Одьга Черенцова

Моя мать – моя дочь

Женские истории

© Черенцова О.Л., 2025

© «Центрполиграф», 2025

© Художественное оформление серии, «Центрполиграф», 2025

1. Незнакомка

В меня целился из лука мальчишка Амур. Сделан из бронзы, а взгляд – живой. Я усмехнулась: знает, что у меня на уме, и угрожает: «Проваливай, а то выпущу в тебя стрелу!»

Посёлок этот – сплошная показуха: вычурные дома-махины, вылизанные газоны, статуи вроде бронзового мальчишки. Зря я здесь околачиваюсь. Рассчитывать на помощь владельцев особняка, вход в который преграждал Амур в фонтане, явно нет смысла – сочувствия у них не дождёшься. Лучше уйти, а то нарвусь на неприятность. Да и от мамы не удастся скрыть. Она узнает и расклеится. После того как свалилась на нас беда, она на всё болезненно реагирует. Кроме меня, опереться ей не на кого. Нет, не уйду: сломаю свою гордость и попрошу о помощи. Каждый день хожу мимо этого особняка и никак не наберусь духу это сделать.

Пока я колебалась, из соседнего дома вышла женщина в жёлтом шёлковом халате. Нагнулась, подняла с земли невидимый мусор. Делая вид, что убирает (убирать там нечего, всё блестит под солнцем, как и её балахон!), она посматривала с подозрением в мою сторону. Заметила, как я здесь топчусь, и решила, что я собираюсь обчистить её дворец. Сейчас охрану вызовет – вон, уже вытаскивает телефон из кармана.

– Добрый день, – подойдя к ней, поздоровалась я сахарным голосом.

– Добрый, – ответила она и, настороженно глядя на меня, спросила: – Ты кого-то ищешь?

– Да, ищу подружку Алису. Она здесь живёт?

– Говоришь, подружка? – не поверила она. Бдительная.

– Ну да, мы с ней давно не виделись, она переехала, её новый адрес я на днях достала, – соврала я. – Это её дом, я не перепутала?

– Как тебя охрана сюда пропустила? – не ответив, продолжила она допрос.

– Охрана меня знает, я здесь собаку выгуливаю, меня Марья Сергеевна наняла, она в том конце живёт. Вы меня не видели, когда я здесь проходила с её пуделем? Я только что отвела его назад, – отчиталась я.

– Не видела. Давно с собакой здесь гуляешь?

– Две недели.

– Подрабатываешь во время летних каникул? – также прощупывая меня своим взглядом, спросила она.

До чего ж въедливая тётка! Послать бы её куда подальше, но не могу, приходится быть вежливой, иначе не удастся мне всё узнать.

– Да, подрабатываю, и не только летом. У нас с мамой сейчас сложная ситуация. Мама потеряла работу, квартиру у нас отняли обманом. Мы переехали в Питер, там нас приютил один старичок, мама за ним ухаживала, а потом сыновья забрали его к себе, и мы вернулись сюда, сейчас снимаем конуру, на приличное жильё денег нет, – протараторила я.

Чем больше подробностей, тем убедительней звучит. Половину слезливой истории я сочинила. В Питер мы не переезжали, а, наоборот, уехали оттуда два года назад (на тот момент мне было пятнадцать лет) и очутились в посёлке-придатке Москвы – не в элитном, как этот, с неприветливым сторожем Амуром, а типа деревеньки: в обыкновенном и скучном. Ничего там особенного не происходило – монотонная жизнь. Природа – единственный там плюс. А про старика я лишь частично обманула: жил он не в Питере, а в Москве, и сыновья его к себе не забирали – он им не нужен. Остальное про него – правда. После того как пришлось покинуть деревеньку, мама устроилась к нему домработницей. Довольно милый дед, вежливый, аккуратный, следил за собой. К нам он привязался и даже предлагал к нему переехать – дом большой, он там один. Но вмешались его вредные сыновья. Испугавшись, что их папаша влюбится в мою маму, женится и перепишет завещание в её пользу, они выставили нас за дверь. Теперь мы снимаем задрипанную однушку, так что про конуру я только слегка преувеличила.

Пока я заливала тётке в халате, думала о маме. В последнее время все мысли только о ней.

– А в школу ты ходишь? – не отставала тётка.

Неужто я так похожа на бандитку, что она продолжает сверлить меня вопросами!

– Хожу, совмещать с работой тяжело, но выхода нет, – надавила я на жалость, хотя нисколько не обманывала.

Выгулыцицей собак я стала, чтобы проникнуть в этот посёлок. Помогла мне в этом моя подруга, у неё здесь живут знакомые. Ещё я подрабатываю в одной семье – типа няньки, сижу иногда с маленькими детьми, когда их родители идут в театр или ещё куда-то. Получаю мало, на эти копейки не развернёшься. Собираюсь ещё куда-нибудь податься, хотя не представляю, как справлюсь. Школу же бросать нельзя, остался всего год. Мать мечтает, чтобы я окончила с отличием и поступила в вуз. Я тоже хочу, уже выбрала один, но не это главное. Мне надо на хлеб зарабатывать и мать спасать.

– Где же твой папа? – не унималась тётка.

– Понятия не имею, он нас с мамой бросил.

Знала бы она, что мы с ней стоим перед его домом!

– Какая нелёгкая у тебя судьба, – попалась наконец она на мои россказни. – Алиса сейчас в магазине шоколада. Он прямо за углом. Как выйдешь отсюда, поверни направо. Она, как и ты, подрабатывает там летом.

– Я у неё дома подожду. Там же, наверное, кто-то есть, – попробовала я выпытать нужную мне информацию.

– Нет там никого, они в отпуске на Бали, они туда каждый год ездят, а Алиса только к вечеру вернётся.

«По островам катаются, – мысленно забурлила я. – Некуда им деньги девать!»

Упоминание о Бали, где отдыхала сто раз в своих мечтах моя мама, вывело меня из себя. Ну почему одни получают всё, что душа пожелает, и даже с лихвой, а другие – ничего? Одним с рождения достаётся целая усадьба, а не каморка; набитый одеждой шкаф, а не пара застиранных джинсов; дорогой автомобиль, а не допотопный драндулет. Одним – все блага, а другим – ничего, кроме бесконечных долгов. Ненавижу я эту Алису! Избалованная самонадеянная мажорка! И подрабатывает она, чтобы покрасоваться: смотрите, какая я самостоятельная, с родителями на Бали не поехала, тружусь! На кой ей это нужно, если у неё денег куры не клюют и живёт в своё удовольствие! Ей бы наши с мамой проблемы.

Знаю, что придираюсь к ней, но ничего не могу с собой поделать. Ненависть к Алисе я подогревала, даже упивалась ею. Девчонка эта и её мамаша отняли у меня отца. Так я и живу все годы с моей подружкой-ненавистью, постоянно представляя, как разыскиваю эту подлую семейку, но до сих пор не разобралась, чего на самом деле хочу – расквитаться с ними или вернуть отца. Искать отца я долго не решалась. Отважилась недавно. И не для того, чтобы бросить ему в лицо «Предатель!», как собиралась сделать раньше, а чтобы попросить о помощи. Поначалу я себя останавливала – нельзя унижаться перед тем, кто гадко с тобой обошёлся. Но если дело идёт о спасении родной матери, о самолюбии надо забыть. Однако сваливаться на голову отцу и с ходу обращаться с просьбой не годится. Лучше вначале познакомиться с Алисой и поговорить с ней. План мой недостаточно продуман, но некогда мне просчитывать все шаги – нужно помочь маме.

Прежде чем врываться в магазин к Алисе, следует всё взвесить. Пройдусь по посёлку и всё обдумаю. Размышляя, я шла мимо неприступных каменных особняков: одни за плотными заборами – не подступиться! – другие без заборов, с разнообразными фонтанчиками, третьи с заборами, окружавшими только заднюю часть участков. Все стили перемешаны. Я бы всё здесь перекроила и дома спроектировала бы поинтереснее. Стану архитектором и замахнусь на смелые проекты.

Нашу с матерью подержанную машину я оставила подальше от дома отца. Никто эту колымагу не украдёт. Только если эвакуируют по требованию жителей: «Уберите этот металлолом, он портит своим видом наш образцово-показательный посёлок». Купили мы с мамой нашу старушку-машину по дешёвке с рук. Кроме нас, вряд ли кто-нибудь на неё бы позарился. Я её привела в более-менее приличный вид, помыла, почистила. Несмотря на свой почтенный возраст, ездит она нормально, не подводит.

Водить я люблю. Права получила. Пришлось заняться этим пораньше. Мама после операции передвигается с трудом, ослабла, за руль садиться ей пока нельзя. Теперь я водитель. Могу себе представить усмешку Алисы, если я подкачу к её особняку на своей видавшей виды тачке. А Марью Сергеевну моя колымага не смущает, ей всё равно. Мне тоже всё равно. В будущем и у нас с мамой будет новенький красавец-автомобиль – вон как тот лаковый красный перед домом впереди. У моего отца наверняка такой же дорогущий.

Отца я никогда не видела. Он удрал до моего рождения. Мама долго не могла его забыть, потом вроде успокоилась и после череды неудачных попыток наладить личную жизнь начала шарить по сайтам знакомств. «Устала я одна крутиться», – сказала она. Моего мнения не спрашивала, поставила перед фактом. Жениха она искала перспективного и идеального, но, ясное дело, не нашла. Их днём с огнём не сыщешь, а если они где-то и имеются, нет у них надобности захаживать на эти сайты – они нарасхват. В итоге мать выбрала лопуха (таким он показался поначалу) из Подмосковья, куда мы потом переехали. Когда и с ним всё лопнуло, мать вбила себе в голову, что её судьба – это мой отец. Подозреваю, что в Москву она рвалась именно по этой причине – авось он бросит жену и дочку и вернётся к ней. После стольких-то лет! Свой адрес он ей не дал, ограничился кратким «живу в столице». Вполне мог уехать оттуда за это время, но не уехал – я его нашла, а ей найти не удалось. От неё я скрыла, что разыскала его. Незачем её сейчас тревожить. Потом скажу.

С моим отцом мать познакомилась в Питере, откуда она заставила меня уехать. Отец наведывался туда по бизнесу. Вскружил ей голову и наобещал золотые горы: увезу тебя к себе, никогда не расстанемся, дай мне только время развестись, с женой у нас не ладится, она меня не устраивает. Запудрил маме мозги, затем помахал ручкой на прощание и испарился. Мама до сих пор считает, что он собирался жениться на ней, но какие-то не зависящие от него обстоятельства ему помешали. Ага, мэр города запретил ему с ней видеться! Удивляюсь я маме – тридцать семь лет на носу, а такая наивная. Не поняла она, что мой отец – типичный ходок. Получил все удовольствия и слинял.

Покидать Питер я не хотела, там у меня друзья, всё родное и знакомое. Я не из тех, кто любит скакать с места на место в поисках лучшего, и мне по фигу, если меня считают несовременной. «Не поеду!» – заявила я матери. Она рассердилась, обвинила, что я не забочусь о её счастье. Я в ответ пригрозила, что сбегу, останусь в Питере и она меня никогда не найдет. Мать на мои манипуляции не повелась – прекрасно знала, что я поеду за ней на верёвочке. Я с ней грызусь, спорю, обижаюсь, а сама к ней прилипла: куда она, туда и я. Она мне самый дорогой человек на свете. Остро я это почувствовала, когда она заболела. Раньше я воспринимала её заботу обо мне как должное, а теперь, когда свалилось на нас несчастье, я дорожу ею, как никогда, и готова в лепёшку расшибиться, лишь бы её не потерять. У неё тоже, кроме меня, никого нет… ну-у, кроме Ефима (того самого лопуха), но она его не ценит и отталкивает.

В итоге я сдалась и всю дорогу, пока мы ехали в Подмосковье к Ефиму, выражала своим видом протест. Привыкать к новому месту – трудно. На первых порах я чувствовала себя скованно, особенно в школе: думала, что я для всех там чужак и меня не примут. Но, в отличие от матери, которая вскоре во всём разочаровалась и затосковала по Питеру, я перестроилась быстро. С одноклассниками у меня более-менее сложилось. Взахлёб я ни с кем не дружу, ничем не делюсь, но отношения у нас нормальные. Хотелось бы, конечно, сблизиться с кем-то, подругу найти, но не получается. В этом и моя вина – с людьми я схожусь медленно. Со старыми друзьями я общаюсь по видеосвязи. Это не заменит живого общения, а ездить в Питер не могу из-за школы и из-за маминого состояния. Расстояние разъединяет, да ещё мой дурацкий характер: мне бы рассказать друзьям, что стряслось, но жаловаться не люблю и также боюсь натолкнуться на равнодушие. Мою закрытость они неверно истолковывают: считают, что новое окружение мне интереснее и я от них отстранилась.

Приехали мы с мамой к Ефиму-лопуху и очутились в «деревеньке». Так я ехидно называю это местечко: ничем не примечательное, но далеко не захудалое. Жизнь там более приглушённая, без бурления, как в большом городе. Зато солнце почаще заглядывает в эти окрестности, ну и в Москву, соответственно, тоже. К солнцу у меня с детства тяга, в Питере его не хватает. Есть в солнце что-то успокаивающее. Когда накатывает на меня отчаяние, его лучи вливают в меня силы, как в данную минуту – сегодня ясно. Иду по посёлку отца и, несмотря на горькие воспоминания, радуюсь погоде и тишине.

Посёлок отца хоть и вычурный, но есть в нём преимущество – спокойно здесь. В домах наверняка тихо, не сравнить с квартирами с картонными стенами, где слышишь соседей: их кашель, вздохи, охи, ругань и много чего – в курсе всех их семейных перипетий. Я давно себе поклялась: отучусь, буду хорошо зарабатывать и куплю нам с мамой достойное жильё. Она выздоровеет, точно выздоровеет, я ей помогу…

С тех пор как мама заболела, у меня что-то случилось с головой: плывёт хаотичный поток мыслей. Скачут они беспорядочно в башке. Довожу я себя жуткими картинами. Порой совсем тошно становится и кажется, что не справлюсь. Отчаиваться я себе запрещаю – не имею права, должна поддерживать мать. Опереться ей не на кого, только на меня. Если я развалюсь, она следом за мной развалится. Мы с ней одно целое.

Думы эти – как сверло. От них болит нутро, портится настроение и вспыхивает протест против тех, кто живёт без забот и хлопот. Богатеям на этой улице неведомо, как холодеет всё внутри при мысли оказаться с больной матерью в каком-нибудь сарае с кучей долгов. Ходят они по своим владениям, любуются цветочками и кустиками, сажают их с утра до вечера, потому что больше нечем заняться, вон как та дамочка впереди – стоит и с удовольствием осматривает свой участок. Тощая, в светлых брюках и футболке, в серо-коричневой широкополой шляпе, она походила на гигантский гриб, выросший на её зелёном газоне. Когда я поравнялась с ней, она приветливо бросила мне «Привет!» и, мгновенно забыв о моём существовании, опустилась на колени и начала выкапывать лопаткой ямки в земле. Рядом стояли в горшках анютины глазки, готовые через минуту переселиться в эти ямки. Они повернули в мою сторону свои головки и проводили меня весёлыми взглядами. Воображать всякое – моя страсть, в растениях я вижу душу, в каждой живности – отклик. Порой меня заносит: придумываю кошмары и в результате расстраиваюсь, словно они неминуемы. Зато позитивные сочинялки меня бодрят – в них я дарю себе всё то, чего у меня нет, но обязательно будет.

Мне захотелось поговорить с женщиной-грибом. Обыкновенная средних лет дамочка, неприметной внешности. Однако я успела кое-что заметить, и это заставило меня остановиться. Под её шляпой-зонтом мелькнула белая полоска кожи, выдававшая её секрет – она была лысой. Никто, кроме меня, не обратил бы на это внимания, и я бы тоже не обратила всего пару месяцев назад, но в последнее время я стала засекать то, что пропускала раньше. У меня появилось что-то вроде второго зрения.

Заметив, что я за ней наблюдаю, женщина вопросительно вскинула на меня глаза. В них я прочла то, что ежедневно читаю в маминых глазах: боль и особую глубину, которой нет во взглядах здоровых людей.

– Красивые у вас цветы, – похвалила я.

– Спасибо, – заулыбалась она. Но улыбались только её губы, а лицо безрадостное. Впечатление, что она не на меня смотрит, а вглубь самой себя.

– Вам нравится цветоводство? – спросила я, чтобы продлить беседу.

Обычно я избегаю разговаривать с незнакомцами, сторонюсь их. Не люблю, когда лезут мне в душу, и сама ни на кого с излияниями не набрасываюсь. Но эта женщина расположила меня к себе. Чутьё мне подсказывало, что у нас с ней общая беда.

Многое я держу в себе, скрываю от всех наши с мамой проблемы. Носить в себе этот груз неимоверно тяжело, и порой подмывает броситься к первому встречному и вывалить всё на него. С посторонними людьми в чём-то легче. Они как пассажиры в поезде: встретились, разговорились, расстались. А распахивать себя перед знакомыми я не решаюсь, тем более что мама попросила никому не говорить про её болезнь и про наши мытарства. Она доверилась только своей новой подружке Ирине и тоже попросила молчать. «Я – могила!» – поклялась та. Могила? Да уж! Я вообще не понимаю, почему мама с ней откровенничает. Фейковая подруга.

– Цветоводством я давно занимаюсь. Всё это я сама посадила, – ответила женщина, обведя рукой свой участок.

– Кусты тоже? – не очень-то поверила я. Откуда у неё силы? Тонкая, как стебли цветов на её клумбе. И зачем самой возиться, если, судя по её особняку, денег у неё хватает. Наняла бы кого-нибудь.

– Кусты не я сажала, они слишком большие, – угадала она мои мысли, словно на самом деле обладала способностью проникать в чужие головы.

– Ваш муж, наверное, вам помогает? – заметив обручальное кольцо на её пальце, спросила я.

– Он умер год назад.

– Извините, – растерялась я. Стало неловко, что ляпнула про мужа.

В эту минуту налетел ветер и сорвал с головы женщины шляпу. Я угадала: она лысая. Лицо тронуто лёгким загаром, а череп молочного цвета. При этом она не выглядела непривлекательной и держалась с достоинством. Пока я молча стояла истуканом, она смотрела на меня с мягкой улыбкой, точно зная, что у меня творится в душе. Она нисколько не смутилась оттого, что предстала передо мной в таком виде.

Скоро и моя мама потеряет свои волосы, а они у неё шикарные: длинные, густые, золотые. Не преувеличиваю – они от природы такого цвета. Под солнцем её волосы переливаются, мужчины заглядываются на неё… а теперь она будет похожа на эту женщину. Мысль эта окончательно испортила мне настроение.

Я подняла шляпу и протянула незнакомке.

– Спасибо, – поблагодарила она и, внимательно глядя на меня, спросила: – Что-то не в порядке?

– Моя мама серьёзно больна, – вырвалось у меня. – Недавно у неё была операция. Скоро будет вторая. Врачи говорят, что операцию нельзя откладывать.

– Не стоит расстраиваться, – произнесла она с беспечностью.

До неё что, не дошло, какую страшную новость я ей сообщила?

– Как это не расстраиваться, если моя мама больна, – нахмурилась я.

– Твоя мама поправится, диагнозы не всегда бывают правильные, – огорошила она.

– Почему вы так думаете? Я не говорила, какой ей поставили диагноз, – рассердилась я. «Самоуверенная дамочка».

– Поверь мне, я знаю.

И так твёрдо это прозвучало, словно она врач, на самом деле всё знает, а я пришла к ней на консультацию.

– Как вы можете это знать? Откуда? – спросила я.

Она не ответила. Глядя на меня с той же мягкой улыбкой, она предложила зайти, посидеть, попить чаю. Я колебалась. Мне хотелось узнать, почему она убеждена, что мама выздоровеет, но в первую очередь нужно встретиться с Алисой и попросить её о помощи. Да нет, незнакомка эта просто болтает, не волшебница же она. Ни в каких ясновидиц я не верю. Однако её слова въелись в меня, и я спросила:

– Можно через часок? Мне сейчас надо в одно место заскочить, а на обратном пути я к вам зайду. Мне правда очень туда нужно.

– Буду ждать.

Хотя она никак не могла знать, что мама поправится, я разволновалась и воодушевилась. Какая-то она необычная и тёплая. И не замедлила тут же вклиниться гадкая мыслишка: «Ничего она не знает, сказала это, поскольку сама себя так постоянно подбадривает, а ты поверила, за любую надежду готова уцепиться». Подобные негативные мысли-черви вползают в голову, точно кто-то нарочно посылает их мне. Я злюсь на себя, что впускаю их, стараюсь прогнать, но ничего не могу поделать с этим. Мать говорит, что я родилась пессимисткой. Что, когда ей принесли меня, новорождённую, я с укором посмотрела на неё, молчаливо спрашивая: «Зачем ты меня родила?» – и продолжала смотреть с печалью и недоверием все последующие годы. Не сомневаюсь, что она это придумала. Откуда у младенца может быть подобный настрой? Недоверчивой я не родилась, а стала такой, когда выросла. Ирина вечно мне тыкает: ничего ты не знаешь, доживи до моих лет, тогда и рассуждай. Чтобы хлебнуть горя и понять, что к чему, не обязательно ждать десятилетия. Возраст тут ни при чём, наивных людей полно и среди взрослых. Моя мама – тому пример. В людях она совершенно не разбирается. Если бы хоть чуточку разбиралась, не доверяла бы Ирине, не закрутила бы роман с подлецом Марком и не погнала бы верного Ефима.

Но в этот раз мысли-черви не смогли меня разубедить – незнакомке я поверила. Повторив, что обязательно вернусь, я побежала в магазин шоколада. И только позже сообразила, что забыла спросить, как её зовут. Я тоже ей не представилась – Славка, так я себя зову.

Впереди – уже конец улицы. До магазина два шага. Несмотря на то что встречу с Алисой я воображала много раз, сердце трепетало. Одолевали противоречивые чувства: с одной стороны, Алиса – избалованная фифа, мы с ней как с разных планет, а с другой – она – моя сестра. Отец у нас общий. Возможно, не такая уж она и дрянь, как я представляю. Какой бы она ни была, она мне родная, а родного человека мне сейчас не хватает. Но всё подтачивала очередная мысль-червь: не ходи в эту семейку, не унижайся, наплевать им на твою мать, они не только не помогут, а расхохочутся в лицо: «Деньги явилась клянчить!» Да не деньги мне нужны, чёрт с ними, сами справимся. Моя задача – попросить Алису уговорить отца навестить маму, поддержать её. На днях мать секретничала с Ириной, не учитывая, что я сижу за хлипкой стеной.

– Его адрес я так и не нашла, – сказала она ей.

Я не сразу сообразила, что речь идёт о моём отце.

– Неужели до сих пор его любишь? – удивилась Ирина.

– Когда-то очень любила, но дело не в этом, нас с ним связывает наша дочка. Я была бы за неё спокойна, если бы у них наладилось. Мне бы легче стало, силы бы дало. Найти бы его только.

– Ты что, думаешь, он увидит тебя и от счастья умрёт! Была б ты ему нужна, никуда бы он не делся, – впервые высказала Ирина трезвое соображение.

– От счастья он не умрёт, а умру я, и не от счастья, – горько пошутила мать и повторила, что, если он появится, это даст ей силы.

Услышав такое, я расстроилась: мать раздувает в себе любовь к человеку, который её отшил. Однако её жалобное «мне бы легче стало» на меня подействовало. Вдруг встреча с ним вдохновит её на борьбу с болезнью? Именно это побудило меня найти отца. Поразмыслив, я решила, что разумнее вначале поговорить с Алисой, а то вспылю и наговорю ему гадостей, если он откажется встретиться с мамой. Вероятнее всего, он так и поступит.

Меня тревожило, что мама заранее себя приговорила. С таким негативом она не поправится. Сдаваться никогда нельзя – это я поняла уже в раннем возрасте. Много чего я поняла, кроме одного: почему мать внушила себе, что любит отца. Не верю я, что это любовь, скорее зацикленность, мать погружается в воспоминания и себя накачивает. Настоящая любовь – взаимная, а однобокая – это фантазия и самоистязание.

Запуталась я: не могу простить отца за предательство, а при этом хочу с ним увидеться; иду к Алисе и сомневаюсь, правильно ли делаю. У солнца, что ли, спросить? Оно уже плотно уселось в центре неба, заливая собой всю округу, и моя закорючка-тень, вышагивающая вместе со мной, уползла мне под ноги. Солнечные лучи рассыпались пятнами по деревьям. Одно пятно упало мне на нос, и я пониже надвинула на лоб козырёк бейсболки.

Под солнцем всё видится более радужно. Даже этот показушный район уже не казался столь чужеродным. Вот ещё один бронзовый мальчишка, но дружелюбный – не целится в меня из лука, другим делом занят. В воде фонтана, куда он бесстыдно направил свою струю, барахталась какая-то зверюшка. Утонет же! Я подбежала к фонтану, а там – котёнок. Совсем крошечный, пепельного цвета. Как он умудрился туда залезть? Я взяла его на руки и осторожно вытерла носовым платком – всё, что у меня имелось. Пока приводила его в порядок, бронзовый пацан смотрел на меня предупреждающе: «Сейчас тебе достанется!» Не зря предостерегал.

Я погладила котёнка, прижала к себе. Потискаю его чуток и отдам хозяевам. Стоит ли отдавать? Они же халатно следят за ним. В эту минуту из дома выскочила разъярённая мегера в шёлковом халате. Похоже, в этом районе мода не только на бронзовых пацанов, но и на шёлковые балахоны тоже. Мегера подскочила ко мне и, вырвав котёнка из моих рук, отчитала за то, что я расхаживаю по её газону.

– Я же спасла вашего котёнка, он мог утонуть, – ответила я.

– Он не тонул, а купался, – сказала неблагодарная мегера. Повернулась и ушла.

Изобилие денег явно портит характер. И пока я шла к магазину, где работала Алиса, думала о том, какая несладкая судьба у бедного котёнка. Его хозяйка – стерва. Мои размышления прервал красный спортивный автомобиль с откидным верхом. Тот самый лакированный красавец, привлёкший моё внимание минут десять назад. Выскочив из-за поворота, он резко затормозил, поравнявшись со мной.

– Подвезти? – окликнул меня водитель. Накачанный самодовольный парень. Думает, что я, глядя на его бицепсы и дорогущую тачку, брошусь ему на шею! Терпеть не могу таких бычков!

– Сама дойду, – буркнула я.

– Давай садись. Довезу с ветерком!

К отказам он явно не привык – наверняка обвешан девицами, как дерево листьями. Смазливый и держится дерзко. Не ответив, я пошла дальше, а он, подстраивая ход своей машины под мой шаг, поплёлся за мной.

– Чего такая хмурая? Какие-то неприятности? – не отставал он.

– Тебе-то какое дело!

– Хмурая, а ещё и грубая, но я не обидчивый. Садись, подвезу.

– Отвяжись, мне не до тебя.

– Как знаешь. Пока! – Он помахал рукой и стремглав понёсся вперёд.

Отчего-то возникло чувство, что мы с ним опять столкнёмся. В последнее время со мной что-то необъяснимое происходит – не только идёт поток мыслей, но и активно заработала интуиция. До этого она дремала и ожила только, когда стряслась беда. В минуты счастья (они всё-таки тоже бывали) интуиция не желала просыпаться. Выходит, несчастье пробуждает в человеке то, что в нём спит, а счастье притупляет? Опять эти думы проклятые!

Я вытащила из рюкзака телефон и набрала маму. Теперь я ей постоянно звоню, где бы ни находилась, и каждый раз с тревогой слушаю гудки – вдруг ей плохо, и она не подойдёт. До её болезни я делала всё наоборот. «Неужели так трудно предупредить, что задерживаешься? Я же волнуюсь», – упрекала она меня прежде. А я из вредности не звонила: «Нечего ущемлять мою свободу и за мной следить!»

– Как ты, мам? – спросила я.

– Я в порядке.

Она всегда так отвечает, даже если всё далеко не в порядке.

– В супермаркет забежать? Тебе ничего там не нужно?

– Нет, не нужно. Ты когда придёшь?

– Скоро, с пуделем уже погуляла, пройдусь немного – и домой.

Не могла я сказать ей правду.

В магазине шоколада сидело всего четыре человека: квёлого вида мамаша с двумя мелкими пацанами, пожирающими с жадностью конфеты, и блёклая девица за прилавком. Неужели это и есть моя сестра?

– Сегодня у нас свежие трюфеля, только что доставили, – доложила она мне.

Я выбрала пару трюфелей. Подожду, когда женщина и её мелкие уйдут, и выясню у девчонки, Алиса ли она. Но те уходить не спешили. Налопавшись конфет, пацаны стали требовать ещё и закатили истерику, когда услышали «нет». Не детки, а кошмар. Немудрено, что у их мамаши на лице кисляк. Сейчас уступит им – лишь бы заткнулись, но она не попалась на вопли деток и поволокла их к выходу, а дикий рёв разносился на всю округу, пока они не уехали.

Я подошла к прилавку.

– Ещё? – услужливо спросила продавщица.

Внезапно я растерялась – в точности так, когда незнакомка в шляпе сообщила мне, что её муж умер. Стою молча и смотрю на эту девицу, а она – вопросительно на меня. Очень мне не хотелось, чтобы она оказалась моей сестрой. Алису я совсем другой представляла. Какой – затрудняюсь сказать, но не такой невзрачной.

– Дать ещё? – повторила она.

– Да нет, достаточно. Давно здесь работаешь?

– Всего месяц.

– Платят-то хоть нормально?

– Нормально, а что?

– Хочу сюда устроиться, – выдумала я на ходу. – У вас берут сейчас людей?

– А тебе сколько лет?

– Восемнадцать, – прибавила я себе годок.

– Тебе лучше поговорить с моей напарницей, она в курсе. Она скоро придёт, у неё обеденный перерыв.

– Хорошо, подожду. Как тебя зовут?

– Люба, – с неохотой ответила она.

– Славка, – представилась я, обрадовавшись, что девица эта не Алиса.

Она равнодушно кивнула, не желая со мной общаться. Я в подружки к ней тоже не набивалась, моя цель – это не она. Болтать с ней уже не имело смысла, раз она не Алиса, и я вернулась к столику, а она, взгромоздившись на высокую табуретку, уткнулась в свой телефон. Чтобы хоть чем-то себя занять, я вытащила свой. Он у меня дешёвый, подержанный, зато не подводит. Сосредоточиться я не могла, нервничала и засунула его обратно в рюкзак. Не зная, как убить время, стала разглядывать обстановку, но смотреть абсолютно не на что. Если только на прилавок с трюфелями. Затем я перевела взгляд на постер на стене с изображением уминающих конфеты пухлощёких карапузов. «У нас самый вкусный шоколад в мире!» – гласил он. Да уж, во всём мире! Ещё бы приписали «и наши покупатели самые послушные дети во всём мире!», вот как те истеричные пацаны с мамашей. Такими дурацкими мыслями я себя развлекала, чтобы не нервничать.

Тихо. Только из задней комнаты доносилось какое-то жужжание и постукивание.

– У вас там, похоже, что-то барахлит, – произнесла я, чтобы разбить тишину.

– Всё там норм, – не отрывая глаз от телефона, ответила Люба.

– Покупателей у вас что-то не видать. Всегда так пусто? – продолжила я, чтобы как-то скрасить ожидание.

– Когда как.

Отвечала она вяло, с неохотой.

– Когда твоя напарница должна вернуться? – не отставала я.

Ответить она не успела: сзади хлопнула дверь, и кто-то вошёл. Обернувшись, я сразу поняла, что это Алиса и что все черновики нашей встречи, которые я строчила в уме, оказались пустой тратой времени. Набила я себе голову всякими фантазиями, а действительность не имела с ними ничего общего. Всё это пронеслось у меня в голове, пока я смотрела на неё. Меньше всего я ожидала, что сестра окажется броской внешне и что она мне понравится.

– Привет, Люб! – прозвенела она.

Голос у неё высокий, но не писклявый, а приятный, звонко-бодрый. И сама приятная. «Не расслабляйся, – охладила я себя. – Ещё неизвестно, как она себя поведёт, когда узнает, кто я. На поверхности-то все белые и пушистые».

– Это моя напарница Алиса, с ней и поговори насчёт работы, – сказала мне Люба.

Вот он, долгожданный момент. Она стоит в шаге от меня, не подозревая, что смотрит на свою сестру. А я смотрю на неё: моделью не назовёшь, но, если увидишь где-то, сразу обратишь внимание. Глаза у неё необычного цвета: голубые, с фиолетовым оттенком. Редкое сочетание, как я где-то читала. Глядя на сестру, я подумала, что мы с ней не только из разных миров, но и внешне противоположные. Волосы у неё черные и очень коротко подстрижены. Если она укоротит их ещё на сантиметр, то превратится в лысую, как женщина в шляпе. Мои же волосы – русые, собраны в хвост. Глаза у меня другие и ростом я выше. Сходства между нами я не увидела ни в чём. К тому же она меня старше на два или три года, точно не знаю.

Запястье её правой руки обкручивал широкий кожаный браслет. Из-под него вылезал скорпион – не настоящий, разумеется, а наколка. По левой руке, подбираясь к локтю, полз второй скорпион. Лично я выбрала бы что-то повеселее: цветочек или птичку.

– Ты хотела со мной поговорить? – спросила Алиса.

Чего она так пристально на меня смотрит? Смекнуть, кто я, она никак не могла.

– Я работу ищу. Хочу этим летом подработать, – сказала я.

– Летом вряд ли получится, скорее осенью, но тебе лучше поговорить с заведующей. Приходи завтра, сегодня её не будет.

План устроиться сюда я тут же забраковала – нет у меня времени ждать до осени, в сентябре начнутся занятия. Работа мне нужна сию минуту, но, чтобы продлить разговор, я кивнула:

– Приду. Как здесь платят?

– Заведующая тебе всё скажет, – уклончиво ответила она.

Осторожничает.

– Не покажешь мне здесь всё? – попробовала я её задержать.

– Давай потом, поговори вначале с заведующей, – и, давая понять, что разговор окончен, начала что-то обсуждать с Любой.

Не горела она желанием со мной общаться. Для неё я рядовая покупательница, одна из тех, кто захаживает в их магазин каждый день. Как же привлечь её внимание? Выпалить напрямую, кто я такая? Это подействует, но не хотелось это делать в присутствии Любы. Не так-то просто заявить: «Я – твоя сестра!» В воображении я более смелая. Разрядил эту ситуацию водитель красного автомобиля. Предчувствие меня не подвело – мы с ним снова столкнулись. Он вошёл как раз в тот момент, когда я стояла, как пень, не зная, что предпринять.

– Кого я вижу! – воскликнул он, увидев меня.

– Вы знакомы? – спросила Алиса.

В первую секунду я подумала, что он меня выследил, но напряжённая нотка в голосе Алисы подсказала, что это её парень. Наивная, как и моя мама! Никакой любви она от него не дождётся. С таким же успехом она могла бы втрескаться в фонарный столб. Этот тип не в неё влюблён, а в самого себя.

– Она шла по улице, я предложил подвезти, она отказалась, – отчитался он и, оглядевшись, повторил то, что я говорила Любе: – Пустовато у вас сегодня. Не сбежишь? Всё равно же никого нет.

– Не могу, я на работе, – мотнула головой Алиса.

Её портрет складывался довольно быстро: осторожная, наивная, ответственная. Необходимо узнать другое: отзывчивая она или чёрствая мажорка.

– Твоей начальницы же нет, а Люба тебя прикроет. Прикроешь, Люб?

– Прикрою, – засияла та так, как будто он предложил ей руку и сердце.

Как только он появился, она вся преобразилась, прямо похорошела. До этого сидела на табуретке, ссутулившись, с такой же кислой миной, как и мамаша с пацанами, а тут выпрямилась, засверкала глазами. Надо бы ей посоветовать не ходить с постной физиономией… Впрочем, у меня, наверное, такой же вид. Чего, спрашивается, радоваться!

– Нет, не могу. Какая разница, есть начальница или нет, это моя обязанность, – заупрямилась Алиса.

К её портрету я добавила ещё одну черту – упёртая.

– Ладно, я тогда вечерком заскочу, – и, повернувшись ко мне, представился: – Меня зовут Роман, а это моя девушка Алиса. Тебя-то как зовут?

– Славка.

– Будем знакомы. У нас завтра тусовка намечается. Приходи.

Если бы мой парень приглашал в гости других девчонок, я бы погнала его в шею. Неужели Алиса так им дорожит, что готова терпеть его выходки? Во мне вспыхнула сестринская солидарность. Надо бы открыть ей глаза на этого бычка. Хотя благодаря ему у меня появилась возможность опять увидеться с ней. Самой предложить встретиться я бы не осмелилась. Прямо завтра же признаюсь, кто я и что мне нужно. «А если она тебя пошлёт?» – снова влез в голову червяк.

– Приду. Во сколько и куда? – спросила я и услышала, как за моей спиной фыркнула Люба.

– Начнём в семь, приходи, когда хочешь, это у меня дома, здесь рядом, – произнесла Алиса и назвала известный мне уже адрес.

Выходит, не ревнивая, раз пригласила. Или виду не подаёт. И чего это она так же пристально продолжает на меня смотреть? Догадалась? Вряд ли.

– Замётано! Завтра увидимся, – обрадовался Роман.

Попрощавшись, я выбежала на улицу и быстро свернула за угол на тот случай, если он бросится следом за мной с криком: «Давай подвезу!» К моему облегчению, обошлось.

Я ужасно разволновалась. Неужели наконец увижусь с отцом! Встретиться с ним я хотела не только ради мамы. Ничего предосудительного в этом нет. Это естественное желание. «Завтра ты его не увидишь, он на Бали», – охладила я себя.

Прежде чем ехать домой, надо заскочить к таинственной незнакомке, я же ей обещала. Пусть разъяснит, почему она уверена, что всё образуется. Моя легковерная мама сразу увидела бы в ней ясновидящую. Если и есть где-то настоящие ясновидящие, их единицы. В основном попадаются шарлатаны: нащупают у человека слабое место и давай выкачивать из него деньги. Незнакомка денег у меня пока не выманивала, и неясно, обманщица ли она. Хочется верить, что нет, – её слова, что мама поправится, окрылили, и впервые за последнее время у меня не скребло на сердце. Я готова за любую надежду ухватиться, даже не веря ни в каких ясновидящих. «Мама поправится, обязательно поправится», – повторяла я заклинанием, пока бежала к незнакомке. Посижу у неё минут пятнадцать, затем – домой, а по дороге загляну в пиццерию неподалёку от нашего дома. Видела их объявление, что они набирают разносчиков пиццы. Работа – не подарок, но сейчас любая сгодится. Жалко, что от матери это не удастся скрыть. Она против того, чтобы я надрывалась, винит в этом себя и уверяет, что завтра ей станет лучше, она встанет на ноги и вернётся на работу. Так я ей и позволила! Ей надо себя беречь.

«Почему Алиса так пристально на меня смотрела?» – опять подумала я, подходя к дому незнакомки.

2. Ефим

Два года назад

Впервые я увидела Ефима на фотографии, когда они с матерью женихались в Сети.

– Где ты его откопала? – со смехом спросила я, глядя на дядьку лет этак сорока на экране планшета. Тучный, бритоголовый, с длинной бородёнкой-сосулькой. На кой он эту сосульку отрастил! Без неё выглядел бы лучше. Зато маленькое колечко-серьга в его ухе мне понравилось – дядька не консервативный.

– У него глаза добрые, – ответила мама.

Согласна, добрые, а ещё внимательные и красивые. Видимо, природа, осознав, сколь непривлекательным она его сотворила, решила подправить ему внешность. Если судить о Ефиме по глазам, то человек он благодушный и умный. Таким он и оказался.

А у маминого хахаля Марка, который вскоре вклинится в нашу семью и всё разрушит, глаза пластмассовые, как у кукол. В них его суть: он пустой, холодный, замороченный на себе самом. Внешне, правда, хорош собой – мог бы красоваться на обложке журнала мод. Ирина, увидев его, растаяла: «Миллионер, да ещё секси!» Не знала она на тот момент, как и мы, что он весь в долгах и почти всё его имущество принадлежало практически уже не ему. Транжира, любит шикануть и бизнесмен никудышный – открыл своё дело, ничего про это не зная, и мгновенно прогорел.

Ирина сыграла немаловажную роль в истории с Марком – накачивала маму своими песнями: «Зачем тебе этот тюфяк Ефим? Ни кожи ни рожи, получает мало. Найди себе олигарха». Ага, все олигархи враз выстроятся в очередь перед нашей дверью! У них своих невест навалом. Окрутить можно только какого-нибудь старикана-богача и получить вместе с его миллиардами свору жадных родственников, которые съедят маму с потрохами. Другой вариант: подцепить богача-кутилу с гнильцой и остаться у разбитого корыта. Наслушавшись вредных советов Ирины, мама попалась, и досталось ей корыто.

Марка я мгновенно раскусила и встала на сторону Ефима, при этом мать я оправдываю. Всегда её оправдываю, она же мне родная. Я могу на неё накричать, пристыдить, а другим это делать не позволю. С Марком она связалась не из-за его внешности и денег. Алчностью она никогда не отличалась, за богачами не гонялась и к Ефиму ехала с искренним желанием создать семью, но, как ни старалась, полюбить его не смогла. «Нечего было замуж выходить без любви! Вышла, чтобы своего бывшего любовника найти!» – осудит кто-то. Ну-ну, все такие благородные и выходят замуж исключительно по любви! Отца моего мама не искала за спиной Ефима, хотя и фантазировала, что, раз он где-то неподалёку, судьба их обязательно вновь сведёт. Начала искать после того, как бросила Ефима и затем сбежала от Марка – вернее, я её заставила уйти от Марка, иначе всё трагически бы закончилось. Отца она решила найти от безвыходности, цепляясь за соломинку, – болезнь толкнула её на это.

А сказки Ирины, трындевшей о райской жизни с олигархом, быстренько рассыпались. Расскажу-ка по порядку, а то слишком забежала вперёд.

Когда мы прилетели в Москву, сразу увидели среди встречающих Ефима. Не заметить его трудно – массивного он телосложения, ростом выше всех, в бейсболке. У него целая коллекция бейсболок, он их постоянно носит. Они ему идут, подчёркивают его карие глаза – под козырьком они становятся ещё темнее, глубже. Глаза умные, а при этом сам он производит впечатление простофили. Ему запросто можно лапшу на уши навешать. Так я считала поначалу, принимая его поддакивания и покладистость за доверчивость. Но когда появился урод Марк, я сообразила, что Ефим всё видит, а слепым притворяется, потому что маму любит и не хочет с ней расставаться. Получается, если дорожишь кем-то, делай вид, что всему веришь. Эх, жаль, поздно я поняла, как он всецело предан маме! Я-то думала, что он, не пользуясь успехом у женщин, отправился на поиски невесты на сайт знакомств. Выбрал мою маму, чтобы хвастаться перед всеми: «Глядите, какую красотку я отхватил!»

Встречал он нас с большим букетом цветов. Держал его неуклюже, явно стесняясь и желая побыстрее от него избавиться. С облегчением вручил цветы маме – наконец-то освободился от них! Мама просияла: «Мои любимые!»

Мы вышли на улицу, а там теплынь. Уезжали мы в куртках, а приехав, сразу их сняли. Не на другом конце света Питер находится, но погода там летом часто осенняя, а здесь нет: на небе не холодный блин, а горячий – по крайней мере, сегодня он такой, не каждый день припекает, не в Африку же мы прикатили. Питер я всё равно люблю, срослась с ним и, несмотря на нехватку солнца, незамедлительно вернулась бы назад, если бы не мама. В будущем вернусь, а пока пусть согревает меня здешнее солнце, раз оно не такое упрямое, как в Питере, и чаще появляется. Не зря Ефим в бейсболке ходит. И я свою надела. На радостях, что я разделяю его любовь к бейсболкам, он подарил мне с ходу пару штук.

– Я припарковался поближе, чтобы вам далеко не идти, а то сегодня жарковато, – сказал он.

От волнения и зноя он покраснел и вспотел. Его лицо покрылось каплями пота. Одна скатилась на его бородёнку-сосульку. Какой-то он нелепый, хотя хороший, я это просекла ещё в Питере, когда он впервые прискакал к нам, но всё же считала, что мама могла бы выбрать кого-то поэффектнее, с её-то данными! Уже так не думаю. Не в этом дело.

На сайте знакомств, где мама рыскала, все кандидаты в мужья, как на подбор, киноактерской внешности, спортивные, прямо загляденье. С некоторыми из них мать пообщалась по видеосвязи, и – о сюрприз! – вместо роскошных женихов увидела невзрачных и задрипанных мужичков. Ефим же честно выставил на сайте не фотку парня-модели, а свою, и не двадцатилетней давности, а недавнюю. Любопытно, нормальные женишки попадаются на подобных сайтах?

Автомобиль у Ефима вместительный, не новейший, но в хорошей форме. В машинах я немного разбираюсь – как любитель. Ефим гнал его быстро, но плавно и без конца спрашивал, удобно ли нам. Заботливый и предупредительный. С каждым днём он мне нравился всё больше и больше, и даже его малопривлекательный облик начал таять на глазах. То же самое произошло и с Марком, только наоборот – растаяла его привлекательность.

Пока мы ехали, я без особого интереса глазела на всё, что проносилось за окнами авто. Ефим голосом экскурсовода вещал: «Посмотрите туда, посмотрите сюда, вон там высотки, а вон там одно из старейших зданий, парков у нас тьма, обязательно сходим в один из них в ближайшие выходные». Забыл он, что мы приехали не из глухомани, а из известного крупного города и высоток и парков у нас тоже хватает. Покатал он нас немного по столице, а потом повёз в своё Подмосковье. Напичканная восторженными рассказами матери о том, что он живёт в изумительном месте, я настроилась на совсем иную картину, чем увидела, – очутились мы в скромной «деревеньке». Мать всё лихо приукрасила, пытаясь своими небылицами меня прельстить.

Посёлок этот ничего особенного, ничем не выделяющийся, зато не показушный, спланирован гармонично, и никто здесь явно не соревнуется, у кого газон зеленей. Коттеджи одинаковые, но симпатичные, компактные. Мы подъехали к одному из них. Пока Ефим вытаскивал из машины наши вещи, я всё быстро разглядела. Вдали смутно вырисовывались очертания леса. Покачиваясь при ветерке, деревья казались миражом. Где-то имелось озеро – лучшее в области, как с гордостью доложил Ефим. Воздух чистый, пахнет по-другому, и небо кажется больше, необъятнее, более ясное. «В общем, жить можно», – подбодрила я себя, чтобы заглушить зревший во мне бунт: меня не спросили, вырвали из Питера и приволокли сюда против моей воли.

– Добро пожаловать в наши края! – подскочила к нам комического вида дамочка в расшитом серебром одеянии до пят. На голове – шляпка с павлиньим пером, в ушах – серёжки-висюльки в виде птиц. Когда она двигалась, птицы-серьги качались и поклёвывали её в шею.

– Меня зовут Дана. Я ваша соседка, – представилась она. – Столько о вас наслышалась, не могла дождаться познакомиться!

Интонация голоса у неё странная, как у иностранки. Мы обменялись улыбками, рукопожатиями, мама что-то проворковала. Всё так вежливенько.

– Не буду вас отвлекать, у вас много дел, пойду. Если что, заходите, не стесняйтесь, – указала она рукой на свой дом.

С Ефимом они жили бок о бок. Их участки разделял невысокий забор, через широкие щели которого можно подглядывать друг за другом.

– Чудаковатая женщина, – заметила мама. – У неё вид, будто она в цирке выступает.

– Нет, не в цирке, – рассмеялся Ефим. – Она надевает костюмы к приходу клиентов, чтобы соответствовать своей профессии.

– Какой профессии? – насторожилась мама.

– Гадалка.

– Она этим зарабатывает на жизнь?

– Да, наверное, толком не знаю, – расплывчато ответил он.

– Так с детства и гадает? – с иронией спросила я.

– Нет, только когда на пенсию вышла, а до этого она в банке работала.

– Она пенсионерка? – удивилась мама. – Сколько же ей лет?

– Шестьдесят шесть.

– Надо же! Больше пятидесяти ни за что бы ей не дала.

Я маминого восторга не разделила. Дамочка, да, ничего так, законсервированная, но не юной же девушкой она выглядит, чтобы восхищаться.

– А кто она по национальности? У неё акцент, – поинтересовалась я.

– Русская, а акцент – это её манера, тоже для клиентов. Женщина она, кстати, хорошая. Если что, всегда выручит, – сказал Ефим.

– Тебе она когда-нибудь гадала? – спросила мама.

– Гадала, что я встречу красавицу и женюсь на ней, её предсказание сбылось, – улыбнулся он.

– Попрошу её и мне погадать, хочу узнать своё будущее, – оживилась мать.

«Всё, засосало! Завтра же к ней помчится», – усмехнулась я про себя. Мама верит в эту дребедень. Бегает ко всяким гадалкам. Ничего из их пророчеств не сбывается, а она продолжает бегать.

– Я пошутил, ни разу к ней не обращался, – сказал Ефим и снова пошутил: – Зачем узнавать будущее, оно тебе и так известно, у тебя теперь всё прекрасно.

– Надо узнать на всякий случай, чтобы успеть что-то плохое предотвратить, – опять не поняла мама его юмор.

Мы вошли в дом. После нашей однушки в Питере он казался большим, хотя в действительности он небольшой. Впервые у меня появилось личное пространство – моя комната. Недолго я ею наслаждалась из-за маминого легкомыслия.

– Чисто, уютно! – оглядываясь, похвалила мама.

Зная, что Ефим живёт один, я ожидала увидеть мусор на полу, разбросанную повсюду одежду, немытую посуду в раковине, а у него все расставлено по местам, прибрано. На стенах висели фотографии с какими-то людьми, скептически изучавшими нас с мамой. «Не одобряют выбор его жены!» – со смехом подумала я. Мне бросилось в глаза фото группы молодчиков в военной форме. Один из них – выше остальных, вроде их главаря. Высоченный, как и Ефим. Тут до меня дошло, что это Ефим и есть, только другой – без «сосульки» на подбородке, весьма приятный внешне, видный. Надо ж так измениться! Эка его разнесло с годами!

– Это вы? – спросила я.

– Да, я… служил, – уточнять не стал.

– А на других фотках это ваши родственники и друзья?

– И те и другие.

– Фотки сами делали? Вы говорили, что вы фотограф.

– Да, сам.

– Круто!

Я не льстила – мне на самом деле понравилось. После ужина я отправилась прогуляться. Не терпелось пройтись и посмотреть, с кем мы, помимо Даны, соседствуем – если удастся кого-то увидеть.

– Не опасно ей здесь одной ходить? – спросила мама. В отличие от меня её разморило от усталости и клонило ко сну.

Заверив, что район у них тихий, преступников нет и на улице ещё светло, Ефим всё же для её спокойствия вызвался меня сопровождать. Я в ответ мотнула головой: не пять лет, сама справлюсь. Что за удовольствие ходить под чьим-то надзором! Проверив, что я не забыла взять с собой телефон, он попросил не загуливаться, а то мама разволнуется – начал вступать в роль отчима.

– ОК, – сказала я.

Приду, когда сочту нужным. Что за дела – едва знакомы, а он уже контролирует!

Вышла на улицу, а там уже менее жарко. Воздух – морской, хотя никакого моря здесь нет: влажный, но не душный, и свежий, с каким-то своим запахом. Вдоль улицы выстроился забор из деревьев. На ветке одного покачивался на нитке белый воздушный шарик с нарисованной на нём хитрой рожицей, подмигнувшей мне, когда я проходила мимо. Солнце уже не растёкшаяся по небу бледная лимонная клякса, а чёткий желток. Пока я гуляла, запрыгивая любопытным взглядом на участки домов, оно превратилось в огромный рыжий шар и, упав, придавило лес вдалеке. Если лес не мираж, надо туда сходить. Пока мне в «деревеньке» понравилась только летняя погода, ну и природа ничего так, годится.

Шла я, глазея по сторонам. Народу почти никого. Прогуливалась пожилая парочка. В их строгом взгляде читалось: это что за чужачка шатается по нашей территории? К одному дому подкатила машина, из неё вышла женщина с девочкой, кивнула мне – дружелюбнее той парочки. Никого больше я не встретила, ничего интересного не происходило. Я дошла до конца улицы, где она разветвлялась в двух противоположных направлениях, как в народных сказках: пойдешь направо, пойдёшь налево. Я не выбрала ни то ни другое и повернула назад. Неприветливая парочка и женщина с девочкой испарились. Одна я на улице. Внезапно в двух шагах от дома Ефима раздалось пение, и не просто пение, а что-то потрясающее.

К джазу я равнодушна, распознать его могу, но не разбираюсь. Поэтому сама удивилась, что остановилась послушать. Меня поразил голос певицы – густой, объёмный, а при этом лёгкий. Затрудняюсь правильно описать. Я подошла к дому, из которого он лился. На ярко освещённой террасе стояли горшки с цветами, плетёный столик, кресло с клетчатым пледом. На коврике на полу лежал большой пушистый ком. При моём приближении он испуганно шевельнулся и, обернувшись котом, забрался под кресло.

А голос продолжал литься, заполняя собой всё пространство, но, кроме меня, никто на него не реагировал: из домов не повыскакивали ни ценители пения, ни возмущённые шумом соседи, требуя прекратить безобразие. Всем здесь до фонаря.

Внезапно пение стихло, но оно продолжало звучать внутри меня. Я не уходила, надеясь, что оно снова раздастся. В эту минуту открылась дверь и появилась женщина – смуглая, статная, с миллионом свисающих до талии косичек-спиралек. Никогда не видела такого количества волос! Её облик меня поразил, как и пение, – вылитая королева. Лицо у неё выразительное, как отточенное. На шее женщины висели бусы из голубовато-серебристых камешков, похожих на льдинки. На обеих руках – перстни с такими же льдинками.

– Это вы пели? – спросила я её.

– Да, я.

– Классно вы поёте.

– Спасибо, – улыбнулась она. – Как тебя зовут?

Голос у неё, как и пение, особенный. Хоть раз услышишь, навсегда запомнишь.

– Славка. Мы с мамой только что приехали, будем жить вон там, у Ефима, – махнула я рукой в сторону его дома. – Они с мамой недавно поженились.

– Да, да, я слышала. Приятно познакомиться. Меня зовут Нола. Надеюсь, вам с мамой здесь понравится. У нас сегодня правда жарко, давно такого пекла не было.

– Для меня чем жарче, тем лучше, – бодро заявила я.

– Не зайдёшь? Угощу чаем с конфетами, – пригласила она.

Слушая её пение, я представляла её жильё другим, а оно напоминало магазин сувениров. Повсюду разнообразные сосуды, шкатулки, бутылки с длиннющими, как шеи жирафов, горлышками, какие-то финтифлюшки. На одной полке – группка матерчатых фигурок зловещего вида: с перьями на головах, с впадинами вместо глаз. В их открытых ртах торчали длинные редкие зубы, смахивающие на расчёски. И посреди всего этого возвышался рояль.

– Садись, располагайся, – сказала Нола. Принесла чай, сладости.

– А что это за страшные безглазые фигурки? – спросила я.

– Куклы-вуду.

– Я что-то про них слышала, не помню. Что это?

– Это куклы, используются в чёрной магии.

– Они вам нужны для колдовства? – удивилась я.

Ничего себе райончик: одна соседка гадает, другая колдует!

– Нет, – рассмеялась она. – Я этим не занимаюсь. Эти куклы просто как сувенир, мне их подарили друзья.

– Зачем дарить таких страшил? Лучше бы выбрали что-нибудь повеселее.

Она опять рассмеялась.

– Подарили, потому что я собираю разные поделки, видишь, сколько их у меня, а ещё подарили, потому что куклы-вуду связаны с родиной джаза – Новым Орлеаном.

– Вы поёте только джаз?

– В основном да, но поп тоже.

– А где вы выступаете?

– В ночных клубах, иногда в ресторанах.

– Как же так, с вашим голосом вам надо на сцену. Когда я вас услышала, решила, что вы известная певица. Зачем в ресторанах, народ там пьёт, жуёт, орёт. Чего там публика понимает в пении! – с пылом заявила я.

– Некоторые знаменитые певцы начинали именно с ресторанов.

– Ну, не знаю, – засомневалась я. – Шансов на это мало, скорее застрянешь в ресторане на всю жизнь. Вам надо на большую сцену.

– Меня умиляет, с какой горячностью ты рассуждаешь, – рассмеялась она опять. – Ты любишь джаз?

Сказать правду – неудобно, а врать я не рискнула: если она спросит, каких исполнителей я люблю, попаду впросак. Пришлось признаться, что к джазу я равнодушна, всегда считала его скучным, но, услышав её пение, впервые подумала, что он далеко не скучный.

– Скачаю в Интернете, – заверила я.

– Если хочешь, я могу дать послушать диски.

– Хочу.

Произнесла я это не только потому, что хотела сделать ей приятное. Самой интересно.

Она подошла к шкафу и, пока вытаскивала из ящика диски, что-то тихо напевая, льдинки в её кольцах и бусах, мерцая, мигали в такт её движениям.

– Необычные у вас украшения, – сказала я. – Камешки, как живые, светятся и перекрашиваются.

– Может, и живые, – улыбнулась она. – Это же лунный камень, а он, как говорят, обладает целебными свойствами.

Нола понравилась мне с первого же мгновения. Открытая, без фальшивостей, без наигранности, яркая. Надо маму с ней познакомить. Маме нужны настоящие друзья, в людях она не разбирается и выбирает в подруги не тех.

– Держи, – протянула Нола мне диски.

– Я послушаю и прямо на днях верну, – пообещала я и на всякий случай добавила: – Обязательно верну.

– Слушай сколько хочешь. Вот ещё кое-что. Пусть это принесёт тебе удачу. – Она сняла с пальца одно кольцо и вложила мне в руку.

Камешек в нём слабо мерцал: то голубел, то становился дымчатым, то поблёскивал, как стекло на солнце. Камешек-хамелеон. Чтобы её не расстраивать, если кольцо мне великовато, примерять я не стала. Только я её поблагодарила, как нас перебил телефон. Она взяла, глянула на экран и отбросила в сторону. Но кто-то настойчиво продолжал трезвонить, а она не брала. Я видела, что она нервничает.

Телефон не унимался. Похоже, что тот, кто настырничал, раздражён оттого, что она не отвечает, и назло без конца набирал её номер. Надо выключить звук – и все дела. В итоге она так и сделала.

– Мне пора, пойду, – произнесла я, чувствуя, что она уже не со мной, не в этой комнате, а где-то далеко, что звонки её напугали, и она кого-то боится. Или мне мерещится, мало ли кто ей звонил и какие у них отношения.

– Заходи ко мне в любое время, не стесняйся, – сказала она, очнувшись. Она вновь улыбалась, как будто ничего не произошло, но, когда мы, прощаясь, обнялись, я услышала, как тревожно колотится её сердце.

– Поздновато, – попрекнул меня Ефим, когда я вернулась. Полностью вошёл в роль отчима.

– Я же послала эсэмэску, что задерживаюсь, познакомилась с вашей соседкой Нолой. Потрясная она певица.

– Да, певица хорошая.

Согласен он или дипломатично поддакивает, я не разобрала.

– Вы с ней дружите?

– Не то чтобы дружим, общаемся по-соседски.

– Она замужем?

– Разведена.

Делиться своим предположением, что Нола чего-то опасается, я не стала. Мне могло показаться.

– Где мама?

– Она очень устала, заснула прямо на диване, я её отнёс в спальню. Ты тоже, наверное, устала, иди отдыхай.

Я отправилась спать. Самой не верилось, что у меня теперь есть собственная комната, да ещё с высоким, до потолка, окном. Оно выходило на задний дворик – аккуратный, как и дом, но пустоватый. Кроме жидкого одинокого дерева и травы, там ничего не росло. У забора стоял небольшой сарай, где Ефим держал косилку и всякие хозяйственные штуки. Сарай он сам построил – любил всё мастерить и чинить. Как я вскоре заметила, если в доме что-то выходило из строя, он немедленно хватался наладить. Радовался, когда что-то ломалось. Он мог бы быть кем угодно: плотником, слесарем, электриком, список можно продолжить – мастер на все руки. В моём понимании таким и должен быть настоящий мужчина, а не неженкой, не умеющим даже гвоздь вбить в стену, как мамины бывшие хмырики.

Ещё на заднем дворике стояли металлические стулья, столик и гриль. «Сейчас сделаем шашлык», – указал на гриль Ефим, показывая нам с мамой свой участок. Шашлык получился отменный, я уплетала за обе щёки.

Ночью дворик освещал яркий фонарь, и я заметила парочку каких-то животных, похожих на кошек. «Это еноты. Наверное, удрали из питомника, он здесь неподалёку, они часто ко мне залезают», – сказал Ефим, когда я его спросила на следующее утро. Он расставлял ловушки-клетки, затем отвозил енотов назад в питомник или далеко на природу, выпускал на волю, но они возвращались – свобода им не нужна, им у него нравилось. Ту парочку тоже повёз в питомник.

Это я набросала для полноты образа его портрет. Добряк он, верный и надёжный, а мама, несмотря на это, ринулась в объятия урода Марка. Но когда я, лёжа в постели, подводила в полудрёме итоги первого дня в «деревеньке», ничто не предвещало беды, всё виделось радужным, а не безнадёжным, как я представляла, покидая Питер. И, засыпая, я думала о том, что после всех страданий и неудач, после череды никчёмных мужиков мама наконец нашла нормального человека, и не важно, что он красотой не блещет, зато заботливый и добродушный, без понтов и заморочек. Как же я заблуждалась, считая, что мама это сознаёт и будет крепко за Ефима держаться!

3. Марк

Подхожу к ванной и слышу, как мама шушукается там с кем-то по телефону. «Люблю», – прошептала она в трубку. Увидев меня, она смутилась и быстро попрощалась с кем-то:

– Извини, должна бежать.

– С кем это ты? – почуяла я неладное.

– С Ирой.

Отвернувшись, она стала суетливо переставлять баночки с кремами на полке.

На враньё у меня нюх, тем более на мамино. Знаю её как облупленную, хотя она уверена, что не знаю.

– С каких это пор ты Ирине в любви признаёшься? – подловила я её.

– Мы же с ней подруги, что в этом такого, – пробормотала она чепуху и, избегая моих вопросов, поспешила на кухню – якобы надо срочно заняться ужином, успеть к приходу своего любимого мужа.

Раньше она Ефима так не называла. Превратился в любимого в эту минуту. И закралось подозрение, что мать ему изменяет. На это указывало многое: участившиеся и долгие походы по магазинам, куда она обычно ходила со мной, а теперь под разными предлогами меня с собой не брала; и с телефоном она уже не расставалась ни на минуту. Раньше кидала его, куда попало, а теперь таскала с собой повсюду, даже в туалет. Я беспокоилась, что Ефим догадается, но он ничего не замечал. Что за простак! Да нет, не простак, как позже выяснилось. Притворялся глухим и слепым – ждал, что наваждение у мамы пройдёт и всё станет как прежде.

Раскололась мама быстро. Рассерженная её враньём и тем, что она поверяет свои тайны не мне, родной дочери, а фальшивке Ирине (ежедневно секретничает с ней по телефону), я спросила её в лоб, не крутит ли она роман на стороне. Она возмутилась, руками всплеснула: «Как ты смеешь говорить такие гадости!» На её щеках выступили красные пятна – признак того, что она нервничает, и смотрела она куда-то в сторону, а не на меня. Поизображав из себя оскорблённую невинность, мать в конце концов призналась.

– Я не хотела, так получилось, – пролепетала она. – Я влюбилась.

– Как это влюбилась? А как же Ефим? Его теперь на помойку?! – возмутилась я.

Для меня не секрет, что мать вышла замуж не по любви, но я надеялась, что они с Ефимом всегда будут вместе и не повлияют на неё ядовитые речи Ирины о том, что нечего дарить себя нищеброду. То есть если мужчина не гребёт деньги лопатой, он пустое место! С чего Ирина вообще записала Ефима в нищеброды? Он прилично зарабатывает. У меня мелькала мысль, что она подталкивает маму к разводу не из благих намерений, а из вредности и зависти. Никогда я не верила в её искреннюю дружбу. Истинный друг не посоветует то, что сломает тебе жизнь.

– Зачем ты так, – попрекнула мать. – Я поговорю с Ефимом, он поймёт. Влюбиться можно, даже если ты замужем. Я не виновата, что так произошло.

Несмотря на это утверждение, выглядела она виноватой и потерянной. Во мне шевельнулась жалость. Однако расслабляться нельзя, а то мать решит, что я не против её интрижки. Я же категорически возражала. Лишиться нынешней жизни я не хотела. Ефим – опора. За ним, как за стеной, во всех смыслах: большой, крепкий, надёжный. У меня впервые появилось чувство, что я обрела отца. А его внешний вид, поначалу меня оттолкнувший, так что я даже его стеснялась, перестал меня волновать. Наоборот, я недоумевала, почему нашла его непривлекательным в первый момент. Очень даже приятной наружности, а то, что толстоват, ну и что, захочет и похудеет, а не похудеет – и не надо. Не в этом же дело. Характер важнее.

Мамин хахаль – это совсем другая история. Что он за фрукт – неизвестно. Поразвлечётся с мамой и бросит её, как сделал мой отец. Крутить шашни с замужней женщиной – одни удовольствия, никаких обязательств, а как только хахаль узнает, что мать собирается уйти от Ефима, сразу слиняет. Удивительно, что я это понимаю, а она нет. Поэтому я довольно резко сказала, что нельзя доводить дело до романа, если принадлежишь другому. Закончила я несколько пафосно – напомнила ей о поговорке «на чужом несчастье счастья не построишь».

– Ты предлагаешь, чтобы я продолжала жить с Ефимом и любить другого? Это же обман, – не менее пафосно произнесла и мать.

– А сейчас что, не обман?

– Но я же сказала, я с Ефимом поговорю.

– Ну да, и он тебя благословит и к алтарю поведёт, – поддела я. – Зачем ты всё рушишь? Ефим тебя любит, а этот твой, как его там зовут, вряд ли на тебе женится.

– Его зовут Марк. Он тебе понравится, он такой обходительный, щедрый, о-о-очень состоятельный и о-о-очень хорош собой, – растянула она с восторгом «очень».

– Выходит, всё дело в деньгах и в том, что он хорош собой? Это Ирина тебя накачала?

Ясное дело, без её липовой подружки здесь не обошлось. Влила она свой яд в мамину голову.

– Вовсе нет, она тут ни при чём. Я не сразу узнала, что он богат. Кстати, он приглашает нас завтра к себе в гости. Приехала его мама, он хочет нас с ней познакомить.

– Ефима он тоже приглашает? Ах да, я забыла, Ефим уехал на два дня, побежим к твоему Марку за его спиной, – уколола я.

– Зря ты так. Я обещаю, что всё сделаю честно. Как только Ефим вернётся, сразу ему расскажу. Ну как, пойдём к Марку?

– Нет, не хочу, – упёрлась я. – Чем вообще занимается твой любовник?

– Почему сразу любовник, мы просто общаемся. – Она отвела глаза в сторону.

– Мам, перестань, я не вчера родилась. Так чем он занимается?

– Сказал, что занимается бизнесом… подробностей я не знаю, – и повторила, что он мне непременно понравится.

– А что ты про него знаешь? Или тебе достаточно, что он богат и хорош собой? – опять кольнула я.

– Как тебе не стыдно! – обиделась мать.

В гости к её хахалю я всё же пошла – победило любопытство. Не терпелось посмотреть, во что мать вляпалась. Я вся кипела от негодования. Ей посчастливилось встретить любящего мужчину, а она не ценит и бежит на сторону. Всё у нас протекало гладко, мирно, без треволнений, пока не влез к нам подлый Марк и всё разрушил. Я так и звала его: «разрушитель». Позже, когда мать заболеет и врачи оглушат нас диагнозом, она скажет с горечью: «Это меня Бог наказал за то, что я так поступила с Ефимом». Полная ерунда! Никто не застрахован от болезни, даже святой человек, если такой найдётся на этом свете. Да и не заслужила мама ужасной участи. Если и грешила она иногда, душа у неё чистая. И грешила она от наивности – искала своё счастье не в том месте. Я её не оправдываю – с Ефимом она несправедливо обошлась, но не казнить же её за это.

Если же допустить, что на маму всё-таки обрушилась кара, то одно непонятно. Немало пакостных людишек землю топчут, всякие гадости творят, и ни одна зараза их не берёт, никакому суровому наказанию они не подвергаются, а моя добрая мама, хоть и легкомысленная, почему-то подверглась. Нелогично получается. Не верю я ни в какие кары свыше, да и нет в них надобности – человек сам себя наказывает. А моя мамочка верит. Она также суеверная: следует приметам, видит повсюду зловещие знаки. Так недолго и до нервного срыва себя довести.

Итак, отправились мы к Марку. Ехать далековато.

– Что же твой миллионер за нами не заехал или машину не прислал? – поддела я мать.

– Он не мог, я же говорила, к нему мама приехала. Машину он предлагал прислать, но я отказалась. Нам несложно самим добраться. Это же не так далеко, – выкрутилась она. Это её хобби – всех никчёмных субъектов оправдывать.

– Ни фига себе недалеко! – фыркнула я.

– У него шикарный дом, ты увидишь, прямо красота! – верещала мать всю дорогу, выдавая себя.

Не по магазинам она часами бродила, а у Марка неизвестно чем занималась. Вернее – известно чем.

Дом у него, правда, ничего так, впечатляет. Огромный. Перед домом – две крутые тачки. «Выставил их на обозрение для нас или гараж забит другими авто?» – съехидничала я про себя. Как рассказывала мать, Марк помешан на спортивных машинах и меняет их, как какая-нибудь фифа – наряды. Выпендрила. И я позлорадствовала, когда пролетевшая стайка птиц посадила на его отполированные авто несколько белых лужиц.

– Рад знакомству. Твоя мама столько мне про тебя рассказывала! Ты вся в неё, такая же очаровательная, – рассыпался Марк в дифирамбах.

– Спасибо, – буркнула я. Терпеть не могу светские любезности.

Меня с ходу всё стало в нём раздражать, особенно его улыбка до ушей. Зубы у него такие же отшлифованные, как и его автомобили. Не удивлюсь, если они искусственные, как и он сам. Но пришлось признать с неохотой, что он, бесспорно, красавец. Но какой-то неестественный, точно позирует перед камерой. Его жесты, улыбки, комплименты казались заученными – видать, накануне репетировал перед зеркалом, чтобы меня поразить. Натуральное в нём я заметила только одно – нервозность. Хотя бы что-то искреннее – человек волнуется. И не знала я ещё на тот момент, что мы имеем дело с психом.

Вошли в дом. В одной его прихожей уместилась бы половина коттеджа Ефима. На кой ему одному этот дворец? Наверное, меняет спальни, как и свои машины: в понедельник спит в одной, во вторник – в другой, в среду – в третьей, в четверг – в четвёртой и так всю неделю. И по туалетам так же гуляет: посидит на одном унитазе, затем – на другом. Надо бы пересчитать, сколько их у него. Интересно, что бы он делал, если бы жил в коммуналке? В истерике бы бился!

– Проходите, присаживайтесь, сейчас будем ужинать, – засиял он опять улыбкой. Знает, что у него идеальные зубы, и демонстрирует их каждую минуту.

– Ужин вы сами готовили? – спросила я.

Мама, уловив в моём голосе вызов, послала мне глазами знак: остынь!

– Нет, еду привезли из ресторана.

«Между прочим, мамин муж сам готовит, и готовит вкусно», – вертелось у меня на языке, но, не желая расстраивать мать, смотревшую на меня с беспокойством, я смолчала.

Он повёл нас в зал, где величественно восседала в кресле дама сушёного вида с пышным начёсом на голове. Взгляд у неё был суровый, как у судьи, от которого зависит наша судьба.

– Это моя мама, – представил её Марк.

Дама оценивающе нас оглядела, прикидывая, достойны ли мы её сына, и протянула руку маме. Причём протянула так, словно её руку обязаны поцеловать. Мне она слегка кивнула. С её точки зрения, я не заслуживала большего.

– Приятно познакомиться, – произнесла она. Голос у неё скрипучий и невнятный. Сама смахивает на восковую фигуру из музея. – Чем вы занимаетесь? – начала мадам допрашивать маму.

Её ярко накрашенные губы едва шевелились, а лицо оставалось неподвижным. Впечатление, что за диваном прятался суфлёр и говорил за неё.

– В Питере я работала санитаркой, но здесь пока не устроилась, в будущем собираюсь стать медсестрой высшей категории, – отчиталась мама.

Я видела, что она нервничает, как будто сдаёт этой мадам экзамен.

– Медсестра – это хорошо, – одобрила та. Сообразила, что, если её бесценный сыночек таки женится на моей маме, то она в глубокой старости будет обеспечена личной сиделкой.

Дамочка эта оттолкнула меня всем: обликом, манерами, надменностью. Ненатуральная, как и Марк. И мне захотелось назад, в наш маленький дом, к добродушному Ефиму. Сядешь с ним рядом на диване, он обнимет своей пухлой, но сильной рукой, и так спокойно на душе становится. Думая об этом, я забурлила внутри: мать не имеет права всё безрассудно ломать. Наша жизнь более-менее наладилась, я привыкла к новому, за маму перестала волноваться, а из-за какого-то красавчика-манекена она готова всё это растоптать. Видимо, мои мрачные мысли отразились на моём лице, поскольку манекен спросил меня, всё ли в порядке.

– В порядке, – ответила я. Порывалась сказануть что-то похлеще, но смолчала.

Торжественно доложив, что ужин готов, он повёл нас в столовую. Пока мы вели светскую беседу в гостиной, беззвучный слуга-невидимка накрыл на стол. Угощенье весьма щедрое. «Хотя бы не жадный», – подумала я. Вскоре выяснилось, что старался он ради своей мамочки, а не ради нас. Далеко не щедрый, как расхвалила моя мама.

Уселись за стол. Мадам и её сынуля – на одной стороне, а мы – напротив. Марк налил всем вина, а мне – газировку. Пока он разливал, мадам пристально за мной наблюдала. Ждала, что я потребую вина и дам ей повод прочесть мне нотацию. Марк всячески её обхаживал: «Тебе положить вот это, а вот это, чего ещё хочешь?» Маменькин сыночек! Она же сидела, как глухая, вперившись в мою маму, и вдруг нравоучительно изрекла:

– Надеюсь, вы понимаете, что женщина должна заботиться о своём мужчине?

Стушевавшись, мама заверила, что да, понимает, именно так и намерена делать. Назидательный вопрос этой старорежимной тётки и робость матери меня взвинтили. Почему мать себя не уважает и считает, что этот нарцисс Марк её последний шанс? Вся ситуация бесила. У меня возникло гадкое чувство, что, находясь здесь, мы с мамой предаём Ефима.

– Как заботиться? – не вытерпела я. – Выполнять все его прихоти?

Мадам в ответ ошпарила меня взглядом – никакой кипяток так не обжёг бы.

– Хамка у вас дочь, плохо вы её воспитали, – отчитала она маму с удовольствием.

Когда мы ехали назад домой, маму отчитывала уже я.

– Почему ты стелилась перед этой сушёной воблой?! Ты что, в невольницы к этому козлу идёшь? Как ты могла так с Ефимом поступить! Твой Марк не стоит его мизинца! – обрушила я на неё ворох упрёков и продолжала пилить два дня, пока не вернулся Ефим. Чувствуя себя виноватой, мать не спорила, и это подогревало мой гнев.

Мамина покладистость меня вечно выводит из себя. Что это, трусость или слабость? Но ведь характер у неё более крепкий, чем кажется. Добиваться своего она умеет и упрямой бывает. Но стоит появиться в её жизни никудышному смазливому хмырю, её сразу заклинивает, и из уверенной независимой женщины она превращается в покорную овечку, а нормального мужчину – Ефима – отшвыривает. Ей бы разобраться, отчего так происходит.

Меня мучила скользкая мысль, что она всё-таки клюнула на деньги Марка. «Нет, на это она не способна», – говорила я себе. Впоследствии подтвердилось, что состояние Марка не её цель. Увлеклась мать им от скуки, хотелось ей страсти, опьянения и влюблённости. Спокойное, размеренное, предсказуемое существование – не её удел, как она призналась однажды. Но я, пораскинув мозгами, пришла к выводу, что всё проще: если бы она любила Ефима, то спокойная надёжная жизнь с ним её бы устраивала. Полюбить его не получилось, и она бросилась в объятия подвернувшегося в тот момент Марка. Клюнуть на богатого красавчика проще, чем на небогатого толстяка, пусть и благородного.

4. Страшный день

От Ефима мама ушла. Сделала это трусливо. Избегая объяснений, оставила записку, когда он был на работе, и сбежала к Марку. Записку состряпала короткую: «Прощай, прости, люблю другого». В ответ на мой упрёк «Могла бы написать что-то помягче» она заявила, что Ефим сам скуп на добрые слова, ласки от него не дождёшься, не такой он прекрасный, как кажется. Во как, приписала не свойственные ему качества! Виновата перед ним, но всё перевернула в своей голове: виноват он, а не она – типа заслужил.

«Может, ещё и мстить ему начнёшь за то, что сама гадко с ним поступила», – съязвила я.

«Тебе не стыдно?» – обиделась она.

Переложив свою вину на мужа, мама помчалась к Марку, а я под предлогом, что ещё не собралась и приду чуть позже, осталась дома дожидаться Ефима. Несмотря на то что мать я всегда защищаю и оправдываю, в ту минуту я на неё разозлилась, хотя, если честно, не только о её благополучии я пеклась – о своём тоже. У меня впервые появилось чувство уверенности, что есть надежный человек-заступник. Раньше я переживала из-за отсутствия мужчины в семье, но свыклась – нет его, ну и хрен с ним, без него даже лучше, сами неплохо справляемся. С появлением Ефима своё мнение я изменила – в семье должен быть мужчина, ну кроме тех случаев, когда он паршивый, тогда он на фиг нужен.

Я также беспокоилась, что Ефим изменит своё отношение к маме: использовала его и сбежала к другому. Надо мне всё исправить и не дать им развестись.

Новость о том, что мама ушла, Ефим воспринял стойко. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Прочёл записку, скомкал, кинул в мусорную корзину и предложил заказать пиццу на обед.

– Мама его совершенно не любит, – желая смягчить удар, сказала я. – У неё временное затмение. Она вернётся.

– Как насчёт пиццы, какую ты хочешь? – спросил он.

– Какая пицца? – опешила я. – Тебе всё равно, что мама ушла?

– Нет, не всё равно, но, как говорится, насильно мил не будешь.

Произнёс он это сурово. Его глаза почернели, стали жёсткими. Впервые видела его таким – обычно он выдержан, ровно себя ведёт, держится дружелюбно и по нему трудно определить, что у него на уме. Его ответ разочаровал: он не кинулся к телефону и не начал умолять мать вернуться.

– Ты так легко её уступаешь? Надо что-то делать, поговори с ней.

– Зачем, если она приняла решение, – отчеканил он.

Я испугалась, что он зол и на меня. Ведь я тоже ему врала – покрывала маму. Должен же он понять, что выдавать родную мать – это предательство. Возможно, он и не злился вовсе, а мысль эта возникла из-за чувства вины перед ним.

– Ты должен что-то сделать, – повторила я.

– Что именно? Ворваться к Марку с пистолетом? Ничего делать я не собираюсь.

Раз ему известно имя этого урода, он знал о маминой измене. Ужасно неловко получилось – мы с мамой его обманывали, а он делал вид, что верит. Добродушный с виду, Ефим оказался далеко не простофилей. Он тоже хорош – незачем было притворяться.

– Как ты про Марка узнал? Следил за мамой?

– Не следил, она сама себя выдала, ты же знаешь, какая она рассеянная, врать она не умеет. – Он грустно усмехнулся. – Или хотела, чтобы я её поймал, и особо не пряталась.

– Что же ты её не остановил?

– Ждал, что наваждение пройдёт и всё закончится.

– Но ведь не закончилось же, а если бы ты что-то сделал и не молчал, мама не ушла бы к этому уроду.

– Сомневаюсь.

– Ну и чего ты добился своим ожиданием?! Вы же всё равно расстались!

Крикнула я от обиды на них обоих. Мать всё развалила своей изменой, а Ефим – невмешательством.

– Не хочу, чтобы вы разводились. – Сказав это, я едва не разрыдалась. – Можно я пока у тебя поживу?

– Конечно, только если твоя мама разрешит.

– Она разрешит, я ей теперь не нужна. – Не удержавшись, я всё-таки расплакалась.

Не по силам мне такие перевороты в жизни: то плохо, то хорошо, то опять плохо. Мать постоянно твердит, что у неё стресс. А у меня не стресс?

Он меня обнял, начал утешать и сразу превратился в того Ефима, какого я знала и любила – ласкового, покладистого, отзывчивого. Наравне с этим мне понравился и другой Ефим – жёсткий и непреклонный, каким он показал себя минуту назад. Я не подозревала, что он умеет таким быть. Думаешь, что знаешь человека, а оказывается, мало знаешь.

– Всё, хватит слёзы лить, давай жарить твой любимый шашлык, – сказал он.

Пока я хлюпала носом, уткнувшись лицом в его могучую грудь, прошёл дождь. После него всё с невероятной скоростью выросло и расцвело на глазах. Вообще-то я любитель больших городов, нравится мне их брожение, звуки, шум, мощь, но быть поближе к природе – тоже неплохо, на душе легче становится. Особенно если погода подходящая, как сейчас. Сижу во дворике Ефима и смотрю на прыгающих по забору птиц. Вылитые заводные игрушки: приостановятся, покрутят головой по сторонам и давай по новой скакать. Вскоре это дело им надоело, и они запели на все лады. К ним присоединился хор лягушек – после дождя те вылезают, шныряют по участку, никого не боятся. Бурлит жизнь во дворике Ефима. Не такая уж тусклая эта деревенька, жить здесь можно – по крайней мере, пока.

Шашлык, как всегда, получился отличный. Ефим пил пиво, а я – колу. Обычно он ест с аппетитом, а тут пожевал без удовольствия, отодвинул тарелку в сторону и сник, словно только сию минуту до него дошло, что мама ушла. Мы теперь ужинали вдвоём, без неё.

– Ты не узнавал ничего про Марка в Интернете? – спросила я. – Я искала, но ничего толком не нашла, так, общие сведения.

– Надеялась найти компромат? – безрадостно пошутил он. – В Интернете не всё есть.

– Ты тоже набирал его имя?

– Не набирал, а навёл о нём справки.

– У кого?

– У знакомых.

– Они что, в полиции служат?

– Да нет, просто давние друзья, они сказали, что он весь в долгах.

– Как это? – оторопела я. – У него же дом, дорогие машины и всё такое.

– Всё это уже практически принадлежит не ему. Изначально капитал у него был, от отца достался, но он почти всё растранжирил. Любит жить на широкую ногу, а не так давно открыл бизнес и быстро прогорел.

– Ты уверен, что это верная информация?

– Уверен.

– Почему же ты не предупредил маму, если всё это знал?

– Она бы решила, что я на него наговариваю. Когда человек ослеплён, он глух.

– Надо сказать, чтобы раскрыть маме глаза. Давай прямо сейчас и скажем!

– Она в курсе, – не сразу ответил он.

– Значит, ты всё-таки её предупредил?

– Не напрямую, нашёл способ, – ответил он. – Если бы я ей сам сказал, она бы не поверила, хотя, похоже, она всё равно не поверила.

– Давай вместе ей скажем. Это подействует, и она вернётся, – брякнула я.

Дурацкое замечание. Прозвучало так, как будто деньги у мамы на первом месте, а раз их у Марка нет, можно рвануть назад, к мужу.

– Я имела в виду, что она не потерпит обмана…

– Не объясняй, я понял, – перебил он и, прекращая разговор, спросил, не хочу ли я ещё колы.

– Пойду сама возьму, – сказала я.

На самом деле мне хотелось пройтись по дому – опустел он без мамы. Её нет, а её присутствие чувствовалось во всём: сейчас войдёт и радостно скажет: «Столько всего накупила! Помоги мне внести пакеты в дом». И, услышав шум подъехавшей машины, я выбежала на улицу в надежде, что это произошло и её привезло такси.

– Привет! – поздоровался со мной вылезший из своей тачки сосед.

Вернувшись в дом, я проверила, что Ефим так же попивает пиво во дворике, и проскользнула в главную спальню. Там пахло мамиными духами – тонкими и воздушными, как и она. Ими пропиталась вся её одежда. Собрав мамины шмотки, я положила их в шкаф. Запихнула подальше вглубь, чтобы они не маячили перед глазами Ефима. Если мать не вернётся, отвезу ей все пожитки. А растение в горшке на подоконнике – подарок Ефима – оставлю. Мама его не возьмёт – говорит, что оно смахивает на ядовитое насекомое. Я этого не вижу, мне оно больше напоминает птицу. Его верхушка в форме клюва, а само растение малиново-красное с чернотой – цвета оперения местной птички. Та часто крутится на нашем участке. Довольно необычная. Ведёт себя как дрессированная, как будто мы с ней знакомы: постукивает клювом в моё окно – здоровается.

Вроде это маленький попугайчик, не уверена. Порыскала я в Интернете, пересмотрела массу фотографий. Нашла только двух птиц приблизительно похожих на него: снегиря и красного кардинала. Но второй – чужеземец и в наших краях не водится. Интересная про него деталь: спутницу он выбирает себе одну на всю жизнь – верный. Эх, мамочка, поучилась бы ты у этой птички!

Пока не выясню, какой породы попугайчик, буду считать, что он и есть попугай, и назову его Петькой. Надо спросить про него у Даны, у неё имеются ответы на все вопросы! В живности и растениях она хорошо разбирается. В отличие от пустоватого участка Ефима у неё растёт множество цветов. Я иногда наблюдала за ней, когда она что-то сажала или сидела на скамейке в своих смехотворных нарядах и болтала по телефону. Вскоре мои подглядывания прекратились – она снесла дырявый забор и воздвигла более высокий и плотный, за которым её теперь не видно. На обозрение осталось только её павлинье перо на шляпке. Оно подпрыгивало над забором, когда она прохаживалась, как будто вышагивал сам павлин. У неё такая же страсть к причудливым шляпам, как у Ефима к бейсболкам.

Стоя у окна, я размышляла, сказать ли маме напрямик, что Марк никакой не миллионер и не бизнесмен, а врун и кутила. Не буду – она решит, что это коварный план их разлучить. Подожду, посмотрю. И говорить ей, что поживу пока у Ефима, тоже не буду. Ей же всё равно – кроме её обожаемого Марка, её никто не интересует. Я всегда нюхом чуяла, что её любовник прохвост и пустышка, семья ему не нужна, а я тем более – лишняя обуза.

Внезапно мои размышления прервал вой сирены. За ним – следующий. Ещё один. Целое многоголосье. Разрастаясь с каждой секундой, вой приближался. Я подскочила к входной двери, распахнула её и увидела полицейские машины и «скорую помощь». Они запрудили весь отсек нашей улицы.

– Пойдём посмотрим, что там стряслось, – вошёл в дом Ефим. – Может, помощь какая требуется.

Одновременно с нами повыскакивали соседи. Они перешёптывались и с состраданием смотрели на кого-то на носилках. Из-за толпы народа и машин я толком не могла разглядеть, кто это. Близко не подпускали, но мне удалось протиснуться вперёд. То, что я увидела, меня оглушило. На носилках неподвижно лежала женщина. В первую минуту я подумала, что она мёртвая – вся в кровавых подтёках. Кто это, я поняла только, когда на руку женщины упал солнечный луч и зажёг кольца на её пальцах. Они заискрились голубоватым светом, как и в тот день, когда Нола подарила мне лунный камешек. Неподвижное тело бережно положили в машину и увезли. Всё произошло столь стремительно и было так жутко, что я отказывалась поверить, что это Нола. Я даже не узнала её волосы-спиральки – на носилках они выглядели безжизненными, как и она сама.

– Избил её до полусмерти, – услышала я разговор соседей. – Не успели поймать негодяя, удрал.

– Поймают. Известно ж, что это её бывший муж, – сказал кто-то.

– Жалко бедняжку, на ней живого места нет.

– Она мне рассказывала, что он её бил ещё до свадьбы. Бежать ей надо было, а не замуж за него выходить. Я её предупреждала, что он её не оставит в покое и после развода. По картам прочла, – раздался рядом тягучий голос Даны.

Её замечание меня возмутило. С Нолой несчастье, а она рекламирует себя, клиентов заманивает: типа великая я ясновидящая, безошибочно предсказываю будущее. Никакой симпатии к ней я уже не испытывала. Даже забавлявшее меня павлинье перо виделось нетактичным. Могла бы снять свою нелепую шляпу и не являться в карнавальном наряде. Здесь горе, а не цирк.

– Ничего такого она не имела в виду, просто высказала своё мнение, – заступился за неё Ефим, когда я с негодованием всё это ему выложила. – Не спорю, она чудаковатая, но добрая, всегда выручит и совет даст правильный, и не потому, что ей карты говорят, она в людях хорошо разбирается. А карты – это так, для виду. Ей бы психологом быть!

Психологом? Ну и загнул! Настолько у меня внутри всё клокотало, жгло, болело, что он меня не переубедил. Со временем я смягчилась – убедилась, что Ефим прав.

Случившееся с Нолой меня сразило. Я вспомнила, как её напугал звонок по телефону. Без всяких пророческих карт я тогда поняла, что она в опасности. Завтра же поеду к ней в больницу. «Выживет ли она?» – сжалось у меня от страха сердце. И такая в душе поднялась волна ненависти к её бывшему, что не передать.

Уснуть никак не удавалось. Закрываю глаза, и тотчас возникает страшная картина – Нола на носилках. Поворочавшись, я встала и подошла к окну. Ночи в посёлке тихие и тёмные. Если бы не освещавшие всё яркие фонари, то в шаге от себя ничего не увидишь. По нашему заднему дворику безмятежно гуляли еноты. Погуляют, погуляют и опять угодят в расставленные Ефимом ловушки. Им везёт, что попадают именно к добряку Ефиму: он их не тронет, отвезёт назад в питомник или вывезет на природу, где им будет вольготнее, но они вернутся и снова окажутся в ловушках. Что животные, что люди, сами лезут в капкан. Нола – тому пример: выходила замуж за подонка, который бил её ещё до свадьбы.

Глядя в окно, я думала: почему люди сами всё себе портят, а потом валят на судьбу? Мужья, любовники избивают своих женщин, а те боятся, терпят и даже их защищают: это мы сами с лестницы упали. Ведь и убить могут, такие случаи есть. Тут я согласна с Даной: надо бежать от них подальше. «Хочешь жить красиво, терпи. Другое дело, если мужчина нищеброд, тогда терпеть незачем», – выдала как-то очередную ересь Ирина. Пусть ещё скажет: раз бьёт – значит любит! Пещерные взгляды! Терпеть не могу её, это она подтачивала мамин брак своими лживыми речами. «Какой она на фиг друг, если советует плохое!» – сказала я маме. Почему мать её послушалась и променяла заботливого мужа на пустую красивую куклу? Не могу я это понять.

Беда с Нолой вызвала во мне мрачные предчувствия и тревогу за маму. Сломив своё упрямство, я набрала её номер.

– Наконец-то! – обрадовалась она. – Я оставила тебе массу сообщений, а ты молчишь. Нельзя же так, я волнуюсь.

– Могла бы Ефиму позвонить, он в курсе, где я, – уколола я. Постоянно беспокоюсь о ней, но виду не подаю и язвлю. Неправильно это, но не умею остановиться. Меня злит, что она отрицает очевидное и отказывается видеть правду.

– За тобой заехать или он тебя привезёт? – проигнорировала она мою реплику.

– Он привезёт, но не сегодня. Я пока у него поживу.

– Это ты так решила или он?

Спросила она с недовольством, но я не сомневалась, что её устраивает такой расклад: у них с Марком объятия и поцелуйчики, и я буду помехой.

– Я сама так решила. У меня здесь, между прочим, школа, но ты это забыла, как и всё остальное, – попрекнула я.

– Да, да, конечно, поживи там недельки две, а потом мы переведём тебя в другую школу, здесь поблизости.

– Если только к тому времени Марк тебя не бросит, как ты бросила Ефима, – сорвалось у меня. – Школу менять я не хочу, сколько можно их менять.

– Ладно, потом обсудим. Давай я заеду за тобой в эту субботу, проведём вместе выходные.

– На чём заедешь? Неужто твой урод разрешает тебе ездить на своей неприкосновенной тачке? – съехидничала я.

– Прекрати! – одёрнула она. – Так я заеду в субботу утром?

– Не надо, мне не до этого, у нас здесь беда: Нолу бывший избил, она в больнице. Но тебе, естественно, плевать, у тебя один Марк на уме.

– Какой кошмар! Я обязательно схожу к ней! – охнула мать. Пропустила мои шпильки, чтобы не ссориться и не омрачать свой медовый месяц.

Поругав себя за то, что не сказала ей про тревогу за неё, про всё, что наболело и жжёт меня, а вместо этого дерзила, я легла спать.

Муторно на душе.

5. Разрыв с Марком

В больницу к Ноле я ходила почти ежедневно. Первое время о её состоянии докладывал врач, а когда к ней стали пускать, забегали соседи с фруктами и её друзья-музыканты. Последние – колоритная компания.

Мама тоже заскакивала, как и обещала, – к моему облегчению, без Марка. Прежде чем прийти, она уточняла, не столкнётся ли там с Ефимом. Они сторонились друг друга. Он тоже приходил в её отсутствие. Я регулировала их расписание. Хотела схитрить: притвориться, что перепутала, и назначить им одно и то же время, но раздумала. Мой трюк они бы раскусили.

Постепенно народ рассосался, в основном справлялись о здоровье Нолы по телефону. Стало поспокойнее, а то проходной двор какой-то. Чаще всех Нолу навещала Дана, часами сидела у её кровати и рассказывала ей своим размеренным голосом разные истории. «Это помогает ей выкарабкаться», – говорила она. За это время мы с Даной подружились, и я уже не сердилась на неё. Тётенька, бесспорно, с причудами, помешанная на гаданиях и потусторонних силах, но отзывчивая и сострадательная. Меня забавляли её сказки про чудо-карты и про духов умерших. Иногда она замирала, устремляла свой взгляд на дверь и с драматизмом провозглашала, что вошёл кто-то из предков Нолы. «Почему вошёл именно в дверь? Если он дух, то с таким же успехом мог бы пройти сквозь стену», – подлавливала я её. Не видя в моём вопросе подвоха, она со всей серьёзностью объясняла, что умершие по привычке пользуются дверью. Умора! А на днях забегал знахарь из XVII века. «Ага, явился Нолу вылечить!» – хохотала я про себя, но продолжала терпеливо слушать эти басни. Не спорить же у кровати больного человека.

Поправлялась Нола на удивление быстро. Поначалу она с трудом двигалась, а потом буквально за один день ожила и начала стремительно выздоравливать. Общение с ней меня бодрило, отвлекало от дурных мыслей и вселяло надежду, что всё наладится. Несмотря на своё состояние, она не ныла, не жаловалась, а поддерживала тех, кто нуждался в сочувствии. Редкое качество. В основном все сосредоточены на себе и глухи к чужим бедам. Если у кого-то Интернет барахлит или куст на участке завял, так он считает, что у него проблема в сто раз важнее, чем у того, кто лишился работы и жилья или смертельно болен.

Про своего бывшего Нола ничего не говорила. Спрашивать её, что она собирается делать, я не решалась. Боялась растревожить её, а Дана нисколько не стеснялась и высказалась напрямую. В прямолинейности ей не откажешь. Мне эта черта нравится и не нравится. Зависит от обстоятельств.

– Сегодня читала в Интернете про твоего мерзавца! – заявила Дана с порога. – Его могут выпустить под залог, и домой тебе лучше не возвращаться. Как только тебя выпишут, уезжай.

– Он не мой, мы развелись четыре года назад. Уезжать нет смысла, он везде меня найдёт.

– Для него развод пустой звук, в его больной башке ты ему принадлежишь. Поезжай куда-нибудь далеко, в соседнюю страну, а когда ему влепят срок, вернёшься.

– Неизвестно, влепят ли срок.

– Тем более надо уехать.

– Не смогу я в другой стране вечно находиться, да и что я там буду делать?

– Петь. Такие певицы, как вы, везде нужны, – сказала я.

– У них и своих певиц хватает. Никуда я не поеду, моё место здесь. Беги не беги, от судьбы не убежишь, – произнесла она с безнадёжностью.

Что это за судьба такая – быть избитой отморозком! От такой судьбы удирать надо, а не повторять заезженную фразу про «не убежишь»! Нола же сама всех убеждает, что всегда надо действовать. «Это временный упадок сил, – успокоила меня позже Дана, – ей надо в себя прийти».

– Помните, вы говорили, что нельзя отчаиваться и сидеть сложа руки, – сказала я Ноле.

– Я про других говорила, у меня иная ситуация.

– Что за чепуха! – воскликнула Дана. – В любой ситуации надо что-то делать, а не пускать всё на самотёк. Не хочешь в другую страну – иди в приют. У меня знакомая там работает, я могу прямо сейчас её набрать, она стольким женщинам и их детям помогла.

– Не надо, сама как-нибудь справлюсь.

– То есть будешь ждать, пока он тебя на тот свет отправит?

– Ладно, подумаю, – произнесла Нола и вдруг ошарашила: – Вначале я хочу с ним поговорить.

– Ты свихнулась! – всплеснула руками Дана. – Забыла, что едва жива осталась? Не разговоры с ним надо вести, а отрезать его полностью!

Меня тоже изумили слова Нолы – не их смысл, а то, что они исходили именно от неё. Она производила впечатление более твёрдой, хотя в её жалости к этому отморозку ничего нового я не увидела. Я и раньше такого насмотрелась. Нашу соседку в Питере (мать моей одноклассницы) избивал муж. Та вопила на весь дом: «Помогите!», а когда приезжали полицейские, тоже вопила, но уже другое: «Посадите гадов за клевету!», то есть якобы соседи-сволочи вызвали полицию, а её никто не трогал, сама оступилась и упала. «Уходить вам надо от него. Он же вас в конце концов покалечит или убьёт», – сказала ей моя мама. «За своим мужиком лучше следи!» – гаркнула та в ответ. А встретишь мужа соседки на улице, даже в голову не придёт, что он изверг. Приличный дядька, не какой-то там бродяга, в трезвом виде обходительный, как-то помог нам кран починить. Пьяный он и трезвый – прямо раздвоение личности.

Моя одноклассница плакала, из дому хотела сбежать, но боялась мать свою с отчимом оставлять, говорила, что тогда он её прибьёт, а на вопрос, почему они в полицию не обращаются, отвечала, что мать умоляет этого не делать: родной он человек, бьёт только, когда пьяный, а в трезвом виде – сущий ангел, и самому стыдно за то, что творит, умоляет о прощении. Ага, совестливый ангел! Ангелы своих любимых не мордуют.

К моей радости, уезжать Ноле не пришлось. Её бывшего не выпустили, и ему светил срок. Говорить о нём Нола избегала, ограничилась только короткой фразой: «Это уже в прошлом». Однако сказать с уверенностью, что она не бегала к нему тайком от всех в тюрьму на свидания, не могу. Однажды она обронила фразу, что у него никого нет, кроме неё, и навещать его некому. Ну да, одинокий он и несчастный! Удивляюсь я женщинам. Жалеют и выгораживают всяких отморозков, а те в благодарность их снова бьют. Что это: дурость, безволие или страх? Комплекс жертвы, наверное, как я читала.

Я по-прежнему жила у Ефима. Переходить в другую школу меня совсем не радовало, и я под разными предлогами отлынивала. Мать не настаивала – упивалась своим медовым месяцем. К нынешней школе я более-менее привыкла. Особо я ни с кем там не сближалась, но и ни с кем не враждовала. Тяжело это – мотаться из одной школы в другую. Да и зачем переходить, если до окончания осталось недолго. Ефим пошёл мне навстречу и не гнал меня к маме, тем более что на развод они пока не подали. Видимо, мать сообразила, что преждевременно сжигать мосты, и тянула время на тот случай, если с Марком не сложится. Ефим её не торопил – надеялся, что мать одумается, а я на это мало рассчитывала.

Выходные я проводила у Марка. Ради матери согласилась, иначе с ней не повидаться – Марк не отпускал её от себя ни на шаг. Заполучив её, из галантного кавалера он мгновенно превратился в чудовище: ревнивец, собственник и психопат. Меня успокаивало только одно: женитьба не входила в его планы. Будучи закоренелым холостяком, менять свой образ жизни он не собирался. Мать под него подстраивалась и выполняла все его идиотские правила: соблюдать стерильную чистоту (крошка упала на пол, беги за пылесосом), полотенца в ванной держать в определённом порядке: голубые с голубыми, полосатые с полосатыми и так далее. Ради хохмы я нарочно перемешала полотенца. Он раскричался, словно я обчистила его сейф. Я думала, что его удар хватит, – так он орал!

Насчёт чистоты у него пунктик: заметит пятнышко с миллиметр, поливает его брызгалкой для мытья окон и тщательно протирает. Мама, ублажая его, тоже выискивает везде пятнышки. Провоняли этим средством весь дом. Посоветую ему купить лупу – пусть ходит с ней по комнатам и ищет пылинки.

Уборщице, приходившей каждую неделю, он устраивал взбучку, если ему мерещилось, что она недостаточно старательная. Она покорно слушала, догадываясь только по его гневному виду, что он её отчитывает, – русский язык она плоховато понимала. Откуда она приехала, меня не просветили. Я недоумевала, на кой она терпит его истерики и не увольняется. Смиренная от природы или нет у неё регистрации, разрешения на работу и старается быть тише воды ниже травы? Когда я вступалась за неё, он вопил: «Не лезь не в своё дело!» Любой пустяк выводил его из себя. Укусит комар или муха перед носом пролетит – уже повод, чтобы психовать.

А ещё никто не имел права пользоваться личной кружкой Марка. Как-то я взяла её, так он налетел вихрем. Вид абсолютно бешеный.

Чего он трясся над этой кружкой, непонятно. Ничего примечательного в ней нет: белая, с нарисованным на ней футбольным мячом, а в футбол он даже не играл. Но дело не в его заскоках (они у многих имеются), а в том, что он агрессивный и неадекватный. Отшлифованный денди, какого он изображал в день нашего знакомства, канул в прошлое. Когда он бесился, превращался в злыдня. Знал бы он, как злость его уродует! Но он этого не видел – любовался красавцем в зеркале. Над своей внешностью он трясся, как и над своей кружкой.

– Он деспот и самодур, – говорила я маме. О том, что вдобавок ко всему его особняк и золотишко скоро растают, я пока не сказала. Не уверена, что эта информация правдива: из дома его не попёрли, дорогущие тачки никуда не исчезли. Кроме одной – она на ремонте, если он не врёт.

– Вечно ты к нему придираешься. У него просто сложный характер, он всё принимает близко к сердцу, ты не знаешь, какой он мягкий, – оправдывала его мать.

– Оно и видно, мягкий он! Контролирует каждый твой шаг!

– Ты видишь в нём только плохое, а в нём есть немало хорошего.

– Ага, во всех людях есть что-то хорошее, в бандюгах и маньяках тоже, бла-бла-бла, – кипячусь я в ответ.

В чём-то мать права: в Марке я отказывалась видеть положительные качества, потому что он разломал нашу семью. Даже если они и есть (любопытно, какие?), минусы в нём перевешивают. Вскоре мать сама в этом убедилась. В тот день, когда рассыпалась её идиллия, она, как обычно, за мной заехала. Избегая Ефима, она ждала меня в машине. Удивительно, что козёл Марк иногда выпускает её из дому, да ещё разрешает ездить на его бесценной тачке. Я заметила, что мать напряжена. На мой вопрос, не случилось ли чего, она ответила, что всё хорошо. Жаловаться она не любит – не хочет признавать свои ошибки. Я ценю, что она не нытик, но хотя бы иногда надо честно ответить, а не изображать безоблачное счастье.

– Привет! – буркнул Марк, когда мы приехали.

Он не скрывал, что не рад моим приходам, и всячески это подчёркивал. Я действовала ему на нервы, поскольку не особенно старалась соблюдать его глупейшие прихоти и неуважительно относилась к его кружке – клала её вместе с чашками в посудомойку, а не бережно мыла руками, как он велел. Пусть сам моет, если его не устраивает!

По тренировочным штанам, по футболке и по каплям пота на его лице я поняла, что он только что упражнялся на тренажере. Струйки пота скатились к его ушам, где недавно появились едва заметные тонкие шрамы. Обеспокоенный никому невидимыми морщинками, Марк сделал подтяжку лица, о чём мне по секрету шепнула мама. Я ж говорю: помешан на своей внешности.

– Как дела? – спросила я его. Вообще-то мне фиолетово, как у него дела. Играю в вежливость ради мамы.

– Хорошо, а у тебя? – сухо ответил он. Мои дела ему тоже по барабану.

Мать и он в этот раз вели себя необычно. Не обнимались каждую секунду, не обменивались любовными словечками, огибали друг друга взглядами. Не поссорились ли? «Нет, мы не ссорились», – не призналась мама, когда после ужина я задала ей этот вопрос. Вернее, успела его задать, пока Марк ходил в туалет. В его присутствии мы с матерью ничего не обсуждали. У него пунктик, что мы с ней с утра до вечера о нём сплетничаем.

– Я же вижу, что-то не так. Что произошло?

Я надеялась, она расколется и скажет: да, поругались, сейчас она соберёт вещи и навсегда покинет этот дом. Но вместо этого я услышала, что всё прекрасно.

– Пошли окунёмся в бассейн, – предложила я и не удержалась: – Если, конечно, его величество тебе разрешит.

Укоризненно посмотрев на меня, она сказала, что ей надо помыть посуду.

– Не забудь, что его кружку надо мыть только руками, – поддела я опять.

Язвила я от бессилия и оттого, что не могла достучаться до неё и заставить прозреть. Досадуя на мать, я начинала дерзить, а потом стыдила себя. Сама же не выношу, когда меня подкалывают или хамят. Мне стало неловко, и я вызвалась помочь всё убрать.

– Не надо, иди поплавай, я потом приду.

Бассейн – это единственное, что мне нравилось в доме Марка. Большой, полукруглый, как отвалившаяся от полной луны половинка, с разными подсветками. Вечерами они каждые пять минут сменяли друг друга: блики от воды бегали по деревьям и подкрашивали их поочерёдно в зелёный, жёлтый, синий и мой любимый лиловый цвет. Я отключала остальные подсветки и становилась лиловой. Деревья тоже лиловели. Если прохладно, то пользуешься подогревом. Прыгаешь в тёплую воду, ныряешь, плещешься, и никто тебя не видит, кроме кошки кремового цвета, разгуливавшей по всем участкам. Она захаживала и к Марку, усаживалась у бассейна и наблюдала, как я плаваю. Когда блики падали на неё, она светлела в темноте вроде призрака. Вид у неё далеко не бродячий – ухоженный и неголодный, но я всё равно её подкармливала. Она – вылитая кошка Нолы, но та вряд ли одолела бы километры, чтобы меня навестить. «Чья это кошка?» – спросила я Марка. Он сказал, что понятия не имеет, и удивил, рассказав, что тоже её кормит, и пытался найти владельцев: развешивал объявления, расспрашивал соседей. Я ожидала, что он раскричится, что кошка наравне со мной выводит его из себя и не имеет права вторгаться на его территорию. Меньше всего я предполагала, что судьба животного его волнует. Надо же, нашлось-таки в нём одно положительное качество! «Давайте возьмём её к себе, раз она никому не нужна», – предложила я. «Я бы взял, но она в дом не идёт, убегает». Впервые он говорил человеческим языком, без рисовки и раздражения. Я удивилась, но, в отличие от мамы, не растаяла – неизвестно, в кого он превратится через час. Настроения у него скакали.

Наплававшись и не дождавшись мамы, я пошла в дом – прямо блестевший от чистоты. Зачем нужна здесь уборщица, если мама всё вылизывает! Её готовность рабски служить Марку бесила. «Неужели ради его богатства?» – опять шевельнулась гадкая мысль. Надо бы её предупредить, что он скоро всего лишится. Это отличная проверка: если мама сразу от него уйдёт, выходит, дело в деньгах. Но скорее, не уйдёт, а обвинит Ефима, что он пытается разлучить её с любимым Марком и всё врёт. Ефим не врёт. Недоверие у меня вызывал не он, а источник его информации.

Поболтать с мамой не удалось. Она отправилась спать. Марк ложился рано, она, соответственно, тоже. В его доме я расслаблялась только поздно вечером, когда могла насладиться одиночеством. В это время даже дорогое барахло во всех комнатах не виделось столь безвкусным. У Марка страсть к золотому. Не поэтому ли он запал на маму, на её золотые волосы? Почти все предметы в его доме этого цвета. Вот как огромный искусственный букет в вазе в прихожей, якобы заказанный у какого-то известного художника.

– Не мог талантливый художник сотворить такое, – заявила я матери.

– О вкусах не спорят. Если кому-то что-то не нравится, это не значит, что это бездарно, – заспорила мать. – Тебе бы только Марка критиковать.

– Но он-то считает, что у него безупречный вкус.

– Не один он так считает, все считают, что именно у них хороший вкус, ты – тоже, иначе бы не придиралась к нему.

Из упрямства я повторила, что никакой это не известный художник, а бездарь.

– Каков покупатель, таков и художник, – триумфально подытожила я.

Вспоминая этот разговор, я подошла к букету. То ли на меня напало благодушное настроение, то ли повлияло, что я одна в эту минуту, но он не показался мне столь пошлым, как прежде. Цветы, обсыпанные золотой пылью, поблёскивали в полумраке, точно уселась на них стайка светлячков. Я дотронулась до одного лепестка, и несколько пылинок упало на мои ноги. Дотронулась до другого лепестка и вспугнула «светлячков». Они взметнулись в воздух, покружились и улетели к своим дружкам на улицу – туда их отправило моё воображение. Я опять взглянула на букет. Нет, всё-таки пошлый и мёртвый.

Я поднялась наверх. Вошла к себе в комнату. Надела наушники. Врубила музыку – рок. Нола была бы разочарована – к джазу я так и не прониклась, слушаю его, только если она поёт. В её исполнении я всё что угодно могу слушать, от её голоса у меня мурашки по телу бегают. Она – как две разные женщины. Когда поёт – сильная, великая, настоящая королева, а в жизни – уязвимая и податливая. Странно, как в одном человеке уживаются противоположные качества. В моей маме – тоже. На работе она собранная, ответственная, а в остальном – кисель какой-то. Живя с Марком, она растеряла всю свою волю и санитаркой устраиваться раздумала – он ей велел дома сидеть, держит её на привязи. Только я подумала о нём, как внезапно в наушники вклинился его крик. Когда он истерил, его голос становился режущим и проникал сквозь стены. Пила, а не голос. Я сдёрнула наушники, и с первого этажа донеслось: «Говорил же, не трогай!»

Перепрыгивая через ступеньки, я понеслась вниз. Они стояли на кухне. Когда я вошла, мама отвернулась, наклонила голову вниз. На полу валялись осколки, по ним я поняла, что разбилась драгоценная кружка Марка. Если бы не мамин расстроенный вид, я могла бы съехидничать: теперь кружка превратилась в игру-головоломку. Соберём-ка все осколки, и получится нарисованная на ней картинка: футбольный мяч.

– Что здесь происходит? – спросила я.

– Твоя мать – неуклюжая дура! – рявкнул Марк. – У неё ничего не держится в руках!

– Не смей так её называть! – рявкнула и я.

– Как хочу, так и называю! Не нравится, выматывайся отсюда!

– С удовольствием! Прямо сейчас! – разозлилась я. Хам и псих!

Мама закрыла лицо руками и беззвучно заплакала. Выглядела несчастной и жалкой из-за этого негодяя.

– Я не хотела, случайно разбила, прости, – лепетала она.

– Доводить человека до слёз из-за какой-то кружки! Велика беда, другую купишь! – возмутилась я. Подошла к маме, обняла её. – Пойдём соберём вещи и уедем, – сказала я ей.

Подлец этот стоял в позе воина и буравил нас взглядом – таким же, как и у его мамаши-воблы. Мы для него – вторженцы. Собственник, всё должен контролировать, на его свободу и пространство никто не имеет права посягать. Попользовался мамой и теперь обращается с ней как с невольницей! Козёл!

– Мам, пойдём, – повторила я.

Она не ответила. Вела она себя неестественно: отворачивалась, избегала смотреть на меня, прикрывалась ладонью. Заподозрив неладное, я оторвала её руку от лица и увидела под глазом большой синяк.

– Это ты её так? – выдохнула я, обернувшись к Марку. – Из-за какой-то кружки?

Меня всю колотило. Так и подмывало вмазать в его наглую рожу.

– Я твою мать предупреждал миллион раз быть осторожнее. Трудно усвоить?

– А ты никогда ничего случайно не разбивал?! – взорвалась я.

– Вы в моём доме живёте, значит, обязаны соблюдать все мои правила! – завопил он.

Психопат!

– Да пошёл ты со своими идиотскими правилами! Мы уходим.

– Ты катись, а она останется, – сказал он.

– Мама со мной пойдёт, а не дашь ей уйти, я полицию вызову.

– Только попробуй. Твоя мать знает, что тогда будет.

– Что это значит? – Я растерянно оглянулась на маму: – Он тебя и раньше бил?

– Не бил, так… толкнул, я упала, он не хотел, – промямлила она.

– Когда это я тебя толкал?! – заорал он.

– Я же говорю, ты не хотел, так получилось.

– Нет уж, будь добра, скажи, когда. Я что-то не припоминаю, чтобы я тебя толкал!

Он резко шагнул к ней. Испуганно отшатнувшись от него, мама случайно смахнула его телефон с кухонной стойки на пол.

– Назло мне швыряешь! – гаркнул он и со всего размаху въехал ей кулаком в лицо.

Меня захлестнуло от гнева, всё перед глазами запрыгало. Я кинулась на него. Он отшвырнул меня в сторону, подскочил к маме. Разъярённый и абсолютно невменяемый. Всё произошло столь молниеносно, что я толком не успела осознать. Меня поразила мама – застыв, как парализованная, она не пыталась убежать и покорно ждала, пока этот урод её не прибьёт. Ударить её ему помешала я – вцепилась зубами ему в руку. Судя по его воплю, прокусила.

– Сука! – взвизгнул он. – Посажу!

– Это мы тебя посадим!

Я бросилась к его телефону. Мой оставила наверху, бежать за ним нет времени. Меня нисколько не волновали угрозы этого подонка, он должен получить по заслугам. Но схватить трубку мне не удалось, он выбил её из моей руки.

– Не надо! Прошу, не надо! – раздался мамин крик. И непонятно было, к кому она обращалась: к нему, чтобы он меня не трогал, или ко мне, чтобы не звонила в полицию. – Не трогай мою дочь, мы не будем никуда звонить, – сказала мать.

После её слов он мгновенно успокоился. Повернулся и, ни слова не говоря, ушёл к себе в кабинет.

Меня всю трясло от возмущения, от боли за мать, от всего. Мама выглядела ужасно: опухшее сине-багровое лицо, из носа течёт кровь. Я сбегала наверх за своим телефоном и сфотографировала её. Она просила не снимать, но я убедила её, что это наша защита, если подлец будет нас преследовать и угрожать. Наверняка и он сфотографировал свою прокушенную руку, как улику против меня.

– Он просто так угрожает, ничего он делать не будет, – уверяла меня мама. – С полицией он не хочет связываться. У него были неприятности в прошлом, чуть не посадили. Его бывшая девушка накатала на него заявление, оклеветала его в отместку за то, что он с ней порвал.

– Мам, и ты ему веришь?! – изумилась я. – Что же его не посадили?

– Он уговорил её забрать заявление.

– Лапшу на уши тебе вешает, а ты веришь! За дело она хотела его посадить, а он её припугнул или заплатил. Он хоть сказал, в чём она его обвиняла?

– Только в общих чертах… не такая простая там ситуация, – промямлила она.

Её лепет выдавал, что она что-то недоговаривает. Нетрудно вычислить, что именно, и я спросила в упор:

– Он её избил?

– Так утверждала эта девушка. Он сказал, что она всё подстроила, он её пальцем не трогал.

– Ну да, невинный святой! А кто только что дал тебе в глаз? – рассердилась я.

– Да, да, конечно… но тогда у меня не было оснований ему не верить.

– Потом он поставил тебе кучу синяков, а ты продолжала верить.

– Не кучу, это было всего пару раз.

– Сегодня не в счёт? Уже третий раз?

– Да, я не отрицаю, сегодня тоже, но раньше ничего подобного не было. В чём-то я сама виновата, мне следовало быть к нему более внимательной.

«Мамочка! – хотелось мне крикнуть. – Очнись, ни в чём ты не виновата, нельзя быть слепой!» Я бы крикнула и отчитала, если бы не её раздавленный вид.

– Почему ты не ушла от него, как только он тебя ударил первый раз?

– Он извинялся, каялся, обещал, что такое больше не повторится… Он сорвался из-за стресса, у него масса неприятностей.

– А когда повторилось, почему не ушла?

– Сама не знаю… влюбилась, наверное.

– Так влюбилась или «наверное»?

– Не знаю.

Слушая её, я недоумевала: что происходит с женщинами? От любви разум теряют или безвольные амёбы? Что наша соседка в Питере, что Нола, что моя мать. Все три абсолютно разные женщины, а ведут себя одинаково. Я боялась, что, стоит Марку опять покаяться и поклясться в вечной любви, мать растает и будет продолжать верить его басням. Надо её к психологу отправить, чтобы вправили ей мозги.

Несмотря ни на что, мне мать жалко. Я вот думаю: есть ли толк от жалости? Жалеешь постоянно людей, а они в ответ растекаются и ничего не меняют: зачем менять, если их всё равно простят?

– Мам, тебе опасно здесь оставаться. Соберем вещи и немедленно уедем.

– Нам некуда идти.

– Как это некуда? К Ефиму.

– Нет, нет, – замотала она головой, – к нему неудобно, я же ушла от него, а теперь бегу за помощью. Давай подождём несколько дней, потом решим. Я знаю, что Марк сожалеет, что так повёл себя, он вспыльчивый, но быстро отходит.

– Что значит – повёл себя?! Он тебя избил! Глянь на себя в зеркало, одни синяки!

Её слабоволие выводило из себя меня. Кто из нас мать: она или я? Не она своё дитё защищает, а я – её. И опять эта проклятая жалость взяла вверх: не всем же быть сильными, мать родилась другой. Не мне, а ей нужен защитник, я сама за себя могу постоять и за других тоже. Главное – мать уберечь.

– Собирайся, ни минуты здесь не останемся! – приказала я.

– Нет, нет, подождём ну хотя бы до завтра, я уверена, что Марк раскается.

– Раскается, а потом опять в глаз даст. Ты что, забыла, как нашу соседку муж колотил? Ты же сама её предупреждала. Но тот был алкашом, больной был, а твой урод Марк не пьёт, бьёт трезвым, а это ещё хуже. У него с мозгами не в порядке. Скажи мне, что ты в нём нашла, почему ты всё это терпишь?

– В душе он другой, он сам страдает от своего характера, он нервный, – забормотала она ерунду.

– Если нервный, пусть идёт к психиатру. Нервный он! Мам, ну почему ты не можешь за себя постоять? – И хотя я не собиралась этого говорить, невольно вырвалось: – За меня тоже не можешь постоять! Я же твоя дочь, не по силам мне всё это, а получается, что я как будто твоя мать.

– Ты у меня всегда была самостоятельной, – слабо улыбнулась она.

Эх, мамочка, не поняла ты меня!

Проснувшись утром, мать обнаружила в изголовье кровати большой букет алых роз, золотые серёжки и флакон духов. Подушившись, она спустилась вниз. На кухне её ждали завтрак и рассыпающийся в извинениях Марк. Его рука была обмотана бинтом. Значит, я таки прокусила. Однако угрызений совести я ни капельки не испытывала.

– Видишь, я же говорила, что он раскается, – шепнула мне мать.

Вымаливая у неё прощение, он клятвенно пообещал, что никогда, никогда, ещё раз двадцать пропел «никогда» это не повторится, всему виной жуткий стресс. Пока он молол этот бред (при мне молол, чтобы и меня замаслить), я смотрела на мамино сияющее лицо и думала о том, какие всё-таки дуры эти влюблённые бабы.

Продержался Марк всего месяц. Когда наступили очередные выходные, мама прислала за мной такси, сама она заехать не смогла, приболела, а просить Ефима привезти меня запретила. Войдя в дом, я поняла, что Марк не в духе. Я бы удивилась, если бы он был в духе! Недовольство – его хроническое состояние. Сухо поздоровавшись, он доложил, что маме нездоровится, она в спальне. Затем, игнорируя меня, включил телевизор. С раздражением нажимая на кнопки пульта, забегал по каналам. Одну кнопку заело, и это мгновенно вывело его из себя, словно та назло ему вышла из строя. В нём зрела гроза. Я встревожилась. Мама уверяла, что он ведёт себя идеально, выполняет все её желания, ласковый и сверхзаботливый, но я ей не верила. Невозможно забыть его глаза в тот миг, когда он её ударил: бешеные, злые. Не похоже, чтобы он обладал силой воли и сумел сломить себя ради любимой женщины. Любимая у него только одна – его мамаша. Слизняк он, поэтому и насильничает, выбирает жертв, как моя мама. Попалась бы ему баба, которая треснула бы его по башке сковородкой, сам вмиг превратился бы в жертву. Я же помню, как он бегал на задних лапках перед своей самодуркой-мамашей.

С досадой отбросив в сторону пульт (довела его кнопка!), он встал и вышел на задний двор. Я побежала наверх проведать маму. Приоткрыла дверь проверить, лежит ли она, не разбужу ли, но она не спала, а сидела у окна – неподвижная, как статуя.

– Ты заболела? – спросила я.

– Пустяки, голова трещит. Даже тёмные очки пришлось надеть, а то больно на свет смотреть.

Тёмные очки? По её тону и по тому, как она не обернулась и прятала от меня своё лицо, я всё поняла. Быстро, не давая ей возможности отстраниться, я сорвала с неё очки и увидела оплывший, багрово-синий глаз и раздутую, как при флюсе, щёку. Я протянула ей телефон и потребовала:

– Звони в полицию!

– Нет, что ты, этого делать нельзя! – испуганно оглядываясь на дверь, боясь, что этот отморозок услышит, зашептала она.

– Тогда позвоню я.

– Прошу тебя, не надо! – взмолилась она. – Обещай, что не позвонишь.

– Обещаю, если мы немедленно отсюда уедем.

– Сейчас нельзя, он нас не отпустит, давай рано утром, до того, как он проснётся.

– Не верю, ты передумаешь.

– Не передумаю. Куда мы вообще поедем? К Ефиму я не хочу, а больше некуда.

– Не хочешь к Ефиму, снимем на первое время жильё, потом купим недорогую квартиру, – согласилась я для виду. Позже уговорю её.

– Купить не хватит денег, – пробормотала она.

– Почему не хватит? Мы же нашу однушку в Питере продали. Деньги у тебя на счете лежат.

Мать не ответила, уставилась на висевшую на стене какую-то декоративную фиговину – дурацкую, как и всё в доме этого урода.

– Деньги там лежат? – спросила я, чуя неладное.

– Прости меня, я одолжила Марку, он так просил, у него были крупные неприятности, ему угрожали, я не могла отказать, он вернёт, он обещал, – пролепотала она.

– Ты всё ему отдала? – ахнула я.

– Не всё, но купить квартиру сейчас не удастся.

– Как же так? Ты сама говорила, что сбережения мы трогать не будем, они пойдут на покупку квартиры.

– Марк всё вернёт, и мы обязательно купим, надо немного подождать.

– Мам, что с тобой?! Ничего он не вернёт!

– Он обещал, – промямлила она.

Бурлившие во мне чувства не берусь описать. Негодование боролось с жалостью к матери. Подавив возмущение, я смолчала. Разбираться позже будем, в первую очередь надо спасти мать от этого насильника.

– Не сердись, – пискнула мать и виновато посмотрела на меня одним глазом. Второй глаз совсем оплыл. – Подождём до утра?

– О’кей, мам, уедем рано утром, до того, как он встанет. Обещай, что не передумаешь.

– Не передумаю, – поклялась она, но я не поверила и позвонила Ефиму.

Знаю, что нехорошо так делать за спиной матери, но, если речь идёт о спасении родного человека, это не грех. Выслушав, Ефим коротко сказал: «Сейчас приеду» – и прилетел, как на ракете. Марк с недовольной миной – «Кого это там принесло?» – пошёл глянуть в камеру, кто стоит перед воротами. Не знаю, что сказал ему Ефим, какой выдумал предлог, выдумал ли вообще, но Марк его впустил.

У меня ёкнуло сердце: не зря ли я это затеяла, неизвестно, на что способен этот урод, у него же мозги набекрень. Увидев Ефима, я поняла, что не зря. Приехал совсем другой человек: каменное лицо, железный взгляд. Он даже расширился в плечах и выглядел не толстяком, а могучим. Человек-скала!

– Чего надо? – с раздражением спросил Марк.

Не ответив, Ефим со всей силой врезал ему в челюсть. Затем взял нас с мамой в охапку и увёз к себе.

6. Беда

– Мне как-то неспокойно, он заявит на тебя, что ты его ударил, и тебя привлекут, – волновалась мама.

– Не заявит, – заверил Ефим. – Он никогда больше ни тебя, ни Славу не потревожит.

– Почему ты так уверен?

– Я знаю.

– Откуда ты знаешь? Ты с ним разговаривал? – всполошилась мать.

– Не будем больше об этом, это в прошлом.

Спрашивать, как ему удалось отвадить от нас Марка, я не рискнула. Поняла, что он не скажет и надо забыть. Предположила, что его таинственные влиятельные друзья, у кого он наводил справки о Марке, помогли. Или сам по-мужски разобрался с этим козлом, и тот струхнул – трус же. Хотя я за Ефима немного беспокоилась: трусы злопамятный народец, от них чего угодно жди.

Ефима я уже не стеснялась. Наоборот, гордилась им и восхищалась. Настоящий мужчина! Примчался на выручку, вступился за нас. Первое впечатление, что он мягкотелый, доверчивый, этакая глина, из которой легко лепить разные фигурки, – обманчиво. Он кремень. Это счастье, что мы опять все вместе, втроём. Я надеялась, что мама образумилась и от него уже не уйдёт. Недолго я ликовала – не прошло и месяца, как она объявила ему, что не имеет права больше злоупотреблять его добротой, хочет пожить самостоятельно, им обоим нужно всё обдумать и на время разойтись. Как же я на неё разозлилась!

– Опять ты всё рушишь! – накинулась я на неё. – На фиг ты тогда увезла меня из Питера?

– Я же не знала, что всё так обернётся, а в Питер мы вернёмся или в самой Москве купим квартиру.

– На какие шиши купим? Работы пока нет, на квартиру денег нет, ты отдала их этому мерзавцу!

– Хватит меня попрекать! Я не предлагаю покупать завтра. Пока снимем жильё. Я устроюсь в больницу санитаркой, уже ищу, поднакопим денег, а там видно будет. Можем кредит взять.

– Кредит, чтобы увязнуть в долгах?! А если не устроишься санитаркой?! Всё за меня решаешь! Увезла меня из Питера, теперь собираешься везти ещё куда-то. Так и будем кататься взад-вперёд?!

– Ты ещё несовершеннолетняя, так что придётся тебе пока покататься, если я так решу, – строго произнесла она.

– Никуда я не поеду! Останусь с Ефимом! – взорвалась я. – Почему ты так с ним поступила? Он этого не заслужил, он столько всего для нас сделал. Ты его использовала.

– Я как раз честно с ним себя веду, не обманываю, поэтому и ухожу. Если бы я хотела его использовать, мы бы продолжали сидеть у него на шее. Разве это было бы порядочно?

«Да, непорядочно, но плоховато это сглаживает её поступок», – кипела я.

Ефим воспринял эту новость спокойно – заранее знал, что мать опять убежит, потом прибежит, потом снова убежит. Так и будет морочить ему голову, пока ему не надоест, и он сам обрубит их отношения. Мать даже не оценила, что он простил ей измену. Далеко не каждый способен простить. Я бы не смогла. Остаться у Ефима в этот раз мать мне не позволила. Уезжая от него, я едва не расплакалась. Мы с ним обнялись, пообещали друг другу не терять связь и созваниваться. Родным он мне стал, а мать отняла его у меня.

Устроиться в больницу, как мать размечталась, ей никак не удавалось, и мы временно поселились у одного симпатичного старикана. Он искал домработницу с проживанием. Мать пришла к нему на собеседование, и он, задав ей всего три вопроса: «Как вас зовут?», «Сколько вам лет?» и «Где раньше работали?», её нанял. Даже рекомендации ему не понадобились. Произвели на него впечатление, как и на Марка, её золотые волосы! Недаром его вредоносные сынки, увидев мать, запаниковали, что их папаша на ней женится и лишит их наследства. Но это случилось не сразу, пока всё складывалось удачно.

Старикан был вдовцом, звали его Евгений Михайлович. «Зовите меня Женей», – попросил он. «Трудно поверить, что ему восемьдесят два. Больше семидесяти ни за что не дашь. Следит за собой», – хвалила его мама. Ну да, бодренький и резвый для своих лет, мыслит трезво, но дедок есть дедок, даже если и выглядит моложаво. Но дедок он клёвый: без закидонов, с юмором и не жадный. К нам он душевно отнёсся. Выделил две отдельные комнаты, кормил нас, на деньги не скупился. Предложил пользоваться бассейном. В нём, кроме нас с мамой, никто сто лет не плавал, но чистили его регулярно – приходил молодчик с бандитской рожей и, поигрывая своими мускулами, вылавливал из воды листья, скрёб щёткой стены. И пока чистил, лукаво поглядывал на маму. Она в ответ мило ему улыбалась. Ещё один никудышный кавалер нарисовался! Желая его отвадить, я предложила Евгению самой следить за бассейном, но он засомневался, что я справлюсь.

Евгений походил на военного в отставке: офицерская выправка, звучный, чёткий голос, дико пунктуальный (ни минутой раньше, ни минутой позже). Мы с мамой дали ему кличку Полковник, хотя он не военный. Судя по снимкам, в молодости он был видным мужчиной. Фотографии красовались на всех стенах – в основном фотки родственников, из которых половины уже нет в живых. Тыкая пальцем в каждую, он подробно рассказал нам про тех, кого запечатлели снимавшие их фотографы – тоже, возможно, уже не жильцы. Так я впервые увидела его сыновей: на одних снимках – двух мелких пареньков в пёстрых штанишках; на других – студентов; на третьих – взрослых мужчин, в чьих колючих глазах читалось: «Отвалите от нашего папаши!» Примерно так они и заявили нам через некоторое время: «Наш отец в ваших услугах больше не нуждается». Типа они сами будут за ним ухаживать. Так я и поверила! Пока мы там жили, они навестили его всего один раз – в тот день, когда нас выперли оттуда.

Дом Евгения прямо как замок из сказки. Обвитый плющом, с античной мебелью, огромный. Ходишь по комнатам, от ног отскакивает эхо шагов, поблёскивает начищенный паркет, на стенах висят картины в позолоченных рамах. И Евгений, как князь из той же сказки, по утрам в бархатном халате сидит за длинным резным столом и пьёт кофе из фарфоровой чашечки. Сама-то я не любитель старины, предпочитаю современный стиль, но в его доме – ясная обстановка. Здоровый там дух. Ещё имелся погреб, где Евгений выдерживал вина. Он нас просветил, что с годами они лучше становятся. Погреб смахивал на склеп. Могильная тишина. Бутылки лежат рядами, как мертвецы. В полумраке их содержимое казалось кроваво-чёрного цвета. Показывая бутылки нам с мамой, он поглаживал их, точно своих деток. Какому-нибудь алкашу здесь было бы раздолье, а Евгений пьёт мало, всего бокал за ужином. Коллекционировать вина ему приятнее, чем пить.

Как-то он пригласил маму на торжественное открытие одной бутылки. Меня не позвали, но я навязалась. Церемония весьма обстоятельная. Евгений принёс стеклянный сосуд – декантер, как он его назвал. Осторожно откупорив бутылку, он медленно влил через фильтр содержимое в этот самый декантер. Дал вину немного постоять и разлил по пузатым бокалам, налил в каждый немного.

– Ну как вам вино? – спросил он маму.

– Потрясающе! – заохала она.

– Мне можно попробовать? – попросила я.

– Только один глоток, – разрешила мать.

– Ничего так, – не стала я Евгения обижать. Горькое на вкус.

Помимо вин, он коллекционировал монеты и с гордостью нам показывал. Они лежали у него в специальных альбомах в круглых выемках вроде гнёздышек. К ним он относился так же трепетно, как и к своим винам – бережно вынимал из гнёздышек, клал на ладонь и рассказывал нам историю каждой. Многие из них – редкость, стоили целое состояние.

– Вы бы их в сейфе лучше держали, – посоветовала я, – а то украдут.

– Не волнуйся, красть здесь некому.

– Если есть что красть, всегда найдётся и грабитель, – сказала я. Меньше всего я могла в ту минуту подумать, что из-за этих монет нас мамой вытурят отсюда.

Кабинет, где Евгений хранил свою коллекцию, он не запирал. Как-то поздно вечером, когда все улеглись спать, я туда прокралась. Не для того, чтобы стащить монеты, а чтобы полюбоваться ими. Рискованно, но риск я люблю – он щекочет нервы, а ещё я люблю ночное одиночество. Улица и дом спят, и ты один во всём мире, делаешь что хочешь, никто не руководит, никто не пристаёт. Ты наедине с самим собой – такой, какой есть, не играешь никакой роли, ни перед кем не притворяешься, ни под кого не подстраиваешься.

В кабинете стояла гробовая тишина, как и в винном погребе. Все предметы приросли к своим местам, вот как стальная фигурка рыцаря со шпагой на письменном столе. Рыцаря Евгений где-то купил и поставил рядом с компьютером. Получился неодушевлённый охранник. Я села в вертящееся кожаное кресло, покрутилась в нём, затем раскрыла альбом с монетами. До знакомства с Евгением к подобной коллекции я отнеслась бы без интереса – деньги есть деньги, но после его рассказов о тех временах, с которыми связаны монеты, отношение к ним у меня поменялось. Это не просто металл, а кусочки прошлого. Осторожно вытащив из гнёздышка одну монету, я стала внимательно её рассматривать. Сколько же людей, умерших давным-давно, держали её в своих руках. Внезапно в коридоре раздались чьи-то шаги. Евгений! Вздрогнув, я хотела быстро положить монету назад, но в спешке уронила её на пол. Она куда-то закатилась, а искать нет времени – Евгений уже подходил к двери. Захлопнув альбом, я застыла в растерянности: как объяснить, что я здесь делаю? Но застукал меня не он, а незнакомый дядька.

– Ты кто такая? – грозно спросил он.

– Я здесь живу. – От смущения я ринулась в атаку: – Вы сами-то кто такой? Впервые вас вижу!

– Живёшь, говоришь. – Он вытащил трубку. – Сейчас приедет полиция, они разберутся, как ты сюда влезла.

– Вы что, какая полиция! – крикнула я. – Я правда здесь живу. Спросите у Евгения Михайловича, он нанял мою маму!

Выяснилось, что это сын дедка. На фото он выглядел другим. За это время раздобрел и поседел, поэтому я его не узнала. Непонятно, чего это он посреди ночи прискакал. Сто лет не навещал отца, а тут на голову свалился. Обвинив меня в том, что я воровала коллекцию (не сам ли собирался украсть?), он учинил целое судилище. Найденная им на полу монета (как назло, одна из самых ценных в альбоме) говорила не в мою пользу. На следующий день примчался второй сынуля – тоже упитанный и поседевший. «Наш отец в ваших услугах больше не нуждается. Немедленно покиньте этот дом!» – потребовали они. Как я ни доказывала свою невиновность, мне не верили или делали вид, что не верят, желая избавиться от нас с мамой, а Евгений за меня слабо заступился, что-то вякнул и замолчал. Не хотел ссориться с сыновьями. Зато заплатил маме вдвое больше, чем она заработала за последний месяц, и всячески извинялся, что вынужден её уволить.

Говорят, что яблоко от яблони далеко не падает. Ничего подобного: Евгений хороший старикан, а дети у него – сволочи. Я не обижаюсь, что он пошёл у них на поводу. Они на него надавили, он стушевался. Старенький же.

– Вы бы лучше чаще навещали вашего папу, у вас на уме только его имущество, – бросила я этим дрянным сынкам на прощание. Могла бы и не говорить – им было по барабану, лишь бы мы убрались восвояси.

Недолго мы у Евгения прожили. Уезжать не хотелось: привязались к нему. От всех неурядиц настроение у меня скатилось в яму.

– Давай к Ефиму вернёмся, – снова затронула я щекотливую тему.

– Сами справимся, – наотрез отказалась мать. – Кое-какие средства у нас есть, на первое время хватит.

Хорошо, что она хоть сообразила не отдавать Марку всё до последней копейки и кое-что приберегла на чёрный день. Но надолго этого бы не хватило. Пришлось экономить и снять обшарпанную однушку. Жильё в коммуналке обошлось бы дешевле, но те комнаты, что мы смотрели, – жуть, и соседи не подарок. В одной коммуналке подозрительного вида мужик сразу положил глаз на маму. В однушке безопаснее.

Вскоре маме наконец повезло устроиться санитаркой в больницу, а я работала нянькой: по выходным сидела с маленькими детьми. Буду за ними присматривать и во время учебного года. Мать возражает – беспокоится, что я не справлюсь, завалю учёбу, но я упёрлась. Деньги нам нужны.

Ефиму я тайно от матери писала, докладывала о наших делах. Всё потихоньку налаживалось. Наши дела шли неплохо, и деньги удавалось откладывать – по капле, правда. Но ничего, накопим в конце концов. В сентябре я собиралась в новую школу, думаю, и там всё будет норм. Я даже воспряла духом – выкарабкаемся!

Однако в один день всё вновь рухнуло. Случилось это в день рождения мамы. Я приготовила для неё подарок – купила её любимый торт. Почти девять вечера, а её всё нет. Она часто приходила позже, но всегда предупреждала, а в этот раз даже на мои эсэмэски не отвечала. Задерживалась она обычно не потому, что того требовала работа, а по собственному желанию: возилась с больными, как будто она их лечащий врач. Принимала близко к сердцу все их невзгоды, выполняла их просьбы. Её сердоболие мне нравилось, но и вызывало досаду. «Все нуждаются в поддержке, особенно больные», – говорит мать. Звучит это искренне, но выглядит не совсем искренне: с чужими людьми она носится, переживает за них, а на Ефима плюёт в ответ за всю его заботу. То есть с родными нечего церемониться, чего их щадить, а посторонних будем ублажать и подонка Марка пожалеем, оправдаем – у него, видите ли, стресс! Зря я поддалась просьбе матери не заявлять на него в полицию. Никак не могу я успокоиться на эту тему. Без конца перемалываю одно и то же, только себя травлю.

Размышляя об этом, я стояла на балконе и ожидала её. Куда она запропастилась?

– Прости, что задержалась, – пришла мама наконец. – Там одной женщине понадобилась помощь. Она после операции совсем ослабла.

– У вас же есть дежурные медсёстры. Это их работа, а не твоя. Ты не в состоянии помочь всем на свете.

– Да, но мне её жалко. Её никто не навещает, она лежит и молчит. Я уж и так и сяк пытаюсь с ней поговорить, а она всё твердит, что ей ничего не нужно.

– Может, ей на самом деле ничего не нужно.

Стало обидно, что мать не обращает внимания на накрытый стол, на торт, на коробку с подарком. Чья-то судьба её волнует намного больше.

– Нет, нужно, – произнесла мама и повторила то, что я уже слышала: – Все нуждаются в сочувствии, даже если и говорят, что не нуждаются.

– Близкие, между прочим, в первую очередь нуждаются, – подчеркнула я.

Пропустив мою шпильку, она ушла в спальню переодеться. Вернулась, села и, глядя на праздничный стол, поблагодарила, но безрадостно, из вежливости. Выглядела она понуро: осунувшееся лицо, погасшие глаза.

– Что такая кислая? Что-то случилось? – спросила я.

– Ничего не случилось, просто устала. – Она развернула подарок и впервые за весь вечер улыбнулась: – Какая красота! Платье в точности как то, которое мы видели в бутике. Где ты его купила?

– В том бутике и купила. Оно же тебе очень понравилось.

– Оно слишком дорогое. Не надо было тратиться. Лучше его вернуть.

– Как это вернуть! Это твой день рождения.

– Куда мне в нём ходить? В ближайшее время оно мне не понадобится.

– Почему это не понадобится?

– Я же в основном на работе, никуда не хожу, – уклончиво ответила она и с наигранным оживлением произнесла: – Давай праздновать.

Она что-то скрывала.

– Мам, говори, что случилось. Я же вижу, ты сама не своя.

– Ну-у… так, пустяки, пока рано об этом говорить.

– Что значит – рано! Говори!

– Я ходила к гинекологу, обычная рутинная проверка… – произнесла она и запнулась.

– Почему ты молчишь? Что-то плохое?

– Нет, пока неизвестно, ну, в общем… – Помявшись, она рассказала, что врач обнаружил у неё пару опухолей, обе размером с абрикос. Сказал, что похоже на фибромы – распространённое явление, но нужны анализы, УЗИ и прочее. «Абрикосы» в любом случае необходимо удалить, и маме предстоит операция.

Новость меня оглушила.

– Когда операция? – спросила я.

– Скоро. Пойду за направлением.

– Не переживай заранее. Врач же сказал, что это похоже на фибромы. Ты же медработник, сама знаешь.

– Всё равно волнуюсь.

– Боишься операции, поэтому и волнуешься. Не беспокойся, ты будешь там в надёжных руках, всё будет хорошо, – успокоила я, хотя сама ужасно беспокоилась.

– Ну да, – произнесла она тусклым голосом.

Ночью я рылась в Интернете, искала информацию о фибромах. Понятия не имела, что эти штуки существуют. Вроде они безобидные, но могут создать проблемы, если превратятся в огромные. Несмотря на тревогу, меня разобрал смех, когда прочла про одну женщину. Та считала, что беременна и вынашивает ребёнка, да ещё в консультацию пошла чуть ли не на девятом месяце, а ребёнок оказался фибромой размером с арбуз. Это ж надо быть такой дремучей!

Многое из того, что я нашла в Интернете, давало надежду на лучшее, но тревога не утихала: разные случаи описывались. Всё оставшееся время до операции я себя изводила: вдруг это онкология? Запаниковала раньше времени. Дошла до того, что, прочитав про одного больного паренька, стала делать то же самое, что делал он: зрительно представляла мамины опухоли и уничтожала их в уме. Вряд ли это действовало: одно дело, когда эти штуки в твоём теле, как у этого мальчика, а другое – в теле другого человека. Случай с пареньком удивительный. Он ежедневно мысленно расстреливал опухоль из ружей своих игрушечных солдатиков, и, когда наступил день операции, опухоли у него врачи уже не нашли – она исчезла. Не знаю, правда это или нет (в Интернете чего только не пишут), но я последовала его примеру, и маме велела делать то же самое. Она скептически к этому отнеслась. Я сама в подобные волшебства не верю, в Сети масса небылиц, но ухватилась за этот случай – вдруг поможет. Когда беда, любая сказка даёт надежду.

– Даже если это выдуманная история, всё равно попробуй. Самовнушение и сила духа влияют на наш организм, – попыталась я убедить мать.

В день операции я совсем извелась. Мать у меня слабенькая, выдержит ли. Беспокойство своё я не показывала – если мама увидит, как я переживаю, то развалится, а ей нужно силы беречь. Когда её, худенькую, в белой, под стать цвету её лица, сорочке, повезли на каталке в операционную, я совсем расклеилась.

– Всё будет хорошо, – подбадривала меня Ирина.

Её присутствие действовало мне на нервы. Притворяется, что сопереживает – сидит с довольным видом, словно явилась на вечеринку. Остальные люди в комнате ожидания, в отличие от неё, выглядели, как и полагается, подавленно. Вдобавок ко всему, Ирина раскрыла пудреницу и начала наводить марафет. Двигая зеркальце перед своим лицом – вправо, влево, вверх, вниз, – она пыталась втиснуть по очереди в его кружок свои губы, глаза, щёки, пока я, не выдержав, её не осадила:

– Хватит краситься, здесь больница, а не ночной клуб.

– Не хами! – огрызнулась она, но засунула зеркало назад в сумку.

Меня понять можно – нервы на пределе. Она сама нарвалась. Пошла бы ещё наводить красоту у постели умирающего! Прочитав мне лекцию о том, что взрослых надо уважать, она наконец заткнулась. «Не все взрослые заслуживают уважения», – подмывало меня сказануть. Сидеть молча, а не чесать языком Ирина не умела и вцепилась в сидевшую рядом женщину. Оказавшись такой же болтуньей, та застрочила пулемётом:

– У меня здесь невестка, мы все до смерти были напуганы, самое худшее лезло в голову. Сами знаете, всякое бывает.

– Как я вас понимаю! У моей знакомой дочь чуть не померла прямо на операционном столе, едва спасли, – закудахтала Ирина и тут же засунула свой любопытный нос в чужую жизнь: – Где же ваш зять?

– Он сейчас приедет, забирает детей из школы.

– Сколько у вас внуков?

– Две девочки, двойняшки, в этом году в первый класс пошли. Сейчас покажу фотографии. – Она достала телефон. – Не правда ли, очаровашки? Очень развитые для своих лет, обожают животных. У них дома целый зверинец: хомяки, морские свинки, крыса.

– Крыса? Фу, какая гадость! – поморщилась Ирина. – Не выношу крыс!

– Что вы, они такие умные.

– Какие ж они умные! Злые и вредные. У моей соседки была крыса, она её обожала, на поводке, как собаку, выгуливала, а её муж крысу эту ненавидел и только и ждал случая, чтобы от неё избавиться, так она ему отомстила, отгрызла ему ночью нос. Представляете, соседка встала на защиту этой твари.

– Какой кошмар! – заохала та. – Её привлекли?

– Как это крысу можно привлечь?

– Да не крысу, а вашу соседку.

– За что её привлекать? Она ничего мужу своему не сделала.

– Как это не сделала? По её вине он лишился носа.

Что за ахинею они несут! Неужели не понимают, что неприлично трещать о какой-то чепухе, когда за стеной оперируют людей. Чтобы не слушать их тупой трепотни, я встала и подошла к двери, из которой выходили врачи – с не менее замученными лицами, чем у тех, кто сидел в комнате ожидания (кроме Ирины и любительницы крыс). При малейшем колебании двери у меня всё внутри трепетало: неизвестно, с какими новостями оттуда выйдут. Больше всего на свете я боялась потерять маму. По сравнению с этим всё виделось пустым и ненужным. Стоя перед дверью, я шептала про себя: «Лишь бы с мамочкой всё было в порядке, а остальное ерунда, всё можно пережить, лишь бы мамочка была здорова». Дверь радостно распахнулась. Именно радостно – по живым глазам врача я поняла, что всё в порядке. Он так и сказал.

В послеоперационной комнате маму держали несколько часов, затем перевели в палату. Она ещё не пришла в себя после наркоза, спала. Иногда пробуждалась, смотрела на меня как сквозь туман, пыталась улыбнуться, слабо говорила: «Не волнуйся» – и опять отключалась. Время от времени сильно кашляла. От кашля усиливалась боль в разрезе на её животе, и я осторожно прикладывала ей к этому месту подушку, как учила медсестра. Это слегка помогало.

В палате тихо, спокойно. Никаких соседок – вторая кровать пока пустовала. Заходили медсёстры проверить, как мама, ободряюще что-то говорили, а что именно, плоховато помню – от переживаний я «оглохла». Пришёл и врач – тот самый, с живым взглядом. Молодой, рослый, с волевым лицом, он больше походил на киноактёра из боевика, чем на медика. Ещё и остроумный. Разговаривал он с лёгким юмором, без тяжеловесной серьёзности. Что-то в нём было успокаивающее.

Мирную картину, как всегда, подпортила Ирина. Только я подумала с облегчением, что она отчалила, как она опять явилась и с ходу, едва спросив, как мама, покатила бочку на Ефима: никакой он не заботливый, иначе сидел бы здесь, а не лакал бы пиво на своём убогом дворике. Прямо уел он её!

– Он не в курсе, что у мамы операция, она просила ничего ему не говорить, а дворик у него не убогий, а очень даже симпатичный. С чего вы взяли, что он пьёт пиво? – набычилась я.

– Да видно по его пузу, что хлещет с утра до вечера.

– Живот у него большой не из-за пива, а потому, что он полный.

– Что ты его вечно выгораживаешь? Он тебе что, отец родной?

– Да, родной. Для этого не обязательно быть биологическим отцом.

– Оно и видно, что родной, то-то твоя мать от него сбежала, – с кривой улыбочкой поддела она.

Противная тётка! Когда мама встанет на ноги, обязательно поговорю с ней о том, что друзей надо выбирать с умом.

После операции мама совсем ослабла. Еле-еле ходила по коридору больницы, опираясь на мою руку и держась за поручни на стенах. Аппетит у неё пропал, клевала, как птичка. Превратилась в стебелёк, стала почти невесомой. «Некоторых еле дотащишь, а она как пёрышко», – говорили перекладывавшие её после операции с носилок на постель санитарки. Обе довольно дородного вида.

– Нельзя так, надо силы восстанавливать, давай поешь, – заставляла я её, как малого ребёнка. – Чего ты такая понурая? Ведь всё хорошо, всё позади.

– Не всё позади, анализы ещё не пришли.

– Не волнуйся, врач же сказал, что это фибромы, а анализ так, для проформы.

– Не знаю… плохое у меня предчувствие.

Хотя я успокаивала мать, тоже волновалась. Маму выписали, а на следующий день пришли результаты анализов.

7. Светило-врач

Врач (тот самый «киноактёр») держался сдержанно, уже не шутил. Меня в свой кабинет не пригласил. Сказал, что ему надо поговорить с мамой наедине.

– Я тоже хочу присутствовать, мне не три года, – заспорила я.

Уступил он только, когда мама попросила меня впустить. Сказала, что нет смысла держать меня за дверью, она и так потом всё мне расскажет.

– Как вы себя чувствуете? – начал врач издалека.

– Лучше, – ответила мама и спросила напрямик: – Плохие новости?

– В общем, малоприятные, – оглушил он и сжато изложил суть.

Анализ показал, что одна из опухолей, крошечная, размером с прыщик, оказалась не доброкачественной, но и не злокачественной – пограничной миомой, как он объяснил. Находилась она в том месте, где бывает рак, да ещё тот, который с трудом лечится. Переросла бы она в итоге в опасную или навсегда застряла бы на полпути, если бы её не вырезали, – неизвестно, но есть риск, что она вернётся, и поэтому следует всё удалить.

В медицинских терминах и тонкостях я не разбираюсь – тёмная для меня область, и, возможно, что-то неверно поняла, но поняла основное: мама в беде. Описать, что я почувствовала в тот момент, не могу передать. Ощущение, что всё это происходит не с нами. Сейчас выйдем на улицу, а там шум и голос города, ресторанчики и кафешки, где безмятежно болтают за столиками посетители, вон, вижу свободное место, займём его, закажем маме её любимое капучино и вздохнём с облегчением: нам всё приснилось. А если не приснилось, за что это испытание маме? Ничего преступного она не совершала. Если и есть у неё грешки, они у всех есть. Тогда надо весь мир наказать. Всё это бурей пронеслось у меня в голове. Одни вопросы, а ответов нет.

– Сейчас вам надо восстановиться после операции, подготовиться к следующей. Долго откладывать нельзя, – продолжил врач. – Вы, как медработник, это прекрасно знаете.

– Почему сразу нельзя было всё удалить, а не мучить маму второй раз? – рассердилась я.

– Это я заранее попросила удалить только фибромы, всё же указывало на то, что это именно они, и я думала ещё ребёночка родить, – опередила его ответ мама. – Помнишь, ты говорила, что хотела бы иметь сестру.

Когда я это говорила? В семь лет? От кого она собиралась рожать: от отвергнутого ею Ефима или от насильника Марка? Сплошная непоследовательность! Я чуть не взвыла от отчаяния.

– Это точно, что опухоль переросла бы в плохую, если бы её не вырезали? – спросила я врача.

– Не точно, но следует всё удалить…

Он замялся на секунду и добавил, что сам-то он и ещё пара его коллег считают, что риск очень маленький, подобные случаи бывают, и женщины отказываются от операции, потому что хотят рожать, потом живут себе долгие годы и на всякий случай регулярно проходят обследование. Но их светило-онколог настаивает на том, что в данном случае операция необходима.

– Вы, наверное, его знаете, – сказал он маме.

– Знаю, кто он, но лично с ним незнакома, – ответила она. – Будет приятно познакомиться.

О чём они говорят?! О приятном знакомстве?!

– Вы ему сказали, что вы с ним не согласны? Он объяснил, чем мамин случай отличается от других? – прервала я.

– Вам лучше поговорить с ним самим. Он известный врач, с большим опытом, а я и мои коллеги всего несколько лет практикуем, его мнение более весомо. Сходите к нему на приём, он подробно вам всё расскажет сам, – посоветовал он, так и не ответив на мои вопросы.

Светило-онколог принял нас сразу же. Шла я к нему с предубеждением. То, что он известный, ещё не значит, что он прав. Наш врач, хоть молодой и менее опытный, внушал мне больше доверия. Он обладал чутьём, а это качество, как я убеждена, необходимо для медика. В том, что у него есть чутьё, я почему-то не сомневалась.

Светило я представляла солидным и уравновешенным, а увидела щупленького нервного мужчину. Во время нашей беседы он ёрзал на стуле, хватал предметы на своём письменном столе, крутил их в руках, приглаживал и так приглаженные волосы и производил впечатление человека, смертельно напуганного той самой болезнью, от которой лечил людей. Ничего нового он нам не сообщил – повторил то, что мы уже знали, и твёрдо постановил: немедленно всё удалить. Мама слушала его молча, глядя в пол, ничего не спрашивая. Пришлось мне задавать вопросы.

– Почему вы считаете, что опухоль переросла бы в злокачественную? – спросила я. – Я слышала, что могла бы и не перерасти.

Он посмотрел на меня, как удав смотрит на кролика. В его взгляде читалось: как ты смеешь, малявка, ставить под сомнение мой диагноз!

– В Интернете прочли? – с иронией спросил он.

– В Интернете, – не стала я выдавать нашего врача, а то светило в отместку пакость ему какую-нибудь сделает.

– Интернет – это не лучший источник информации, даже опасный, – обрубил он и, повернувшись к маме, строго напомнил, что операцию надо делать незамедлительно и потом обязательно проходить обследование каждые три месяца – проверять, не вернулась ли опухоль.

– Вы считаете, что, если она вернётся, она обязательно будет плохой? – спросила я.

– Большая вероятность, что да, – сказал он и, повторив, что нельзя рисковать, попрощался.

Светило этот мне не понравился. Дёрганый и самоуверенный. Врач должен быть хладнокровным, выдержанным, а не дрыгаться, как в припадке. Я ему не поверила, а мама поверила. Пока мы ехали домой, она не проронила ни слова. Дома тоже молчала – сидела, сложив крестом руки на коленях и уставившись в одну точку.

– Мам, не переживай, не надо преждевременно паниковать, всё обойдётся. Я больше доверяю нашему врачу, – попробовала я её утешить.

– Он недостаточно опытный, а этому онкологу виднее, он известный. Раз он так сказал, значит, так и есть, – приговорила она саму себя.

Все жилки внутри меня дрожали от тревоги. Почему она сдаётся раньше времени? Нельзя падать духом, вместе мы всё одолеем. Она же знает, что может на меня опереться, мы будем бороться.

– То, что он известный, ни о чём не говорит, известные люди тоже ошибаются. У них самомнение, что они всегда правы! Надо настроиться на лучшее, не позволять себе думать о плохом.

Не только маме я это говорила – себе тоже.

– Это мне наказание, я всё делаю не так, всё порчу, – не слушая меня, произнесла она.

– Что за ерунда! Ничего ты не портишь, и нет никакого наказания, все люди болеют. Всё будет хорошо, я уверена.

Не ответив, она заплакала, по-ребячьи всхлипывая и шмыгая носом. Выглядела как маленькая девочка. Я обняла ее.

– Мамочка, не расстраивайся, всё обойдётся, ещё вообще рано переживать.

«Как же ей помочь?!» – кричало у меня всё внутри. В ту минуту я перепрыгнула через свой возраст и стала на несколько лет взрослее.

8. У незнакомки

Два последних года по насыщенности вместили в себя огромный кусок жизни: переезд из Питера, жизнь с Ефимом и разрыв с ним, урод Марк, беда с Нолой, знакомство с сестрой, а самое главное – болезнь мамы. Всё это я перебирала в памяти, пока бежала к загадочной незнакомке после встречи с Алисой в магазине шоколада.

А вот и дом незнакомки. Асфальтированная и чистая дорожка подвела меня к входной двери. И весело посмотрели на меня те же анютины глазки. Они росли уже не в горшках, а в земле. Пока я была в магазине Алисы, незнакомка их посадила.

Я нажала на звонок, и он пропел в ответ. Всё вокруг указывало на то, что меня здесь ждут. Не только цветы молча приветствовали меня. На траве застыла, уставившись на меня, белка – до того неподвижная, что легко принять за чучело. «Приветик!» – окликнула я её. Прокричав что-то на своём языке, она прыгнула на дерево и чуть не смахнула хвостом сидевшую на ветке мелкую птичку. Я подошла поближе её рассмотреть и обомлела. Не птичку я увидела, а миниатюрного ангела. Глядя на меня, он помахивал своими крылышками. Я думала, что крылья у ангелов белые, а у этого – бледно-жёлтые, с вкрапленными в них сероватыми пёрышками, и такие большие, что я подивилась, как он носит на себе такую тяжесть. У меня явно обман зрения. Или незнакомка ради смеха прикрепила к ветке заводную игрушку. Сейчас зажмурю глаза, открою их и никого не увижу. Так и есть: на ветке – пусто, хотя шевеление листьев на дереве говорило о том, что, возможно, кто-то там сидел и упорхнул. Ветра же нет. Вообще-то в ангелов я не очень верю, хотя иногда в минуты горестей фантазирую, что они приходят на помощь.

– Рада, что ты пришла. Я тебя ждала, – сказала моя новая знакомая, открыв дверь. Она переоделась. На ней было длинное, до пола, голубое платье-халат, а на голове, вместо шляпы-зонта, – тюрбан.

– Здесь на дереве висела игрушка-ангел, она куда-то упала, – сказала я, желая удостовериться, что это не галлюцинация.

– Не упала, а улетела, – произнесла она.

Ангелы навещают её с утра до вечера? Да нет, шутит – в её глазах смех, а не печаль, как раньше. И сама какая-то другая – не болезненного вида, как час с лишним назад, когда сажала анютины глазки.

На этом мои удивления не закончились. Войдя внутрь, я попала в большой зал с матово-стеклянными стенами, с прямоугольным во весь потолок окном. В центре окна горело солнце – прыгнуло туда, как только мы вошли, и осветило низкий столик с чайником, чашками, сладостями и два кресла. Вдоль стен стояли узкие длинные столы-подставки для цветов с невероятным количеством орхидей – таких необычных я никогда раньше не видела. Как нереальные. Они переплетались стеблями, касались друг друга своими головками. Впечатление, что разговаривали друг с другом.

– Какие красивые цветы! – воскликнула я с восхищением.

– Они рады это слышать, – сказала незнакомка.

Опять шутит?

Она дотронулась до одной орхидеи – жёлто-белой, с разноцветными на лепестках кружками, как обсыпанная конфетти. Мне померещилось, что та в ответ потянулась к ней. Тут я сообразила, мы с незнакомкой до сих пор не представились друг другу.

– Как вас зовут? – спросила я.

– Лори.

– А меня Славка.

– Очень приятно, – произнесла она такими тоном, словно моё имя уже ей известно. – Давай чай пить.

Мы уселись в кресла, и солнце в окне на потолке слегка отодвинулось в сторону, чтобы не бить мне в глаза.

– Хорошо у вас, прямо как в саду, – похвалила я. – Столько орхидей. Где вы их в таком количестве купили?

– Нигде, сама вырастила.

– Жалко, когда они опадут.

– У меня они не опадают.

– Они же цветут только раз в году, – засомневалась я в её словах.

– Если о них заботиться, они цветут долго.

– Как долго?

– Очень долго, могут и вечно.

– Такого не бывает, ничто не вечно.

Опять навалились тяжёлые мысли, и я помрачнела.

– Это как посмотреть, – улыбнулась она.

Что за ответ! Как можно отрицать очевидное?

– Все умирают: люди, животные, растения, – возразила я и не сдержала иронии: – Или вы считаете, что смерти нет и мы все перейдём в другую счастливую жизнь?

– Всё может быть, – произнесла она, глядя на меня с той же улыбкой.

Лори мне нравилась, она притягивала к себе чем-то необъяснимым, но, несмотря на это, сказанное вызвало досаду. Не в том я настроении, чтобы рассуждать на тему вечности – у меня с мамой несчастье, и пока всё выглядит плачевно: мама безоговорочно верит светилу-врачу и поставила на себе крест. Философские измышления не для меня. В жизни всё просто: родился, отбарабанил свой срок и умер. Точка, нет больше человека, выпал из вселенной. А если послушать Лори, выходит, что после смерти что-то там продолжается, и поэтому беда с мамой не такая уж и страшная, всего лишь временное явление, в другой жизни наступит счастье. Неужели Лори всерьёз так думает? Я понимала, что касаться её болезни нетактично, слишком лично, но всё-таки спросила:

– А если бы вы или близкий вам человек тяжело заболел, вы бы тоже так считали?

– Ты же знаешь, что я нездорова, поэтому и пришла ко мне, хочешь кое-что спросить. Про свою болезнь я спокойно говорю, нормально к этому отношусь. – Не ответив прямо на мой вопрос, она добавила опять что-то несуразное: – Это совсем не конец.

Мне стало неудобно оттого, что затронула эту тему. Если ожидание какой-то по ту сторону жизни помогает Лори справиться, не буду спорить. Не имеет ли она в виду, что конец – это когда перестаешь бороться? Она права: сдаваться нельзя. Я сама постоянно твержу это маме, а она меня не слышит.

– Ты беспокоишься о маме? – спросила Лори в ответ на мои мысли.

Она что, ловит их по воздуху?

Её проницательность поразила. При этом коробила её манера говорить: речь гладкая, ровная, без эмоций. Как на одной ноте.

– Очень беспокоюсь, она записала себя в неудачницы и настроена негативно, вбила себе в голову, что её болезнь – это наказание за грехи и поэтому бороться бесполезно, – с горечью сказала я.

– Она пока оглушена тем, что случилось, себя жалеет. Это пройдёт.

– Я стараюсь ей помочь, но она тоже должна себе помочь, а она замкнулась, говорит, что всё бессмысленно. Я даже сержусь на неё, нельзя бездействовать, а она меня не слышит. Обо мне она тоже не думает, как же я буду без неё! Может, я делаю что-то не так?

Выпалила я это на одном дыхании и, пока говорила, сильно разнервничалась.

– Не переживай, всё ты делаешь правильно. Не обращай внимания на мамин настрой, она тебя слышит, это она только говорит, что всё бессмысленно.

– А мне кажется, что всё, что я ей говорю, её только раздражает.

– Ну что ты, она просто молчит. Не все умеют выражать свои чувства. У тебя разве так не бывает?

– Бывает, – кивнула я.

– Не волнуйся, всё будет в порядке, с твоей мамой уже всё в порядке, – произнесла она с той же уверенностью, как и в нашу первую встречу.

– Как это? Пока это не видно.

– Но ты же сама чувствуешь, что всё будет хорошо, не так ли?

– Иногда чувствую, но я себя так утешаю. Я не могу точно знать, а вы говорите, что знаете. Откуда?

– Просто знаю, и всё.

Несмотря на её сдержанность и механическую интонацию голоса, от неё исходили такие тепло, душевность и твёрдость, что я рассказала ей про врача-светило и его мрачный прогноз. Она внимательно слушала, и опять возникло то же ощущение, как и с моим именем – она уже это знает.

– Ты можешь ещё кое-что сделать для своей мамы, – произнесла Лори и протянула мне карточку. – Здесь контакты одного специалиста, он один из лучших, от Бога. Он точно поставит правильный диагноз. Его имя наверняка известно вашему врачу, пусть он свяжется с ним.

Домой я ехала в приподнятом настроении. Прямо с утра позвоню нашему врачу – тому молодому «киноактёру», а не нервному светилу. Контакты специалиста, которого посоветовала Лори, я вбила в телефон, а то вдруг карточка затеряется. Одно удивляло: откуда Лори всё знала? Ведь карточку она приготовила заранее до того, как я всё ей рассказала. Не брежу ли я от переживаний?

9. Алиса

Перед домом Алисы стоял ряд дорогущих тачек – одна краше другой. Среди них я приметила красный автомобиль Романа.

Я отъехала подальше. Спрячу там мой драндулет от насмешливых взглядов друзей Алисы. Припарковавшись, я пристыдила себя: стесняться мне нечего. Мнение этих избалованных выскочек меня не волнует. Да, у меня старая машина, зато купленная на честно заработанные деньги, а не на бабки богатых папаш. Развернувшись, я рванула назад и втиснулась между двумя шикарными спортивными машинами. По соседству с ними моя колымага выглядела ещё более убого. Плевать! И я бодро направилась к дому.

Звонить не пришлось – дверь настежь распахнута. Из дома вылетали музыка, голоса, гогот. Пока ехала сюда, хорохорилась, а тут струсила. Не вписываюсь я в эту компанию. Не ради вечеринки я здесь, а чтобы попросить Алису помочь. Лучше убегу, завтра приду к ней в магазин, там и поговорим. Но удрать не удалось – меня заметили.

– Молодец, что пришла, – подошла ко мне Алиса. «Молодец» прозвучало с натяжкой. Скорее, она надеялась, что я не приду. – Входи, познакомлю тебя со всеми.

«Не стой как чурбан!» – приказала я себе, чувствуя, как начинаю каменеть при виде толпы незнакомых хохочущих лиц. Смеялись они не надо мной, как я подумала в первый миг, а потому, что накачались спиртным. Друзей Алисы я представляла самонадеянными, заносчивыми мажорами, но они так не выглядели. Самонадеянный только один из них – Роман, подскочивший ко мне с конфетной улыбкой. Чтобы от него отделаться, я попросила Алису показать мне дом, хотя ходить по её владениям и любоваться дорогим барахлишком не хотелось.

Мы поднялись на второй этаж. Пока шли по коридору, она махала рукой в сторону дверей: «Это кабинет мамы, это гостевая, это моя комната, это…»

– Кабинет твоего папы? – перебила я.

– Нет, спальня мамы, а его кабинета здесь нет, мои родители развелись. Отец к другой ушёл, у него теперь новая семья, – обескуражила она новостью и тем, что так прямо это выложила.

В другое время я бы позлорадствовала: всё к ним вернулось, это бумеранг. Но сейчас меня занимало другое: раз отец так поступил с ней и её матерью, Алиса вряд ли меня погонит. Должна же она меня понять и выслушать. Мы же товарищи, точнее, сёстры – по несчастью.

– Ты с ним видишься?

– Вижусь, но нечасто.

– Он тебе помогает, ну там… деньгами?

– Помогает, но не в деньгах дело, у меня нет в них нужды, моя мама сама хорошо зарабатывает, побольше, чем он. Она адвокат.

– Где он живёт?

– Тебе-то зачем?

– Просто так, у меня тоже с отцом не сложилось, – вывернулась я.

У меня теплилась надежда увидеть отца, если удастся завязать с Алисой знакомство: вернётся он с Бали, и она меня позовёт в гости. Мечты, мечты… Отца здесь нет, видится она с ним нечасто и неизвестно, поможет ли. Просить её об этом рановато – держится она настороженно. Попробую растопить её. Найти бы предлог, чтобы развязать разговор! Я быстро оглядела комнату: кровать, шкаф, стерео, плоский на полстены телевизор. Разбросанные повсюду шмотки. Туалетный столик с овальным зеркалом, на нём – свалка косметики, открытая шкатулка с бижутерией и фотка какого-то мужчины.

– Ты любишь фигурное катание? – заметила я на стене плакат с фигуристкой.

– Люблю, долго этим занималась, в соревнованиях принимала участие.

– Круто. А я не умею. Научишь?

– Научу, – без всякого энтузиазма пообещала она и двинулась к двери. – Пошли вниз.

– Тебе от матери не влетит за это сборище? – попробовала я её задержать.

– Она уехала на неделю, к её приезду я всё уберу.

– Не боишься, что соседи на тебя настучат, охрану вызовут?

– Не настучат, мать многим из них помогала выкрутиться из разных ситуаций. Она и так догадывается, что здесь происходит в её отсутствие. – И, внезапно проявляя к моей персоне интерес, спросила, сколько мне лет.

– Семнадцать. А тебе?

– Девятнадцать.

– Ты где-нибудь учишься?

– Пока нигде, буду поступать. Мать гонит в юридический, но я туда не особо рвусь.

– Не поступай, если не рвёшься, – посоветовала я.

– Да мне без разницы. Если мать хочет, почему бы не поступить, хотя подумываю в военный вуз податься.

– Ты это серьёзно?

– Серьёзно, почему бы не попробовать. – И вдруг спросила, не из Питера ли я.

Я напряглась. Неужели смекнула, кто я?

– С чего ты взяла?

– Так, почему-то подумала, – неопределённо объяснила она. – Мои родители там родились и выросли. Потом они сюда переехали, но не вместе, познакомились они в Москве, поженились и довольно быстро разбежались. Я совсем мелкая была, когда они развелись.

Её ответ озадачил. Отец же в Москве родился и, когда она была маленькая, уходить из семьи не собирался. Непонятно.

– В каком году они развелись?

– Давно. Почему это тебя интересует? – Она внимательно посмотрела на меня. Взгляд острый, прощупывающий.

– Просто так спросила. Значит, вы с мамой вдвоём живёте?

– Сейчас вдвоём, а до этого с моим отчимом. Много лет вместе с ним жили, но мама и с ним развелась.

– Не везёт твоей маме. Сплошные проходимцы, – вырвалось у меня.

– Если у них не сложилось, это не значит, что проходимцы, – нахмурилась она.

– Извини, я не то имела в виду, – испугалась я, что она оборвёт разговор.

– Да ладно, ты права, – и разоткровенничалась: – Не везёт моей матери с мужьями, и на папу у меня есть обида. Я ему не нужна, он в основном деньгами откупается.

– Деньги лучше, чем ничего. Я от моего отца ничего не получала: ни любви, ни копейки. Он сгинул с концами ещё до моего рождения.

Догадывается ли она, что мы говорим об одном и том же человеке?

– Твоя мама замуж потом не вышла?

– Вышла и счастливо, – воссоединила я в уме мать и Ефима. – Муж у неё классный и ко мне хорошо относится.

Обязательно расскажу Ефиму про беду с мамой, невзирая на её запрет. Его забота её поддержит. Если только не умерла его любовь после всего, что мать натворила.

– Повезло вам, – произнесла Алиса, пытливо глядя на меня.

Как мне поступить: выпалить напрямик «Мы с тобой сёстры!», подобраться к этой теме шажками или смолчать? Она вполне может расхохотаться мне в лицо: «Никакая ты мне не сестра, а самозванка! Вали отсюда!» Что за идиотский страх быть отвергнутой! Вечно он мне мешает. Ведь я ничего не боюсь, часто лезу на рожон, умею за себя и за маму постоять. За любого, кого несправедливо обижают, могу постоять. При этом робею, если думаю, что мне откажут.

– Чем твой папа занимается? – спросила я.

– Он компьютерщик. Это он, – указала она на фотографию на столике.

– Это твой папа? – оторопела я, глядя на незнакомого мне человека на снимке.

Он отдалённо походил на Ефима: широк в плечах, бритоголовый, с квадратным подбородком, но худой и ростом невелик. Я видела старые снимки отца (мама до сих пор их хранит) и узнала бы его даже с учётом того, что он постарел. Не мог же он так измениться за эти годы. Не перепутала ли Нола адрес? Она единственная, кто знал о моём плане разыскать отца и помогла мне достать его адрес.

– Как зовут твоего папу?

Не ответив, Алиса также пристально на меня смотрела.

– Виталий? – напрямик спросила я.

– Нет, Виталием зовут моего отчима.

– Отчима? – растерялась я.

– Да, а ты, случайно, не его дочь? – оглушила она.

– Нет, конечно.

– Ты на него очень похожа. Прямо одно лицо. Я ещё вчера это заметила.

– Это какая-то ошибка, – разволновалась я. – Понятия не имею, кто твой отчим.

– Как это не имеешь понятия? Ты же пришла сюда ради него и со мной поэтому хотела познакомиться.

– С тобой я хотела познакомиться, потому что мы сёстры. Твой отчим не имеет ко мне никакого отношения, твой отец это и мой отец! – крикнула я.

– Нет, мы не сёстры, – покачала она головой. – Я вчера сразу догадалась, кто ты. Ты на своего отца похожа, ещё ты прокололась, не спросила, как пройти охрану, чтобы попасть на тусовку. Я поняла, что ты и так здесь бываешь и адрес мой тебе известен.

– Тебе надо не в военный, а в юридический. Прямо следачка! – буркнула я. – Про охрану я не спросила, потому что не собиралась на твою тусовку.

– Не-е, как раз собиралась. Я бы ещё вчера тебе сказала, что догадалась, но при Любке не хотела, она трепло. Решила подождать, пока ты сама не скажешь. Я вообще-то про тебя давно знаю.

– Откуда?

– Оттуда, откуда ты узнала про меня, – усмехнулась она. – Всплыли любовные интрижки твоего отца. Но мама его простила и развелась с ним только спустя годы.

Всё рухнуло. Ненависть к Алисе с малолетства разжигала моё желание с ней встретиться (не меньше, чем с отцом), и я настолько сжилась с мыслью, что у меня есть сестра, что не мыслила себя без нее. Мать говорила, что после того, как отец разорвал с ней, она позвонила ему. Трубку он не взял, а прислал эсэмэску, что не имеет права бросать свою маленькую дочку Алису, а потом поменял свой номер.

«Из-за этой девчонки он отказался от меня», – вбила я себе в голову. Значит, она мне враг, а к врагам почему-то тянет не меньше, чем к родным. Алиса была родной и врагом одновременно. Позже я поняла, что она ни в чём не виновата, – отец сам от меня отрёкся, но ревность мешала мне это принять. Я испытывала к Алисе те же чувства, что и к отцу: то ненавидела, то мечтала о дружбе с ней, а сейчас узнаю, что все годы я жила в воображении с совершенно чужим мне человеком. Смириться с этим я не хотела.

– Я точно знаю, что мы сёстры, – упёрлась я. – Мама мне рассказывала, что у него есть дочь – ты.

– Сейчас покажу тебе фотку отчима. – Она протянула мне свой телефон. – Это и есть твой отец.

Это был он, я сразу его узнала.

– Не расстраивайся ты так, – сказала она. – Я же тебя не гоню, останемся друзьями, так даже проще, а то сёстрами ещё бы грызлись.

– Что мне теперь делать? – скисла я.

– То же самое, что и собиралась делать. Повидаешься с ним. Я дам тебе его контакты.

– Дай, пожалуйста. Мне срочно нужно с ним поговорить. У меня с мамой беда.

И я всё ей рассказала. Про Лори не упомянула – слишком фантастично, и она бы не восприняла это всерьёз.

– Конечно, поговори с ним, – произнесла она, – но на его помощь не рассчитывай. Человек он неплохой, но из породы болтунов, с три короба наобещает и ничего не сделает. Не думаю, что он обрадуется, когда ты ему на голову свалишься. Ему до лампочки, раз он за все эти годы сам не появился.

– Иногда я думаю, мама меня обманывает, и он понятия не имеет, что у него есть дочь.

– Вряд ли она обманывает. Всё проще: он узнал про беременность и сплыл.

Нас перебила музыка. На первом этаже врубили стерео на полную катушку.

– Пошли потусуемся, потом договорим, – произнесла сестра.

Так я продолжала называть её про себя. Внутри у меня всё бурлило: отец намеренно скрыл от мамы, что Алиса его приёмная дочь: якобы не мог бросить родную кровинушку. Изменник и врун!

Мы спустились вниз, а там бурление, народ навеселе. Музыка поглощала все звуки, и её друзья выглядели как рыбы в аквариуме: разевали рот, а что говорили, не слышно.

– У тебя куча друзей! – гаркнула я Алисе прямо в ухо.

– Да я мало кого здесь знаю! – гаркнула она в ответ в моё ухо.

– Ты что, чужих людей сюда позвала?

– Нет, многих мои друзья с собой притащили, Ромка тоже кого-то позвал.

– Не боишься, что сопрут что-нибудь?! – крикнула я.

– Что?!

– Спереть, говорю, могут что-нибудь!

– Пускай, зачем мне столько барахла. Я как Гэтсби: мой дом открыт для всех.

– Какой Гэтсби?

– Великий Гэтсби. Не читала? Книга – супер! По ней ещё фильм в Америке сделали, лет десять назад, не помню точно. Я недавно смотрела. Фильм – фуфло, не советую смотреть. С книгой не сравнить.

Я сконфузилась оттого, что оказалась невеждой. Хотела наврать, что читала, но передумала (она бы тотчас меня уличила) и сказала, что поищу текст в Интернете.

– Я тебе ссылку пришлю, ещё могу прислать электронный вариант, загрузишь. Дай-ка мне свой номер.

– Лови! – обрадовалась я, что у нас завязывается. – Давай поднимемся к тебе, а то здесь ни черта не слышно.

– Потом, – рассеянно ответила она, шаря глазами по сторонам.

Я поняла, что она разыскивает Романа. Чего его искать? Прошлась бы по всему дому и застукала бы его с какой-нибудь девицей. В эту минуту он вкатился в комнату со слащавой улыбкой, с наглым прищуром, жутко довольный собой. У меня с первой минуты возникла к нему неприязнь. Подобных самодовольных бычков я и раньше встречала, но они меня мало трогали – я проходила мимо и мгновенно их забывала, а этот меня бесил.

– У вас с Романом серьёзно? – спросила я, глядя, как Алиса засветилась при его появлении.

– Да, серьёзно.

– Ему тоже девятнадцать?

– Двадцать один. Интересуешься им? – насторожилась она.

– Ничего я не интересуюсь.

– Он тебе нравится?

– В каком смысле?

– В прямом.

– Считаешь, что я хочу его отбить? – опешила я.

– Почему бы и нет? Девчонки к нему липнут.

– Далеко не все, – и, рассерженная тем, что она подозревает меня, брякнула: – Ты бы не очень-то ему доверяла.

– Тебя забыла спросить! – осадила она. Повернулась и ушла.

Вспыльчивая!

– Скинь мне контакты отца! Не забудь! – крикнула я ей вслед. Но грохот музыки заглушил мои слова.

«Дура!» – рассердилась я на себя. Сама всё испортила! Дам ей время остыть и снова попрошу прислать. Не зная, чем себя занять, я прошлась по первому этажу. Алиса не успела мне его показать. Из всего увиденного впечатлили только библиотека и домашний кинотеатр. Экран на всю большую стену – прикольно! Остальное – дорогие вещички, как у Марка. Послонявшись по комнатам, я вышла на задний двор, где бледно светилось неровное пятно бассейна – точно расплющилась, упав на землю, круглая луна. Она как раз висела прямо над головой, равнодушно наблюдая за всеми.

В воде плескалась толпа. Шум стоял невообразимый. Гоготали, визжали, носились по участку в купальниках. Народу все прибавлялось. Похоже, не только друзья Алисы притащили своих друзей, но и последние прихватили с собой кого-то. Вряд ли её матери это понравилось бы. Я не какая-то зануда, осуждающая тусовки и орущую музыку, но сейчас мне не до веселья, и эта компания меня к себе не располагала. Всё здесь мне чуждо. Пойду наверх, там подожду Алису.

Я вошла в её комнату и плюхнулась в кресло.

– Меня ждёшь? – раздался голос.

На пороге стоял Роман. Следил за мной.

– Не тебя, а Алису.

По его нахальному взгляду, по сальной улыбочке я поняла, что он сейчас полезет, и, вскочив, шагнула к двери. Но он преградил мне путь.

– Дай пройти! – потребовала я.

Ухмыльнувшись в ответ, он не сдвинулся с места. До чего ж мерзко-слащавая у него морда!

– Пусти, тебе говорят!

– Чего ты ломаешься, я же вижу, что я тебе нравлюсь, – сказал он и дёрнул меня к себе. Буквально зажал в своих ручищах.

– Ты охренел? Отвали! – гаркнула я. Удивительно, но я не успела испугаться – настолько всё молниеносно произошло. Испуг я испытала позже, когда потом всё вспоминала, а в тот миг я судорожно соображала, что делать. Парень он крепкий, не хлюпик, не драться же мне с ним. Кричать бессмысленно, никто не услышит, стерео вопило на всю округу.

«Действуй хитростью», – словно кто-то неслышно подсказал.

– Может, и нравишься, но ты ж пошевелиться не даёшь, – притворилась я, надеясь, что он, поверив, ослабит хватку, и мне удастся вырваться. Заеду ему со всей силой между ног и убегу.

– К твоему сведению, она несовершеннолетняя, – вдруг раздался голос Алисы.

Подонок этот отскочил от меня, как ошпаренный. Струхнул, узнав, сколько мне лет. Да нет, скорее, переполошился оттого, что его застукали.

– Это не то, что ты подумала, это она мне себя предлагала, – начал он оправдываться. – Ты же знаешь, что я тебя люблю. Это всё она.

Но Алиса даже не смотрела на него. Её взгляд был направлен на меня. Взгляд как бритва.

– Неправда! – крикнула я. – Я сказала ему, что он мне нравится, только чтобы вырваться.

– Она врёт! Ты же сама всё слышала. Ты мне веришь? – кудахтал этот придурок. Внешне – самоуверенный, дерзкий, а на деле – трус и предатель.

Ни слова не говоря, Алиса ушла, а слизняк этот понёсся за ней, твердя, что не виноват, что это его, беспомощного и невинного, едва не изнасиловали, он еле отбился.

Я осталась одна. Чувствовала я себя так, словно моё нутро, все мои клеточки, косточки рассыпались по полу. Собрать бы их, пока не разбросал их по всему этажу ворвавшийся в комнату ветер. Но я, окаменевшая, сидела на кровати и смотрела в открытое окно. Там – как дно ямы. Луны не видно – перекочевала на другую сторону неба или накрыла её туча. Все мои усилия пошли прахом. Нет у меня ни сестры, никого, мать тяжело больна, и одной моей заботы недостаточно, чтобы её спасти. На кого рассчитывать? На отца? Встреча с ним обернётся тем же крахом, как и знакомство с Алисой, и повидаться с ним не удастся – теперь она не даст его контакты. Как она могла поверить изменнику Роману и заподозрить меня!

Музыка стихла, пьяные голоса тоже. Вроде все разошлись, но Алиса не приходила. Ждёт, когда я уйду. Да, пора, мне уже ничего здесь не светит. Я вышла в коридор. Пусто, тихо. Не специально ли все попрятались и подсматривают с издёвкой за мной, пока я спускаюсь по лестнице? Топ-топ-топ – громко звучали в тишине мои шаги по ступенькам. Внизу – никого, только разбросанные повсюду бумажные тарелки с остатками еды, пластмассовые стаканчики, комки салфеток. На полу мутные лужицы пролитого то ли вина, то ли пива, то ли ещё чего. «Придётся ей целый день всё убирать к приезду матери», – механически подумала я. Мимо продефилировала с недружелюбным видом неизвестно откуда взявшаяся кошка. Что-то многовато кошек попадается на моём пути в последнее время. В отличие от предыдущих, приветливых, эта настроена негостеприимно – выражала своим видом, что моё присутствие в этом доме нежелательно. На сей раз моё воображение работало против меня: во всём мерещился знак, что меня осуждают, насмехаются надо мной. Тем временем кошка повела меня к выходу и исчезла, как только я оказалась за порогом.

На улице – тоже никого, и сдуло все дорогущие автомобили. Окна домов – чёрные, как и обронившее луну и звёзды грозовое небо. На земле валялись обрывки бумаг. Видела я нечто подобное в одном старом фильме: пустынный город, одинокий человек, озадаченный необъяснимым безлюдьем, как и я. Фильм меня усыпил – скучный, мать меня на него потащила – она обожает классику. Однако, стоя перед домом Алисы, я даже слилась с главным героем. Куда же все подевались?

Внезапно сзади раздался шум. Обернувшись, я увидела знакомый красный автомобиль. За рулём – Роман. Притормозив, он высунулся из окна и пригрозил:

– Если настучишь, пожалеешь.

Сорвался с места и укатил.

Зря он боится. Связываться с ним неохота, начнутся разборки, выяснения, да и Алиса предпочтёт мне не поверить, пусть сами разбираются. Обращаться в полицию нет смысла. Скажут: никто же вас не изнасиловал, где доказательства, что собирались; изнасилуют, тогда и приходите. Если бы не беда с мамой, я бы что-то предприняла, а сейчас на первом месте – мамино состояние. Не имею я права её расстраивать.

«Подонок!» – повторяла я всю дорогу, пока ехала домой. Несмотря на то что Алису я не предавала, в отличие от её бойфренда, чувствовала я себя пакостно – ощущение, что вывалялась в грязи. На душе всегда гадко, когда имею дело с низостью – даже если я ни в чём не виновата.

Больше сюда не вернусь и клянчить у Алисы контакты отца не буду. Нет у меня сестры и нет отца. Нечего мне распыляться на других, на первом месте у меня мама. Нам надо крепко друг за друга держаться и к Ефиму надо вернуться. Уговорю её. Я надеялась, что он простил маму. И опять пошёл поток мыслей: говорят, что прощать необходимо, тогда на сердце легче становится. Может быть… не знаю, скорее, это красивые слова. Сказать-то можно что угодно, а вот простил ли в душе! Так хотелось верить, что Ефим сумел это сделать. Я бы, наверное, не смогла. Сложное у меня отношение к прощению: не важно, кто гадко поступает: муж, друг или ещё кто-то, доверие же пропадает. А вот мою мамочку всегда прощу, чтобы она ни натворила. Покричу на неё, пристыжу, но прощу.

Даже сердясь на неё, видя её промахи и ошибки, никому не позволю её обидеть, всегда буду её защищать.

Я остановилась на красный свет. Вон, за углом наша квартира, а в ней ждёт меня бедная мама. В эту минуту в телефон неожиданно впрыгнуло сообщение от Алисы, а в нём – адрес и телефон отца. И ни слова от самой Алисы.

Вот это совпадение! Отец жил недалеко от деревеньки Ефима.

10. Псевдоподруга

Полмесяца шли дожди. Лето куда-то убежало, а на этой неделе вернулось, и такое началось пекло, что вполне можно было обойтись без плиты – вынести чайник на улицу, поставить на солнце-огонь и вскипятить. Мама переносила жару с трудом, скучала по прохладному Питеру и жаловалась, что пришлось его покинуть. Звучало так, словно не она затеяла переезд, а её вынудили. А мне жара нравится. Жаль, что нечасто бывает. Я даже неплохо загорела, а раньше круглый год ходила бледнолицей – питерское солнце не желало ко мне прилипать. На пляже в позе паука – руки и ноги в разные стороны – я, естественно, не лежала. Мне не до этого, времени нет. Загорела я, пока гуляла с собакой – с соседской таксой, а не с пуделем в посёлке Алисы. С ним перестала, к огорчению Марьи Сергеевны. Она меня постоянно зовёт в гости и заманивает: «Шустрик по тебе скучает». Так зовут пуделя, хотя он давно уже не шустрый – такого же почтенного возраста, как и его хозяйка. У Марьи Сергеевны хорошо: пью чай с пирогами, слушаю истории про её молодость, рассказывает она красочно. Шустрик лежит у наших ног и тоже слушает, хотя ему давно известны все подробности. Я бы пришла, тоже скучаю, но не хочу столкнуться с Алисой. Она решит, что я её подкарауливаю.

А таксу я выгуливала, чтобы помочь её хозяйке – та приболела. Деньги с неё не взяла, она живёт более чем скромно, да и гуляли мы с таксой всего неделю. Собак я люблю – верные и всё понимающие существа. Всех животных люблю. Если бы не мечта с ранних лет стать архитектором, подалась бы в ветеринары.

Этим летом я загрузила себя работой. По выходным по-прежнему присматриваю за мелкими пацанами, пока их родители шатаются по гостям и ресторанам, или кто их знает, чем занимаются, а по будням развожу пиццу. Быть разносчиком пиццы меня устраивает. Разъезжать по городу веселее, чем торчать целыми днями в каком-нибудь офисе. Получаю чаевые, хотя и не всегда, некоторые заказчики жадничают. Мать волновалась, что работа эта опасная, вдруг напорюсь на маньяка, и пришлось наврать, что из пиццерии я ушла и каждый день сижу с детьми.

Переживая, что я слишком много на себя взваливаю, мать нарушала мой приказ ничего не убирать, за это ей влетало от меня. До операции оставались считаные дни, ей надо отдыхать, силы копить, а у меня сил много, могу хоть на заводе вкалывать. «Я хочу помочь, ты с утра до вечера крутишься, а я без дела сижу», – говорит она, но я же вижу, как она сильно ослабла – организм у неё не крепкий. Лицо стало тонким, прозрачным, и сама как стебель орхидей у Лори, но в этом тоже есть красота и свой особенный рисунок.

Чем ближе день операции, тем тревожнее – от специалиста, которого рекомендовала Лори, ни слова. Я с нетерпением ждала, что он обрадует: «Операция не нужна, всё о’кей». А он молчал, и наш врач тоже. От этого в голову лезли мысли-черви: не обманула ли Лори, не прикинулась ли всезнающей. Червей я разогнала – не позволю себе сомневаться. Во мне зрела догадка, почему она уверена, что с мамой всё в порядке, но слишком неправдоподобная и невероятная, из области фантастики. Поэтому догадку я отстранила, тем более что она не подтверждается и всё выглядит печально.

Чтобы отвлечь маму и себя от депрессивных мыслей, я строила планы на будущее: поедем на море, отдохнём, не обязательно тратиться, найдём недорогую гостиницу или хибарку снимем. Она понуро кивала: «Да, да, поедем». Оптимизм её покинул. Её подавленность висела тучей в нашей съёмной однушке. Выводить её из этого состояния мне удавалось с трудом и всего на миг. «Попроси помощи у отца, хватит трусить», – подстёгивала я себя. До сих пор не решилась постучать ему в дверь, а к его дому ездила уже несколько раз. Останавливалась чуть подальше и, ожидая, когда отец появится, смотрела на его коттедж – стандартный, небольшой. Пока караулила, изучила каждую травинку на его газоне-пятаке – украсить бы его цветами, а то пустоват, и само место безликое: домики в одинаковых тонах, с природой плоховато – вместо пышного ряда деревьев, как в деревеньке Ефима, какие-то карлики-закорючки. Сидеть подолгу в машине – утомительно, вот я и убивала время критическим обзором и заодно строила в уме дома, которые спроектирую в будущем – с необычной планировкой, а не скучно-однообразные, как в этом районе.

Во сколько отец уходил и возвращался, я понятия не имела и действовала наугад. Прежде чем объявлять ему, кто я такая, хотелось взглянуть на него со стороны. Поначалу собиралась набрать его номер, но передумала. Лучше не звонить, а поймать его – тогда он не улизнёт. Накануне, опять безрезультатно проторчав у его дома около часа, я отправилась домой. Не подсунула ли Алиса ложный адрес? Я часто её вспоминала. Если много лет считать, что кто-то твоя родная кровь, вытравить этого человека из памяти невозможно.

Прокачусь-ка мимо её дома. Заодно заскочу к Марье Сергеевне. Я ей позвонила. «Приходи, конечно! Мы с Шустриком ждём», – обрадовалась она.

От дома отца до их посёлка ехать далековато. На полпути я засомневалась: зайду только к Марье Сергеевне, а Алису надо забыть, но всё-таки подъехала к её особняку. Многое здесь изменилось за это время – после нашего разрыва всё погрузилось в траур. Вместо белых жалюзи на окнах висели тёмные шторы. Трава на газоне поредела. Через трещины асфальтированной дорожки пробивался колючий сорняк, и мальчишка Амур уже не целился в меня из своего лука, а печально поглядывал из-за лохматого куста, заслонявшего фонтанчик, где он стоял. Надо бы узнать, не случилось ли чего. Не буду! Я же дала себе слово держаться от этой семейки подальше. На прощание я оглядела дом. В одном окне шелохнулся кончик шторы, чуть отодвинулся в сторону. За мной кто-то наблюдал. Алиса или её мать? Я замешкалась, размышляя, не сделать ли шаг навстречу и помириться. Глянула на смотревшего на меня без прежней враждебности Амура, постояла, постояла и отправилась к Марье Сергеевне.

На следующий день я опять помчалась к отцу. В этот раз повезло. Едва я припарковалась, как он вышел из дому. Он изменился, но не до неузнаваемости: раздобрел, потерял половину волос и отпустил усы. Вися скобкой вниз, усы придавали его лицу унылое выражение. Я бы посоветовала ему их сбрить.

Представляя этот момент миллион раз, я думала, что у меня заколотится сердце, вся задрожу, но во мне ничего не дрогнуло. Смотрела на него, как на чужого мне человека. Сама удивилась своей реакции. Он направился к своей машине, и, пока вытаскивал из багажника какие-то вещи, я судорожно соображала, что делать. Притворюсь, что заблудилась: ищу улицу, не подскажете, как найти. Только собралась с духом, как на крыльце возникла женщина: костлявая, блёклой внешности, с крысиным хвостиком на затылке.

– У тебя телефон надрывается! – крикнула она ему.

Жена или любовница? Алиса говорила, что он холост. Разговаривать с ним в присутствии этой особы исключалось. Отложу. Надо же, женихается с мымрой с двумя волосинками на голове, а мою красавицу-маму отшил!

По дороге я свернула в аптеку за лекарством для мамы и полетела домой. Скорость я обожаю, но стараюсь не превышать, чтобы не угодить в лапы ДПС. Штраф мне сейчас совсем некстати – каждая копейка на счету. Но в тот момент я была настолько расстроена, что гнала, как безумная, и попалась. Остановившись, я глянула в боковое зеркальце на направлявшегося ко мне инспектора. Ирина при виде мужчин в форме, особенно полицейских, млеет: «Закрутить бы с одним из них!» Да кому она нужна!

Пока всё это не к месту, тупо вертелось у меня в голове, инспектор подошёл к моей машине. Оказалось, что это женщина. Её суровый вид не предвещал ничего хорошего.

Прежде чем она выдала дежурное «попрошу водительское удостоверение» и т. п. и т. д., я протянула ей все документы. Жалобно ныть: простите, у меня неприятности, я расстроена, задумалась и случайно превысила скорость – бессмысленно.

– С тобой всё в порядке? – внимательно посмотрела она на меня. Подозревает, что я под градусом, и сейчас проверять начнёт.

– Да, в порядке, – кивнула я. Скорей бы она от меня отвязалась!

– Куда-то торопишься? – спросила она.

– Домой еду.

– Если нестись с такой скоростью, то можно до дому и не доехать, – нравоучительно произнесла она.

– Я спешила, потому что моей маме нужно лекарство.

– Что с твоей мамой?

– Она больна, восстанавливается после операции.

Зачем я это сказала! Смешно же ждать, что она расплачется от жалости.

– Как же ты одна справляешься? – проявила она фальшивое сочувствие. С чего она взяла, что я одна? У меня на лбу не написано, что ни отца, ни братьев, ни сестёр нет.

– Нормально справляюсь.

– Я не знала, что у тебя мама больна. Лена мне ничего не говорила.

О чём это она? Я с недоумением собралась спросить, что она имеет в виду и кто такая Лена, и тут я её узнала. Мать моей одноклассницы! До этого я видела её всего один раз, и это была другая женщина, чем та, которая стояла сейчас передо мной. Форма инспектора поменяла в ней выражение лица, манеру разговаривать, даже фигуру уплотнила. Не идёт ей форма.

– Лена не в курсе, я никому не говорила, – смутилась я оттого, что не сразу её узнала.

Вернув мне документы, она предупредила, что на сей раз прощает, но в следующий раз оштрафует.

– Буду осторожна, – заверила я.

– Если вам с мамой что-то понадобится, звони, – сказала она, вряд ли поверив моему обещанию.

Не особо рассчитывая на её помощь, я поблагодарила. Не оштрафовала и на том спасибо. По дороге домой я уже не гнала – чтобы по закону подлости опять не попасться, а не потому, что дала ей слово не превышать скорость.

Маму я застала в той же позе, в какой она сидела, когда я уходила на работу: подпирая рукой щёку, она уставилась в экран телевизора. С утра не сдвинулась с места, выполняя мой приказ ничего не убирать? Я огляделась – всё чисто. Так и есть, ослушалась.

– Сейчас быстренько ужин приготовлю, – сказала я.

– Не надо, я всё уже приготовила.

– Я же просила ничего не делать, тебе нельзя.

– Мне что, теперь всю жизнь на стуле сидеть? – пробурчала она.

– Хорошо, сейчас переоденусь и будем ужинать, – не стала я пререкаться.

– Там на кухне кекс к чаю. Валентина принесла. Помнишь её?

– Помню. Она подарила тебе вот эту фиговину, – махнула я рукой в сторону картинки, которую мать почётно водрузила на видное место. На картине – озеро, галочки яхт на горизонте, рыболов, навечно застывший с удочкой в руке.

– Не фиговину, а пейзаж, – укоризненно поправила мама.

Картинка банальная, таких тьма, одну от другой не отличишь, но, раз мать от неё в восторге, пускай висит. «Если кому-то нравится, значит, это не зря сделано», – говорит она.

Мать любит порой пофилософствовать: типа всё на земле сотворено и рождено с какой-то целью и имеет право на существование. Если так рассуждать, то можно дойти до того, что любая мерзость тоже имеет право на существование. Не люблю я заумности. Ими любую пакость можно оправдать.

В этот раз я не ринулась доказывать, что пейзаж заурядный и не заслуживает похвалы. Чего я вообще придираюсь! Не важно, паршивенький он или талантливо сделан. Главное то, что, глядя на него, мать успокаивается, и ей на какое-то время становится легче. «Смотрю и как будто сама сижу на этом озере», – говорит она. Выходит, что ничем не примечательная картинка выполняет какую-то свою роль и поддерживает мать. И я впервые сказала ей, что пейзаж неплох. Невкусный кекс я тоже похвалила – Валентина всё-таки старалась.

Сегодня мать неожиданно оживилась, разговорилась, как будто миниатюрный ангел на дереве у Лори принёс ей счастливую весть. Никто ничего не принёс, и моя надежда в чудо постепенно таяла. Падать духом я себе запрещала, а то мать разволнуется. В последнее время она до крайности чувствительная, в любой мелочи видит тревожный знак.

– Как там твоя Ирина? – спросила я, желая сделать ей приятное. Мои нападки на её липовую подругу мать сердили.

«Не тебе судить взрослых и указывать мне, с кем дружить», – отчитала она меня как-то после очередной критики в адрес Ирины.

«Тогда и ты не указывай, с кем мне дружить!» – огрызнулась я.

«У тебя сместились все понятия! Я – твоя мать и имею право указывать!» – крикнула она.

«А ведёшь себя не как мать. Иногда мне кажется, что это я твоя мать!» – нахамила я.

Ссора эта вспыхнула до того, как свалилась на нас беда. Многое изменилось с тех пор. Всего за несколько месяцев я повзрослела в душе. Без всяких прикрас и выпендрежа такой себя ощущаю. Ответственность за мать, ранняя самостоятельность, неуверенность в завтрашнем дне и в результате этого сильное желание взвалить на себя ещё больше сделали меня старше. Я не хнычу, не жалуюсь, не корчу из себя ничего, а говорю о том, что есть. Если бы я знала раньше, что меня ждёт в будущем, я бы всё равно делала то же самое. Мне всё по силам. Хотя иногда боюсь, что нет, не по силам, забиться бы в угол и поплакать, как маленькая девочка. А плакать нельзя, слёзы расслабляют, и мама заметит.

– Что-то давненько твоей Ирины не видно, – продолжила я. Раз нравится матери дружить с этой кумушкой, не буду больше капать ей на мозги, что подружка эта неверная и лживая. Сама со временем разберётся.

– Она переехала и делает глобальный ремонт.

– Купила дом?

– Нет, снимает квартиру.

– Какой ремонт, тем более дорогой! Съёмную квартиру никто сам не ремонтирует.

– Наверное, я не так поняла, – запуталась мама в своих показаниях.

– Вы поругались?

– Да нет, она сейчас очень занята.

– Разругались! – возликовала я.

– Не разругались, а видимся теперь редко, – призналась она. – Мы с ней совсем разные, но надо же было с кем-то здесь общаться. Когда мы сюда приехали, я никого ещё не знала.

– На безрыбье и рак рыба, – съехидничала я. – Вон сколько у тебя людей на работе, с ними и дружи. С Валентиной, например. Она хорошо к тебе относится, навещает тебя, кекс испекла. Обойдёмся без Ирины. Не понимаю, что ты в ней нашла.

– Как-то так получилось. Одиноко мне было, а тут она подвернулась.

– Почему одиноко? С Даной мы в первый же день познакомились, она хоть и чудачка, но искренняя и добрая. Ещё Нола, она отзывчивая, талантливая. Ирина даже близко с ними не стоит.

– Да, но у меня с ними не сложилось… вообще всё зря… не надо было уезжать из Питера.

– Ты же сама это затеяла.

– Затеяла, а теперь вижу, что ошиблась, скучаю очень по Питеру.

– Давай съездим туда, всех навестим, – предложила я, надеясь, что это её взбодрит.

– Куда я, больная, потащусь.

– Ещё неизвестно, больная ли ты. Когда полностью восстановишься, мы туда обязательно поедем или вернёмся насовсем, если хочешь.

– Чего мотаться туда-сюда, здесь останемся, а то приедем на смех всем. Скажут, ничего у них в Москве не получилось, вот и прикатили назад. Там у нас уже ничего нет, ни жилья, ни работы, придётся заново начинать.

Прозвучало это как полная безнадёга. Она всё чаще и чаще падала в «яму» и меня за собой тянула. Ей плохо – мне тоже. Ей лучше – и мне легче. Зависимость от её настроения тяготила, но я знала, что даже если удеру на другой конец света, то на расстоянии буду ловить все её метания и страдания. Прилетит по воздуху её крик о помощи – и я помчусь к ней.

– Никто смеяться не будет. Не в дыру же мы вернёмся, а в большой город, и начинать всё заново не страшно, справимся.

– Легко сказать, – вздохнула она. – Откуда взять на это силы? Все свои силы я растеряла.

– Ладно, здесь останемся, раз тебе так легче, – и бодро завершила: – Будем осваивать новую жизнь! Нола говорит, что не важно, где живёшь, а главное, что делаешь.

– Мало ли что она говорит. Мировой звездой она не стала.

– Ну и что? Далеко не все знаменитости талантливые, а среди незнаменитых людей немало талантов. Какая же ты пессимистка! Сама себя изводишь.

– Значит, на то есть причины… тебе не понять.

– Ты вечно твердишь, что мне не понять, а я очень даже понимаю! Мне тоже нелегко бывает, а ты ещё и руки опустила.

Её замечание задело. Я забочусь о ней, трясусь, как бы что с ней не приключилось, горой встаю на её защиту, даже если она не права, а оказывается, я ни черта не понимаю! И я тут же себя пристыдила: ей плохо, а я придираюсь.

– Я знаю, что тебе нелегко, но ты зря думаешь, что я опустила руки. – Она слабо улыбнулась. – Ты меня убедила, что надо верить в лучшее.

– Правда? – обрадовалась я. – Мамочка, всё будет хорошо. Я доверяю нашему врачу, а не этому светилу.

– Пока прав как раз светило, как ты его называешь. Ответа же от специалиста нет. Где ты вообще его откопала, ты уверена, что он не аферист?

– В Интернете о нём читала, – обманула я.

Про Лори я умалчивала. Неубедительно же звучит: какая-то случайная, с причудами прохожая предрекла, что всё прекрасно! Я сама недоумевала, почему я, не веря ни в каких провидцев, ухватилась за предсказание незнакомой женщины. Не исключено, что Лори чокнутая. Но, как я себя ни вразумляла, отпускать надежду не хотела, да ещё моя догадка – абсолютно неправдоподобная и даже бредовая – покоя не даёт. А вдруг, а вдруг…

– Помнишь, что говорил светило? Интернету доверять нельзя. Ждать ответа от какого-то там специалиста бессмысленно. Лягу на операцию и отмучаюсь.

– Мам, ну что за негатив! Надо гнать плохие мысли, стараться о хорошем думать, а ты постоянно подавлена.

– Я не из-за операции подавлена.

– Тогда из-за чего?

– Из-за всего… Не хочу об этом говорить.

– Опять ты всё скрываешь, ничего не рассказываешь. Выговорись, легче же станет.

– Ты психолог? – грустно пошутила она. – Тогда и ты выговорись, ты тоже ничего не рассказываешь. У тебя на всё один ответ: «ОК», а я понятия не имею, с кем ты дружишь, с кем проводишь время.

– Ни с кем я не дружу.

Раньше, до её болезни, вопросы, как дела в школе, с кем я общаюсь, куда хожу, досаждали. Расценивала я их как контроль надо мной. Теперь к подобным вопросам отношусь спокойно, а отвечаю на них «ОК», чтобы не тревожить мать. Любое волнение – удар по её нервам, а нервничать ей категорически нельзя, это ухудшит её состояние.

Когда она ушла к Марку, я боялась, что одноклассники пронюхают и начнут злословить: сбежала от мужа к любовнику. Уберегая мать от сплетен, я отстранилась от всех, не встречалась ни с кем вне школы, к себе не приглашала. Про развод с Ефимом в школе так и не узнали, а если бы узнали, возможно, не судачили бы, но лучше молчать. Потом наступили летние каникулы, и про болезнь мамы тоже не узнали. Теперь же инспектор расскажет Лене, а та всем разболтает. Впрочем, какая мне разница, устала я прятаться и туда уже не вернусь. Волынка с этими школами; перепрыгиваю из одной в другую. Пожила бы оставшийся до выпуска год у Ефима, как он предлагал, не пришлось бы переходить, но не могла я оставить маму.

– Как же так, в школе всегда есть друзья. Тебя там обижали?

– Никто меня не обижал, просто никто мне там не нравился, – покривила я душой.

– Даже никто из мальчиков? – улыбнулась мама.

– Не было там нормальных мальчиков, – скрыла я правду. Мне нравился один парень, но он не обращал на меня внимания. Смотрел сквозь меня, словно я бестелесный дух, а не человек. Если же изредка замечал, то окатывал меня царственным взглядом: посторонись, не стой на пути. Зазнавшийся. Сама не понимаю, чем он меня привлёк.

– Без друзей нельзя. Надо с кем-то подружиться, – постановила мать.

– Это как, выйти на улицу и кричать: эй, кто хочет стать моим другом? – со смехом произнесла я. – Сейчас мне не до новых знакомств. Много дел.

– Так и недолго в нелюдимку превратиться.

– Мам, давай лучше о тебе поговорим. Скажи всё-таки, отчего ты подавлена, что тебя гнетёт?

Неожиданно уступив, она призналась, что ей стыдно за историю с Марком, казнит себя за то, что гадко обошлась с Ефимом, разрушила всё собственными руками и в прошлом наломала немало дров – каких именно дров, не уточнила. От этого в душе у неё пустота, ничего не хочется.

– По собственной глупости сама всё испортила, и ничего не исправить, – завершила она.

– Кое-что исправить можно. Возвращайся к Ефиму, – посоветовала я.

– У нас с ним не получится. Он никогда меня не простит.

– Простит. Он тебя любит.

– Вряд ли ещё любит, и не нужна я ему в таком виде, не женщина, а бледный призрак.

– Неправда, ты у меня красавица, а бледность – это временно, пройдёт. Что ты за него решаешь, кто ему нужен. Позвони ему, вот увидишь, он будет рад.

– Посмотрим. Пойду спать, – устало сказала она.

Мама ушла в комнату, а я разложила раскладушку на кухне. Заснуть не давали мысли. Они вроде кофеина – мгновенно пробуждают. Разговор с мамой меня разволновал. Я сомневалась, что она не собирается опускать руки. Если внутри у неё пустота и нет никаких желаний, то нет и драйва выздороветь. Чтобы отвлечься, я решила снова почитать «Великого Гэтсби». Книгу я скачала сразу же после той гнусной вечеринки. Фильм, который разругала Алиса, посмотрела в Интернете. Мне не терпелось узнать Алису получше: что ей нравится, а что – нет. Наши мнения совпали: книга – клёвая, а фильм – балаган какой-то, хотя стоит посмотреть из-за главного актёра. Классно он сыграл.

Прочла пару страниц, но не могла сосредоточиться, мысли прыгали по кухне, выскакивали на улицу, и вслед за ними я вышла на балкон. Повезло, что в этой захудалой однушке он имелся. Куцый, правда, один стул только помещается, но хоть воздухом подышишь. Чтобы оживить балкон, я купила горшок с ёлкой-лилипуткой, едва втиснула. Будет она зеленеть целый год, даже под снегом. Летом бабочки к нам не залетали, и я прикрепила к ёлке искусственную – иллюзорно-креативно получилось. Мама её даже за живую приняла.

Я села на стул, качнувшийся подо мной, – пол неровный. Напротив знакомая картина: коробки с квартирами вроде нашей, за ними – пустырь, где днём шло бурное строительство. Из-за крыш коробок вырисовывались в темноте экскаваторы с головами, как у динозавров. Больше смотреть не на что. Назад бы, во дворик Ефима! Весело там: полно бабочек – настоящих, а не декоративных, поют птицы, захаживают в гости еноты, покачивается павлинье перо на шляпке Даны, когда она, невидимая за забором, ходит по участку, и сидит на дереве красный попугайчик Петька. Мне не удалось выяснить, какой он породы, так и остался он попугаем, хотя пел как соловей – прямо заливался. Я заметила, что он с характером, умный, любознательный. Когда мы с Ефимом возились во дворике, Петька пристраивался в двух шагах от нас и с интересом смотрел, что мы делаем. Глядя на него, у меня возникало чувство, что не просто так он здесь летает. Сочиняю, конечно… это же птичка.

Посидев на балконе и полив ёлку, я отправилась спать. Ворочалась, ворочалась, но сна ни в одном глазу. Я встала, подошла к окну. Посмотрела на звезды. Некоторые из них – мелкие соринки, другие – большие и яркие, особенно одна – прямо сияет, освещает местность. Вдруг её заслонила тень, и я с изумлением узнала Петьку. Он, вроде эквилибриста, расхаживал по оконному стеклу, постукивая по нему клювом. Навестил меня, одолев такое огромное расстояние, или это другой красный попугайчик? Мама верит в примету, что, если птица стучит в окно, это к несчастью, а я считаю, что наоборот – приносит добрую весть. Почудился мне Петька или прилетал в действительности? Думаю, что прилетал.

Утром в субботу я помчалась в пиццерию, а вечером предстояло сидеть с двумя пацанами. Загрузив свой драндулет пиццами, я поехала развозить их по квартирам. Маршрут примерно один и тот же, многие заказчики – постоянные клиенты. В этот раз появился новый. Судя по невзрачной коробке, он жил в условиях не лучше наших. Я взбежала на второй этаж, позвонила.

– Доставка пиццы, – начала я, когда дверь приоткрылась, и от неожиданности оторопела.

Передо мной стояла Ирина. С постели, что ли, она вскочила? Вид у неё помятый: растрёпанные волосы, растёкшаяся вокруг глаз чёрная тушь, под распахнутым халатом прозрачная сорочка.

Да уж, «роскошную» квартиру она отхватила! Хвасталась, что глобальный ремонт делает. Никаким ремонтом здесь и не пахло.

– Как ты узнала мой адрес? – удивилась и она.

– Ничего я не узнавала, а привезла вам пиццу, я понятия не имела, что вы здесь живёте, на имя заказчика я внимания не обратила, – и съязвила: – Ваш адрес что, засекречен?

– Держи деньги и дуй отсюда! – огрызнулась она, вырвав коробку из моих рук. Вела она себя по непонятным причинам агрессивно.

– Что же вы не спрашиваете, как мама? Вы же знаете, что она больна, – ринулась я в атаку.

Меня взбесило, что она хамит, не впускает меня внутрь, даже из вежливости не приглашает зайти. Я же дочь её подруги – закадычной, как она подчёркивала. Похоже, они вдрызг разругались, а не стали реже видеться, как утверждает мама.

– Как она? – отрывисто спросила Ирина и дёрнулась, когда из комнаты донеслось: «Пиццу привезли?»

Я мгновенно узнала этот мерзкий голос.

– Кто там? – поинтересовалась я и переступила порог.

Войти она мне не дала и вытолкнула на лестничную площадку.

– Иди! Нечего тебе здесь делать!

– Давай заплачу за пиццу, – опять раздался мужской голос.

И из комнаты вышел Марк – в одних трусах.

11. Отец

Маме про Ирину с Марком я ничего не сказала. Не хотела её добивать, у неё и так проблем хватает. Скорей всего, она сама смекнула, раз они рассорились. Такой поворот событий меня устраивал. Теперь мать знает цену этой завистницы и к Марку уже не вернётся, а то я беспокоилась, что она даст слабинку, наслушается его басен и растает. В принципе, винить Ирину, что она увела этого козла, нельзя – он уже свободен, но она явно вынашивала план отбить его до того, как мама порвала с ним. Пускай наслаждается победой, пока он не заедет ей кулаком в глаз. Гнилым запашком веяло от всей истории. Достойная получилась парочка: он насильник и психопат, она предательница и врунья. Всё-таки что-то положительное произошло за последнее время: избавились от них обоих.

В воскресенье у меня выдался свободный день. Самое время отправиться к отцу. «Никаких сомнений и страхов, вперёд!» – приказала я себе. Смело постучу ему в дверь и представлюсь. Приказать-то я себе приказала, а ехала к нему не спеша, оттягивая неизбежный момент. Плелась, несмотря на свою любовь к большой скорости. Мать Лены похвалила бы. Впереди меня ковылял ещё один водитель в потёртом пикапе с велосипедом в кузове. Обгонять его, что я обычно делаю, не стала, зато нас с ним все обгоняли, гневно гудя и нас проклиная. Нервный народ.

Пока я тащилась за владельцем велосипеда, вспоминала Евгения. У него тоже имелся пикап – не потёртый, но древний. Вполне мог бы быть экспонатом в автомузее, как исторический экземпляр. Евгений пользовался им редко, в основном держал в гараже. Я недоумевала, зачем ему сдался этот автомобиль-мумия, купил бы себе крутую тачку, как у его сыновей. К своим вещам он был привязан, выбрасывать ничего не любил. Завалил весь подвал рухлядью и вряд ли помнил, что там лежит. «Давайте помогу, освобожу подвал», – предлагала я. Он не сердился, что я лезу не в свои дела, и шутил, что заберёт все свои вещички на тот свет, когда придёт его час. Так хлам и лежал, покрытый пылью, ожидая вместе с ним этого часа.

Добрый он старикан. Мы с мамой его не забывали, справлялись, посылали ему поздравления с разными праздниками. Нашим звонкам он радовался, но говорил сдержанно и быстро закруглял беседу – боялся взбучки от своих сыновей. На Новый год вдруг пришёл от него подарок – денежный перевод на карту. Мы отправили ему эсэмэску в ответ, поблагодарили. Он прочёл, и на этом наше общение закончилось. Больше на наши сообщения он не откликался – его нахальные сынки, наверное, вмешались. Я время от времени звоню ему, чтобы удостовериться, всё ли с ним в порядке. Не желая ставить его в неловкое положение и вынуждать со мной разговаривать, сразу отключаюсь, как только слышу его голос. Значит, он жив-здоров и, глядя на экран телефона, знает, кто ему звонит. Знает, что мы его помним. Боюсь, что когда-нибудь наберу и вместо его голоса услышу одни гудки. Он же старенький. Или его сыновья-деспоты зашипят в трубку: «Вам же сказали „отвалите “».

В конце концов мне надоело плестись за пикапом, и, поругав себя за то, что таким дурацким способом оттягиваю встречу с отцом, я вырвалась вперёд. Вот уж точно: страх страшнее того, чего боишься. Если отец меня отбреет, так тому и быть. На этом моя жизнь не закончится.

Взбодрившись, я понеслась дальше. Пока ехала, солнце начало сползать с неба и окрашиваться в цвет хурмы – люблю этот фрукт. Скоро оно совсем округлится, превратится в громадный шар – того и гляди приземлится и покатится по улицам, как колобок. Развлекая себя этим, я подкатила к дому отца. Хоть я и велела себе не бояться, нервничала страшно. Вышла из машины и медленно двинулась к двери, повторяя про себя заготовленную фразу: заблудилась, ищу такую-то улицу, подскажите, пожалуйста. На тот случай, если завяжется разговор и я наберусь храбрости сказать, что я его дочь, припасла коробку печенья – держите, принесла к чаю в честь знакомства. Тупая затея: отец пошлёт меня куда подальше с этим печеньем.

Сердце у меня бешено билось – даже не думала, что оно способно так громко стучать. Колокол, а не сердце. Пока я топталась на крыльце, на меня посматривала курившая за сетчатым забором соседка – весьма блатного вида. Поймав мой взгляд, она растянула губы в улыбке и бросила: «Привет!» Её улыбка – кривая линия, а голос – сиплый. Выглядела она поддатой.

– Привет, – ответила я и отвернулась.

– Эй, ты к кому пришла? – окликнула она. Она что, не знает, кто здесь живёт?!

– К знакомым, – ответила я и быстро нажала на звонок.

Пока я ждала, чувствовала любопытный взгляд соседки.

– Здравствуйте, – произнесла я, когда отец открыл.

– Ты к кому? – посмотрел он на меня без всякого интереса.

Если моё сердце от волнения стучало на всю округу, то его сердце оставалось спокойным.

В отце ничего не шевельнулось, а ведь я на него очень похожа, как утверждает Алиса. Она, не родной мне человек, мгновенно догадалась, что я его дочь, а он – нет.

Я заметила, что он сбрил усы-скобку. Вместе с ними исчезло унылое выражение на лице, которое они ему придавали. Вблизи глаза у него пустые, но не плоско-пустые, без единой мысли, как у манекена Марка, а в другом смысле – равнодушные: ему до фонаря не только стоящая перед ним девчонка с печеньем, но и весь мир.

Увидев его, я буквально онемела и застыла, как пень.

– Чем-то помочь? – спросил он.

А я по-прежнему молчу, уставившись на него.

– Помочь? – переспросил он с недоумением.

– Я ваша дочь, – выпалила я.

Позже, перематывая в уме нашу с ним встречу взад-вперёд, как видео, я сама не могла понять, что меня подтолкнуло, почему я без всякого вступления, не сразу, как собиралась сделать, это брякнула.

– Дочь? У меня нет никакой дочери. Ты ошиблась адресом, – произнёс он. Он не притворялся и искренне считал, что я его с кем-то перепутала.

– Я на самом деле ваша дочь, Слава, то есть Владислава. Мою маму зовут Мария.

– Мария? – повторил он.

– Ну да, Мария Соколова, вы с ней познакомились много лет назад в Питере.

Настал его черёд замереть безмолвным изваянием. Остолбенел, словно перед ним предстал марсианин.

– Не впустите меня в дом, а то ваша соседка уставилась.

– Да, да, конечно, проходи, – очнулся он и неуклюже пошутил: – Что там молодые девушки пьют, чай, колу? Что будешь?

– Давайте чай. Я печенье принесла. – И я протянула ему коробку.

Я видела, что он ошарашен. Не шуточки – узнать, что у тебя есть взрослая дочь, о существовании которой ты понятия не имел. Я хотя бы подготовилась к нашему знакомству, вызубрила свою речь – хотя тотчас её забыла, как только он открыл дверь. А для него моё появление – полная неожиданность.

– Располагайся, сейчас сделаю чай, – сказал он. Прозвучало это натянуто, как вынужденная вежливость.

Интересно, где тётка с крысиным хвостиком?

– Вы один живёте? – подобралась я к этой теме окольным путём.

– Один. Не стесняйся, присаживайся.

Я села. Около дивана стоял торшер – трёхголовый, как дракон. Одна голова-лампа освещала кофейный столик с раскрытым ноутбуком. Я украдкой глянула на экран. На нём – какая-то статья. Перехватив прощупывающий меня взгляд отца, я быстро отвела глаза от экрана – ещё решит, что я что-то вынюхиваю. Делая вид, что просто разглядываю обстановку, я начала озираться по сторонам. Ничего так, модерново. Стены увешаны большими картинами – не занудными, как мамин рыболов. Облака красок на них крутились, уплывали куда-то вглубь. Картины меня чем-то зацепили, хотя абстракцию не люблю. Они смотрелись как единое целое: облака передвигались из одной в другую, складывались в какие-то образы. Уберёшь одну, и развалится вся идея. Я даже удивилась, что сумела это разглядеть.

– Нравится? – спросил отец, заметив, что я их рассматриваю.

– Да. Вы их купили?

– Нет, это подарок одной художницы, – и пододвинул коробку конфет. – Угощайся.

Пристально меня разглядывая и пытаясь определить, не самозванка ли я, он спросил, сколько мне лет. Проверяет.

– Семнадцать.

– Как, ты говоришь, фамилия твоей матери?

– Соколова.

– А твоя?

– Тоже Соколова.

– Почему не фамилия отчима? – продолжал он допрашивать.

– Какого отчима?

– Мужа твоей матери. Или она так и не вышла замуж?

– Вышла несколько лет назад. – Про развод с Ефимом я не упомянула.

– За олигарха? – с иронией спросил он.

– При чём тут олигарх? Её муж фотограф. Почему вы спрашиваете?

– Так, интересуюсь.

– Вы мне не верите?

– Тебе я верю… – Он запнулся.

– Вы не верите моей маме? – сердито спросила я.

– Мне непонятно, почему она скрыла, что беременна. Обычно женщины это не только не скрывают, а хотят этим привязать к себе мужчину.

Его реплика не понравилась. Цинично звучит. Не врёт ли он? Алиса уверена, что про беременность он знал и поэтому дал дёру, а мама утверждала обратное: не знал.

– Мама не скрывала, вы её бросили, что ей оставалось делать, не бегать же за вами. Как видите, не все женщины привязывают беременностью мужчин, – вскипела я.

Не такой я представляла нашу встречу. Это не значит, что я наивничала и воображала, что он прослезится, покается и заверит, что теперь мы никогда не расстанемся – ну, как на разных ток-шоу, которые мама обожает. Я не ожидала, что он учинит мне допрос.

– Это похвально, что ты защищаешь свою мать. Называй меня на «ты», раз выходит, что я твой отец, – произнёс он с сарказмом. – Неужели издалека приехала, из самого Питера, чтобы со мной повидаться?

– Мы там больше не живём.

– Где теперь живёте, у меня под боком, в доме напротив?

Подковыристый у него юмор, с неприятными намёками.

– Нет, далеко, отсюда на машине не меньше двух часов.

– Ты сама водишь или твоя мама тебя сюда привезла?

– Я сама приехала, мама ничего не знает. Она бы не одобрила.

– Это она нашла мой адрес? – попробовал он меня подловить.

– Мама адрес не искала, мне его дала Алиса.

– Ты знакома с Алисой? Тыс ней дружишь? – напрягся он.

– Нет, виделась с ней всего пару раз, – и, делая ему приятное, добавила: – Она хорошо к вам… то есть к тебе относится.

– А её мать, должно быть, ещё лучше ко мне относится! – усмехнулся он.

– Я с ней незнакома.

– Ясно, – произнёс он и замолчал.

Что ему ясно – не ясно. Он жевал печенье, глядя куда-то в сторону, всем своим видом показывая, что ему до лампочки, какая я, чем дышу, лишь бы я побыстрее убралась восвояси. Молчал он нарочно, тем самым указывая мне на дверь. Я ему не нужна – лишнее бремя, заноза в его жизни. Не нужна – и не надо, он сам не вписывается в образ отца, какого хотелось бы иметь. Не о нас с ним речь. Скажу ему напрямик, ради чего я пришла.

– Ты мог бы встретиться с моей мамой?

– Это она просит?

– Нет, я же сказала, она не знает, что я здесь.

– Зачем нам встречаться? Она замужем, – и снова сострил: – Хочешь разбить их брак?

– Дело не в том, что она замужем или не замужем, мама была бы рада тебя увидеть, она серьёзно больна, ей любая поддержка поможет… – пропустив его ехидную шутку, начала я.

– Вам нужны деньги? – не дослушав, перебил он. Вопрос прозвучал сухо и неприязненно.

Его подозрение, что я явилась выклянчивать деньги, разозлило.

– Деньги нам не нужны. Пришла я к тебе не за ними, а попросить повидаться с мамой, поддержать её.

– Её должен поддерживать муж, а не я. Я ей, по сути дела, никто, – отчеканил он.

– Но вас же многое связывает.

Он усмотрел в этом не то, что я имела в виду, и с раздражением произнёс:

– Нас уже ничего не связывает, всё это давно в прошлом.

– Нет, связывает. У вас есть я, ваша дочь.

– Дочь, которую от меня скрыли, а теперь спустя сто лет заявляются и требуют помощи, странновато как-то, – резко сказал он.

– Ничего я не требую и никаких денег не прошу, дело не во мне, я просто хочу помочь маме. Я слышала, как она делилась с подругой, что, если увидит тебя, это придаст ей силы и ей будет легче бороться с болезнью. Ну пожалуйста, сходи к ней, – залпом выпалила я.

Зря я унижаюсь, умоляю. Могла бы сообразить, что моя пылкая речь его не растопит, а укрепит уверенность, что его загоняют в ловушку: манипулируют и втягивают в отжившие отношения. Не ответив, он взял ещё одно печенье. Пока он с хрустом жевал, я смотрела на его лицо – не злое, но и не доброе, а равнодушное. Алиса ошибается – нет у меня никакого с ним сходства. Всё в нём чужое: внешность, характер, всё, всё, всё. Родной человек, даже если не видишь его в течение многих лет, остаётся родным, а этот незнакомец, холодный и отстранённый, не мой отец. Уж лучше бы он выгнал меня, чем его полное безразличие. Даже ненависть лучше: ненавидя, не забываешь человека, интересуешься им, следишь за его успехами и провалами – в точности как если любишь. А равнодушие – это пустота, тебе глубоко наплевать, что там с человеком происходит, здоров или калека, жив или мёртв.

Он продолжал жевать – демонстративно долго и громко, а я тем временем боролась с самой собой. Жутко хотелось его обнять, сказать, как я с детства ждала этой минуты. Одновременно я кипела от возмущения оттого, что он отказывается помочь. Я же не мешок денег прошу, а навестить маму. Родной мне не он, а Ефим – тот сразу бросается на выручку, его и просить не приходится.

– Чего тебе стоит сходить к маме, поговорить с ней, это её взбодрит, – сделала я ещё одну попытку его уломать. – Ты только не думай, что я пытаюсь вас воссоединить.

– Да нет, ты как раз это и делаешь.

– Нет, нет, это не так…

– Ну хорошо, навещу я её, а дальше что? – прервал он.

– Она обрадуется, это уже помощь.

– Не помощь, а только всё усложнит. Она решит, что я хочу возобновить наши отношения, а это ни ей, ни мне не нужно.

– Нет, что ты, она же счастливо замужем, – исказила я факты.

– Ладно, подумаю, – туманно пообещал он, лишь бы я отвязалась.

Повисла гнетущая пауза. Встать и попрощаться? Мы же ни о чём толком не поговорили, про себя ничего друг другу не рассказали.

– А я к тебе раньше приезжала, – попробовала я продлить разговор.

– Не застала меня?

– Ну да… Здесь была женщина, такая худенькая, с хвостиком.

– Она мне ничего не передавала.

– Я к ней не подходила, видела её издалека.

Выведать, кто эта тётка, не удалось.

– Ты пришла ко мне ради мамы? – ничего на это не сказав, спросил он.

Признаться или нет, что не только ради мамы? Это же противоестественно ни разу не повидаться с родным отцом.

– С тобой я тоже хотела встретиться, но в первую очередь хотела помочь маме.

– Да, да, я понимаю, постараюсь её навестить. Работы, правда, многовато, но выкрою время. Надеюсь, она скоро выздоровеет.

Вежливенько так отбарабанил.

– Я ей передам, ей будет приятно.

Ничего я маме не скажу, она будет ждать, а он обманет и не придёт.

– В вуз собираешься после окончания школы? – проявил он вялый интерес.

– Собираюсь.

– В какой?

Зачем спрашивает? Ему ж всё равно, буду я учиться или нет.

– В архитектурный, – всё-таки ответила я.

– Хороший выбор, – тем же вялым тоном одобрил он.

– А ты кем работаешь? – спросила я, в свою очередь.

– Так, мелким бизнесом занимаюсь.

Пора тебе выматываться – написано было на его лице. Но мне надо ещё кое-что узнать.

– А где мои бабушка с дедушкой? – спросила я. – Я бы хотела с ними повидаться.

– Повидаться не получится.

– Почему?

– Потому что их нет, умерли, – поставил он точку.

Ну, вот и поговорили, а теперь точно пришло время выматываться.

– Пойду, уже поздно, – сказала я.

– Провожу тебя до машины, – не стал он меня задерживать.

Номера телефона не попросил, но я, поколебавшись, всё-таки сама предложила.

– Позвоню, – сказал он пустым голосом.

На улице – фиолетовая густота. Пока я сидела у отца, солнце укатило далеко-далеко и освещало сейчас другие страны. Мы молча дошли до моей машины. В темноте менее заметно, что она поношенная.

«Ничего, мамочка, всё у нас будет, – повторила я про себя, часто себе это говорю, – буду я хорошо зарабатывать, куплю нам приличную тачку, перевезу тебя в достойное жильё, буду заботиться о тебе, а его помощь нам не нужна, мы сами справимся, я справлюсь, мне всё по силам».

– Могу, могу, я всё могу! – отозвался на мои мысли пьяный голос. На освещённом крыльце сидела та же блатная тётка с бутылкой. Распевая свои песенки, она смотрела на нас.

– Твоя соседка дико любопытная, пялится, – сказала я.

– Да нет, ей всё равно, она на всех так смотрит, когда выпьет. Женщина она одинокая и незлобивая, но выпить любит.

Как с ним прощаться: протянуть руку? Обниматься со мной он явно не собирался.

– Осторожнее там на дорогах, – сказал он и отправился назад. Даже не подождал, пока я заведу машину и отъеду.

Я вонзила взгляд ему в спину в надежде, что он обернётся, хотя бы помашет мне рукой. Но он вошёл в дом и захлопнул дверь. Вместо него мне помахала рукой соседка. Пьяно раскачиваясь на крыльце, она улыбалась.

12. Прощальный концерт

Дом был заставлен башнями из коробок. Между ними петляли узкие дорожки-проходы, по которым мы с Нолой ходили взад-вперёд, собирая не упакованные ещё вещи. Я вызвалась ей помочь. В суматохе чуть не забыли компанию фигурок-вуду. Сняв их с полки, я осторожно завернула каждую в несколько слоёв папиросной бумаги и аккуратно положила в ряд на дно коробки. Вылитые трупики в белых саванах. Одну фигурку едва не пропустила – она стояла на другой полке, словно поссорившись с остальными. На её шее висела на шнурке игла с прикреплённой к ней инструкцией, как наказать врагов: произнести заклинание и имя обидчика, затем воткнуть в фигурку иглу. Я подумала со смехом, не расквитаться ли с Марком, а заодно со всеми, кто подло обошёлся с моей мамой и повинен в том, что она заболела. Говорят же, что одна из причин нездоровья – это стресс: организм человека слабеет и открывает дверь болезням, а уж они вломятся в дверь всей толпой. Значит, те, кто причинил маме страдания, виновны в том, что она больна. Выстрою все фигурки, назову каждую именем того, кто посмел маму обидеть, и проткну их всех иглой… всех, кроме отца. Несмотря на то что он обманул, маму не навестил, не позвонил – сгинул, как и много лет назад, обида на него прошла. Наступило безразличие: пропал – и ладно. Требовать внимания и заботы от того, кто никогда этого не даст, – только изводить себя. Но грустно: разлетелись мои мечты. Слово «грусть» слабо передаёт то, что я испытывала. Обыкновенными словами это не описать. Писатели умеют это делать, но то ж писатели!

Я сняла «смертоносную» иглу с шеи фигурки и бросила в мусорную корзину вместе с инструкцией. Не буду наказывать никаких обидчиков и другим не дам это делать, даже если это всего лишь игра. Нола вряд ли заметит отсутствие иглы, а если заметит, не рассердится – она не колдунья и фигурки держит как сувенир. Уложив их всех в коробку, я вышла на террасу, где нежился под вечерним солнцем кот. Уедет он вместе с Нолой в Екатеринбург подальше от её отморозка-мужа.

«Не могу больше находиться в этом доме, всё здесь напоминает о том дне, когда он ворвался, – сказала она нам с Даной. – Четыре года прошло после развода, а он всё не успокоится. К сестре поеду, она давно меня зовёт».

«Он выйдет и вас там найдёт, он же знает про вашу сестру, – сказала я. – Так всё время от него и бегать?»

«Если найдёт, значит, найдёт. Устала я жить под страхом, хочу всё в своей жизни поменять».

«Лучше в другую страну поезжай. От этого мерзавца чем дальше, тем надёжнее», – не одобрила её решения Дана.

«В другую страну не хочу, там всё чужое. Поеду к сестре, а там как сложится».

«А как же ваша карьера?» – спросила я.

«Не пропаду, Екатеринбург большой город, найдётся там место и для меня».

Жалко, что она уезжает, буду по ней скучать. С ней легко. Она никогда не поучает, разговаривает на равных. Если с чем-то не согласна, не унижает: ты, малолетка, ни фига не знаешь! Чуткая. Поэтому я, несмотря на свою замкнутость, делюсь с ней. Рассказала ей про отца. Она помогла найти его адрес – тот, где живёт Алиса. Пробраться в Алисин посёлок она тоже помогла: через друзей узнала, что Марье Сергеевне требуется выгульщик собак. Такая удачная цепочка событий и знакомств. Не знаю, случайность это или нет.

Кот на веранде при моём появлении приветливо замурлыкал – знал меня и уже не прятался под кресло. Погладив его – нежная у него шерсть! – я пошла к Дане. На этом отрезке улицы, где жили она, Нола и Ефим, готовились к прощальному концерту Нолы. Дана предоставила для концерта свой участок – далеко не громадный, но она умудрилась соорудить там зрительный зал. Выглядел он прикольно: разные стулья, табуретки и даже машинки-каталки для детей, в которых сидели карапузы и таращились на всех, не понимая, что происходит. Каждый приволок, что мог. В первом ряду поставили бордовое бархатное кресло – древнее, как и его владелица: девяносточетырёхлетняя вдова, пережившая трёх мужей. Сама она, естественно, выволочь эту махину из своего дома не была в состоянии, ей помогли. Она – первый зритель в партере, восседала на своём «троне» и наблюдала за суетнёй вокруг.

Дана всем руководила, отдавала распоряжения. Зря она в гадалки подалась, из неё вышел бы неплохой начальник. Организовала она всё оперативно, велела соседям принести угощение, и сама наготовила кучу всего. Около забора стоял стол с закусками и напитками, а рядом – круглый столик на тонкой ножке вроде гриба-поганки. На нём лежала колода карт. Дана обещала после концерта всем бесплатно погадать. Обязательно послушаю, как она будет заливать: «Вас ждёт дальняя дорога, а вас – богатый жених». Умора! Подтруниваю над ней я незлобно – она чудачка, но женщина добросердечная.

Хочу похвастаться – идея концерта принадлежит мне. Когда Нола объявила, что продаёт дом и уезжает, я расстроилась. Общались мы с ней часто, хотя уже и не соседствовали.

«Грустно, что вы уезжаете. Не услышу уже вашего пения», – сникла я.

«Почему не услышишь? Дана предрекла, что я стану знаменитой», – улыбнулась она.

«Дана хорошая, но её гадания – чушь».

«Не веришь, что я стану знаменитой?» – рассмеялась она.

«Нет, что вы, верю, это я гаданиям не верю, – смутилась я. – Вы будете знаменитой, с вашим-то голосом! А давайте устроим ваш прощальный концерт для соседей, не обязательно всю улицу звать, позовём тех, кто живет в этой части».

«Идея заманчивая, но сомневаюсь, что кто-то придёт».

«Ещё как придут! – загорелась я. – Мы подключим Дану, она всё устроит».

Я оказалась права: пришли все. Если бы кто-то не пришёл, а сидел бы, позёвывая, дома, Дана, с её-то способностями командира, привела бы в зал под конвоем. Вон, и она в своём актёрском одеянии встречает гостей, будто это её бенефис. Народ пришёл кто в чём: в шортах, в футболках, в сарафанах, а кто-то разоделся в честь такого события.

Концерт начинался в восемь. Решили сделать позже, чтобы не париться на солнцепёке, но вдова в бархатном кресле нахлобучила соломенную шляпу – на тот случай, если солнце передумает и вернётся. Шучу, конечно. Я села в первый ряд, как и она, поближе к музыкантам. Они вместе с Нолой выступали в ночных клубах и ресторанах. Расставив инструменты, они ждали Нолу. Народ всё прибывал и прибывал. Похоже, подтянулись соседи со всей улицы, не только с нашего отсека. Я огляделась в надежде увидеть Ефима, но он не пришёл. Он избегал маму, а она – его. Как я её ни уговаривала, что ей необходимо развеяться, посидеть на свежем воздухе, это придаст ей силы, она наотрез отказалась и осталась дома.

Когда вышла Нола, все бурно зааплодировали, а я ахнула от восторга. Я и раньше видела, как она преображается во время выступлений, но в этот раз она стояла перед особенной аудиторией и выглядела настоящей королевой. Она запела, и у меня по телу побежали мурашки. Трудно выразить, что со мной происходит, когда слушаю её, но попробую. Её пение меня исцеляет во всех смыслах: мои горести, сомнения, неуверенность в себе, тревоги исчезают, как только она начинает петь. Я тотчас забываю о них. Её пение вдохновляет, мне хочется совершить что-то важное и полезное. Как говорит Нола, надо жить и делать своё дело, невзирая на препятствия. Мужественная она женщина, выстояла, не дала своему отморозку-мужу закопать себя в землю и страх свой поборола, начинает новую жизнь. Эх, мамочка, поучиться бы тебе у неё!

В этот раз Нола пела как никогда. Буквально всех заворожила, даже козявки в машинках-каталках обомлели и слушали с открытым ртом. Её голос разносился по всей округе, взлетал ввысь к звёздам, превращался в одну из них, и я подумала, что он часть природы, часть нашей планеты, он останется на земле, даже когда она уйдёт из этой жизни. Её мужу не удастся Нолу уничтожить, она уже стала вечной, а он благодаря её таланту тоже станет вечным, но в другом смысле – как насильник и подонок.

Концерт закончился, народ окружил Нолу, а я, онемев от переполнявших меня эмоций, сидела на том же месте. Старая вдова тоже сидела и ждала, пока кто-нибудь поможет ей встать. Я подошла и предложила довести её до дому.

– Спасибо, детка, – поблагодарила она.

Поддерживая за руку, я повела её к дому. Двигалась она довольно живо для своего возраста.

– Вам понравился концерт? – спросила я.

– Очень понравился. А кто это пел?

Смешно, но я не рассмеялась. Взгрустнулось.

13. Чудо

Врач-специалист так и не ответил, а ждать, пока он соблаговолит написать, и оттягивать операцию нельзя – время истекло. Я негодовала, даже ночью из-за этого не спалось: не потрудился чиркнуть хотя бы несколько слов! Его миссия лечить, а ему плевать! Как же так, Лори утверждала, что он удивительный, от Бога. Видимо, мама попала в точку – аферист он! Мне не его, а себя надо ругать: доверчивая дура, поверила в сказку.

В день операции я обрушила своё недовольство на маминого врача – того самого, с внешностью киноактёра. Хладнокровно проглотив мои обвинения, он ответил, что специалист очень занятой человек, ему в день тысячи писем приходят, и наверняка он ответил, а нам не сообщили, поскольку он, скорей всего, подтвердил диагноз и операции не избежать. Выгораживает своего коллегу!

– Это невежливо, – не унималась я. – Везде на все запросы отвечают, а у вас почему-то нет. Вам должны были сообщить в любом случае.

– Я прямо сейчас проверю, есть ли от него ответ, – без раздражения, но и не извиняясь, произнёс он.

Мама лежала на кровати, уставившись в потолок. В палате, кроме нас, никого – соседняя кровать пустовала. Я села на стул – не встану с него до утра, пока мама не очнётся после наркоза и не привезут её назад в палату. Если не разрешат мне здесь находиться, буду ждать в коридоре.

– Не беспокойся, ты в надёжных руках, – успокоила я маму, а на сердце скребло.

– Чего мне беспокоиться, я же буду под наркозом. Скорей бы уж лечь на операционный стол и как следует выспаться, – мрачно сострила она. – Выпотрошат меня, как курицу, и перестану быть женщиной.

– Что за глупости! Женщина остаётся женщиной, ничего не меняется, только рожать не сможет. Ты это знаешь, ты же медик.

– Да, но мне хотелось ещё родить. Помнишь, ты мечтала о сестричке.

В любую минуту войдут с каталкой и повезут её на плаху, а она снова фантазирует о каком-то мифическом ребёнке, которого вряд ли бы родила, даже если бы не предстояла операция. От кого рожать? Ефима она прогнала.

– Про сестру я говорила в детстве, сейчас никакой сестры не хочу. Нам и вдвоём хорошо. Что говорить о том, чего не будет.

– Ты права… нелепо получилось, раньше я не хотела ещё детей, а теперь, когда уже не смогу, поняла, что хочу, – сказала мама и вдруг с какой-то особенной нежностью добавила: – Бедняжка ты моя, намучилась ты со мной.

– Что ты, совсем я не намучилась, – расчувствовалась я.

Лаской она меня редко балует. Она мягкая, неконфликтная, но наравне с этим чувства свои прячет, а так хочется услышать, что она любит меня так же, как я её. «Взрослая девка, а всё за мамкину юбку держишься», – посмеивалась надо мной Ирина. Не смыслит она ни в чём.

Без материнской любви невозможно, даже если ты вырос. В этот раз мама расщедрилась: приподнялась на кровати, обняла меня, назвала Славик, чего давно не делала.

– Я знаю, как тебе нелегко. Ты у меня мужественная девочка.

Выглядела она сломленной: бледная, похудевшая, с выпирающими ключицами и беспомощная, как выпавший из гнезда птенец. Хотя при этом не смотрелась постаревшей, как бывает с больными пациентами. Без макияжа, без причёски, в безликой сорочке, она походила на девочку-подростка. Я догадалась, что она мучает себя тяжёлыми мыслями. Не одну меня доводят эти «черви». Так и лезут, и лезут. Сейчас тоже настойчиво шипели в голове: а если операция не поможет, и ты потеряешь маму? Страшнее этого для меня ничего нет.

– Ты пойди в буфет, поешь, а то всё со мной возишься, – сказала мать.

– Куда я пойду, скоро ж операция.

– Ещё есть время, врач сказал, что через два часа. Иди, иди, тебе надо подкрепиться. Мне ничего не приноси, нельзя ни пить, ни есть до операции.

– Я знаю. Хорошо, я мигом, – согласилась я, видя, что по каким-то причинам ей хочется побыть одной.

Я спустилась на первый этаж. Там – толкотня, переполненный буфет. Я пристроилась в конец очереди. Двигалась она по сантиметру.

Впереди меня девица с наушниками, что-то напевая и покачиваясь под музыку, долго выбирала еду на целую ораву. Не плюнуть ли на завтрак? Очередь наконец сдвинулась с места. Взяв напиток и булочку, я вышла во дворик и села на скамейку рядом с двумя женщинами, поглощавшими с аппетитом бутерброды с колбасой. На одной была шляпа-дуршлаг – вся в дырочках, на которой облюбовал себе место серый паук. Шляпа вполне могла сойти за его паутину. Он показался мне безобидным, но на всякий случай я предупредила женщину. Взвизгнув, она сорвала «дуршлаг» с головы. Паук перепугался ещё больше, чем она, и драпанул. Подняв шляпу с земли, я протянула ей и успокоила, что паук удрал.

– У тебя кто-то здесь в больнице? – спросила она, поблагодарив, но шляпу не надела.

– Мама. У неё сегодня операция.

– Держись, всё будет хорошо, – посочувствовала она и принялась за свой бутерброд.

Посудачив о какой-то стерве Верке, отравлявшей всем жизнь, женщины ушли. Скамейка теперь принадлежала мне одной, можно в одиночестве позавтракать. Рядом уселась ворона-попрошайка. С нахальным видом глядя на меня, словно я обязана её покормить, она потребовала кусок булки. Так уж и быть, поделюсь с ней.

– Больше не получишь, – пресекла я её попытку отнять у меня всю булку.

Общение с вороной меня позабавило и слегка отвлекло. Умная она птица, как и мой Петька. Я вспомнила, как он прилетал ко мне с вестью – пока не знаю, с какой, но, несомненно, хорошей. Всё образуется, подбодрила я себя, всё пройдёт, как дурной сон. Да, пройдёт, должно пройти. Хватаюсь я, как и мама, за какие-то знаки, совпадения, поддерживая этим надежду, что всё наладится. Делаю это от отчаяния. Если без конца хвататься за всякие знаки, то недолго и поверить в них.

Я вытащила кольцо, которое подарила мне Нола. Она сказала, что оно должно принести мне удачу. Великоватое, оно падало с моего пальца, и я его не носила, но держала при себе. Лунный камень в нём цвета висевшего надо мной облака – как отвалившийся от него клочок. Облако уплыло в сторону, и камешек поменял окраску: из дымчатого превратился в лимонно-голубоватый. Отдам кольцо маме, пусть будет её амулетом.

Положив кольцо в карман, я взяла телефон. Позвоню Ефиму, скажу ему про операцию. Неправильно это – держать его в неведении. Он до сих пор любит маму. Знаю это, потому что общаюсь с ним, он постоянно про неё спрашивает – аккуратно, ненавязчиво, с ноткой беспокойства в голосе. «Не надо ему ничего говорить, – упирается мать. – Я же ушла от него, а если я ему позвоню, он решит, что я хочу вернуться». Как в кривом зеркале, она повторяет то, что говорил отец, когда я уговаривала его её навестить. Подержав трубку в руке, я передумала сообщать всё Ефиму. Не буду, раз мать против, а то он примчится в больницу, и это её расстроит. Уважаю её за принципиальность. Она права: вернуться к нему и взвалить на него наши проблемы – значит использовать его. Некрасиво бросаться за помощью к тому, кого ты отверг.

Пока я шла назад в палату, думала, думала, думала. Столько всего передумала я за эти несколько минут. В детстве я стыдилась, что я – безотцовщина. Ладно бы родители развелись и отец продолжал бы со мной видеться, а он сбежал. Говорят, что парням нужен отец больше, чем девочкам. Не согласна: девочкам – не меньше. Вопрос «Почему он меня бросил?» перерос в навязчивую идею разыскать его и спросить – пусть объяснит. Ну, нашла я его – и что? Безразличный, чужой мне человек, увидевший во мне не дочь, а назойливую муху – типа жужжит здесь, надоедает, улетай побыстрей, насекомое! Ничего я у него не спросила, никаких разъяснений не получила и уже не получу. И не нуждаюсь я в них больше. Не хочет он иметь дочь – это его право. Я его не оправдываю, но уже и не осуждаю. Вырабатываю в себе равнодушие, как у него. А стыдиться безотцовщины – глупо, это не вина ребёнка.

Знакомство с отцом меня отрезвило и избавило от иллюзий. Раньше, до того, как с мамой стряслась беда, я воспринимала её любовь как нечто само собой разумеющееся. Мама всегда рядом, даже если ссоримся – протянешь руку, и вот она, родная, близкая. Она вечно будет со мной, и даже в голову не приходило, что она может куда-то подеваться. Но мама не вечная, как все люди. И когда она заболела, я поняла, что отец – это фантазия, всего лишь звук, слово из четырёх букв. Без него я прекрасно жила и буду продолжать жить, а без мамы всё опустеет – ближе, чем она, у меня никого нет. Когда представляю это, накатывает такая боль, не передать. Как будто нож в сердце втыкают.

В раздумьях я шла по коридору. Проходя мимо комнаты ожидания, машинально глянула на посетителей. Сегодня там пустовато – всего одна старая женщина. Рядом с ней на стуле лежал школьный рюкзак. Такого же цвета и с таким же принтом имелся у моего одноклассника Димы – того надменного парня, который мне нравился. В школе он этакий принц, девчонки по нему с ума сходят, а он гордо вышагивает, всех игнорируя. Почему-то он всё равно меня привлекал. Но виду я не подавала и, боясь, что он догадается, в упор его не видела, как и он – меня. Это его рюкзак или нет? Дима в эту минуту подошёл к старой женщине с бутылкой воды. Открыв бутылку, протянул ей и сел рядом. В школе он красивее, спортивнее и заметнее всех – счастливчик, ну и держится соответственно этому. А сейчас я увидела простого парня, без налета высокомерия, сникшего, удручённого чем-то. И не похожего на принца. Пока он разговаривал вполголоса с женщиной, его взгляд, рассеянно бегая по комнате, поймал меня. Я видела, что он собирался притвориться, что не заметил, но всё-таки подошёл и поздоровался.

– Кого-то здесь навещаешь? – спросил он.

Никогда бы не подумала, что он способен на общение со мной, да ещё дружелюбное. В школе мы ни разу с ним не обменялись ни одним словом.

– К маме пришла, а ты?

– Мы выписываемся.

– Твоя бабушка выписывается?

– Да, – с заминкой ответил он, – она ложилась на обследование.

– Что-то серьёзное?

– Всё нормально. А что с твоей мамой?

Ответить я не успела – нас перебила медсестра.

– Вот список нужных лекарств для вашей мамы, она может ехать домой, – сказала она ему и, пожелав всего хорошего, убежала.

Я опешила. Видимо, он стесняется, что у него такая пожилая мать, и выдаёт её за бабушку. Мы оба смутились: он оттого, что выплыл его секрет (если это секрет), а я оттого, что невольно узнала.

– Мне пора, пойду. Пока! – попрощалась я.

– Подожди, – задержал он. – Это моя бабушка, она меня усыновила, так что официально она моя мама, а мои родители… словом, нет их. В смысле, они живы, но я понятия не имею, где они.

Растерявшись, я ляпнула:

– Это не имеет значения, какого возраста твоя мама.

– Ты думаешь, я стесняюсь? Вовсе нет. Дело не в этом. В школе мало что про меня знают, я там вообще ничего о себе не рассказываю. Не хочу, чтобы копались в моих делах.

– Не волнуйся, я никому не скажу.

– Никакой тайны в этом нет, я просто сам по себе. Ты же это понимаешь, ты тоже такая.

– С чего ты взял? – удивилась я.

– Вижу.

Он прав: я тоже сама по себе, но как он смог это разглядеть, если в школе смотрит сквозь меня! Спрашивать некогда, надо спешить к маме, и, скомканно попрощавшись, я убежала.

– Я тебе позвоню! – бросил он мне вслед.

При других обстоятельствах я бы затрепетала от радости и нафантазировала бы невесть что, но сейчас я сосредоточилась на маме, всё остальное отступило на задний план. Однако какая-то струнка во мне волнительно дрогнула в ответ на его обещание позвонить. Теперь знаю, почему он мне нравился, несмотря на его заносчивость. Интуитивно я чувствовала, что в оболочке принца прячется другой человек. Ему досталось больше, чем мне: от меня отказался только отец, а от него оба родителя. Раз он понятия не имеет, где они, значит, они его бросили.

Я вошла в палату. Мама лежала в той же позе на спине с похоронным видом. Увидев меня, спросила, позавтракала ли я.

– Да, а как ты?

– Я нормально. Поскорее бы операция. Самое невыносимое – это ждать.

Сейчас войдут, вкатят в палату тележку, положат на неё маму и увезут в недра больницы, оторвут её от меня. Я вздрогнула – в коридоре раздались быстрые шаги, кто-то торопился к нам, определённо к нам. Мама тоже услышала и нервно посмотрела на дверь.

В эту минуту в палату влетел светило-врач. В этот раз он не дёргался, не дрыгал, точно припадочный, не приглаживал каждую волосинку на голове, а вёл себя естественно. И лицо у него не суровое, как у выносившего приговор судьи, а весёлое. За его спиной стоял наш врач-киноактёр – тоже с весёлым лицом.

– У нас хорошие новости! – провозгласил светило.

Сердце у меня забилось, опять превратившись в колокол – в этот раз от радости. Я мгновенно поняла, что за новости. Лори не обманула!

– Извиняемся, что сообщаем в последнюю минуту. Всё в полном порядке, сейчас вас выпишут, и идите себе домой, – протараторил светило.

– Как это – домой? А операция? – оторопела мама, но светило её уже не услышал.

Отбарабанив свою речь, он выскочил из палаты.

– Операция не нужна, – ответил за него наш врач-киноактёр и кратко изложил суть дела.

Специалист, как он и предполагал, ответил, но буквально час назад. (Ага, час назад! Наврал – оправдал их халатность.) Его диагноз таков: минимальная вероятность, что опухоль переросла бы в плохую, подобные редкие случаи бывают, и женщины спокойненько живут себе до старости, операцию он не рекомендует, рожайте себе на здоровье.

– Конечно, каждый случай отдельный, но в вашем случае всё хорошо, – завершил он.

Я чуть его не расцеловала.

– Вы и ваши коллеги были правы с самого начала. Помните, именно это вы и говорили, – польстила я ему и с торжеством добавила: – Ваш знаменитый врач убеждал всех в обратном и ошибся.

– Он не ошибся, а предупреждал. Это его обязанность. В таком деле осторожность никогда не помешает, – опять защитил он светило.

Сказав, что сейчас оформят все бумаги и маму выпишут, он пожелал нам всего наилучшего и ушёл. У меня внутри всё пело, скакало, визжало. Большего счастья я никогда не испытывала. Всего несколько слов врача вернули нам с мамой жизнь. Поэтому я не могла понять, почему мать сидит, как пристукнутая, и не радуется вместе со мной.

– Видишь, как всё хорошо, а ты не верила. Давай собираться, – сказала я.

– Как это так, – наконец вымолвила она, – то плохая опухоль, то нет. Если бы они опоздали с новостями, меня бы прооперировали.

– Тогда мы бы подали на них в суд и стали бы богачами, – шутливо пропела я. Именно пропела. – Чего ты такая кислая? Праздновать надо.

– Но это же безобразие, они чуть не лишили меня ребёнка.

– Что с тобой, какого ребёнка?

Мама неисправима. Произошло чудо, а она жалуется, воображает, что могло бы быть и чего уже не будет. Ей что, нравится депресняк? Есть же люди, которые ловят кайф от страданий.

– Вдруг этот специалист ошибается. Лучше на всякий случай сделать операцию, – с беспокойством произнесла она.

– Мам, что за дела, ты только что жаловалась, что тебя могли лишить непонятно какого ребёнка, а детей, кстати, ты не хотела. Давай собирайся!

– Они ошиблись один раз, значит, и сейчас могут ошибаться.

– Ошибся только этот светило и то, скорее, перестраховался, боялся, как бы чего не вышло и его во всём обвинят. Наш врач и его коллеги с самого начала считали, что всё в порядке, но он задавил всех своим авторитетом.

– Да, наверное, – протянула мать.

– Мам, ну почему ты не умеешь радоваться? Всё уже позади!

– Я радуюсь, просто не могу в себя прийти. То одно, то другое.

– Сейчас приедем домой, отпразднуем, настроение сразу повысится. Я знала, что всё закончится хорошо.

– Знала? Откуда? – вопросительно вскинула она на меня глаза.

– Предчувствовала.

Меня подмывало рассказать правду, но я сдержалась. Слишком неправдоподобно. Надо пойти к Лори и поблагодарить. Если бы не её совет, то мама лежала бы в эту минуту на операционном столе.

Внутри у меня всё звенело: какое это всё-таки счастье жить!

14. Неожиданность

На следующий день я позвонила Марье Сергеевне и предложила опять выгулять Шустрика, и платить не надо. Посидев у неё, напившись чаю, наслушавшись разных историй о прошлом и погуляв с пуделем, я помчалась к Лори.

А вот и знакомый дом, а перед ним дерево, где прятался в прошлый раз миниатюрный ангел. За это время дерево разрослось, распушилось, покрылось гроздьями белых цветов. Смахивает на сирень, а запах другой. Но ангела там я не заметила. Я подошла к двери и нажала на звонок.

От счастья, что мама здорова и весь этот кошмар позади, хотелось петь, хотя петь не умею. Мне не терпелось сказать Лори, что она оказала маме реальную помощь. В минуты слабости, когда нападала неуверенность, справлюсь ли, тяну ли на роль взрослой в семье, я вспоминала её слова о том, что моя любовь к маме и забота о ней помогут ей не падать духом, и я запрещала себе сомневаться в своих силах.

Лори почему-то не открывала. Жалко, если я её не застану. Снова надавив на звонок, я обернулась посмотреть, прижились ли на газоне её анютины глазки. Она их сажала, когда я увидела её первый раз. Прижились. Рядом с ними на траве валялись два детских велосипеда. Интересно, чьи они? Про детей и внуков она не упоминала.

За дверью раздались шаги.

– Вам кого? – предстал передо мной незнакомый мужчина. С гладко выбритым лицом, подстриженный, крепкого сложения. На нём – тёмно-серый с иголочки костюм, синий в полоску галстук, отутюженная бледно-голубая рубашка. Как с рекламной картинки: так должен выглядеть истинный бизнесмен!

В прихожей, куда шмыгнул мой взгляд, стоял на полу кожаный кейс, ожидая, когда его подхватит владелец и пойдёт по делам. В первую очередь меня ошеломил не мужчина, непонятно откуда взявшийся, а вид прихожей – не такой просторной, как я её помнила. А в появившемся на стене зеркале (раньше оно там не висело) отражалась часть комнаты – стандартной, обычной, с мебелью, уже без орхидей. Ну ладно, зеркало могли на днях купить, но почему всё выглядит по-другому?

– Здравствуйте, а Лори дома? – спросила я.

– Вы ошиблись. Здесь такой нет.

– Как это нет, она здесь живёт, – опешила я.

– У вас, видимо, неправильный адрес.

– Да нет, правильный, я здесь уже была.

– Возможно, вы были здесь несколько лет назад до того, как мы сюда въехали.

– Нет, я заходила к Лори совсем недавно.

– Вы что-то перепутали, мы живём в этом доме уже четыре года. Никакой Лори здесь нет и, насколько мне известно, соседей с этим именем у нас тоже нет.

– Этого не может быть. У вас там анютины глазки, – махнула я рукой в сторону цветов. – Лори как раз их сажала в тот день, когда я к ней приходила. Вон, те, видите?

Он внимательно, неприятно сощурившись, смотрел на меня, как на ненормальную.

– Видите? – повторила я.

– Прекрасно вижу. Это моя жена их посадила.

– Этого не может быть, – не отставала я. – Я сама своими глазами видела, что их сажала Лори.

– Послушайте, я же сказал, вы ошиблись. Извините, но у меня дела.

– Подождите, – разволновалась я. – Давайте я опишу обстановку в вашем доме, и вы убедитесь, что я говорю правду. У вас должно быть много-много орхидей…

– Всего хорошего, – оборвал он и захлопнул дверь.

Я хотела постучать и попросить его впустить меня внутрь, чтобы проверить, не врёт ли он, но передумала. Не имеет смысла, и неизвестно, как он себя поведёт, если я начну ломиться в дом. С виду он якобы безупречный, а какой на самом деле – большой вопрос. Выхватит ещё пистолет и начнёт угрожать. Никогда не знаешь, кто на что способен. Хотя Лори не говорила, есть ли у неё дети, этот мужик вполне мог быть её сыном – таким же противным, как сыновья Евгения. Контролирует, с кем ей дружить, а с кем нет.

Я прошлась вдоль забора, окружавшего неприступной стеной задний участок. Он был высокий и плотный, доска к доске, ни одной щели, через которую я бы могла подглядеть, что там творится, кто там пищит, смеётся и болтает. Я слышала женские и детские голоса. Чтобы подобраться к забору, мне пришлось продираться через заслонявшие его густые кусты. Их колючие ветки хватали меня за джинсы, царапали руки. Посражавшись с ними, я нашла наконец щель – тонкую, как нить. Разглядеть я могла только одну женщину, и то не всю – её половину, сидевшую на стуле. Её вторую половину скрывала доска забора. Если судить по тому, что я увидела, женщина белокурая, спортивного вида, в чёрных легинсах – вылитая телеведущая канала о здоровом образе жизни. Визжавшие дети в щель не попали – только их надувной мяч, летавший туда-сюда. Внезапно в щели возник не пускавший меня в дом нахал. Он быстро с суровым видом направлялся к тому месту, где я притаилась, и я, отпрыгнув от забора, поспешно убежала. Не учла я, что их участок понатыкан камерами.

Всё это сбило меня с толку. Я могла поклясться, что это дом Лори, и я сюда приходила. Неужели мои сочинялки довели до того, что я принимаю их за действительность? Нет, с мозгами у меня полный порядок. Случившееся с мамой чудо – это доказательство, что умом я не тронулась. Иначе не произошло бы чуда. Возможно, Лори продала за это время свой дом. С такой скоростью – вряд ли, и нахал в костюме сказал, что они сюда въехали четыре года назад. Не исключено, что обманул. Фантасмагория какая-то.

Теряясь в догадках, я направилась к соседнему дому – тоже большому и добротно построенному, но без забора. Как только я взбежала на крыльцо, за дверью заголосила собака. Судя по басистому лаю, она размером с быка. «Чего ты надрываешься? Не беспокойся, твоих хозяев я грабить не собираюсь», – успокоила я её. Она замолчала – поняла. Но от двери не отходила. Я слышала её тяжёлое дыхание. Тут дверь открылась и появилась старушка. Рядом с ней стоял её охранник – огромный серый дог. Грациозное существо. Он уже не лаял, а изучал меня с любопытством. И вид у него не грозный, а добродушный. Уши комичные – висят этакие лепёшки.

– Не бойся, он не укусит, – сказала старушка, приветливо глядя на меня. Глаза у неё смеющиеся и юркие. – Ты к кому?

– Я ищу вашу соседку, она живёт вон в том доме, её зовут Лори. Вы, случайно, не знаете, она никуда не уехала?

– Насколько мне известно, там живёт молодая пара с детьми.

– Этого не может быть. Я недавно к ней заходила.

Я всерьёз встревожилась. Розыгрыш или со мной что-то не так?

– Наверное, у тебя неправильный адрес, – повторила она слова нахала в костюме. С той лишь разницей, что они звучали дружелюбно.

– Не могла я перепутать, я была у неё в гостях, у неё дом такой необычный, весь в орхидеях, – расстроилась я. Скорее эта старушка должна была бы страдать путаницей в голове, а не я. – Вы всех ваших соседей знаете?

– Не всех, я в основном дома сижу.

– Неужели вы ни разу не видели Лори? Она часто на своём газоне возится.

– Там всё время кто-то возится, но кто именно, издалека не разглядишь, у меня зрение уже не то.

– А в доме рядом с вами кто живёт? Может, они что-то знают?

– Там молодушка вроде меня, – хихикнула она. – Вряд ли она что-то знает, у неё зрение ещё хуже.

– Ничего не могу понять. Лори говорила, что она давно здесь живёт, они с мужем купили этот дом, когда он ещё был жив, а никто её здесь не видел. Как это может быть?

– Не переживай, – успокоила она. – У меня тоже так бывает. Утром проснусь и не пойму, то ли сон видела, то ли это взаправду со мной произошло.

Если шутит, не в том я настроении, чтобы оценить её юмор.

– Постой, – вдруг призадумалась она. – Орхидеи, говоришь…

– Ну да, – встрепенулась я. – Вы что-то вспомнили?

– Что-то такое про орхидеи я слышала, а что, не помню, – со смешинкой в глазах произнесла она.

Странноватая старушка. Судя по всему, в этом посёлке все с приветом.

Если её нахала-соседа я заподозрила во вранье, то ей я поверила. Попрощавшись с ней, я медленно пошла вдоль домов. Хотела прогуляться и всё обдумать. Напрашивался плачевный вывод: Лори мне привиделась. Развалившись из-за беды с мамой, я сочинила сказку со счастливым концом. Но как объяснить то, что всё закончилось благополучно? Предсказывать будущее я же не умею. Окончательно запутавшись, я решила не терзать себя догадками. Какая разница, нафантазировала я или что-то выше моего понимания произошло. Самое главное – это то, что мама здорова и ничего ей не грозит. От этой мысли у меня опять всё зазвенело внутри. Многое переосмысливаешь, когда сваливается на тебя несчастье, и думаешь, что это конец, ты на дне пропасти, никогда не выберешься из неё, и внезапно чья-то рука тебя оттуда вытаскивает. Это и есть чудо.

Размышляя, я не заметила, как очутилась перед домом Алисы. Машинально сюда пришла, а может, не машинально, а намеренно: несмотря ни на что, я хотела с ней помириться. В этот раз участок выглядел идеально. Всё вылизано, и Амур в середине фонтана уже не покрыт упавшими листьями, а, голенький и умытый, блестит под солнцем. Чисто, ухожено, но как-то безрадостно. Обычно смотришь на дом, и чувствуется, что там бурлит жизнь, а смотришь на другой, и заходить туда не хочется, мрачностью от него веет. Соблазн подойти к двери и постучаться велик. Пока я набиралась смелости, дверь распахнулась.

– Чего ты здесь топчешься? – сказала Алиса. – Входи, раз пришла!

Дважды просить меня не пришлось.

– Не думала, что ты меня позовёшь, – этак небрежно произнесла я, не показывая, что рада.

– Если не думала, зачем здесь околачиваешься? В тот раз, кстати, я тоже тебя заметила, но выходить не стала.

– Почему?

– Не была готова.

– А сейчас почему позвала?

– Потому что готова, – хмыкнула она.

– Долго же ты на меня злилась.

– За что мне на тебя злиться?

– Из-за Романа, а я тебе тогда правду сказала, это он полез ко мне.

– Знаю, что полез.

– Если знала, почему пропала?

– Пошли ко мне, там посидим, а то мама дома, – не ответила она на мой вопрос.

– Ты не хочешь, чтобы она меня видела?

– Не накручивай. Она про тебя ничего не знает.

– Познакомишь нас? – спросила я. Мне не терпелось посмотреть, с кем мой отец жил столько лет.

– Позже, она сейчас занята.

– Зачем позже, можно и сейчас, – внезапно вошла в комнату её мать.

Всё-таки от воображения не только польза, но и вред. Рисуешь себе всякие образы, картинки, срастаешься с ними, начинаешь в них верить, а когда сталкиваешься с реальностью, чувствуешь себя одураченным – сам себя обманул. Эту женщину я ненавидела с детства. Даже когда став старше, я разобралась, что это не она, а моя мама разбивала чужую семью, неприязнь осталась. Я воображала мать Алисы уродливой, косой, кривой, злобной. Награждая её всевозможными противными качествами, я ей мысленно мстила. А она не имела ничего общего с тем, что я наворотила в голове, – симпатичная и на вредную не похожа.

От мстительных мыслей толку никакого. Они меня разъедали, рвали на кусочки, а мать Алисы тем временем жила себе припеваючи и понятия не имела, что кто-то её ненавидит и изводит себя этим.

– Это моя мама, а это Слава, – представила нас друг другу Алиса. Познакомила нас с неохотой.

– Тамара Викторовна, можно просто Тамара, – протянула её мать мне руку, пристально глядя на меня. Будто смекнула, что стоит перед ней враг, о существовании которого она не знала. Теперь уже бывший враг – не ожидала я от себя, что она мне понравится.

– Мам, мы пойдём ко мне, спустимся позже.

– Хорошо, а я пока что-нибудь приготовлю, – кивнула та.

Пока мы поднимались по лестнице, я чувствовала её взгляд – столь ощутимый, что казалось, она дотрагивается до меня рукой. Я обернулась. Она тотчас накинула на лицо улыбку, но я успела поймать в её глазах вопрос.

– Ты уверена, что твоя мама не знает, кто я? – спросила я, как только мы вошли в комнату.

– Уверена, а что?

– Она так меня разглядывала.

– Ну, разглядывала, что в этом такого?

– По-моему, она поняла, кто я, и думает, что я заявилась сюда с какой-то целью.

– Ты и заявилась с целью, разве не так? Ты же искала отца, – усмехнулась она. – Да не парься ты, она на всех моих друзей так смотрит.

– Ты говорила, что я очень на отца похожа, вот она и догадалась, как и ты тогда.

– Да какая разница. С твоим отцом она же развелась.

– Почему они развелись? Он опять с кем-то замутил?

– Не знаю, мать со мной не делилась, но вроде замутил. Я, конечно, на стороне матери, но зла на него не держу. Он в принципе неплохой, ко мне хорошо относился.

Меня кольнула ревность. К ней, к падчерице, он хорошо относился, а меня, родную дочь, принял прохладно и дал понять, что я ему не нужна. Плоховато у меня пока получается вырабатывать равнодушие к нему.

– Какой он на фиг неплохой, если на сторону бегал! Я, между прочим, с ним виделась, но больше не увижусь. – И я всё ей рассказала.

– Слабак он, – выслушав, произнесла она. – Я думала, он сильнее.

– Почему слабак?

– Потому что побоялся ответственности.

– Но тебя же он не побоялся удочерить.

– Официально не удочерял.

– Ты была его падчерицей, это одно и то же.

– Далеко не одно и то же, – возразила она. – Я ему чужая, сегодня он пришёл, завтра ушёл, так и вышло.

– За падчерицу тоже несут ответственность.

– Только формально, родного ребёнка любят больше.

– У кого как. Усыновленных детей тоже любят, а вот родного ребёнка, бывает, не любят. Мой отец – тому пример.

– Не все же отцы такие. Есть масса хороших. Тебе просто не повезло.

– Ну да, не повезло, – погрустнела я, – думала, он увидит, какая я самостоятельная, не надо со мной возиться, как с малым дитём, обрадуется.

– Не смеши! Обрадуется он! Ему плевать, какая ты. Забей на него.

– Да забила я на него, но иногда накатит, а вдруг он всё-таки вернётся, – призналась я.

– Вернётся он! Если и вернётся, так только когда дряхлым стариком станет. Понадобится помощь – и сразу вспомнит, что у него есть дочь.

– Ты говоришь, что зла на него не держишь, а похоже, что держишь.

– Ну да, есть немножко. У нас всё было нормально, а он взял и свинтил. Даже не попрощался, собрал вещи и отчалил.

– Зато у тебя с родным отцом всё хорошо, это важнее.

– Какой там хорошо! Он деньгами откупается. Ему проще деньги дать, чем со мной видеться, у него на первом месте его семья, детей там наплодил, – сказала она.

– Твоя мама не против, что ты с ним общаешься?

– Её это не колышет, они же сто лет назад развелись, ну а с твоим отцом она не так давно рассталась. Мой тебе совет: не ходи к нему больше, забудь. Незачем гоняться за тем, кто тебя не хочет, не важно, кто он, отец или парень.

– Парень? Это ты про Романа? – брякнула я.

– При чём тут он?

– Я думала, ты его имеешь в виду.

– Не-е, не его, я за ним не бегала. Встречались, но я его быстро послала. Так, минутное увлечение, влюблена я не была.

Не очень-то я поверила. Помню, как она следила за ним ревнивым взглядом, пока он заигрывал с девчонками на вечеринке.

– Одного не могу понять. Ты говоришь, что поверила мне, что он сам ко мне полез, а при этом даже не позвонила. Выходит, не поверила, – сказала я.

– Я вначале не поверила, подозревала, что ты явилась с дурными намерениями, а потом застукала его со своей подругой и, что называется, прозрела. А подруга-то, прикинь, какова стервоза! Вообще-то верные подруги редко встречаются. Мне не попадались. Ладно, проехали! Что это размусоливать! – закончила она. – Пошли перекусим.

Мы спустились вниз. К моему облегчению, её мать ушла. На кухне лежала записка, что она уехала по делам и вернётся поздно.

– Мать у меня потрясно готовит. Жаль, что не всегда может, у неё времени в обрез, дома она редко бывает. Она очень востребованный адвокат, – с гордостью произнесла Алиса, расставляя еду.

– Защищает бандитов?

– Защищать всех надо, никогда же не знаешь, виновен ли человек, – и снова с гордостью сказала: – Мать у меня супер. Мы с ней как подруги.

– Неужто никогда не ругаетесь?

– Почему, ругаемся и тут же миримся. Она у меня крутая. Характер у неё мужской. Я с детства хотела быть на неё похожа.

– Тоже хочешь быть юристом?

– Не-е, это не для меня, хотя думаю выбрать мужскую профессию.

– Поэтому решила податься в военный вуз? – спросила я.

– Не только. Вообще я не определилась, не знаю, чем заняться. Многое влечёт, также по странам всяким хочу поездить, я пока не везде была.

– А я нигде не была. Кроме Питера, ничего не видела, вот теперь сюда приехала.

– По Питеру скучаешь?

– Скучаю, хотя здесь хорошо, погода получше. А вообще я жару люблю.

– За жарой тебе надо на юг.

Пока мы уплетали всё, что наготовила её мать (Алиса не зря хвасталась – вкуснотища!), я разглядывала комнату, где мы сидели. Красиво, модно, как на выставке интерьеров. Больше всего мне понравилась картина на стене. На ней изображён стол с посудой, одну чашку держит рука, а чья – неизвестно. Сам человек невидим и находится за пределами полотна. Примерно как доска забора спрятала от меня половину женщины в легинсах, когда я подглядывала в щель.

– Прикольная картина, – похвалила я.

– Это мамина любимая. Твой отец купил у какого-то художника. У него небольшая коллекция, он её с собой забрал, а эту картину мама попросила нам оставить.

– Я видела у него дома несколько картин, он сказал, что ему их подарила художница. Любовница, наверное. Я видела там одну невзрачную тётку, мог бы получше выбрать.

– Опять ты за своё! Какая разница, есть у него любовница или нет. Всё надеешься на что-то, а зря, эта надежда тебе жить не даёт. Мать говорит, что от пустых надежд – один вред, из-за них многие судьбу себе ломают.

– Откуда нам знать, какая надежда пустая, а какая нет?

– Если дело глухо, значит, пустая.

– Не скажи. Бывает, что только кажется, что глухо. Мне надежда помогала, когда с мамой беда стряслась.

– Это другое, а в случае с твоим отцом – это иллюзия. – Помолчав, она произнесла: – Про твою маму я не забыла, давно хотела спросить, как она, но после той истории с Романом неловко было. Из-за этого козла чуть не рассорились.

– Козла теперь нет, и всё ОК, – сказала я.

Мы рассмеялись.

– Ну так как твоя мама? – спросила Алиса.

Я рассказала. Слушала она с сочувствием, я видела это по её лицу.

– Выходит, Лори мне померещилась, – завершила я.

– Не померещилась, её же предсказание сбылось.

– Это моя интуиция, а не предсказание. Я предчувствовала, что всё закончится хорошо, и придумала Лори, что-то типа доброй волшебницы. Или у меня крыша поехала.

– Брось ты! Какая крыша! Ты абсолютно нормальная. Уверена, что есть какое-то объяснение. Жалко, я не знаю никого в той части посёлка, но можно попытаться разведать, кто там живёт. Вот что, – оживилась она, – давай я туда сгоняю и всё выясню. Тебе там светиться не надо, этот мужик тебя на порог не пустит, а меня он не видел.

– Как только ты произнесёшь имя Лори, он даже слушать не станет.

– Я и не собираюсь произносить её имя. Что-нибудь наплету.

– Не ходи, он полицию вызовет, скажет, что мы его преследуем, или из пистолета начнёт пулять, психов везде хватает, – попробовала я её отговорить.

– Не с ним я буду разговаривать, а с его женой, или кем там она ему приходится.

– Что ты ей скажешь? Признавайтесь, где прячете Лори?

– Предоставь это дело мне, у меня получится.

– Не получится, нет там никакой Лори. Я её выдумала и поверила в собственную фантазию, – сказала я, хотя сама в это мало верила.

– Нет, это что-то другое. Не парься, мы докопаемся. Тебе бы развеяться, съездить куда-нибудь, а я тем временем всё выясню.

– Ехать мне никуда неохота, да и куда?

– Куда-нибудь, где жарко, ты же любишь жару. Поезжай в Мексику, в Тулум. Клёво там, море прямо прозрачное, тёплое.

Какая Мексика! Нет у меня денег шастать по разным странам! Ей меня не понять, ей эта проблема неведома. Но я смолчала, не хотела испортить душевный разговор. Она искренне предлагала и не виновата, что родилась в иной среде, и понятия не имеет, как живут за чертой её барского посёлка.

– Что там такого потрясного? – скептически спросила я.

– Да всё, сам городок, ещё там есть древние руины майя. Попадаешь туда, и ощущение, будто ты в другом веке. От них какой-то особый дух исходит. Знаешь, когда я там ходила, что-то такое чувствовала, величие руин, что ли. Я даже ради хохмы попросила их, чтобы всё у меня сложилось.

– Ну и как, сложилось? – спросила я. – Если бы руины выполняли желания всех туристов, мир засиял бы от счастья.

– Может, кроме меня, к ним никто не обращался, – хохотнула Алиса. – Ты тоже попробуй, поезжай туда и попроси их, чтобы Лори вернулась и призналась, кто она такая.

Мы посмеялись.

– Возьми меня с собой, когда пойдёшь выяснять, живёт ли она в доме этого мужика, – попросила я. – Я посижу в машине, чтобы меня не заметили. Припаркуемся подальше.

– ОК, пойдём вместе.

– Когда пойдём?

– Завтра, чего откладывать. Мне самой интересно, что происходит.

– А как ты сама думаешь, кто она такая?

– Ведьма, кто ж ещё, – засмеялась Алиса. – В лучшем случае фея.

Да нет, не ведьма и не фея, но я ничего не сказала, а то Алиса решила бы, что я свихнулась. Моя догадка о Лори слишком невероятна.

15. Красный попугай

Я вскочила спозаранку, чтобы успеть наплаваться до того, как пляж будет переполнен. Постояльцы отеля – народ ленивый, выползают из номеров, когда солнце уже на полпути к центру неба и жжёт так, что хоть караул кричи. Права Алиса: мексиканское солнце – это пожар. А отдыхающие, недооценивая его мощь, укладываются на лежаках и жарятся до одурения, пока не испекутся. Моя мама тоже едва не сгорела. В первый же день надела мини-купальник, кошачьи чёрные очки и разлеглась на топчане. «Не надо!» – отмахнулась она, когда я протянула ей защитный крем. Вскоре она сообразила, что превратится в головешку, и спряталась под соломенный навес. В купальнике она выглядит потрясно, тело у неё подтянутое. Мужчины то и дело зыркают на неё. Нас там принимают за подружек и пристают: «Давайте сходим в бар или на танцульки». Однако мама, хоть и кокетничает, ни с кем не хочет знакомиться. Так она говорит, а сама шарит глазами по сторонам, и её ищущий взгляд задерживается не на тех, на ком следовало бы, – на самовлюблённых манекенах типа Марка. Это меня расстраивает.

Отель, где мы остановились, небольшой, всего тридцать номеров, и без особых развлечений. Зато уютный, тихий, отличается от суматошных отелей-муравейников на побережье. Я его выбрала согласно маминым пожеланиям. Сама я предпочла бы что-то повеселее, но не возражала. Для меня важна не гостиница, а отпуск вдвоём. Теперь мы с матерью реже видимся. Она целыми днями на работе, а я учусь в архитектурном. Из Подмосковья мы перебрались в столицу. Снимаем двушку – не лучшую, но и не захудалую, как раньше. Планируем вскоре купить квартиру, дела у нас налаживаются.

Прихватив полотенце, я отправилась купаться. Наш номер с террасой находился на первом этаже, от него до моря – несколько шагов. На пляже – никого, кроме мексиканца в шляпе-сомбреро. Он, как и я, поднимался ни свет ни заря. Я – чтобы сделать утренний заплыв, пока море принадлежит мне одной, а он – чтобы подготовить пляж для постояльцев: собрать мусор, расставить лежаки и подмести. Он возил метлой по песку, выравнивая его и оставляя на нём длинные полосы вроде следов пылесоса на ковре. Я ему испортила весь труд – прошлась по полосам, украсив их своими следами. Нисколько не раздосадованный, он приветливо поздоровался и снова всё «пропылесосил». Подметание меня забавляло. Чего ради стараться, если сейчас набежит народ и разворошит песок. Но здесь так принято.

Я села на топчан полюбоваться солнцем. Его половина уже вылезла из-за горизонта, а вторая половина появится, когда я буду плыть ему навстречу. Восход здесь – красота. Недаром Тулум называют городом рассвета. Не только небо густо-оранжевого цвета. Море – тоже. Они – как одно целое.

Вдали на стоявшем на якоре плоту сидят пеликаны. Безветренно. Ветер пока прячется в листьях пальм – полукруглых, в складку, как огромные веера. Когда солнце подскочит кверху, листья зашевелятся, захрустят, и из них вылетит ветер. Восход я снимала несколько раз, но не удачно. На снимках море выглядит лужицей, солнце – пятном, а пеликаны – закорючками.

Поездкой в Тулум я загорелась ещё в тот день, когда Алиса рассказала про руины. Не для того, чтобы умолять древних духов выполнить мои желания (хотя стоило бы попробовать!), а чтобы повидать этот городок. Я практически нигде не была, из Питера прямиком рванула в Москву и застряла на одном месте. Даже в Чёрном море не успела искупаться, плавала только в подмосковных речках, а Алиса с детства каталась по разным странам. Мне же довелось их увидеть пока только в Интернете. Её рассказ про Тулум запомнился, и я решила, что обязательно поеду на Карибское море, и именно в этот городок. Накоплю денег, остановлюсь в дешёвом мотеле, хоть в хибарке. Роскошными гостиницами я не избалована, могу питаться одним хлебом с молоком, мне бы только в море окунуться, насладиться им. Оно мне с детства снится. В своих снах я плаваю, ныряю на дно и живу в море, как «человек-амфибия». На днях смотрела этот фильм в Интернете – мать уговорила. Она его часто пересматривает наравне с другими старыми фильмами – в основном душещипательными про любовь, а я предпочитаю современные триллеры и боевики.

Но снимать лачугу на берегу не пришлось. «Выберем достойный отель, теперь мы можем себе это позволить», – предложила мама. Зарабатывает она сейчас хорошо – продаёт дома. Лихо это делает. Я даже удивилась – не ожидала от неё таких способностей и прыти. Быть медсестрой она раздумала, возвращаться в санитарки не захотела. Сказала, что ошибалась, выбирая эту профессию, это не её призвание. Решила стать риелтором, это приносит немалые деньги. Правильно она поступила. Если бы медицина была её делом, она никогда бы с ней не распрощалась.

После всех наших мытарств и невзгод отпуск вместе – подарок. Наша жизнь постепенно выравнивалась – всё, как предсказала Лори. Я часто её вспоминаю. Алиса так и не выяснила, кто она такая. Разговорить жену нахала в костюме ей удалось, но толку от этого никакого. Та подтвердила, что они въехали туда четыре года назад, а про Лори никогда не слышали, понятия не имеют, кто это. Затем Алиса обошла чуть ли не весь посёлок. Безрезультатно. Заходила она и к той лукавой старушенции с охранником-догом. Та хихикала, отвечала невпопад и, похоже, шутки шутила. Позже, когда я навещала Марью Сергеевну, я опять прошлась по тому отсеку, где жила Лори (если жила), но тоже ничего не выяснила.

Всё указывало на то, что Лори я придумала, а я по-прежнему считаю, что она реальный человек. Не случайно она появилась именно в тот момент, когда мы с мамой нуждались в помощи. В ту пору мне казалось, что мы никому не нужные пылинки, одни во всём мире и этому миру нет до нас никакого дела. Когда на земле бури, катастрофы, несчастья, на этом фоне беда одного человека видится ничтожной. Лори не только поддержала меня и показала, что судьба каждой «пылинки» важна, мир состоит из таких пылинок, она влила в меня силы, и я поверила, что справлюсь и помогу маме.

«Кто она?» – по-прежнему гадали мы с Алисой. Мнения у нас разные. Алиса считает, что Лори по каким-то причинам не могла со мной больше видеться и поэтому попросила мужика в костюме и его жену сказать, что её там нет, а тот либо её сын, либо зять.

«Заодно попросила обстановку в доме поменять, убрать все орхидеи? – не согласилась я. – Соседей тоже попросила наврать? Ради меня устроила целый спектакль!»

«Ты права, это вряд ли, – кивнула Алиса. – Непонятно, зачем ей понадобилось столько цветов. Никто не будет держать дома такое количество. Для этого есть оранжереи».

«Возможно, орхидеи помогают ей лучше себя чувствовать. Среди растений всегда легче становится».

«Всё-таки это сверхстранно. Какие ещё могут быть варианты?»

«Нет никаких, остался только один – я всё сочинила».

«Сама того не зная, сочинила и себе предрекла? Не выдумывай. С мозгами у тебя всё норм».

Есть ещё один вариант, но он слишком фантастичен. Я сама сомневаюсь, но иного объяснения найти не могу. Разложу-ка я в уме по порядку все загадки: предсказание Лори, её проницательность, исчезновение (не забыть театральную обстановку её дома!), прослежу последовательность событий и найду ответ – если найду. Лори появилась на короткий миг, чтобы подсказать нам с мамой, что делать. Если бы не её совет связаться с врачом-специалистом, нам бы в голову не пришло к нему обратиться, мы не знали о его существовании. Удивительно, что нашему молодому врачу это тоже не приходило в голову, а если приходило, то местный светило задавил его своим авторитетом. Если бы не совет Лори, мы с мамой ожидали бы с ужасом самое страшное. Светило не позволил бы нам думать иначе. Получается, что на каждого специалиста найдётся ещё лучший специалист. Всё обошлось, и Лори сразу пропала. Логичный вывод таков: она исчезла, потому что её миссия выполнена, и искать её не надо. Она сама появится, если сочтёт нужным или понадобится её помощь.

«У меня есть предположение, кто она», – сказала я наконец Алисе. До этого я стеснялась говорить.

«Кто? Дух?» – хмыкнула Алиса.

«Нет… Смеяться не будешь?»

«Не буду. Говори».

Сейчас она расхохочется, начнёт подлавливать: ты же сама утверждала, что нет никаких чудес и волшебных сил, реальность прозаична и сурова.

«Мне кажется… только не смейся, ты обещала».

«Обещала, не тяни, говори».

«Я думаю, что она ангел», – произнесла я.

«Прикалываешься?»

«Ты же обещала не смеяться».

«А я не смеюсь. Просто это как-то не вяжется с тем, что ты про неё рассказывала. Ты говорила, что она больна, а ангелы не болеют».

«Откуда нам знать, болеют они или нет».

«Если болеют, значит, они не ангелы», – возразила Алиса.

«Они могут быть людьми, как все, жить среди нас и не догадываться, кто они в действительности, пока кому-то не потребуется помощь».

«Ну ты и наворотила! Это что, такие особые существа – люди-ангелы! Почему тогда не ко всем они приходят на помощь?» – нашла она прореху в моих рассуждениях.

«Не знаю», – не нашлась я что ответить.

«Зато я знаю! Потому что ангелов на всех не хватает, людей-то тьма, каждому не поможешь, – хохотнула Алиса. – Если Лори ангел, то никакой она не человек, помогла тебе и улетела назад на небо».

«Подкалываешь меня?»

«Да нет, мы обе чокнутые, я поверила, что руины в Тулуме какие-то особенные, а ты поверила в помощь ангела», – рассмеялась она.

У меня ощущение, что Лори всегда рядом, хотя я её не вижу – примерно как чувствуешь прикосновение ветра, знаешь, что это он, но тоже не видишь. От этого мне радостно. Доказательств, что я права, у меня нет. Но я уверена, что будут: когда-нибудь звёзды выстроятся в небе в понятный только мне одной знак, закивают мне с газона нахала в костюме анютины глазки. Или снова прилетит мой приятель попугай Петька с вестью. Где он, кстати? Как он там без меня поживает? Мысль о Петьке развеселила.

Прошло время, всё потихоньку выпрямлялось, улучшалось. О прошлом напоминают только мамины обследования. Я заставляю ее проверяться чаще, чем полагается, – осторожность не помешает. Если бы не я, она бы вообще к врачам не ходила. Говорит, что незачем, раз здорова, но всё же меня послушалась – впервые в жизни! То, что мы пережили, нас больше сплотило, мы лучше понимаем друг друга, стали терпимее, по крайней мере стараемся.

Подтачивает всё только моё беспокойство, что история с Марком и предыдущие провальные романы мать ничему не научили. Тянет её на мужчин-манекенов. Вижу это по тому, как она вибрирует при виде очередного «Марка». Я, её сторожевой пёс, слежу, чтобы ни один из этих рекламных красавчиков к ней не приблизился. Мать это раздражает. Она права: это её личное пространство, а я вмешиваюсь, но не могу себя остановить. Если мать забыла, как Марк превратил её лицо в синий блин, то я нет. Надо мне найти ей надёжного доброго человека – и совсем не скучного. Если я встречу такого, мгновенно пойму. Она почему-то считает, что заботливый, как правило, скучный. Ну да, а тот, кто сажает синяк под глазом, юморной и интересный!

К Ефиму мама так и не вернулась. Сказала, что всё завершится тем же, в итоге опять уйдёт от него. Хотя однажды поразила меня печальным признанием:

«Благородный он человек. Единственный в моей жизни мужчина, на кого я могла опереться».

«Так в чём же дело! – вертелось у меня на языке. – Вернись к нему!»

Но я смолчала. Это вызвало бы обратную реакцию. Если мать уговаривать, она упрямится, да и не следует уговаривать. Нельзя же над Ефимом издеваться: пришла, ушла, опять пришла. Первое время я с ним виделась, а сейчас мы только шлём эсэмэски и уже реже. У него кто-то появился. Не вечно же ему ждать, пока мама одумается. Жалко. Повезло его новой женщине.

А ещё приятное событие произошло. Как-то набрала я опять нашего старичка Евгения – знала, что он ждёт моих звонков, хотя и боится разговаривать. Только я, успокоенная, что он жив, хотела разъединиться, как он прервал нашу игру в молчание. «Как вы с мамой?» – спросил он и неожиданно предложил к нему переехать. Сказал, что скучает. Не зря его сыновья волновались, что он западёт на маму. Не бросили ли они его, раз он осмелел? Раньше мы бы охотно перебрались к нему, но всё резко поменялось, уже не можем. Зато мы договорились с ним перезваниваться и не молчать больше в трубку. Вернёмся с мамой из Тулума и навестим его. Начхать на его сыновей!

Посидев на топчане, поглазев на мексиканца (покончив с песком, он подготавливал всё к завтраку на открытой веранде), я вошла в море, и оно обняло меня. Вода ласковая, с лёгкостью держит на поверхности. Я плыла навстречу солнцу по светлой дорожке, которую провели по поверхности моря его лучи. Подо мной «аквариум»: стайки мелких рыб, крупные черепахи с ластами, кусты кораллов – столь замысловатые, что никакое воображение не смогло бы их придумать. Пеликаны при моём приближении взмыли в воздух и пронеслись надо мной, едва не задев крыльями. Я взобралась на плот и разлеглась на нём. Солнце уже оторвалось от горизонта и потопало наверх. Я закрыла глаза. Позагораю и поплыву назад. Разбужу маму, которую невозможно заставить поплавать со мной утром хотя бы разок, и пойдём мы с ней завтракать.

– Вот я тебя и поймал! – раздалось рядом на английском.

Вздрогнув от неожиданности, я открыла глаза. На плот взбирался мужчина в полосатых плавках. Я его узнала. Он постоянно крутился вокруг нас. В ресторане усаживался напротив и перебегал сахарным взглядом с мамы на меня и обратно – не мог решить, к кому из нас подкатить. Меня он сразу насторожил. Фальшивка, как и Марк.

«Давай пересядем, а то там какой-то тип на нас пялится», – сказала я как-то маме.

«Какой тип?» – притворилась она, что не понимает, хотя украдкой посматривала в его сторону. Его внимание ей явно льстило.

«Вон тот, с кем ты постоянно переглядываешься».

«Не выдумывай, я ни с кем не переглядываюсь», – смутилась она.

– Где же твоя подружка? Или это твоя сестра? – спросил он меня.

– Это моя мама, – сухо ответила я.

– Надо же, никогда бы не подумал, она так молодо выглядит. Что же она с тобой не плавает?

– Не хочет, – буркнула я и поднялась.

– Куда же ты, давай знакомиться. Как тебя зовут?

Не ответив, я прыгнула в воду и понеслась к берегу. Из-за этого придурка утреннее плавание придётся отменить. Увяжется за мной и в следующий раз.

Я выбралась из воды и отправилась в номер. Из ресторана доносились соблазнительные запахи чего-то жареного, печёного, ну и, конечно же, кофе – с него мама начинала свой день. Она сидела на террасе, ожидая меня, чтобы отправиться в ресторан. На завтрак народ подтягивался кто в чём: в пижамах, в шортах, в купальниках, а мама приводила себя в порядок. Глаза слегка подкрашены, на губах – матовая помада. Пляжное платье на бретельках. На её загорелых плечах тоже «бретельки»: белые полосы от лямок купальника на коже. Ухоженной она выглядит везде, куда бы ни пошла, даже если выскакивает на минуту в магазин за хлебом.

– Как поплавала? – спросила она.

– Хорошо поплавала. Восход – красота.

Про придурка на плоту, испортившего мне заплыв, я не сказала.

– Ты молодец, что так рано встаёшь, а я, ты знаешь, люблю поваляться в постели. Пошли завтракать, я проголодалась.

В ресторане сидела всего одна супружеская пара. Постояльцы здесь разношёрстные, из разных стран. Эти двое болтали на немецком. Попивая апельсиновый сок, они вполголоса что-то обсуждали. Ветер, выбравшись из листьев пальм, влетел на веранду и начал играть с волосами женщины: крутил их, забрасывал на её лицо, пока ей это не надоело и она не закрепила их заколкой.

Подошёл официант – круглолицый, низкорослый крепыш с игривыми глазами-угольками. В отеле официантов и служащих больше, чем постояльцев. Так и шныряют взад-вперёд вроде ящерок – вон, одна только что пробежала! Не знаю, какие мексиканцы в других частях страны, но в Тулуме они невысокие, крепенькие, прыткие. В нашем отеле они все, как один, предупредительные и с юмором. Поначалу я думала, что это их работа – быть вежливыми и сыпать остротами, а потом увидела, что нет – такова их натура. Вдоволь полюбезничав с нами, он взял заказ и побежал на кухню.

– Хорошо-то здесь как! Ты умничка, что выбрала это место, – произнесла мама. Залпом опорожнив две чашки кофе, она взбодрилась. – Я забыла, кто тебе посоветовал Тулум?

– Друзья, – уклончиво ответила я.

Упоминать лишний раз Алису я избегала и знакомить их не стремилась. Я скрывала, кто она, и выдавала её за подругу. Иначе пришлось бы рассказать и про встречу с отцом, а я не хотела бередить мамину рану. Позже признаюсь. Подожду, когда Алиса вернётся из Турции. Она там в гостях у своего нового парня. В армию она не пошла (её мать уломала), но утверждает, что пойдёт и слушать никого не будет. Она тоже утаивает от своей матери, кто я такая, хотя говорит, что меня выдаёт сходство с отцом и та сама догадалась. Не понимаю, о каком сходстве она твердит – я его не вижу.

– Твои друзья тоже останавливались в этом отеле? – спросила мама.

– Нет, отель я нашла в Интернете.

Я заметила, что мать неестественно себя ведёт. Позирует: поводит глазами, изящно поправляет пляжную шляпку. Все эти кокетства меня настораживают – знаю, к чему они могут привести, но невольно залюбовалась ею. Выглядит она здорово.

– Вкуснятина! – сказала она, когда принесли завтрак, и как бы машинально подняла соскользнувшую с плеча бретельку платья.

Ресторан понемногу заполнялся. Все постояльцы, кроме новоприбывших, нам знакомы. В основном отдыхали там женатые пары. Исключение – шумная группа девушек в мини-бикини. Каждое утро они заплывали на досках с вёслами чёрт знает куда. Возвращаясь, останавливались вблизи берега и делали на досках стойку на голове. Не без показухи, но впечатляюще.

– Вот и девчонки. Любопытно, какие трюки они нам сегодня покажут, – произнесла мама с такой сияющей улыбкой, точно в ресторан вошли её закадычные друзья. Она определённо заигрывала с кем-то, кто сидел за моей спиной.

Утренний придурок? Выберу момент и обернусь проверить, кто там.

– Не хочешь после завтрака поехать посмотреть руины? – предложила я.

– Лень, а ты поезжай.

– Не скучно будет здесь одной? Что будешь делать?

– На пляже валяться, что же ещё.

Ветер, вконец расшалившись, бегал по веранде, покачивал бамбуковые шторы на открытых окнах и разбрасывал салфетки на столе. Под предлогом, что поднимаю упавшую на пол салфетку, я оглянулась посмотреть, кто сидит сзади. Кроме какой-то дамочки с планшетом, никого не увидела. С кем же мать заигрывает? Я быстро обвела взглядом всю веранду. С дайвинг-инструктором, болтавшим с официантами? Парень он симпатичный, без понтов. Загоревший, спортивный, ясноглазый, он наверняка нравится девчонкам. Но девчонкам же, а не женщине вдвое его старше. Больше двадцати ему не дашь. Вряд ли это он. Чего я вообще слежу, мать взрослый человек, свободна, ни от кого не зависит, может позволить себе и пофлиртовать. Но история с Марком посеяла во мне тревогу, что она опять вляпается в историю.

– После завтрака искупаюсь и поеду, – сказала я.

– Поезжай лучше во второй половине дня, там будет не так жарко.

– Жара меня не пугает, а вечером давай в городок смотаемся.

– Неохота.

– Ну что ж, поеду туда одна.

– Зачем одна, завтра вместе поедем, а ты поезжай посмотреть руины. Всё-таки советую ехать туда ближе к вечеру, когда жара спадёт.

– Уговорила, – согласилась я.

Послушавшись её, я отправилась к четырём, но у входа сгрудилась такая огромная толпа, что я решила перенести на следующее утро. А пока прошвырнусь по магазинам, раз уж я выбралась из отеля.

В городке – брожение, хохот, музыка. Народ разгуливал по улицам почти нагишом: девушки в купальниках и в прозрачных накидках, парни в шортах с голыми торсами. Я всё-таки в купальнике не шествовала. На мне – лёгкая блузка. На ногах – кроссовки. В шлёпанцах там не очень-то походишь. Тротуары – узкие-преузкие, неровные, в ямках, в мелких камешках. Пока шла, всё осматривая, появилось какое-то странное чувство – смесь беспокойства с чем-то тёплым.

Вдоль дороги – череда магазинов, смахивающих на сараи. Внутри их – духота и хмурые продавщицы. Ни «Здрасте», ни «Пока» они не говорят и пристально следят, чтобы ничего не стащили. И только в одном прохладно и приветливая девушка за прилавком. Улыбнувшись, она поприветствовала меня на английском. Хорошо, что не на испанском, этот язык я не знаю.

– Вам повезло, что у вас есть кондиционер, с этим делом в Тулуме плоховато, – сказала я ей.

– Да, с этим у нас туго, – кивнула она. – Даже во многих гостиницах нет, электричество тоже далеко не везде вечером бывает.

– А как же рестораны? – удивилась я. – Вечером самый наплыв людей.

– У них там всё налажено, вы увидите, обходятся без электричества.

– Не посоветуете, в какой из них сходить?

– В конце этой улицы есть одно популярное место, – назвала она ресторан, про который я слышала. Его рекомендовал подобравший нас с мамой в аэропорту водитель отеля.

Купив серёжки и браслет для мамы, я отправилась в ресторан. Местечко – типичные джунгли. Столики стоят прямо на траве. Вместо стен – бамбук и лианы. Вместо потолка – дырчатый навес из брёвен. От солнца он не спасал, от дождя – тоже. Интересно, куда бежать с тарелками, если хлынет ливень, а начаться он мог в любую минуту. Тропические ливни здесь обычное явление.

Повсюду настольные светильники. Электричества, как предупреждала продавщица, нет. На чём они готовят – неизвестно. Не важно, на чём они готовят, – еда у них супер. И цены подходящие. Веселее, конечно, было бы не одной, а с мамой или с друзьями. Трое парней за соседним столиком, видно, тоже так подумали.

– Одной не скучно? Давай к нам! – окликнули они.

– Я не одна, – отклонила я. Компания эта, сильно поддатая, меня не привлекала.

В эту минуту повалил дым – средство от комаров – и окутал весь ресторан. Он не мешал, приятно пах сосной, но от комаров не спасал. Официанты – тонкие, длинноногие юноши и девушки с пирсингом на лице – разносили ещё и спреи, от которых тоже толку ноль. В жизни не видела таких кровожадных комаров-кровопийц. Голодали они, что ли, целый год? Размера они большого – как из фильма ужасов.

– Перебирайся к нам, – пристали парни.

Видя, что они навострились пересесть ко мне, я попросила официанта меня рассчитать.

– От вас можно позвонить? – спросила я его, когда он прискакал со счётом. Я хотела набрать мамин номер, чтобы не волновалась, но телефон не ловил.

– Извиняюсь, телефона у нас нет, а мобильники здесь не ловят. Если вам нужно такси, они каждую секунду по улице ездят. – И, снова извинившись, он испарился.

– Зачем такси, мы можем довезти, – не отставали парни.

Я двинулась к выходу, около которого тянулась очередь. И опять это странное чувство… Наверное, атмосфера городка повлияла…

Ресторан был забит до отказа. Стемнело. Мерцали светильники. Света от них – капля. Вокруг не люди, а тени: официанты, посетители и одиночка-тень вроде меня за одним из столиков. Я резко остановилась. Свою мать я могу распознать даже во мраке. Так вот почему она меня уговаривала поехать на руины во второй половине дня! Чтобы незаметно самой улизнуть. Останусь в ресторане, спрячусь в тени и посмотрю, кого она ждёт. Но не хотелось отдавать себя на растерзание комарам – их с каждой минутой становилось всё больше.

– Привет! – подошла я к ней.

Она растерялась.

– Ты что, думала, что я всю ночь буду гулять по руинам и не узнаю, что ты меня обманула? – набросилась я на неё. – Руины, между прочим, уже закрыты, так что если бы я туда пошла, то уже вернулась бы в отель, а тебя там нет.

– Я тебя не обманывала. Мне надоело валяться на пляже, и я решила сходить в ресторан, нам ещё водитель посоветовал это место. Нечего меня обвинять! – надулась она.

– Что же ты не позвонила? Вместе бы пошли.

– Я звонила, ты не брала. Ты тоже не позвонила, как обещала.

– Телефон не ловил. У тебя что, свиданка?

– Какая свиданка? С кем?

– Не знаю, тебе видней. – Хотя ее голос звучал правдиво, я не поверила. – Ты же вечно секретничаешь, по телефону часто шушукаешься. Ты, часом, с Марком опять не замутила?

– Не городи чепухи! Неужели ты считаешь, что он здесь? Ты же знаешь, что с ним покончено!

– У тебя кто-то другой появился?

– Никто у меня не появился. Нечего за мной следить! И это не я, а ты меня обманула. Сказала, что едешь на руины, а сама следишь за мной. – Её голос задрожал.

Мне стало неловко.

– Я не следила, а случайно здесь оказалась. На руинах была давка, и я ушла. Могу посидеть с тобой. Что ты заказала? – проверяя её, спросила я.

– Ничего я не заказывала. Я ухожу, а ты оставайся, если хочешь.

Она вскочила с места и быстро пошла к выходу. Возможно, я накручиваю, но я ей не поверила. Она торопилась уйти до прихода того, кого ждала. Ладно, не буду больше буравить её вопросами, дома разберёмся.

– Мам, постой! Вместе поедем, такси поймаем, – побежала я за ней.

Перед сном мы помирились. Поговорили тепло. Вручив ей серьги и браслет, я извинилась за грубость и объяснила, что история с Марком сделала меня подозрительной и на это есть основания: ей нравится такой тип мужчин. Привлекают её плохие мальчики, хотя сама уже далеко не девочка. Она сказала, что понимает, но что и я должна её понять, она взрослая женщина, имеет право на личную жизнь, а я воспитываю её, будто она ребёнок. «Именно так и есть, ребёнок», – подумала я. Странное в ней сочетание: твёрдая и деятельная на работе, бойко продаёт дома, умеет настоять на своём, когда дело касается той же работы, а в личной жизни полная неразбериха – ведёт себя как неразумное дитя.

– Я боюсь, что ты наступишь на те же грабли, так уже было, – произнесла я.

– Не наступлю.

– Обещай, что не будешь скрывать от меня, если у тебя кто-то появится.

– Обещаю… – Она замялась.

– Что?

– Ничего, просто задумалась.

Разговор с мамой не особенно успокоил. Не давал покоя вопрос: что она хотела сказать, но передумала и не сказала? Я чуяла, что мать кем-то увлеклась. Когда же она успела с кем-то познакомиться? Когда я делала заплывы или гуляла? Пляж здесь длинный, по нему долго можно бродить, мать со мной не ходит. Теперь ясно, почему она постоянно отнекивается: «Ты иди, а я пока позагораю».

Кто же это? Если это адекватный, без тараканов в голове мужчина, холостой, не ходок и не молокосос, она бы его от меня не прятала. Значит, это кто-то, кого я не одобрю. Я выдвинула три кандидатуры: пристававший ко мне утром придурок в полосатых плавках, инструктор по дайвингу и какой-то женатик. Последнего я вычеркнула – все несвободные мужчины здесь на привязи у своих жён и крутить роман с кем-то трудновато на виду у всех. Инструктор? Маловероятно. По возрасту он больше мне подходит. Остаётся первый кандидат – придурок.

Думала я, думала и легла спать. Посреди ночи проснулась – после острой еды в ресторане мучила жажда. Я встала и тихо, не зажигая света, чтобы не разбудить мать, двинулась к холодильнику за бутылкой воды. Жадно глотнула и глянула в окно, а там темень, ничего не видно, кроме огоньков Канкуна вдали. Хотя не поймёшь, то ли огоньки, то ли звёзды, всё сливалось воедино, как на рассвете, с той лишь разницей, что цвет другой – чёрный. Я открыла дверь на террасу. Она была не заперта – опять сломался замок. Мы просили починить дважды, приходил мексиканец – «немой», как и мы: он ни слова по-английски, мы ни слова по-испански, изъяснялись улыбками и жестами. Всё он починил, но замок продолжал ломаться.

Я вышла. Безмолвие, только море хлюпает. Никого, я одна, оторвана от мира, от всего, что связано с ним. Нет, не одна – до меня донеслись голоса. Кто-то сидел на пляже, но в темноте трудно разглядеть. Я спустилась по ступенькам крыльца, чтобы подойти поближе. Зачем, сама не знаю. Какое мне дело до тех, кто там обжимается, но что-то толкало меня вперёд.

Сидевшая у воды прилипшая друг к другу пара меня не слышала и не видела – они были поглощены собой. Я остановилась за их спиной. Как я говорила, мать я могу узнать даже во тьме. Обнимавшего её мужика я тоже узнала – утренний придурок.

Я повернулась и тихо, чтобы они меня не заметили, ушла.

Утром я поднялась рано, быстро собралась и уехала. Мать, как обычно, ещё спала. Ждать, пока она проснётся, я не хотела – боялась, что не сдержусь, накричу на неё, и мы поссоримся. Мне надо побыть одной и всё обдумать. Меня оглушило не то, что мать с кем-то встречается (имеет право), а то, что она повторяет те же ошибки, и делает это осознанно. Если бы она не понимала, что за фрукт её новый хахаль, то не наврала бы мне. Когда я росла, она повторяла: «Повзрослеешь и поймёшь. Опыт – хороший учитель». Постоянно учила меня тому, что сама не делала.

Мать всегда отличалась крайней ранимостью и разваливалась из-за ерунды: кто-то косо посмотрел, кто-то что-то гадкое сказал, не справилась с какой-то мелочью. Приходя из школы, я часто заставала её в слезах. На многое она реагировала столь болезненно, словно завтра наступит конец света. Её уязвимость вызывала во мне беспокойство, что с ней может что-то случиться. По этой причине я с детства чувствовала ответственность за неё. Кто-то не поверит, что дети могут так рассуждать и могут многое понимать. Могут.

В результате тревоги за мать у меня с малых лет развилось чутьё. Никчёмных людишек, которых она легкомысленно впускала в свою жизнь, я распознавала мгновенно. Марк – далеко не первый. Каждый раз, когда появлялся какой-то ходок, хам или пьянь, я боялась, что он станет маминым мужем и моим отчимом, и бунтовала: почему мать нас не оберегает? Она же родитель, значит, не должна позволять чужакам влезать в нашу семью. Сомневаясь, что могу на мать опереться, я негодовала: как же так, своего ребёнка надо охранять.

Мать я любила и жалела, поэтому мыслей этих стыдилась. Они меня изводили, но я не признавалась ей, как мне тяжело и хочется обыкновенного детства без бурь и мотаний туда-сюда, а не взваливать на себя ответственность за нас обеих. Я знала, что, едва заикнусь, она разнервничается, расплачется, и я почувствую себя дрянью оттого, что предъявляю ей претензии. Ей и так в прошлом досталось: родители ею не занимались (воспитывала её в основном родная тётя), всякие ничтожные мужички пользовались её добротой. Даже если её слёзы – это частично манипуляция, плакала она искренне.

Только сейчас я поняла, что в душе она осталась девочкой и поэтому так себя ведёт. Ещё я поняла, что не все умеют быть родителями. Нас с мамой поменяли местами. Обстоятельства или наши характеры поменяли – не знаю. Возможно, всё вместе. Или мы такими родились: мама – вечным ребёнком, а я – её родителем. Но я об этом не жалею. Мать я всегда буду оберегать, даже сердясь на неё за неспособность самой за себя постоять. Значит, таково моё предназначение, задание, роль, не знаю, как ещё назвать. Кто ещё, кроме меня, её защитит? Никто.

Я подъехала к руинам. Там уже толпился народ. Ко мне подскочил плотненький коротышка и предложил спрей от комаров.

– Комары там съедят, – предупредил он.

Ожидая, когда откроются кассы, я прошлась по магазинам. В них продавались сувениры и безделушки. Я вошла в один. «Берите, у меня всё дёшево», – ходил за мной по пятам усатый продавец с потрескавшимся лицом и неровными бровями: одна короче другой. Прямо близнец таксиста, вёзшего нас с мамой вчера из ресторана в отель (если только не считать бровей). Таксист попался на редкость болтливый. Треща всю дорогу, он игриво поглядывал на нас в верхнее зеркальце. Мы сидели на заднем сиденье, слушая или, вернее, не слушая его трескотню. Я переживала, что несправедливо обвинила мать во вранье. Она, судя по её насупленному виду, думала о том же. Глядя на её расстроенное лицо, я чувствовала себя ещё больше виноватой. И вот чем всё обернулось: она обиделась на меня за то, что я подозревала правду.

К руинам вела длинная дорога. По её бокам – стена из бамбука, а над головой – свод из лиан. Пока я вместе с толпой шла, комары жалили, как обезумевшие. Плевали они на спрей. Но как только я оказалась среди руин, сразу про них забыла. Руины заворожили. Вроде ничего особенного: заросшие травой разрушенные глыбы. А при этом величественные. Я буквально ощущала дух тех, кто жил здесь и кого уже давным-давно нет – в точности то, что рассказывала Алиса. И не только я: все вокруг, вполголоса переговариваясь, медленно ходили по тропинкам, как по святым местам.

Бродила я там долго. Солнце палило со всей силой, но я и не думала уходить. На фоне руин я сделала селфи. Затем отщёлкала их со всех сторон для Алисы. Я вспомнила, как она, стоя на этом месте, загадала желание, чтобы всё у неё сложилось. И так мне захотелось поверить в волшебство, что я последовала её примеру – шёпотом попросила, чтобы мама не повторила прежних ошибок и не загубила себе жизнь. К кому полетела моя просьба, к руинам или ввысь в небо, не знаю. Вряд ли она вообще куда-то полетела.

Возвращаться в отель я не спешила и зашла в кафе. Заказала коктейль из мороженого. Интернет там работал, и я послала фотки Алисе: «Привет из Тулума!» Ожидая, пока она ответит, я думала о том, как неожиданно всё обернулось: из врага она превратилась в друга. Бессмысленная эта штука – ненависть! Кучу времени и нервов я потратила на ненависть к Алисе и её матери, несправедливо обвиняя их в том, что они отняли у меня отца. Годы ушли на протест против отца и на пустые мечты о том, что он вернётся. В итоге вместо него я обрела сестру. Так её называю, потому что Алиса стала мне сестрой. Никогда не угадаешь, что лучше: получить то, чего добиваешься, или получить взамен другое. Теперь знаю, что многие мечты сбываются, если стараешься, чтобы они сбылись, хотя сбыться могут в ином виде.

С Алисой я чувствую себя свободно. Никогда бы не подумала, что мы с ней подружимся. Обе вспыльчивые, порой упрямые, а ладим, советуемся друг с другом, делимся всем. Она вся в свою мать – крутая, смелая, прямолинейная. Последнее мало кому нравится, мне тоже не особо поначалу, а потом я привыкла и даже рада, когда она в лоб мне всё говорит. Потому что говорит честно, а не из вредности, чтобы задеть. Всегда даст правильный совет. При всей своей крутости она душевная.

Насчёт моего отца Алиса права: мне надо его отпустить, то есть забыть. Человек родной по крови – не обязательно родной по сути. Не родной он, если от тебя бежит! Маму мне тоже надо отпустить, но в переносном смысле. Не забыть её, естественно, и не перестать заботиться о ней, а прекратить её излишне опекать. Слишком сконцентрирована я на ней, беспокоюсь о ней постоянно, пытаюсь уберечь от опрометчивых поступков, словно она маленькая девочка. Из-за этого я отгородилась от многих – на уме у меня только мать и учёба. «У тебя даже парня нет. Позвони Диме. Ты слишком к нему придираешься. Нормальный парень», – советует мне Алиса.

С Димой мы общались какое-то время, по-дружески, без амуров. Потом разошлись, не ссорились, а само собой разъехались в разные стороны. В кругу своих друзей, а иногда и со мной он по-прежнему играл в принца, и, хотя я сознавала, что это напускное, такая у него роль, в итоге это стало меня напрягать. Принц задавил того простого, без рисовки, искреннего парня, какого я увидела в больнице с его бабушкой-мамой. Наверное, надо ему всё-таки позвонить. Сам он молчит из гордости – я же первая отошла в сторону.

Резко у меня всё изменилось после того, как мы с матерью уехали из Питера. Жизнь любит с людьми всякие трюки вытворять. То подарит что-то – правда, ненадолго, как сладкую конфетку, типа съел, насладился и хватит, а после в тупик тебя загонит, чтобы конфетку ценил больше. Сколько бы ты ни сопротивлялся её выходкам и сюрпризам, жизнь приведёт тебя туда, где, считает, ты должен быть, а не туда, куда ты нацелился. Как я ни противилась переезду, как ни злилась на мать, угрожала ей, что сбегу, как ни ругала новое место, события развивались помимо меня. Теперь вижу, что жизнь правильно всё организовала. Если бы осталась я в Питере, не получила бы я сестру и двух подруг: Нолу и Дану.

С подругами общаемся по видеосвязи, шлём эсэмэски. С Даной я вижусь, когда выпадает у меня время. Нолу пока вижу только на экране планшета. В Екатеринбурге у неё всё сложилось, она там выступает, нашла друзей. Её отморозок-муж сидит, и, как она уверяет, с ним покончено. На этот счёт у меня есть сомнения. Дана меня успокоила, что всё ОК – она посовещалась со своими картами, и они её заверили, что Нола не обманывает и на слезливые письма отморозка «прости, родная, исправлюсь» не отвечает. Если её карты не наплели сказки, буду к ним более уважительно относиться. Если говорить без иронии, хочется, чтобы не наплели. И не карты это, а чутьё Даны.

С ворохом сумбурных мыслей я вернулась в отель. Мать сидела в номере, а не на пляже. По её лицу я поняла, что она встревожена.

– Куда ты пропала? Трубку не берёшь, на мои сообщения не отвечаешь. Я вся издёргалась, – отчитала она меня.

– Я же оставила записку, что поехала на руины, а телефон здесь мало где ловит.

– Тебя почти целый день не было, так нельзя, я волновалась.

Приятно всё-таки, что она беспокоится.

– Извини, так получилось. Пойдём перекусим, – предложила я. В ресторане скажу ей, что застукала её ночью с хахалем и предупрежу, что гнать его надо – бабник и пошляк.

– Я только переоденусь, и духами надо побрызгаться, – улыбнулась она.

Старается для него?

– Мам, мне надо кое-что тебе сказать, – передумала я откладывать разговор.

– Что такое? – напряглась она.

– Я видела тебя вчера ночью на пляже с этим мужчиной.

– Не понимаю. С каким мужчиной? – притворилась она.

– Мам, перестань, я видела!

– Ну да, я выходила, мне не спалось, я не знала, что он там будет, между нами ничего нет, мы просто гуляли, – начала она оправдываться.

– Не гуляли, а обжимались, – рассердилась я оттого, что она увиливает.

– Как ты смеешь так разговаривать! Это моё дело, с кем хочу, с тем и встречаюсь! Нечего за мной следить!

– Я не следила, случайно вас увидела, скользкий он. Ты же ничего про него не знаешь.

– Предлагаешь установить за ним слежку? – нервно рассмеялась она.

– Не мешало бы, – буркнула я.

Во время ужина она в основном молчала. Держалась напряжённо. Её взгляд бегал по ресторану. Каждый раз, когда кто-то входил, она оборачивалась. Выискивала этого пошляка. Подействовало ли на неё моё предупреждение?

Всё-таки сорвалась я: решила не опекать её, а сама продолжаю это делать.

– Помнишь, я предлагала дайвингом заняться? Давай попробуем, – попыталась я переключить её внимание на что-то другое. – Инструкторы здесь опытные, все их хвалят, особенно вон ту, видишь, девушку.

Про парня-инструктора на всякий случай я не упомянула. Только его нам не хватало!

– Да, да, конечно, – рассеянно ответила она и опять зашарила глазами по ресторану.

К моей радости, бабник так и не появился.

Прогуляться после ужина мать отказалась, сославшись на то, что хочет посмотреть какой-то фильм. Не фильм она будет смотреть, а побежит к хахалю, как только моя идущая по берегу фигура превратится вдали в точку, – как правило, я уходила в самый конец пляжа. Однако беспокойство пропало, вместо него опять нахлынула ни с того ни с сего теплота – именно теплота.

Я шла босиком по воде мимо маленьких гостиниц с тремя-четырьмя номерами. Каждая с собственным пляжем, с бассейном и даже с личным поваром, если есть у тебя куча денег платить за эти услуги. Судя по всему, мало у кого есть – большинство гостиниц пустовало. Народу на берегу – немного. Кто-то плавал, кто-то запускал воздушного змея, кто-то пил вино. Море покрылось рыжими чешуйчатыми бликами. Через какое-то время солнце пропадёт, и блики посинеют, затем почернеют. Навстречу мне шли в обнимку парень и девушка. Следом за ними – трое мужчин с банками пива. Солнце перекрасилось в багряное, и по берегу двигались уже красноватые полутени, а не люди. Куда-то убежал ветер. Листья пальм не тёрлись со скрежетом друг о друга и замерли.

Впереди я заметила женскую фигуру. Стоя у воды и придерживая рукой свою шляпу (а ветра-то нет!), женщина смотрела вдаль на утонувший в море горизонт – в красном цвете всё слилось. Её тонкая фигура, поза и шляпа-зонт отдалённо напоминали Лори. Я ускорила шаг. Подошла к ней. Увидев меня, она приветливо бросила на английском «Привет» и выдала штампованную фразу о том, какая чудесная выдалась погода.

– Чудесная, – подхватила я.

– Приехали в отпуск? – спросила она.

– Да, – ответила я, откровенно её разглядывая. Глаза у неё спокойные, светлые, без той глубины, как у Лори, – другие. Даже в полутьме это видно.

– Впервые у нас в Тулуме?

– Впервые, – кивнула я. – А вы здесь живёте?

– Да, уже давно, почти всю жизнь. – Она посмотрела на меня пытливо и спросила, почему я её внимательно разглядываю.

– Извините, если вам неприятно.

– Да нет, всё о’кей. Вы так смотрите, словно мы знакомы.

– Вы просто похожи на одну женщину.

– На вашу подругу?

– Нет, подружиться, к сожалению, мы не успели. Она пропала.

На кой я ей это говорю!

– Если человек пропадает, это не значит, что он на самом деле пропал. Может, ещё и свидитесь, – произнесла она и, закругляя беседу, пожелала мне хорошего отдыха.

Вечерняя атмосфера Тулума, красноватое, всё вокруг окрасившее сияние, притихшее море подействовали на меня, и я накрутила, навертела – захотела увидеть в незнакомке Лори. Однако, что это за фраза о том, что человек на самом деле не пропадает!

Пока я шла назад, совсем стемнело. Перед одним домиком (нелепого розового цвета) сидел на скамейке загоревший до черноты старик. Так загорел, что почти растворился в темноте. Его всегда застанешь здесь по утрам и вечерам. Худощавый, жилистый, он напоминал йога. Глаза у него хитрющие и острые. Каждый раз, когда я проходила мимо, мы перебрасывались с ним приветствиями. Как и большинство местных, он говорил по-английски. У его ног всегда лежала мелкая собачонка – «незрячая». Глаза прятались за падающей на них мохнатой чёлкой. Но она всех замечала за версту и отчаянно тявкала. В этот раз тоже полаяла, но негромко, для виду тявкнула пару раз – узнала меня. Старик помахал мне рукой – еле видневшейся в темноте на расстоянии, но по поблёскивавшей на запястье цепочке, которая двигалась туда-сюда, ясно, что он машет.

Розовый домик, ухоженный, укутанный лианами, сдавался в аренду. Судя по вечно пустующему пляжу, постояльцами старик пока не обзавёлся. Не приехать ли нам с мамой сюда в следующем году? Я подошла к нему спросить, сколько он берёт. Он заломил такую цену, что я не удивилась отсутствию постояльцев.

За его спиной на слабо освещённой террасе я заметила какую-то летающую тень. Лампочка там тусклая, еле горит, но я разглядела красное пятнышко, похожее на маленькую птичку.

– У вас там красная птичка летает. Что за порода? – спросила я старика.

– Летает и летает, у нас их здесь много, – не ответил он на мой вопрос.

Вернувшись в отель, я подошла к нашему номеру. Заглянула в окно. Мама, забравшись с ногами на диван, смотрела видео. Всё-таки прислушалась к моему совету и к хахалю не побежала. На меня накатила волна теплоты к ней. Так бывает, когда у нас взаимопонимание и идём навстречу друг другу. Ругаться с ней не люблю. После ссор жуткая опустошённость наступает.

Мама встала. Испугавшись, что она меня заметит и решит, что я снова слежу, я отскочила от окна. Посижу немного у моря, а потом – в номер. Я опустилась на топчан. В двух шагах от меня на песок упал луч света. Метнулся вправо, затем влево, перепрыгнул через меня и побежал дальше по пляжу. Обернувшись, я увидела мужчину с фонариком в руках.

– Вы что-то потеряли? – спросила я, когда он, шаря лучом фонарика по песку, проходил мимо.

– Да, ключ от номера.

– Давайте помогу, – предложила я.

Луч его фонаря бегал взад-вперёд, то по веранде отеля, где пили и веселились постояльцы, то по соломенным беседкам-грибкам, то по лежакам, на одном из которых валялось забытое полотенце. Заметив, что мы что-то ищем, служащий гостиницы включил яркий свет на пляже. И я сразу нашла ключ.

– Держите! – протянула я его мужчине.

Он улыбнулся, поблагодарил. Хорошая у него улыбка – естественная.

– Вы, случайно, не из России? – спросил он.

Наверное, слышал, как я чертыхнулась по-русски, споткнувшись о камень. Я тоже уловила его акцент.

– Да, а вы?

Надо же, какое совпадение – он из Москвы. Зовут Андрей, ветеринар, приехал сюда с сыном в отпуск. Сын студент, учится в МГУ.

– Ветеринар – это здорово! Я бы сама стала ветеринаром, если бы не мечта стать архитектором, – сказала я.

– Любите животных?

– Да, мне всегда их жалко, беззащитные они. Хочу собаку завести, – и пошутила: – Буду её оберегать.

– Она вас тоже будет оберегать, – подхватил он шутку.

– А у вас есть собака?

– Какой же ветеринар без собаки! У нас с сыном немецкая овчарка.

Мы поболтали немного о том о сём. Я вкратце рассказала ему про себя, опустив подробности. Затем он пошёл купаться. Сказал, что любит плавать в это время. Он подошёл к воде, снял с себя футболку, кинул её на песок и, прыгнув в море, поплыл по лунной тропинке, ведущей прямиком к плоту, где по утрам собирались пеликаны. Сейчас там пусто, только фонарь на шесте – этакий маяк. Фонарь осветил Андрея, когда тот со скоростью катера доплыл и взобрался на плот. Посидел на нём и полетел так же быстро назад.

Надо познакомить его с мамой. Раз она не умеет устраивать свою судьбу, позабочусь о ней. И остановила себя: дала же себе слово отойти в сторонку, пусть она сама выбирает себе мужа. Да уж, она выберет! Очередного проходимца!

Андрей мне сразу понравился. А если он несвободен? Про жену он ни слова не говорил. И эта фраза «У нас с сыном есть собака» намекала на то, что они живут вдвоём. Надо проверить, есть ли обручальное кольцо на его руке. Если нет, это ничего не значит. Он мог снять кольцо, чтобы покрутить с кем-нибудь на курорте роман. Нет, на ходока не похож. В отличие от мамы бабников я мгновенно распознаю.

Андрей в эту минуту вылез из воды. Подобрал с песка свою футболку и подошёл ко мне.

– Классно вы плаваете, – сказала я. – Вы профессиональный спортсмен?

– Да нет, просто люблю плавать. Пойду в номер. Приятно было познакомиться.

– А я пока здесь ещё посижу.

– Тогда до завтра. Наверняка ж столкнёмся.

Он повернулся, и, прежде чем натянул на себя футболку, я успела увидеть на его правом плече цветную наколку. Это была птичка – красный попугай.

Content

Одьга Черенцова
Моя мать – моя дочь

1. Незнакомка

2. Ефим

3. Марк

4. Страшный день

5. Разрыв с Марком

6. Беда

7. Светило-врач

8. У незнакомки

9. Алиса

10. Псевдоподруга

11. Отец

12. Прощальный концерт

13. Чудо

14. Неожиданность

15. Красный попугай