохожу через калитку к дому. Пока жду, примечаю возле недостроенной террасы заросшую клумбу с садовыми колокольчиками. Розовые, синие, сиреневые и белые цветы качают головками на ветру и роняют капельки росы. Вспоминаются строчки из Алексея Толстого, а вместе с ними и бабушкин палисадник в деревне, ее ситцевое синее платье в цветочек и белая косынка:

Колокольчики мои,

Цветики степные!

Что глядите на меня,

Темно-голубые?

И о чем звените вы

В день веселый мая,

Средь некошеной травы

Головой качая?

Колокольчики у нас росли вдоль забора, и бабушка читала нараспев этот стишок каждый раз, как мы проходили мимо. Со временем воспоминания о детстве становятся острее. Никогда не знаешь, какой запах или цветок может вернуть тебя в прошлое. Забывается плохое, если оно и было, остается только тепло. Так бывает зимой в общественном транспорте, когда сиденья холодные и садиться на них не хочется, и вообще как-то зябко и неуютно, а потом кто-то выходит на остановке, и вы занимаете нагретое им место, натягиваете варежки – вам тепло и хорошо – и едете дальше. Чувство, будто о вас позаботились. Так и здесь. Вам уже не восемь, и бабушки давно нет, но вы видите колокольчики и знаете, что есть где-то у вас ангел-хранитель, который согреет через воспоминания, ароматы, мелодии.

Слышится шум отпираемых засовов – одного, другого, третьего. Входная дверь отворяется, и я вижу бабушку. Она опирается на табуретку с колесиками – так Вера перемещается по дому.

– Покушать не хочешь? – заботливо интересуется долгожительница. – Может, поешь? Или хотя бы чаю попьешь? Давно из Москвы-то? У меня есть каша с печенкой.

Отвечаю, что сыта и что пришла к ней прямо с электрички. Предлагаю, наоборот, ее покормить. Она тоже отказывается, говорит, ела совсем недавно, и мы проходим в зал. Бабушка строго указывает, какую открыть дверь, просит распахнуть шторы. Жалуется, что в день рождения съела много сахара и теперь чувствует себя не очень.

– Оля, вот это окошко открой, чтобы проветрилось, у меня очень душно. С меня уже ручьем течет. А сетку не открывай, поняла? – командует Вера.

Я выполняю распоряжения, ставлю принесенные цветы в вазу, вручаю небольшие подарочки: бабушка на днях отпраздновала столетие.

– Ой, куда мне полотенчики? Мне вон их столько надарили! А мыло пригодится, – комментирует долгожительница мои подношения, смеется: – Мне-то вас угощать нечем.

Затем она усаживает меня напротив и спрашивает, сколько у нас времени на беседу. Я отвечаю, что часа полтора-два, если она не устанет.

«У нас была очень хорошая, дружная семья»

– Родилась я 18 августа 1919 года в Тверской области. Отец был дворянского происхождения, в царской армии обучал солдат верховой езде. За драку царица лишила его дворянства. Отца разжаловали и сослали в деревню, в Максатихинский район. Потом советская власть ему дала шестьдесят гектаров земли. Отец чем мог огородил участок. Там протекал ручей, клюква росла на болоте. Он не пил, был самым грамотным в деревне – все к нему приходили с просьбами написать письма.

Родители поженились еще до революции. У них было четверо детей до меня, а я, пятая, родилась в 1919 году, уже после революции. Мама была домохозяйкой, неграмотной, но умной. Варила хорошее пиво и квас, угощала соседских мужиков. Помню, как мужики устроили соревнования, кто больше выпьет водки. Один так напился, что свалился с ног.

Чем отец был обязан советской власти? Поскольку он был сосланный, ему дали землю и он разбогател. Детей из крестьянских и рабочих семей охотно брали в институт. Отец нанял домашнего учителя, и после обучения три моих сестры без труда поступили в школу Максимовича в Твери[12].

Она выпускала учителей начальных классов. Затем они получили возможность учиться в институте. Студентам давали общежитие и выплачивали стипендию – шестьдесят рублей. У нас была очень хорошая, дружная семья. Я не помню, чтобы нас кто-то бил или ругал.

– Что из детства особенно запомнилось?

– Помню смешной случай. Наш дом стоял возле ручья, за домом рос большой яблоневый сад. Однажды я увидела, как к нам два парня полезли за яблоками. Нарвали целые подолы рубах, идут и с удовольствием уплетают. А яблоки были очень кислые, и я подумала, что, может, они слаще, когда ворованные. Парни ушли, я обошла дом с обратной стороны, сама залезла в наш огород и сорвала яблоко. Откусила и выплюнула: оно все равно было кислым. Со смехом вспоминаю.

Отец меня возил на лошади в школу в соседнюю деревню. Я очень этим гордилась. Я маленькая была, особого внимания на меня он не обращал, не выделял среди других детей, а тут я считала себя очень важной. Потом он отправил меня к сестре в Медное. К тому времени она окончила университет в Москве, вышла замуж и вернулась в Тверскую область работать учительницей. На каникулы я ездила к родителям.

Позже случилась беда: у меня загноились глаза, развилась трахома[13]. И меня отправили к родственникам в Москву, вылечили. Когда мне было четырнадцать, брат поступил на подготовительный факультет университета в Свердловске и забрал меня к себе. Я пошла учиться на рабочий факультет[14] – это как вечерняя школа. Окончила на отлично, за год прошла трехлетний курс. Мы с братом немного голодали, конечно. Двух стипендий на жизнь не хватало, и мы каждый раз с нетерпением ждали посылок из дома.

Вспоминаю, как сама в студенчестве возвращалась из родительского дома с сумками, до отказа набитыми продуктами. Рейсовый автобус, ходивший в областной центр, в воскресенье сам был похож на набитую сумку: билетов продавали в два раза больше, чем было мест. Автобус мы брали штурмом: главное – влезть, а там как повезет. Не сможешь занять место, значит, четыре часа простоишь в проходе. Кто-то садился на ступеньки, кто-то – на свои сумки. В автобусе пахло домашними пирожками (половину которых, конечно же, съедали по пути), холодцом, пловом, котлетами – всем этим студент мог питаться еще неделю. Находилось место и для домашних заготовок, картошки, тушенки, лука. Денег родители давали мало: нечего было давать, но продуктами набивали сумку от души, не поднимешь. Зато потом в общежитии устраивали настоящий пир. Приносили у кого что было: жарили картошку с тушенкой, ели ее с хлебом и кабачковой икрой. И ведь не толстели! А когда запасы, родительские деньги и стипендия кончались, переходили на лапшу быстрого приготовления. Эх, студенчество! Душевное время!

– Голодать в детстве часто приходилось?

– Нет, у родителей было много скота, продавали творог и молоко. Их не раскулачили, потому что землю дала советская власть. Часть молока сдавали в колхоз, а излишки продавали.

«Ели и пили по расписанию»

– Знаешь, почему я сохранилась хорошо? – хитро щурясь, улыбается бабушка. – Наверное, потому, что родители заложили мне хорошее здоровье с детства. Мы ели и пили по расписанию. Отец говорил, что и в какие месяцы можно есть, соблюдали пост. Исключений ни для кого не было: дети тоже постились, не ели мясо и яйца. Яйца, кстати, вообще ели не всегда. Если курица на них посидела, мама эти яйца уже не варила.

Отец считал, что пост нужно соблюдать по-умному. Обязательно есть лук: в нем много витаминов. Сырой лук очень горький, его нужно правильно готовить. В русской печке есть такой выступ – шесток. Если печь протапливали, отец вечером клал лук на этот шесток. Печеный лук становится очень сладким. Помню, садимся возле лежанки, папа кладет лук на тарелку, чтобы остудить, и угощает нас. Так меня и приучил. До сих пор люблю такой лук! Только вместо печки теперь микроволновка. И его нужно есть обязательно: в зеленом луке одни витамины, а в луковице – другие. Но зеленый не такой полезный, его можно есть только свежий, с грядки. Короче говоря, нас очень умно кормили.

«Не жалею, что не попала в медицинский. Этого больше хотела моя мать»

– У брата Николая я прожила до семнадцати лет.

Я его очень любила. Он умер молодым. После войны ему нужно было срочно явиться на учебу, а автобус не пришел. Он пошел пешком из деревни в Тверь в легком пальтишке, простудился и умер от воспаления легких. Пенициллина тогда не было…

Рабфак я закончила на отлично и решила поступать в Москве на медицинский факультет. Мать посоветовала спросить у врача, какую специальность выбрать, но я была глупая и не спросила – решила идти на хирургический. В день, когда нужно было ехать сдавать экзамены, автобус не пришел. Я добралась на попутной телеге до Твери и потом кое-как – до Москвы. Когда приехала, уже час вовсю шли экзамены. Я показала свой вызов и попросила, чтобы мне разрешили сдавать со всеми.

«Если ты в сочинении не знаешь, как пишется какое-то слово, лучше подбери другое, в котором не сомневаешься», – учила меня мама. В итоге за сочинение, математику и иностранный язык (а я немного знала немецкий) я получила пятерки. Я так обрадовалась: значит, примут! Но когда вывесили списки зачисленных, моей фамилии там не оказалось. Выяснять в приемной комиссии, почему меня не взяли, я не стала. Решила, что поступлю на следующий год, и, грустная, я поплелась на поезд. До сих пор и не знаю, почему меня не приняли. Может, слишком молоденькая была, мне только семнадцать исполнилось – какой бы из меня получился хирург? А может, причина в том, что я не указала, на какую именно специальность поступаю…

Села я в поезд, чуть не плачу, а напротив меня – солидный мужчина в костюме: «Почему грустная такая, наверное, экзамены провалила?» «Нет, – отвечаю. – Все экзамены сдала на пятерки, а меня не взяли». «Покажи-ка, – говорит, – свои документы, а то уж больно ты красиво плетешь». Я показала. А он спросил, почему я не поехала поступать на педагогический в Тверь. Оказалось, что мой попутчик – ректор Калининского педагогического института. У него был недобор, и он искал таких, как я. Прямо с поезда он усадил меня в машину – у вокзала его ждал водитель – и отвез к приемной комиссии. Спросил, на какие специальности недобор, и меня зачислили на литературный факультет. Я сразу же получила место в общежитии.

– Жалеете, что не стали врачом?

– Я не жалею, что не попала в медицинский. Этого больше хотела моя мать. Чтобы хоть кто-то у нас стал врачом, ведь все мои сестры были учителями.

«Мне уже в раннем детстве было известно, что до брака с мужчиной сношаться нельзя»

В Свердловске Вера посещала аэроклуб, но прошла только теорию, до прыжков с парашютом дело не дошло. Должна была прыгать на параде по случаю Дня Победы, но от долгого ожидания с 16-килограммовым снаряжением за плечами она начала терять сознание, и ее унесли на носилках. Во время учебы в пединституте она услышала по радио, что такой же клуб открывают в Твери.

– Я им сказала, что закончила парашютистские курсы, но не прыгала. Показала корочки. Мне пообещали все уладить – как раз снова предстоял парад. Я познакомилась с парнем, который укладывал парашюты, и он мне очень понравился, но по иронии судьбы за мной начал ухаживать начальник аэроклуба. Однажды выхожу из института, а меня кто-то поджидает. Это был тот парень, но не один, а со своим начальником. Мы поздоровались, и тут начальник говорит: «Ой, Виктор, а парашютный домик-то я не запер, иди закрой». Устранил конкурента, чтобы остаться со мной наедине. Он признался, что хотел меня проводить. А я так рассердилась, что сорвала с него фуражку и кинула в грязь. «Я никому из вас еще согласия на свидания не давала!» – крикнула и убежала. Я была зла и обижена: он мне не нравился и вдобавок выгнал того, кто мне был симпатичен. Он на меня тоже рассердился и не простил…

На параде я прыгала последней: моя фамилия была на «Ч». И вот подходит моя очередь, нужно выбраться на крыло и прыгнуть. А помогал тот самый начальник аэроклуба. И тут он мне говорит: «Поцелуешь – помогу!» Пришлось поцеловать. Да так мы увлеклись, что я прыгнула не вовремя, самолет пролетел место посадки, и я приземлилась на жилой дом. Снесла кирпичную трубу и хорошо, что за нее зацепилась, иначе могла бы разбиться. А так – пробежала по крыше и кубарем свалилась в огород. Лежу и думаю: «Вот я тебя еще проучу, как лезть с поцелуями». Он подбегает, хватает меня на руки, несет в скорую. Все подняли панику, мол, парашютистка разбилась. Больше я в аэроклуб не ходила.

В больницу ко мне пришел мой Виктор и сказал: «Давай, чтобы не было разговоров, поженимся». Он был высокий и красивый, а я маленькая рядом с ним. Я ему говорю: «Ты сколько получаешь, шестьдесят рублей? И у меня шестьдесят рублей стипендия. А детей мы на что будем содержать? А жить где будем? И мне еще год учиться в институте». Я посоветовала ему пойти в военное летное училище, и он меня послушал. Познакомил со своей семьей. Семья оказалась состоятельная, даже машину свою имела. Его родители оценили мой поступок, поняли, что я девушка серьезная.

Через год Виктор окончил на отлично авиационное училище в Одессе. Его оставили служить штурманом и сразу хотели присвоить младшего лейтенанта. Мы сыграли свадьбу в Твери, и я уехала к нему в Одессу. Через год родила сына. Когда началась война, ему было месяца три…

Я жила на частной квартире, а муж – в казарме. Каждый день он приходил меня навещать.

– А до замужества были поклонники?

– В детстве нас всех крестили в церкви и учили богословию. Говорили, что женщина становится женщиной, только когда вступает в брак. А до этого она не должна иметь сношений – грешно. Мне уже в раннем детстве было известно, что до брака с мужчиной сношаться нельзя. Женщине положено выходить замуж после Великого поста, а следующей весной должен родиться ребенок. И пока ты не закончишь кормить ребенка, не забеременеешь. То есть три года после его рождения. Сношения с другим мужчиной, кроме мужа, очень вредны для организма – так учил преподаватель богословия, давал заветы батюшка, когда в детстве нас водили причащаться.

А еще учили, что грудное молоко женщины и парное коровье молоко лечебны. В моем детстве мать все наши болячки лечила коровьим молоком. Весной я бегала босиком, и однажды на ногах выскочили цыпки[15]. Сижу плачу. Мать обмыла мне ноги жирным молоком – цыпки сразу прошли. Даже когда меня сильно ударило качелью из доски и бревна, аж изо рта кровь пошла, мать меня поставила на ноги все тем же парным молоком.

«Муж воевал на всех фронтах, дошел до Берлина, получил семь орденов. А я работала в школе»

– Помните, как началась война?

– Муж сказал: «Завтра я не смогу прийти. Что-то случилось, нас не выпускают из казармы». На следующее утро я проснулась от шума. Сначала подумала, что это звуки базара: он на юге начинает работу рано, чтобы продукты не испортились из-за жары. Но тут в окно постучался солдат: «Ваш муж велел передать, чтобы вы немедленно уезжали, началась война. Садитесь на первый попавшийся поезд и уезжайте к родителям. Он не придет».

Я взяла только радиоприемник. Сдала его в камеру хранения на вокзале и с ребенком и одним кульком пошла за билетами. А билетов нет, все отдыхающие срочно начали покидать курорты и уезжать в Москву. И вот я стою возле поезда, из вещей у меня только пеленки. Подходит кондуктор и просит билет. Я соврала, что оставила его в поезде, и мне разрешили пройти в вагон. Так я попала в поезд. Ехала целую неделю, состав постоянно останавливался. Доехав, устроилась у свекрови.

Только я разместилась, в окно снова кто-то стучит: «Вера Петровна, быстрее бегите на вокзал. Ваш муж, Виктор Алексеевич, раненый лежит на перроне, его привезли в Тверь, чтобы поместить в госпиталь». Мы с его матерью прибежали – его уже увезли в больницу. Отправились туда. Встречаюсь с мужем, а он голову держит руками: позвонки выбились. Его перебросили в Москву защищать Тверь. Под Осташковом был воздушный бой. Два самолета он сбил. Надо приземляться, а некуда: кругом озеро. Он посадил самолет на самый край берега, но ударился головой так, что соскочил позвоночник. Потерял сознание. Его спасли наши солдаты: подплыли на лодке, вытащили и отвезли в Тверь, в госпиталь. Что вы думаете, до сих пор его самолет лежит под водами Селигера.

Возможно, этот самолет, как и многие другие, затонувшие во время войны, уже отыскали тверские дайверы. Когда я только начинала работать журналистом в тверской газете, была громкая история: им удалось отыскать затонувший редчайший самолет Ли-2 – советскую копию американского «Дугласа». Во время рейса на борту были 17 человек и груз – ящики с боеприпасами. Самолет атаковали два немецких истребителя, и пилоту пришлось уходить на предельно низкой высоте. В итоге он не справился с управлением и самолет затонул. Выбраться смогли 14 человек. Троих спасти не удалось, их тела через год нашли местные жители и похоронили на берегу. А сколько таких самолетов хранят воды Селигера! Ведь в этих местах шли кровопролитные бои…

– Через четыре месяца мужа выписали, он вернулся на передовую. К Твери уже подошли немцы, и он запихнул меня в поезд, который шел в Сибирь. Я ехала с грудным ребенком. Не было ни хлеба, ни молока. Мне посоветовали выйти на маленькой станции под Куйбышевом (городок под Новосибирском), я там сошла с поезда и отметилась в военкомате. Дала телеграмму родным в Москву. Устроилась на квартире с хозяйкой.

Однажды пошла на рынок, нужно было купить мяса. Война, мужчин не было, и женщины продавали баранов целиком. Я говорю: «Куда ж мне баран целиком?» А потом думаю: сначала я его приведу, а там уж мы с хозяйкой найдем того, кто зарежет. И тут подходят ко мне двое военных, смеются: «И что вы будете с этим бараном делать?» «Жаркое приготовлю», – говорю. «А ты посмотри, с кем встретилась-то». Гляжу, а передо мной стоит муж. Ему сказали, что я вышла на этой станции, а где, не объяснили. И он решил: где можно найти бабу, как не на базаре? Я его не узнала, и он меня сначала не узнал – он искал меня по белому пуховому берету, а я тот берет перекрасила.

Долго мы смеялись.

Пошли ко мне на квартиру, приготовили баранину. С непривычки и от голода муж съел слишком много, ему стало плохо. Отправили в госпиталь. Потом вернулся в часть. Муж воевал на всех фронтах, дошел до Берлина, получил семь орденов. А я работала в школе: сначала в Куйбышеве, потом вернулась в Тверь.

«Каждый день, проведенный в семье с мужем и детьми, для меня был счастьем»

– После победы мы какое-то время жили там, в Германии. Я довольно неплохо научилась говорить по-немецки. Жили немцы бедно, да и мы тоже, но куском хлеба делились. Запомнился такой случай. Как-то к нам попросилась на работу женщина – помогать по хозяйству. Я поручила ей стирать белье. Однажды она прибежала, крича: «Фрау капут, фрау капут! Комон зи на хауз!»[16] Смотрю, она мое белье постирала, как сейчас стирают – черное и белое вместе. У них уже тогда была бытовая химия и ткани, которые не линяют. А я сама шила костюм сыну и покрасила его чернилами. Она эти чернильные штаны положила вместе с белым бельем и не ожидала, что все покрасится. «Низ гуд, фрау, – говорю, – ничего, не волнуйся». Поделилась с нею кусочком хлеба: они очень бедно жили. Потом мужа перевели во Владивосток, а затем – на Камчатку.

Мы с мужем собирались справлять очередную годовщину свадьбы, но он не дожил, я осталась вдовой с двумя сыновьями. Помню тот день, будто это было вчера. Яркое солнечное утро, я налила чашку чая на кухне и собиралась позавтракать вместе с ним. А когда вернулась в гостиную, увидела, что он лежит на полу. Подумала, шутит, но быстро поняла, что это не шутка. У него было подорванное здоровье: сказались ранения, полученные во время войны. Я побежала к телефону звать на помощь. Вскоре в квартире было полно людей, но они уже ничего не могли сделать. Доктор только сообщил, что муж умер.

Накануне мы купили ему новую рубашку, и она ему очень понравилась. «Ты всегда должна теперь покупать мне только такие», – сказал он. Я и представить не могла, что на следующий день его не станет, а я столько еще проживу без него.

– Замуж больше не хотели выйти?

– Нет, даже в мыслях такое не держала.

Бабушка Вера вспоминает, как долгое время по ночам во сне по привычке протягивала руку, ожидая дотронуться до мужа, услышать его дыхание. Иногда переворачивалась на холодную пустую сторону кровати, будто так она могла быть к нему немного ближе. Она делала это на протяжении многих лет, а когда стало совсем невыносимо, поменяла кровать на односпальную. Но даже сейчас, спустя столько лет, она, просыпаясь ночью, вглядывается в темноту и ловит себя на ощущении, что он жив.

– Сколько, по-вашему, живет любовь? Может она быть одна на всю жизнь?

– У меня было именно так. Я никого больше не любила. И муж очень бережно ко мне относился. Однажды во время жизни на Камчатке мы, жены военных, узнали, что на соседнем японском острове продают шикарные американские ткани. Мы сели на катер и поехали. Мне, дуре, надо было спросить разрешения у мужа, ведь он был начальником гарнизона. Покидать гарнизон запрещалось, к тому же остров принадлежал чужому государству. Мы купили тридцать метров ситца на все деньги, а катер к тому времени ушел. Муж, узнав об этом, приехал и забрал нас. И ни словом меня не упрекнул! Вот такой он был человек.

– Вы прожили счастливую жизнь?

– Знаете, я жила в трудное время и считаю, что мне повезло. И муж с войны вернулся, и сыновья выжили. Правда, умерли они довольно молодыми: один – в сорок пять лет, другой – в шестьдесят шесть. Но уже в таком возрасте, когда были хозяевами своей жизни. Я и сейчас счастливо живу. Почему? Потому что дети и муж все-таки успели пожить. Муж пришел с войны с ранениями… Бывало, возвращается домой такой уставший, что падает на кровать: «Ты, – говорит, – Верочка, разуй меня, сними с меня комбинезон и чем-нибудь покорми». И я как ребенка его кормила. Я была счастлива: чувствовала, что нужна семье.

– Какой период в вашей жизни был самым счастливым?

– Каждый день, проведенный с мужем и детьми, был для меня счастьем. Помню, как тащила елку в метель по городу, чтобы порадовать детей к Новому году. Короче говоря, когда дети были при мне, я чувствовала себя счастливой. Мы часто говорили по душам, очень хорошо друг друга понимали, согревали своим теплом.

Когда муж болел, я чувствовала его боль, как собственную, и он так же за меня переживал. Не было у меня другой любви, – голос Веры задрожал. – Я жалею, что рано потеряла детей. Если ребенок умирает раньше вас, независимо от возраста, это худшее, что может быть в жизни матери.

«Мне всю жизнь хотелось, чтобы все было по-честному»

– Н о вы же не могли ничего сделать…

– Не могла. Но все равно виню себя, что не спасла. Не было у меня возможности их спасти. Первый мальчик, Юрка, родился в Одессе в 1940 году, ему сейчас было бы семьдесят девять лет. Второй, Алексей, – на Камчатке.

Была еще дочка, Аллочка, родилась после окончания войны. Когда ей было три месяца, меня заставили ехать в Тверь на собрание. Пришлось оставить грудного ребенка. А кто его кормить-то будет? Три дня сижу, дрожу, думаю, как там ребенок без меня. Старший сын ездил из Твери в Медное, искал по всему Медному молоко, но так и не нашел. И девочка умерла. Я ее с Севера в корзинке привезла, кормила грудью, она выжила, а тут не сберегла. Нужно было послать всех подальше, но не оставлять ее… Мы с сестрой тогда закопали ее в снег как попало, а сейчас мечтаю сделать ей какую-то могилку. Я считаю, что это я должна выполнить.

Мне всю жизнь хотелось, чтобы все было по-честному, поступала так, чтобы в первую очередь детям было хорошо, но сберечь я их не смогла.

А еще поняла, что какой бы благополучной семья ни была, вы все равно не сможете «накачать» ребенка любовью про запас, чтобы он всегда был твердым и цельным, преодолевал все невзгоды и не попадал под чужое влияние.

Встал вопрос, кем будет младший сын, Лешка. Раз отец летчик, то и его решили тоже в летчики отдать. В детстве нужно внимательно смотреть, к чему у ребенка склонность. Он прекрасно рисовал. Надо было ему идти в художники, а он все-таки пошел в авиацию. Закончил авиационное, приехал в Тверь. А начальник аэроклуба до сих был тот, которому я отказала. Он решил отыграться, отомстить, и не взял моего сына в аэроклуб. Сын нашел себе работу на Байконуре, там, где испытывали ракеты. Он получил облучение, и его списали с летной работы. Поехал в Азию опылять поля от вредителей. Потом в Твери работал комбайнером, начал пить.

Важно быть чутким к своему ребенку, не давить, когда встает вопрос выбора профессии. Один неверный шаг, и вся его жизнь пойдет наперекосяк, как это произошло в нашей семье. Я до сих пор виню себя за это. Неизвестно, как сложилась бы жизнь Алеши, если бы он не подался в летное училище, а стал художником.

Знаю, что на все, что происходило в моей жизни, была воля Божья. Но я все равно многого не понимаю.

Есть много вещей, которые не имеют смысла, но мы всегда так сильно хотим понять. Почему мои дети должны были умереть раньше меня? Почему я дожила до стольких лет, а они нет? Я бы хотела уйти вместо своих сыновей, но смерть меня не спросила. Жалобы и плач совершенно не помогают. Есть только один человек, который может помочь, – ты сама. Не позволяй себе утонуть в страдании, возьми себя в руки. Нужно лишь приложить немного усилий.

– С кем из родни поддерживаете отношения?

– Схоронила внука, Максима, сына Алексея. С внуком мы очень были дружны, я сильно его любила. Сейчас за мной ухаживает его гражданская жена. Максим всегда был со мной. Мы ездили вместе в пионерский лагерь, и на выпускной к нему в институт ходила я, а не родители. После института он хотел жениться, а его девушка не соглашалась, пока нет своего жилья.

Дом разделили на троих. У меня сейчас страшное положение: я живу как квартирант в собственном доме, я никому не нужна. Я этой снохе, которая жила с Максимом шестнадцать лет, выделила долю. Она за мной и ухаживает. Но она тоже занята. Одна осталась в тридцать шесть лет. А дочки старшего сына – им уже за сорок – со мной большую часть жизни не общаются, обижены на своего отца из-за развода. Сложная семейная история.

Пригласила нас как-то свекровь в гости на какой-то праздник (она в деревне жила). Помню, сирень цвела. А жена Юры поехала к матери на несколько дней раньше, чтобы помочь все подготовить – народу-то у них всегда собиралось много. Договорились, что мы приедем на вечернем автобусе накануне праздника. Утром сын сказал, что не спал всю ночь, хочет пораньше в деревню поехать. И отправился на автобус. Я приезжаю вечером, выхожу из автобуса – батюшки, он сидит на остановке под кустом сирени и плачет. Рассказал, что заметил, когда подходил к дому свекрови, как из окошка вылез мужчина. Он – за ним, а тот скрылся. Он бегом в дом, а свекровь не пускает: спят еще все, рано приехал.

Юра жену очень любил, но выяснять, что произошло, не захотел. Мне надо было остаться, поговорить, но вмес то этого мы сели в автобус и уехали. Так до сих пор и не знаем, изменила она ему или нет. И она не захотела мириться, не стала с ним жить. У него остались две девки, две дочки, мои внучки. Они вроде как оскорбленные, что отец их бросил, и со мной тоже перестали общаться.

Думаю, что она изменяла. У невестки ухажеров местных тьма была. Она как в город уехала, быстро замуж выскочила, детей родила. Может, встретилась с какой-нибудь старой любовью в родительском доме. Но в семье всякое бывает, разобраться надо было, поговорить. Сын очень переживал и больше не женился. А дом я все равно решила внучкам оставить, хоть они и в обиде на нашу семью.

Правда, есть еще ребенок у младшего, Алексея. Когда сын учился в десятом классе, он встречался с одноклассницей. Я не знала, насколько близкие у них были отношения. А потом ко мне пришла ее мать и сообщила, что ее дочь от моего сына беременна. Для меня это было непостижимо: мы не имели права жениться, пока у нас для этого не было средств. И вообще, как она могла позволить себе вступать в отношения в таком молодом возрасте? Я посоветовала им сделать аборт и, более того, дала на него денег. Деньги они взяли, но аборт не сделали. Девушка бросила школу, уехала куда-то к родственникам и там родила. Больше о ней мы ничего не слышали. Она приехала к матери на похороны и зашла ко мне. Сына на тот момент уже не было в живых. Предложила помощь, но я не считала себя вправе ее о чем-то просить. Она оставила свой адрес, я не взяла. У нее родилась дочка, они живут в Америке и очень богаты.

«Жизнь – это путь. Мне осталось пройти несколько шагов»

– Н е устали так долго жить?

– Мне кажется, всем людям хочется жить. И я себя успокаиваю: сыта, в тепле, никого не беспокою – ну и хорошо! У меня есть соседка, учительница, она ослепла и оглохла, к ней приходят раз в две недели, так она живет хуже. Вот вы ко мне пришли, мы поговорили – мне уже хорошо, как меду наелась… Нужно верить в то, что надо жить. Я себя постоянно успокаиваю, уговариваю не нервничать. Я была счастлива, жила не хуже других. Вот сегодня рассматривала фотографии: в молодости я была не так безобразна, как сейчас. Красила брови, делала прическу. А губы не красила. Разговариваю каждый день с Виктором, он меня слушает, глядит с портрета. Когда я вру или нехорошо говорю, портрет краснеет.

– О чем разговариваете?

– Советуюсь с ним, спрашиваю, как мне поступить.

Долгожительница показывает снимки. В сто лет она отлично видит без очков!

– Такие вот красивые резные полочки сын делал… Не надо было его в летчики отдавать, нужно было заметить, что он художник. Сколько картин навешал – это все он делал.

Сейчас я живу не хуже других, считаю, что нужно довольствоваться тем, что есть. Телевизор у меня есть – включаю, когда хочу, мне никто не мешает, не запрещает. Единственное, на жену внука легла большая нагрузка – за мной ухаживать, а она мне вроде как никто, не кровная родственница.

– Удивительно, что близкие люди о вас не заботятся, а заботится, по сути, чужой человек.

– Да. Меня успокаивает то, что хотя бы третья часть денег от продажи дома ей достанется. Но чувствую, что терпение у нее кончается.

– О чем вы сейчас мечтаете?

– О новой кровати с хорошим матрасом. И чтобы социальные работники ходили ко мне в выходные: в субботу и воскресенье я сижу голодная. И чтобы мыши меня не донимали. Еще мечтаю, чтобы жена племянника меня забрала к себе в Москву. Здесь у меня тяжелое положение, дом наследуют трое: гражданская жена внука и две внучки. И они хотят его поскорей продать. А у меня мечта – уехать отсюда. Надежды мало, конечно, но вдруг… Мне тошно оттого, что они ждут моей смерти, чтобы разделить дом.

Жизнь – это путь. Мне осталось пройти несколько шагов. А о смерти думать бесполезно, она неизбежна и совсем скоро.

– Что дает силы жить?

– Понимаете, когда счастлив человек, мне кажется, уже жить можно. Вот я сейчас живу одна, а счастлива! Хотя мне тяжело. Я встала, чтобы покушать, разогрела обед, заварила кашу, подготовила все. Какого труда мне это стоит… Я ставлю ногу, а она подворачивается, вот-вот упаду. А счастлива я потому, что еще жива и никому не мешаю. И телевизор у меня есть, и сытая. Живая – и слава тебе господи. И ты береги себя, вовремя кушай, одевайся потеплее. А лечусь я только с помощью телевизора – там говорят, что пить от давления. Зарядкой я не занималась, спортом тоже, только вот авиационным. Мне было не до этого: я очень много работала.

Со своими частями тела я разговариваю: если что-то заболело, то глажу это место и успокаиваю. Не спится – принимаю снотворное. Закрываю дверь и говорю себе: завтра я не умру. А если и умру, то люди меня найдут, увидят через окошко.

Как всегда, прощаясь с долгожителями, я стараюсь найти более подходящие слова, чем «до свидания». Сказать «до свидания» человеку, который собирается отпраздновать 101-й день рождения и живет в добрых 180 километрах от тебя, кажется мне неуместным. Вера улыбается. Она, видимо, угадала мои мысли, потому что говорит:

– Если мы хотим встретиться снова, нам нужно поторопиться.

Когда ты молод, можешь что-то планировать на пять или десять лет. Затем становишься старше и живешь одним годом, месяцем или, наконец, одним днем, как бабушка Вера.

Некоторое время мы молча смотрим друг на друга, затем она сжимает мои руки.

– Ты могла бы мне звонить иногда? – спрашивает бабушка Вера. – Не в следующем году или месяце, а, скажем, через неделю?

Я киваю в ответ, обнимаю бабушку, и мы прощаемся.

Оксана Булавская, клинический психолог

Вэтой истории много интересных моментов и неоднозначности. У бабушки Веры уникальная способность осознанно брать на себя ответственность за свою жизнь и за все происходящее в ней. Случилось не просто абы какое событие, а именно то, что она хотела: «Я живу одна, и я счастлива, я никому не мешаю». При этом Вера любит людей, они ей интересны, она может поговорить по душам и позаботиться о незнакомом человеке. Одиночество не делает ее замкнутой, в ней нет асоциальности или угрюмости, свойственной одиноким людям. Вера осознает свои потребности даже в оценке подарков. Она вежливо, но четко дает понять, что нужно, а что – лишнее: «Ой, куда мне полотенчики?» Вера вроде бы не обижает, но для себя решает: это беру, а это нет, так как мне не нужно. За таким поведением прослеживается очень честное отношение в первую очередь к самой себе, к своему мнению, а значит, выбор в пользу ответственности за свою жизнь.

Родители заложили ей хорошее здоровье, и речь не только о генетике. У нее, по всей видимости, был хорошо образованный отец. Питание по часам, умный выборочный пост. Вполне возможно, что генетические особенности требовали именно такого отношения к ее организму, и Вере это пошло на пользу. Можно сказать, родители сформировали у нее представление о правильном питании с некоторым эффектом плацебо. Так, например, она верит, что для нее очень полезен печеный лук, и активно его ест. Вера не говорит, что безумно любила отца, но ясно оценивает то лучшее, что он смог ей дать. А он дал детям не только хорошее воспитание и задатки крепкого здоровья и здоровых привычек, но смог обеспечить качественное высшее образование и поддерживал их стремление к учебе.

Жизненная история Веры – это эффектная проверка реальности. Так в детстве она пробовала яблоки: вдруг ворованные окажутся вкуснее? Попробовала, выплюнула: поняла, что они по-прежнему кислые. Потом сама же над этим посмеялась. Честность по отношению к себе, сдобренная природным чувством юмора, – серьезный бонус в жизни бабушки Веры.

Вера поддерживала отношения с братьями и сестрами. Родители отправляли ее как младшую к старшим, не возлагая на нее свои надежды, а доверяя ей и предоставляя возможность развиваться самостоятельно. Отец находил в своей нелегкой жизни время и силы возить ее в другую деревню на телеге. А ведь ребенку достаточно всего 15 минут в день искреннего неоценивающего внимания родителя, чтобы не только почувствовать любовь и свою нужность, но и, как следствие, осознавать свое детство счастливым. Благодаря этому у Веры сформировалось ощущение: я была единственной, я была главной, я была лучшей. И это дало ей опору на всю оставшуюся жизнь. Она верит в себя, у нее блестящий аттестат, у нее есть поддержка родителей.

Вера очень бережно относится к воспоминаниям о муже, к моментам и случайностям, связанным с ним. Она прекрасно помнит, может, даже несколько идеализирует отношения с супругом. Она понимает, что самое ценное, что он мог ей дать, – это любовь, поэтому оценивает свою супружескую жизнь как самый счастливый период в жизни. Она живет в семье, где любима сама и где может дарить свою заботу и любовь детям и супругу.

Трагедия – потеря детей и мужа – не сломила Веру. Такова ее жизнь. Она приняла и нашла в себе силы и желание жить дальше. Мне нравится утверждение, что наша жизнь состоит на 10 % из того, что с нами происходит, и на 90 % – из того, как мы к этому относимся. В своем представлении бабушка Вера живет по-прежнему счастливо. И она испытывает важное осознание чувства нужности: я была нужна!

На мой взгляд, Вера, как другие престарелые люди, отчаянно нуждается в близких и семье – и она ищет эту семью. Она уже очень старенькая. Ей тяжело и все сложнее жить без помощи, она одинока, ей требуются забота и поддержка неравнодушных людей.

Бабушка Антонина

РОДИЛАСЬ 14 МАРТА 1922 ГОДА В ДМИТРОВСКОМ РАЙОНЕ МОСКОВСКОЙ ОБЛАСТИ[17].

Хотела бы еще сто лет прожить!

В больницу, где лежит долгожительница, мы едем вместе с волонтером, тоже Ольгой. Я рада, что она взяла меня с собой: Ольга давно знакома с бабушкой, а значит, больше шансов, что разговор действительно будет по душам.

Когда мы встречаемся с Ольгой, я удивляюсь, насколько нарядно она выглядит: голубое платье, туфли, прическа, маникюр. В руках – букет полевых цветов. Я делаю комплимент и интересуюсь, в связи с чем такая красота.

– В этой сельской больнице лежат в основном старички и инвалиды. В их жизни так мало впечатлений, некоторые уже и вовсе не выходят на улицу. Приезд волонтеров для них настоящий праздник, это как окно в мир. Они с такой радостью разглядывают мой наряд, вдыхают аромат духов. Им интересно, что происходит в жизни, в природе, поэтому я стараюсь всегда привозить им цветы.

Бабушки действительно встречают нас с большой радостью. Знакомятся со мной и расспрашивают Ольгу, как у нее дела. Тем временем мы начинаем с Антониной говорить о ее детстве.

– Я в восьми километрах от Рогачево родилась, в деревне Аревское. Дом у нас был деревянный, пятистенок.

Большой, красивый. А сейчас жить-то некому. Приезжайте и живите.

Антонина из тех людей, жизнь которых можно охарактеризовать пословицей «Где родился, там и пригодился». Часто людям кажется, что они находятся не там, где им следовало быть. Они испытывают недовольство или неудовлетворенность, постоянно чего-то ищут, меняют города и страны, но не находят. Однако каждый человек уникален, и его собственное место в мире может быть не за тридевять земель, а гораздо ближе. Например, там, где он находится прямо сейчас…

«Три года подряд только об одном и думали: как бы поесть»

– Детство было трудное, но в то же время раскованное и свободное. Оно выпало на период НЭПа. Крестьяне имели свою землю, крепкие хозяйства: добрую лошадку, пару коров. Строили хорошие дома. Детей в каждой семье заводили много, мы очень дружили – и мальчики, и девочки – и были предоставлены, можно сказать, самим себе. Мы не устраивали ни потасовок, ни драк, собирались и играли в самые разные детские игры, очень похожие на спорт. «Ручеек», «Гори-гори ясно». Потом начались школьные годы.

В первый год, 1930-й, всего было в изобилии, но уже организовывались колхозы. Не все благоприятно приняли эту организацию. Очень много молодых семей уехали в город. Был большой отток рабочей силы. Механизации никакой, тяжелый ручной труд. И сразу три голодных неурожайных года: 31-й, 32-й, 33-й. Хоть я и маленькая была, восемь лет, а понимала, что говорят взрослые. Осенью сеяли, всходы прекрасные, но весной на квадратный метр один колосок. И так три года подряд. Страшный голод.

Растущие организмы хотят есть постоянно. В лес пойдешь, земляники наберешь – витаминчики. Чего мы только не ели, Оля! Пойдем на поле, наберем хвоща, очис тим стебельки и едим. Даже какие-то сорняки, калган копали. А у него на корнях белые горошинки, сладкие. Мы три года не видели не то что кондитерских изделий – даже хлеба. И вот наедались этими белыми горошинами до того, что живот вздувался, и шли домой. Нас спрашивали: «Что, опять гороха наелись?» Уже когда взрослая стала, узнала, что эти горошины являются лекарственным средством – они вызывают у женщин выкидыш. А мы ели их, потому что они сладкие были. Дети есть дети. Сады были у всех: заберемся на вишню, смолу сдираем, и как ириску, жуем. Три года подряд только об одном и думали: как бы поесть. А потом 34-й год наступил, и урожай собрали неимоверный. На трудодни[18] нам выдали много зерна, и мы с удовольствием ели заварной ржаной хлеб. Досыта!

«Хоть и бедно жили, но весело»

– Лучшим временем в детстве были школьные годы. Хоть и бедно жили, но весело! Мы тогда веселились без какого-то принуждения: свободно, открыто. Никакого хамства не было, ходили ватагой с тремя гармонями! Кадриль танцевали, вальсы, полечку. С вечера до утра. Я мечтала закончить институт и начать работать. С детства, с самого раннего, хотела быть учителем. Отработала с детьми тридцать семь лет. Я приходила к детям и про все забывала. Дети – это моя помощь. Я очень любила детей, и они мне платили тем же.

«В нас воспитывали трудолюбие, скромность и патриотизм»

– Какими были предвоенные годы?

– В 35-м году в колхоз приехал первый колесный трактор. Сиденье открытое, колеса, бак, выхлопная труба! Все население, даже старики с бородами, прибежали его смотреть. Щупали, охали. Поехал пахать. Все меряют глубину захвата и удивляются: вот это конь! Сразу три плуга тащит! Это было большое достижение в те годы.

Потом отменили карточки, и с 1935 года начался неуклонный подъем жизни. Все стало появляться в магазинах, можно было устроиться на хорошо оплачиваемую работу. Постановили так: один член семьи работает в колхозе, другой – на производстве. Заводы росли повсеместно. У нас в Рогачеве работала щеточная фабрика. В колхозе появилась конная молотилка, косилка. Женщины на работе только перевязывали снопы. А с работы идут – песни поют.

Был расцвет культуры, в каждом селе появилась самодеятельность. У нас центр – село Покровское. Каждый выходной там собиралась молодежь со всей округи. Смотрели спектакль, который дает сельская самодеятельность, но часто и из Москвы приезжали артисты.

Помню, набивался полный клуб народу, слушали песни «Все хорошо, прекрасная маркиза». Еще тогда популярен был Чарли Чаплин: «Я бедный Чарли Чаплин, не пил, не ел [ни капли], подайте мне копеечку, я песенку спою»[19].

Культура была на высоте. Собирались в клубе – ни одного пьяного, ни одного курящего. Одеты небогато, но аккуратно и чисто. Общались культурно. Нас воспитывал комсомол, большую роль играл в жизни молодежи. «Родина сказала – надо, комсомол ответил – есть!» Обязательной была сдача норм БГТО. Какая гордость, когда на груди значок «Готов к труду и обороне»! В нас воспитывали трудолюбие, скромность и патриотизм. Вот этот патриотизм и помог победить немцев.

Молодежь, наше поколение, проявила свою инициативность, героизм, потому что нас так воспитали. 37-й год – изобилие, 38-й – можно заработать и все, что хочешь, купить. Хочешь ткань на платье – любую бери, готовые вещи – пожалуйста. Обувь только кожаная. Ткани – хлопчатобумажные. В Клину открылся комбинат, везде работали ткацкие фабрики. Штапель, слышали? Вот его и выпускали. 39-й год – культура на высоте, жизненный уровень высочайший, колхозы получали огромные урожаи, скотные дворы были капитальные, скот ухоженный. Машин тогда было мало. В 40-м году вообще театры в Москве открывались, музеи подмосковные, дворянские усадьбы переделывали в музеи. Жизнь била ключом.

– А конфликта поколений не было? Как вы общались со своими родителями?

– Жизнь прожить – не поле перейти. Всякое бывало. Но старались конфликты регулировать. Комсомол нас воспитывал, учителя. И первым делом – скромность. Скромность украшает человека! Был такой лозунг. Приучали к труду.

«Женщинам надо поставить золотой памятник. Они кормили армию и тыл»

– Начало войны помните?

– И вот 41-й год. Война. «Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой!» Добровольцами шли на фронт. Очень много ребят уходило. Все наше поколение в основном погибло. Тяжелый гнет четыре года. Начиная с 42-го стали приходить похороночки одна за другой. Но вот, Оля, война сплотила людей. Все жили как одна дружная семья.

Через нашу деревню наступали немецкие войска в сторону Рогачевского шоссе. Ехали сплошным потоком машины под брезентом. Немецкие солдаты все с автоматами, а наши отступали с винтовочками. Горько было. Пережили очень многое. И бомбежку, и оккупацию – одиннадцать дней. Немцы вошли в дом, огляделись: «Все, матка, здесь будет жить немецкий зольдат». Сидел на сундуке как таракан… Но надо сказать, что насилия над населением не было. И среди немцев, даже молодых, были те, кто признавались, что никакая война им не нужна, откровенно говорили: «Загнали нас за шесть тысяч километров сюда, не знаем, вернемся мы домой или нет». Домой они не вернулись. Отступали пешком, побросали всю технику в наших непроезжих оврагах и на лесных дорогах. Их же потом этой техникой, их же оружием и били.

Конечно, тяжело было, но помогла сплоченность, дружба. Лошадей забрали на фронт, а в 42-м году надо было посевную проводить. Норма для женщины – вскопать на поле шесть соток. Копали, засевали и получали рекордный урожай. Кормили армию: «Все для фронта! Все для победы!»[20] Потом стало полегче, начали урожай со своих участочков собирать, и Бог помог: колхоз получал богатые урожаи пшеницы, ржи и овса. Идешь – рожь стоит стеной. Молотили цепами, ведь лошадей не было, чтобы воспользоваться конной молотилкой. Справлялись. Женщинам надо поставить золотой памятник. Они кормили армию и тыл.

Потом стали приходить отличные сводки: наши наступают, освобождают города. Я работала в школе, нам прислали парты из Москвы: школа имени Радищева взяла шефство над нашей семилеткой. Мы наделали флажков и отмечали на карте линию фронта – от Черного моря до Балтийского. Наступают – хорошо! Вперед, вперед, к границе! Это воодушевляло. Так и пережили войну.

Четыре года одежду и обувку можно было приобрести только на рынке. Ездили в Москву на Тишинский рынок, чтобы сандалии купить или кофточку какую-нибудь. Школьным учителям выдавали пятьсот грамм хлеба в день, и все. В 43-44-м учебном году начали каждый месяц выдавать по бутылке вина. Мы сами его не пили – все шло на какие-то нужды. Например, надо топор поточить или пилу. Мужчин же в доме нет. Бабушка говорила: «Вася приходил, поточил пилу и попросил бутылку вина, одну отдала». А что было делать? Так и жили.

Потом стало легче, появились свои продукты. Начали сажать больше овощей, запасались на целый год, ягоды собирали впрок. Сводки с фронта были хорошие. Между прочим, всю войну почта работала идеально, газеты выходили каждый день, несмотря на то что Подмосковье было оккупировано до канала имени Москвы. Помню, у нас в доме поселились шесть немцев, среди них – начальник штаба армии. Он ездил на машине, а когда намело огромные сугробы, машина застревала, приходилось вытаскивать. И вот он каждый день уезжал в восемь утра. А надо сказать, война много забрала, но и много дала. Немцы пришли одетые с иголочки, укомплектованные новейшим оружием, приборами, техникой, но они не были готовы к нашей зиме: легкие сапоги, шинелька и пилотка на голове. А тут в декабре 41-го морозы под тридцать, они отмораживали ноги, ругали русскую зиму. Настроение у них резко упало, стали горевать. И вот этот штабист уезжал утром, возвращался в три часа. Подъезжала кухня. Если не могла к дому подъехать, то солдаты приносили два термоса. Термосы! У нас их не было, термосов из нержавейки. Они кормили своего начальника, иногда и нас подкармливали. «Матка, ком! – бабушка выходила. – Дай миску!» Нальют гороховый суп, мясо там плавает. А у нас три дня ни крошки во рту. Делили эту миску на порции, ели помаленьку. Растягивали на вечер и утро.

А в другой раз несут десятки кур, уток, гусей. У штабиста был свой адъютант и повар – нас к русской печке не подпускали, мы ничего готовить не могли. И вот этот повар разделывал грудки, окорочка и жарил целый день. Наступил вечер: «Матка, лампу надо». А тогда лампа на керосине была. В Рогачеве лавка закрыта, керосин брать неоткуда. Бабушка говорит: «У меня керосина нет». Тут же немцы притащили ящик – оказалось, генератор. Подключили провода, и лампочка загорелась. Я тогда впервые электрическую лампочку увидела. А когда наши пришли, все забрали. Меня спрашивают, как жили в оккупации. Говорю, ели немецкий суп. А что делать? Голод не тетка!

Жили мы тогда вдвоем с бабушкой: отец за полтора года до войны выстроил новый дом в противоположном конце деревни. Мать там жила, брат и три сестры. Из них только одна сейчас жива.

При отступлении немцы сожгли двадцать восемь лучших домов в деревне. Люди разбрелись кто куда, по две-три семьи поселялись под одной крышей. К нам с бабушкой через сутки пришла родня, стали жить всемером. Бабушка мне помогала учиться. Когда отец уходил на фронт, сказал мне: «Позаботься о моей матери и своей бабушке». Я пошла в сельсовет и оформила опекунство. Ей был восемьдесят один год. Бабушка была мне лучше матери.

– Бабушка в Бога верила?

– Очень. Я с детства крещеная, росла в религиозной семье. Я и сейчас в Бога верю. Он есть! Творец и создатель. Какой-то высокий разум, космический, придумал и создал нас. До 37-го года мы ходили в церковь на все праздники. Потом уже церкви закрыли и нам стали вдалбливать, что это опиум для народа. Но в душе вера оставалась. Дома молились. У нас всегда иконы висели, никто их не трогал: ни комсомольцы, ни немцы, когда оккупировали. А в 43-м году церкви открыли. Говорят, по приказу Сталина.

«Труд – великое лекарство»

– Расскажите, как вы узнали, что война закончилась.

– Война закончилась так. Мы пришли на урок. Был теплый солнечный день, семиклассники играли в волейбол – москвичи нам дали мячик. Сумки и рюкзаки свалены в кучу. А ни машин тогда не было, ни телефонов, никакой связи. Гонец прибыл верхом на лошади и закричал: «Все, война закончилась! Вчера подписан мирный договор, а сегодня, 9 мая, объявлен праздничным днем!» Дети хватали сумки и бросали их вверх, крича «ура», радовались вместе со взрослыми. Этот День Победы останется на века, я всегда буду его помнить. Все собрались, вытащили столы прямо на улицу, у кого что есть – на стол, и начали пировать.

После войны стали все восстанавливать: колхозы, предприятия. Наладили движение между Москвой и Рогачевым, ходили по расписанию машины немецкие. Товарный поезд ездил, но медленно, потому что дорога не везде была надежная, кое-где мины попадались. А потом движение по Савеловской дороге восстановили. На товарных поездах приезжали москвичи, ездили по деревням и меняли вещи, мыло или масло подсолнечное на картошечку, что получали по карточкам, потому что в городе картошки не было.

Все ощущали подъем: все будет хорошо. Народ изменился, появилось больше энтузиастов. Трудились, восстанавливали разрушенное. Труд – великое лекарство. Женщины оплакивали потери, конечно, но что делать… Женщины все переживут. Война без потерь не бывает.

«Я очень требовательная, но справедливая»

– Я работала учительницей. В 40-м году окончила двухгодичный Загорский государственный учительский институт. В 37-м по приказу Сталина храмы и семинарии в Загорске[21] переделали в институты. Потом учителей-мужчин призвали в армию и школы остались без учителей, потому что до войны в школах работали в основном мужчины. Я после института сразу пошла преподавать. Тогда ведь было введено обязательное семилетнее образование, и стали на периферии, во всех крупных населенных пунктах, создаваться семилетние школы.

Школа во время оккупации сильно пострадала: стены, мебель – все. Немцы там устроили госпиталь – школа пропахла карболкой. Ободранные панели. И я взялась за восстановление здания. Мне сказали: ты волевая, справишься. Бегала по инстанциям, обивала пороги начальников, ездила в Клин на мебельный комбинат за партами. И все получилось. Школа была отремонтирована.

– Слушались вас ученики? Строгой вы учительницей были?

– Я очень требовательная, но справедливая. Со стороны учеников и родителей никаких претензий не было. Вот расскажу такой эпизод. Я семь лет отработала в городской школе, вышла замуж и перешла в свою деревенскую начальную школу, потому что надоели съемные квартиры. (Семь лет жила на частной квартире, пока работала, а тут захотелось пожить в своем доме. И мне РОНО[22] посоветовал перевестись.) Однажды пришли медсестры делать прививку от оспы. Говорят: прекращайте работу, закрывайте тетради, обнажайте правую руку и вставайте в очередь. Пошла к коллеге в соседний класс предупредить, чтобы она своих тоже вела к нам на прививку. Вернулась, а два мальчика убежали домой. Я не пошла к родителям. Утром эти двое как миленькие пришли в школу и садятся за парту. Я говорю: «Пока не принесете справку, что вам прививку сделали, я вас к занятиям не допускаю». Пошли домой. Мама у одного была очень строптивая: как это, что за самоуправство? Поехала в РОНО на меня жаловаться. Там выслушали и говорят: правильно поступила учительница. И мама повезла сына в Рогачево делать прививку. На третий день пришел, положил справку. Конечно, никаких укоров, замечаний, закрыли тему. Но больше никто не сбегал из класса. Вот на таких примерах учила.

«Первый муж – от Бога, второй – от Сатаны»

– Будущий муж, Сергей, был секретарем комсомольской организации в селе, вел обучение допризывников.

– Влюбились?

– Ну, в обморок не падала. Сначала были товарищеские отношения, потом он в 40-м году ушел на фронт, на Дальний Восток.

В 41-м году – война, и его с Дальнего Востока отправили на Второй Украинский фронт.

Война закончилась, он остался цел и невредим, поскольку служил в дальнобойной артиллерии. Выходили на прорыв обороны, как он рассказывал. Небольшое затишье на фронте – надо прорывать оборону: выкатывают дальнобойные орудия и дают залповый огонь в течение нескольких часов. Немцы начинают отступать, а наши передовые части идут вдогонку. Сначала шла пехота, за ней – танки. Освобождали один город за другим. Это воодушевляло.

После окончания войны Сергея снова перебросили на Дальний Восток воевать с японцами. Только в июле 47-го он демобилизовался. Мы встретились как старые приятели.

– Сразу поженились?

– Образовали семейную ячейку, как тогда говорили. Отношения были нормальные. Воспитанный мужчина, ровный, работал в Рогачево на фабрике начальником цеха. Уважаемый человек, но очень скромный. Так и прожили с ним тридцать два года.

Надо сказать, фронтовики вернулись все больные. У многих была онкология, кто-то с осколком под сердцем – жили очень мало. У мужа тоже нашли онкологию, рак почек, и в 80-м году я его похоронила. Осталась одна в большом доме.

– А до мужа за вами ухаживал кто-то? Были поклонники?

– Были. Но только друзья, товарищеские отношения.

– И никто не нравился вам?

– Нет. Такое было время. Нас воспитывали в скромности. Я замуж вышла в двадцать пять лет. А до этого только товарищеские отношения, ничего такого. Физическая близость была только с будущим мужем. Первый муж – от Бога, второй – от Сатаны. Так что все старались сохранить первый брак. Удачный, неудачный – терпели. Детей растили, воспитывали.

– Муж заботился о вас?

– Не то слово. И это было взаимно. Мы прожили тридцать два года, и я ни одного слова грубого от него не слышала. Спокойный был, отличный выдержанный характер.

– А вы тоже спокойная?

– Ну, иногда характер проявляла. Но на пять минут, а дальше успокаивалась. Все бывает в семье.

«Какие бы невзгоды ни случились, а приходишь к детям, и все забывается»

– Детей строго воспитывали?

– Да. К труду приобщала с раннего детства. Сама шла работать и их тащила. Они были приучены ко всему. Особенно старший. Я благодарна армии: там тоже воспитывали как надо. Я им не стирала ни куртки, ни брюки – сами стирали, штопали, гладили утюгом. И слово мамы для них было законом!

Дети меня не бросали, у меня было два сына. Старший окончил техникум легкой промышленности в Москве, был призван в военно-морской флот, в Мурманск. Пробыл там полгода, их, двенадцать человек технарей, отправили в Николаев, где они изучали новые военные корабли – эсминцы. Потом опробовали их, с припиской к Севастополю, а затем, вы же знаете, тогда холодная война была – в Суэцком канале начались военные действия. И наши по приказу туда отправились. Три эсминца в сопровождении подводных лодок, сын три года был в Египте. Никаких вестей.

Жили мы в те годы, Оля, не сказать, что бедненько, но все-таки хотелось получше. Вырастишь ягод, черной смородины, и везешь в Москву продавать. Какие-то дополнительные деньги получали. И вот однажды возвращаюсь, а дома конверт – большой, весь в печатях Министерства обороны. Я решила: похоронка. Люди собрались, говорят: «Что ты плачешь? Открой!» А там благодарность за воспитание сына – отличника боевой и политической подготовки. Четыре года и два месяца мы не виделись. После Египта его опять перевели в Мурманск. Потом, отслужив, в институт поступил, Московский инженерно-строительный. Учился на вечернем факультете. Друга там хорошего нашел. А работал он тогда по направлению в городе Раменское технологом ткацкого производства. Обслуживал весь цикл – от хлопка до готовой ткани. На учебу ездил с этим другом каждый день в Москву. Окончил обучение в 77-м году, в июле приехал, показал диплом. А в августе сказал: «Мама, я женюсь!» В сентябре сыграли свадьбу.

Второй сын окончил среднюю школу в Рогачево и техникум в Твери. Он приобрел три специальности: токаря-универсала, слесаря и водителя. Проработал три месяца – забрали в армию. Служил в ракетных войсках, в Архангельской области, на космодроме Плесецк. Слышали?

– Конечно.

– А тогда секретный был, никто о нем не знал. После службы поехал в Королев, и его тут же взяли в научно-исследовательский институт машиностроения токарем-универсалом. И до самого выхода на инвалидность он работал на этом предприятии. Первый инфаркт, за ним второй, третий – и все. В возрасте пятидесяти шести лет младшего сына не стало. Попросил: «Мама, похорони меня в Покровском, на сельском кладбище». Все выполнила. Остался только старший. Когда в 2008 году я тяжело болела, он приехал ко мне. Сам был уже на пенсии, но работал. Бросил все, приехал и скоропостижно скончался от коронарной недостаточности.

– А внуки остались?

– Две внучки, летом у меня всегда бывали. А как стали взрослыми, совсем забыли.

Старшая – медик, врач-педиатр. Вторая даже не знаю где. Живы ли, нет ли… После смерти сына со мной они не общались. Забрали его, похоронили где-то у себя. Сказали: «Ты, бабушка, умрешь, и никто не будет ходить на кладбище, а мы еще молодые, будем навещать». Я не сопротивлялась.

Так вот, иногда звонят дальним родственницам – моим внучатым племянницам, дочкам двоюродного брата. Одна из них живет в Покровском, она навещает меня. Старые хлеб-соль забываются…

– Почему так?

– Далеко живут. Свои заботы, семьи. Я не вмешиваюсь, чтобы потом не быть виноватой.

– Ученики навещают?

– Очень часто. Многие.

– Так вот у вас сколько внуков, получается!

– Вот так, Оля, и прошла жизнь. Как один миг.

– Быстро жизнь пролетает, правда?

– Очень. Все время в работе, в заботах. Но работа для меня была всем. Я любила ее. Не представляла ничего другого, кроме работы с детьми. Потому что я очень люблю детей. И они мне платили тем же. Какие бы невзгоды ни случились, а приходишь к детям, и все забывается.

«Это общение – и с природой, и с людьми – сохранило мне здоровье»

– Говорят, вы еще почтальоном работали…

– Я ушла из школы по состоянию здоровья. Мне дали путевку в Ессентуки, там прошла обследование – все в порядке. Дошла до невропатолога, она говорит: «Хоть вы очень любите свою работу, я вам советую оставить школу. Потому что у вас истощенная нервная система». Работать с детьми очень трудно. Сорок человек, сорок душ – и все разные. А надо привести всех к общему знаменателю. Я отработала и в 78-м году ушла. Мужа похоронила в 80-м, одна осталась, времени свободного много. Дом, сад, огород – копаюсь, и все одна, даже слова не с кем сказать. И вот в шестьдесят лет я пошла к начальнику отделения связи и устроилась почтальоном. Обслуживала две деревни: свою и соседнюю. Тогда здесь много людей проживало, пенсионеров. И все выписывали журналы: «Крестьянку» или «Здоровье». Пенсии получали по сорок рублей и жили хорошо. Тогда ведь бабушки и дедушки часто жили одни, потому что молодежь после школы разъезжалась по городам. Но родителей не забывали: то им посылочку, то перевод несу. И на сорок рублей хорошо жили: придут, купят масло, сахарок девяносто копеек стоил, селедочка хорошая стоила рубль двадцать, колбаска – два восемьдесят, мясо – полтора рубля, дороже не было.

– В советское время хорошо жилось?

– Прекрасно жили, спокойно. Собирались в одном доме, играли в лото и разговаривали. Байки травили. Телевизоров не было. Жили бабушки до глубокой старости. И вот я стала работать, потому что мне врачи рекомендовали больше ходить, бывать на природе, дышать свежим воздухом. Ну я и совместила все это. Согласилась на треть ставки, но на полный рабочий день. Прекрасно себя чувствовала. Зимой на лыжах ездила по десять километров каждый день, кроме выходных. Приду, выдам пенсию, переводик, запишу в книжечку. Все под расписку. Журналы принесу, газеты – читайте свежие новости, дорогие соседи. Так и проходила пятнадцать лет. Мне нравилось работать. Ответственность, конечно, большая, потому что с деньгами дело имела.

– Не страшно было?

– Никто никогда не встречался в лесу. Носила почту, а потом стали появляться товары для продажи. Мыло носила банное. Упаковка из десяти кусочков стоила рубль семьдесят. Кто закажет, тому все это на себе тащу. Напротив жил дед старенький, ему сын из Ленинграда каждый месяц посылку присылал килограммов на шесть. Ну что делать, в рюкзак за спину – и несу. А на плече еще сумка с письмами и журналами. Куда деваться? Дед сам не сможет донести, совсем дряхлый. Зато в лесу то лося встретишь, то лисичку, а бывало, что кабаны проскочат. Это общение – и с природой, и с людьми – сохранило мне здоровье.

– Думаете, в этом секрет?

– Там секретов много. Мне вовремя сказали, что надо беречь нервы. И я старалась, и до сих пор стараюсь оберегать нервную систему.

– Как? Научите?

– Ну как… В одно ухо впускаешь, в другое выпускаешь. И промолчать бывает полезнее, чем конфликтовать. Кто бы что ни сказал, молчание – золото. От многих нервных расстройств уберегает. Стараюсь поддерживать со всеми ровные отношения, это мне помогает. Вот и прожила уже два месяца сто первого года.

«Деревья делятся силами, особенно береза, дуб и ель»

Затем долгожительница вспоминает несколько интересных случаев из своей жизни, как ее спасала какая-то невидимая сила:

– Вот однажды пошла на колонку. Колонка перед домом, в ста метрах. Мороз градусов восемнадцать, а надо прополоскать белье. Включила шланг, прополоскала, отключила, стала рычаг поднимать – а он не действует, вода течет и течет. Я уже замерзла, закоченела, решила: пусть течет. Отошла метров на пять, понимаю: нет, так нельзя. Люди останутся без воды зимой. Вернулась и вот стала крутиться, как лиса вокруг винограда: как же это починить? Слезы текут, а я чувствую: кто-то около меня находится. И чей-то голос говорит: «Успокойся, подними трубку». Какую трубку? Я в технике вообще не разбираюсь. Опять: «Подними трубку!» Вот слышу невидимый голос, и все тут. Нажала трубку, она ушла внутрь, и вода перестала течь. Так бы вся вода вытекла, а людям-то надо пользоваться.

Однажды возвращалась из Москвы на колбасной электричке[23], потом на автобусе – за дефицитом ездила. Сошла с автобуса в Рогачево, дошла до леса, и тут отказали ноги. Хоть ложись и помирай. Подошла к березе, обхватила и говорю: «Милая березонька, помоги мне, дай мне сил». Закрыла глаза, отключилась от всего, забыла и о лесе, и о сумках. И тут, Оля, какая-то энергия меня наполняет, и мне все лучше и лучше. Открыла глаза – прекрасно себя чувствую. Деревья делятся силами, особенно береза, дуб и ель. Надо только попросить милосердно, от души.

В наше время модно обращаться к духовным практикам: с помощью молитв, медитаций и дыхательных техник мы учимся смотреть внутрь себя, успокаивать поток мыслей, а также осознанно и внимательно наблюдать за тем, что происходит вокруг. Именно в спокойствии и тишине получается прислушаться к своему внутреннему голосу и уловить его подсказки. Жизнь начинает меняться: удивительным образом принятое решение оказывается единственно верным, а выбранный маршрут приводит в нужное место. Вы понимаете, что оказались с правильными людьми, в правильное время и в правильном месте. А от чего-то опасного и ужасного вас, наоборот, что называется, отстраняет.

Антонина жила в деревне, работала в саду, много ходила пешком. Она не утратила связи с природой, занималась физическим трудом и развивалась духовно: этого требовала ее работа, преподавание. Вероятно, именно это позволяло ей слышать свой внутренний голос, интуицию и делать правильный выбор, заботиться о себе или обращаться за помощью.

«Я всю жизнь учусь на своих ошибках»

– Три раза я пережила клиническую смерть. Первый раз – в семь лет. Заболела туберкулезом, открытая каверна[24] на правом легком между вторым и третьим позвонками. Уже лежала на смертном одре, ждали с часу на час моей смерти. Отец доски приготовил для гроба. А вот повезло. Пришел знакомый охотник, как сейчас вижу: склонился надо мной (а я уже постоянно находилась чуть ли не в коме) и говорит отцу: «Дочь-то гибнет!» Отец развел руками: «А что я могу сделать?» Я впадаю в забытье, но слышу басистый голос охотника, цепляюсь за него, выплываю как из омута. Открыла глаза, а он свежует какого-то дикого зверя. Мне так понравился этот зверь, его окрас, я прям влюбилась, но что за зверь, не знала. А вечером бабушка меня благословила и сказала: «Пей это лекарство, и ты выздоровеешь». Этим зверем был барсук, и я пила молоко с барсучьим жиром.

Через месяц я почувствовала себя лучше. Появились силы, смогла сидеть, читать, потом по дому стала ходить. Все благодаря охотнику и бабушке, она проявляла обо мне заботу. А в марте отец сделал раскладушку, и бабушка выводила меня во двор, обнажала мне спину, накрывала ее синим батистом, и через батист проникал ультрафиолет от солнечных лучей. Вылечили меня. Тогда очень многие знали, как лечиться без лекарств. Народные знахари были, не только моя бабушка. И животных лечили, и людям помогали.

В 43-м году, уже работая в школе, я почувствовала недомогание, температура поднялась. Повезли меня в Рогачево, в больницу. Врач определил воспаление легких. Тяжело я переносила лечение. Да и чем лечили? Банки, горчичники, аспирин. Я лежала в бреду. Меня направили в туберкулезный диспансер в Москву. Там сделали рентген, и он показал рубец на правом легком, между вторым и третьим позвонками. У меня до сих пор его на снимках видно. Я спросила у врача, что это, она говорит: «Вы в детстве переболели открытой формой туберкулеза». Судьба у меня такая. Выжила, никаких проявлений болезни больше не было, но я насторожилась и стала серьезнее относиться к своему здоровью.

А второй случай – сделала большой грех и до сих пор себя ругаю, раскаиваюсь. Я освободилась от третьей беременности. Устроила выкидыш. Трудное было время. Мама умерла, сидеть с ребенком и помогать некому. А без работы жить невозможно. Я освободилась, да так, что меня с 50-процентной потерей крови доставили в больницу. Врачи спасли, дважды вливали кровь.

А третий раз поехала на улицу Мира. Доехала из Рогачево на попутке, выскочила и перебегала дорогу. И в одном метре от меня пронеслась машина. Меня как будто какая-то сила схватила и отбросила в сторону. Шофер отъехал, остановился, подошел ко мне и давай меня матом ругать. Мол, по сторонам смотреть надо. Я теперь всегда, как выйду, смотрю, не едет ли машина. Я всю жизнь учусь на своих ошибках.

– К ста годам научились?

– Наверное. Но учиться лучше на положительных примерах.

«Посеешь характер – получишь судьбу»

– Вы как-то за собой ухаживали? Красили губы, ногти?

– Ничего не делала. Никакой косметики, кроме духов, ничего. Духи или одеколон – это обязательно. Я ведь работала с детьми, нельзя было, чтобы от меня воняло. Но нас с детства приучали следить за гигиеной. «Посеешь поступок – получишь привычку. Посеешь привычку – получишь характер. Посеешь характер – получишь судьбу»[25].

– Как считаете, счастливую жизнь прожили?

– Да. Все было: и падения, и подъемы – но я, как оловянный солдатик, всегда выходила победителем. Так и прожила.

– И что помогало?

– Я не стремилась к роскоши, у меня ее не было. Но всю жизнь первым делом – полноценное питание.

Все свое. Второе – самая необходимая одежда, приличное платье выходное. Ничего лишнего. Я все, что зарабатывала, вкладывала в дом. Так и прожила.

– А что любили поесть?

– Для меня основными всегда были ягоды и фрукты. С детства к ним приучена, у нас сад был. И до сих пор – сливы, вишни. Мне ничего не надо: ни первого, ни второго. Я наберу килограмм слив и с хлебом наемся. Не переедала никогда, потому что переедание опасно. Все хорошо в меру.

– Какого-то режима или расписания придерживались?

– Не было режима. Иной раз и всухомяточку приходилось есть.

– Вот вы сказали, что еще сто лет прожили бы. А что вам сейчас помогает просыпаться по утрам?

– Меня спрашивают: «Как вы?» Я говорю: «На фоне здоровья или на фоне быта?» На фоне быта все замечательно, всегда старалась не иметь сто рублей, а иметь сто друзей. А вот здоровье…

– Усталость от жизни наступала когда-нибудь?

– Нет, я всегда воодушевлялась общением, было настроение жить. А что делать, я одинока. Вот спасибо внучатой племяннице, не бросает меня. И здесь, в больнице, обслуживающий персонал поддерживает, а я стараюсь не вступать ни в какие дрязги.

Я очень ответственная. Однажды учитель биологии спросил, что такое растущий слой дерева. Я сказала, что растущим слоем дерева является прослойка между корой и древесиной под названием камбий. Он говорит: «Как твоя фамилия?» Отвечаю: «Ратникова». «О, ратник! Ты воин, защитник, солдат!» – и с той поры так меня стали называть все.

– Какие-то мечты у вас еще остались?

– Хочу домой.

– А кто ухаживать за вами будет?

– Некому, да. Меня правая нога беспокоит, развивается подагра. Выходит из строя потихоньку. В 2002 году я сломала лодыжку. Тройной перелом. В больницу меня доставили поздно, врач сказал: будут последствия. Вот они и начались. Болит лодыжка, коленный сустав, тазобедренный. Спасибо сестричкам, делают йодную сетку. А так передвигаюсь с помощью ходунков.

– Давление нормальное?

– Всякое бывает. Меня забрали в больницу, оттуда хотели в дом престарелых. Я сказала, что не поеду, лучше вены перережу. Говорю: «В Рогачеве есть частный пансионат, пенсии хватит. Вот и буду там, где спокойно и нервы никто не дергает». А врач отвечает: «Никуда вы не поедете, успокойтесь, а то у вас давление двести».

«Все население Земли, все люди – разные»

– Кроссворды разгадываете?

– Сама затрудняюсь, но у меня есть консультанты. Эрудиты. Энциклопедии ходячие. Еще пою.

– А что поете?

– Старинные песни. На юбилей пели «Вечер на рейде», «Катюшу», «Три танкиста» и про летчиков. Знаешь? «Первым делом, первым делом самолеты, ну а девушки, а девушки потом». Еще песни послевоенных лет пели.

– А есть песня, которую вы любили в молодости?

– В юности моей были Вадим Козин, Шаляпин, романсы. Мы как-то не особенно увлекались этими песнями. Некогда было петь. Сидела за уроками – сначала училась, потом проверяла. Я всегда хорошо училась, окончила среднюю школу только с двумя тройками: по геометрии и тригонометрии. Но я и не собиралась быть агрономом или строителем, потому к этим тройкам всерьез не относилась. В институте сдала педагогику на пять, психологию – на четыре. Старалась приобретать знания. Я старшая в семье, нас было пятеро детей. Хотела побыстрее закончить школу и институт, чтобы начать работать и зарабатывать.

Надо больше двигаться. Пешком ходить, а не на автобусе ездить. Трудиться. Труд – великий воспитатель. А сейчас молодежь не хочет трудиться.

– Это точно.

– Потому и закрываются ПТУ, а работать некому.

– Одни менеджеры вокруг.

– И никакого патриотизма. Вот вчера читала, что в школе провели опрос среди учеников – кем вы хотите быть. И все хотят быть чиновниками, силовиками и миллионерами. Вот так. У всех одна цель – деньги. А это нехорошо. Сейчас мужчины пешком не ходят, с детства ездят на автомобиле, а потом читаешь, что у большинства из них аденома простаты. Еле передвигаются. Не зря во всех школах начали перед первым уроком поднимать флаг и исполнять гимн. Хватились. А ведь войну мы выиграли за счет патриотизма. Наше поколение. Всю войну, все четыре года никакой эпидемии не было. Детей ставили на ноги, но все жили очень скромно.

– Верили в справедливость? Что правда восторжествует?

– Все население Земли, все люди – разные. Похожих нет. Индивидуальности. Все было, Оля. Много для людей делала. То, что сейчас в деревне водопровод, – моя заслуга. Я добилась, чтобы пробурили артезианскую скважину и провели трубы. Хорошая водичка, вкусная. А раньше не было питьевой воды, брали из барского пруда. Наша деревня когда-то была частью поместья, кроме пруда, никаких водоемов. И я начала ходить по инстанциям. В Моск ву ездила. Все говорят: «На водопровод у нас денег нет». Отфутболивали или выслушивали и разводили руками – нет средств. За два года я обегала все инстанции – не помогло. Тогда написала заметку в «Правду». Через две недели приехал журналист, все проверил, и дело-то выгорело! Вызвали руководство в «Водоканал» на утверждение сметы! Приехали рабочие с оборудованием и все устроили. Мы стали пить чистую воду. До сих пор удивляются: деревня в лесу, в захолустье, а там такие условия. И мне все говорили: «Ивановна, не каждому мужчине под силу такое дело, а ты смогла!»

Потом встретила санитарного врача, он поклонился мне и говорит: «Умница, такое дело сделала. Только свези воду на анализ». Приезжаю в «Водоканал». Они там уже знают меня. Говорят: сделаем анализ, только не сразу, через неделю. Ладно, вернулась домой. Через недельку набрала корзину яблок из своего сада – сорт штрифель, знаете такой? Приезжаю в «Водоканал», трое мужчин сидят. Спрашиваю: «Анализ готов?» Выходит специалист и говорит: «У вас святая вода, пейте ее сырую, там все нужные химические элементы». У всех сразу с щитовидкой получше стало.

– Как вы отпраздновали свое 100-летие?

– Прекрасно! Получила много поздравлений: от президента, от губернатора (Андрей Воробьев[26] мне такой подарок чудесный прислал), от главы Дмитровского района, от местной администрации нашей, Рогачевской, и от жителей. Это очень приятно. Врачи приходили, спросили: «На что жалуетесь?» Еще задавали вопрос: «Сколько бы вы еще хотели прожить?» А я говорю: «Хотела бы еще сто лет!»

Оксана Булавская, клинический психолог

Жизнь Антонины – удивительная история о силе духа и умении находить радость даже в самых сложных обстоятельствах. С раннего детства судьба испытывала ее на прочность. Туберкулез, казалось бы, мог поставить крест на будущем героини, но благодаря заботе близких и неравнодушию в общем-то чужого человека маленькая Тоня выжила.

Эмоциональная обстановка ее детства тоже имела большое значение. Антонина росла в окружении ребят, участвовала в активных играх, которые развивали ее крупную моторику и укрепляли здоровье. При этом она росла без особого контроля, в своем ритме, что, видимо, на тот момент было ей необходимо. Позже ей удалось даже сдать нормы ГТО, что достаточно тяжело физически. Патриотизм, воспитанный в ней, способствовал формированию прочной системы ценностей, здоровой психики и чувства принадлежности к группе.

Детство Антонины пришлось на непростые времена, но именно это, как ни парадоксально, могло заложить основу хорошего здоровья в будущем. Питание подножным кормом (ягодами и тем, что росло вокруг), отсутствие привычных рафинированных продуктов нашей культуры – все это сыграло положительную роль в ее выздоровлении и дальнейшем укреплении организма.

Война, оккупация – что хорошего можно найти в этих страшных событиях? Но Антонина удивляет своей способностью видеть доброе даже в самых тяжелых ситуациях. Великая Отечественная война стала для нее уроком благодарности. Женщина выражала признательность всем, кто помогал в трудные времена ее жизни, даже оккупантам, видя в них не ненавистных фашистов, а людей, по чужой воле заброшенных за тысячи километров от дома. Подобное сочувствие можно было бы принять за Стокгольмский синдром, но в сущности это была благодарность за помощь человека человеку.

После войны свои силы и энергию Антонина направила на восстановление школы и получение желанной профессии. Она с радостью работала с детьми. Совсем молоденькой еще Антонине удалось практически в одиночку возродить школу, разрушенную за время оккупации.

Вся ее жизнь была посвящена помощи другим. Например, организация артезианской скважины в своем поселении. Что важно, на мой взгляд, она проявляет разумный эгоизм: и школа, и скважина были нужны и ей самой, и другим жителям деревни. Создается такое впечатление, что она живет проектами, идеями на каждом этапе своей жизни. А это вполне соответствует принципам современного взгляда психологии на смысл жизни. Определить единый смысл на всю жизнь довольно проблематично: у каждого возраста свои задачи, убеждения. А вот завершенные проекты, которые направлены не только на личную выгоду, но и на пользу социуму, в котором ты живешь, вносят осознание собственной полезности людям, удовлетворения от успешного дела, а главное, радос ти всего пути. Собственно, из этого и складывается жизнь человека.

В пожилом возрасте, когда здоровье начало подводить Антонину, врач посоветовал ей сосредоточиться на заботе о себе. И в этом периоде происходит очень разумная, правильная трансформация деятельности нашей героини. Уходя на пенсию как учитель, она выбирает другую стезю – довольно тяжелого физического труда. Теперь по роду деятельности Антонина много ходит и в то же время активно общается со своими деревенскими знакомыми, с соседями, продолжая помогать окружающим.

Особое место в жизни долгожительницы занимал супруг. Их брак, продлившийся треть ее жизни, был наполнен взаимопониманием и поддержкой. Вместе они воспитали детей, прививая им правильные жизненные ценности. Однако судьба приготовила Антонине тяжелые испытания: она пережила страшное горе, похоронив двоих сыновей и мужа. Но даже в этих трагических обстоятельствах долгожительница проявила удивительную силу духа. Потеряв близких, она не замкнулась в себе, а продолжила строить отношения с окружающими. Дети умерли рано. Не сложились отношения с внучками – они отдалились. Однако Антонина нашла в себе силы формировать новые связи с людьми. Она выстраивает теплые отношения с дальними родственницами, внучатыми племянницами, заполняя образовавшуюся лакуну новыми знакомствами и общением.

Ее решительность проявилась и в выборе места жительства на склоне лет. «В Рогачеве есть частный пансионат, пенсии хватит. Вот и буду там, где спокойно и нервы никто не дергает», – говорит она, демонстрируя завидную твердость в принятии решений. Антонина разгадывает кроссворды, постоянно общается с людьми. Обратите внимание, что она называет эрудитами тех, с кем разгадывает кроссворды, давая людям возможность почувствовать себя значимыми. Это показывает ее умение ценить окружающих, находить в каждом человеке что-то особенное. Антонина мастерски поддерживает взаимоотношения в своем окружении. Способность формировать социальные связи в преклонном возрасте говорит и о ее неугасимой любви к жизни и людям.

Трогательно отношение героини к природе. Она обнимает деревья и верит в то, что они напитывают ее энергией и силой. В этом проявляется ее интуитивная мудрость, способность находить поддержку в самых простых вещах.

История Антонины учит нас важности саморегуляции, умению успокаиваться в трудных ситуациях. Еще одна ее находка в отношениях с собой очень изящна: умение говорить о тяжелых вещах с использованием уменьшительно-ласкательных суффиксов (стали приходить похороночки) учит нас, как можно хотя бы немного смягчать удары судьбы.

Мечта Антонины прожить еще сто лет – это не просто слова, а истинное жизнелюбие человека. Конечно, сотню лет она еще не проживет, до этого пока не дошла наша медицина. Но самое главное, что Антонина не ставит себе никаких рамок. Она жаждет жить дальше, общаться, полноценно функционировать как личность.

Удивительно, как героиня сумела преодолеть столько испытаний. Туберкулез в юности, большая потеря крови из-за неудачного аборта – любое из этих событий могло подкосить здоровье навсегда. Но Антонина каждый раз находила в себе силы восстановиться, причем полноценно.

В ее жизни прослеживается интересная закономерность: ограничение в питании и тяжелый физический труд. Сливы, кусок хлеба – такая умеренность в еде, возможно, и стала одним из секретов ее долголетия. А физический труд для долгожительницы – это не бремя, а удовольствие. Ей нравится делать то, что она делает. Именно в таком сочетании – труд на благо других, умеренность в быту и неугасимое желание жить – и заключается цикл благополучности, о котором говорит ее история. Антонина не просто существует – она живет полной жизнью, находя радость в каждом дне и в каждом деле, за которое берется.

Жизнь Антонины – пример того, как физический труд и внимательное отношение к себе могут способствовать здоровью в любом возрасте. Если помнить о базовых ценностях, заложенных в детстве, и стремиться к гармоничным отношениям, в первую очередь с собой, можно прожить долгую жизнь, несмотря на разные обстоятельства.

Бабушка Вера

РОДИЛАСЬ 7 СЕНТЯБРЯ 1917 ГОДА ВО ВЛАДИМИРСКОЙ ОБЛАСТИ[27].

ЖИВЕТ В МОСКВЕ.

Счастливые дни наступили, спокойные.

Сейчас бы только и жить.

Но жизнь прошла.

Очень быстро прошла.

Про бабушку Веру мне рассказали в фонде «Старость в радость». Несколько лет назад долгожительницу ограбили. Новость разлетелась в СМИ, и девочки из фонда решили помочь: собрали деньги, купили стиральную машину и плиту, заменили окно.

По пути к Вере я размышляю, стоит ли ворошить неприятные воспоминания о произошедшем недавно событии и тех, о которых мне только предстояло узнать. В зрелом возрасте мы все реже живем настоящим и все больше погружаемся в прошлое. Воспоминания становятся для нас новой реальностью, но со временем они приобретают неожиданные акценты, а иные и вовсе становятся фантомными. Мы задаемся вопросами: «А со мной ли это было? Может, и не со мной вовсе?» Старое притупляется. Даже самые болезненные и тяжелые воспоминания становятся историей, с годами они перестают нас мучить, правда, при одном условии – если эти раны не бередить. Но без них летопись столетней жизни будет неполной, поэтому мне хотелось, чтобы долгожительница рассказала обо всем. Как бы ни было горько, они – часть ее прошлого. Но долго на этом постараюсь не задерживаться, чтобы не вгонять Веру и читателей в уныние. Давайте извлекать уроки из чужого опыта и думать о хорошем, что бы ни поведала нам бабушка.

«Хранила деньги по старинке – под бельем в платяном шкафу»

– Произошло это вот как, – начинает свой рассказ Вера. – Накануне того злополучного дня мне позвонили якобы из совета ветеранов, сообщили, что придут завтра, мол, нужно подписать какие-то бумаги на выплаты. Сомнений, что это социальные работники, у меня не было. Ко мне не раз приходили, ведь я участница обороны, ветеран. В назначенный день в дверь постучали две женщины. По странному совпадению в тот же день я получила пенсию. Хранила деньги по старинке – под бельем в платяном шкафу… Сначала мы все вместе находились в комнате, но одна из женщин попросила воды, и я отвела ее на кухню. Потом только поняла, что она меня отвлекала, пока вторая искала деньги. Пропажи хватилась только к вечеру. Сумма немаленькая была, забрали они, помимо пенсии, и все мои накопления. Понимаешь, такой возраст, в любой момент Господь прибрать может, вот я и складывала, чтобы племяннице было на что хоронить. Неприятно, конечно, но переживала недолго.

Мне до глубины души обидно за бабушку. Это насколько бессовестным нужно быть, чтобы обидеть человека, который прошел войну и дожил до стольких лет!

Человека, вызывающего уважение уже своей уникальностью, рекордом по прожитым годам. Бабушка Вера как спортсмен-марафонец, в чью дистанцию сложно поверить. Она не просто престарелая, она – ровесница века. Тем сильнее поражает людская циничность, отсутствие не только почтения к возрасту и опыту, но и вообще каких-либо ориентиров, кроме одного – денег. Воровство само по себе презренное занятие, безмерно жаль всех обманутых стариков, но Веру – больше других. Обидеть столетнюю старушку – все равно что на младенца напасть. Она ведь на своем веку испытала гораздо больше тягот, чем другие. Чем младше ребенок и чем старше старик, тем они беззащитнее. И если ловят таких мошенников, то наказывать их нужно очень строго.

В кино есть классический прием, который часто используют плохие режиссеры. Чтобы выдавить эмоции у зрителя, надо обидеть в кадре старика, ребенка или собаку. Работает безотказно. Но если в кино это всего лишь дешевый трюк, то в жизни – мерзость запредельная, жестокая и циничная. И нельзя, к сожалению, просто промотать подобный момент, можно только постараться забыть, как это сделала Вера.

«Даже когда тебе перевалило за 100, важно не терять бдительности»

– З наешь, я прожила тяжелую и несчастливую жизнь, долгие годы провела в борьбе за свой угол и кусок хлеба, пережила войну и, казалось, исчерпала уже все невзгоды, отведенные судьбой. Но не тут-то было.

Десять лет назад долгожительница упала и сломала шейку бедра. Врачи отказывались брать ее в больницу, полагая, что 93-летняя бабушка поездку не переживет. Но с помощью племянницы Вера доказала обратное: она не только не умерла, но и встала на ноги. Кости срослись, и она снова начала ходить.

– В этом мире никогда нельзя расслабляться, всегда нужно быть начеку. Даже когда тебе перевалило за сто, важно не терять бдительности. Это похоже на колодец с воротом[28], были такие в моем детстве: крутишь ручку, ведро опускается на цепи в воду, черпаешь и поднимаешь обратно. Повторяешь это механически изо дня в день, а потом кто-то тебя окликает, тяжелое ведро падает в воду, ручка вылетает у тебя из рук, и бах – на голове алеет шишка.

Начинать сначала тяжело в любом возрасте. Сразу вспоминается август 1998 года, когда деньги перестали иметь ценность, и те, кто не успел ими воспользоваться, в один день потеряли все. Глядя на происходящее из дня сегодняшнего, понимаешь, что в России от таких внезапных потрясений не спрятаться, и каждый год с ужасом ждешь августа. 23 года прошло[29], а подсознательный страх, заставляющий нас отправлять запросы во Всемирную паутину – что будет с рублем, куда лучше вложиться, – по-прежнему еще с нами. Мы боимся, но научились жить с этой подспудной тревогой и относиться к возможной катастрофе обыденно: мол, нас уже ничем не удивишь, пережили 90-е, значит, и этот кризис переживем. Одно дело, когда ты молод и полон энтузиазма, но где искать силы, чтобы начать заново в зрелом возрасте?

Вера застала дефолт в 80 лет. 40 лет она по копеечке собирала, копила – и в один миг все пропало. Вот тогда ей было по-настоящему обидно. Кто-то ведь сумел удачно вложить средства, сохранить…

– Часто я задумывалась, почему одним легко всю жизнь, хотя они этого не заслужили, а другим сложно, даже если они без конца трудятся, всем помогают и никому не причиняют зла. Но со временем поняла, что завидовать людям и той жизни, которую они могли вести с самого детства, – грех. Нет смысла смотреть на тех, кто, кажется, легко скользит по волнам, в то время как вы подвергаете себя испытаниям, не двигаясь с места. Просто жизнь несправедлива и нужно с этим смириться. Знаю, что многим неприятно это слышать, все обычно ждут чуда или какой-то награды. Но так не работает, и чем раньше ты это поймешь, тем лучше. Можно верить в то, что все будет хорошо, но обещать себе это наверняка нельзя.

«Трудно было в деревне, мама все время работала»

– В какой семье вы росли?

– Я родилась в деревне во Владимирской губернии, в многодетной крестьянской семье. Отца не было, он рано умер, я его даже не помню. Нас было шестеро детей: четыре девки и два парня. Счастливой я не была, мне больше всех доставалось, не знаю почему. До семи лет работала по дому вместе с младшей сестрой. Мама с бабушкой спозаранку уходили в поле трудиться, а мы – по дому, что мать прикажет: нарыть картошки, нарвать травы корове, воды наносить, полы помыть. Почему-то я и в лес ездила за дровами, и на мельницу рожь молоть: мать меня везде посылала.

– Она хоть иногда бывала с вами ласкова? Песни пела, подарки дарила?

– Какие подарки, кто мне их делал? На шестерых одни валенки и одни ботинки… Да и ласки мы не видели никогда. Какие уж тут добрые отношения, мать должна быть матерью. Наверное, мне, как и любому ребенку, хотелось какого-то участия, теплоты, но время было другое, трудно было в деревне, мама все время работала. Все работали.

– Принято было слушаться?

– Я была послушной, боялась ее. И все время делала то, что она велит. Почему-то она меня всегда и везде отправляла: туда поезжай, сюда поезжай, то сделай, это сделай. В школу ходила мало, всего два года. С семи лет вместе с мамой и бабушкой и другими детьми выходила в поле работать: мама косила, а мы собирали колоски – рожь и пшеницу. Из колосьев вязали снопы. Бабушка плела пояски из травы, а мы ими эти снопы связывали. Потом их молотили. И мы, дети, тоже молотили, только цепы у нас были небольшие – у меня был на три цепи. Цеп – такое приспособление для обмолота зерна, три цепи, прикреп ленные к рукоятке. Льняные снопы катали вальками[30], семена и высыпались. Потом снопы на неделю в поле выносили: расстилали, мяли, трепали. Следом бабушка пряла нитки, а мама ткала из них полотно. Полотно стлали на траву – отбеливать. И вот из этого полотна нам всю одежду и шили. Много работали. С матерью и бабушкой в доме жила до десяти лет, а потом мать меня отдала в няньки к богачам. У них было пятеро детей. Один только родился, второй было шесть месяцев, двоим по пять лет, и еще был мальчик семи лет.

– Добрые были богачи? Вас не обижали?

– Нет, скупые, работала за кусок хлеба. Ни молока, ничего я не видела. Кусок хлеба, и все. На второй год отдала меня мама в другую деревню в няньки – там двое детей было. Хозяйка все прятала: и молоко, и хлеб. В деревне я жила до пятнадцати лет, потом уехала к старшему брату в Ивановскую область. Два года жила там, нянчила его детей, моих племянников.

– Удивительно, что вы помните, какого пола и возраста были ваши подопечные, хотя это было девяносто лет назад!

– Сейчас детство стала вспоминать все чаще. Мне уже нет смысла думать о настоящем и уж тем более о будущем. Я достигла того этапа, когда наступает усталость от жизни. Так что теперь мои мысли обращены в детство. И что удивительно, память моя выдает выкрутасы: могу забыть, что делала вчера, но отчетливо помню какие-то картинки из детства.

Помню такую вот: «Ма! Ма!» Бабушка выглянула в окно, засуетилась. Это пришел местный дурачок, Митя. Безобидный мужчина без возраста, который обходил пешком деревню за деревней. Говорили, что у него есть дом и что в детстве оторвалась люлька, в которой его качали, потому он и стал таким. Местные его прозвали Митя Би-Би: он всего несколько слов мог говорить. Знакомых бабушек он называл «Ма». Они его жалели, всегда выносили ломоть хлеба. «На, Митя, ешь», – протянула ему кусок бабушка. «Фа! Ма-Фа!» – это означало «Мама, спасибо!» Им нас и пугали, если не слушались: мол, будешь мало работать, станешь как Митя, ходить попрошайничать. Но мы слушались и работали.

Вспоминаются и беззаботные дни. Не думала, что они были в детстве, но память где-то их находит: как на речку купаться ходили, в лес за грибами, за ягодами. Как играла с животными во дворе, с собаками и кошками.

Грустно слышать, что у кого-то детство прошло в постоянной работе, хоть я и понимаю, что тогда редко бывало иначе. Детей в те времена и заводили-то скорее как рабочую силу, а не как продолжение рода и объект любви. Оттого лишь приятнее звучали слова о беззаботных днях в лесу и на речке. И все-таки дети должны быть детьми, познавать лишь хорошее и прекрасное – остальное жизнь рано или поздно покажет им сама.

«Вы должны верить во что-то в своей жизни»

– Моя жизнь с самого детства была тяжелой и нeсчастливой, но все же, – слышу я, к моему удивлению, – это дар Божий. Правда, нужны силы, чтобы жить и не унывать. Я прошу Бога об этом каждый день, хоть и тяжело уже. Всегда нужно во что-то верить, без этого я бы не справилась. Считаю, что атеистов не бывает, все равно есть какая-то неведомая божественная сила, которую человек боится и к которой стремится. Вы всегда во что-то верите, вы должны верить во что-то в своей жизни, по крайней мере, это дает силы и привносит в жизнь хоть какой-то смысл.

– Вас крестили?

– Крестили. Я и в церковь ходила: и в детстве, в деревне, и здесь, в Москве.

– О чем вы просили Бога в разное время своей жизни?

– Ни о чем не просила, только чтобы грехи мне простил.

– Какие-то серьезные, по вашему мнению?

– А как же! На работе ругаешься, а в церковь пойдешь – Богу молишься. Меня батюшка как-то спросил, почему я нечасто прихожу на службу. Молюсь, говорю, постоянно, а хожу нечасто, от случая к случаю, потому что толку ходить – в церкви помолишься, грехи замолишь, а на заводе все равно ругаешься.

Мне почему-то вспоминается цитата Сомерсета Моэма: «Мы грешны в той мере, в какой несчастны». По тем грехам, что называет Вера, понимаешь, насколько праведную и скромную жизнь она вела. Годы ее проходили в тяжелом труде, у нее просто не было времени грешить по-крупному. Даже не знаю, хорошо это или плохо.

«Я радовалась – слава Богу, война кончилась!»

– В 1934 году я переехала в Москву к двоюродной сестре и больше отсюда никуда не уезжала. Всю войну провела здесь… У сестры прожила примерно год, потом ушла. Так как образования не имела, трудилась домработницей – выбора не было. Семьи доставались разные: и плохие были, и хорошие. У одной доброй женщины жила, у нее не было мужа, зато мальчик был маленький.

– А как вы проводили время, когда не работали?

– Всегда работала. Иногда гуляла по Москве, в парке, каталась на колесе обозрения, любила в театр ходить. Сестру навещала. Но такое бывало редко, в основном работала. Из домработниц пошла на киностудию в Лужниках, на фабрику по производству диафильмов. Проработала там два года до войны. Как война началась, нас, рабочих, сократили. Тогда я устроилась на завод «Искра», на котором и проработала целых тридцать три года, после уже на пенсию пошла. Завод был у Даниловского монастыря, у Павловской больницы. Это возле станции метро «Тульская» теперь. Во время войны завод выпускал снаряды для «Катюши». Вкалывали с утра до вечера и с вечера до утра по двенадцать часов. Тяжело было. Я работала на станке, делала заготовки для катюш и снарядов. После войны на заводе изготавливали разные детали: болты, гайки. Мы все это вытачивали. Руки постоянно были черные. Зато паек давали хороший – семьсот грамм хлеба, но все равно не хватало, было холодно, голодно. Из-за того, что работа тяжелая была, постоянно хотелось есть. Ходили по Павелецкой дороге менять продукты, у кого что было, на вино, мыло, картошку. Мечтали, что, когда кончится война, можно будет поесть как следует.

– Помните свои ощущения, когда объявили, что война закончилась?

– Как такое забудешь! Помню, 9 мая забегает наш бригадир и кричит: «Бросайте работу, война кончилась!» Мы, конечно, помчались на салют. Стояли на Полянке возле моста, когда ракеты пускали. Все кинулись обниматься, кто плачет, кто смеется. Плакали в основном те, у кого семьи на войне погибли. А мне чего было плакать? Я радовалась: слава богу, война кончилась! А 15 мая нас на шесть месяцев уже отправили на станцию Бологое валить лес. Тяжело было. Вернулась домой с лесозаготовок, а жить негде, пришлось опять к сестре проситься. Комната маленькая, восемь метров квадратных, шесть человек живет. Тесно. В 47-м году я получила койку в комнате на девять человек в общежитии возле завода, на котором работала. Это был глубокий подвал на Серпуховской улице в доме 31, но я была очень рада, что не буду наконец-то скитаться по людям. Там я прожила двадцать три года. Жизнь была непростая, много работы, тяжело. Но этому месту, своему углу, я радовалась до потери пульса.

Насколько самостоятельной была Вера, насколько трудолюбивой, что самой найти место для жизни – пусть и в подвале – для нее было важнее, чем ютиться в маленькой комнатушке с родственниками. Она не хотела доставлять неудобств, не хотела мешать.

– В 70-м году на столетие Ленина давали квартиры. К нам пришла женщина-депутат и говорит: «Вас переселяют в новостройку в Чертаново». Я говорю: «Ой, а мне работать два с половиной года до пенсии, как оттуда ездить?» Она и отвечает: «Люди ездят из-за города, и вы поездите». Она всех нас переписала – тринадцать или пятнадцать одиноких женщин. Семейных давно выселили, а мы, одинокие, там жили. В том же году и переехали. Мне досталась комната в коммуналке. И с 10 апреля 70-го года так я и живу в этой комнате в Чертаново. Соседей уже много поменялось.

Я невольно улыбаюсь от осознания, насколько за каких-то 50 лет разрослась Москва и насколько сильно изменилось представление об удаленности районов. Теперь Чертаново – практически центр, да и Бутово для многих кажется раем, если есть свое жилье. Люди ездят на работу из разных подмосковных городов, и 20 километров от МКАД уже считается ближним пригородом, а дорога в полтора-два часа до работы – вполне обыденной.

Окидываю взглядом небольшую комнатку, метра три на четыре, в двухкомнатной квартире с подселением. Небольшой полированный сервант с посудой, стол, пара стульев, платяной шкаф да кровать, аккуратно укрытая покрывалом, на подушках – вязаные салфетки.

– Это все мои, я на пенсии много вязала. Кофточки на заказ, салфетки. Все, что в комнате – занавески, накидки на кровати, – я делала. Пока видела, вязала, а как перестала видеть, конечно, уже ничего не делаю.

«Никто за всю жизнь мне ничего не дарил – все требовали только»

– В се, что в этой квартире, покупала сама, денежки откладывала, их всегда не хватало. Я подрабатывала шитьем и вязанием: умела это делать. Денег было мало, а хотелось и поесть, и одеться, вот и подрабатывала. В долг у знакомых не брала никогда, правда, часто приходилось жить в кредит. Одежду тоже брала в кредит: пальто, платье, сапоги. Получала гроши, вещи брала на три, на шесть месяцев в рассрочку. Помню, зимнее пальто купила за сто восемьдесят рублей: пятьдесят рублей сразу отдала, а остальное вычитали из зарплаты. Одевалась я средне. Если куплю какой клочок материала, сама шила. Так что радостей у меня особо не было, приходилось довольствоваться малым. Была довольна, когда удавалось раздобыть одежду по сезону, вот и все. И никто ничего мне не дарил. Ни сестра, ни братья, ни мать. Никто за всю жизнь мне ничего не дарил – все требовали только.

– Неужели вы умудрялись еще кому-то деньгами помогать?

– Да. Мать не требовала, но сноха писала, мол, у бабушки изорвались платья. Я покупала ткань, шила, посылкой им отправляла. Рубашки худые, чулки худые – все это было на моей шее. А ведь я получала копейки. Все туда я посылала, а мне оттуда ничего. В деревню ездила, помогала: то сенокос, то дрова пилить, то дом красить, то еще чего-нибудь. Соседка говорила снохе: «Вера у вас будет святая, никогда без дела не сидит, все время работает». В отпуск поеду к ним – возвращаюсь с пустыми руками. Никогда никто не скажет, мол, возьми десяток яиц, а ведь и куры были, и яблоки были – все было. И все равно никто мне ничего не предложит. Но на жизнь я не обижаюсь. Никогда ни на кого не обижалась.

– Вас же никто не заставлял…

– Никто. Я просто знаю, что так надо, вот и все. Мама жила со снохой, сын погиб, дети их тоже. И я все делала: дом красила, полы красила.

– Не жалеете, что все годы потратили на работу?

– Нет, я не жалею. Я не могла отказать, потому что мама жила с чужой теткой. Сноха столько раз меня уговаривала забрать маму в Москву. А я говорила: «Ее не пропишут».

«Юности и молодости у меня не было, все время проработала»

Мне хочется узнать, о чем Вера мечтала в 30 лет. Переживала ли о замужестве? Какие надежды у нее были в молодости? Бабушка отвечает, что ничего не знает о молодежи сейчас, не знала и тогда.

– Когда мне исполнилось двадцать четыре, началась война. Тогда о том, что ты молод, думать не приходилось – только работали. Лишь бы день прошел, и слава богу. А работала, думала о том, когда же я перестану мучиться. Счастлива я была в то время, только когда дали место в глубоком подвале. Вот я была рада: наконец-то у меня свой угол появился! Юности и молодости у меня не было, все время проработала. Даже танцев не было. Изредка собирались с девочками все девять человек в одной комнате – Май отмечали, Октябрьскую и Новый год. В остальное время жила на рубль четыре дня. Получала мало. Тяжелое было время.

– Не было мысли уехать обратно в деревню?

– Нет. Там мне нечего было делать. Брат старший ушел, сестры вышли замуж. А ехать куда? Мне некуда было ехать.

Старая мать, сноха и трое детей. Только на них работать? Все равно в деревнях во время войны посылали на лесозаготовки, пилили дрова. Зачем я поеду в деревню, когда я работала на заводе?

Да, современные условия труда и жизни не идут ни в какое сравнение. Беседуя с Верой и слушая ее историю, думаю о том, сколько причин у нас быть благодарными и удовлетворенными. Конечно, я и до этого знала, насколько мы привилегированы, но теперь контраст стал лишь ярче. Я родилась хоть и в небольшом поселке и в сложное время, но у меня было все: еда, одежда, игрушки и любящие родители, которые позаботились о том, чтобы я могла воспользоваться любой возможностью: окончить школу, поступить в университет. Они даже помогли приобрести жилье. Вера дала мне понять, в насколько хорошие времена я живу: у меня было гораздо больше возможностей и свободы выбора, чем когда-то у нее.

Вера никогда в жизни не отдыхала – она не знала, что такое выходные или отпуск. Не знала, что такое изобилие еды и вещей. Мы живем в то время, когда можно ни в чем себе не отказывать, но… это не делает нас счастливее. Напротив, мы чрезмерно раздражаемся по мелочам. На мужа, потому что он недостаточно внимателен или в очередной раз разбросал по дому носки. На своего начальника – за выговор или нежелание повышать нам зарплату. На детей, которые принесли домой двойки. Иногда проблемы и недовольство растут как снежный ком. Дом, дети, работа, муж. Все должно быть идеально: нас не устраивает меньшее.

Но остановитесь на мгновение и задумайтесь. Не слишком ли много вы работаете и нервничаете по пустякам? Моя встреча с бабушкой Верой приходится на тот период жизни, когда я на протяжении четырех лет встаю на работу в пять утра. Дорога до города занимает 2,5 часа в одну и в другую сторону. 25 часов в неделю я провожу в поездах и пробках. Кофе, душ, наушники – и ты, как робот, в темноте и холоде плетешься на маршрутку, потом – на электричку, а затем ныряешь в метро. Толкаешься, мерзнешь, засыпаешь в душном вагоне. Хочется спать. В выходные нет сил выбраться из дома и с кем-то встретиться – я просто отсыпаюсь. А в понедельник все начинается сначала. Есть ли возможность жить иначе? Наверное, выбор всегда есть. Но когда ты попадаешь в эту колею, когда есть какая-то закономерность, не так тяжело.

Все мои знакомые так живут. Они много работают, исправно вносят платежи по ипотеке и кредитам. Постоянно в дороге, спят мало и на ходу, радуясь хотя бы этому. В электричке утром ни одной улыбки, все как один – уставшие с момента пробуждения, раздраженные и невыспавшиеся. Ради чего? Да ровно по той же причине – ради хлеба и своего угла. Квартирный вопрос стоял остро во все времена так же, как и проблема отцов и детей. Сменяются века, и проблемы трансформируются, а не исчезают. Только потребность в качестве и изобилии растет несоизмеримо нашим усилиям.

Парадокс современной жизни еще и в том, на мой взгляд, что в повседневной суете все мечтают о тихой и счастливой жизни. Но чтобы ее достичь, необходимо трудиться до потери пульса сейчас. Так мы теряем свою молодость, как будто убегаем от нее, для того чтобы потом жить хорошо! А кто знает, может, окажется, что ты упустил в суете что-то очень важное? То, что потом уже не вернуть.

«Замуж надо выходить, когда молодая, а не в шестьдесят лет»

– М не не дает покоя вопрос о том, были ли в молодости у вас женихи…

– Во-первых, большинство моих потенциальных женихов погибли на войне, там было много мужчин как раз моего возраста. Во-вторых, те, что вернулись, даже хромые, больные, были нарасхват. Да и гулять мне некогда было, я боялась. Когда жила в домработницах, то как я уйду вечером гулять? А потом приду… В общем, никуда я не ходила. Только в выходной раз в неделю съезжу в гости к сестре, и все. Вся грязь моя была. Мне некуда было привести мужа, я жила в домработницах. Спала то на кухне, то в коридоре. Во время войны я тоже жила очень плохо.

– Боялись, что без своего угла вы никому не нужны?

– Да. Потому что всем нужна была квартира, а квартир не было. Были, конечно, ребята, которые ухаживали, в кино приглашали, но тоже без комнат – все в общежитии жили, и то женатые, то разведенные.

Я не решаюсь спросить, насколько близкими были отношения. Да и были ли они у Веры вообще? Но про любовь я не могу не спросить.

– И что же, вы и не любили никогда?

– Любить-то я любила, а что толку? Когда я встретила мужчину, которого полюбила, в 70-м году, мне уже было пятьдесят три! Не было счастья – и это не счастье. Я считаю, что когда показывают по телевизору женщин, которые выходят замуж после пятидесяти, – это глупо. Пятьдесят, шестьдесят, семьдесят лет… Уже зачем? Портки их стирать и все? Если смолоду не было счастья, в таком возрасте нечего и искать.

– И не жалеете?

– Нет, нисколько я не жалею. Замуж надо выходить, когда молодая, а не в шестьдесят лет.

– Долго вы переживали из-за этого мужчины?

– Нет. Я не переживала. Он уехал на Север, как он там живет, я не знаю.

– И вы не плакали, не грустили?

– Нет. Я ни о ком не плакала, ни по кому не грустила.

– А детей почему не было?

– А детей мне некуда было вести. Я жила очень-очень бедно. На четыре дня рубль выделяла. В комнате общежития жили девять человек, девять кроватей. Куда детей-то?

Мы жалеем женщин, которые невольно остаются бездетными. Почему? В чем преимущество, если дети не могут защитить от одиночества в старости?

Я вспомнила одинокую, всеми забытую бабушку из Твери, которая пережила своих сыновей, и согласилась с долгожительницей.

– Тем более с самого детства меня окружали дети, – продолжает Вера. – Сначала няней была у богатых в деревне, затем дети брата, потом семьи, где я работала в Москве. На пенсию пошла – у племянницы появились ребятишки, с ними тоже сидела. На все лето вместе уезжали в деревню. А теперь уже у племянника внучка недавно родилась, такая прелестная девочка, привозили мне ее показать. Все меня называют просто Вера – и племянница, и дети ее. Смолоду зовут Верой. Наверное, так суждено мне – всю жизнь ухаживать за чужими детками.

– Вы к племяннице относитесь больше как к дочке? Она за вами ухаживает…

– Я за всеми ухаживаю, всем даю, всем помогаю. Она меня не обижает. Слава богу.

– Если бы не война, вы хотели бы выйти замуж и родить детей?

Вера какое-то время молчит, думает. Слегка помрачневшее лицо, застывший взгляд, но затем все же следует ответ:

– Может быть, может быть…

Пока долгожительница обдумывает мой вопрос, я внимательно за ней наблюдаю.

Глаза Веры почти не видят, но, даже потерявшие цвет, они полны тоски. Под глазами – розоватые мешки, слегка припухлые, как будто в них не выплаканные за долгую жизнь слезы. На голове бело-голубая хлопковая косынка, из-под которой выбиваются белоснежные волосы. Фланелевый халатик в мелкий цветочек, часы с ярко-красным ремешком немного странно смотрятся на руке столетнего человека. Они как бы напоминают: «Сто лет, казалось бы, это много, но они пролетели так быстро». Сколько бы ни было тебе лет – цени время.

Лицо любого долгожителя превращается в карту, испещренную множеством рек и неровностей ландшафта. Каждый день мы накапливаем маленький или большой жизненный опыт, и это отражается на нас в самом прямом смысле: морщинкой, шрамом. Каждое чувство, которое мы испытываем в жизни, способно изменить то, как мы видим себя. По линии и изгибам на лице можно, подобно хироманту, прочесть, какую жизнь прожила Вера: была ли она счастлива, много ли плакала. От одних исходит свет и радость, другие угрюмы и злы. Вера же выглядит грустной, уставшей.

– Я никогда не думала об этом, у меня было полно других забот. К тому же я давно пришла к выводу, что вопрос «Что, если…?» не имеет отношения к жизни – это пустая трата времени. Многие одинокие женщины не спят по ночам и все время сокрушаются: «Почему я одинока, почему у меня нет детей? Что, если бы моя жизнь сложилась по-другому?» Но это совершенно бессмысленно! У времени нет сослагательного наклонения.

И я понимаю, что война тут ни при чем. Рассказав о работе, жизни в скитании без своего угла, отсутствии сбережений, она ответила на мой вопрос еще до того, как я его задала. Она просто очень ответственная женщина, всегда была ею. Популярная фраза «Дал Бог зайку, даст и лужайку» кажется действительно совершенно легкомысленной. Времена меняются, но одинокие женщины продолжают рожать детей без подходящих условий – без работы и своего жилья, – считая, что счастье материнства и возможность реализовать себя как женщину важнее. Но когда они, не имея поддержки, сталкиваются с жестокой реальностью, то впадают в депрессию и нередко отдают детей в приют. Вероятно, каждая женщина хочет родить ребенка по чисто биологическим причинам, но я не согласна с тем, что каждая бездетная женщина обязана себя жалеть. Вера всю свою жизнь была окружена детьми, могла направить заботу на них и таким образом реализовать свое материнское предназначение.

«Я радовалась, что мне дали комнату»

– Что вы делали, когда вышли на пенсию?

– Сюда переехала, в Чертаново. Здесь некуда было идти гулять, одна грязь. Это сейчас район деревьями оброс, а тогда никаких посадок не было, все голое, лужи кругом. Я радовалась, что мне дали комнату, так что я в основном все время проводила дома. Иногда ездила в другие города, путешествовала. Больше к родным в гос ти: на Урал, в Таллин. С подругами встречалась. Они у меня всегда были: и когда в домработницах жила, и на заводе, когда работала. Сейчас уже все умерли. Сюда приезжали, и я к ним ездила – дали комнаты в коммуналке, одиноким квартиры не давали. Но все-таки в гостях хорошо, а дома лучше.

– Вы как-то ухаживали за собой? Делали маски? Зарядку?

– Нет, никаким спортом не занималась и ничем не мазалась. И не красила – ни губы, ни глаза. И маски не делала. Вот прически – всегда, химию делала. А с лицом – ничего.

«Ем я очень мало и покупаю только то, что мне хочется»

– Что в вашем возрасте помогает вставать каждое утро? На чем держится ваша энергия?

– Утром я встаю часов в семь – девять, дольше спать не могу: ноги болят. Днем могу прилечь, если сильно разболятся. А вечером ложусь часов в одиннадцать. Утром встаю, оденусь, умоюсь, думаю, чем буду завтракать. Иду на кухню кашу варить. Кашу сварила, поела, кофе попила. Устала – пошла прилечь.

– Что из еды вы любите больше всего?

– Ем я очень мало и покупаю только то, что мне хочется. Из фруктов люблю все: и апельсины, и мандарины, и бананы – мне их племянница приносит. А так готовлю я сама. И щи варю, и суп, и вермишель – все варю. Мясо привозит тоже племянница. И сладкое покупаю. У меня все есть.

– Любите кофе?

– Да, очень люблю.

– И я тоже! Для меня нет ничего вкуснее кофе и сдобной булочки. А у вас от кофе давление не повышается?

– Ноги у меня болят, а в остальном я здоровая, давление сто двадцать пять всю жизнь.

«Надоело жить. Устала я от всего»

– Какие моменты своей жизни вы считаете самыми счастливыми?

– Радостей никаких у меня не было. Одни неприятности. Одно горе. Близкие все умирали без меня в деревне, я их не хоронила.

Ответ Веры заставляет меня задуматься. Она так много работала, практически всю свою жизнь, не зная отдыха и веселья, что я с трудом могу это представить. Насколько разное у всех понятие горя! Вспоминаю, как меня удивил одноклассник, до сих пор страдающий, что получил тройку за четверть в девятом классе. Многие подруги переживают развод десятилетней давности… Трудно назвать это мелочью, конечно, но какой смысл не отпускать ситуацию так долго? Ничего уже не изменится, она лишь будет пожирать тебя изнутри. Есть, разумеется, и горе, понятное абсолютно любому человеку, – потеря близких. Им не принято мериться, но, слава богу, Вере не пришлось хоронить сыновей, как бабушке из Твери, и маленькую дочку, которую не смогла спасти от холода в войну. Ей не придется до конца жизни мучиться, не имея сил простить себе, что не уберегла сына от пьянства и неправильного пути. Однако и одной непросто. Не на кого положиться, не с кем поговорить.

– Есть ли что-то, чего вы еще хотите в жизни?

– Ничего я не ожидаю – только смерти: надоело жить. Устала я от всего. Сготовить надо – это целый день, туда-сюда два раза пройдешь – на третий устанешь. Уже сил нет. Я ничего не в состоянии сделать, я как пень. Только руки что-то делают, кое-как ковыряюсь. В стишке правильно говорится:

«Ходит наша бабушка, палочкой стучит.

Целый день одна – не с кем говорить.

Отвечает внучек: „Вызову врача!“

Отвечает бабушка: „Зачем мне доктора?

Я ведь не болею, просто я стара!

Нету прежней силы, мне туда пора.

Волосы седые. Где-то потеряла я

Годы молодые.

Я то место знаю и туда пойду,

Молодые годы я свои найду“»[31].

– Скучаете по молодости?

– Скучаю иль не скучаю, а очень быстро жизнь прошла. Надоела старость, надоело, что уже нет тех сил, которые были. Я, бывало, в деревню приезжала – тогда и сноха, и мама были живы – и ни одного дня не сидела там, все время работала. И дома я всем помогала. «Тамар, можно я пойду грядку прополю?» – спрашивала у племянницы, и иду морковь или свеклу полоть. Смородину тоже я обрывала. Когда пошла на пенсию, я в силе была еще, всем помогала, а сейчас кому я буду помогать? Когда я уже сама ни туда ни сюда.

– Как, по вашему мнению, вам удалось дожить до ста лет при такой непростой жизни и тяжелой работе?

– Значит, так Бог послал. Накануне девяностолетия снился мне сон, будто еду я в электричке, а рядом сидят мои близкие, давно умершие: мать, отец, брат… Разговариваю с ними, словно с живыми, как вдруг поезд остановился, они встали дружно и пошли к выходу. Тут и я вскочила, хотела с ними пойти, а мама меня остановила и говорит: «Сиди, рано тебе еще». Утром поняла, что проживу еще не один год. Вот мне уже за сто, еду и еду в этой электричке, а остановки моей все не видно. Машинист останавливается, чинит электричку – и дальше в путь. Возможно, чтобы видеть вещие сны, нужно дожить до глубокой старости, но это предсказание было не единственным. Шесть лет назад приснилось, что в квартиру вошла женщина в черном. Она прошла по коридору, заглянула в мою комнату, постояла на пороге и вышла обратно. А через пару дней внезапно умер сосед по коммуналке.

Бабушка попросила закрыть дверь и форточку: то ли из-за жутких воспоминаний о соседе, то ли из-за сквозняков прохладно стало.

Я увидела в этом большое противоречие с тем, о чем мы говорили всего несколько минут назад – об усталости. Вера сказала, что ее угнетает бессилие и она ждет, когда закончит свой путь. Но почему в то же время она боится болезней? Или она заботится о своем здоровье на автомате, по привычке? Мы укрываемся от сквозняков не задумываясь, машинально – просто избавляемся от дискомфорта. Как отдергиваем руку от пламени свечи – инстинкт самосохранения. Или все же дело в заботе о себе, в каком бы возрасте вы ни были? Безопасность – наша базовая потребность. В конце концов это очень по-христиански: Бог дал вам физический сосуд – тело, и нужно заботиться о нем не меньше, чем о душе.

Напоследок я прошу Веру показать фотографии. Первым она достает снимок, где она, маленькая, стоит в окружении брата и сестер.

– Сейчас они уже все умерли: и сестры, и братья, и мать. Я одна осталась.

По центру снимка – строгого вида крестьянка в черном платье, мать Веры, которая, несмотря на тяжелый сельский труд, тоже прожила долгую жизнь – целых 106 лет. Когда я узнала об этом, многое встало на свои места. Насколько важна генетика.

А вот Вера с собакой на даче у племянницы Тамары. В этой веселой бабушке со счастливой улыбкой трудно узнать ту, что сидит передо мной. Почему она убеждена, что никогда не была счастлива? Снимки говорят об обратном. Может, когда человек привыкает жить несчастливо, он не замечает радостных моментов? Мне кажется, поездки на дачу, лето, проведенное на природе и в окружении близких, все же были для нее радостными мгновениями – пусть она об этом и не помнит.

Вера теребит в руках носовой платок. Позже она признается, что иногда все-таки была счастлива:

– Счастье надо искать не только в глобальном смысле, иначе есть шанс вообще упустить его из виду. Оно часто находится в малом. На пенсию пошла, у племянницы появились дети, я с ними сидела – на все лето вместе уезжали в деревню. Каждый год туда с ними ездила. Правда, делать я там уже почти ничего не могла. Завтрак она мне принесет, обед принесет, ужин принесет. Как в санатории!

– А какие радости у вас есть сейчас?

– Сейчас я немножко получше живу, племянница помогает. Раньше я им помогала, племянницам и сестре, а теперь – они мне. Да и остальные родственники не забывают. Месяц назад приезжал племянник со всей семьей, знакомил с маленькой внучкой. Вот я радовалась хорошей девочке! Все понимает. Вчера соседка приходила, рассказала новости. Племянница приезжает – про дочку спрашиваю. Все звонят каждый вечер. А в остальном живу одна, целый день одна. Племянница вот сегодня пришла, вымыла меня, вещи постирала, но потом я опять одна остаюсь. Телевизор люблю смотреть, в окно смотрю, если не спится. Глаза видят плохо, слышу тоже не очень хорошо, так что в телевизоре звук выключаю и просто картинку смотрю. Еще фотографии пересматриваю, вспоминаю своих подруг и родных.

– Есть что-то такое, чего вы не можете простить себе или другому человеку?

– Нет-нет. Я ни на кого не сержусь, никого не ругаю.

– А себя не ругаете ни за что? Ни о чем не жалеете?

– А за что я буду себя ругать? Что прожила тяжелую жизнь? Хорошей и легкой я не видала. Да и счастливых дней у меня не было. Счастливые дни вот только сейчас начались, а жизнь-то уже прошла…

Оксана Булавская, клинический психолог

Когда слушаешь рассказ бабушки Веры, кажется, что она находится в депрессии, что ничего хорошего в ее жизни не было и уже не будет. В действительности она очень трезво оценивает свое прошлое, что оно не было счастливым, однако сейчас ее жизнь довольно благополучна. Единственное, на что она жалуется по-настоящему, – это на отсутствие сил, невозможность трудиться и менять сферу деятельности.

Да, Вера из многодетной семьи, мать не могла дать ей необходимой любви и заботы. И этого ей сильно не хватало. Вера закончила только два класса в школе, после чего была отдана работать няней. Можно сказать, Вера довоспитывалась в большой чужой семье, где нянчила детей и училась жить в коллективе.

Но почему женщина приняла такое решение? Скорее всего, значительную роль здесь сыграла нужда, но, похоже, мать увидела, что у дочери есть склонность ухаживать за детьми, и она может хорошо справляться с этой задачей. Веру отдают в одну семью, в другую. У девочки таким образом появляется не только работа, которая кормит ее, но и начинают формироваться умения и навыки во взаимоотношениях с людьми. Приобретенными навыками она будет пользоваться всю жизнь.

Например, она вяжет, знает, как ухаживать за детьми, и занимается этим до старости.

Вера адекватно оценивает не только себя, но и свою среду: выйти замуж, когда началась война, было невозможно, так как мужчин забрали на фронт. Она живет среди девушек на заводе в крайне тяжелых условиях, много работает, но не жалуется, несмотря на отсутствие достатка. Она все время кому-то помогает, кого-то нянчит, копает огород, ездит к снохе и матери, постоянно ухаживает за кем-то из близких.

Вера никого ни о чем не просит. Правильно ли это? Прямо сценарий по Булгакову: «Никогда ничего не просите. Никогда и ничего, в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами все предложат и сами все дадут!»[32] В ее случае никто ничего значимого ей не дал за то, что она всю жизнь помогала. А вот полученную комнату в коммуналке в Чертаново она воспринимает как личный успех в жизни. То, что это комната, а не целая квартира, возможно, в ее ситуации сыграло как раз положительную роль. Если бы она получила отдельную квартиру, скорее всего, еще острее ощущала бы свое одиночество. Здесь же Вера так или иначе вынуждена общаться с людьми на общей кухне. Жителей коммунальной квартиры тоже можно рассматривать как своего рода семью. И поскольку она умеет выстраивать отношения в больших семьях с детства, ей комфортно в такой среде.

Проявления столь хорошо развитого социального интеллекта мы видим и в более молодом возрасте, когда она делила комнату в общежитии с девятью соседками. Вера дружит с девушками: они не только живут, работают, но и вместе отмечают праздники.

Вера провела в больших коллективах много лет, и у нее никогда не было серьезных конфликтов, ссор или обид. Она сама себя ограничила в отношениях с мужчинами в более зрелом возрасте. А если бы ее жизнь сложилась по-другому? Она бы, наверное, вышла замуж и родила детей. Была бы она от этого счастливее? Тоже возможно, но при такой длительности жизни это не всегда однозначно. Долгожители часто переживают своих супругов, детей и даже внуков. Потеря родных – крайне тяжелая травма для любого человека. Вера же прожила жизнь в привычной роли, к которой имела склонность и в которой, по сути, была с десяти лет.

Фактически она всю жизнь чувствовала себя частью общности, семьи, коллектива. Характерное ей смирение и понимание, как взять лучшее из того, что есть вокруг, помогали ей идти вперед. Вера не хочет возвращаться в деревню, ей хорошо в городе, нравится работать на заводе. Она не забирает к себе маму, а ездит к ней и посылает деньги. Похоже, роль одиночки в общине – это выбор Веры.

Она понимает свои потребности и платит, не торгуясь, за то, что ей предлагает жизнь. Ей удается четко осознавать, как она могла бы жить, но при этом оставаться вполне довольной текущим положением дел. Она не слышит телевизор из-за плохого слуха и просто смотрит картинки. Ей это тоже интересно. А если надоедают картинки, наблюдает за происходящим в окно… Про бабушку Веру можно сказать, что она научилась желать необходимое и любить желаемое.

Бабушка Наталия

РОДИЛАСЬ 15 ФЕВРАЛЯ 1919 ГОДА В ВОРОНЕЖСКОЙ ОБЛАСТИ[33].

ЖИВЕТ В МОСКОВСКОЙ ОБЛАСТИ.

Чтобы жить счастливо, нужно усмирить гордыню.

Потому что именно гордыня постоянно заставляет нас желать быть лучше других, иметь больше. На это уходит очень много сил.

А на самом деле у нас уже есть все, что нужно, чтобы быть счастливыми.

На встречу с долгожительницей в Одинцово, в дом-интернат, я еду в середине марта. Это первый по-настоящему теплый и радостный день после долгой зимы. Солнце пригревает лучами последний снежок, улицы оживают ручьями и щебетанием птиц. На душе легко и светло.

Меня встречает Наталья, социальный педагог, и просит немного подождать в комнате для гостей. Сегодня четверг, а это значит, что пришел священник проводить службу и читать проповедь. Я сажусь на диванчик. Сквозь приоткрытую дверь до меня доносятся слова батюшки: «Сказываю вам, что сей пошел оправданным в дом свой более, нежели тот: ибо всякий, возвышающий сам себя, унижен будет, а унижающий себя возвысится», – он цитирует притчу о фарисее и мытаре.

Я думаю о том, как часто мы сравниваем себя с другими, оцениваем свои достижения. Нам кажется, что у нас недостаточно хорошая работа, недостаточно большой дом, даже свою добродетель мы привыкли измерять или хвастать ею: рассказывать, сколько вещей отвезли в детский приют или что уступили место старушке. Нашим поступкам нужны похвала и одобрение. Но мытарь не оценивал ни себя, ни других. Он просто общался с Богом. Этого оказалось достаточно для покаяния, так как Богу вовсе не требуется, чтобы мы оценивали себя или кого-то. Цену каждому из нас он и сам знает.

За размышлениями не замечаю, как кончается проповедь. Бабушки с дедушками разбредаются по своим комнатам. Меня проводят в гости к долгожительнице. Иногда с человеком даже не нужно вступать в разговор, чтобы понять его энергетику, его отношение к жизни. Так и с бабушкой Наталией. Ко мне подходит маленькая, худенькая, но очень живая старушка. Сразу понятно, что передо мной человек, любящий жизнь и себя в ней. Если сравнивать Наталию со временем года, то я, несомненно, встретилась с бабушкой-весной: такой же светлой, озорной, звенящей, точно погода за окном. С первого мгновения и до конца встречи мне сложно поверить в то, что Наталии уже сотня лет.

Приветствую долгожительницу и вручаю ей небольшие подарки, среди которых несколько журналов.

– Ой, за какие такие грехи я это заработала, – шутит бабушка и смеется, смущенно прикрывая лицо рукой.

– Смотри, тут кроссворды есть, – Наталья, социальный педагог, листает журналы и поясняет мне: – Бабушка любит их разгадывать.

– Без очков я ничего не увижу, – говорит Наталия. – Журналы я не читаю, лучше сканворды поразгадываю. У меня вон цела стопка лежит, не знаю, когда отгадывать буду.

Я начинаю разговаривать с бабушкой и понимаю, что она очень плохо слышит. Наталья приходит мне на помощь.

– Бабушка, какое у тебя ухо лучше слышит? – громко спрашивает она.

– Как говорится, обои не слышуть, – смеется Наталия в ответ. – Кто его знает, не разберешь, сливаются звуки.

Так и продолжаем беседовать: я задаю вопрос, а социальный педагог повторяет его громче для бабушки, прям к самому уху. Иногда дополняя или, наоборот, упрощая фразы, чтобы ей было понятней. Я рада такому варианту: Наталия очень скромная и стеснительная, а Наташа человек свой, и бабушка чувствует себя спокойнее в ее присутствии.

– Меня зовут Наталия. Имя не с мягким знаком, а именно Натали-и-я, – уточняет бабушка. – Родилась 15 февраля 1919 года в городе Борисоглебске Воронежской области.

Наталия четко проговаривает каждое слово, повторяя некоторые фразы по несколько раз. Я сразу же чувствую учительскую интонацию, хотя на тот момент еще не знаю, что бабушка действительно педагог. Такая вот профдеформация: учителя-словесники и в обычной жизни общаются так, будто все еще читают перед учениками диктант. Я и за собой замечаю эту особенность, несмотря на то что никогда в жизни не работала по специальности, учителем русского языка и литературы, но стоит мне что-либо начать рассказывать или объяснять – просыпается учительница. Видимо, педагогика – образ мышления, а не только то, что у тебя написано в дипломе.

«У матушки был теплый, нежный голос»

– В какой семье вы росли?

– В прекрасной, счастливой и в то же время обыкновенной семье. Отец был бухгалтером, а мама – домохозяйкой. До замужества, еще при царе, до революции, она окончила гимназию и работала учительницей.

Мама была образованная и интеллигентная и очень хорошо нас воспитывала, даже сочиняла нам сказки. Помню, я все просила снова и снова рассказать про семью ежиков, что жила возле леса. Там и мама, и папа, и детки-ежики носили грибы и ягоды на своих иголках.

Рядом с домом был очень хороший лес, но я туда не ходила. Только бабушка, а нас она не брала. Мы с краешку играли. Там речка была, а за ней – луг. Вот речку переплывали, играли возле леса на опушке. А далеко в лес не ходили, ни ягоды, ни грибы не собирали.

Однажды, когда играли на поляне у реки, мы действительно встретили ежика. Я решила тогда, что это тот самый ежик из маминой сказки. У матушки был теплый, нежный голос, какой бывает у всех заботливых матерей, любящих своих детей. Я и сейчас, стоит лишь закрыть глаза, слышу, как она поет мне колыбельную в далеком детстве:

У кота-воркота

Колыбель золота.

Как у нашей Наташи серебряная…

– Какой вы были по характеру в детстве и сильно ли вас изменила жизнь? Какая вы сейчас?

– Злюка. (Смеется.) Обычная я: и не злая, и не мстительная. Обыкновенный человек. Это уж ваше дело сказать, какая я. С детства я не сильно изменилась; думаю, что в душе мы все подростки. А до тех пор, пока живы наши мамы и папы, мы все еще чьи-то дети, сколько бы ни было нам лет.

– Не было ли споров между вами, детьми, и родителями?

– Никаких споров не было, все у нас в семье было хорошо. Никаких споров. Никакой ругани – нормальная семья была. Родители не распускали нас, но и не наказывали, потому что мы слушались. Папа работал, мама дома за нами ходила, а мы в школу бегали. Считаю, что от воспитания многое зависит. Самое главное – закладывается то, как потом мы будем воспитывать своих детей. Меня ни разу не то что не били, даже голос не повышали. Родители всегда относились к нам уважительно, считались с нами. Своего сына я старалась так же воспитывать. Конечно, всякое бывало, особенно когда Юрка подростком был, но мы всегда с ним старались находить общий язык.

– Какое ваше самое яркое детское воспоминание?

– Помню, как первый раз попробовала шоколад. До этого сладости, конечно, мы ели: леденцы сахарные, карамельки. Но однажды папа протянул мне кусочек плитки, говорит: «Возьми, Наташа, это вкусно». Я взяла, но сжала в ладошке и спрятала руку в карман, не решаясь попробовать. Через пару минут шоколад начал таять. Я вытащила руку из кармана и разжала ладонь. Понюхала – аромат мне понравился, и я лизнула. Что со мной было, не передать словами! Тогда я решила, что ничего вкуснее до этого не пробовала и не попробую никогда в жизни! Наверное, с тех самых пор шоколаду я отдаю предпочтение изо всех сладостей.

– Разве шоколад тогда не был дорогостоящим?

– Это правда. Но мы неплохо жили, средне: не богато и не бедно, нормальная жизнь была. Не голодали, но и излишне не роскошествовали. Всегда была еда, хорошо одевались. Из троих детей я – старшая. Когда маленькими были, родители дарили нам гостинцы. К празднику приносили шоколадки, которые, как вы уже знаете, я очень любила. А еще мне нравились бабушкины блины. Она жарила их на маленькой чугунной сковородке, и каким-то образом тесто внутри оставалось жидким. Сверху блинчики получались румяными, а внутри – с мягким тестом. А еще пирожки пекла. Зимой, когда ягод не было, а варенье заканчивалось, она делала их с мочеными яблоками. Сушеных яблок запасали вволю, их хранили в тряпичных мешках на печке, а чтобы они стали мягкими, запаривали крутым кипятком. Добавляли к ним сахар и клюкву. В остальном еда была обычная.

Иногда вспоминаю, как в детстве боялась грозы. Мы собирались всей семьей в большой комнате, бабушка закрывала окна, чтобы не влетела шаровая молния. Мы садились на полу и смотрели на дождь за окном. Небо было черное, в серебряных искрах, а гром гремел так, что ставни дрожали. Когда в очередной раз ударяла молния и мы вздрагивали, бабушка успокаивала нас, говорила, чтобы мы не боялись: мол, это Илья Пророк по небу на колеснице едет, преследует змея.

– Счастливым помнится вам детство?

– Ну конечно! Мама и папа были, голодать не приходилось, чего еще надо? Детство было счастливое.

Наталия очень улыбчивая и жизнелюбивая – это чувствуется. В ней нет ни капли той усталости, как у Веры из Чертанова. Наверное, отношение к жизни закладывается вместе с родительским воспитанием. У Веры было тяжелое трудовое детство, она с рождения не знала ни ласки, ни подарков, ни угощений. Наталия, наоборот, росла счастливым беззаботным ребенком, была окружена заботой и лаской родителей. Если на миг представить, что человек – корабль, а жизнь – море, то люди, получившие много любви и заботы в детстве, намного безопаснее чувствуют себя в открытых водах жизни. Никакие штормы и волны им не страшны, в отличие от тех, кто вырос без особой любви. Их не так-то просто сбить с курса. Наталия знала, что на смену буре обязательно придет штиль и выглянет солнце.

«Я верю в то, что у каждого человека есть призвание – моим призванием была школа»

После 10-го класса подружки уговорили Наталию подать документы в медицинский, тогда как сама она планировала пойти на курсы по подготовке учителей.

– Упрашивали они меня: «Пойдем, Натуська, будем все вместе учиться». Не пойду, говорю. Но они не сдавались и все-таки уговорили. Экзамены сдали, в медицинский институт нас приняли в Воронеже. Начали заниматься. Ходим на лекции. Ходим, записываем. И так продолжалось месяца два. А потом нас пригласили в другой кабинет, где должны были быть практические занятия. Перед нами разложили сердце, легкое… И все не муляжи, а настоящие органы. Я как глянула, вскочила и побежала за документами. Документы мне отдали, и я с ними поехала в свой Борисоглебск, а там, на мое счастье, открылся курс в педтехникуме. И я – туда. Курсы были шестимесячные, как раз начался учебный год. После окончания курсов меня сразу послали работать в сельскую школу в Кулешовке. Дали русский язык и литературу в 5-7-х классах. С 38-го года я начала работать учительницей, да так и проработала ею до самой пенсии. С самого первого урока возникло ощущение, что я на своем месте. Учеников было немного, и все они меня сразу стали слушаться. Ученики и родители меня уважали, очень хорошо относились. Я ни на кого не орала, а просто ровным голосом скажу: «А ну-ка за дверь». И хулиганы меня слушались. Да вообще и хулиганов-то не было, просто если кто-то слишком вертлявый, выгоняла, чтобы другим не мешал. Я верю в то, что у каждого человека есть призвание, моим призванием была школа. Ее окна как-то всегда тепло и приветливо манили, а работа приносила только радость и ощущение, что ты делаешь правильное и хорошее дело.

– А что сказали родители, когда вы забрали документы из медицинского?

– Родители сказали: «Как хочешь». Они никогда не настаивали, не заставляли никого из детей выбирать профессию только потому, что это престижно или что им так хотелось. Они считали, что только мы сами отвечаем за то, какой путь выбрать в жизни, и уважали этот выбор. Может быть, потому что родители были грамотными и просвещенными, у них не было никаких предрассудков относительно той или иной профессии. Они считали, что если толчина[34] есть, то выучиться и достойно работать можно в любой профессии, к какой душа лежит. Не было такого, что надо идти на бухгалтера, а не на учителя, только потому что бухгалтер больше зарабатывает.

Да и профессия учителя тогда была достойной, учителей и врачей уважали. Наверное, учителя и врачи – самые преемственные профессии. С детства мне нравилось, как мама нас учила, как воспитывала по-доброму, может, поэтому я тоже в учителя пошла.

Я согласна с Наталией насчет преемственности. Я окончила филологический факультет по специальности «Учитель русского языка и литературы», вероятно, только потому, что видела пример родителей, которые также всю жизнь работали с детьми. Папа – в школе, а мама – в детском саду, а затем – со сложными детьми в центре социальной реабилитации. Они помогали ученикам всех возрастов делать первые шаги в различных областях. Родители учили их как конкретным предметам, физике или литературе, так и другим, не менее важным вещам: объясняли, что такое хорошо, а что такое плохо. Причем они никогда не делали различий, мы это с братом или ученики – ко всем относились внимательно.

Насколько важно в таких профессиях, как учитель и врач, быть на своем месте. Здесь важно не перегореть, иначе ты можешь нанести людям вред. Не меньший вред, чем плохой врач, может причинить ребенку плохой учитель. И как важно встретить на своем жизненном пути правильных учителей. Наталия работала по призванию, она любила своих учеников, и они отвечали ей уважением, навещали, когда уже окончили школу. Учительство и сейчас нужно любить и верить в ценность профессии, а иначе как пережить все эти отчеты, ЕГЭ, тетради, нервы?

Не могу не вспомнить свою подругу Марию. Она преподает русский и литературу в деревенской школе.

Любая московская гимназия позавидовала бы такому кадру: филфак с красным дипломом, талантливый педагог. Мне всегда было интересно, не скучно ли молодой перспективной девушке в деревне? Не хочет ли она уехать? Но Мария говорит, что будет учить до тех пор, пока будет кого, пока в деревне еще живут семьи с детьми-школьниками. А на вопрос, что нравится ей в профессии учителя, она с юмором отвечает, что это самая творческая работа на свете и она просто обожает синтаксические и морфологические разборы и разговоры с детьми о литературе. И это действительно так, когда человек на своем месте.

– А хорошие друзья у вас были?

– В школе были две подружки: Милка и Танька. А как уехала я работать, то ни Милки, ни Таньки больше не видела. В учительской среде мы все дружили. Не было кого-то, кого я могла бы выделить, весь коллектив был дружный. Все на «ты», все делились впечатлениями. Не было такого: с этой дружу, а с той нет. Было, конечно, и соперничество между нами – все молодые, активные. И одеваться старались хорошо, и работать. Бывало, и подшучивали друг над другом, и над учениками, и они над нами, но по-доброму, безобидно. То рукой, испачканной мелом, кого-то из учеников по спине похлопаешь, а в ответ мне как-то на стул положили резинового утенка с пищалкой. И я села на него на радость всему классу. Один раз я забыла надеть юбку. Дело было осенью, ближе к зиме. Женщины тогда носили теплые рейтузы (гамаши)[35], сверху надевали шерстяную юбку и жакет. Так вот, я засобиралась, надела пальто и пришла в школу. Стала раздеваться: «Батюшки!», стою в рейтузах и жакете, а юбку-то забыла надеть. Побежала домой, хорошо, жила рядом и в школе никто меня не увидел. Очень долго смеялась потом и каждый раз, перед тем как выйти из дома, проверяла, на месте ли юбка.

«Счастье так скоротечно. Но если ты его познал, оно дает силы жить дальше и радоваться многим важным моментам»

– В эту же школу прислали работать и молодого человека на математику. И мы с ним, дураки, друг в друга влюбились, – вспоминает Наталия. – Гавриил Алексеевич его звали. Мне было девятнадцать лет, и ему тоже, ровесники. Это была любовь с первого взгляда. И все, мы сразу и поженились. Но таким недолгим было наше счастье…

Голос долгожительницы дрожит, и мы даем ей возможность немного отдохнуть. Тем временем я оглядываю комнату – на столе большая фотография в рамке. На снимке двое молодых людей, очень красивых и немного даже чем-то похожих друг на друга. Как две родственные души, смотрящие в одном направлении. После небольшой паузы бабушка продолжает свой рассказ.

– А через год родился сынок Юрий. Сын родился, полтора года сравнялось ему, и война началась. И все. Мой Гаврилушка ушел на фронт и оттуда не вернулся. Говорят, что если сильно любишь человека, то ощущаешь, что с ним происходит, даже на расстоянии. Вести с фронта приходили с задержками, но я сразу почувствовала, что муж не вернется с войны. Когда он уезжал, мужчины – все молодые, сильные – переживали, но держались, шутили, а моя душа была неспокойной. Когда мы виделись с ним во время войны в последний раз, мне так его отпускать не хотелось. Наверное, все испытывали похожие чувства, когда умирали близкие, но я знала, что это наша последняя встреча. Еще до того как прислали похоронку, я почувствовала неладное. Просто почувствовала, и все. Так-то я человек разумный, никогда особо не верила ни в какие знаки и предсказания, но тогда было именно так – вести нехорошие я получила заранее. Так мне вдруг стало горько и одиноко, никогда так не было, всегда я веселой была, а тут вдруг будто померкло все. Вскоре я узнала, что Гаврилушки не стало. Он погиб в 1942 году, мне было двадцать три года.

– Долго плакали?

– Не знаю. Всю жизнь плачу. Больше я ни на кого не смотрела, на всех мне наплевать.

– Никто не ухаживал после?

– А я и не знаю, ни на кого не обращала внимания.

– Молодая красивая женщина. Неужели вам не хотелось снова выйти замуж?

– И мысли такой не было. Поддержка мужская мне не нужна была, я сына не одна воспитывала – с родителями жила. В войну – со свекровью. Так получилось, что мы поехали к ней в гости в Тамбовскую область и застали там начало войны. Мужа вызвали в часть. На работу нужно возвращаться, а мне говорят: «Можете не приезжать, мы вас открепили». И дали там работу, где свекровь жила. Всю войну я там и пробыла. Ребенок с бабушкой – я в школе. Я работала, а она с Юркой сидела. А в моем родном Борисоглебске в годы войны располагались госпитали, принимавшие раненых солдат со всей области.

– Как уживались со свекрами? Не было разногласий, как хозяйство вести или ребенка воспитывать?

– Отношения с родней мужа были прекрасными. Я думаю так: если ты мужа любишь по-настоящему, то и его родителей полюбишь. Главное, относиться к ним искренне, уважать и не заискивать. Взрослые люди, прожившие жизнь, очень быстро поймут, что вы из себя представляете.

Меня свекровь очень хорошо приняла в свою семью. Чувствовалось, что они заботятся обо мне и своем внуке, пытаются помочь, сделать так, чтобы мы ощущали себя как дома. Но я тоже вела себя смирно, тихо и скромно, никому не досаждала. За время проживания мы ни разу не поругались и всегда умели договориться обо всем. Заботы по хозяйству делили поровну, готовили вместе, за Юркой приглядывали. Мне повезло, свекровь была мне действительно второй матерью, что бывает очень редко. Сейчас в основном другие отношения между снохой и свекровью складываются: воюют, соперничают за внимание, доказывают, у кого борщ вкусней. Нам было не до этих споров, у нас были другие задачи – Юрку поднять да Гавриила с войны дождаться…

Потом мои родители уехали из Борисоглебска в село Староюрьево Тамбовской области. И я переехала к ним. Там мы и стали жить. Я на работу ходила, а сын оставался с бабушкой и дедушкой. Сейчас сыну уже восемьдесят лет. У дедушки с внуком такая дружба была – как вспоминаю, всегда улыбаюсь. Дедушка ему заменил папу, они были очень близки. Свои мужские разговоры и секреты. А еще у меня всегда было чувство, что муж рядом со мной, оберегает меня, словно ангел-хранитель. Всю жизнь меня не покидали эти мысли. Ни о каких других мужчинах речи не шло.

– С какими чувствами встретили победу?

– Не помню. Может, посижу и вспомню. – После небольшой паузы добавляет: – Горькой была победа. Тяжело было радоваться, я мужа потеряла. Кто-то вернулся, а кто-то нет, больше было, конечно, вдов, как я. Потом жизнь наладилась, пошла своим чередом, но первое время было тяжело.

– О чем вы тогда думали в трудные минуты? Что помогало вставать по утрам в тяжелые жизненные моменты?

– Вера в то, что все пройдет. Все пройдет зимой холодной. Нужда. Голод… Все это пройдет.

Наталия напевает песню из кинофильма «Куда он денется!»:

Все пройдет: и печаль и радость.

Все пройдет – так устроен свет.

Все пройдет – только верить надо,

Что любовь не проходит, нет…

– Сейчас говорят, что любовь живет три года. Как, по-вашему?

– Раз я мужа любила и другого не нашла, значит, у меня любовь была один раз в жизни и навсегда. Другого я не искала и не хотела. Я и сейчас с ним разговариваю. У меня стоит его портрет, и я с ним разговариваю.

– О чем?

– Не скажу. Что делаю, где живу – все ему рассказываю.

– Какое самое счастливое время было за всю жизнь, как считаете?

– Наверное, до войны. Пока у нас семья была, мальчик родился. А потом все. Конечно, были и радостные дни, не всю жизнь-то я плакала. Всю жизнь-то я не плакала. Счастье так скоротечно. Но если ты его познал, оно дает силы жить дальше и радоваться многим важным моментам. Человек намного сильнее и может принять гораздо больше, чем мы думаем. Мы недооцениваем себя и то, что в нас есть. Мне выпало это понять: несмотря на удары судьбы, совсем не обязательно вести несчастный образ жизни. Конечно, при условии, что вы ищете счастья не только в чем-то глобальном, но и в малом. При условии, что вы готовы извлечь из этого максимум пользы, несмотря ни на что. Но Гавриила при этом я никогда не забывала.

– Ни о чем не жалеете? Что, может, сказали ему что-то не то…

– Мы с ним жили недолго и душа в душу, не было у нас недопониманий. В 39-м году поженились, а в 41-м война, его взяли на фронт – и все, некогда нам было ссориться. Но, несмотря на то что мы совсем мало прожили вместе, совсем мало узнали друг друга, он для меня всегда жил в сыне. Все черты характера, его повадки, которых не было во мне, – это же ведь все от Гавриила. Внешне-то сын больше на меня похож, а вот характером в отца, разве что веселость и жизнелюбие у него от меня. Сын у меня добрый, заботливый, никогда от него плохого слова не слышала. Юрка видел отца только на фотографиях, так что привычки он никакие у него перенять не успел, но как удивительно много проявлялось от того, особенно в детстве. Каждый раз, когда замечала, мое сердце сжималось от любви, радости и тоски одновременно. Вылитый Гавриил! Когда сын вырос, окончил военное училище и стал военным финансистом.

– Хотели вы тогда еще детей?

– Как бы получилось, не знаю, хватит одного.

В нашем сознании дома престарелых часто ассоциируются с безысходностью, с чем-то постыдным. Возможно, все зависит от конкретного места и условий проживания в нем. В Одинцово, где я встретилась с бабушкой Наталией, очень чисто и уютно, о стариках здесь заботятся. Конечно, любому человеку лучше в семье. Мы рисуем у себя в голове идиллическую картину старости: бабушка или дедушка – божьи одуванчики – сидят в удобном кресле, закутанные в плед, в окружении детей и внуков, но в реальной жизни мы можем остаться одинокими на склоне лет.

«Внучка меня забыла, и я не знаю, где она сейчас»

– Как вы оказались в интернате?

– Вот жила я с мамой и папой, потом отец умер: он вернулся с войны без ноги и долго болел. Остались мы с матерью вдвоем. Потом мама умерла в сто два года, и сестра умерла (она жила в Иванове). Похоронила своих родных, переехала к сыну в Одинцово, а от сына – в интернат. Первый раз сын женился. Была у меня внучка, а потом они с женой разошлись, внучка меня забыла, и я не знаю, где она сейчас есть. А во втором браке были только дети жены, и я там была лишняя. В интернате с 2017 года. Сын решил, что мне так будет лучше.

– Не в обиде, что тут оказались?

– Нет, Юра хотел как лучше. Он считал, что мне неуютно в чужой семье, что в интернате будет лучше. Так и есть.

Когда Наталия говорит, что не обижается на сына, веришь, что так оно и есть – это для них был лучший вариант. Нужно обладать действительно цельным характером, чтобы не держать обиды. Мама и сын из таких людей, которые, прежде чем что-либо сделать, взвешивают за и против и находят единственно верное решение. А сделав, не жалеют и не испытывает по этому поводу чувства вины. Они умеют жить настоящим, они сделали в своей жизни все, что могли, и все, что от них зависело.

Многие не могут справиться с престарелыми родителями. Ухаживать за ними, когда сознание и здоровье сдали, становится тяжело и морально, и физически. Мне вспоминается фильм «Отец» с Энтони Хопкинсом, получившим премию «Оскар» в 2021 году за лучшую мужскую роль. Его герой страдает деменцией. Заботливая дочь жалеет отца, но с каждым днем ей все тяжелее наблюдать за увяданием близкого человека. В итоге начинает страдать ее собственная жизнь, и – не без сомнений – она вынуждена поместить отца в дом престарелых.

Как часто вместо того, чтобы подумать и о себе тоже, люди взваливают на себя непосильную ношу, устают, срываются на своих же престарелых родителях, но из-за чувства долга и вины не принимают очевидно правильного решения. У сына и Наталии не возникло таких проблем – они сделали так, как лучше обоим, без предрассудков.

– Какие отношения у вас сыном?

– Хорошие. Он меня жалел, и я его жалела. Особенно с сыном не поговоришь… Это не дочь, сильно не пооткровенничаешь. Но отношения у нас добрые. Я знаю, что он меня любит, а я его тем более. Когда у него есть возможность, всегда меня навещает, но сейчас ему уже за восемьдесят, сам весь больной. Даже не знаю, где он сейчас? В госпитале?

Наталия показывает снимки со своего 100-летия. На фотографии она с сыном. Юрий седой и такой же улыбчивый и жизнерадостный, как мама.

Долгожительница жалеет, что у нее нет внуков, кто мог бы дарить ей тепло и заботу. Наталия грустит о внучке, которая по каким-то причинам забыла о ней. Это заметно, но так уж сложилась судьба у сына, он и сам уже теперь старик. Мне странно слышать, я не могу себе представить, как взрослый человек может забыть родную бабушку. Тем более такую умную, интеллигентную, в трезвом уме и памяти, которая не будет ничем обременять и что-то требовать. Уютную, настоящую, веселую.

Моя бабушка по линии матери умерла в 80 лет. Мне тогда было 20. За несколько лет до смерти она говорила, что хочет дожить до 80 и хватит. Так и вышло. Вторая бабушка и дедушки ушли, когда я была еще маленькой. Прошло много лет, а я до сих пор помню, как просыпалась летом в деревне, как бабушка пекла пироги и рассказывала сказки. Бабушки – это душа и забота, а такая послушная и веселая бабулечка, как Наталия, такая уникальная бабушка-долгожительница многим бы успела поделиться, многое дать своим внукам и правнукам.

– Вы сейчас ходили на службу к батюшке. Верите в Бога?

– Хожу на молитву, да, но вообще я не богомольная. Я и не атеистка, и не богомолка, так, туда-сюда. А вообще я крещеная, с детства крестик ношу. По крайней мере, я не лукавлю и не делаю вид, что слишком уж верующая. Но других богов, кроме нашего Господа, у меня никогда не было, а вот отношения с верой у меня были непростые: в разное время то ходила в церковь, то нет.

– Какие у вас еще здесь занятия?

– Соседки ходят на зарядку, а я нет. Никогда ее не делала, спортом никогда не занималась. Любила на лыжах и на коньках кататься. В Борисоглебске был городской сад и зимой заливали каток, вот там я каталась с девчатами. А когда уже учительницей работала, то уже не каталась: ребята бы засмеяли. Я тут больше кроссворды разгадываю. Всю жизнь любила их разгадывать – тоже зарядка, только для ума.

Неудивительно, что у бабушки в 100 лет такой светлый и живой ум. Как раз на днях мне попалась заметка о том, что разгадывание кроссвордов отодвигает старение мозга на десять лет. А чтобы не утратить с возрастом свои когнитивные функции, мозг необходимо тренировать точно так же, как и тело. Неслучайно многие люди, занятые интеллектуальным трудом, до глубокой старости сохраняют ясность мысли и хорошую память. И Наталия не единственная долгожительница-педагог и любительница разгадывать кроссворды.

– А что любите из еды, какие у вас предпочтения?

– Что дадут, то и съем. Сладкое люблю, сладкоежка я: пирожные, хорошие конфеты. Потолстела, вон руку обхватить не могу, – смеется бабушка и обхватывает пальцами свою худенькую миниатюрную ручку.

– А как вы думаете, почему так долго живете?

– Это все мамино наследство, ничего больше. Она прожила сто два года.

– Счастливую жизнь прожили?

– Я думаю, счастливую. Были, конечно, удары. Но счастье в чем? В здоровье, в работе. И все это у меня было. А потери… Они были у всех. Муж погиб, ну что теперь сделаешь, не я одна. Сказать «Ох, я несчастная!» – это каждая может. Сколько их погибло? Не одна я такая. Так что я не считаю, что я несчастная. Главное, здоровье – вот это счастье, слава богу, я на ногах.

– И при уме, – добавляет социальный работник.

– Да ума-то мало осталось, – шутит Наталия и стучит себя по голове. – Высох ум-то!

Мы втроем смеемся. С Натальей говорим бабушке, что она юмористка.

– Смех – одна из самых важных вещей в жизни, – говорит бабушка. – Он никогда не должен отходить на второй план. Юмор помогал мне преодолевать препятствия снова и снова, так как любую напряженную ситуацию можно разрядить хорошей шуткой. Человек, рожденный с плохим характером, – худшее, что может с тобой случиться, я так считаю. Мне в этом смысле очень повезло. Есть люди, которые могут передать свое плохое настроение другим. Таких нужно избегать по возможности. А вместе с ними избегать сплетен, жалоб и людей, которые живут с постоянной тревогой на душе. Нужно идти по жизни с теми, кто делает вас счастливым. И начните улыбаться своей жизни. Я почти всегда была в хорошем настроении.

– Удивительно! Вы настоящий счастливый человек. Вас и сейчас ничего не тревожит?

– Нет. Я не злопамятная. Ни на кого зла не держу. Нет такого, чтобы я до сих пор на кого-то обижена была, не-е-ет. Еще, чтобы жить счастливо, нужно снизить свой уровень гордыни. Потому что именно гордыня постоянно заставляет человека стремиться к невероятным достижениям и высотам, быть лучше других. На это уходит очень много сил.

– Что вам еще хочется? Остались мечты?

– Хочется поехать на родину, в Борисоглебск. Но условий нет, я, конечно, не могу поехать: и года мои, и куда я там приткнусь, там уж никого нет. Так хотелось бы. Но не так, чтобы прям сильно. Но интересно посмотреть на город: как он вырос или, наоборот, все разваливается. Там было два театра и городской сад, где играла музыка. Небольшой, но культурный город. А еще пивоваренный завод и мельница на окраине – мой дедушка по папиной линии был мельником. Мамин отец был сапожником. А ее мать, моя бабушка, – белошвейкой.

Мысленно я часто возвращаюсь в город своей юности. Я его очень любила, мне он казался самым прекрасным, так я считаю до сих пор. Строили его изначально как крепость, как защитное сооружение от нападений крымских татар по приказу Петра на месте слияния двух рек: Хопра и Вороны. Потом в бастионе возвели церковь Бориса и Глеба и вырос город. В окружении Теллермановского леса, который меня, конечно, интересовал меньше, чем, например, театр и городской сад. Вообще, леса я как-то с детства побаивалась и предпочитала в него не ходить. То ли дело город!

Я любила театр, библиотеку, музыку. Лирическую музыку, романсы любила. Побродить бы сейчас по его купеческим улочкам, увидеть снова женскую гимназию и дом купца Смирнова – надеюсь, они еще существуют. Борисоглебск давал мне ощущение крепости, дома, оно осталось у города с древних времен. А какое пиво варили на местном заводе! Не знаю, работает ли он сейчас, но я бы с удовольствием его бы попробовала. Во времена моего детства можно было увидеть, как на улице играли в городки. В эту игру играли и взрослые, и дети. Городки могут показаться простыми: бросай себе палку и сбивай фигуры, но на самом деле игра требовала силы, ловкости и невероятного терпения. И я тоже умела в нее играть, все играли.

На улицах не было машин, не было такого шума и дыма, как сейчас в городах. Каждому свое, но я бы не смогла жить в такой суете, большие расстояния, сигналы. Я привыкла к спокойствию, своему дому. Школу мою у меня практически из окна было видно. Какая благодать – идти на работу в мае, когда сады цветут. Городок низенький, в основном частные дома, не знаю, так ли сейчас, но тогда у всех на участках росли яблони, вишни, и весной они зацветали. Черемухи стоял такой аромат на улицах, что дурманил голову. Идешь после школы, бывало, домой с портфелем, полным тетрадок, надо бы идти проверять, учебный год заканчивается, да так и не хочется с улицы уходить – такая красота раз в году!

Уединенные места, без машин, городской суеты, развлечений в виде обилия гипермаркетов, есть и сейчас. Мне вспоминается забавный случай, который рассказала подруга, преподающая в деревне русский и литературу. У нее двое своих детей, они родились в городе, но всю свою сознательную жизнь живут в деревне, ходят в школу, играют с животными во дворе, гуляют одни возле дома – разве можно сейчас себе это представить? Чтобы дети гуляли одни и вообще веселились на улице, а не сидели в планшетах и компьютерах?

Как-то подруга с детьми поехала в областной центр. Вышли из автобуса, а дети скривили носы и спросили: «Фу, чем это тут пахнет?» «Городом, дети, городом», – засмеялась она. Ребята решили, что не хотят жить в городе – в деревне лучше. Дети растут в здоровой обстановке, на свежем воздухе, получают хорошее образование и при этом не избалованы пестротой города, праздниками в кафе, гаджетами, игрушками. Они умеют ценить с ранних лет то, что имеют, уважительно относятся к старшим и берегут природу. Из них вырастут хорошие люди, и уже будет неважно, где они захотят жить.

– Еще бы пожили? Сколько? Годочков пять?

– Пять лет не надо, а годочек бы еще пожила.

– Нравится жить?

– Конечно, жить хорошо! Если здоровье есть, то жить хорошо. Я, слава богу, еще бегаю. Жду, когда придет весна, тогда я буду выходить гулять. А сейчас по снегу не хожу. А то провалюсь в сугроб, и не найдут. (Cмеется.) Радуюсь каждый год, что еще могу добраться до дворика нашего приюта, где весной вылезают из-под снега первоцветы. Это ли не счастье: наблюдать, как после долгой зимы пробуждается жизнь, вовсю щебечут птицы и пригревает солнышко? Я люблю посидеть на лавочке и почувствовать, что все еще жива.

– Любите весну?

– Очень. У меня хорошие воспоминания связаны с первыми цветами. Каждый раз, когда распускаются подснежники, я вспоминаю молодость и время, когда был жив муж. Мы еще не были женаты, только начинали дружить. Помню, как я закончила уроки, выхожу из школы, а он встречает меня с букетом синих подснежников. Знаешь, лесные такие, с мохнатыми лапками? Солнце вовсю светит, но снега еще полно. Уж не знаю, где он их раздобыл тогда… Я такая счастливая была, так радовалась этим подснежникам, мне же до этого никто цветы не дарил. Да и после уже…

Мое внимание привлекает рамка фотографии, украшенная синей мишурой. Совпадение или бабушка подсознательно выбирает этот цвет? Синие цветочки на ее халате… Наверное, ей так теплее и уютнее. Мы выбираем то, что вызывает у нас приятные ассоциации, и, наоборот, не носим неудачную и несчастливую одежду. Несомненно, для Наталии синий – цвет радости и счастья. Мимолетного, но огромного, вечного.

– Как вы за собой ухаживали?

– Пудриться я не пудрилась, губы я не мазала, только ногти красила. Волосы завивала у парикмахера. Ухаживала за волосами и лицом при помощи народных средств. Волосы часто мыла обычным куриным желтком. Нужно отделить его от белка, взбить руками и на мокрые волосы нанести, как обычное мыло или шампунь. Волосы после такой процедуры были мягкими и блестящими. Летом варила крапивный отвар и после мытья ополаскивала им голову. За лицом ухаживала просто: сделаю салат из огурцов, возьму один кружочек и протру заодно им лицо. Быстро и эффектно, а летом от него сразу свежо становилось. Так же поступала и с фруктами: кусочек берешь – и на лицо. А кремами я не мазалась, сейчас мне вот надарили, руки мажу ими. А лицо зачем? И так красивая, куда мне еще краше быть. (Cмеется.) Еще никогда полотенцем старалась лицо не тереть, чтобы морщин не было, а аккуратно похлопывать, сушить. И не загорать на ярком солнце, лучше уйти в тенек. Я вообще предпочитала не загорать, летом носила платочки, светлые хлопковые платья и рубашки с закрытыми рукавами. Считала, что много быть на солнце вредно. Искупаешься летом в реке – и домой. А Юрка любил весь день в воде колупаться с ребятами, домой и не загонишь.

Долгожительница говорит, что устала, просит ее отпустить.

Прощаемся с бабушкой Наташей, желаем ей здоровья, говорим, какая она хорошая.

– Смотри не перехвали, а то я буду воображать и всем будет плохо.

– Чего это?

– А вот перехвалите, и я придумаю, – смеется бабушка.

Жизненная история Наталии – история большой и сильной любви, которая живет даже после смерти близкого человека. Порой любовь бывает сильнее нас, сильнее судьбы и посланных на нашу долю испытаний. Наталия очень любила своего мужа с момента знакомства в школе и до глубокой старости. С ним она радовалась жизни совсем недолго: вмешалась война. Но и без него, благодаря своему жизнелюбию и оптимизму, она не переставала ценить жизнь и ее маленькие радости.

Никогда не встречать любовь на своем пути или прожить с мужчиной всего несколько счастливых лет, а потом потерять его в страшные годы войны и остаться с младенцем на руках? Что выбрали бы вы, зная о том, что вашему счастью отведено такое короткое время? Я уверена, что Наталия сделала для себя правильный выбор и ни о чем не жалеет.

Тяжело терять близких, а терять молодых, толком не успевших пожить, – еще тяжелее. Наталии какое-то время казалось, что вот-вот откроется дверь, и муж, счастливый, войдет в дом, обнимет своих жену и сына. Но Гавриил не вернется. Он погиб на войне, оставил ее с сыном одну. Как тяжело ей было это осознать. Он не вернулся, но дал Наталии стимул жить дальше: воспитывать сына, заботиться о своих родителях и учениках, жить в труде и благодарности. А еще всю жизнь хранить любовь, тепло и память об их коротком супружеском счастье. Долгожительница показала нам удивительный пример истинной любви, не ослабевающей с годами. Любовь живет, даже если один из партнеров умирает.

Хочется сказать: любите, цените своих близких и дорогих людей. Чаще целуйте и обнимайте, говорите, как вы их любите, – не ждите повода. Кто знает, быть может, все это превратится в воспоминания и станет именно тем, что даст вам силы жить.

Очень часто мы в жизни предпочитаем отказаться от кого-то или чего-то, если знаем, что это причинит нам боль. Думаем: «Не слишком ли велика цена за такой короткий промежуток счастья?» Но если бояться неудач, то и счастье мы упустим.

Оксана Булавская, клинический психолог

Жизнь и судьба героини очень благополучны. Это классический пример психически здорового человека, отсутствия невротизма[36]. У невротизма есть и некоторые физиологические показатели, но все-таки базовые установки эмоционального благополучия первостепенны. Веселый характер и чувство юмора, отсутствие завышенных требований к себе и другим.

Рассуждения бабушки Наталии о своей жизни – идеальный пример здорового состояния психики (согласно психологу Карен Хорни[37]): «Я не пытаюсь властвовать над миром, я осознаю, что мой контроль не нужен. Я благополучна, я желаю того, что мне необходимо, и я понимаю, что в сутках только 24 часа, а у меня только две руки. Я просто не могу сделать все, что задумала, у меня есть какие-то определенные границы. И я прекрасно чувствую и осознаю эти границы». Бабушка Наталия явно осознает, на что способна и с чем в состоянии справиться.

В ее жизни присутствует элемент везения, вернее, случая, который она не упускает. Она встретила своего Гавриила и прожила с ним хоть и короткую, но счастливую семейную жизнь, которая наполняет ее до сих пор. У нее от этих отношений остался сын. Взаимоотношения с родителями, свекровью и свекром, судя по повествованию, были достаточно теплыми.

Наталия встречает в своей жизни самых разных людей – психически здоровых и не очень, как и все мы, но она выбирает фокусироваться на лучших качествах в окружающих. Она дружит со всеми в учительской, ладит с детьми. Она не делит людей на плохих и хороших.

В 23 года Наталия теряет супруга и, можно сказать, остается во вдовстве-монашестве. Ее регулярные разговоры с образом мужа фактически представляют собой разговор с Богом или идеальным «Я», который дает ей ориентиры в жизни. Это также признак высокого интеллекта. Разговоры с фотографией супруга дает ей не только вектор, но и успокоение, эффект благополучия, помогая адаптироваться к разным жизненным ситуациям. Она идет за своим сердцем, слушает внутренний камертон: «Мне хорошо? Я честна с собой? Это так?»

Наталию уговорили поступить в медицинский. Она начала учебу, но потом поняла, что это не ее стезя и, не колеблясь ни секунды, забрала документы. Не каждый человек знает, чего именно он хочет, каким хочет быть на заре своей жизни. Не каждый может решиться на столь смелый шаг, даже убедившись, что выбранный путь не его.

Долгожительница говорит: «У меня все хорошо». Она всегда делает правильный выбор, серьезно взвешенный. Это труд, большой жизненный труд и высокая осознанность.

В психологии есть понятие фигуры и фона. Фигура – это то, что выступает вперед, на передний план. А все, что ее окружает, служит фоном. Складывается впечатление, что Наталия в отношениях всегда могла выбирать и менять фигуру на фон и наоборот. Через нее как через учителя проходил большой поток людей, она была во многих коллективах, однако умела вытащить на поверхность лучшее, что есть в людях, и сделать акцент именно на этом, нивелируя отрицательные черты.

Если расценивать длинную и счастливую жизнь бабушки Наташи с точки зрения психологии, для меня она скорее закономерность, чем удача.

Бабушка Мария

РОДИЛАСЬ 27 МАЯ 1917 ГОДА В ЯРОСЛАВСКОЙ ОБЛАСТИ[38].

ЖИВЕТ В ГОРОДЕ ОСТАШКОВЕ ТВЕРСКОЙ ОБЛАСТИ.

Счастье было в том, что у всех все хорошо.

Пьяниц нет в семье, живут все нормально.

О чем еще мечтать?

Дом и квартиру бабушки Марии в Осташкове, маленьком городке Тверской области на полуострове, окруженном водой Селигера, мне показали местные жители. Как это обычно бывает в таких местах, здесь все друг друга знают.

Столетняя бабушка – настоящая достопримечательность для российского уголка, где почти ничего не происходит. Тут не закрывают на ночь ставни и рады гостям. Старые купеческие домишки пережили многое, они, как и мои долгожительницы, видели войну, но еще держатся.

Дом бабушки Марии с толстыми стенами и высокими потолками построен в 1925 году. Такие дома могли бы рассказать нам не меньше, чем сами долгожительницы.

Дверь открывает дочь Светлана. Я рассказываю про идею книги и объясняю, что хочу поговорить с ее матерью.

Светлана спрашивает, знаю ли я, как зовут долгожительницу. Я киваю. Она говорит, что на нее выходили с похожим предложением представители какого-то американского издания, но она отказала – ей хочется, чтобы о матери написали в России.

Мы проходим на кухню. Дочь помогает Марии настроить слуховой аппарат. Из соседней комнаты появляется высокий седой мужчина, здоровается и выходит на улицу. Светлана поясняет, что это ее брат Виталий и что ему 85 лет. В ее слова трудно поверить: Виталию от силы дашь не больше 60.

– Это все хорошие мамины гены, – говорит Светлана, замечая мое удивление. – Нам с братом повезло.

«В одно мгновение мне пришлось повзрослеть»

Тем временем бабушка начинает свой рассказ:

– Родилась я 27 мая 1917 года в деревне Шубино Ярославской области. В семье было семеро детей, я самая последняя. Двое умерло, осталось нас пятеро, все выросли.

Удивительно, что большинство рассказов долгожителей начинаются с подобной статистики. То, что семьи были многодетными и не все дети выживали, считалось вполне нормальным. Никаких средств контрацепции не было, некоторые женщины в деревнях практически непрерывно беременели и рожали. Роды принимала повитуха, санитарно-гигиенические меры ограничивались мытьем рук и использованием горячей воды. Дети много болели и часто умирали, а на весь уезд, как правило, был один земский врач.

– Чем занимались родители?

– Мать и отец были родом из одной деревни. Отец был разнорабочим: где найдет работу, там и работает. В шестнадцать лет он уехал на заработки в Питер. Сначала устроился рабочим в гостиницу. Отец был человеком честным и ответственным, поэтому вскоре, присмотревшись, хозяин гостиницы взял его заведующим буфетом. Женился отец в двадцать лет, там, в Питере, родилась у них первая дочка.

Чтобы понять, что такое буфет при гостинице в то время, вспомните недавний кофе-брейк на бизнес-мероприятии или деловую встречу в лобби-баре. Буфет того времени – это огромные самовары на 30–50 литров. Там можно было выпить чаю и съесть какую-нибудь плюшечку. За стойкой около полки с пирогами сидел какой-нибудь мужик в косоворотке. Пироги чаще всего пекли с ягодами, рыбой, требухой (потрошками), сладкие и с печенкой. Приходили мужчины с разодетыми женщинами. Мужчине наливали сначала водочки под пирог, потом чаю, а женщине – сразу чаю. Как правило, вина и шампанского в буфетах не предлагали. К чаю подавали варенье, цукаты, засахаренные фрукты – то, с чем можно было чаевничать по второму заходу. Стаканы всегда были в подстаканниках, такие и сейчас можно увидеть в поездах. Почему пили много чая? Потому что гостиницы служили местом для встреч, туда приходили обсудить за чашкой чаю свои дела.

– За семнадцать лет работы в Питере папа накопил денег и решил открыть собственное дело. Для этого родители уехали в 1912 году в Кострому, где отец купил чайную. Это было дешевле, чем в Питере. В том же доме они и жили. В 1913 году родилась еще одна дочь. Потом двое сыновей. Но недолго длилась хорошая жизнь: в 1914 году началась Первая мировая война и папу забрали в армию. Мама осталась с четырьмя малыми детьми, чайную пришлось продать и уехать на родину – в деревню Шубино. Поселились в большом доме маминого брата и начали строить свой дом, нанимали строителей. Папа вернулся с войны в 1915 году. А в 1917 уже в своем доме родилась я. Жили в достатке: корова, куры.

– Какие отношения были в семье?

– При маме все было хорошо, жили мирно.

– Запомнился ли из детства какой-то подарок или праздник?

– Никаких подарков тогда не было. Это сейчас подарки да все что хочешь. Игрушек тоже не было.

Вспоминаю, как важны были подарки для меня в детстве – дорогая кукла, набор игрушечной посуды, плюшевый олимпийский мишка под елкой, – и сочувствую долгожительнице. Особенно мне нравилось находить небольшой сюрприз под подушкой на Рождество. Представьте, Новый год закончился, подарки забыты, лакомства съедены, и с сожалением думаешь, что зимнего чуда ждать целый год. А потом просыпаешься в Рождество, засовываешь руку под подушку, а там… чудо, настоящее маленькое чудо – миниатюрный плюшевый щенок или шоколадный Дед Мороз! Я бы и сейчас с удовольствием получала такие подарочки, но… уже слишком взрослая.

– Чем же вы играли, если игрушек не было?

– Да просто росли. У старшей сестры тогда дочка родилась, они в соседней деревне жили, мама брала ее к нам, вот я с ней и возилась. А потом уже не до игрушек было, училась. До семи лет я жила в деревне. А когда папа нашел работу в городе Буй Костромской области, мы все туда переехали. Папа заведовал обозом[39] и развозил товары по магазинам: раньше ведь машин не было. А мы всей семьей стегали одеяла и сдавали на продажу. Мама умерла, когда мне было двенадцать лет.

– Как переживали потерю матери?

– Плохо было, я постоянно плакала. В любом возрасте потеря близких – это сильная боль. Я чувствовала огромную пустоту, одиночество, скучала. Исчезла та связь с мамой, я будто перестала быть чьей-то дочерью, и в одно мгновение мне пришлось повзрослеть. Папа с нами пожил год и женился на молодой. Мы трое ушли на другую квартиру: Коля, Лена и я.

«Самое спокойное и благополучное время было до войны»

– Почему не стали жить с мачехой?

– Мы обиделись: зачем он на такой молодой женился? Она годилась в подруги старшей сестре. Привез из деревни и женился.

Глупо делать что-то поспешно, всегда лучше подождать, подумать. Жили втроем, согласно и хорошо. Коля работал, Лена, сестра, в пятнадцать лет пошла на железную дорогу стрелочницей, а я училась. Окончила семилетку и уехала к старшей сестре в Ленинград. Там поступила в холодильный техникум. Брат в этот момент служил в Полоцке, в Белоруссии. Он женился и написал: «Приезжай ко мне, будешь здесь учиться». Я бросила техникум, приехала. А там только семилетка на русском языке, дальше учили на белорусском. Пошла работать в книжный магазин и в семнадцать лет вышла замуж.

Самое спокойное и благополучное время было до войны. Мы хоть и в деревне жили-то, но хорошо. В городе я жить никогда не хотела – в деревне лучше. Меньше хлопот, суеты, люди спокойнее.

Ко мне и племянницы из Ленинграда каждый год на каникулы приезжали, и сестра. Я им всегда была очень рада. Ездила к ним в Ленинград. Наш шурин преподавал в институте. Мы к его дочке ездили на дачу, было все хорошо. И у племянницы муж директором работал, все в достатке жили. Я у них часто гостила, отпуска проводила.

– Как познакомились с мужем?

– Брат был командиром роты, а мой будущий муж – политруком. Приходил к нам часто. Вот так. Сделал предложение, а я решила согласиться.

– Понравился он вам, по любви вышли?

– Тут уж не до любви… Ну так и жили. В восемнадцать лет родила сына. В полку был парень, красноармеец из Осташкова, с родины мужа. Он донес: мол, Назаров, политрук, – сын кулака, и мужа из партии исключили. Мы поехали в Осташков.

Тогда был один сын, а дочка родилась уже во время войны (муж-то в войну партизанил). Он отправился в Смоленск, там рассказал, что у отца и правда была своя мельница, но работали они сами, четверо братьев, наемной рабочей силы у них не было. И его восстановили в партии.

После начала войны, в июне 1941 года, из районов возможной оккупации эвакуировали население и оборудование с предприятий. Быстрое продвижение немцев заставило людей уезжать из города, и мы отправились в Жданово[40], куда мужа назначили директором маслосырзавода.

Накануне войны к нам на каникулы приехали племянницы-школьницы из Ленинграда. (Дочки сестры, у которой жила, когда училась в техникуме.) Немцы торопились к Москве, нужно было уезжать и отсюда, поскольку это была дорога на столицу.

Ленинград был уже в блокаде 8 сентября 1941 года, и племянницы остались у меня. И я решила поехать вместе с эвакуированными в деревню Дудкино Ярославской области, к папе.

Как в те времена решалась проблема отъезда в деревню? Попробуй сейчас к кому-то напроситься, чтобы тебя поили, кормили и кров предоставили. А раньше совершенно спокойно забирали чужого ребенка и увозили, прятали. И никого это не удивляло. Тогда на это смотрели по-другому.

У папы трое детей и нас четверо – надо всех прокормить. Спустя месяц работу я так не нашла, решила поехать на разведку назад в Жданово. С приключениями военными эшелонами добралась. Немцев в деревне не было. Их остановили перед городом Осташков, в город не пустили. Это была одна дорога через Жданово на Москву. Немцы пошли другой дорогой, через Ржев, где была кровопролитная битва.

Я забрала детей, мы вернулись в Жданово. Доехали до Бологого, вылезли из поезда: думаю, тут рядом и Осташков. Иду, бойцы о чем-то разговаривают, один упомянул деревню мою, Жданово. Я попросила подвезти нас. Говорю: я не одна, у меня дети еще. В общем, довез нас один парень на машине.

Приехали домой, на столе самовар стоит. Муж дома. Напоили водителя, накормили, положили спать на печку. Утром я вскипятила ему большой чугун воды, он залил в радиатор – тридцать градусов мороза, все замерзло, – мотор отогрел и уехал. Это был канун 1942 года.

В мае 1942 года мужа перевели в Осташков пропагандистом и дали квартиру. Ходил по колхозам, доклады делал, еще был председателем сельпо[41]. А в 44-м дочка родилась. Так мы в Осташкове и жили всю войну, я работала в райфинотделе экономистом. Муж умер в 1988 году, ему было восемьдесят три года.

– Как звали мужа?

– Василий Васильевич.

– Какие отношения были?

– Он ведь работал пропагандистом, все время ездил в командировки по колхозам, дома-то почти не бывал. А так – хорошо. Правда, помогать мне он особо не мог, некогда было, я в основном одна была.

Когда Осташков бомбили, шестьдесят четыре госпиталя было, все школы заняли под них и даже квартиры. Очень страшно бомбили по ночам.

Рядом стояла церковь, прятались в ней, так и спасались. При первом налете начинается паника, но, когда бомбят постоянно, в какой-то момент возникает своего рода условный рефлекс: завыла воздушная тревога – все знают, куда бежать. А церковь была надежной, с толстыми стенами. Церкви ведь строили на века. Этой было лет сто – сто пятьдесят. Она давно не работала, просто здание осталось. Ни икон, ни лампадок. Но там можно было просидеть очень долго. И место как бы намоленное. Так что те, кто там прятались от бомб, считали, что их Бог спасает.

– Где вы были, когда закончилась война?

– Где я была? В этом доме и жила, только в другом подъезде. В четыре часа вышли все на улицу кто в чем, обнимались, целовались.

«Счастье было в том, что у всех все хорошо»

– Все мои подруги умерли, никого не осталось. Есть знакомые, с которыми я когда-то работала, они ко мне часто приходят, накрываю для них стол. Я ведь тридцать лет проработала в райфо[42] экономистом. Когда три района объединили, работы стало много. Никаких машин не было, документы заполняли от руки, сводки составляли, проценты высчитывали. Девчонки молодые замуж вышли, а я уже на пенсии была, и меня звали замещать их, пока они не работали. Теперь уже они все сами на пенсии, у некоторых правнуки родились. У меня три правнука.

Сын Виталий окончил механический техникум в Осташкове, получил направление в Москву вместе с группой. Потом его взяли в армию. Из армии вернулся в Осташков, работал на кожзаводе. Муж моей племянницы, директор завода в Карелии, предложил ему место. Сказал, что сначала женись, а потом приезжай. Он женился и уехал туда. Затем мужа племянницы перевели в Петрозаводск, и он снова позвал Виталия. Сын переехал, получил двухкомнатную квартиру. И до сих пор у него в Петрозаводске семья, дети там живут. А сам он, выйдя на пенсию, приехал ко мне в Осташков.

Вспоминаю недавний разговор с приятелем. Он живет в таком же небольшом городке и счастлив. Я спросила его, почему он не переедет в Москву, ведь при его трудолюбии и профессионализме можно зарабатывать гораздо больше. Он ответил: «А ты часто в Москве видишь на улице улыбающихся людей? Замешкаешься на светофоре – тебе тут же начинают сигналить. Эта суета, агрессивность… Здесь такого нет. Все друг друга знают и уважают. К тому же природа, чистый воздух. У меня тут рыбалка, лес. Все лето можно после работы купаться и загорать. Дети играют во дворе одни, и я за них не переживаю. Разве в большом городе такое возможно? Нет. А всех денег не заработаешь».

– Когда справляли восьмидесятипятилетие сына, приезжала вся его семья. Уже и внуки мои некоторые на пенсии. У дочки Светланы сын, его жена не работает – сейчас многие жены не работают. Они живут в Питере. Ребенок уже родился. Не знаю, что будет дальше, он ее никак не заставит работать – живут на его зарплату. Купили однокомнатную квартиру. Он главный инженер в проектном институте. Копит сейчас деньги на трехкомнатную, но все так дорого.

– Что вы любите есть?

– Ела всегда то, что было. Светлана готовит очень вкусные обеды. Что приготовит, то и ем. На диетах никогда не сидела. Сладкое ем только сейчас, раньше его не было – откуда ему было взяться? Сейчас все есть: шоколад, конфеты… Люблю шоколад, конечно.

– Много занимались физическим трудом, физкультурой?

– Спортом некогда было заниматься: работала, потом дом, дети. Огород был, дача. Лук, морковку, кабачки, свеклу – все растили. Но мы сейчас там ничего не сажаем. Воду надо провести, а это очень дорого. Покупать продукты теперь даже дешевле, чем иметь огород. А раньше все было свое, огурцы солила. И пленкой не надо было укрывать – само росло, а теперь укрывают, даже тепло проводят в парники. Но это невыгодно, проще купить.

– Сейчас вам сто три года. Остались какие-то желания?

– Умереть хочу, устала жить. Мои дети уже сами немолодые, им тяжело мне помогать, а я живу и их мучаю.

– Но они же так не думают…

– Они меня жалеют. А я бы с удовольствием уже ушла. Плохо хожу, плохо вижу и слышу…

Какой возраст подразумевает столетняя бабушка, говоря о молодых? В 25 лет молодежью я считала подростков, в 35 – тех, кто приходил к нам в редакцию на стажировку после окончания университета. Думаю, с возрастом представление о молодости меняется. Агата Кристи писала в автобиографии: «Но так уж устроена жизнь. Когда вы молоды, вы молоды, когда обретаете зрелость, вы „в расцвете лет“; но когда расцвет сменяется увяданием, вы стары. А уж если стары, то возраст не имеет никакого значения».

Мне 39 лет, и я не заметила, что стала взрослой. В 25 это не было проблемой, и даже в 30, когда ты действительно еще очень молод и энергичен. Но сейчас я чувствую свой возраст: мне все сложнее выбираться из дома, где уютно и идеально, на разные встречи и прогулки. Да и лучший друг уже не тот симпатичный блондин из девичьих грез, а мануальный терапевт. И с родителями провожу больше времени. Сложно учиться новому, что-то менять в жизни, например решиться на переезд или вдруг заняться чем-то, о чем всегда мечтала…

Я не отрицаю свои годы, но почему-то не ощущаю себя полноценным взрослым человеком, сколько ни пытаюсь. Я все еще чувствую себя неуверенной в себе, нескладной девочкой-подростком. Нужно постоянно работать над собой, что-то доказывать себе и окружающим.

В душе, как и десять лет назад, я по-прежнему убеждена, что возможности для перемен, для того чтобы стать лучше, более похожей на того человека, каким я хотела бы быть, есть всегда. Я не вижу в этом ничего негативного, наоборот, думаю, здорово дожить до глубокой старости, не утратив способности меняться, с мыслью и желанием становиться свободнее и мудрее, более нужной и важной для других.

Несколько лет назад мне по работе довелось побеседовать с удивительным человеком, – Петром Мамоновым. Одна его мысль мне особенно запомнилась: «Сейчас мне 66 лет, я понимаю, что жизнь ограничена по срокам, и так становится больно и обидно за то, сколько сил и энергии было потрачено впустую. В зрелом возрасте особенно жалко времени, которое мы тратим на ссоры и обиды. Все стало очень ценно – каждая встреча, каждый восход и закат. Поражаешься, как все премудро устроено для нас: огромная Вселенная, эти звезды и это солнце – живи и радуйся!»

– А в молодости о чем мечтали?

– Я уже в восемнадцать лет была с ребенком, о чем тут будешь мечтать? Как его вырастить.

– Что для вас счастье?

– Счастье было в том, что у всех все хорошо. У сына – и дети хорошие, и работа. Пьяниц нет в семье, живут все нормально. Чего еще хотеть?

– Вы любили красиво одеваться? Следили за собой?

– О нарядах я не думала, не на что было наряжаться. Когда замуж вышла, мы жили только на зарплату. Это сейчас по парикмахерским ходят, а раньше не до этого было. Может, кто жил в городе, и ходили, а деревенским других забот хватало.

– А на танцы ходили?

– Когда в Полоцке жила, еще до замужества.

– В церковь ходите, в Бога верите?

– Раньше в церковь ходила, крестик носила, сейчас только молюсь. Вот тут у меня святой Николай Чудотворец, Казанская Божья Матерь, Ксения Ленинградская. Сына я крестила и дочку тоже. Не знаю, почему я так долго живу. Руки-ноги болят, хожу на ходунках, а давление нормальное, там-то у меня ничего не болит, поэтому и живу.

– Вы довольны прожитой жизнью?

– В жизни я всегда принимала все как есть. А вообще, все приходило извне. Я действительно не управляла своей жизнью, понимаете? Мне хотелось бы больше ею управлять. Время было такое. Во время войны молодые матери с маленькими детьми особо ничего контролировать не могли, задача была выжить, не погибнуть.

Каждому отмерен свой путь. Чья-то жизнь похожа на прямую дорогу с небольшими ухабами, а чья-то больше напоминает серпантин с резкими перепадами. Бабушка говорит, что в ее жизни было мало радостей, но и горестей тоже. Она была жива-здорова, имела крышу над головой, ничем не выделялась, сильно не влюблялась, до старости не испытывала боли от потери детей. Плохо это? Такая судьба.

Оксана Булавская, клинический психолог

По бабушке Марии довольно немного информации. Во всяком случае той, которая могла бы пригодиться для оценки факторов ее долгожительства.

В ее рассказе для меня наиболее показательна одна фраза: «Я действительно не управляла своей жизнью, понимаете?» Марии мало приходилось брать что-то под контроль. Она говорит о том, что во время войны ее задача была выжить и уберечь своего ребенка. Мария принимала жизнь такой, какая она есть. Не сопротивляясь, принимает все как должное. Предложили ей выйти замуж – вышла. Позвал брат приехать – она приехала, несмотря на то что все получилось не совсем так, как он говорил, учиться Мария дальше не смогла, но осталась в Полоцке. Муж сказал приехать во время войны: «Там, куда я еду, войны нет». Мария идет за ситуацией, принимает ее как данность, не противится ей, старается в нее встроиться. Это, надо сказать, редкий дар. Адаптивность, безусловно, помогает героине выжить.

Интересно, как Мария оценивает скоропалительную женитьбу отца, который, видимо, сильно растерялся, оставшись один с таким количеством ребятишек, и через год женился на молодой девушке из деревни.

Старшие дети приняли на удивление взрослое решение уехать и жить отдельно, чтобы не конфликтовать.

Вся дальнейшая жизнь Марии – проявление высокой адаптивности. Она идет за жизнью, не погружается в нее избыточно: умерли друзья, остались бывшие коллеги, значит, общается теперь с ними, приглашает в гости, угощает.

Еще я обратила внимание на то, что Мария очень четко сообщает, когда кто родился, в какие года и куда она переехала. Для нее это актуально, потому что это наиболее яркие события: смерти родственников и рождение новых детей в семье.

Относительно здорового сердца. Долгожительница оценивает свое состояние совершенно трезво: ее тело неумолимо дряхлеет, но при этом у нее сильное сердце, нормальное давление. Это в том числе и психосоматическая особенность. То, что она не погружается в сопротивление, а воспринимает жизнь такой, какая она есть, благотворно сказывается на здоровье долгожительницы. Так, значит, так. Буду справляться с ситуацией как позволяют условия. Редкий дар смирения, безусловно, помог Марии не только выжить в тяжелейших условиях, но и прожить хоть и трудную, но долгую жизнь.

Бабушка Татьяна

РОДИЛАСЬ 16 МАРТА 1924 ГОДА В ТВЕРСКОЙ ОБЛАСТИ.

ЖИВЕТ В ГОРОДЕ РЖЕВ ТВЕРСКОЙ ОБЛАСТИ[43].

Никогда не надо от жизни уставать, надо вставать и трудиться.

Пока силы есть.

С долгожительницей изо Ржева мы встретились в День освобождения города от немецко-фашистских захватчиков.

Для ржевитян это особенный день. Ржевская битва стала одной из самых кровопролитных за всю историю человечества. Все знают строки знаменитого стихотворения Твардовского:

Я убит подо Ржевом,

В безымянном болоте,

В пятой роте,

На левом,

При жестоком налете.

Я не слышал разрыва

И не видел той вспышки, —

Точно в пропасть с обрыва —

И ни дна, ни покрышки.

И во всем этом мире

До конца его дней —

Ни петлички,

Ни лычки

С гимнастерки моей…

По официальным данным, общие потери Красной армии составили более миллиона человек, по неофициальным подсчетам – более двух. В городе с населением 56 000 жителей после войны осталось только 360.

Бабушка Татьяна плохо слышит, но читает без очков – зрение отличное. Детективы, местную газету, а когда ничего нет под рукой, то и инструкции к лекарствам.

«Ели всегда все свое, натуральное»

– Родилась на хуторе. Там раньше жизнь славная была. Мы жили на станции Ранцево. В семье было пять детей: два брата и три сестры. Отношения были хорошие. Родителей мы, конечно, слушались, всегда и всем говорю: надо слушаться. Кого еще, как не родителей? Даже в Библии сказано: «Почитай отца твоего и мать твою».

Мамка в колхозе работала, папка до войны – составителем поездов на станции. Потом его забрали на войну. Он прошел советско-финскую, потом – Великую Отечественную. Сначала на фронт его не взяли, но в 41-м забрали. И мамка одна нас растила. В колхозе работала, за свиньями ухаживала. А когда он вернулся, хозяйство нарушил. Мамка умерла, он женщину подыскал и уехал.

Одна из сестер переселилась в Ленинград, работала водителем трамвая. Выжила в блокаду. Как ее после блокады привезли к нам в деревню, она и сама не помнит. Она была еле живая, худющая…

– Были у вас в детстве сладости, конфеты?

– Ну прям! Хозяйство было. Коровы, поросята, лошадь, свиноматка. Да все было. Дед масло делал. Ели всегда все свое, натуральное. Видимо, поэтому у меня такое здоровье заложилось в детстве на хорошем питании. Излишки ездили продавать в город, а оттуда несли хлеб подовый – две большие круглые буханки. Обратно пешком шли двадцать километров.

Помню маленьких кроликов. Они у нас жили под сараем. Плодились сами, а мы с ними играли. Папка был у нас строгий, конечно. Все, что скажет, должно быть сделано. Вот так. А что не сделано, за то попадало. (Смеется.)

– Сильно попадало?

– А то! Девочек не бил, а братьям могло и вожжами прилететь! Школа в сельской местности была до четвертого класса, а потом до седьмого класса учились в соседнем городе. Вот такое детство было, трудились в основном. Гулять не гуляли: будешь болтаться поздно – тебе батька задаст! Мамка-то не ругала, а папку боялись.

«Мы постоянно попадали под обстрелы»

– Когда война началась, мне было семнадцать – уже невеста. В 42-м я пошла работать на железнодорожную станцию, там карточки на питание давали. К тому времени заболела мама, у нее ноги отнялись: выбирала картошку для свиней в холодном подвале. Мы с братом ее лечили, ставили ноги в бочку с трухой.

Вот такая жизнь, больше было забот – о родителях да как прокормиться.

– Помните, что делали в тот день, когда объявили, что началась война?

– Помню, конечно. Я была в деревне. Знала, что папку заберут. Попросила устроить меня на железную дорогу работать. Потом мы топили поезда, а нас бомбили. Меня пристроили на топливный склад, паровозы топливом снабжать. Ну я и пошла. И еще со мной были девчонки. Как состав приходит, мы начинаем загружать тендер[44]. Одна подает, другая закидывает.

– А чем топили?

– Дровами, угля-то не было! А потом и уголь был. За работу нам давали еду: восемьсот граммов хлеба по карточке и талон на питание в столовой.

Трудная была жизнь, и я на нее сама зарабатывала. Железная дорога в войну была важным военным объектом, и мы постоянно попадали под обстрелы. Позже кочегаром работала в Торжке. Бывало, по десять суток ездим, все черные, с нас мазут течет… А до ста лет дожила, доча милая.

После освобождения Ржева 3 марта 1943 года нас отправили сюда. Мы ничего не знали, какие тут шли бои и в каком он состоянии. Приехали – а тут чистое поле. Жить было негде. Стояло депо, а возле этого депо – пескосушилка, сушили песок для паровозов. Вот мы прям на песке и спали. Мы с девчонками взмолились – что за житье! И нас переселили в дом, более-менее уцелевший, печку-буржуйку поставили – отопления-то не было. Потом я вышла замуж, а жить было негде.

– Страшно было?

– Откровенно говоря, прям с немцами встречаться мне не пришлось. Я работала на железной дороге, ее приравняли к военному объекту и хорошо охраняли. Но станции бомбили, конечно, незнамо как. Помню, чтобы поезд отправить, наш военком кричал: «Девочки, быстрей, девочки, быстрей!».

В общем, детство и юность мои прошли в заботе и работе. И вот такой я страх повидала. А во Ржев приехали – я обревелась здесь. Куда ни пойди, одни дырки, одни ямы. И дымок идет: подойдем, а там бабки живут в землянках.

Вот так. А папка числился у нас пропавшим без вести. Как сейчас помню: я иду, а бабка смотрит. Я говорю: «Не погадаете мне на отца?» А она меня завела в землянку и говорит: «Ваш отец жив, но сидит в тесном месте и не может написать». Отец вернулся живым.

«Такую трудную жизнь прошел… и все равно ничего не понял»

– Замуж я вышла в такую семью… Восемнадцать метров комната. Восемь человек нас. Жить было совершенно нельзя, на полу спали. Вот это замужество! Жилья нет, все разрушено.

– Как познакомились с мужем?

– Как познакомились… Около барака, общежития, где нас поселили, были танцы. Собирался народ со всей улицы. У нас был инвалид безногий, он вешал на дерево колонки и пластинки на проигрывателе гонял. Мы собирались на танцы – только пыль столбом стояла. Ну и он пришел с армии, раненый, хромой. А ребят-то не было. Малец был красивый, ну и познакомилась.

– А мечтали замуж выйти, детей родить?

– Вот насчет замужества как-то не особо мечтала. И гулять не ходила. А потом с ним познакомилась. Была одна здесь, без родителей – что хошь, то и делай. Но ничего такого мы себе не позволяли. Познакомилась и познакомилась. Так вообще-то я не очень за него и хотела. А он жениться надумал, даже свататься ездил к моим родителям. Мне мамка звонит, говорит: «Что это ты каких-то ребят прислала? Замуж выходишь – что ж ты молчишь?» Он приехал, мы с ним разругалися, а потом помирилися.

На фронт он ушел добровольцем в 43-м году, в разведчики, еще юный совсем был. Он моложе меня на год. Дело в том, что он хорошо говорил по-немецки. До войны закончил восемь классов. И его сразу и забрали. Да и голодно было в семье, а в армии хоть как, но кормили. Ветеран войны, родственникам подарки привозил. И что, разве большой выбор был? Да и симпатичный, несмотря на ранение, и умный.

– Свадьбу помните?

– Наверное, год мы с ним дружили, затем поженились. Надеть на свадьбу ему было нечего – шинель и ботинки солдатские, – долгожительница показывает очень красивую свадебную фотографию. – Какая была свадьба? Я тебе сейчас расскажу. Пришел он ко мне, и пошли расписываться. Зашли в какое-то заведение, заплатили рупь пятьдесят, как сейчас помню, отдали документы, нас расписали, и мы пошли. Вот такая свадьба была в 1948 году.

– Выходит, по любви замуж-то вышли?

– Вообще-то да, но в жизни получилось не очень, развелись… В бараке нам дали комнатуху восемнадцать метров. И печка тут стояла. Потом и малец народился. Сорок лет прожила в этом бараке. И не кричала: «Давайте квартиру!» Удобств не было никаких – туалет на улице. Единственное, что было, – это вода, муж сам провел от колодца. Никто не помогал, а когда сделал, все соседи к нам стали ходить за водой.

– А почему вы с мужем-то поссорились?

– Ну, поссорились как, очень пить стал. Та-а-ак пил. И он умер, можно сказать, от водки. А так мужчина рукастый был, и сына всему обучил. Он был с хорошим образованием.

– А сначала какие отношения были?

– Все нормально было, и дети когда появились, было еще ничего. Рука у мужа одна не поднималась, перебита, не мог даже лампочку вкрутить. Смеялся: зато, мол, в плен не сдался. Но плавал на Волге. И нога плохо работала. На работу его взяли в управление дороги, потом на железную дорогу ушел дежурным по вокзалу. Ну и началась отсюда пьянка. Потом на заводе работал долго.

– Долго живет любовь?

– Любоф что… Когда ругались, когда по-хорошему. А ругались только из-за того, что пил, больше не из-за чего было ругаться. Так-то, как говорится, руки он не протягивал, как, бывает, многие другие мужья, меня не обижал. Поссоришься и жалеешься потом, все было по порядку. Накормленный, напоенный был. Сейчас сплошь и рядом люди с этой водкой связаны. Или что еще хуже. У меня есть подруги, которые до сего времени так и мучаются. И на старости лет собираются так жить. Я ему все время говорила: «Такую трудную жизнь прошел, детства не видал, голодные, грязные, рваные ходили, в армию рано ушел и все равно ничего не понял».

– Жалели его?

– Жили-то мы неплохо, но что он пил – я его не прощаю за это дело. (Плачет.) Разойтись-то мы разошлись, а я все равно за ним приглядывала и жалела. Помню, как просила дочку вытаскивать у него из кармана часть зарплаты. Он мог спустить сразу все деньги на дорогой коньяк и ресторан, а потом бы ему есть нечего было. Вот я и просила ее припрятать, чтобы он все не спустил и мог продукты купить. Или если вижу, что он не ест уже несколько дней, ругалась, есть заставляла. И сейчас часто его вспоминаю.

Мы уже развелись, он приходил, приносил немного денег дочке на учебу. И говорит: «Я больше пить не буду». Мириться приходил. А я как раз эту квартиру получила в 90-х годах. Говорю ему: «Иди ты отсюда ради бога, иди. Дети уже выращены, не срами ты детей. Не, никакого прощения, я тебя сколько раз прощала. Мало того что пил, так еще и с бабами болтался». И не простила тогда, а теперь жалею. (Снова плачет.) Может, и правда не пил бы. А умер глупо: пенсию большую получил как ветеран и выпил. А потом стал варить суп, включил конфорку газовую и задохнулся. Так-то он в последние годы неплохой был, крепкий, может, и пожил бы еще. Нервы истрепаны теперь все с этой жизни.

«Все умерли, Господи, а я все живу»

– Во Ржеве я работала диспетчером по топливу, также на железной дороге около тридцати лет. Позже мне предложили пойти ревизором и я согласилась. Вообще на любую работу соглашалась безотказно. Пенсию дали побольше. Потом как участнику войны еще прибавили. Но я не успокоилась: как пошла на пенсию, поняла, что не могу дома сидеть, устроилась на хлебокомбинат и проработала до семидесяти пяти лет. Вот и все, – Татьяна перечисляет людей, с которыми работала, и добавляет: – Все умерли, Господи, а я живу. По линии возили хлеб в вагоне. Я как старшая. Ночью грузили, я контролировала. И там отработала. А в самом цехе было тяжеловато работать, но ничего…

Как дали в бараке комнату, как хорошо, слава тебе господи! Хоть мы будем жить. И ребята вместе – ни ругани, ни скандалов. Вот было счастье. Хотя в этом бараке жили, помимо нашей, еще три семьи. Вместо кроватей были деревянные полочки в несколько ярусов. Во время войны в этом бараке устроили конюшню, и он был полностью разрушен. А отец мужа был столяром, он на этом фундаменте восстановил комнаты. Но поскольку фундамент принадлежал государству, то им оставили только одну комнату – остальные забрали.

И корову держали, и коз, и чего только не придумывали. Возле нашего барака был сарай и рядом большая-большая поляна. На ней и коровы паслись, и дети играли. В молодости, в весенние и летние праздники, мы собирались на этой поляне и играли в лапту. Детей не брали, потому что могли мячиком зарядить. А ребятишки бегали, мячи доставали. Тут же возле домов и столы накрывали, самовар ставили.

– О чем-то мечтали в юности?

– Мечтала быть токарем. Вот приду, где токари работают, и думаю: какая хорошая специальность! Я отучилась семь классов – ну куда я пойду.

Мне стало интересно, а кем же мечтают стать современные дети? В 2002 году платформой «Россия – страна возможностей», аналитическим центром «Большой перемены» и Национальной технологической олимпиадой (НТО) было проведено исследование, в котором приняли участие 3133 школьника.

Оно показало, что большинство детей мечтают быть счастливыми и успешными: к этому стремятся 67 % девочек и 62 % мальчиков. Также опрос выявил, что девочкам интереснее работать в сферах культуры и творчества (19 %), здравоохранения (17 %) и образования (8 %), у мальчиков наибольший интерес вызывают ИТ и программирование – связать с этим свою жизнь хотели бы 38 %. В 11-м классе 37 % школьников мечтают открыть свое дело и стать бизнесменами.

«Я только и молилась Богу, чтобы никуда не попали»

– Когда жизнь получше и поспокойнее стала?

– Когда дочка пошла учиться. Интерес какой-то появился в жизни. Сын начал работать токарем. Какие-то копейки появились. А когда дети маленькие были, то даже иногда гулять не ходили, так как надеть нечего. Дочка в училище поступила, я ей купила суконные войлочные сапожки, так она в них и замуж выходила. Правда, уже перед самым замужеством купила ей кожаные сапоги. Но мы не голодали: и конфеты-подушечки были, и печенье.

А еще я всегда хорошо готовила. Дочка больше всего любила картофельные котлеты с грибной подливой. Это блюдо и внучки любят. А когда дочка учиться пошла, то я и на двух работах работала.

У нас многое было свое, делали варенье, заготовки. Маленький огородик, но там росла и смородина, и крыжовник, и вишня, и яблоня. На этих двух сотках чего только не вмещалось! Муж был отличным садоводом. Это и детям передалось – у них у всех есть участки, дачи.

Ну а замуж дочка тоже рано выскочила, в девятнадцать лет. Я ей говорю: «Люба, подумай! Я в двадцать два вышла, уже нажилась – во!» Она не послушалась. В институте училась, в Москву ездила. А потом, конечно, когда замуж вышла, вернулась во Ржев. В этом году они с мужем отметили золотую свадьбу – пятьдесят лет.

Дочка с детства детей любит. Поэтому в школе работает всю жизнь и будет там до последнего. Уже на пенсии давно, а как что попросят – бежит. Когда домой из училища приезжала, ребята за ней хвостом ходили. Она давай им преподавать что-нибудь, песни петь, спектакль какой-нибудь устроит. Они и носятся за ней. Она меня слушалась, училась хорошо. Сыну-то попадало. Он в десятом классе с девочкой дружил, школу пропускал, ему доставалось, конечно. Учился хорошо, но дальше не стал, в восемнадцать лет жениться задумал, вот так. Не хочу учиться, хочу жениться.

Здесь вокзал был рядом с бараком. И они придумали коробки спичечные менять пассажирам. Приду на работу на железную дорогу, а мне говорят: «Опять тут твой малец болтался на вокзале». Я ему говорю: «Ты зачем на вокзал ходишь? Знаешь, кто ходит? Воры одни!»

– Переживали за них?

– А то ж! Конечно! Я только и молилась Богу, чтобы никуда не попали. За Любу, когда она училась, как-то не очень переживала. Жили они на частной квартире, люди были хорошие. Дети говорят, что я была строгая. Один раз дочка наврала мне, скрыла, что в Осугу[45] уехала с подругой. И на квартире не сказала, что туда уехала, соврала, что домой. Я звоню хозяевам квартиры, они удивляются: «Как так, не домой, не может такого быть, чтобы Люба наврала». Я говорю: «Так не заехала, куда она поехала?» Ну, думаю, погоди, я ей дам за это дело. Ну было, конечно, отлупила я ее здорово. Я всю ночь не спала, думала, куда она по ехала. Время такое было, худое. Но потом я смекнула, что к подруге, и пришла на вокзал, застала их там. Ох и наказала при всех, бегали от меня по всему вокзалу. За всю жизнь один раз ей и попало, больше не было. Но больше и не врала!

На лето я перебираюсь в дом к дочке: у нее огород, внуки приезжают. А зимой живу у сына. С сыном мы часто спорим, он такой же харáктерный, как и я, а дочь спокойная, мы с ней ладим.

– В молодости рано вставали?

– Очень рано. До работы нужно было еще все прибрать, с хозяйством управиться, всех накормить. Когда огороды летом, и в пять, и в шесть вставали. Зимой, конечно, попозже. А когда скот держала, так надо встать, убрать, накормить и на работу попасть, Любу в ясли отвести. Дочка у меня ходила и в ясли, и в садик. А сын не ходил. Сначала не было садиков, а потом пробовала отвести – он орал, плакал.

Теперь матерям только рожать! Нам – родишь, две недели – куда хошь, туда и девай. Я сына родила – надо на работу выходить после родов. Куда девать? Некуда. Яслей не было. Наняла няньку. Девочку из деревни. А теперь только и рожай – до трех лет сидеть будут.

Как-то раз мы с мужем ушли в гости, а девочка играла с ребенком на полу. Они играли-играли, и она заснула. Мы вернулись и не смогли домой попасть. Стучим, грохочем – никто не открывает. Я через дверь говорю сыну: «Подергай ее за волосы». Он мне: «Не буду, няне бобо!» Муж в форточку кричал ей, чтобы она проснулась. А дочку с двух месяцев уже отдала в ясли при железной дороге и ходила ее кормить.

– Позволяете детям ухаживать за вами?

– Я б сама все делала – мне сын не дает. Говорю: «Давай посуду помою». Он: «Сам». – «Давай сготовлю». – «Мам, я лучше сам». Так и дочка. Когда у ей живу, ну посуду помою, помогу немножко, что скажет. Подмету, подотру полы. Помогаю лук чистить, морковку, когда дочка заготовки делает. Не могу сидеть. Когда что-то делаю, то лучше себя чувствую. А то когда лежишь, бока заболят.

Мы все любим на земле работать: и у дочки огород, и у сына. И они ждут не дождутся, когда снег стает, чтобы начать что-то делать. Сыну уже семьдесят пять лет, говорит, как туда пойду – сразу здоровый. Они с детства грядки делать умели. Отец им давал каждому по полгрядки, чтобы они могли посадить что хотят и ухаживали за посадками сами: пололи и поливали.

Понаделали душевых кабин, я им говорю: везите меня в мою ванную мыться! Сейчас в ванне, конечно, не лежу: сердце не позволяет, а раньше лежала.

«Ее мамой звала, а его [свекра] никак не могла назвать за его проделки»

– Какие отношения были со свекрами?

– У меня свекруха была хорошая. Бывало, говорит: «Танька, пойдем, там рупь платят». – «Ну пойдем, мамка». И ходили, подрабатывали. Перебирали овощи, фрукты: что-нибудь привозят сюда на перевалочный пункт во Ржев.

А свекор нехороший был мужик, ругач, мамку бил. Они рядом с нами жили в бараке. Как-то возвращаюсь с работы, а она в коридоре сидит и плачет, и кровь на лице. Говорю: «Мам, что такое?» Отвечает, что муж, дурак, надел ведро с водой ей на голову. Меня такое зло взяло, вот честно! Если бы не соседка, я бы его ударила. Нехороший был человек: и сыновей бил, и снох бил. Только на одну нарвался – она покрепче всех была, сдачи ему дала. Так он и перестал драться.

– Мамой звали свекровь?

– Ее мамой звала, а его никак не могла назвать за его проделки. Всех обижал. И дети с ним не видели детства. Только указывать он мог. Нехороший. Нам папка говорил построже, а бить не бил.

«Она говорит, даже собак ела»

– Что любите покушать?

– Да что хотим, то и готовим. Все есть. Дай бог есть все, что тебе хочется. Голод, конечно, был, но мы так не голодали, как у меня сестра, она перенесла в блокаду в Ленинграде. Если бы вам рассказать, какая она пришла. Я по ехала на выходные навестить мать и сестру. Сестра любила чай обычный, без сахара, с солью. Я, бывало, талонов соберу и ей отвожу. Так вот, иду по коридору, не пойму: бабка какая-то идет. Спрашиваю у мамы, кто это. Присмотрелась получше, а это старшая сестра с палкой. Еле идет. Это нельзя передать…

Но она выжила. В деревне мама работала в военном госпитале, и ей тушеночки-то дадут, вот так. И врачи строго-настрого наказывали кормить понемногу. А ей есть-то хочется. Мы станем картошку чистить – очистки валяются. Она встанет ночью и давай очистки есть. Говорю: «Мама, Валька очистки ест!» И ей: «Валя, ну что ты делаешь, ну нельзя же…» А она: «Вам что, очисток жалко? Я есть хочу. Мы в Ленинграде всю траву выщипали». Вот так.

Она рассказывала, что даже собак ела. Только человека не ела. Я ей: «Как это, человека?» Она: «Очень просто. Человек умирает, карточку его забирают. Потом смотришь – уже одни кости лежат». Вот что она видела. Весь год она провела там, их не отпускали до последнего. Как их отправляли домой, выживших, она даже не помнила.

Но я такого голода не видала, конечно. Всегда было что-то свое, картошка. Бывало, приду к мамке, она мне то одно положит, то другое. Да и карточку все-таки давали. Во Ржев когда приехала, здесь было похуже, но тоже что-то добывали. Есть хотелось, но голода особого я не видала. Рядом с общежитием было подсобное хозяйство, там выкидывали гнилую картошку. Мы ее намоем, начистим, в чугунке нажарим и едим. Рябчиками ее называли. Внизу ребята жили, машинисты, помощники. Говорят: «Девки, дайте нам рябчиков!» Мы им: «Ща, иди поройся в огороде!» И все ж как-то не голодные были, что-то ели. А все равно на пятачок выбегали.

– Икру любите?

– Икру-у-у? Кто ж ее не любит! (Смеется.) Внучки мне носят: как приедут, так привезут. Сын не любит, говорит, что это не еда, он колбасу любит. Зять сначала тоже не ел, но потом и он распробовал.

Не забывают, молодцы. Избаловали совсем. Иногда думаешь: вот этого бы поесть. Но у меня пенсия хорошая, позволяет, грех жаловаться, можно чего хочешь поесть.

Раздули про дефицит яиц у нас в газетах. Я газеты люб лю читать, мне сын постоянно приносит. Раньше не ходили в магазин ни за чем, кроме сахара-песка, муки и хлеба. А теперь яйца вам нужны. Заведи кур и корми! И будут. Вот и все.

– Сами готовите, печете?

– Года два как перестала печь. А раньше постоянно пекла. Рецепты помню, но уже не могу стоять у печки, сейчас могу только процессом командовать. (Смеется.) А еще в девяносто восемь получалося, и пироги пекла: с капустой, с грибами, с яйцом, сладкие… Со всем, с чем только можно.

Я на все свадьбы внучек пекла торты «Наполеон».

Фирменный рецепт торта «Наполеон» от бабушки Татьяны

Коржи:

• 1 пачка маргарина (сливочного масла);

• мука – 2 стакана;

• сода – на кончике ножа;

• вода – ½ стакана.

Все это добавлять постепенно и долго рубить ножом. Раскатать девять коржей, испечь.

Крем:

• 1 банка сгущенки;

• 1 пачка сливочного масла;

• 2 желтка.

Все взбить, остывшие коржи намазать кремом. Один корж запекается на обсыпку.

Рецепт торта «Медовик»:

Коржи:

• яйца – 2 штуки;

• маргарин (сливочное масло) – 100 г;

• мед – 2 ст. л.;

• сахарный песок – 1 стакан;

• мука – 3 стакана;

• сода – 2 ч. л.

Все растворить на медленном огне, добавить 2 чайные ложки соды, перемешать, всыпать в теплую смесь 3 стакана муки и замесить тесто. Тонко раскатать восемь коржей, испечь в духовке.

Крем:

200 г сливочного масла, банка сгущенки. Все взбить.

«А вот жить все равно, доча, хочется»

– O чем-то вы жалеете?

– О том, что мало помощи могла оказать детям. Растила их, конечно, старалась как могла. На двух работах работала. А так я ни о чем я не жалею. Столько лет прожила, никто не обидел. Не бросают – самое основное. Посмотришь, как бедные бабки страдают… А у меня большая хорошая семья: и дети заботливые, и внучки, и правнуки. И зять хороший, он какой-то сознательный, всегда спросит, поговорит.

Мамку жалею. (Плачет, голос дрожит.) Она приехала ко мне в гости на Новый год, как сейчас помню, уже болела. А мы по соседству жили с медсестрой. Она сказала маме: «Не плачь, завтра я тебя по врачам поведу, чего-нибудь сделаем». И повела. Когда повела ее проверять, оказалось, что у нее рак. Ну она согласилась на операцию. Ну и все, здесь и умерла у меня. Вот так.

– Сколько ей было лет?

– Молодая была, пятьдесят четыре года. Я бы и сейчас все отдала бы, чтобы она жила.

– А друзей много было?

– Подруг хороших у меня всегда было много. Не разлей вода дружили. И с соседками по квартире. Я ни с кем никогда не ссорилась, не конфликтовала. И на дачи семьями вместе ездили, и в дом отдыха. Когда у кого какое событие было, готовить друг другу помогали. Никакой ругани ни с кем не было. У меня таких нету, дочь, чтобы я на кого-то обижалась или на меня кто-то. Может, и есть такие, но я про это и знать не знаю.

– В Бога вы верите?

– Да-а, и меня в детстве крестили, и ребяты у меня все крещены. У меня родители были – папка не верил никак, а мама редко, но ходила в церковь и нас водила. И я до сего времени верила и верить буду. И детям говорю: носите вы кресты, повесьте какие-нибудь иконки, ради бога. Ложишься спать – помолись. И я молюсь каждый вечер. И внучки у меня воцерковленные, одна даже работает в церковно-приходской школе.

– А смысл жизни в чем был для вас?

– В детях, конечно. Вся забота была только о них, чтобы у них все было хорошо: «Только учитесь, ребята. Работать буду до старости лет, только учитися». Но сын не захотел учиться. Да и дочка замуж поторопилась. Но живут хорошо. И она всю жизнь мечтала дом построить. Когда наш барак сносили, она все плакала, как было хорошо, где они детство провели. И я-то плакала. И вот когда уже ее дети институты закончили, только собрались с мужем строить.

Но основное – это беречь здоровье. Работать надо, стараться, но здоровье тоже надо поддерживать, не перегружаться. И самое главное, чтобы мирье было. Когда в семье мирье, тогда все хорошо, лучше и быть не может. Так и молодежи говорю.

– За новостями следите?

– Да. Я в курсе новостей. Политические не очень газеты люблю, а местную, ржевскую, постоянно читаю. Все-таки у нас мэр города – молодец, много работает, старается. И дороги нам отремонтировал. А людям что ни сделаешь – всем недовольны. А все потому, что сами не хотят работать. У меня подвал такой хороший был, и я его чистила. Идет мимо молодой человек, говорит: «Бабуль, давай я тебе помогу, а ты мне заплатишь». А я ему: «Иди на завод, там больше платят, а здесь я сама все сделаю». Во какие, не хотят работать. А я перегрузила столько грузу, ни один трактор, наверное, столько не перевозил. И Господь дал: вот до ста лет дожила.

– Вы нравились себе в молодости?

– А кто сам себе нравится? Мне кажется, что никто! Ну одеться хорошо всегда хотелось. Я сейчас смотрю, у меня целый шкаф платьев, костюмов, а одеться – куда я уже пойду? А в молодости не было вещей. Одно платье было, и жалеешь его незнамо как!

– Как ухаживали за собой?

– Грязная я не хожу, не люблю грязной ходить.

– Я имею в виду, кремами пользовались? От морщин, например.

– Мажусь, а как же. Мне внучка привозит, я всегда на ночь кремами мажу лицо и днем мажусь. Это я люблю.

– Что вам дает силы и энергию?

– Да когда как. То есть силы, то нет. На старости лет, чтобы давление не поднималось, заставляю себя не нервничать. Хоть что делай, хоть песни пой. Возьму и песню какую-нибудь затяну. Сын уйдет из дома, я и песни попою. (Смеется).

– Это чтобы не нервничать, песни поете?

– Да-да. А то нервы расходятся. Скучно, поговорить не с кем. Отвлекать тоже лишний раз не будешь. Я дочке часто звоню, а сын ругается, говорит: «Что ты ей названиваешь, как будто она сидит и ничего не делает целыми днями». Позвоню, а она что-нибудь пересаживает или готовит в этот момент. Поболтать мне хочется, сын со мной мало разговаривает.

Дети, конечно, силы придают. Радуешься, что они хорошо живут. Семья, внуки. У Любы, у дочки, внучок маленький, так радость его повидать. Такой говорун, что ты! И песни споет, и «Калинку» – все что хочешь. Бывало, придет в гости, только и смеемся. Но в следующий раз надо обязательно сказать, чтобы его папа вниз головой не таскал – детей нельзя так!

– Присматриваете за всеми?

– А как же!

– Вы всегда жили с ощущением, что жить хорошо?

– Да. И когда трудно было, никогда не унывала. Только говорила, что Господь дал… Господь терпел и нам велел. Мало ли что придет, какая трудность, а что делать? Вот так.

Но от жизни никогда не устаю. Вот, будете писать, так и напишите. Чтобы я от жизни уставала? Никогда! Работать надо, стараться, и все проходит. Сидишь и думаешь другой раз: вот пошел бы в огород, что-то поделал бы. Так что никогда не надо от жизни уставать, надо вставать и трудиться. Пока силы есть. Я и сейчас, как сын уйдет, встану, думаю: «Дай-ко я подотру полы». Правда, вспотею, замучаюсь. Все равно хорошо. Лягу, почитаю. Обошлось!

– Какое время в жизни вы считаете самым счастливым?

– Самое счастливое время – сейчас. Здоровая, с близкими и все еще жива! А что прошло, да господь с ним. Только худое осталось в башке и каждый раз вспоминается. А в целом все у меня в жизни было хорошо. Все хочу узнать. Никогда о смерти не думаю. Очень редко, когда уж совсем тяжело станет. Когда с давлением мучилась, думала, что все, пришло мое время…

– Остались у вас мечты?

– Чтобы, если припрет, так не мучиться. Раз – и умерла. А еще правнуков женить и на свадьбе их погулять. И всех увидать. Вот у дочки свадьба была золотая, внучки приезжали. А я плохо себя чувствовала и не поехала. Теперь жалею. Внуки получили высшее образование, все работают.

– Вы прожили счастливую жизнь?

– Особо плохой не было. Трудности были. А счастье какое? Жили бы с мужем вместе, было бы полегче. Но не суждено, значит, не суждено. Счастье, когда муж с женой доживают вместе до самой смерти. Это тоже надо иметь счастье, одной всегда плохо. Как бы хорошо обо мне ни заботились, а откровенно поговорить не с кем. А тут и поругаешься, и по-хорошему поговоришь, всякое бывает.

А вот жить все равно, доча, хочется. Ложусь спать – слава тебе господи! Ночь прошла – я жива, все живы-здоровы, слава тебе господи. И все. Все равно жить хочется. Сколько даровано.

Оксана Булавская, клинический психолог

Когда началась война, Татьяне было 17 лет – уже достаточно взрослая девушка. Тяжелый физический труд и скудное питание, казалось, должны были подорвать ее здоровье. Но положительный настрой, четкое понимание цели и смысла своей работы, ощущение единства с коллективом и со всей страной в борьбе с врагом – все это способствовало формированию физической и психической устойчивости девушки.

«В заботе и в работе», – говорит бабушка Таня, подчеркивая, что именно эти два фактора были определяющими в молодости. И действительно, суровые условия юности, вместо того чтобы сломить, закалили ее характер и тело. Вот наглядный пример того, как ограничения и испытания могут стать не препятствием, а стимулом для развития и долголетия.

В истории Татьяны мы видим уникальный пример того, как формируются отношения в браке даже в самых стесненных условиях. Только представьте: восемь человек на 18 метров. Где тут место для романтики? Но жизнь находит способ. Как говорит сама бабушка: «Мы собирались на танцы – только пыль столбом стояла». И в этой пыли, под звуки проигрывателя безногого музыканта, молодые люди находят друг друга, танцуют и создают семьи. Грустная ирония жизни: человек, лишенный возможности танцевать сам, дарит эту радость другим.

Отношения Татьяны с мужем – отдельная глава, полная сложностей и противоречий. Она жалела его, заботилась о нем даже после развода, отправляла дочь вытащить часть пенсии, чтобы тому было на что поесть. Но когда он пришел мириться, обещая бросить пить, она отказала. Возможно, Татьяна тогда видела, что основная функция ее брака – воспитание детей – завершена. «Не срами детей» – такова была ее логика в то время. Но к концу жизни к ней приходит понимание, что брак – это нечто большее, чем воспитание будущего поколения. Это возможность стариться вместе, быть искренними друг с другом, нести вместе все тяготы преклонного возраста, поддерживать друг друга. И это осознание привносит оттенок грусти в ее воспоминания о муже.

В воспитании долгожительница проявила удивительную чуткость к потребностям и особенностям своих детей. Она нашла няню для сына, так как ему сложно было ходить в детский сад. Дочь, совершенно другая по характеру, могла посещать детский сад, и ей там было хорошо. И это при том, что семья жила в бараке в тяжелых послевоенных условиях.

Сама Татьяна мечтала быть токарем, но не получилось. Зато муж был отличным садовником, выделял детям по полгрядки, учил их выращивать овощи. И вот результат: сын выучился на токаря, воплотив мечту матери, а дочь получила высшее образование и стала учительницей. Здесь мы видим, как переплетаются генетика и среда, как родительские чаяния и таланты находят отражение в судьбах детей.

У бабушки Тани, как и у других наших героинь, есть удивительная способность к саморегуляции. Ее ежедневная молитва, по сути, медитация благодарности.

«Главное, чтобы в семье мирье было», – говорит она, и эта установка помогает ей справляться с жизненными невзгодами. Даже в сложных отношениях с сыном она находит способ сохранять спокойствие: «У нас похожи характеры, и я не позволяю себе нервничать. Хоть песни пой». И она действительно поет, чтобы снизить давление.

Что же помогло бабушке Тане прожить такую долгую жизнь?

Здесь можно выделить целый комплекс факторов. Во-первых, детство на хуторе, где было вдоволь еды и здорового труда. Во-вторых, удивительная адаптивность Татьяны к жизни – она до сих пор по полгода живет то с сыном, то с дочерью. В-третьих, постоянная работа на благо других – известно, что такой труд продлевает жизнь. Татьяна работала до 75 лет, чувствуя свою нужность. И всю жизнь безотказно соглашалась на любую работу. Она не любит сидеть без дела: до 98 лет пекла торты, даже приготовила десерт на свадьбу внуку. Молодые наверняка могли позволить себе что-то другое, более нарядное и праздничное, но именно бабушкин «Наполеон» стал их свадебным тортом. Это свидетельствует о чутком отношении друг к другу в кругу семьи.

Нельзя не отметить потребность Татьяны в социальных связях. Даже в тесном бараке она ценила общение с соседями, совместные праздники и поездки. Потребность в общении, в том, чтобы быть частью сообщества, несомненно, сыграла свою роль в ее долголетии.

Особое внимание стоит обратить на роль магического мышления в жизни бабушки Тани. История с гадалкой, предсказавшей, что отец жив, очень показательна. Отношения с отцом были сложными: он был строгим, и, как намекает долгожительница, его поведение могло быть причиной семейных разладов, но при этом он оставался для Татьяны опорой, важной фигурой. Когда Татьяна вернулась во Ржев и увидела разрушенный город, где «одни дырки, одни ямы», она пережила тяжелейший стресс. Слова гадалки о том, что отец жив, стали для нее мощным стимулом, дофаминовым зарядом для преодоления тягот послевоенного времени. Надежда давала ей силы жить дальше, работать в нечеловеческих условиях. Как говорила Фаина Раневская: «Меня забавляет волнение людей по пустякам, сама была такой же дурой. Теперь перед финишем понимаю ясно, что все пустое. Нужна только доброта и сострадание». И в этом смысле гадалка поступила с Татьяной очень по-доброму, дав ей эту поддержку и опору в темное время, что еще раз подчеркивает, насколько важны для человека надежда и вера в лучшее, даже если эта вера основана на магическом мышлении.

Наконец, умение ставить долгосрочные позитивные цели. «Чтобы я от жизни уставала? Никогда!» – эта установка помогала Татьяне преодолевать любые невзгоды. А мечта дождаться свадьбы правнуков подогревала желание жить дальше.

История бабушки Тани не просто рассказ о долгой жизни. Это урок адаптивности, стойкости и умения находить радость даже в самых сложных обстоятельствах. Ее биография – пример того, как можно прожить жизнь полно и осмысленно, сохраняя связь с близкими и обществом в любых обстоятельствах. Биография Татьяны показывает, как тяжелые испытания способны закалить характер, а труд и забота о других – служить источником силы и долголетия, как вера и надежда помогают преодолевать, казалось бы, непреодолимые трудности. И, вероятно, именно в этом сочетании факторов – физического труда, душевной стойкости, социальных связей и неугасающей надежды – кроется секрет ее долгожительства.

Бабушка Зоя

РОДИЛАСЬ 10 АВГУСТА 1921 ГОДА В ТВЕРИ.

ЖИВЕТ В ТВЕРИ.

Бывало, в молодости идем по улице, говорю: «Давай поцелуемся».

– «Давай», – а сам не догадается.

Нужно быть ласковой со своим мужчиной, и он ответит тем же.

Дверь открывает дочка долгожительницы Жанна. Войдя в квартиру, я осматриваюсь: жилье невероятно уютное. Половички, картины, семейные фотографии, скатерти, рояль, живые цветы… Все такое знакомое и радостное. Я сразу понимаю, что хозяйка этого гостеприимного дома такая же открытая и душевная. Бабушка Зоя невероятная: светлые вьющиеся волосы, украшения, маникюр, шаль, улыбка и живой молодой взгляд, полный радости от встречи гостей и любопытства. Первым делом она расспрашивает о тех, с кем я уже встретилась. Интересуется, беседовала ли я с долгожительницами из Твери, кто они по профессии. Просит рассказать о книге, узнает, будет ли книга про дедушек. Предупреждает, что нужно говорить громко, так как она плохо слышит, но не надо кричать.

– Я тоже писатель. Описывала свою жизнь, рассказывала про освобождение города Калинина, про Победу. Публиковала статьи в газетах. У меня даже есть собственная «судьба человека»[46] – мое прошлое на ста страницах. Мужа не стало, нужно было чем-то заняться.

Зоя достает папку с целой стопкой рукописей. Показывает фотографии:

– 1907 год, свадьба папы с мамой. А это наша семья, все восемь человек.

«Мое детство, как я вспоминаю, было просто прекрасное»

– Родилась я в Твери, жили мы на улице Троицкая, в центре. Потом – на набережной реки Тьмаки.

У меня было четверо братьев и сестра.

– Кем работали мама с папой?

– Мама не работала, была домохозяйкой. Папа был инженером. Тогда к таким профессиям относились с большим уважением. Работал он один, кормил шесть человек детей, всех обеспечивал, и жили мы прекрасно.

Не верьте, что до революции жили плохо. Папа рассказывал, что и рабочие очень хорошо жили. Он работал на фабрике Берга, она же Вагжанова[47]. На Пролетарке тоже какая-то фабрика была, я уже стала забывать… Морозовская. А у вагоностроительного еще француз был хозяин. Там папа тоже работал. У них были специальные магазины с ценами пониже, чем везде. Рабочим давали такие книжечки[48], по которым они заходили, там было определенное количество, чего и сколько можно получить. Вот так и покупали продукты. В общем, голодных не было.

– Как вас воспитывали, строго?

– Нет, потому что я была последняя и самая избалованная девочка. Все меня очень любили. Семья дружная была. Все получили образование, работали. Двое братьев – Анатолий и Валентин – инженерами-конструкторами, они кончали не институты, а какие-то курсы. Еще один брат работал мастером по деревообработке, четвертый – механиком. Рита, сестра – на швейной фабрике, а я – техником-конструктором. Мое детство, как я вспоминаю, просто прекрасное.

– А что именно вспоминаете?

– Во-первых, семья была очень хорошая, дружная, мирная. Я любила танцевать дома: бывало, распущу волосы и развлекаю семью. Читать очень любила. Мы выписывали журнал «Мурзилка». По воскресеньям у нас пекли пироги, в доме всегда хватало и яблок, и конфет. Не то чтобы они все время лежали на столе, но по конфетке нам давали. Без разрешения мы ничего не брали – все получили хорошее воспитание. Спрашивали у мамы, или она сама говорила: «Давайте я вас угощу». Ели и тянучки, и леденцы. Вот так, все я видела. А яблочки родители покупали мешками: семья большая была. Купят мешок, поставят, и мы их ели даже не в сезон.

Мы жили в хорошей квартире, имели и фортепиано – редкость в то время. И все учились музыке. А за это тоже нужно было платить. Потом у нас появился рояль. До войны.

В 37-м году папу арестовали как врага народа. Всех тогда забрали: и директора завода вагонного, и архитектора, и главного механика, и главного конструктора. Все высшее начальство. У нас была династия, девять человек из семьи работало на вагонзаводе.

Я закончила семилетку, и пришлось мне бросить учебу, потому что мама не работала. Двое человек служили в армии. Сестра еще училась, и мне надо было работать. А тут еще как узнают, что отец репрессирован, не брали никуда: ни на работу, ни на учебу. Я стала искать и, благодаря старшему брату и дяде, которые работали на вагонном, устроилась копировщицей. И потом поступила в техникум перед войной. Проработала на вагонном заводе пять лет.

«Мы считали, что у нас такая сильная страна, шутили, что закидаем их шапками»

– Самое плохое за мою жизнь – это война и 90-е.

– В какой момент вас застала война?

– Когда началась война, было воскресенье. Мы отдыхали, сели завтракать. Я собиралась встретиться с подругами и пойти в лес погулять. Сарафанчик новый мама сшила – такая радость! Как сейчас помню, на подушечку повесили, в горошек разный. А в двенадцать часов объявили, что утром началась война, что немцы перешли границу.

Война… Нам сразу страшно стало. Конечно, все вокруг говорили, что она зреет, что обстановка напряженная, хоть и договор подписали. Знаете, да? О ненападении. И все-таки мы жили надеждой, что ее не будет.

Я, конечно, оделась и пошла, подумала, что, наверное, Лиля-то меня ждет. Другие подруги не пришли, а она пришла. Подруга самая близкая. Мы не знали, что делать, все были огорошены этой новостью и растеряны. Мы проходили мимо кинотеатра «Эрмитаж» (Кооперативный переулок, сейчас Тверской проспект). А все работало тогда: магазины, кинотеатры. Пошли в кино. Шел киноконцерт. Мы сели, начали смотреть, но мысли были о другом. Провели там минут десять – пятнадцать. Выходим, а рядом магазин «ТЭЖЭ»[49], где продают парфюмерию. Народу полно, скупают мыло. Зашли в другой – там тоже все берут: крупу, муку, продукты. Все произошло за какие-то пятнадцать минут.

В 41-м году еще все было. Тут и ювелирный магазин работал. И со складов бежали – кто с сыром, кто с колбасой; начался грабеж. Настолько все произошло неожиданно и беспорядочно, что в суматохе можно было хватать все.

На следующий день после начала войны вышли на работу. Я работала на вагоностроительном заводе и училась в машиностроительном техникуме. Мне было двадцать лет. Все вышли на работу, но было не до нее. Устроили митинг, начали говорить, директор завода выступил. Надеялись, что это неправда, думали: ну как же так, у нас же был подписан мир. Нет, это война. А потом, мы считали, что у нас такая сильная страна, шутили, что закидаем их шапками. Прогоним. Как там поется в песне? Что пройдет дня два-три и закончится война.

Подруга пошла на фронт, всю войну проработала в штабе. Осталась жива, после войны мы с ней встретились. Все так верили, что это ненадолго, а она пошла! Потом поняли, что это надолго. Началось напряжение с продуктами, и настроение уже было другое.

«Война – это страшно, потому что во время войны мы все потеряли»

Когда к городу подошли немцы, пришлось бежать. Бежали в деревню. Дошли до фронтовой полосы. Дальше было нельзя – кругом немцы.

16 декабря 1941 года Калинин освободили, а 17-го мы вернулись в абсолютно пустую квартиру – все было разграблено. Несмотря на то, что вернулись на следующий день. Удивительным образом уцелел портрет мамы, что папа нарисовал. (Показывает портрет.) Вот висел портрет и иконка Владимирской Божьей Матери. А у нас было очень много картин – братья рисовали. Они не художники, но очень хорошо писали маслом. У меня братья были очень талантливые: кто рисовал, кто фотографировал, сами делали приемники, кино нам показывали. Как сейчас помню, вешали на стену простынь и включали кинокартины.

И рояль унесли. Соседи рассказывали, что грабители выбили большое окно, подогнали машину и вынесли. Перед тем как немцы ушли из города. А кто это сделал, непонятно.

Начали жизнь сначала. Хорошо, я сохранила альбом. Когда мы бежали, то все оставили: очень спешили. Брали то, что можно надеть: на летнее платье – зимнее пальто. А я взяла альбом. Думала: если кого убьют (потому что немцы были недалеко), то не всех, кто-то останется и альбом сохранит. Фотографий было очень много: мы любили снимать семейную хронику, портреты. Потом я его переделала, сделала больше – если желаете, могу показать. Я рассказала о своей семье, а теперь на нее можно и посмотреть.

«На то, чтобы строить счастье на несчастье другого человека, я никогда не пойду»

– Женихов много было?

– Нет, мало, – смеется Зоя.

– Почему?

– Потому что те, которые ухаживали, мне не нравились. Не было такого, чтобы полюбили друг друга. До начала войны я и училась, и работала. Мне еще не исполнилось восемнадцати, и я как малолетка уходила на час раньше остальных. Меня очень любили, я выполняла очень хорошие чертежи, аккуратно, чисто и красиво писала. Работала то в конструкторском отделе, то в техническом, то в экспериментальном. Считали, что я самая красивая девочка на вагонном заводе.

А потом всех молодых людей моего возраста на войну забрали. Те, кого я знала, 1920–1924 годов рождения, ушли на фронт. Я работала, а влюблялись в меня одни женатые. Три человека меня любили, и я их любила, но всегда откровенно и коротко говорила: на то, чтобы строить счастье на несчастье другого человека, я никогда не пойду. Как бы мне ни было тяжело. Один офицер из Москвы делал предложение. В Кисловодске с ним познакомилась. Говорил, что разведется ради меня. Нет, не буду. А эти женатые…

Но такое было ухаживание, я вам скажу, красивое! Вот любили, нравилась я им. И всегда ждала звонка и встречи. С одним работали, он начальником цеха был. Мы вместе в самодеятельности участвовали, в драмкружке. И так спелись с ним, очень нравились друг другу. И пойдет провожать, несмотря на то что женат и девочка у него. Но лишнего не позволял. Если целовал, то в щечку или ручку. Провожает – по Волге идет, песни поет, приплясывает и так и сяк. Я говорю: «Борис Семенович (по имени-отчеству друг друга называли), пойдемте, я вас теперь провожу, расставаться не хочется».

Вот такая любовь. И другой был, и третий, и четвертый. Один вот в Кисловодске, а еще с одним совершенно случайно познакомилась. Молодые люди нашего возраста все оказались на войне, а остались только другие. Один даже увидал меня в отделе кадров (потом мне рассказывал). Работала я уже в конструкторском отделе воинской части. И пришел он, новый человек. А потом говорит: «Я увидел вас, Зоя, в отделе кадров, и сказал себе: пойду-ка я сюда на работу». Понравилась я ему. Но он был ниже меня ростом, и как-то чувствовалось, что между нами ничего не получится. А ведь специально поступил на работу в наш отдел. И сказал, что у него есть очень хороший товарищ («Я вас познакомлю»). Тот работал в политехническом институте. А я чувствую, что как-то не подхожу. Ну вот не получилось у нас. Он, значит, познакомил меня, а мне товарищ не понравился. Высокий, красивый, но тоже в очках. Привел в театр, первый ряд купил. Ой, ну зачем первый ряд! Это было показное: мол, может себе позволить, но это ж так неудобно. Пошли в сад городской, я очки надеваю, и он – ну-у-у, два очкарика. Такой смущенный, вытащил папиросы, они рассыпались. Ой, думаю, боже мой, какой растяпа. Ну и как-то чувствую, что душа не располагается. А у него и квартира на набережной была, и он потом стал ректором института. Прошли года, я уже замужем, и встретились в поликлинике. Он пожилой, сказал, что стал ректором. Но не лежала душа.

Я тогда участвовала в драмкружке вместе с одним офицером, мы с ним играли главные роли. И были там по сюжету любовные сцены – у нас они получались очень настоящие. А потом случилась интересная встреча с подполковником. Я ехала в Москву к двоюродной сестре: очень хотела тоже туда перебраться, здесь у меня никак не получалось – ни замужество, ничего. До войны, когда работала на вагонном заводе, в Москву отправляли на учебу. И меня хотели отправить, но война помешала. Я очень стремилась в столицу, но сделать прописку было трудно, особенно после войны – только за взятки. И прописаться мне там не удалось. Таких денег не имела.

Так вот, на вокзале познакомилась с одним подполковником. Мне в то время было двадцать пять лет. Очень интересный случай. Стоим на перроне, мама с папой меня провожают. Поезд весь забит солдатами, а в кассе билетов нет. 1945–1946 год. Вдруг бежит человек и хватает меня под руку. А солдаты кричат: «Иди к нам, иди к нам, девушка». Я не успела опомниться, как он успокаивает: «Мама, папа, не беспокойтесь, ваша дочка будет в целости и сохранности». Я признаюсь, что у меня билетов нет. Оглянулась, а это подполковник в форме. И у меня, говорит, нет, я тоже зайцем еду, не волнуйтесь. Мы зашли в вагон, и сразу поезд тронулся. Опять влюбилась – и снова в женатого. Ну схватил бы меня холостой…

Два года я с ним встречалась, он служил в Твери в воинской части. Позвонит – я с радостью шла на встречу.

Никаких не было отношений, он даже не спрашивал, была ли я замужем, чтобы я не подумала, что он имеет какую-то цель. Боялся, что я плохо о нем подумаю. Просто очень красиво ухаживал. И до тех пор, пока Коля не приехал, я ему все о нем рассказала. Спросил, любит ли он меня. Я говорю: «Любит, только об этом и твердит». Думаю, мы даже на «вы» разговаривали. Рассказала, что Коля всего лишь младший лейтенант, да и ухаживать красиво не умеет, из простой рабочей семьи. Он ответил: «А я сам был пастухом, когда жил на Кавказе, а теперь вот подполковник. Так что желаю счастья, но если еще раз когда-нибудь встречу, расцелую вас». Вот такая тоже любовь была хорошая.

«Нужно быть больше ласковой со своим мужчиной, и он ответит тем же»

– А с мужем как познакомились?

– Очень хорошо, – Зоя, смущенно улыбаясь, обращается к дочке: – Ой, Жанночка, милая, ты слушаешь эту историю постоянно, уже надоело, наверное.

Про мужа я с удовольствием расскажу. Вот только сегодня лежу и говорю: «Колюшка, а я тебя все больше и больше люблю». Мы с ним знакомы с десяти или одиннадцати лет, жили в Первомайском поселке в одном доме. Ровесники мы, оба с 1921 года.

До этого жили на набережной реки Тьмаки. Он и сейчас стоит, дом этот: красный, кирпичный. Там построили еще один. Был парк трамвайный, потом его уничтожили, продлили пути и построили административное здание. И им понадобился наш дом – для своих служащих, скорее всего. Конторы там тоже разместили. Это была коммуналка, но коммуналка хорошая, большие комнаты. Мы жили там все восемь человек, еще и бабушка. Просторная квартира, с высокими потолками.

В общем, нам предложили переехать в Первомайский поселок. В отдельную трехкомнатную квартиру. 31-й год, мне в то время было десять. Там росла роща, а в 28-м году построили эти дома деревянные. И нам предложили квартиру. Отопление печное, но тогда оно везде было печным. Родители подумали: я и братишка тринадцати лет еще дети, а тут роща, природа хорошая, погулять есть где, и Тьмака недалеко. И квартира к тому же отдельная. У всех по комнате: родительская спальня, мужская комната, наша с сестрой, гостиная, где стоял рояль, и скрипка была, и мандолина. Мы прожили там до 1937 года.

Коля с семьей заселились в 28-м году. А тут такая девочка: в голубой шляпке шелковой с меленькими розочками, вельветовое пальтишко. Ну я этому мальчику и понравилась. А он воспитывался в простой рабочей семье, родился в деревне. И мы подружились. Потом заселился весь дом. Тогда не так было, как теперь: заселятся в замки, как их там, коттеджи, отгородятся шестиметровым забором, и никто ни с кем не общается. А раньше детвора гуляла во дворе, еще и мои дети это застали. Все там бегали: и мальчишки, и девчонки. Мы даже спали во дворе – вот как было нестрашно! В жаркие дни выходили и стелили одеяла вдоль забора и рядом спали. Как сейчас помню.

В сарайчиках пристройки делали и там тоже ночевали. Дом-то деревянный, сильно прогревался: лето как лето было, зима как зима. Вот с этого момента он в меня влюбился, угу. Так и бегал за мной, когда все вместе играли. Потом очень подружился с моей семьей. С моими братьями он был почти ровесник, и они увлекались вместе приемничками, кинопроекторами. И он как-то прижился у нас, стал как свой человек. Часто ходил с нами в рощу: мы гуляли семьей, брали с собой самовар, топили шишками. Бабушка рядом жила, родственники приходили. И он все время проводил с нами и привык к нам. У них был палисадничек, и он дарил мне красные георгины. Я ему говорила: «Что ты все красные даришь? Нарви желтеньких, беленьких: я разные цветы люблю!» А он: «Не получишь, только красные».

Мои подшучивали: «Зоя, вот жених пошел. Зоя, а жених-то уехал!» – «Куда?» – «В деревню». Я загрустила: «Ой, когда же он приедет?» – «Через два дня».

Мы нравились друг другу. Но такого, чтобы вместе ходили куда-то гулять, в кино или театр, не было. Только во дворе. И потом, он все время был у нас. И родственники наши его тоже знали, считали хорошим мальчиком. А затем наступил 37-й год, когда отца объявили врагом народа. Знакомые от нас начали отворачиваться. Мы сами старались нигде не показываться, и с нами избегали общаться. Стало понятно, что нужно переезжать. Тогда мы с ним и расстались.

В то время даже родственники не ходили друг к другу. У меня в том доме жила подруга. В 41-м году мы с ней увиделись и она мне сообщила, что Колю отправляют в армию. Война еще не началась, была весна. Она предложила пойти на проводы, сказала, что он мне обрадуется. И верно, все его родственники мне были рады, его папа меня очень любил. Он постоянно говорил: «Зоя, будь осторожна, не покалечься, ведь нам достанешься». Называл меня Зоенькой. Работал мастером на Пролетарке.

После проводили меня с подругой до Пролетарки. Коля ушел служить – отправили в училище в Среднюю Азию. И здесь прервалась у нас связь. А потом уже началась война. Я заходила к его маме, спрашивала, как у Коли дела, пишет ли. А дела шли по-разному: то благополучно, то она показывала фотографии всего забинтованного – он был танкистом, горел в танке под Прохоровкой, дошел до Берлина. В 45-м году война закончилась, а к родителям он приехал только в 48-м.

Брат пришел ко мне и сказал: «Коля приехал, на встречу приглашает». Я и пошла. В голове-то у меня не было, конечно, за него замуж идти, я его не считала женихом. Открывает дверь – за восемь лет так возмужал. Похорошел, да военная форма, она так его красила… Белые погоны, маленькие звездочки (он был старшим лейтенантом). У него волосы непослушные были: раньше, как пойдем купаться на Тьмаку, он после воды сеточку натягивал на голову, потому что они не лежали, а торчали. А тут укладка, шевелюра завитая. Он в Германии сделал легкий перманент. И так смотрелась на нем эта форма, брюки, китель из американского материала, ботиночки, несмотря на ранение и на то, что часть носа была оторвана, – он ведь горел в танке. Да еще шевелюра. Очень симпатичный.

Встреча прошла хорошо. Сидели за столом с родственниками, а потом пошли в другую комнату. Там он показал альбом, сказал, что приехал за мной и хочет на мне жениться. А я ему: «Что ты, Коленька! Нет, я совсем другая стала за это время, не такая, как раньше была девочка. У меня обширные знакомства и все такое». И потом, я вообще за военного не хотела выходить. Я ему сказала, мол, давай вообще на эту тему не будем говорить. Заходи, время проведем, походим везде и всюду. Но он продолжал настаивать: «Я за тобой. Я тебя любил и люблю до сих пор».

И стал ходить каждый день. Посидим, пойдем куда-нибудь. Вся семья, все родные его знали. Все «Коленька да Коленька». А потом и задумываться стали: он заявил, что без меня не уедет. А им, офицерам, на службе велели из отпуска привезти жен, чтобы меньше гуляли. Ну что делать, пошел он в городской сад искать девушку, чтобы жениться.

День его нет, второй – у меня уже сердечко защемило. А на третий смотрю, фуражечка идет. «Ой, – говорит, – был и никогда не пойду больше, все так и вешаются на офицеров. Ну а что, женихов-то нет. На танцах одна, вторая, третья – все хватают, а я страшно этого не люблю». Больше туда и не ходил. Но каждый день приходил ко мне. Меня стали уговаривать, и мне вроде он начал нравиться. Еще и наше детство вспоминалось.

В общем, уговорили. Ну и я к нему по-другому уже относилась. Но сразу не поехала: жил он в Калининградской области, пропуск нужен был. А потом пришел мне вызов и я поехала, но замуж не сразу вышла. Еще, говорю, приеду, поживу, посмотрю, какая обстановка. Конечно, он меня встретил очень хорошо и больше отпускать никуда не хотел. И мы через неделю расписались. И жили почти шестьдесят пять лет в любви и согласии. Он, конечно, не из этих, которые были женатые. Те очень красиво ухаживали, интеллигентные, интересные. А Коля не такой, он считал, раз сказал «люблю» – и на всю жизнь, незачем постоянно повторять. Всегда нужно было спрашивать: «Коля, ты любишь меня? Обними, поцелуй». А жизнь хорошо прожили: никогда не грубил, ни разу дурой не назвал, руку не поднимал, как теперь, порой смотришь, как живут…

– Сколько живет любовь? До сих пор разговариваете с мужем?

– До сих пор. Я сделала специальный уголочек, там у меня Коля, вся наша семья. С внучкой, с ребятками, со всеми общаюсь. Коленька – это моя подушка, я с ней разговариваю. Ложусь, прижимаю, говорю: «Коленька, обними меня!» И так все шестнадцать лет. Очень по нему скучаю! Вот такая была любовь, очень мы любили друг друга. Всегда вместе, не разлучались. Когда он уходил, я говорила: «Коля, как мне без тебя будет плохо!» Он отвечал: «Я знаю».

– Ни о чем не жалеете?

– Нет. Разве что нужно было фронтовые дневники и письма Коли читать с ним при его жизни. Да говорить почаще нежные слова, прикасаться друг к другу. У Коли этого не было. Конечно, в постели он мне много приятного говорил, но в обычной жизни, на людях – нет. Нужно самой чаще идти навстречу. И всем советую: не ждите, будьте сами ласковыми и хорошими. Я все время говорила: «Коля, давай поцелуемся. Коля, давай обнимемся». Бывало, в молодости идем по улице, говорю: «Давай поцелуемся». – «Давай», – а сам не догадается. Нужно быть ласковой со своим мужчиной, и он ответит тем же.

Два дневника – про меня. Был в Саратове, учился, я Жанной беременная ходила. Писал, что любит, рассказывал, что занятие идет, а в ящике – моя карточка, и он все на меня смотрит. Письма все сохранились.

Вспоминаю своего знакомого с прекрасным почерком и подаренную им книгу с заметками на полях. Аккуратно выведенные буквы без малейшего изъяна. Сегодня все меньше и меньше людей умеют красиво писать, да это уже и не нужно: мы больше не пишем, а печатаем. Есть исследователи, которые утверждают, что через два-три поколения человечество разучится писать от руки. Я считаю это мрачной перспективой. Преподают ли сегодня в школах каллиграфию? У нас ее не было, и мой почерк далек от совершенства. На лекциях нужно было записывать быстро, постоянно что-то конспектировать, сокращать. Честно сказать, я и сама порой не разбираю, что пишу. А вот дружескую переписку я еще застала: так приятно отправлять открытки, написанные от руки, из разных городов и стран, где ты побывал. Но раньше красивый разборчивый почерк также был критерием карьеры и имел важное значение для комфортной жизни: от заявлений до любовных писем.

– И песня есть хорошая такая, «Ласковая песня» называется[50]. Он услышал у товарища, и мне ее написал, и спрашивает, понравилась ли. Говорит, прям слово в слово про нас с тобой, про нашу жизнь:

…И в руке спит рука,

Будто мы – судьба единая.

Все у нас с тобой по-прежнему,

Только годы катятся,

Ты все та же, моя нежная,

В этом синем платьице.

У меня сохранилось это письмо с песней. Он и в дневниках описывал свои чувства, свою любовь. Я все время говорила: «Ты бы проявлял ее в жизни-то». Ну как вам сказать… Уходил на работу – всегда целовал. Однажды дошел практически до работы и вернулся. А у меня вторая смена была, я спала еще. Возвращается, я спрашиваю: «Ты что?» Он говорит: «А я забыл тебя поцеловать!» Что ни попроси, все сделает, всем поможет. В этом мы схожи. Дети говорят: ты настоишь на своем. Ну как настоишь; если я знаю, что это хорошо, правильно, то и он соглашался.

А никаких капризов я не устраивала. У нас как-то все едино было: что мне нравилось, то и ему.

В комнате стоит фортепиано. Прошу Зою сыграть и попозировать для фото.

– По памяти я вряд ли что-то сыграю, в основном всегда играла по нотам. Да и очень давно не садилась за него. Уже шестнадцать лет, как Коли не стало и музыка для меня перестала звучать. Играла внучка, ходила в музыкальную школу. А мы его сто лет не открывали, запылилось.

Играет «Чижика-пыжика».

«Я с самого детства не люблю одиночество, мне страшно быть дома одной»

– В Польше при военной части для меня работы не было. Те жены офицерские, у кого было педагогическое образование, пристроились в школы. А мне с моим образованием разве что в официантки идти. Я в самодеятельности участвовала, на курсы разные ходила, научилась шить. И всех троих детей потом обшивала. Когда вернулись в Тверь, работала в областной поликлинике медстатистом. Дети уже подросли и ходили у меня очень нарядными.

– Это было после войны?

– Сразу после нее, да. А в 56-м году, помню, еще разрушенные города, дома с дырками.

– Какой период в вашей жизни был самым счастливым?

– Когда рождались дети. И были маленькими. Я очень люблю детей – всех, не только своих. Никогда с ними не ссорилась, не спорила. Первая родилась Жанночка, по большой любви. Через годик или два – сыночек Толенька, а через десять лет – Леночка. Мне было тридцать восемь, когда я узнала о беременности. Решили рожать. Леночка была такое чудо! Дети играли с ней как с куклой. Она не плакала, я качала ее больше для удовольствия. Идеальная, нужно спать – спит, играть – играет. Только кушала плохо. И сейчас кушает плохо.

– К детям до сих пор относитесь как к маленьким?

– Да. Они для меня Жанночка, Леночка, Толечка.

– С детьми часто спорили?

– Редко, но бывало. Ну если что мне не нравится, я высказываю. Например, сейчас с дочкой конфликт. Она знает, что я не слышу, кричит, а со мной лучше спокойно говорить, только громче. Все время твержу ей: «Не кричи, ты же надрываешься». А так дети у меня очень добрые и отзывчивые, заботятся обо мне и стараются не оставлять одну. Одиночество хуже всего, нет ничего страшнее в сто лет. Я с детства не люблю одиночество, предпочитаю компанию. В доме всегда были гости – друзья, родственники. По выходным мы собирали корзиночки с провизией, ходили в рощу на пикник. Пили чай, играли в карты, домино, лото. Собирались вечером после работы, засиживались до последнего трамвая.

Всем детям мы дали высшее образование. Жанночка – врач-стоматолог, Леночка – гинеколог, сын – инженер. Муж говорил: «Я не получил образования, но детям обязательно дадим». Ему не хотелось военным быть, но война заставила. Были разные годы, тяжелые, но образование детям дать – это важно.

– Что вас сейчас поддерживает?

– Доброта, любовь к детям и внукам и труд! Я люблю трудиться. Никогда не сидела на диване без дела. Не знала слов «не могу». Когда Коля ушел, нашла себе занятие – вязание. Шали вязала, салфетки, вышивала. (Показывает вышивку.)

Сама растила троих детишек: не было ни бабушек, ни дедушек, ни тетей, ни дядей. И печку приходилось топить, и водичка не текла горячая!

Когда в эту квартиру переехали – рай. Нам полагалась трехкомнатная, а их не было, сказали ждать. Двухкомнатную – пожалуйста. А жить негде, у родителей трое, нас пять человек, тесно. Когда я увидела эту квартиру, обрадовалась. Господи! До этого жили в казармах, и она мне показалась такой большой. В одной комнате будем мы, во второй – дети. Водичка горячая течет, печку топить не надо… Рай! И не нужна нам никакая трехкомнатная квартира. Леночке было два года, второй этаж, как хорошо!

Переехали и до сих пор живем здесь.

– Что вы любите поесть?

– Все кушаю. Любимое блюдо с самого детства – картофельные котлеты с клюквенным киселем. Делаются они из картофельного пюре, обжариваются как сырники. И мороженое, и пирожные – все люблю. Раньше было мороженое с вафлями. Стояли морозильники на улице, продавщица спрашивала: «Вам на три копейки или на пять?» Давала кругленькие вафельки, и между ними было мороженое. Так вот, я нашла похожее в супермаркете. Мне дочь его покупает. Хватает на три раза. Я беру эти вафельки, кладу мороженое в середину, как в детстве, и кушаю. Могу запивать чаем или еще чем-то.

Я вспоминаю, какой роскошью в моем детстве было мороженое. В условиях дефицита в поселок его привозили изредка, в основном только по праздникам. Да и заполучить его было не так-то просто. Родители отправляли старшего брата занимать очередь. Продавали лакомство из автолавки – фургона, предназначенного для перевозки и торговли продуктами питания в отдаленных населенных пунктах. Стоило оно дешево, поэтому покупали его коробками. Правда, в том случае, если оно не закончится к тому времени, как подойдет твоя очередь. Хранить такое количество мороженого, конечно, было негде, да и незачем: пока брат нес его домой, оно успевало подтаять. Вафельный стаканчик промокал и пропитывался сладостью. Дома мы всей семьей открывали коробку и ели эти сладкие вафельки, обмакивая их в растаявшее мороженое. Возможно, бабушка Зоя помнит именно этот вкус. Пожалуй, стоит поискать те самые вафельки, о которых она говорит. Да, именно так я и сделаю по возвращении домой – куплю мороженое, положу его на вафли, дождусь, пока оно растает… И мысленно отправлюсь в путешествие в тот жаркий день, где мне шесть или семь лет, а брат принес домой целую коробку растаявшего пломбира.

Дочка угощает булочками и чаем, бабушка Зоя критикует, говорит, что булочки не очень удачные. Жанна комментирует: мама любит все посолонее, послаще и поприжаристее.

«Я его прошу: „Толенька, скажи хоть что-нибудь“, и он прошепчет губами еле заметно: „Мама, я тебя люблю“»

– Я разговорилась сейчас, но на самом деле у меня очень тяжелое положение, обстановка страшная. Плачу день и ночь: болен сын. А нет хуже, когда дети болеют. Он лежит уже три года. Можно сказать, живой труп. Я вся на нервах. Если бы не это, я бы, наверное, еще пела и танцевала. За три года состарилась страшно. Держусь только благодаря дочкам: они меня навещают, все покупают, убирают, помогают. На улицу не выхожу, только раз в месяц ездим к Толе, чаще они не пускают меня к нему. В последнее время он вообще ничего не говорит. Я его прошу: «Толенька, скажи хоть что-нибудь», и он прошепчет губами еле заметно: «Мама, я тебя люблю». И заливается слезами. Они меня ругают, что я его расстраиваю, но я не могу сдержаться. Он самый ласковый из всех, хороший, играл на гитаре, пел. Мы вот вспоминали: даже взрослый, в двадцать лет, в День Победы, сидел у меня на коленях и пел: «А я в Россию, домой хочу, я так давно не видел маму»…

Когда сыну было лет пятнадцать, на него упала льдина. Шел из школы домой за книгой, а в это время чистили снег на крыше, и большой кусок льда упал ему на голову. Мне позвонили в больницу, я работала медстатистом в поликлинике рядом с домом и тогда очень испугалась. Его привезли из операционной, всего перевязанного, а он улыбается. Врачи сказали, что нет ничего серьезного, повредилась только мягкая ткань, ему наложили шов. Но удар-то был! И я, конечно, все время мучилась, как это могло на нем отразиться.

Лет в восемнадцать-девятнадцать у него начались приступы эпилепсии. Мы, конечно, забили тревогу, ездили по больницам в Москве, лечили. Но страх остался. Прошли годы, он закончил учебу, стал работать, приступов не было. Встретил девушку, захотел жениться, но сначала спросил моего разрешения. Я-то, конечно, желала, чтобы он какое-то время после учебы пожил со мной. Я бы его встречала с работы, ужином кормила… Потому что Жанночка уже уехала, замуж вышла. Но как я ему скажу: не женись, а вдруг у него жизнь потом не сложится?

Мы проконсультировались с врачами, они сказали, что он здоров, можно жениться и рожать детей. И я дала согласие. Сначала жили нормально, но потом снова начались приступы. Его жена успокаивала меня, что все пройдет. Потом и правда прошло. Больше сорока лет они хорошо жили, путешествовали. Я очень переживала из-за полетов на самолете, но все обошлось. Вырастили сына. Проблемы со здоровьем у Толи начались, когда ему было уже за шестьдесят.

«Моя зарядка – приготовить обед и прибраться»

– Как вам удалось столько прожить?

– Даже и не могу сказать, сама удивляюсь. Детскими болезнями с пяти лет переболела всеми. Ноги болели – папа на руках носил. До сих пор они меня беспокоят. Скарлатина, дифтерит…

Когда участвовала в драмкружке в молодости, попала в аварию. Ездили выступать под Тверь, и пьяный водитель перевернул наш грузовик. Была война, 44-й год. Выступили мы хорошо, нас покормили в столовой. Сначала нас повез хороший шофер, а как проехали контрольную будку, они пересели. Я вижу: что-то не то, от водителя пахнет водкой. А что делать, кто нас повезет? И он нас опрокинул. Трое погибли под машиной, остальных выбросило к противотанковым ежам. Рядом со мной сидел майор, начальник конструкторского отдела, его сын участвовал в спектакле, а он поехал ему подыграть на скрипке. И он разбился. Я потеряла сознание, пережила клиническую смерть.

Когда рожала Жанночку, получила заражение крови, была температура сорок один градус. Пятнадцать дней пролежала в «умирающей палате». Потом начала еле-еле ходить по стеночке до туалета. Лет пятнадцать страдала кровотечениями, потом лет десять что-то болело, постоянно скорая приезжала, делали укол, чтобы облегчить приступ, а в чем причина, не могли понять. Оказалось, камни, прооперировали. В восемьдесят попала в онкологию с опухолью… Но всегда находила силы вставать, заниматься домашними делами, готовить, убираться.

– Ноготки у вас накрашены, в ушах сережки, шарфик. Вы и в сто лет прекрасно выглядите и за собой следите.

– Всегда следила. Спортом никогда не занималась, зарядку не делала. Моя зарядка – приготовить обед и прибраться. Шила я до двух часов ночи, и сейчас раньше двух не ложусь, потому что хорошие передачи начинаются поздно. Познавательные, исторические. Шила платья девочкам, невестке. Коля все время приходил, спрашивал, когда я уже лягу. Я говорила: спи, я тебе не мешаю, закрываю дверь, мне же нужно закончить. А ему без меня не спалось.

Моя бабушка прожила девяносто один год. Одному внуку уже сорок пять лет. Два внука, две внучки и две правнучки. Было бы больше, если бы все переженились. Самой младшей внученьке уже двадцать пять лет.

Я выключаю диктофон, и еще какое-то время беседуем за чаем с бабушкой Зоей и Жанной, обнимаемся на прощание, и я отправляюсь обратно в Москву. Через год я узнаю, что сына Зои не стало, что она очень тяжело пережила утрату, а потом вдобавок сломала ногу и теперь восстанавливается, но держится благодаря заботе и поддержке дочерей.

Оксана Булавская, клинический психолог

Анализируя жизнь бабушки Зои, я хотела бы обратить внимание на несколько ключевых моментов, которые, на мой взгляд, способствовали ее долголетию и качеству жизни.

Зоя росла младшим ребенком в многодетной семье. Несмотря на репрессированного отца и отсутствие возможности получить качественное образование, она сохранила необыкновенно позитивное отношение к своему детству. Зоя не фиксировалась на несправедливостях, а сохраняла стойкие убеждения, заложенные в юном возрасте, которые впоследствии во многом определили ее путь. Мы часто считаем, что строгое воспитание закаляет, но в действительности чем больше поддерживаем ребенка и даем ему свободы для самореализации, тем устойчивее его жизнь в будущем. Это видно и в жизни бабушки Зои. Ей рано были привиты убеждения и ценности, которые сформировали ее характер.

Проявились они и в ее подходе к личной жизни. У Зои был четкий принцип: не вступать в отношения с женатыми мужчинами, что в итоге привело ее к браку с Николаем. Интересно, что она вышла замуж фактически за друга, за человека, которого знала с детских лет. Это говорит о ее способности выстраивать прочные долговременные отношения. Как часто мы разрываем социальные связи и не можем завязать новые, сетуем на недостатки современного общества. Ей же удалось взять из своего детства отношения, переросшие со временем во вполне успешный брак.

Зоя родила троих детей – многодетность была довольно редким явлением для того времени. Особенно примечательно ее отношение к поздней беременности. В 38 лет она восприняла это как большую удачу.

Важным аспектом жизни Зои была ее способность к благодарности. Она благодарна родителям, своей семье, дочерям и даже болеющему сыну. Благодарность прослеживается в ее словах о муже: «Коленька – это моя подушка, я с ней разговариваю». При этом она рефлексирует, сожалея, что не давала больше любви и поддержки.

Зоя придает большое значение труду и своим интересам. Даже сейчас она продолжает заниматься вышивкой и вязанием. Это не просто хобби, а способ самореализации и поддержания активности, столь необходимой для жизни.

Удивительная черта Зои – ее неугасающий интерес к жизни и людям. Просто-таки поразительна сохранность когнитивной функции у этой бабушки – безусловно, это следствие поддержания широких социальных связей до преклонных лет и постоянная работа с рукоделием (так называемая мелкая моторика).

В отношениях с детьми Зоя проявляет тепло и заботу. Она сохраняет дружеские отношения с ними, проявляя внимание к их чувствам и потребностям. Даже в сложных ситуациях – как с болеющим сыном – она продолжает демонстрировать способность справляться с трудностями.

Значимую роль в жизни Зои играла ее потребность в социальном взаимодействии. Она всегда стремилась быть частью какого-то сообщества, реализовывать себя среди людей. Высокая социальная активность, несомненно, способствовала ее долголетию.

История Зои демонстрирует, что позитивное отношение к жизни, оптимистичные личные убеждения, способность к благодарности, трудолюбие и поддержание социальных связей служат залогом долгой и полноценной жизни. Качество жизни определяется не только внешними обстоятельствами, но и нашим отношением к ним. Умение находить радость и смысл в повседневных делах и отношениях с близкими людьми – ключ к долголетию и удовлетворенности жизнью.

Бабушка Ксения

РОДИЛАСЬ 27 ОКТЯБРЯ 1917 ГОДА В ДЕРЕВНЕ ЛАЗАРЕВКЕ ДНЕПРОПЕТРОВСКОЙ ОБЛАСТИ.

ЖИВЕТ В ДНЕПРОПЕТРОВСКОЙ ОБЛАСТИ.

Думаю, сколько бы ни было нам лет, сам себе не скажешь: «Хватит».

Жить хорошо!

Бабушка Ксения пока остается чемпионкой по долгожительству среди всех, кого мне доводилось интервьюировать: на момент нашего разговора бабушке 103 года! При этом ей, как и почти всем героиням моей книги, на вид едва дашь больше 80.

Такое ощущение, что в какой-то момент люди перестают стареть, бросая вызов законам физики и современной индустрии красоты с ее пластическими операциями и омолаживающими процедурами. Может, существует какая-то предельная точка внешнего дряхления? И есть ли такая кульминационная черта для души? По крайней мере, мне все больше встречались старожилы, которым, как поется в известной песне, «никогда не будет шестьдесят, а лишь четыре раза по пятнадцать». И только, пожалуй, несколько бабушек к моменту нашего знакомства, по моим ощущениям, душой уже состарились и устали так же, как и их тела. А какое-то очень короткое время спустя я узнавала, что они больше не с нами. Наверное, тогда и приходит смерть, когда дух сдается…

Бабушка Ксения же произвела на меня впечатление человека, который будто позабыл свой паспортный возраст. И я расценила это как хороший знак. Впрочем, с тех пор прошло уже около четырех лет. За этот промежуток – короткий для молодежи, но весомый для стариков – всякое могло случиться. Узнать же точно, что и как сейчас, не представляется возможным.

Про долгожительницу я прочитала в соцсетях на странице ее внучки Аксиньи, где девушка с гордостью рассказывала о своей столетней, но очень бодрой и мудрой бабушке. Я тогда зацепилась за возможность пообщаться с еще одним старожилом, и мы связались с Ксенией по видеосвязи. А помог ей справиться с этим достижением цивилизации сын, сам уже довольно преклонного возраста. Так что он стал невольным участником нашей беседы, а местами и переводчиком, ведь бабушка очень плохо слышала и нуждалась в пояснениях, а ее ответы – в дополнениях. Именно поэтому в рассказе и речи Ксении не удалось вычленить какого-то особенного колорита. По большей части у меня получился пересказ нашей беседы, и только местами – непосредственно интервью.

Бабушка Ксения – ровесница Великой Октябрьской социалистической революции. И, можно сказать, угодила прямо в яблочко: родилась ровно за полторы недели до установления нового миропорядка – 27 октября 1917 года. Впрочем, это в Петрограде и других крупных городах тогдашней Центральной России жизнь поменялась в одночасье, а до окраин весть о смене власти едва ли докатилась быстро. Днепропетровская же область, где и появилась на свет в селе Лазаревке маленькая Ксения, четвертый ребенок в семье, была на задворках нашей страны. И туда, на юга, революционная волна докатилась к началу 1918 года, а потом власть еще долго переходила то к красным, то к белым, то к анархистам, то к откровенным бандитам – вплоть до января 1920 года.

Жизнь в тех краях более-менее устаканилась, как раз когда Ксения уже вышла из младенческого беспамятного возраста: по ее рассказам, семья имела свое хозяйство, лошадей, что позволяло прокормить девятерых детей. О том времени у бабушки сохранились теплые воспоминания: о Рождестве, о других православных праздниках, об ожидании чуда в эти дни, о поездках отца в район, из которых он непременно привозил детям маленький, да гостинец – в основном конфеты. В общем, жили, как говорится, не тужили те, кто не ленился работать.

Но в 1928 году началась коллективизация и случилось то, что и со всеми, кто не был нищим: забрали все подчистую, разорили крепкое хозяйство большого семейства. Моя прабабушка рассказывала отцу, что не брезговали экспроприировать даже детские подушки: по мнению коллективизаторов, они были ненужной роскошью. Но только для крестьянской детворы, а не для них, «строителей нового мира»: все это «богатство» они, разумеется, присваивали. И вот за такую ребячью самодельную подушку женщина чуть было жизнью не поплатилась: бросилась отнимать у вооруженного обидчика детское добро, за что получила кулаком в лицо, сильно ударилась головой о печку. А потом всю оставшуюся жизнь крестилась и благодарила Бога за… Нет, не за то, что выжила, а за то, что в тот момент мужа рядом не было: он бы драчуну спуску не дал и уж точно схлопотал бы пулю.

«Доставалось больше тем, кто шустрее»

Три класса Ксения проучилась в местной сельской школе, а потом отец отвез жену и детей в Россию, в Тульскую область: голод погнал на заработки. Устроились, кстати, неплохо, всей семьей работали в Ясной Поляне: собирали урожай слив и яблок в саду, прибирали в усадьбе.

В 1921 году Ясная Поляна стала музеем, и именно в 30-е годы, как можно прочесть на сайте музея, шло возрождение достопримечательности: была восстановлена пасека, приводили в порядок сады, высаживали деревья. Работы велись под руководством Ботанического сада Академии наук СССР.

В Ясной Поляне семья прожила больше трех лет. Ксения все это время продолжала, как и ее братья и сестры, ходить в школу. Да и жизненную науку осваивала: в большой семье хочешь не хочешь, а многому научишься. И не только заботиться друг о друге, но и своего не упускать.

– Доставалось больше тем, кто шустрее, – не без улыбки вспоминает долгожительница. – Старшие братья ухватят первыми сапоги – они и идут в школу. А я в такие дни дома сидела.

Вот уж воистину: кто первым встал, того и тапки.

По словам моей собеседницы, в родное село их семья вернулась только в 1934 году, здесь же Ксения и окончила седьмой класс. Видимо, на этом и завершилось ее образование. По крайней мере, мне не удалось выяснить, училась ли она где-то еще.

А в 1937-м случилось страшное: арестовали отца – его Ксения запомнила добрым, хорошим человеком. Больше они о нем ничего не слышали. Уже потом, много лет спустя, брат Ксении пытался отыскать хотя бы место захоронения, но безуспешно: человек будто в воду канул.

Собственно, тогда и закончилась юность Ксении. У каждого из нас этот этап завершается в свое время. И возраст тут ни при чем. Во взрослую жизнь нас выводят трудности и необходимость их преодолевать. На семью Ксении свалились не просто житейские проблемы, а настоящее горе.

В тот год девушка вышла замуж. Возможно, и даже вероятнее всего, из-за того, что семья, да еще такая большая, лишилась кормильца. Но я не осмелилась напрямую спрашивать бабушку, связано ли было ее замужество с репрессиями в отношении отца. Хотя, может, и зря: это сейчас неловко говорить, по крайней мере вслух, о материальной выгоде брака, а тогда почти все свадьбы игрались по расчету, и это считалось обычным делом. Мало кто женился или выходил замуж, как сейчас сказали бы, по любви. Тогда же и слова-то такого в деревенском лексиконе не было, в лучшем случае речь шла о взаимной симпатии – это подтверждают многие, если не все, героини моей книги.

Впрочем, вывод о вынужденности брака 20-летней Ксении с почти 30-летним мужчиной напрашивается сам собой. Оба они для того времени были уже слишком, как бы помягче выразиться, зрелыми для создания семьи, пересидели. Но вот грянул гром, и пришлось соединить судьбы. Как говорится, стерпится – слюбится. И ведь слюбилось, похоже! Иначе бы Ксения на одиннадцатом десятке лет не разглядывала старые фотографии мужа, умершего почти полвека назад…

Но тогда, в 37-м, обошлось без романтики.

– Деревня у нас совсем маленькая была, даже танцев не было, а сейчас там уже никто не живет, – объясняет долгожительница. – А потом и вовсе война началась.

К моменту, когда Украина оказалась под немцами, Ксения и ее муж работали на почте – она телефонисткой, он – начальником отделения. Их первому сыну было около трех лет. Почта и во время оккупации не закрывалась ни на день – важный объект жизнеобеспечения.

Была ли Лазаревка захвачена фашистами, я не уточнила. Скорее нет, чем да. Ведь им с мужем по почте удавалось передавать важные сведения в Центр. Вообще же нацисты два года хозяйничали в Днепропетровской области: с августа 1941-го по конец 1943-го. Все это время в местных лесах действовали многочисленные партизанские отряды.

Семья Ксении оказалась не робкого десятка: не боясь мести карателей, женщина с мужем чем могли помогали партизанам: давали продукты, пекли для них хлеб.

– Сами, наверное, голодали?

– В деревне всегда находили что съесть. Когда было совсем голодно, ели даже траву. Я об этом напоминала детям, когда они отказывались есть, грозила их лебедой накормить. В деревне в любые годы можно было как-то выжить.

Победа в этих краях, побывавших под гнетом озверевшего врага, имела особую ценность. И радость от окончания войны была выстрадана каждой клеточкой.

– Все радовались! Как можно было не радоваться?! – вспоминает Ксения день, когда стало известно о нашей победе. Но это, как и для всего советского народа, была радость со слезами на глазах. Ксения радовалась, что два брата пришли с фронта живыми; один, правда, без руки, но живой же! А плакала 27-летняя женщина (это сейчас мы ощущаем себя девушками в свои 30, а после войны все были женщинами, независимо от возраста) о сестрах.

– Одну сестру калмыки расстреляли: они были заодно с немцами. Еще одну сестру покалечили: привязали к лошади, чтобы выдала партизан, – бабушка Ксения до сих пор слезы утирает, вспоминая о войне. Их поколение уж точно фашизм ненавидело и разницы между нацистами и немцами по понятным причинам не делало.

«Мой спорт – это труд»

– Я просыпаюсь около пяти утра, иду в ванну умываться. Потом причесываюсь, наношу крем, волоски лишние повыщипываю. Косынку надеваю и только после этого уже выхожу к завтраку. Стираю за собой сама – не сыну же за мной белье стирать?! Несколько раз в неделю приходят соцработницы, помогают помыться в ванной получше, а в остальном я справляюсь одна. На завтра вот заказала парикмахера, придет мне навести красоту. Раньше делала прическу, химическую завивку, а теперь просто стригусь под каре.

Вот лично я никогда бы не поверила, что это монолог 103-летней бабушки, если бы не знала доподлинно, сколько ей лет. Умеют же все-таки удивлять люди старой закалки! Ничто их не ломает, и не потому что гибкие – закаленные, как сталь. Особенно бабушки. По моим наблюдениям, среди них больше долгожителей. Да, собственно, и мировая статистика подтверждает, что мужчины живут меньше.

Впрочем, в случае с Ксенией не все так однозначно.

– Генетика, определенно! – без сомнений заявляет она, когда речь заходит о причинах ее такой на редкость долгой жизни. – Мама тоже долго жила, умерла в девяносто два года, но она несколько лет была парализована. Брат матери дожил до девяноста трех лет, – но подумав, моя собеседница смягчает свою категоричность и добавляет: – Но все дело, наверное, в труде и здоровой пище. Если кусочек мяса, то самый лучший, если фрукт, то самый красивый – еду я всегда старалась выбирать самую качественную. Но во всем придерживалась принципа: «Все хорошо, но в меру: и в работе, и в отдыхе, и в питании».

Про меру в труде бабушка все-таки лукавит: до 80 лет ведь работала! Последние годы больше, как она выразилась, с молодежью – дежурной в общежитии и во Дворце спорта.

– Я и сейчас, – уточняет долгожительница, – стараюсь занимать себя работой по дому: картошку чищу, во дворе прибираюсь. Готовит в основном сын, но иногда он просит налепить пельменей или вареников, и я не отказываю. Зимой на улицу не выхожу, дома читаю газеты. Спортом и зарядкой я никогда не занималась. Мой спорт – это труд. Мне было восемьдесят лет, а сын не успевал за мной.

И я верю: сын Ксении прислал видео, на котором видно, как бабушка убирает около дома и плетет косичку из лука – и как ловко у нее получается в ее-то годы!

«Я на диетах никогда не сидела, как это модно сейчас»

Сейчас долгожительница живет с сыном – младшим, 70-летним. Хотя сама она по-другому считает, говорит, что сын с ней живет:

– Он родился в 1950 году. С разницей в одиннадцать с половиной лет со старшим сыном. У нас долго не было детей после первенца. Хотели, но не получалось, а потом вот откуда-то он взялся… Муж умер рано, в 75-м году. Мне было пятьдесят восемь лет, но замуж я больше не вышла. Женихи были, но я решила: одного похоронила, а других мне не надо – зачем? Часто вспоминаю его и сейчас, перелистываю альбом. Долгое время я жила одна, привыкла все решения принимать сама. Сейчас непросто с сыном, потому что у него свои порядки.

И все же грех бабушке жаловаться: сын у нее, похоже, очень хозяйственный, хлопотливый, умеет то, в чем не всякая женщина искусна. По словам долгожительницы, готовит очень вкусно, особенно ему удаются холодец и жаркое.

– Я на диетах никогда не сидела, как это модно сейчас, – не без гордости заявляет мне стройная долгожительница. – Я и сейчас питаюсь всем. Очень люблю сладости. Мороженое люблю.

Да и вообще ровесница революции считает, что именно сейчас она живет лучше всего:

– У меня все есть, жизнь сейчас у меня хорошая: тепло, за мной ухаживают, телевизор смотрю. Жаль только, что годы прошли…

«Жить хорошо!»

В отличие от некоторых других долгожительниц, потерявших на вековом рубеже вкус к жизни, бабушка Ксения довольно четко и не задумываясь ответила на мой вопрос о своей мечте. У нее она, как оказалось, даже не одна.

– Мечтаю, чтобы не было войны и голода, негатива. Мечтаю 2 апреля съездить на могилу к старшему сыну в Днепропетровскую область – от нас это где-то двести километров. Он умер десять лет назад. Меня это очень подкосило. Я, конечно, понимаю, что ему было семьдесят четыре года, уже пожилой, но для матери дети остаются детьми в любом возрасте. Моему младшему сыну тоже уже за семьдесят, а я все равно за него волнуюсь, как будто ему семь. Вот, например, уйдет в соседний дом в гости к соседу, на улице темно, а его нет – я начинаю волноваться. У него уже есть правнуки, а я к нему все равно отношусь как к маленькому. Спрашиваю: «Почему ты не поел? Почему холодно оделся? Почему задержался?» Понимаю, что у него своя жизнь, но ничего не могу с собой поделать. Сын даже шутливо меня называет свекрухой.

Я, признаюсь, тоже заметила, что у Ксении очень сильный, волевой характер. Хотя она считает, что по гороскопу она Весы, а не Скорпион – дескать, в документах неправильно указана дата ее рождения, на самом деле она появилась на свет на две недели раньше. При этом моя собеседница уточняет, что гороскопов не читает. Я тоже не читаю и ничего про это не знаю, но почему-то мне кажется, что она все-таки Скорпион. И да, тоже уточню: ничего дурного я в это слово не вкладываю. Просто Весы мне представляются людьми сомневающимися, 50 на 50 (уж не знаю, так ли это?), а бабушка Ксения очень определенная, конкретная – из тех, кто смотрит всегда вперед.

Вот и на последний мой вопрос: «Хочется еще пожить?» бабушка отвечает:

– Планирую. Собрала осенью в огороде лук и свеклу, надеюсь, что весной жива буду и все это посажу. В целом я себя хорошо чувствую, только со слухом проблемы… но аппарат не ношу. Думаю, сколько бы ни было нам лет, сам себе не скажешь: «Хватит». Жить хорошо!

Оксана Булавская, клинический психолог

Что поражает в истории бабушки Ксении? В первую очередь ее способность к четкому осознанию, что помогло ей прожить столь долгую и насыщенную жизнь. Она сама выделяет несколько ключевых факторов – генетику и закваску: качественное питание, благоприятные природные условия и труд. А еще она росла в эмоционально здоровой семье с гармоничными отношениями. Это заложило фундамент ее долгожительства.

У Ксении есть свои правила, которые можно назвать очень здоровыми: никаких диет, лишь хорошее питание – довольно ограниченное в объеме, разнообразное и, что важно, приносящее радость. Труд, а не спорт, который, по сути, его суррогат. Ведь труд имеет цель и приносит удовольствие созидания и результата. К этому относится практически любая деятельность, которой она занимается: от плетения косы из лука до готовки или уборки перед домом.

В более раннем периоде работа с молодежью также сыграла значительную роль в ее жизни. Даже в глубокой старости Ксения находит возможности для качественного и интересного общения, что приносит ей удовлетворение и позволяет не чувствовать себя одинокой. Изолированность – бич пожилых людей. Результаты последних медико-психологических исследований о вреде одиночества для пожилых показывают, что оно представляет бóльшую угрозу для жизни, чем высокий холестерин и артериальная гипертензия, вместе взятые. Поэтому такое красивое его избегание при помощи работы в пожилом возрасте, несомненно, было важным фактором для психического здоровья долгожительницы.

Интересен и брак героини. В сущности, брак – это соединение на многие годы двух довольно случайных людей, оказавшихся в едином поле. Где обычно встречаются супруги? Работа, место учебы или двор детства… И, как правило, при сильной влюбленности мы не очень-то избирательны в выборе партнера для брака: ее возникновение во многом определяется биологическими факторами. И брак превращается в своего рода лотерею. А вот супружеский союз бабушки Ксении можно считать браком по расчету, в котором появляется важная переменная – осознанный выбор. И речь не только о финансовых возможностях будущего супруга, но и о выборе интересов и среды. Плюс твердая уверенность в том, что с этим человеком можно вырастить детей и прожить долгие годы. Правда, как мы все знаем из литературы, да и из жизненных примеров, жить, руководствуясь исключительно рациональными соображениями, крайне тягостно и неприятно, поэтому брак по расчету с элементами взаимной симпатии, как правило, более продолжителен и успешен. Именно такой подход к созданию семьи помог бабушке Ксении прожить долгие годы в крепком союзе.

Несмотря на трудности с рождением детей, она воспитала двух сыновей, которые заботятся о ней в старости. Она все еще бережет младшего сына, хотя это наверняка не всегда ему комфортно, когда он сам уже пожилой человек. Но, несмотря на собственный преклонный возраст, сын поддерживает ее, помогает, относится с юмором к особенностям характера матери. Юмор, бесспорно, сглаживает многие углы во взаимоотношениях. Взаимопонимание с сыном играет важнейшую роль. Он старается сделать жизнь матери насыщенной, помогает ей и, несмотря на ее столетний возраст, позволяет чувствовать себя самостоятельной. Хотя Ксения уже очень пожилой человек, она сохраняет свою формальную независимость и активность. Жизнь бабушки Ксении – пример того, как генетика, хорошее питание, труд, общение, осознанный выбор партнера и здоровые отношения со взрослыми детьми способствуют долголетию, если не определяют его. Гармоничные отношения с собой и окружающими, внимание к своему здоровью и способность находить радость в простых вещах могут обеспечить не только долгую, но и качественную жизнь.

Бабушка Валентина

РОДИЛАСЬ 30 АВГУСТА 1921 ГОДА В ПЕРМСКОМ КРАЕ[51].

ЖИВЕТ В ТВЕРИ.

Счастье, что я получила профессию.

Счастье, что я прожила так много лет и многое успела сделать.

Счастье – сама жизнь.

Перед тем как перейти к бабушке Валентине, мне хочется рассказать о том, как, собственно, я искала своих героинь.

За время подготовки книги я встретилась с десятью долгожительницами в возрасте от 100 лет. Мне понадобилось около шести лет, чтобы их найти, договориться, съездить, выслушать… Почему так долго?

Если посмотреть статистику, только в Москве проживает около 80 000 горожан, возраст которых превысил 90 лет. Когда мне в голову пришла идея создания книги, я наивно полагала, что поиск не займет много времени, ведь найти нужного человека и пообщаться с ним журналисту не составляет труда. Однако я ошибалась.

Отправив десятки запросов в различные организации и службы, ответ я получила только от волонтеров фонда «Старость в радость», за что им огромное спасибо. Благодаря им я встретилась с бабушкой Наташей из Одинцово, бабушками Верой, Наталией и Антониной. Остальных искала через знакомых – помогала даже мама. Писала в социальные сети родственникам, в пресс-службу администраций, просто спрашивала у местных жителей небольших городков: «Где тут у вас живет столетняя бабушка?» Было и такое. Кстати, в Тверской области работают очень отзывчивые люди в администрации, помогали контактами. Глава Ржева даже ответил мне лично и помог организовать встречу с бабушкой.

Бывало и так, что договоришься о встрече с родственниками, но накануне поездки тебе отказывают, ссылаясь то на беспорядок в доме, то на неважное самочувствие. Причин находилось множество. Я недоумевала: с вами живет настолько уникальный человек, ровесница века, она уже вне времени, порядка и быта, неужели стоит об этом волноваться? Неужели есть время на такие отговорки, когда на весах мудрость, опыт и возможность всем этим поделиться с молодым поколением?

Конечно, для многих пожилых людей встреча с незнакомым человеком – это стресс и родственники могут действительно переживать. Теоретически. Но на деле оказывалось совсем наоборот: скорее это родственники берегли себя от излишней нервотрепки, а бабушки с радостью часами были готовы предаваться воспоминаниям: для них это возможность наговориться вдоволь. «Вы ко мне пришли, мы поговорили. Мне и то хорошо, я как меду наелась», – сказала мне бабушка Вера из Твери.

Нашим старичкам очень не хватает тепла и общения, независимо от того, где они живут: в кругу семьи или в доме престарелых. Поговорите с ними, выслушайте, осталось так мало времени!

Долгожительство как социально-биологический феномен всегда вызывало у меня неподдельный интерес, удивление, восхищение: как? почему?

Такие уникумы наперечет в каждом регионе, городе, районе, поселке. Со столетием их непременно поздравляют городские власти, о них пишут в муниципальных газетах, снимают телесюжеты. Но сюжеты эти обычно очень короткие: где родился, как пережил войну, где работал после, сколько детей и внуков – на этом все. Но благодаря одной из таких заметок в номере за 2021 год я и узнала о существовании бабушки Валентины.

Связаться с ней или ее родственниками не удалось, поэтому, будучи в Твери, решаю попытать удачи – явиться в гости без приглашения. На авось. Дверь открывает дочь долгожительницы: она как раз пришла навещать мать, которая, между прочим, в свои-то 100 с небольшим живет одна. Видимо, по силам еще себя обслуживать, не в тягость переносить одиночество. И точно. Бабушка Валентина – кремень, женщина со стальным характером, не проявляющая слабости ни при каких обстоятельствах.

Конечно же, ко мне, незваной гостье, относятся настороженно. Время нынче такое: мошенников развелось, словно тараканов, и все норовят именно стариков обвести вокруг пальца – одна только история с ограблением бабушки Веры из Москвы чего стоит. Но даже после подтверждения моего журналистского статуса разговор все равно идет непросто.

С этим я уже не раз сталкивалась: люди старой закалки часто недоумевают, почему у кого-то вдруг возник искренний интерес к их судьбе, которую они считают ничем не примечательной, совершенно рядовой. Оттого-то им, похоже, даже неловко в деталях и подробностях рассказывать о своей жизни – ведь все как у всех, ничего особенного. В случае же с бабушкой Валентиной есть еще одно отягчающее обстоятельство: она, видимо, от природы скупа на слова и эмоции. Женщина без сантиментов. А может, жизнь научила быть строже, прятать все ласковое, мягкое, нежное…

«Нет дел, на стул сяду перед зеркалом и смотрюсь в него – это было мое хобби»

Собственно, даже родилась Валентина в краю с суровым климатом, где зима значительно длиннее лета – в Кунгурском районе Пермской области.

– От моей деревни Пауты до Перми, – уточняет моя собеседница, – девяносто килóметров.

Кажется, немного, а места почти безлюдные. По крайней мере теперь – это я выяснила позже, когда полюбопытствовала и отыскала на карте малую родину долгожительницы. В 2010 году жителей там было… четыре человека. И на весь Интернет – одна-единственная фотография тех краев: неглубокая речка с бескрайними лесами. Интересно, знает ли Валентина, что место, где прошли ее первые годы, опустело?

А может, и ни к чему ей это знание. Детство, пожалуй, не самое лучшее воспоминание для Валентины. Оно у нее закончилось, едва начавшись. Восстанавливая события почти вековой давности, бабушка говорит о себе в третьем лице, будто со стороны смотрит на трагедию маленькой девочки, словно не с ней все это случилось.

– Семья была большая: пять человек детей. Четыре девчонки и один мальчик. А потом раскулачили. Ей было пять лет, – и эти простые, лишенные чувств и многословья несколько предложений звучат доходчивее и отзываются больнее, чем любые рассказы о беде в красках. – Родная сестра матери увезла ее сюда, в Тверь. Здесь я выросла, выучилась.

Долгожительница вдруг говорит о себе в первом лице. Возможно, в теткиной семье с ней случалось что-то хорошее, яркое – такое, о чем хочется вспоминать, что приятно приложить к себе?

Предположение не оправдалось.

– Помню себя семилетнюю. Я все время была дома одна. Все время одна в комнате. По дому все делала сама. А нет дел, на стул сяду перед зеркалом и смотрюсь в него – это было мое хобби.

От слов бабушки Валентины становится не по себе. Но сознание не унимается – не верится, что так бывает. И опять с надеждой спрашиваю:

– А подарки были?

– Не-е-ет.

– А сладости?

– Радости? – переспрашивает бабушка. – Не-е-ет. Ничего не было.

Какая уж тут разница: сладости или радости, коль ничего не было.

Детей 100 лет тому назад и вправду не баловали. К ним относились как ко взрослым, только маленьким. Маленьким по росту. Жизнь вековой давности – непрерывный тяжелый труд. Трудились без устали все от мала до велика, чтобы выжить. На баловство, капризы и прочую «ерунду» не было ни времени, ни сил. Знаю это от своей бабушки, рожденной в начале XX века, да и от других долгожительниц не раз слышала. И все-таки многие рассказывали мне о редких, но светлых эпизодах из детства. Некоторые, конечно, росли при родителях, в родной семье. А Валентина – на чужбине, одиночкой, без материнской жалости.

Наверное, и правда ничего не было…

«Все мои девичьи мечты и надежды были связаны с медициной»

– Самое счастливое время было студенческое, – бабушка Валентина впервые за время нашего разговора вспоминает о счастье. Значит, все-таки было оно! От осознания этого, честное слово, отпустило, с души словно камень упал.

В медучилище Валентина поступила не для того, чтобы получить хоть какую-то профессию, а исключительно по любви:

– Все мои девичьи мечты и надежды были связаны с медициной, – признается моя собеседница.

Училась она усердно, что, собственно, доказывает ее красный диплом. Но наверняка не только с учебой было связано у девушки ощущение счастья в то время. И хотя сама Валентина на этом акцента не делает, без дел сердечных тут явно не обошлось. Ведь именно в студенческие годы, как водится, пришла к ней первая любовь.

– Был у меня еще до встречи с мужем летчик, в Твери в военном училище учился, – имени бабушка не называет, но подчеркивает: – Очень большая любовь была.

Почему не сложилось, не допытываюсь, хотя, не скрою, так и распирает от любопытства. Тем более что в разговоре вдруг всплывает еще один персонаж – молодой человек, с которым Валя-студентка познакомилась на катке, в 1939 году проводила его в армию, а после войны вышла за него замуж. Интрига, согласитесь, что надо, но в таких вещах надо быть крайне деликатным. Дергаю было за ниточку в надежде раскрутить клубочек:

– А как долго, по-вашему, живет любовь?

В ответ получила мудрое, но мало что проясняющее:

– Сколько будешь любить, столько и будешь жить.

В таких случаях остается только набраться терпения и ждать, когда собеседник сам все расскажет. Валентина не рассказывает. Уточняет только, что замуж она выходить не собиралась. У нее тогда один был свет в окошке – медицина.

– Я мечтала стать врачом. Причем хотела быть только хирургом! И была бы, если б не война.

И я верю долгожительнице: она бы не просто хирургом стала, а одним из лучших. Это про таких, как она – характерных, настырных, решительных, – говорят: «Ей бы дивизией командовать». Вот точно получилось бы!

«Командира части ранило, а я спряталась за печку: очень страшно было»

Как раз в тот год и месяц, когда Валентина получила диплом с отличием, грянула война. Судя по документам, опубликованным в открытом доступе на сайте «Память народа», ее призвали на службу в августе 1941-го, а вернулась домой она, старший лейтенант медслужбы, через полгода после окончания войны – в декабре 1945-го.

– Сбор призывников в Твери проходил у кинотеатра «Вулкан». Оттуда и меня отправили на фронт, – вспоминает Валентина.

«Вулкан» и нынче стоит на своем месте. Это был один из старейших кинотеатров в Тверской области: крутить фильмы в нем начали с 1915 года. Здание же его, как гласит Интернет, построено еще задолго до изобретения синематографа – в конце 1760-х годов. В самом начале войны оно, на тот момент уже перешедшее в ведение местной филармонии, было полностью разрушено немцами, через девять лет восстановлено, а в 2010 году отдано под выставки-ярмарки одежды. Но надпись на здании по-прежнему та же – «Вулкан». И хотя строение перекроено-перестроено за два с половиной века своего существования, радует, что оно все еще стоит – это же воистину памятник. Сколько с ним историй связано, в том числе и личных!

Первое боевое крещение новобранец-медсестра, по ее словам, получила в поселке Крестцы под Великим Новгородом:

– Командира части ранило, а я спряталась за печку: очень страшно было. Меня оттуда за руку выволокли: иди, мол, командира лечи.

Впрочем, это было в первый и последний раз. Судя по фотографии совсем еще юной Валентины, девушка она была не робкого десятка: волевой сосредоточенный взгляд уверенного в себе человека, ни грамма кокетства.

На фронтовых снимках уже отчетливо проглядывается образ сильной, взрослой, многое повидавшей женщины. Хотя там Валентине всего-то 20 с хвостиком, во взгляде – смертельная усталость, в плотно сжатых губах – не девичья жесткость, на лице – бороздки морщин, тени под глазами.

Было от чего потерять юношескую свежесть и затвердеть. Долгожительница, как и многие фронтовики, не склонна пускаться в воспоминания о войне. Но и скупых фраз, которыми собеседница отвечает на мои вопросы, достаточно, чтобы понять: ей до сих пор больно.

– Детей было очень жалко. Я много видела погибших детей: одних убивало, других немцы казнили. Я сама-то была еще девчонкой. Было очень страшно.

Четыре года ада. И только одна заветная мечта – быстрей бы все закончилось… Валентина в составе 52-й действующей армии дошла до Румынии, прошла через Польшу. День Победы ее войсковое объединение встретило на границе Германии с Чехией. Среди наград старшего лейтенанта медслужбы Семеновой – орден Отечественной войны II степени. Его вручили, по информации с сайта «Память народа», в 1985 году. А ведь этот орден из серебра просто так никому не давали – ни в военное время, ни после.

«Привыкла командовать»

Удивительное дело: на фото, сделанных вскоре после войны, на меня опять смотрит молодая женственная Валентина. Будто снова произошла подмена – на этот раз измученной уставшей женщины на задорную девчонку. Жизнь, как ни крути, берет свое.

На одном из снимков – Валентина с мужем, тоже фронтовиком. Это с ним она, будучи студенткой, познакомилась на катке, его в 1939 году проводила на срочную службу. В тот день, когда он должен был демобилизоваться, началась война. И бойца, разумеется, сразу же отправили на фронт.

Им обоим суждено было живыми вернуться с войны, родить двоих детей: сына – в 1947 году, дочь – в 1954-м.

– Муж давно умер, – коротко, одной фразой заканчивает разговор о сугубо личном бабушка Валентина.

Личного в те времена почти у всех было меньше, чем общественного. А у Валентины, коль она уже давно вдова, видимо, еще меньше, чем у других. Логично предположить, что у такой женщины, от природы волевой и закаленной войной, случился крен в общественную жизнь. Она же прирожденный командир, настоящая активистка-коммунистка – это с первого взгляда понятно!

Как выясняется, Валентина долгие годы действительно была руководителем: заведовала отделом Гордезстанции[52] в городе Калинине, была секретарем партийного отделения. Да и на пенсии не вела праздную жизнь: ее неугомонная натура нашла применение в Совете ветеранов Московского района города Твери. И только на восьмом десятке ветеран труда Валентина остепенилась, в 1999 году наконец-то отошла от общественных дел.

– Мама привыкла командовать, – поясняет дочь. – Нас она воспитывала строго, вся семья держалась на ней.

Бабушка Валентина перехватывает инициативу:

– Не было в нашей семье никакого конфликта поколений, как это нынче случается. Дети у меня хорошие, слушались беспрекословно, хорошо учились, работали.

Пожилая дочь Валентины, кажется, и по сей день находится под материнским командованием. Во всяком случае, в наш разговор она особо не вмешивается. А может, не до этого ей было…

«Война мне все испортила»

На веку бабушки Валентины (редкий случай, когда выражение можно употребить в его прямом значении!) чего только не было – в этом можно даже не сомневаться. Одно, не обязательно плохое, наверняка забылось, будто и не было. Другое, казалось бы и не самое важное, сознание пожилого человека яркой вспышкой высвечивает из длинной череды жизненных событий. И эта избирательность памяти не поддается никаким объяснениям.

Для долгожительницы яркое воспоминание, превосходящее даже многие личные переживания, – Олимпиада-80:

– Я в восторге была от нее! Сколько тогда спортсменов из разных стран приехало в СССР! Я следила за всеми олимпийскими соревнованиями, болела за наших. Я никогда ничего подобного не видела!

А еще Валентине врезались в память поездки на курорты. Для рядового советского человека это действительно было событием из событий. Но ценность путешествий в Ессентуки и Железноводск для моей собеседницы, как оказалось, была заключена не в возможности прикоснуться к красивой беспечной жизни: по ее словам, знакомства, завязанные на отдыхе, часто перерастали в крепкую дружбу на всю жизнь:

– С теми, с кем знакомились в санаториях, потом продолжали общаться. Друзей у меня о-о-очень много было! А еще больше приятных воспоминаний, связанных с ними.

Жив ли кто из этих друзей нынче? Про это спрашивать не решаюсь: раз уж моя собеседница внука пережила, то своих ровесников уж наверняка. Поколение, победившее фашистов и в считаные годы поднявшее страну после военной разрухи, никогда не жило материальным – иные ценности у этих людей.

Бабушка Валентина словно читает мои мысли:

– Сейчас деньги и имущество для многих важнее, чем вера или духовные ценности. Деньги, машины, одежда – даже если у вас все это есть, остановиться невозможно. Дом нужно больше, машину дороже, денег больше… Это постоянная гонка. Что тут хорошего?

Мне немного совестно: сразу вспоминается коллекция обуви в моем шкафу и робот-пылесос, который я купила несколько дней назад. Валентина, как и многие ее ровесники, из-за перенесенных тягот осознала, какие вещи действительно ценны в жизни и как важно делиться с близкими тем, что имеешь. В хорошие времена легко забыть, что может быть совсем по-другому.

И вот тут самое время поинтересоваться, что же такое счастье в ее понимании.

– Счастье, что я получила профессию. Счастье, что я прожила так много лет и многое успела сделать. Счастье – сама жизнь.

Немногословна моя собеседница, но порой афористична. Скажет иногда – не в бровь, а в глаз. Хотя в столетнем возрасте о счастье, думаю, рассуждать непросто: многие долгожительницы, с которыми мне довелось встречаться, уже живут даже не прошлым и уж тем более не будущим – настоящим. А их настоящее – это болезни, которые ничем не заглушить, и усталость, которая никогда не пройдет.

– Что помогает мне сейчас жить? – повторяет мой вопрос Валентина и тут же без раздумий отвечает: – Ничего. Я больна уже много лет, а получить какую-то медицинскую помощь сейчас – проблема. Нет уже энергии, чтобы жить. Иногда думаю: ну зачем мне столько лет дадено? Не надо мне столько!

– Как думаете, почему вы так долго живете? В чем секрет долголетия?

– Нет у меня никакого секрета. Просто живу – и все. Может, в войну получила закалку, – размышляет бабушка Валентина. – Конечно, жизнь была тяжелая. Это сейчас все хорошо живут. А у меня была одна сатиновая юбка клеш на все случаи жизни.

– А обида за то, что все так случилось, есть?

– У меня нет никаких обид ни на кого. Не было такого, чтобы я кого-то ненавидела… Война мне все испортила: я не выучилась на врача! – в последних словах долгожительницы сквозит нескрываемая досада.

Война, пожалуй, и вправду единственный обидчик, которого долгожительница так и не простила. Но это ли грех – ненавидеть бездушную войну, которая отняла у тебя мечту? Которая заставила тебя страдать, насмотреться на чужую беду, жестокость, смерть? А вот жить без ненависти к людям, возможно, самая действенная таблетка, продлевающая жизнь. Помните загадочные слова Валентины: «Сколько будешь любить, столько и будешь жить»? Вот и обрели они смысл.

Напоследок спрашиваю долгожительницу, не хочет ли она чего молодым пожелать.

– Пожелаю здоровья, чтобы умные были и пожилым помогали.

Не перестаю поражаться мудрости этого поколения, хлебнувшего сполна.

И простые вроде бы слова, а в них – все самое главное. Здоровье – возможность созидать, творить добро как можно больше и дольше. Ум – то, без чего невозможно делать правильный выбор, совершенствоваться и преобразовывать мир. Почитание старших – непременное условие для сохранения семейных ценностей и продолжения жизни на земле.

Наверное, с годами любопытства становится все меньше, а лени – все больше. Не представляю, как, должно быть, тяжело в 100 лет начинать новый день. Жить так долго – наказание или дар? Наверное, если здоровая душа и более-менее здоровое тело, то дар. А если жизнь всегда в тягость, не наполнена смыслом, – рутина и страдания.

Сейчас часто можно встретить людей, у которых усталость наступает и в 40, и в 35, и даже в 30 лет. Когда просыпаешься не радостным и легким, а разбитым. Когда много случалось разного – и хорошего, и плохого, – и кажется, что вы все уже испытали в жизни, все попробовали, и ни к чему душа не лежит. Может, потому что слишком быстро мы живем? Не пора ли перестать охотиться за новыми впечатлениями? Не пора ли терзать себя мыслью, что если в твоей жизни нет драйва, приключений, то ты и не живешь вовсе? Вспомнить хотя бы буддистов, достигающих спокойствия и полной удовлетворенности благодаря тому, что стали свободными от желаний и забот повседневности. Начните с гордостью вспоминать прожитые вами годы. Каждый шрам или улыбка преподали вам важные уроки, поэтому признание своих ран приносит облегчение. Примите то, кем вы являетесь: вы находитесь здесь и сейчас, живете – и это уже прекрасно.

Оксана Булавская, клинический психолог

Анализируя жизнь Валентины, я нахожу ее скорее удивительной, чем показательной в рамках нашего интереса.

Валентина – альтруист по своему складу, типу личности, такой «помогатель» и близким, и далеким. Ее стремление стать врачом и последующее глубокое удовлетворение обязанностями медсестры свидетельствуют о ее желании быть полезной людям. Помогающий тип личности характеризуется высокой эмпатией и потребностью заботиться о других, что и находило выражение в общественной деятельности героини.

Детство Вали было трудным – это отразилось на ее поведении. Она вспоминает, что ее основным интересом было «смотреть в зеркало». Частое сидение перед зеркалом может указывать на стремление к самопознанию или поиск утешения в отражении. Такие занятия могут быть признаком глубокой интроспекции, что характерно для людей, переживающих одиночество. С пятилетнего возраста воспитывала Валентину тетка, что также повлияло на ее развитие и формирование самостоятельности.

Бабушка винит войну в том, что не смогла стать врачом. Если предположить, что она окончила медицинское училище в возрасте 16–17 лет и вскоре после этого началась война, ее психика подверглась значительным травматическим переживаниям. Такие события, как бомбежки и ранения близких, могли спровоцировать посттравматическое стрессовое расстройство, которое часто сопровождается нарушениями концентрации и мотивации.

Это свидетельствует о высоком уровне саморегуляции и внутренней дисциплины, способствовавших ее долгожительству. Умение поддерживать себя физически и психически, несмотря на внешние трудности.

И хотя долгожительница жалуется на отсутствие адекватной медицинской помощи в преклонном возрасте, бабушка нашла способы самостоятельно поддерживать свое здоровье. Она, вероятно, следовала принципу: «Человек, который после сорока не стал себе врачом, – дурак». Это, конечно, шутка, но в каждой шутке, как известно, есть только доля шутки. И здесь важно, что Валентина, скорее всего, просто сама себя компенсирует, сама себе помогает и дает себе какие-то еще возможности пожить.

Скупость в выражении чувств и переживаний не мешала ей активно участвовать в общественной жизни. Валентина находила радость и удовлетворение в помощи другим людям, что, вероятно, позволяло ей поддерживать высокий уровень социальной активности и интеграции в сообщество. Ее личные отношения также сыграли важную роль в жизни, несмотря на то что она не делилась их подробностями в интервью.

Интересно отметить, что фотографии Валентины до и после войны отражают значительные изменения. Тяжелые военные переживания явно отразились на ее внешнем облике. Однако после войны, когда жизнь стала более стабильной, она как будто пережила вторую молодость. Это может указывать на способность женщины приспосабливаться к обстоятельствам и находить новые источники радости и смысла в жизни после пережитых невзгод.

Жизнь Валентины – пример устойчивости и адаптивности. Ее способность преодолевать трудности, находить радость в помощи другим и сохранять позитивный настрой даже в тяжелые времена служит вдохновляющим примером для всех нас. Ее история показывает, как важны способность к саморегуляции и активное участие в жизни сообщества для достижения долгожительства и высокого качества жизни.

Эпилог

Жизнь похожа на езду на велосипеде. Чтобы сохранить равновесие, ты должен продолжать двигаться.

Альберт Эйнштейн

Счастье не бывает постоянным, и не стоит искать его лишь в глобальных вещах. Это одно из многих открытий, которые я сделала в ходе бесед с долгожительницами. Счастье может проявляться в мельчайших моментах повседневной жизни: в улыбке незнакомца, в красоте природы, в минутах творческого вдохновения, в благодарности или помощи другим. Возможно, ключ к счастью заключается в способности видеть эту красоту и радость в обыденных вещах. Это результат работы, наш ежедневный выбор. «Каждый день, проведенный в семье, с мужем и детьми, для меня был счастьем», – признается долгожительница Вера из Твери. «Радуюсь каждый год, что еще могу добраться до дворика нашего приюта, где весной вылезают из-под снега первоцветы. Это ли не счастье: наблюдать, как после долгой зимы пробуждается жизнь, вовсю щебечут птицы и пригревает солнышко? Я люблю посидеть на лавочке и почувствовать, что все еще жива», – рассказывает о своих радостных моментах Наталия из Подмосковья.

Счастье не исключает грусть и тяжелые моменты в жизни. Оно скорее предполагает способность преодолевать сложности и находить смысл даже в трудные времена. Умение ценить жизнь, что бы ни происходило.

«Счастье так скоротечно. Но если ты его познал, оно дает силы жить дальше и радоваться многим важным моментам. Человек намного сильнее и может принять гораздо больше, чем мы думаем. Мы недооцениваем себя и то, что в нас есть, – снова процитирую бабушку Наталию. – Мне выпало это понять: несмотря на удары судьбы, совсем не обязательно вести несчастный образ жизни. Конечно, при условии, что вы ищете счастья не только в чем-то глобальном, но и в малом. При условии, что вы готовы извлечь из этого максимум пользы, несмотря ни на что».

Что же, помимо счастья, может быть таким же определяющим и объемным? Что мы вынесем из их историй длиною в общей сложности в тысячу лет?

В словах долгожительниц часто проскакивает фраза: «Жить хорошо!» Хочется дополнить ее репликой героя Юрия Никулина из фильма «Кавказская пленница»: «А хорошо жить еще лучше!» Если мы посмотрим на судьбы героинь этой книги, осознаем, что они действительно прожили хорошую жизнь (и по их мнению тоже) и сейчас хорошо живут. Что же означает эта самая хорошая жизнь? Какие ценности на самом деле имеют значение?

В ходе общения у меня сформировались семь категорий: цель, дом, физический труд, принятие, общение, работа, забота о себе.

Цель

Получить образование, устроиться в жизни, вырастить и выучить детей, выдать замуж или женить, увидеть внуков… Дочь бабушки Зои на вопрос, что помогало ее матери справляться с болезнями, переживать потери и все еще держаться, не раздумывая ответила: «У Зои всегда была цель в жизни. Заболела – выздороветь. Ради чего? Ради нас. Когда ей было уже за девяносто, она сказала, что не умрет, пока младшая внучка школу не окончит. А когда та школу окончила, появилась другая цель – университет, а потом следующая – замужество».

У долгожительниц, кто живет в сельской местности или в городе в частном доме, чаще всего есть еще одна важная цель – перезимовать, чтобы весной снова выйти на свой участок: сажать, поливать, ухаживать, собирать урожай. И что бы они ни делали на участке, главное, что это мотивирует их выходить на свежий воздух и поддерживать физическую активность! «Собрала осенью в огороде лук и свеклу, надеюсь, что весной жива буду и все это посажу», – говорит мне бабушка Ксения.

Такие цели, казалось бы незначительные, придают жизни смысл и направление. Цели помогают людям преодолевать трудности и сохранять мотивацию в сложные времена. Для пожилых людей наличие четкой задачи может стать источником силы в период утрат или изменений в жизни.

Дом

Для каждого человека, независимо от возраста, понятие «дом» имеет особенное значение. Однако для пожилых людей оно обретает еще большую важность. Дом не просто место, где мы живем, – это символ уюта, безопасности и принадлежности. Дом для крестьянина живой. Часто их строили еще деды, в них рождались новые поколения семьи, из них уходили в мир иной.

Вспомните, как в повести Валентина Распутина «Прощание с Матерой» Дарья Пинегина прощается со своим домом, в котором прожила всю жизнь: она словно провожает в последний путь родного человека. То же самое происходит, если на старости лет человеку приходится менять место жительства и покидать родные места, где и стены лечат. Часто это означает уныние и конец жизни: долгожители врастают корнями в те места, где они прожили всю жизнь, и не могут адаптироваться к другому, как бабушка Валентина из Сибири.

Для пожилого человека дом становится опорой, помогающей сохранить чувство стабильности и контроля. Дом – это еще и место, где хранятся воспоминания и история семьи. Это связь с прошлым.

Возможность жить у себя дома – это привычный уклад, привычный круг общения, что крайне значимо для психологического комфорта.

Физический труд

Труд – основа здоровья и долголетия. Сейчас мы увлечены фитнесом, йогой, бегом и другими физическими активностями, поскольку бóльшую часть времени проводим, работая за компьютером, и нам просто необходима силовая нагрузка. У долгожительниц такой проблемы не было. Их спорт – непрерывный труд: ручная стирка, готовка и уборка без обилия домашних гаджетов, уход за детьми, работа на огороде. В войну – работа на предприятиях, в поле.

Из книг мы знаем, что физическая нагрузка улучшает состояние сердечно-сосудистой системы, предотвращает многие заболевания, связанные с возрастом, такие как диабет, ожирение и прочие, а также помогает в борьбе со стрессом и депрессией. Движение не только помогает сохранить физическое здоровье, но и способствует общему ощущению благополучия и радости от жизни. Можно сказать, что женщины, занимаясь физическим трудом, благоприятно влияли на свое здоровье и эмоциональное состояние[53]. Ради примера: когда сеяли лен, что упоминается в одной из историй, семена носили на шее в лукошке. Вот что это собой представляло: «Лукошко с семенем льна весило примерно шестнадцать килограмм. Сеяли „в полугорсть“, равномерно распределяя семена по площади». (Информант – Мария Александровна Маркова, 1910 г. р., урож. д. Пигалево Ярославской губернии, прожив., в с. Сандогора.)

Принятие

Умение принимать как положительные, так и тяжелые моменты жизни говорит о зрелости человека и его устойчивости ко всем штормам, которые приготовила ему жизнь. Этот навык способствует не только эмоциональному благополучию, но и долголетию.

Долгожительниц можно назвать железными бабушками: голод, война, потеря близких, суровые жизненные условия не только не сломили их, но и укрепили морально, закалили. Они не замкнулись, не стали искать виноватых и обижаться на весь мир. Они продолжили путь, принимая все, что им отмерено. Сталкиваясь с вызовами и испытаниями, долгожительницы развили способность адаптироваться к переменам, находить решения в сложных ситуациях и извлекать из них ценные уроки.

Принятие также позволяет освободиться от лишнего стресса и напряжения. Когда мы перестаем тратить энергию на борьбу с неизбежным, то можем сконцентрироваться на том, что действительно важно. Вспомним пример Марии, чье умение принимать помогло ей без конфликтов и излишней рефлексии дожить до стольких лет.

Общение

Общение и дружба играют важную роль в жизни каждого человека, особенно пожилого. Когда мы вступаем в зрелый возраст, наши социальные связи и взаимодействия становятся еще более ценными. Дружба и общение не только приносят радость и удовлетворение, но и глубоко влияют на наше психическое и физическое благополучие.

Дружба в принципе может быть единственным, что осталось от долгой жизни. Особенно в нынешние времена, когда отношения разрушаются все быстрее и быстрее: дружба может стать опорой в жизни, поскольку зачастую длится дольше, чем многие браки. Когда ты перешагиваешь столетний рубеж, рядом может давно не быть ни супруга, ни детей.

«Вы ко мне пришли, мы поговорили. Мне и то хорошо, я как меду наелась», – сказала мне одна из долгожительниц. В старости общение особенно необходимо: оно помогает предотвратить социальную изоляцию и одиночество, с которыми многие сталкиваются по мере старения. Дружба – это возможность делиться воспоминаниями, радостями и заботой с близкими. Общение помогает чувствовать себя связанным с миром и оставаться в курсе происходящих событий.

Работа

«Я верю в то, что у каждого человека есть призвание, моим призванием была школа», – как нельзя лучше сформулировала Наталия мысль о том, как важно найти для себя дело по душе. В жизни современного человека точно так же, как и в жизни долгожительниц многие десятилетия назад, остро стоит вопрос выбора сферы деятельности. Когда человек занимается любимым делом, понимает, что он делает и зачем, чувствует себя удовлетворенным и счастливым.

Люди, которые занимаются тем, что им нравится, стремятся учиться новому, развивать свои навыки и повышать квалификацию. Эта постоянная тяга к росту не только поддерживает умственную активность, но и делает жизнь более насыщенной и интересной. А умственная стимуляция важна для предотвращения дегенеративных возрастных заболеваний, таких как деменция.

Забота о себе

Забота о себе и своем здоровье – то, что для нашего поколения стало трендом, бабушки знали на каком-то интуитивном, глубинном уровне. Они просто чувствовали, что нельзя переедать, что из продуктов лучше выбрать меньше, да лучше. Конечно, голодать в войну им приходилось не по своей воле, но и в обычной жизни в старости многие долгожительницы питаются очень избирательно.

«Если кусочек мяса, то самый лучший, если фрукт, то самый красивый – еду я всегда старалась выбирать самую качественную», – делится бабушка Ксения. Но во всем она придерживалась принципа: «Все хорошо, но в меру: и в работе, и в отдыхе, и в питании».

Физическое здоровье – фундамент, на котором строится наша жизнь. Регулярные нагрузки, забота о правильном питании, отказ от вредных привычек – все это должно стать не просто трендом, а образом жизни, если мы хотим прожить до ста лет. Здоровое сердце, крепкие мышцы, подвижный образ жизни – вот что делает нас сильными на длинной дистанции. И конечно, важно не только физическое состояние, но и эмоциональное. Нужно учиться находить радость в мелочах, поддерживать гармоничные отношения с окружающими.

Благодарности

За помощь в работе над книгой благодарю моих родителей – Наталью и Александра Смирновых, а также Ольгу Фокину, Инну Кириллову и фонд «Старость в радость», Ольгу Боткину, Романа Крылова, Станислава Бабицкого, Розу и Бориса Григорьевых, Оксану Булавскую, Ахмеда Новресли и Елену Инякову. Родственников долгожительниц, с кем мы до сих пор остаемся на связи. Моих коллег и друзей, кто на протяжении шести лет не переставал задавать вопрос: «Как твои бабушки?» Спасибо всем, кто мотивировал, поддерживал, вдохновлял и сейчас держит в руках эту книгу.

Примечания

1

Ранее Енисейская губерния. Была учреждена в 1822 году. Ее площадь составляла 2 211 589 квадратных верст и была второй по величине губернией Российской империи после Якутии. Территория Енисейской губернии в основном совпадала с границами Красноярского края. – Прим. ред.

2

В речи бабушки Валентины часто встречается эта речевая конструкция с повторяющимися глаголами, в которой будто заключена формула уклада жизни сибиряков – цикличного и неспешного. – Прим. авт.

3

Глубеница – обл. клубника.

4

Шаньга – круглая лепешка из пресного или дрожжевого, пшеничного, ржаного или ржано-пшеничного теста, сверху обильно смазанная начинкой. – Прим. ред.

5

Единоличник – крестьянин, имевший отдельное, самостоятельное хозяйство в СССР. Обычно противопоставлялся колхознику. – Прим. ред.

6

Хахаль – прост. ухажер, любовник.

7

Суслон – обл. несколько снопов, поставленных в поле для просушки стоймя, колосьями вверх, и покрытых сверху еще одним снопом.

8

Чабан – обл. пастух.

9

Хлеботина – прост. то же, что блевота, рвотные массы.

10

Аутизация – изменение психики в сторону замкнутости, снижения потребности в общении, ухода от реальности в мир собственных переживаний. – Прим. ред.

11

В прошлом Тверская губерния. – Прим. ред.

12

Тверская женская учительская школа имени П. П. Максимовича была открыта в Твери 1 декабря 1870 года членом Тверской земской управы П. П. Максимовичем (1866–1877) на собственные средства для подготовки народных учительниц. В 1919 году школа была закрыта, а все ее имущество передано Институту народного образования. – Прим. ред.

13

Трахома – хроническое инфекционное заболевание глаз, вызываемое хламидиями и характеризующееся поражением конъюнктивы и роговицы. Несвоевременное лечение трахомы приводит к слепоте. – Прим. ред.

14

Рабочий факультет (рабфак) – учреждение системы народного образования в СССР с 1919 года до начала 1940-х годов, которое подготавливало рабочих и крестьян для поступления в высшие учебные заведения. – Прим. ред.

15

Цыпки – разг. мелкие трещинки на коже рук, лица, появляющиеся при обветривании. – Прим. ред.

16

«Все испорчено, все испорчено! Зайдите в дом!» (нем.)

17

В прошлом Московская губерния. – Прим. ред.

18

Трудодень – мера оценки и форма учета количества и качества труда в колхозах в период с 1930 по 1966 год. В СССР действовал обязательный минимум трудодней в год для трудоспособного колхозника. – Прим. ред.

19

Имеется в виду французская песня «Я ищу Титину» («Титина») 1917 года. Чарли Чаплин отобрал «Титину» для фильма «Новые времена», вышедшего на экраны в 1936 году. После успеха чаплиновского фильма мелодия припева «Титины» стала прочно ассоциироваться с образом бродяги Чарли. Она породила множество пародий и переделок, в том числе на русском языке. Бабушка Антонина воспроизводит в интервью один из бытовавших в то время вариантов. – Прим. ред.

20

«Все для фронта! Все для победы!» – лозунг Всесоюзной Коммунистической партии, публично провозглашенный И. В. Сталиным 3 июля 1941 года в ходе выступления по радио. – Прим. ред.

21

С 1930 по 1991 год Сергиев Посад назывался Загорском в честь погибшего в 1919 году революционера Владимира Загорского.

22

РОНО – районный отдел народного образования. – Прим. ред.

23

Колбасными электричками в советское время назывались поезда, организованные администрацией региона для поездки жителей в столицы (или более крупные города региона) для закупки колбасы и других дефицитных продуктов к праздникам, в основном к Новому году. – Прим. ред.

24

Каверна – мед. полость, возникающая в органах тела при разрушении и омертвении (некрозе) тканей и последующем разжижении омертвевших масс. – Прим. ред.

25

В оригинале: «Посеешь поступок – пожнешь привычку. Посеешь привычку – пожнешь характер. Посеешь характер – пожнешь судьбу». Авторство не установлено. – Прим. ред.

26

Андрей Юрьевич Воробьев – губернатор Московской области с 14 сентября 2013 года. – Прим. ред.

27

Ранее Владимирская губерния. – Прим. ред.

28

Ворот – деревянный цилиндр, на который наматывается цепь, трос или веревка, удерживающие емкость для воды, предназначенную для ее подъема с глубины водоносного слоя. – Прим. ред.

29

Интервью были взяты в 2018–2024 годах. – Прим. авт.

30

Валек – деревянный брусок с рукояткой или округлая палка для валяния шерсти, обмолота. – Прим. ред.

31

Вера читает стихотворение Доры Хайкиной «Бабушкины годы» в вольном пересказе. – Прим. авт.

32

Цитата из романа «Мастер и Маргарита». – Прим. ред.

33

Ранее Воронежская губерния. – Прим. ред.

34

Толчина – обл. толк.

35

Гамаши – вязаные или сшитые из плотного толстого материала чехлы либо голенища со штрипками, закрывающие щиколотки. Гамашами в России и ранее в СССР очень часто в разговорной речи ошибочно называют рейтузы. – Прим. ред.

36

Невротизм – склонность к эмоциональной нестабильности, тревоге, негативным мыслям и переживаниям. – Прим. ред.

37

Карен Хорни (1885–1952) – американский психоаналитик и психолог, одна из ключевых фигур неофрейдизма. Главным предметом изучения Хорни были неврозы и невротическое поведение современного человека. – Прим. ред.

38

Ранее Ярославская губерния. – Прим. ред.

39

Обоз – вереница подвод или повозок, перевозящих какие-либо грузы. – Прим. ред.

40

Осташковский район, Тверская область. – Прим. ред.

41

Сельпо – магазин сельского потребительского общества. – Прим. ред.

42

Райфинотдел. – Прим. ред.

43

Ранее Тверская губерния. – Прим. ред.

44

Тендер – железнодорожный вагон, прицепляемый к паровозу, предназначенный для перевозки запаса топлива для локомотива (дров, угля или нефти), смазки, воды и части хозяйственного инвентаря. – Прим. ред.

45

Осуга – поселок во Ржевском районе Тверской области. – Прим. ред.

46

Здесь обыгрывается название одноименного рассказа Шолохова 1956 года. – Прим. авт.

47

Мануфактура Берга – старейшее из тверских предприятий текстильной промышленности. Основана в 1853 году московскими купцами Каулиным и Залогиным, в конце XIX века перешла во владение П. В. Берга. – Прим. ред.

48

Речь идет о заборных книжках – документе, по которому в лавках при некоторых фабриках и заводах можно было в кредит приобрести (забрать) товар. – Прим. ред.

49

ТЭЖЭ – Государственный трест высшей парфюмерии, жировой и костеобрабатывающей промышленности (первоначально – Трест эфирожировых эликсиров). Аббревиатура ТЭЖЭ была общеупотребительным наименованием в 30-40-х годах прошлого века: говорили: «мыло тэжэ», «крем тэжэ». Отсюда и наименование парфюмерных магазинов, которые впоследствии в народной этимологии стали расшифровывать как «товары для женщин». – Прим. ред.

50

Слова Е. Долматовского, музыка М. Фрадкина. – Прим. ред.

51

Ранее Пермская губерния. – Прим. ред.

52

Гордезстанция – городская дезинфекционная станция. – Прим. ред.

53

Речь не идет о тяжелом труде на предприятиях, работа на которых подорвала здоровье и мужчин, и женщин. – Прим. авт.

Content

Ольга Александровна Сафонова
100 лет жизни
Истории ровесниц века, вдохновляющие жить полной жизнью

Предисловие Ольги Сафоновой

Бабушка Валентина

Бабушка Вера

Бабушка Антонина

Бабушка Вера

Бабушка Наталия

Бабушка Мария

Бабушка Татьяна

Бабушка Зоя

Бабушка Ксения

Бабушка Валентина

Эпилог

Благодарности

Примечания