Анна Морозова

Надо жить

Женские истории

© Морозова А., 2024

© «Центрполиграф», 2024

© Художественное оформление серии, «Центрполиграф», 2024

Часть первая

Настя Перфильева

Куда бы я ни направился – оказывается, до меня там уже побывали поэты.

Зигмунд Фрейд

За творчеством Земфиры Настя следила всегда, хотя чувства оно вызывало двойственные. Долгое молчание – целых восемь лет – где-то на краю сознания беспокоило ее, когда она слышала о Земфире. «Разве ей нечего больше сказать? Или она не хочет? А почему?» – думала она. Неужели и так бывает? У человека есть такая возможность быть услышанным! Уж она, думала Настя, не сидела бы молча. Когда она узнала о выходе последнего альбома со странным неблагозвучным названием, то обрадовалась. За Земфиру, за всех поэтов и даже за себя: если у Земфиры получилось прервать затянувшееся молчание, значит, и другие смогут. Даже, может быть, и такие недопоэты, как Настя. Но через радость просачивались тревога и недоумение. Ей не нравились название и оформление альбома, чем-то чужим веяло от списка песен – слишком кратко, слишком англоязычно, слишком актуально. «ОК», «Камон», «Крым», «Абьюз» – о чем эти песни? И она почему-то тянула с прослушиванием альбома, не читала отзывы в Сети. Потом ей попалась фотография Земфиры: ввалившиеся щеки, отчаянный взгляд. «Послушаю вечером», – решила Настя.

Антон был на тренировке, потом собирался в гости к другу. Она дала ему денег на такси и разрешила сидеть у Матвея допоздна. Устроилась на диване, поставила рядом с блокнотом бутылку вина, бокал, шоколадку. Первая же песня «Таблетки» показала, что с антуражем Настя не угадала. Она не стала наливать вина, открывать шоколад. Придвинула карандаш и начала машинально чертить в блокноте, проваливаясь в неровный, жесткий, местами истеричный ритм песни. Получилось что-то типа скачущей кардиограммы. «Ослепший кто-то прячется в яме, ему помочь нужно и хочется, только как?» Она дослушала песню и вдруг расплакалась от жалости к этому кому-то, к себе, к Земфире. Встала за бумажными платочками, высморкалась, чуть успокоилась. И погрузилась в жесткую, тревожную мелодию песни «ОК». Под зигзагом из песни «Таблетки» она нарисовала лицо девушки с большими глазами, чуть похожей на Земфиру, и прическа – наклонный зигзаг – ей подошла идеально. Вместо туловища пристроила дом, трапециевидная крыша которого начиналась сразу на месте шеи девушки. Получилось похоже на матрешку. Образ был добрый: «Дом стоит, свет горит, все о’кей, я о’кей». Только музыка кричала, что все совсем не о’кей. Настя остановила воспроизведение и какое-то время сидела в тишине. Потом поставила третий трек.

«Этим летом» – про пандемию? Похоже. В блокноте появился аквариум, на дне сидит рыба с растрепанным плавником и пишет дневник. «Мои дневники – какая-то боль, какая-то злость, записки со дна». Ей настолько отозвались эти строки, что она опять остановила запись и с минуту сидела молча, пририсовывая к дневнику вертикальный ряд пузырьков воздуха. «Записки со дна». Возможно, есть надежда от него оттолкнуться и всплыть? Или там уже обустроено уютное место с креслом-качалкой из «Икеи» и кучей красивых блокнотов?

Следующая песня под ироничным названием «Пальто» оказалась про расставание и про чью-то смерть: «Закончится крик, и кто-то умрет». Крик вместе с неторопливым «по на-бе-ре-жной» почему-то вызывал ассоциацию с «Криком» Мунка. Умрет – как? Прыгнет с моста? И «закончится крик»? Песня показалась Насте очень личной, почти дневниковой. Но зацепила она не этим. На словах «и прочитать стихи, даже если они плохи» она вздрогнула, и мост в ее блокноте получился кривобокий. Вот! Это прозвучало для нее как индульгенция, не меньше. Осталось где-то взять того, кому можно вот так просто прочитать свои стихи, не боясь показаться смешной и нелепой. Настя нарисовала под мостом небольшие волны и красивые солнечные блики. Ей вспомнились строчки Цветаевой: «Дни мои, как маленькие волны, на которые гляжу с моста». Да, они в чем-то похожи. «За всех – противу всех». Все против нас. Мы против всех. Все, хватит пока Земфиры. И вообще, наверное, хватит Земфиры. Да. Настя поняла, что ни одну из этих песен переслушивать не будет, и дослушивать альбом тоже. Ладно, пора звонить сыну и выяснять, на каком он этапе. Удивительно, но ей теперь даже хотелось, чтобы он нарушил ее одиночество. Чтобы не оставаться наедине со своими мыслями – это слишком больно. Или она до чего-то додумается и окажется перед необходимостью начать действовать. «Сейчас главное сын. Такой возраст… А у меня еще есть время».

Сын. Ее боль, ее тревога. Он слишком быстро вырос. Настя оказалась совсем не готова к его тринадцати годам. Ладно бы восемь, а лучше даже пять. Любознательный дошкольник, с которым можно ездить в зоопарк, а потом вместе делать на куске фанеры из пластилина и палочек от мороженого выгульную площадку для фигурок зверей. И чувствовать, что они есть друг у друга. «Я не считаю, что ребенок – это смысл жизни», – как-то сказала она соседке Ире, с которой подружилась, когда почти одновременно родились их дети. Но, конечно, он был ее смыслом жизни. Не потому, что это ее ребенок, думала она, а потому, что он такой замечательный. И еще – у него больше никого и нет особо. Хотя отец всегда брал его на себя два будних вечера, а бывшая свекровь, когда ушла со службы, стала приглашать внука к себе на выходные и часть каникул. Они ладили друг с другом. Бабушке нравилось в нем именно то, что беспокоило и дезориентировало Настю: его большой уже возраст, его самостоятельность, независимость суждений, непонятная логика, бесящий юмор, чуждые ей интересы. С бабушкой они разговаривали, спорили на равных, обсуждали политику, даже вместе играли в компьютерные игры. Делали вдвоем ремонт, где главной рабочей силой был именно он, ее малыш, который говорил подростковым басом: «Ба, оставь, куда потащила? Я сам перенесу». Настя в этот момент разговаривала с ним по телефону и была поражена, как прозвучала эта фраза: заботливо и снисходительно. С ней он так никогда не говорил. Ее бесило, каким тоном он заявлял: «Я в воскресенье к бабе Рае скатаюсь, она жалюзи в кухню купила, нужно помочь разобраться». Да что, твоя баба Рая, с ее логическим мышлением и математическим умом, не повесит эти несчастные жалюзи? Он поддерживал бабушку и в попытках бросить курить даже подарил ей книжку Алана Карра, после которой она продержалась почти год – до смерти своего мужа от инфаркта. Они хотя и были давно в разводе – свекровь его когда-то выгнала, не простив измены и не побоявшись взять на себя ответственность за двух сыновей, но относились друг к другу с уважением. Как шутил про своих родителей Игорь, бывший муж Насти, «мама уважает папу, папа уважает маму – мои родители уважаемые люди!». Он был старшим сыном, и где-то в возрасте Антона его отец уехал в другой город. Он так и не смог до конца простить ему измены, а маме – того, что она его выгнала. Это не помешало Игорю повторить ту же схему. Только единственному сыну было около десяти, когда Настя уехала с ним на съемную квартиру, узнав о служебном романе мужа. На развод подавать не стала, просто уехала. Она всегда имела серьезную финансовую поддержку от него и от свекров, в отличие от бабы Раи – ей в свое время пришлось рассчитывать в основном только на себя. Свекор тогда от расстройства, что оказался по сути выкинут из семьи, от стыда перед сыновьями стал мотаться по разным городам, работам, женщинам… Даже чуть не спился, но вовремя понял, что происходит. Вернулся в родной город, наладил отношения с женой и младшим сыном Мишей, насколько это было возможно. Настя этого Мишу всегда недолюбливала, считая, что из-за него обделяют вниманием Игоря. А вот старший сын, муж Насти, не простил отца. И Настя была уверена, что он уж точно не повторит его ошибки. «Гены, наверное», – вздохнула тогда свекровь. И прибавила: «Разводишься? Боишься, что не сможешь простить? Правильно боишься. Лучше сразу, не так больно. С Антошей помогу, чем смогу. Деньгами точно, обещаю. И отец сына не оставит». В итоге они так и не развелись.

А вот мама понять не смогла. «Зачем ты пошла на поводу у этой мужланки, которая свою семью разбила, своих сыновей не пожалела? Хочешь в ее возрасте такой же феминисткой стать с седым ежиком на голове? Сидеть одной на засратом голубями балконе и курить крепкие сигареты? Женщине нужен мужчина, чтобы чувствовать себя женщиной. А кому ты нужна будешь? И Антоше отец необходим, а то вырастет маменькиным сынком или хулиганом, наплачешься с ним». Телефонные разговоры с мамой были тогда отдельной болью. Настя боялась, что мама права. Терпела долго, плакала. Потом узнала, что мама промывает мозги ее сыну каждый раз, когда ей привозят внука. «Мне баба Лена сказала, что ты бросила папу и что папа скучает там один». Не один и не скучает. Но как объяснить ребенку, что папа вполне успешно утешился? О другой женщине папа молчал, к себе не приглашал, зато два вечера в неделю водил сына по всяким аквапаркам, кинотеатрам, циркам и музеям, дарил подарки, просто осыпал всякими приятными мелочами, покупал вредные вкусности. «Папа-праздник, мама-жандарм». Она смирилась с этой расстановкой, да и знала: муж никогда не скажет сыну о ней ничего плохого, не оспорит ее запрет, покупая по-тихому что-то из действительно запрещенных продуктов, например фанту, беляши или суши с сырой рыбой. Действительно, он всячески старался поднять ее авторитет, каждый раз проговаривал сыну, чтобы слушался маму. И передавал ей через Антона небольшие подарки: красивый блокнот, набор маркеров, эклеры… Она благодарила по телефону, понимая: это его способ сказать «извини, что так вышло».

Поэтому ситуация с мамой застала ее врасплох. Она просто не была готова к нападению с этой стороны. И не придумала ничего лучше, как перестать пускать сына к бабушке. Это было провальным решением: все выходные ребенок теперь был с ней, что сводило на нет шанс устроить личную жизнь. Да и мама обиделась просто смертельно. Да что там обиделась, просто приехала и фактически прокляла. Но это было сделано настолько эффектно, что привело к обратному результату. Вместо того чтобы плакать и рвать на себе волосы, Настя вдруг успокоилась. Слезы сразу же высохли, руки, которыми она собирала осколки цветочного горшка, упавшего от бешеного хлопка дверью, не дрожали, и голос был совершенно спокойным. Она осторожно обняла взволнованного сценой сына испачканными в земле руками, вручила «щучий хвост» и ласково сказала:

– Пойдем найдем ему новый дом.

– Мама, а почему баба Лена так кричала? – Голос сына все еще прерывался, но он уже успокаивался, сосредоточившись на важном деле: осторожно донести до кухни бездомный цветок.

– Сынуль, баба Лена в молодости хотела актрисой стать, а потом в церковь пошла, начала Богу молиться. А сейчас вспомнила о своей давней мечте, вот и решила порепетировать. Она не хотела нас обидеть, просто так получилось. Иногда так бывает в жизни. Ты пока к бабушке не будешь ездить, хорошо? А то у нее дел теперь много.

Антоша кивнул и спросил:

– И мы будем с тобой в выходные, да? И ты никуда не будешь уходить?

– Не буду, сынок. Только вместе с тобой.

Вот так внезапно и кончилась ее свобода. По привычке советоваться с мужем она рассказала ему о случившемся. Бывший муж ее поддержал, но сказал, что в выходные брать сына не сможет. А в конце разговора добавил:

– Не переживай. Тебе не впервой резать по живому.

Она бросила трубку.

Сейчас, ожидая возвращения сына из гостей, она подумала, какая же странная эта весна две тысячи двадцать первого года. Что-то давит внутри, не отпускает. И не знаешь, что с этим делать: то ли пить начать, то ли лечь на обследование, выяснить, что же там такое внутри не дает покоя. А куда лечь? В кардиологию или сразу в клинику неврозов, чего уж там мелочиться? Или в церковь сходить? То-то мама обрадуется… Дочка к Богу пришла! Это же прямо подарок на юбилей! «Маме уже шестьдесят пять будет в конце мая, а потом и мне сорок. Сорок, блин, пятый десяток», – с тоской подумала Настя.

Вот умела бы она водить, забрала бы из гаража «ладу» отца, которая так и стояла со дня его смерти. Намыла бы ее в мойке дочиста, чтобы белоснежная прям была! Полный бак бензина, запаска, аптечка и огнетушитель в багажнике! Купила бы себе кучу вредной еды, бутылку колы с собой, села бы да поехала! Вперед, по знакомым с детства улицам, потом дальше, по трассе, мимо спальных районов, скверов и больших торговых центров, на простор! Выбралась бы из города, да так и ехала по вольной воле, сколько хотела, и ветер из приоткрытого окна отметал бы с глаз прядь коричнево-рыжих волос, чтобы не мешали ей смотреть на большой, чисто вымытый после ночного дождя мир! Мимо лугов, лесов, деревень и коттеджных поселков, разноцветных заправок, вдоль которых ветер треплет флаги! И солнце бы ласково, доброжелательно заглядывало в окно. Она останавливалась бы, когда и где хотела, покупала бы мороженое, кофе и пончики в кафешках на заправках и ехала вперед! Солнце заливало бы все вокруг золотым предзакатным светом, и этот свет напитывал бы ее, пронизывал насквозь! А потом она остановилась бы в какой-нибудь уютной гостинице, взяла бы пива и сидела бы одна за столиком, а прямо напротив, в просвете деревьев – огромный, оранжевый, добрый шар! Проводив солнце, она спрячется от вечерней прохлады и первых комаров в уютном номере с обитыми светлой вагонкой стенами, укроется теплым одеялом и закроет глаза. Перед ними еще будут проноситься деревья, столбы, заправки… Потом она спокойно уснет. А утром, проснувшись от желания выпить кофе, она поймет, что внутри ничего не давит. То, что давило, растворилось в дорожном воздухе, а остатки его забрало с собой вчерашнее солнце, когда заваливалось за горизонт.

Она очнулась, наблюдая, как растворяется где-то на краю сознания это наваждение, оставляя за собой послевкусие солнца и ветра. «У моего корабля есть якорь, – подумала она. – И это хорошо. Скоро он мне будет нужен больше, чем я ему». Свобода, которая маячила не так уж и далеко – седьмой, восьмой, девятый… еще пять классов, потом нервы с поступлением в вуз, и все, считай, взрослый человек, – показалась ей холодной и унылой. Его учеба, диплом, женитьба, карьерные амбиции, дети, ее внуки, скучная работа, пенсия, время «дожития»… Все это напоминало ей калейдоскоп, если смотреть сквозь него в темноту. Или старый меховой воротник от пальто, которое уже давно на помойке, а воротник – вот он, вроде еще даже вполне приличный, но совершенно никому не нужный! «Там хоть вороньей шубою на вешалке висеть…» – вспомнилась ей жутковатая песенка про еврейского музыканта. «У него хоть была его музыка-голуба, с которой не страшно умереть, – с горечью подумала она. – А у меня что?»

Позвонил сын, что уже подъезжает. Она пошла разогревать в микроволновке тушенные с грибами куриные ножки, сварила макароны, потерла сыр. Привычная ей кухня, немножко тесная, немножко слишком темная, немножко неудобная, но задающая ритм ее дню, неизменно успокаивала ее, и то, что давило изнутри, ослабляло свой нажим. Более того – от возни на кухне ей даже начинало казаться, что все будет хорошо. «Но это не точно», – неизменно поправляла она свои мысли.

Приехал сын, оживленный, довольный проведенным в гостях вечером, весь настолько далекий от нее, что она даже не решилась расспрашивать, чтобы не расстраиваться от звучания этого «Нормально, а ты?». Она молча перемешивала в тарелке сыр с макаронами, смотрела, как он плавится и начинает тянуться. Мысли как-то закончились, осталось только ощущение вечера и ужина, легкая усталость конца дня. Зато Антон, казалось, еще продолжал вести внутренние диалоги, спорить с кем-то. Иногда он мечтательно улыбался, и тогда сложная конструкция – вилка, кусочек курицы, намотанные макаронины, с которых стекает подливка, шляпка шампиньона на самом кончике зубца – ненадолго застывала в воздухе, прежде чем отправиться в молодой растущий организм.

– Мам, спасибо, очень вкусно! – наконец нарушил молчание Антон, даже не заметив этого молчания, настолько был погружен в себя.

– Как там у Матвея дела?

– Нормально! – И Антон, быстро сполоснув свою тарелку, как его когда-то приучил папа, ушел в свою комнату.

«А совсем недавно мы сидели вечерами, разговаривали, он мне еще до ужина начинал все рассказывать, рот не закрывался!» А перед сном приходил в ее комнату, и они снова разговаривали долго-долго! «Мне нужно с тобой посоветоваться…», «Как ты думаешь?..». Какой это класс был, четвертый? И она была в курсе всего. Ее даже утомляла и раздражала такая полная включенность в жизнь сына. «Я ему нужна. Мы в ответе за тех, кого приручили», – немного притворно вздыхала она, жалуясь соседке на невозможность побыть вечером одной, подумать, помечтать, попланировать. Знала бы она, что все так быстро изменится, что уже в конце пятого класса она будет получать односложные ответы и выуживать обрывки информации из телефонных разговоров со свекровью! Настя почему-то чувствовала себя обманутой. Теперь она понимала маму Дяди Федора: «Я тебя воспитывала, я из-за тебя ночей не спала, а ты… на электричке едешь!»

На следующий день Настя поехала на работу. Она появлялась там, когда ей самой было нужно, обычно пару раз в неделю. Два дня в неделю она работала дома, стараясь не разбивать день поездками. Ей нравилось брать большой кусок задачи и погружаться в нее часа на четыре. На работе так не получалось: все время что-то отвлекало. Зато там было общение с людьми, хотя и не интересными ей и на неинтересные ей темы, но все-таки оживляющими и разнообразившими ее жизнь. В особо удачные дни она чувствовала попутный ветер, который помогал ей решить кучу разных вопросов, утрясти детали, встретиться с нужными людьми. Иногда же ее все раздражало и она вообще не понимала, что здесь делает. Хотелось бросить все и устроиться на полставки в какое-нибудь спокойное местечко, где можно менять четыре часа времени и немножко своей вовлеченности на небольшие деньги. У нее была серьезная финансовая поддержка бывшего мужа, хорошие денежные подарки свекрови, были небольшие накопления. Лично ей много и не надо, а Антону всегда помогут родственники. Потом поток подхватывал ее снова: необычная задача, беседа с интересным человеком, неожиданная премия. Да и привыкла она к свободному режиму и отсутствию непосредственного начальника в пределах видимости. Было еще что-то, в чем она боялась даже начать разбираться.

В этот день она ехала с работы и в метро машинально запустила глаза в книжку сидящей рядом девушки.

«Разрешите себе побыть новичком. Соглашаясь быть плохим художником, вы обретаете шанс быть художником вообще, а со временем, возможно, и очень хорошим. Когда я говорю это своим ученикам, я тут же натыкаюсь на жесткую реакцию: „А знаете, сколько мне будет лет, когда я научусь по-настоящему играть на фортепьяно/на сцене, писать приличные картины/пьесы?“ Знаю. Ровно столько же, сколько вам будет, если вы не научитесь. Так что давайте приступим».

Она не верила, что так бывает. В ее картине мира и понимании себя, Насти Перфильевой, такого не могло случиться. Но тем не менее это произошло. Озарение, инсайт, переход – она потом пыталась сформулировать, что это было. Больше всего это было похоже на то, что она молоденькой девчонкой ехала в метро, бормоча стихи и наскоро записывая их карандашом на последней странице школьной тетрадки по геометрии, и глубоко заснула, а потом ее кто-то толкнул: «Женщина, просыпайтесь!» И она проснулась в теле почти сорокалетней одинокой женщины, со скучноватой для нее работой, сыном, взрослеющим с головокружительной скоростью, и с вот этим «чем-то» в глубине души, с чем она – да, боялась даже начинать разбираться. И она знала, что обратно погрузиться в вязкий сон уже не получится. Она проснулась. Или в ней проснулась эта напрочь забытая девочка? Да, это тоже она. И эта погасшая женщина тоже. Но теперь она стала другой. Уже вспомнила себя настоящую и больше себя не забудет. «Я не допущу этого. Если я опять засну, то умру. А сейчас можно все начать сначала, и, может быть, даже лучше, потому что у меня есть я».

Под влиянием нахлынувших эмоций Настя достала телефон, быстро нашла цитату и прочитала: «Джулия Кэмерон. „Путь художника“. Знаменитый курс по раскрытию творческих способностей». Так. Это может быть что угодно. Возможно, очередная американская мотивационная пустышка. Настя посмотрела на фотографии улыбающейся женщины с волнистыми волосами и большими глазами, и она ей понравилась. Ей захотелось эту книжку, причем именно в бумажном варианте, чтобы неторопливо читать по вечерам. Заказать на «Озоне» или где-нибудь еще? Нет, она хотела ее именно сегодня. «Да что со мной такое?» – удивилась она. Но быть такой оказалось так свежо, радостно, что она решила не начинать сеанс психоанализа, а просто вышла, не доехав до своей станции, пересела на другую ветку и добралась до большого книжного магазина. Как давно она не бродила спокойно по таким книжным! Настя не торопясь переходила от стеллажа к стеллажу. Сначала она по привычке направилась в отдел детской литературы, потом с грустной улыбкой развернулась в другую сторону. И как будто выпала на целый час. Очнувшись, она подошла к девушке за компьютером узнать, какие книги Кэмерон есть в продаже, и вскоре уже спускалась в метро с пакетом, в котором были «Путь художника» и «Золотая жила» Кэмерон и «Ведьмак» для Антона.

Поужинав жареной картошкой в исполнении сына: с луком, перцем, гранулированным чесноком из пакетика, тертой морковкой и укропом, она провалилась в изучение своего улова. Да, здесь, оказывается, нужно делать кучу упражнений! Это, наверное, будет как приключение или как отпуск! «Так, никаких сверхожиданий», – осадила было она себя, но потом вскинула голову: какого черта! Сколько уже можно не позволять себе очаровываться, чтобы не разочаровываться! Она встала, чтобы выбрать красивый блокнот для утренних страниц, которые решила начать вести с завтрашнего дня. Она не знала, что из всего этого выйдет, но ухватилась за эти книги, как за план эвакуации при пожаре. Даже не захотела убирать их на полку, так и оставив на прикроватной тумбочке, рядом с фотографией пятилетнего сына.

Утром, встав на двадцать минут раньше, она с удовольствием потянулась за блокнотом. Он был в твердой обложке, позволяющей делать записи в любом месте, а не только за столом. Муж, зная ее вкусы, угадал с презентом: на обложке была фотография океана, но не яркая, как на рекламе отпуска, а настоящая. На небе гряда облаков, вдали синеют горы. А в центре – величественный и в то же время жизнерадостный кит, который, играя, на две трети вынырнул на поверхность, и с него льются потоки воды, летят сверкающие брызги. Кит радуется своей мощи, свободе. Насте казалось, что он почти смеется, отставив в сторону один плавник и подогнув другой. Видно, что это совсем молодое животное. «Он играет, и ему хорошо», – подумала Настя, когда сын передал ей этот блокнот. Да, для утренних страниц он подойдет идеально.

«Водите рукой по бумаге и записывайте все, что приходит в голову… И так три страницы подряд». Понятно. Она взволнованно вывела «18 апреля 2021 г.» и задумалась. Ей хотелось написать что-то умное: все-таки это начало ее утренних страниц, начало ее курса, начало такого чудесного блокнота! Потом опомнилась: писать нужно не задумываясь! «Утренние страницы просто не могут оказаться неправильными или плохими». Настя глубоко вздохнула, взяла ручку… Нет, сначала нужно сходить в туалет, умыться, а то не дело так приступать, будет отвлекать. Она встала, отдернула занавеску, потрогала землю в цветке – пора полить. Лейка пустая, как же так? Она накинула халат, пошла в туалет, потом в душ. Долго стояла под очень горячим душем, с удовольствием прогреваясь. Не нужно было оставлять на ночь окно, даже если в комнате жарко. Как бы не простудиться! Ну, ничего, сейчас надеть теплые носки и пару чашек горячего кофе! Вот что нужно писать в утренних страницах! Она обрадованно замерла под горячими струями. Это была ее маленькая личная эврика. Потом вышла из ванной и вернулась в свою комнату, взяла в руки блокнот. Носки! Пока не забыла! Так, вот эти – зеленые с желтыми полосками, весенние! Надев носки, она бросила взгляд в окно. Утреннее солнце, так обрадовавшее и взбодрившее ее, заволакивало дымкой. Цветок! Он же ждет воды. Настя положила блокнот и отправилась на кухню. На автомате включила чайник, подошла к окну. С этой стороны картинка была не такая радостная: серый длинный дом напротив и в солнечный день наводил уныние. Летом и осенью его хоть как-то закрывали огромные клены и липы, но сейчас деревья еще не покрылись листвой и не могли скрыть «это убоище», как она называла дом.

Настя взяла с подоконника вторую лейку с отстоянной водой и вернулась полить свой цветок. Это был тот самый полосатый щучий хвост, который она маленькой деленкой взяла в свою комнату из дома свекрови давным-давно, еще когда та была не прошлой, а будущей свекровью. Потом он чудесно разросся в их с мужем служебной квартире, прощая и засуху отъездов на майские праздники, и ледяной подоконник в морозные ночи, и палящее летнее солнце. Его иногда пересаживали в больший горшок, попутно наделяя отростками всех желающих. Когда Настя уезжала на съемную квартиру, то взяла отросток и туда. Здесь цветку пришлось пару раз выдержать перелив, который ему устраивала соседка Ира.

Она в задумчивости рыхлила землю воткнутым для этих целей зеленым карандашом, когда вспомнила про чайник. Так, кофе! Ей нравился только один сорт растворимого кофе, а по выходным она варила молотый. Любимая большая чашка, кофе, сахар, побольше сухих сливок. Она вдохнула поднявшийся над напитком аромат, осторожно помешала легкую пенку сверху. Вспомнила о ждущем в бумажном пакете круассане с марципаном и не торопясь приступила к завтраку.

На кухню выполз заспанный сын, налил минералки, залпом выпил.

– Что, сушняк?

– Что-то я в картошку вчера переложил чеснока. Взял гранулированный, ну и сыпанулось. Как в том анекдоте про Бога: «А теперь добавим чуточку долбоё… то есть мудаков. Уис!»

– Это тебе папа рассказал?

– Нет, баба Рая, – засмеялся Антон. Закинул в рот кусок круассана и отправился в свою комнату, прихватив бутылку с остатками минералки.

– Ты хоть стакан возьми!

– Да ладно, так допью, ты же все равно не любишь «Святой источник». Вот правильно мне в детстве говорила баба Лена, что для тебя нет ничего святого!

Она так говорила моему сыну? Настя почувствовала, что ее снова накрывает. Ну уж нет! Она не позволит управлять своим настроением, тем более так дистанционно, через года! И вообще. Завтра она начнет этот несчастный красивый блокнот и напишет вот про это все: и про цветок, и про свое промедление, и про настроение. Анекдоты, блин, они с бабой Раей травят. Она тоже знает анекдот. «Оперу пишу, Василий Иванович». – «И про меня напишешь, Петька?» – «Опер сказал, про всех писать». Вот.

«Ну что: неделя утренних страниц готова, без пропусков и не менее трех страниц! С чем себя и поздравляю! И записываю сюда красивым почерком два пункта из „основных принципов“, которые меня особенно задели. Первый. „Творчество – это Божий дар. Использование его есть наш ответный дар Богу“. Да, это так, что бы ни внушала мне в детстве „баба Лена“. Какие-то у нас разные боги, что ли. В общем, надо разбираться. Пока непонятно. Но чувствую, что Кэмерон права, а моя мама нет. Второй. „Нет опасности в том, чтобы открываться для творчества“. Да куча опасностей на самом деле, когда тебе почти сорок лет. Вот сразу навскидку могла бы целую страницу исписать опасностями этими. Ну ладно, ей виднее, через ее руки десятки прошли таких, как я».

Настя услышала телефонный звонок и с сожалением закрыла блокнот, который за неделю стал ее любимой игрушкой. Она писала в нем утренние страницы, понравившиеся цитаты, начала делать упражнения из первой недели, просто в течение дня записывала свои мысли «вдогонку», как когда-то строчки стихов мелким почерком в тетради по геометрии… Дано, доказать… Уже не дано, и ничего не доказала. Не те теоремы применяла? Или зря не поверила в аксиомы, которые всегда знала? Ну ничего, сорок не восемьдесят, еще есть время. «Не слишком ли часто в последнее время я говорю, что еще есть время? Ну вот, время – время, какая бездарная рифма. Стремя, бремя, племя – что там еще из школьного правила на – мя?» – усмехнулась она про себя, отвечая на звонок свекрови.

– Настюш, привет! Я на минутку, передать тебе информацию. Помнишь, я говорила, что Наталья Александровна, моя сослуживица бывшая, все лето на даче проводит? У них дача там, где Миша председатель. Место замечательное. Ты же там была? Я понимаю, вы с Мишей не общаетесь особо. Но ты ведь к нему ездила, давно, правда, и тебе место понравилось. Так вот, у младшей дочки Натальи Александровны свадьба, и они в Питер едут на двадцать дней – муж за свой счет еще прихватит неделю. Хотят вспомнить молодость и проехаться везде. У них там свадебное путешествие было когда-то. Они приглашают тебя отдохнуть на даче, сколько захочешь. Там газовое отопление, все удобства. Я помню, что ты не фанат дачного отдыха, но, может, съездишь? Погуляешь, воздухом подышишь. А в качестве платы за постой ты опрыскаешь им деревья и кусты. Она все объяснит, что к чему. Соглашайся, там такой лес хороший! А на участке коллекция всяких луковичных. Ну как? Давай ты подумаешь и мне перезвонишь.

– Теть Рай, я вообще хотела бы поехать, сменить обстановку. Да Антон не согласится, наверное.

– А его ко мне, он не против. Как раз племянник приедет на все праздники, они всегда хорошо ладили, пообщаются.

– Сережа приедет? Здорово! Как он, доволен жизнью в Калининграде?

– Очень доволен. Говорит, Светлогорск чудесный городок. В общем, я тебе скину номер Натальи Александровны, сами договоритесь, где встретитесь ключи передать. Единственное, она немножко занудная, будет тебе все подробно рассказывать. А то и инструкцию вручит, не удивляйся.

– Ну и правильно, мне так спокойнее будет. Спасибо, теть Рай! – говорила она, а сама думала: «Неужели я десять дней буду в полном одиночестве? А ведь я ни разу в жизни не была так долго одна. Ну да, ни разу».

Соседка Ира удивленно посмотрела на Настю с цветком в руке.

– Отдыхать? Молодец, давно пора! Да, давненько я тебя не заливала по самые уши, – весело болтала она, пропуская Настю в коридор и принимая горшок. – С тех пор как ты в санаторий ездила с Антоном.

– На дачу знакомые пригласили пожить, пока они в гостях будут. А Антоша к бабушке поедет.

– Одна? А не страшно? Представляешь: ветер воет, старый дом скрипит, ветки бьются в стекло. А если домовой? Или хулиган какой знакомиться полезет? Или пьяный кто? Праздники, шашлык, все такое. Я бы не рискнула. Ты хоть в Телеграм пиши, ладно? Что жива-здорова.

– Слушай, я и не знала, что ты так умеешь запугивать! Я трусиха вообще-то! Но отказываться не хочу.

Через два дня она уже ехала на такси навстречу десяти дням тишины, одиночества, чтения и занятий по курсу. Было холодно и туманно, а на душе плескалось радостное волнение и предвкушение нового опыта. Товарищество она вспомнила по мягкому изгибу обсаженной березами дороги, проезжая который внезапно видишь чудесную панораму: поле, лес, вдали белая с синим куполом церковь, которая видна только на этом повороте дороги. Ну да, они сюда ездили, когда Мише было двадцать пять лет, тоже весной. Свекрови когда-то дали участок в этом товариществе, она им не заинтересовалась, в отличие от младшего сына, который сам купил в строительной фирме маленький домик и жил в нем при любой возможности. Как раз на этот день рождения свекровь и подарила участок Мише. Пятилетний Антон буквально за день на просторе настолько одичал, что ни в какую не хотел уезжать. «Оставляй», – со смехом сказал тогда Миша раздраженной Насте. Она и так его недолюбливала, считая младшим баловнем судьбы с раздутым самомнением, а после истерики Антоши: «Он разрешил! Я остаюсь! Пока, мама!» – зареклась к нему приезжать. Да и расставание с Игорем не способствовало налаживанию родственных связей. Год назад Настя услышала от свекрови, что жена Миши Стася разбилась на самолете и что он очень переживает. Она все собиралась ему позвонить, но протянула время, а потом звонить с соболезнованиями было как-то нелепо.

Огороженный от дороги невысоким деревянным забором участок оказался на последней линии, прямо напротив большого поля. Дом из лакированного бруса с полноценным мансардным этажом, высокий за счет цоколя, сразу понравился Насте. Она с замирающим сердцем взошла на крыльцо с серыми ступеньками, такое уютное, такое настоящее. Дверь отворилась с легким скрипом, и она зашла внутрь. Пахло сушеной травой. Маленькая прихожая, слева дверь куда-то, прямо – открытая дверь в большую комнату. Там на полу был старый зеленый палас, такой же, какой лежал когда-то у ее свекрови, когда та была для нее просто тетя Рая, мама Игоря, приятеля по клубу собаководов. Игорь как-то незаметно стал другом, потом лучшим другом, возлюбленным, мужем, отцом ее ребенка, потом бывшим мужем, а она так и осталась тетей Раей. «Нужно будет ей позвонить вечером», – подумала Настя, поднимаясь по узкой лесенке на второй этаж. Там были две довольно большие комнаты, одна из которых оказалась с чисто квартирной отделкой: обои в цветочек, белый потолок, малиновый советский ковер, стенка, диван с вышитыми крестиком подушками. От мебели было тесно и как-то пыльно в воздухе. Зато вторая комната оказалась как будто копией того гостиничного номера, в котором она переночевала в своей недавней мечте-наваждении. Здесь была светлая вагонка на стенах и потолке, крашеный деревянный пол, розовые занавески на двух окнах, одно из которых смотрело на поле. У Насти что-то повернулось в груди от вида, который открывался из этого окна. Наверное, в разгар летнего зеленого буйства вид был очень жизнерадостный, но сейчас, в конце апреля, от него защемило сердце – но не от тоски, а от волнения, тревоги и легкой грусти. «Эта комната – прямо то, что мне сейчас нужно», – подумала Настя, выкладывая на круглый стол с большой бамбуковой салфеткой содержимое сумки: телефон, зарядку, блокнот, книжку с курсом, большой набор цветных гелевых ручек и раскраску-антистресс с причудливыми рисунками цветов, животных, мандал и каких-то почти космических пейзажей. Раскраску и ручки подарил на Новый год Игорь, и Насте давно хотелось поразукрашивать ее мелко детализованные сюжеты, но она все не решалась. Кроме темной лакированной кровати, массивного комода и старой белой этажерки, мебели в комнате не было. Пол был очень холодный, как почувствовала Настя, которая опрометчиво разулась внизу. Она достала из зеленоватого чемодана на колесиках теплые носки и войлочные тапочки, меховую безрукавку, постельное белье, пижаму и любимую подушку. Потом вернулась к сумке, нашла инструкцию, улыбнулась: она была на трех страницах формата А4. Так, страница первая: «электричество», «вода в доме», «котел», «где лежат фонарик, свечки, аптечка, средства от комаров». Правильный подход: начать с самого нужного. Видно, что хозяйка служила вместе со свекровью. И она отправилась подключать воду, ставить чайник и разбираться с котлом.

Чай здесь был очень вкусный, наверное, из-за воды. Настя неторопливо прихлебывала из широкой чашки с яркими клубниками, глядя на упаковку из двенадцати мини-пирожных шести сортов. Это Игорь неожиданно заскочил к ней вечером перед отъездом и с порога передал пакет:

– Набор немножко странный получился, как, знаешь, «найди лишнее». Но с перцовым баллончиком мне будет спокойнее. Тебе, в смысле.

Пожелал ей хорошего отдыха и убежал. «Чтобы вопросов не задавали, почему задержался», – решила Настя.

Она улыбнулась, вспомнив содержание пакета: аппетитные пирожные, баллончик и книжка «Поэты русского рока». Угадал с презентом, как обычно. Иногда ей казалось, что бывший муж знает ее вкусы лучше, чем она сама, Настя Перфильева. И всегда ведь так было. Он даже знал чуть раньше ее, когда она устала, проголодалась или хочет в туалет: на отдыхе всегда показывал ей это заведение, когда она еще только начинала осознавать его необходимость.

Перекусив любимым эклером и корзиночкой с грибком сверху, Настя пошла в котельную, немного беспокоясь, сможет ли разобраться с агрегатом. Но, следуя четким инструкциям и глядя на рисунок со стрелочками, у нее все получилось. «Интересно, это я поумнела от глюкозы или просто инструкция волшебная? Вот было бы так всегда в жизни: проблема – инструкция – действие – проблемы больше нет. Или скучно тогда стало бы?»

Запустив котел, она решила сразу пройтись по участку. Десять соток, часть которых занята мини-лесом: одна огромная темная елка, береза, две молодые коренастые сосенки и еще какое-то шарообразное дерево, то ли верба, то ли ива – Настя все время путала эти названия. «Наверное, здесь летом хорошо, тенек и хвоей пахнет. А может, и маслята растут?» – решила она, садясь на кованую скамейку. Вдруг за ее спиной кто-то чихнул. Она вздрогнула, потом на автомате сказала: «Будьте здоровы» и медленно повернулась. Она сразу не заметила, что дедок стоит за рабицей, и пожалела, что не взяла баллончик. Разглядев, что это уже другой участок, она сразу успокоилась и подошла пообщаться. Дед был очень колоритный: весь седой, с густыми седыми усами, но безбородый. Зимняя куртка и невысокие белые валенки странно смотрелись на фоне пробивающейся первой травы. Он напомнил Насте Деда Мороза, который еще не прикрепил бороду.

– День добрый! – махнул рукой сосед. – Я вас испугал, наверное? Простите! Меня Иван Семенович зовут. Натуля мне позвонила и предупредила о вас. Сказала, чтобы я помог, если что нужно будет.

– Здравствуйте! Я Настя. Ну да, испугалась немножко. Но все равно мне очень приятно. Не знала, что здесь кто-то еще есть.

– Да здесь полно народу будет! Десять дней празднуем, щедрой рукой президент отсыпал! Но вы не беспокойтесь: народ здесь мирный, работящий, никаких ночных дискотек не устраивает. Копаются себе в огороде потихоньку. Вы, Настенька, вот что: запишите мой номер на всякий случай. Я ведь живу здесь. И в город меня не заманишь. Так дочке и сказал: пока ноги ходят, здесь буду. А там как Бог даст. Мне-то восемьдесят шесть годков уже.

– Здорово! Вы, наверное, многое повидали! – ответила Настя, доставая телефон. – А можно я вас сфотографирую? Сыну вышлю, что я здесь под охраной. А то он беспокоится все-таки.

Иван Семенович картинно выпрямился, улыбаясь. Настя его сфотографировала, потом записала номер и пригласила заходить завтра утром попить вместе чаю с пирожными.

Когда сосед отошел, Настя внимательно оглядела другие три стороны, но больше никто в кустах не прятался. Зато она заметила слева что-то синее и быстро подошла туда. Там, под голой яблоней, была целая полянка подснежников. Они уже отцветали, но Настя нашла несколько свежих цветков и собрала небольшой букетик. Их пронзительный, трогательный светло-синий цвет будто светился изнутри.

«Поставлю в стакан у себя». – Она улыбнулась на это «у себя». Да, сейчас эта комната была ее, кто бы там по-настоящему ни жил. На нее вдруг нахлынуло чувство, что ей на несколько секунд показали кадр из будущего. Или из параллельной жизни? А может, из той жизни, которая могла бы быть, но так и не состоялась? На этом кадре был ее участок, ее дом, ее близкие люди. Разглядеть она ничего не успела, но чувство теплого счастья накрыло с головой. Опомнилась она уже на крыльце. «Что это было? От свежего воздуха так накрыло, что ли? А вдруг правда какой-то пробой произошел и я увидела то, что мне видеть не полагается?» Она нашла в кухонной полке граненый стакан, набрала воды. Прежде чем поставить цветы в воду, она поднесла их к губам и прошептала в их прохладную синеву: «Пусть это сбудется, пожалуйста!»

С ужином Настя решила не заморачиваться: развела кипятком сухие сливки и залила пюре роллтон. С тоненькими перышками лука, обнаруженного на грядках, получилось совсем хорошо. В полке нашлась банка с сушеной мятой. Прихватив настоявшийся чай и второй эклер, она поднялась к себе. В комнате потеплело. За окном уже сгущались сумерки, и она зажгла свет. Сразу стало уютно. Настя вытащила книжку со стихами-песнями. На черной обложке было изображение каких-то сорняков: конский щавель, полынь, еще что-то, что Настя не смогла опознать. Но смотрелось стильно. Ей захотелось погадать на тексте стихов. Она наугад открыла книжку и попала пальцем в строчки:

Но я устал, окончен бой,

Беру портвейн, иду домой.

Да уж. Ну что, будем считать, что бой окончен и она идет домой. И Настя, улыбаясь, взяла эклер. Как же давно она не читала стихов! Она вспомнила свой опыт с прослушиванием альбома Земфиры, свои слезы и послевкусие безнадежности – и от нее, и от себя. А правда, почему она не позволяла себе даже читать стихи, не то чтобы опять попробовать самой? Ответ всплыл на поверхность сразу, и он ей не понравился. Зависть. И похоже, даже не белая. «Хреновато. Ну ладно, разберемся. Еще есть время».

Ей захотелось начать с Кормильцева, тем более что он открывал сборник.

Углубившись в чтение, она не заметила, что на улице почти стемнело. «Хорошо, что туалет внутри, а не одинокий домик где-то в кустах». – И Настя, прихватив чашку, спустилась вниз.

Разобравшись с душем, она сполоснулась и, накинув поверх пижамы чью-то теплую куртку, вышла на крыльцо. Опершись на перила, она смотрела в сквозные сине-фиолетовые сумерки. На фоне неба четко выделялись силуэты деревьев. «Как на японских гравюрах», – подумала Настя. Пахло какими-то цветами, и она никак не могла вспомнить, что это. Сирень еще не зацвела, да и запах другой: немножко тревожный, томящий и в то же время обещающий счастье. «Наверно, какие-то луковичные», – решила она.

Настя стояла и смотрела, как постепенно сливаются с темнотой ветки, как меняются краски на западе, становясь все тусклее и глуше. Внезапный шорох в кустах заставил ее вздрогнуть. Но страха не было: казалось, что ничего плохого здесь с ней случиться не может. Она замерла и прислушалась. Послышалось недовольное пыхтение и фырканье. Ежик! Испугал, зараза! Настя улыбнулась и пошла спать, глотнув еще мяты.

Заснула она почти сразу, согревшись после своей вылазки. Но потом она резко проснулась, просто за одну секунду перешла от сна к бодрствованию. Глянула на телефон: скоро два часа. В комнате было светло настолько, что виден был каждый лепесток у подснежников в стакане. «Вот надо было закрыть штору, так нет же: цвет, видите ли, слишком розовый. Зато она плотная и длинная. Как теперь засну?» Она встала и подошла к окну. Огромная луна какого-то теплого розоватого оттенка, казалось, сейчас проломит раму. «А я точно не сплю? Ну не может луна быть такой большой. Да и цвет какой-то странный, как в древней легенде». Настя сфотографировала луну, чуть разочарованно глянула на снимок и положила телефон, а сама села за круглый стол и уставилась в окно. Небо и луна. Луна и небо. «Я смотрю ей в глаза». Она все смотрела и смотрела, чувствуя, что начинает кружиться голова. Ее охватило смутно знакомое чувство: она, Настя, отдельный человек, со своим телом и внутренним миром, но одновременно она, ее тело и внутренний мир – часть всего этого огромного и прекрасного внешнего мира, причем часть вне времени. Времени, кажется, просто больше не было. Она вспомнила. Такое же чувство охватывало ее в детстве, когда она, задрав голову, смотрела на небо или на кружащиеся под фонарем снежинки. Она становилась невесомой, и казалось, еще чуть-чуть – и сможет летать. Потом, читая «Войну и мир», Настя с удивлением прочитала про свои ощущения. Да, Наташа Ростова чувствовала то же самое. Ну ладно, ребенок, подросток. Ей скоро сорок. Здесь и теперь ей скоро сорок. Это вообще законно? Чувствовать себя пазлом на огромной картине из миллиардов пазлов, разных, но одинаково необходимых, и лететь куда-то вместе. Причем все пазлы не просто аккуратно собраны – нет, они еще и прочно приклеены на ткань. Настя прямо увидела ее: прочное молочно-белое сукно с четко видной структурой нитей, именно сотканное, а не связанное. И пришли слова «ткань бытия». Она сидела на расшатанном стуле, глядя на луну без всяких мыслей в голове. Через какое-то время она уже не была уверена, что у нее есть голова и вообще тело. Да и само время как категория уже под вопросом. Луна потихоньку сдвигалась влево, и Насте казалось, что это она вместе с домом отлетела вправо. Постепенно ее глаза начали уставать, изменчивый рисунок на луне расплывался, подрагивал слоистым розоватым светом. Она очнулась, задернула занавески и легла спать.

Проснулась Настя от того, что кто-то стучал в калитку и звал ее: «Анастасия, вы дома?» Она выглянула в окно и увидела под калиткой знакомые белые валенки. А сколько времени? Как без пятнадцати одиннадцать? Настя позвонила на номер дедка и попросила заходить. Какие уж тут утренние страницы! Их можно написать и днем. Так, переодеться, вниз, чайник. Через пару минут она выскочила на улицу, на ходу причесываясь руками. Иван Семенович сидел на ступеньках крыльца, держа в руках пакет с булками.

– Добрый день, Настенька! Я в магазин сходил, у них булки вкусные.

– Здравствуйте, Иван Семенович, проходите! Сейчас свежего чайку заварим. У меня пирожные есть. А я и не знала, что здесь магазин!

– Ну как магазин? Маленький. Вы уж извините, что не позвонил. Телефон-то ваш я не записал!

– А вот сейчас и сохраните по принятым. Давайте я вам помогу.

– Не беспокойтесь, зрение у меня хорошее! Мне катаракту удаляли и заодно кое-чего там поправили. Так что я очки теперь надеваю только для красоты. У меня ведь двое детей и трое внуков! И одна правнучка уже! И все обо мне заботятся! Зубы тоже омолодили. Так что я как новый теперь.

– Ну, значит, вот это чудесное миндальное пирожное вам по зубам! Если нет аллергии на орехи, конечно!

– В нашем поколении аллергии нечасто встречаются. Это уже среди тех, кто в шестидесятых родился, там да. У нас на работе сотрудница одна так мучилась! И на пыльцу, и на котов. Есть много чего ей нельзя было. Даже комар укусит – сразу нужно таблетку пить, опухала вся.

– А вы работали вместе с Натальей Александровной?

– Да, с Натулей и Раечкой тоже, вашей свекровью. Она вас любит. Все рассказывала мне, какая вы хорошая и талантливая девочка.

«Была когда-то, а теперь я уже давно не девочка и не талантливая. Хорошая, в принципе да, хорошая вроде». И она спросила:

– Иван Семенович, вот вам восемьдесят шесть лет, вы столько всего повидали, я уверена! Никогда не хотели воспоминания написать? Представляете, как было бы интересно?

– Да, помотало меня, поломало, было дело. Одна война чего стоит, будь она неладна. И потом тоже. Вот сейчас народ все что-то стонет, всем недоволен, все ему не так. А я думаю: слепцы вы, не понимаете, что самое главное – сейчас мирное время, цените это! А воспоминания интересные получились бы, это точно. Да вот я больше по другой части. Руками что-нибудь сделать – это да. Не Толстой, в общем. Каждый должен своим делом заниматься, что умеет и к чему душа лежит, правда? Пирожное какое вкусное, давно таких не ел!

– А возьмите вот еще картошку!

– Какие картошки моя покойная супруга делала! Потом покупал в магазине – как замазка. Но это тоже хорошее, – добавил он, попробовав пирожное.

– Вы вдовец? Всегда жалко, когда женщина уходит раньше. Мне кажется, что мужу одному тяжелее оставаться, чем жене. Она ведь может заботиться о внуках.

– Да, не стало моей Ирочки вот уже пятнадцать годков как. Не думал никогда, что ее переживу. Я ведь старше на пять лет, да и мужчины обычно раньше умирают. Онкология, как и у матери ее. Операцию делали, облучения. Но все равно только три года прожила после этого. Рецидив, и за два месяца сгорела, как свечечка. Но меня не оставляют. Дочка старшая очень заботится, да и невестка хорошая попалась, приезжает, еду мне везет. Я уж ругаюсь, что, мол, откормите меня, в гроб не помещусь, придется в шкафу хоронить.

Они засмеялись. Ей все больше нравился этот дедок.

– Мне-то много не надо, – продолжил сосед. – Вот молоко козье беру регулярно, три раза в неделю по пол-литре, и яиц всяких-разных тоже. Здесь у председателя ферма целая, вот я и пользуюсь. Ну, у младшего сына вашей свекрови, у Миши. – Настя кивнула. – Мне, как почетному клиенту, даже на дом стали приносить, как к нему племянница переехала.

– Племянница? – с недоумением спросила Настя. Откуда, интересно, взялась племянница? У него только племянник, Антон. – А сколько ей?

– Совсем еще девчонка, кажется, и шестнадцати нет. Полинка. Такая добрая. И рисует хорошо.

Настя ничего не понимала. Это нужно было выяснить. Может быть, у ее деверя с горя крыша поехала и он завел себе юную любовницу? А что, «племянница» – это же классика!

– Никогда козьего молока не пила. Оно не с привкусом?

– Нет, у них оно просто идеальное, я вам скажу. С привкусом я бы не пил. А вы возьмите на пробу. Я беру по вторникам, четвергам и воскресеньям. Сегодня среда? Вот завтра прибежит Полинка. Запишите ее телефон, она и вам захватит пол-литру.

– И правда, попробую, спасибо! – Настя записала телефон, твердо решив посмотреть на эту племянницу.

– Ладно, соседка, спасибо за чай, за вкусные пирожные. Булки спрячьте в холодильник, потом чайку попьете, они вкусные, правда.

– А вы приходите завтра, вот и попьем чайку вместе.

– Лады, – согласился Иван Семенович, вставая.

Настя с улыбкой закрыла за ним калитку. Как же она так проспала! Свежий воздух, наверное. Да и луна спать не давала ночью. Она вернулась в дом, взяла телефон. Ага, сын ответил на ее фотку: «Полнолуние, суперлуние…» Так, тетя Рая. Да ей пять человек написали про суперлуние! Теперь понятно, почему луна была такая странная. «Хорошо хоть, что я проснулась, а не пошла бродить по дому в приступе лунатизма. Вроде с подросткового возраста не было, а вдруг бы этот суперблин так подействовал? Закрою сегодня шторы, ну его на фиг. А теперь пора браться за утренние страницы. Нет, сначала позвоню этой Полине».

Она набрала номер и услышала приветливый девичий голос. Полина сначала хотела передать ей через соседа, но Настя попросила ее занести молоко самой. «Мне Иван Семенович сказал, что ты хорошо рисуешь. Захватишь показать свои рисунки? Ну, хотя бы на телефоне. Мне интересно».

Настя поднялась к себе, заправила кровать и уютно устроилась на ней с блокнотом. А если позаимствовать из «советской» комнаты вышитую подушку, будет еще уютнее. Она быстро прошла за подушкой и уже было собралась вернуться в свою «гостиницу», но почему-то остановилась возле стенки и стала рассматривать содержимое открытой секции. Прямо на нее с фотографии смотрела счастливая пара молодоженов: невысокая девушка с добрыми глазами и волевым подбородком, темные кудрявые волосы которой выбивались по бокам откинутой назад фаты, и парень, который излучал мягкую, спокойную силу. Настя не видела хозяина дома, но в девушке узнала Наталью Александровну. Она всмотрелась в жениха. «О таких говорят: как за каменной стеной. Но такие и спиваются, если жены стервозные попадаются. И измену они ни за что не прощают. И сами не изменяют даже после смерти любимой женщины». Ее мысли перенеслись на десять лет назад, когда она только начала подозревать, что у Игоря кто-то есть на работе. Но даже мысль о служебном романе казалась ей такой пошлой и так не вязалась с ее деликатным мужем, что она руками и ногами запихивала ее обратно в подсознание еще полгода. У Насти где-то привычно заныло – то ли в сердце, то ли в животе. «Душа болит, блин, сколько времени еще должно пройти, чтобы отпустило?» Настя решила отвлечься и, отодвинув фотографию, обнаружила за ней три альбома. Наугад вытащила один и села на диван, который оказался вполне удобным, несмотря на свой возраст. Преодолев легкую неловкость, она перевернула твердую бархатную обложку. Альбом был совсем старый: фотографии на первых страницах были тридцатых-сороковых годов. Она поняла это еще до того, как увидела под некоторыми фото даты, записанные карандашом. Настя умела по лицам угадывать эпоху и редко ошибалась. Ближе к середине альбома годы сменились на пятидесятые-шестидесятые, а дальше на семидесятые-восьмидесятые. На одной фотографии она узнала дедка по пышным усам и задорному, молодому взгляду. Он ласково обнимал за плечи симпатичную темноволосую женщину, которая, улыбаясь, смотрела в объектив. «Вот кто был счастлив в браке», – с грустной завистью подумала Настя, внимательно разглядывая следующую фотографию. На ней эта же пара была сфотографирована возле молодого цветущего деревца, а за ними через рабицу виднелся дом, который показался Насте знакомым. Да ведь в этом доме она сейчас смотрит альбом! Значит, фотографировали на участке Ивана Семеновича. Ну да, а деревце, похоже, та огромная яблоня или груша, которая хорошо видна от скамейки, где она сидела! Настя тихо положила раскрытый альбом на диван, взяла подушку и вернулась в свою комнату.

«Половина первого, зашибись, какие утренние страницы, – начала она. – Я сегодня совершенно бессовестно проспала. Думаю, президент одобрил бы мое времяпровождение. Он же сказал отдыхать, вот я и выполняю его „майский указ“. Или как там было у Ленина, „Апрельские тезисы“? В общем, все просто замечательно! Я так рада, что здесь оказалась! Во-первых, тихо. Ну, собаки лают, синицы чирикают, утром какая-то птица по крыше скакала, да еще петух у кого-то горланил. Звуки природы, в общем. Только ручейка не хватает. Хотя ну его, мне от журчания всегда в туалет хочется. А сегодня было суперлуние, что я успешно отметила! Знала бы, что все так серьезно – суперлуние, не хухры-мухры, не играла бы с этим спутником Земли в гляделки. Просто я никогда не видела такой большой и такой розовой луны. Ну, как будто я не на земле, а лечу в ракете ей навстречу, поэтому она так и выглядит. Увлеклась я, в общем. Что-то такое почувствовала, ради чего люди наркотики принимают. А я – сама, вот какая я молодец. Это ирония, если что. А то на восьмой, что ли, неделе курса есть задание эту галиматью перечитать, вот. Неловко будет, если я приму это за похвальбу. А вообще я и правда молодец: не лунатила. А то мне мама рассказывала, как я в возрасте Антоши ее испугала: заперлась ночью в их спальню, замотанная в одеяло, и грохнулась с ним. Бедняжка моя мама, сколько же хлопот я ей доставляла, не то что дети ее знакомых! Ой, не хочу сейчас это все обсасывать. Потом обсосу. Вот, смайлик вставила. Кривобокий получился, зато ручная работа, чё. Кстати, хочу сегодня поразукрашивать. Вот только не знаю, что выбрать, мне все картинки нравятся. Вот где луна встретится, ту картинку и начну. А вчера я с дедком познакомилась, соседом. Колоритный такой, с усами. Я про него еще буду писать. А сейчас лучше вот о чем: я его на фотографии встретила, с женой его, которая потом умерла! И на фотографии увидела этот дом и еще деревце, которое сейчас старое уже, наверное. Завтра его поразглядываю. Но это точно оно. И вот что было дальше. Сначала я была бы не я, если бы не начала завидовать их браку! Да, умудрилась позавидовать даже женщине, которая пятнадцать лет как на том свете! Просто у нее были такие умиротворенные и довольные глаза, как у кошки, которая слизала все сливки с ведра молока. А потом у меня возникло такое чувство… сейчас попробую объяснить. Ну, что времени на самом деле нет. Казалось бы, должно быть наоборот, типа: „Ах, как быстро проходит жизнь! “ А вот так получилось. Наверное, это влияние моего ночного космического полета. Ну ладно, заканчиваю, это нужно еще обдумать. И страница подходит к концу. Завтра надеюсь вернуться сюда все-таки утром, а не когда у нормальных людей уже обед».

* * *

Кстати, об обеде. Пара бутербродов с виолой и чаем будут кстати. А потом пирожным догнаться. Жалко, что эклера было только два. Вот как они такой вкусный крем делают? Не масляный, но и не белковый. «Ладно, попробую вторую картошку и профитроль», – решила Настя. Там все пирожные вкусные, потому что Игорь ни разу не купил что-то невкусное. А-а-а, нет, один раз было, когда он на море заказал какой-то экзотический коктейль. Гадость оказалась страшная, а может, к нему надо было привыкнуть? Вкус как у паслена с добавлением клопа черепашки, которые залили дешевым вином, да и забыли на солнечном подоконнике. Настя улыбнулась, вспомнив, как она его тогда разыграла: первой попробовала и сказала, что очень вкусно. Муж доверчиво сделал хороший глоток, да так и замер с выпученными глазами.

Так, хватит воспоминаний: она сюда не для этого приехала. Сейчас перекусит и пойдет гулять вдоль поля. Или это можно совместить? Точно: магазин же. Все дачники развлекают себя походами в магазин за всякой ерундой. Вот только где он? Звонить соседу она побоялась, вдруг он отдыхает после обеда. Настю осенило: у нее же есть инструкции! Действительно, на второй странице нашлись четкие указания: «Магазин работает с десяти до шести, ассортимент так себе, но основное есть. Тухляк не продают. Карточки не принимают. От нашего участка налево до конца, перейти на четвертую линию (то есть через линию от нашей, пятой), в центре. Шесть минут ходьбы спокойным шагом». Настя улыбнулась. «Вот так Наталья Александровна! Хотя уже на свадебной фотографии все с ней понятно. Конкретная девушка, чего уж там».

Вооружившись баллончиком и на всякий случай средством от комаров, которых еще не было, Настя впервые вышла за калитку. Магазин она нашла быстро. Небольшое плотно заставленное помещение действительно содержало все необходимое. Она купила замороженную пиццу, чипсы и «Лакомку», едва удержавшись от покупки пива. Ей просто неохота было идти в лес с кучей продуктов. Не торопясь она дошла до поля и невольно вдохнула полной грудью: чувство простора, свежести, весеннего обновления накрыло с головой. Огромное бело-серое облако живописно повисло над полосой леса, которая вклинивалась на поле, как морская коса. Она шла и ела мороженое, несмотря на холодную погоду. Мысли закончились, и ощущение совершенно пустой головы было непривычным. «Что-то я здесь прям дзен ловлю», – промелькнула в голове одинокая мысль. Промелькнула и улетела, и опять в голове стала приятная пустота, совершенно ей не свойственная. Всегда там суетились минимум пара-тройка мыслей. Она шла по тропинке вдоль поля и минут через десять добралась до леса, откуда веяло легким запахом сосен, настолько знакомым по детским воспоминаниям, что она даже остановилась. И тут, на границе между полем и лесом, она случайно заметила какой-то коричневый бугорок непонятной фактуры и ковырнула его ногой. Да ведь это гриб! «Похоже, я впервые в жизни нашла сморчок. Или строчок?» Через двадцать минут пристального смотрения под ноги в пакете оказались десятка два грибков со шляпками, напоминающими ей мозги. В лес Настя так и не зашла, увлекшись поиском грибов. «Пойду-ка я домой», – решила она, довольная уловом. Она шла и улыбалась, и на душе было тихо.

Справившись в Гугле, Настя решила грибы сварить, дважды сливая воду, и обжарить с добавлением сливочного масла, а потом все это бухнуть в вермишель роллтон. Получилось вкусно, и Настя так наелась, что пиццу решила оставить на потом. «Надеюсь, не помру от грибочков и не проглючит», – подумала она, тяжело поднимаясь наверх и чувствуя себя сытым удавом, который зачем-то лезет на дерево. От свежего лесного воздуха клонило в сон, но она же собиралась поразукрашивать. Нет, все-таки нужно полежать немножко. Настя залезла под покрывало и закрыла глаза.

Конечно же, она заснула. Ей даже успел присниться легкий сон из того времени, к которому относился сосновый запах. Они с папой идут по лесу, на ней розовые резиновые сапоги, на боку которых белое яблоко, листочек и черенок которого она в детстве видела как птичку, садящуюся на мячик. Потом однажды увидела яблоко и расстроилась, что там не птичка. Потренировавшись, она могла воспринимать рисунок и так и так, в зависимости от своего желания, только птичка на мячике стала называться птичкой на яблоке. Девочка из сна топала вслед за папой по узкой тропинке, думала про эту птичку и уже хотела рассказать ему про нее, когда они вышли на опушку, а там из ярко-изумрудной травы торчат огромные оранжевые подосиновики! Девочка завизжала от радости, а Настя проснулась. Так, двадцать минут, ничего страшного. «Я как Штирлиц, – ну да, минут двадцать продрыхла». Ей было весело: радость той девочки немного перепала и ей. «И в животе грибы, и во сне грибы. Вот бы сюда приехать в сентябре и поискать что-то подобное! Интересно, хозяева не собираются на море в бархатный сезон? А я бы им грядки перекопала».

Очень хотелось пить. Настя спустилась, набрала в пустую бутылку воды из крана. «В Москве так бы не сделала, а здесь запросто. В инструкции так и написано: можно пить сырой!» Прихватив граненый стакан, такой же, как тот, в котором стоят ее подснежники, она вернулась к себе. Так, где этот антистресс? Рисунок выбрался почти сразу: совершенно чудесная сова, которая сидит на ветке, а кажется, будто сидит на висящем рядом большом месяце! Вокруг совы и на месяце цветы, планеты, звездочки, знак пацифик, инь-ян. Интересно, какие у совы глаза, зеленые или цвета заварки? А пусть будут голубые! «Мой антистресс, что хочу, то и делаю». – И Настя начала разукрашивать полоску вокруг огромных черных зрачков, наслаждаясь свежестью цвета, похожего на цветы в стакане. Сова с доброжелательным вниманием наблюдала за ее работой. Так они вдвоем и рисовали, пока не закончились все детальки и не осталось самое трудное: заполнить свободные места на месяце желтым цветом. «Это завтра. Пока, сова!» Настя легла на живот, оперлась локтями в покрывало и вернулась к стихам Кормильцева, которые решила внимательно изучить. Написанные в книжке, они воспринимались совершенно не так, как в песнях «Наутилуса». Ей захотелось посмотреть фотографии. На телефоне ее внимание привлек надгробный памятник: под прямым углом друг к другу стоят белая и черная мраморные плиты, напоминая раскрытую книгу. Их соединяют очки из железа. На белом фоне столбик слов с маленькой буквы и без знаков препинания: «эта музыка будет вечной если я заменю батарейки»; эти слова отражаются в хорошо отполированной черной плите. Памятник стоит на небольших плитках, напоминающих булыжную мостовую. «Да, очень умный и глубокий замысел, но, блин, дать повод его поставить всего на сорок восьмом году жизни! Совсем ведь мало! Хотя многие и до этих лет не доживали. Поэты быстро заслуживают свои чудесные памятники. Вон Лермонтов тот же всё на рожон лез». Ей захотелось послушать песню про батарейки. Две секунды, и вот она, песня! Как же хорошо жить в цифровую эпоху, главное – не забывать заряжать батарейки, то есть телефон. Она дважды прослушала песню, поражаясь разнообразию образов, которые все работают на одну идею автора. «Ну вот, теперь я завидую Кормильцеву. Так, хватит уже покойникам завидовать. Нужно сделать что-нибудь полезное все-таки».

Во дворе уже сгущались сумерки. Настя решила начать прочесывать граблями газон. Ее никто об этом не просил, но на пути к магазину она видела несколько дачников, которые именно этим и занимались. Значит, сейчас это нужно сделать, пока новая трава только начинает пробиваться. Садовый инструмент оказался в интуитивно понятном месте – небольшом сарайчике в глубине участка. Лежащую там же на самодельном стеллаже стопку новых тканевых перчаток Настя проигнорировала. Работа была незнакомая, но руки быстро поняли, как действовать, и вскоре Настя поймала нужный ритм и погрузилась в состояние какого-то транса. Она так увлеклась работой, что когда услышала знакомое шуршание, то одновременно осознала несколько вещей: уже темно; устала спина; кажется, на руке будет мозоль; нечем угостить ежика. «Интересно, а колбасу с пиццы ему можно? А если развести сливки, это ему не вредно?» Она вернулась в дом, даже не убрав грабли: не от лени, а испугавшись идти в темный дальний угол. Прислонила их к крыльцу, и все. А колбасу ежик съел, и даже не ругался, что она замороженная. Экспериментировать с сухими сливками она побоялась. На следующий день Настя решила сразу после завтрака пойти выполнять миссию по опрыскиванию сада, пока нет дождя. Можно и соседу предложить свои услуги, кстати, раствор наверняка останется. Заодно и спросит, сколько лет той яблоне. Или груше. «Не ботаник я совсем», – подумала Настя, ставя чайник, чтобы полакомиться перед сном очередным пирожным.

Настя проснулась и почувствовала, что выспалась, хотя было еще только начало восьмого. Ну, раз проснулась, то блокнот в руки и вперед, писать утренние страницы! Сначала Настя рассказала про грибы и про свою радость во вчерашнем недолгом сне. Ей это показалось самым важным впечатлением дня. Потом – про Кормильцева и его стильный, но чуть жутковатый памятник с очками. Настя встряхнула головой, отгоняя неприятные мысли, дотянулась до стакана с водой. «Как же здесь хорошо! – продолжила она запись. – И я молодец, что разрешила себе такую авантюру. Если разобраться, она ведь не в моем характере: ехать одной, в незнакомое место, ночевать в одиночку в чужом частном доме. Интересно, а если это были бы не десять дней, а все лето, мне стало бы скучно?» Она отложила ручку, хлебнула еще воды, задумалась. По своей работе она точно не скучала: все проекты и рабочие задачи как-то мгновенно отодвинулись за горизонт. По съемной квартире? Здесь гораздо лучше. Это открытие ее очень удивило. У них никогда не было ни дачи, ни бабушки в деревне. Игорь пару раз заговаривал про это, но не настаивал. Может быть, она соскучилась по кому-то? Нет, пока она совсем не скучала ни по одному человеку. Сыну там хорошо, она в этом ни секунды не сомневалась. Рубятся с двоюродным братом на компах да болтаются по разным интересным местам. А вечерами их баба Рая жареной картошкой кормит с покупной пиццей и куриными крылышками из КФС. Настя записала: «За эти три дня я чаще вспоминала Игоря, чем сына. Интересно, эти пирожные он специально купил, чтобы я о нем думала?» Она вдруг вспомнила, как бывший муж вручил ей пакет и обмолвился про баллончик, что так ему будет спокойнее. Ему. Значит, он переживает за нее? Неожиданное открытие заставило ее отложить утренние страницы.

Настя спустилась вниз, привычным движением щелкнула чайник, сходила в душ. Заваривая чай, она взглянула в окно: листочки на кустах смородины уже начали распускаться. «Да, пора опрыскивать. Сегодня и перед отъездом, как раз будет почти правильный интервал». Пока заваривается чай, Настя решила выйти во двор. Спустилась с крыльца, увидела грабли, схватилась за них и поморщилась: ага, мозоль. Ну, хоть не до крови. «Завтра продолжу», – решила она, относя грабли в сарайчик. На обратном пути она заметила на соседнем участке дедка и окликнула его:

– Иван Семенович, доброе утро! Вы еще не завтракали? Приходите ко мне, вместе чай попьем с вашими булочками! Они ждут в холодильнике!

– Добре, – откликнулся сосед, и вскоре они уже пили чай.

Булки Настя разогрела в маленькой духовке и порадовалась: не зря в последний момент она захватила из квартиры две пачки масла! Еще они доели последние пирожные – треугольнички торта «Прага», и Настя усмехнулась, выкидывая упаковку в мусорный пакет: «А вот теперь посмотрим!»

– А давайте, Иван Семенович, я вашу яблоню тоже опрыскаю? И кусты всякие.

– Спасибо, Настюша, да я и сам опрыскаю, если у вас останется раствор. Мы с Наташей всегда так делали. Кто самогоном соседей угощает, а мы – всякой химией.

– Эта яблоня старая уже, наверное?

– Да уж годков как бы не тридцать. Супруга моя сажала, ей очень хотелось именно этот сорт, Жигулевское. Она ведь оттуда родом, из Жигулевска. Это на Волге. А яблоня красивая. Цветки снежно-белые, крупные. Помню, Иринка моя подойдет весной к ветке, уткнется в цветки и так стоит. Потом ходит, улыбается… – Он вздохнул. – Ладно, пойду я. Спасибо за чай!

Он неловко вылез из-за стола.

Через десять минут Настя вернулась к своим утренним страницам. «Неужели не лечит время? Но ведь так не должно быть. Время должно лечить, на то оно и время». Она вспомнила папу, свой сон. «Все равно болит», – вывела она и пошла открывать Полине, которая принесла заказанное молоко.

Девочка ей понравилась своей естественностью и доброжелательностью. Но она заметила, что в ней было что-то такое, отчего мужчины – нормальные, адекватные члены общества – сходят с ума и делают кучу глупостей. Овал лица, круглого и миловидного, форма скул – Настя не могла ухватить и объяснить это, но ассоциации у нее возникли именно такие. Не Лолита, нет, но…

– А у твоего дяди разве есть племянница? Я жена его брата, а про тебя впервые узнала вчера.

– Я его неродная племянница, со стороны жены. Она погибла. – Девушка говорила уверенно, но Настя заметила легкую заминку и промелькнувшую во взгляде растерянность. «Врет», – поняла Настя.

– Понятно, – ласково сказала она. – Давай посмотрим твои рисунки, ладно?

Рисунки и правда были очень хороши, особенно по сочетанию цветов. Похвалив девочку, Настя обещала позвонить, если будет еще заказывать молоко, и Полина убежала, как ей показалось, с некоторым облегчением.

А Настя пошла читать инструкцию к своей миссии, занимающую половину страницы.

Опрыскивать ей очень понравилось. В маске и перчатках она чувствовала себя спасателем, обрабатывающим первые ковидные госпитали. Настя так увлеклась, что не заметила большую черную собаку, которая непонятно откуда взялась рядом. Может быть, где-то под рабицей пролезла? Собака спокойно стояла и смотрела на нее умными коричневыми глазами. Когда Настя передвигалась к очередному объекту, она шла следом. Закончив обработку, Настя села на лавочку, стянула перчатки и маску, глубоко вздохнула, проводя рукой по волосам, которые запарились под трикотажной шапкой. Собака подошла, села, потом, тоже с глубоким вздохом, положила голову ей на сапог. Настя осторожно погладила ее черную шерсть, легонько потрепала за холку. «Ты откуда, собака?» – спросила она. Та снова вздохнула.

– Настюша! Вы уже закончили? Так быстро! Ну как, остался раствор? Я тогда сейчас подойду к забору.

Настя кивнула ему и встала. Собака пошла за ней следом.

– Не знаете, чья это? – спросила Настя, передавая в руки Ивана Семеновича сильно полегчавший баллон.

– Первый раз вижу. С ошейником. Посмотрите, там нет телефона или номера участка?

– Ничего нет, – после внимательного осмотра сказала Настя. – Она, кажется, еще совсем молодая. Или он? Ну да, он.

– На овчарку похож.

– А бывают черные овчарки? – удивилась Настя.

– Еще как бывают. Мухтар!

Пес чуть повел ухом, но не среагировал.

– Не Мухтар ты, значит. Ну ладно, не Мухтар, пошел я опрыскивать, пока погода стоит. А вообще колотун, я бы сказал. Ну, хоть ясно.

– Я глянула прогноз: так и будет. Прохладно, без дождей, ночами холодно. Вы не мерзнете?

– В доме двадцать четыре градуса держу, и на ногах теплые войлочные тапки. Ну как тапки, почти до колен. Валенки, скорее. – Он засмеялся. – А пес пусть пока вас поохраняет. Вы его сфотографируйте и напишите Наташе, пусть в чат товарищества информацию даст. Может, и найдется хозяин. Пес голодным не выглядит. Я ему вечером котлет вынесу, у меня в морозилке есть.

– Спасибо! Я завтра схожу в магазин, куплю что-нибудь, если не убежит.

Сосед пошел опрыскивать, а Настя внимательно посмотрела на пса. От грустного взгляда его умных глаз ей стало не по себе.

– Я пошла в душ, – сообщила она ему. – Хочешь – устраивайся на крыльце спать. В дом нельзя тебе.

Пес проводил ее до двери и улегся на зеленом синтетическом коврике.

– Вот и молодец, пес. Пусть ты будешь у меня пока называться Пес, хорошо? А там, может, и выясним, кто ты такой.

Как же ей нравился здешний душ! Достаточно большой, удобный, с подсветкой и кнопочками, которые слушались малейшего прикосновения. Она даже пожалела, что в ее съемной квартире ванна, а не душевая кабинка. Хотя сын любит там поваляться с телефоном. И шторка для ванны у нее красивая: на ярко-зеленой траве ярко-желтые одуванчики. Игорь купил в каком-то огромном сетевом магазине. «Наверно, для своей ездил за покупками», – подумала она тогда, получив прозрачный пакет со шторкой и сразу даже не поняв, что эта красота предназначается для ванной, а не для кухни. Подумала без ревности, просто с усталой завистью и легким раздражением и досадой на себя за эту зависть.

Смыв с себя несуществующие капли яда, Настя решила не заморачиваться ни с обедом, ни с ужином. Разогрела в духовке половину купленной пиццы, пожалела, что не взяла тогда пива, потом вспомнила про тонкий лучок, который растет на грядке у Натальи Александровны, вышла на крыльцо. Пес поднялся, иначе она не могла бы широко открыть дверь. Настя вернулась и снова вышла с куском пиццы и с телефоном. «Ты ешь, а я тебя сфоткаю». Пес благосклонно принял угощение и согласился на фотосессию.

«Вот, пришел ко мне сегодня, помогал опрыскивать. Не знаете, чей?» – написала Настя, отправляя фотографию хозяйке дома. Ответ пришел сразу же: «Ни разу не видела. Дам информацию в чат. Как у вас там, не очень похолодало? Хорошо, что успели с опрыскиванием, пока ясная погода».

Пицца оказалась вполне съедобной и даже вкусной. Про лук Настя забыла. Заварила чай и налила полную чашку, положив побольше сахара. Мама всегда ругала ее за пристрастие к сочетанию сладкого и острого. «Как можно бутерброд с сервелатом запивать сладким чаем, смотреть противно!» – возмущалась она. Игорь тоже в первый раз округлил глаза на сладкий чай и блин с копченой рыбой. Это они Масленицу встречали давным-давно, в клубе собаководов. Кстати, только уточнить… Она полезла в телефон. А ведь и правда, бывают черные овчарки! И даже лохматые! «Значит, ты у нас черная овчарка. Ну что же, это почти как белая ворона».

Настя задумчиво мыла чашку, сметала крошки со стола. Тишина обнимала ее, погружая в теплое состояние покоя и какой-то ей самой непонятной надежды, что все будет хорошо. Теперь к себе наверх! Вода там еще осталась, а то ведь опять пить захочется. Все-таки островатая пицца, удивительно, что пес съел. Или из вежливости? Вспомнив про пса, Настя взяла под мойкой небольшое пластиковое ведро, наверное предназначенное для овощей, сполоснула его, налила воды и вынесла на крыльцо. Пес охотно стал лакать, потом осторожно ткнулся мокрым носом в ее руку. «Тебе вечером обещали котлет вынести», – тихо сказала ему Настя.

Поднявшись наверх, она удобно расположилась за столом и приготовилась делать задания по первой неделе курса Кэмерон, которые остались недоделанными в городе. Еженедельно предписываемое «творческое свидание» она себе тогда устроила, прогулявшись после работы до большого аквариумного магазина. Когда-то они регулярно туда заходили с сыном, а тогда ей захотелось сделать это только для себя. «А Кэмерон ведь права, это совсем другое, если идешь без никого», – записала она тогда в утренних страницах. Там дальше шло задание «Вспомните трех врагов вашей творческой состоятельности», и она тогда написала целый эмоциональный рассказ с мамой в главной роли. «Меня Бог отвел, и я не стала актеркой, – выговаривала ей мама, которая увидела на столе дочери тетрадь со стихами и прочитала несколько из них. – А ты что удумала? Я поэт, зовусь я Цветик, от меня вам всем приветик! Да ты хоть биографии поэтов почитай, дурочка! Все или распутники, или пьяницы, или безбожники, или самоубийцы. Или даже всё одновременно. Хочешь такой стать?» Настя, которой тогда было столько же, как сейчас ее сыну, молчала. Это было единственным спасением – молча ждать, когда все закончится.

«И что ты такое пишешь:

Как хочу я, чтоб была весна,

Чтобы птицы пели поутру,

Но в снегу за окнами сосна,

И я точно знаю, что умру.

Как можно такое писать? Только Всевышний знает, когда он призовет каждого из нас на свой суд. А сопливая девчонка этого не может знать! Знает она! Грех большой такое писать! А дальше еще про любовь у тебя! Тьфу, я даже читать не стала! Священное Писание читать надо да труды отцов церкви, а ты всё стихи читаешь! Отец натащил когда-то полон дом книг! Все эти томления да предчувствия, всё это неблагодарность Богу! Вот доберусь я до чистки шкафов, пора уже, раз дочка тоже в поэты решила заделаться!» Тетрадку мама тогда выбросила в мусоропровод, специально не поленилась дойти. Настя с равнодушным видом пожала плечами и молча ушла в свою комнату. Плакать. От гнева, унижения, от чувства какой-то испачканности. Зачем мама полезла в ее тетрадь? Думала, что это дневник, и хотела его прочитать? «Прятать. Всё прятать», – поняла тогда Настя.

Следующее задание было «Вспомните какую-нибудь жуткую историю из прошлого» на эту тему. Настя его пропустила, потому что уже выполнила в предыдущем задании. Больше жутких историй не было, потому что она научилась прятать. И притворяться. А мать стала, по терминологии Кэмерон, «врагом творческой состоятельности» – первым и единственным. Никто, кроме Игоря, не знал, что она пишет стихи.

«Так, что у нас дальше? Вот хорошее упражнение, „воображаемые жизни“. Пять штук, ого! Я и одну-то не воображу». Она прочитала данный для примера список Кэмерон, но ничего из этого ее не вдохновило. Немножко задержав взгляд на «целитель», Настя решила писать пока просто так, надеясь, что прояснение наступит само.

«В следующий раз я родилась младшей дочкой в большой дружной семье. Мои старшие братья и сестры уже взрослые, и я играю с их детьми. Я им тетя. Меня все очень любят. Родители на меня не нарадуются, они счастливы, что я у них появилась. Все называют меня ласковыми словами и не ругают. Мама мне с любовью расчесывает волосы и заплетает косы, и даже не больно». Настя остановилась: «Что я такое пишу?» И она вспомнила, как в детстве завидовала девочке из садика, у которой была короткая стрижка, и сочувствовала другой девочке, с волосами длиннее, чем у Насти. «Тебе, наверное, очень больно, когда причесывают?» – однажды спросила она эту девочку. Та удивленно посмотрела и ничего не ответила. Потом мама легла в больницу, и ее перед садиком стал заплетать папа. Настя, поеживаясь, все ждала, когда же будет больно, но так и не дождалась. Правда, папа заплел ей косы слабее, чем мама, и после тихого часа за ее прическу взялась воспитательница. Она все сделала так быстро и бережно, что Настя даже не сразу поняла, что ее уже причесали и заплели. «Вот почему это вылезло?» – с удивлением подумала она и продолжила: «У нас огромный участок с большим садом и прудом. Я утром на четыре часа хожу в маленькую школу всего на пять детей, а потом играю на участке. У меня есть два пуделя – белый и черный, и еще есть рыжий пони. Я сама за ними ухаживаю».

Настя записывала последнюю фразу и улыбалась, вспоминая своего Малыша: большого пуделя красивого серого цвета. Собаку она просила, сколько себя помнит. И вот когда ей исполнилось тринадцать лет, папа уговорил маму на пуделя. Его коллега продавал щенков и папе совсем задешево уступил самого мелкого. Благодаря хорошему уходу и консультациям бывшего хозяина Малыш вырос в большого красивого пса, который просто обожал ее. Даже мама смирилась с его присутствием в доме, хотя не уставала выговаривать дочке и мужу за шерсть и спихнула на Настю не только уборку, но и большинство домашних дел вообще. Сама она предпочитала пропадать в церкви, где не только посещала почти все службы, но и преподавала в воскресной школе. Зато Настя научилась делать все быстро и имитировать качественную уборку. Ей посоветовали записаться в клуб собаководов, где она и познакомилась с Игорем и с его Рексом – умнейшей восточноевропейской овчаркой. Настя читала свои стихи Малышу, а потом – Рексу, ну, и Игорю заодно. «Точно, это как раз для задания про тех, кто вас поддерживал: Малыш, Рекс и Игорь, – улыбнулась она. – И еще Оля. И всех уже нет рядом. Собаки и Оля на том свете, а Игорь… опять он лезет в мою голову!»

«Кстати, про собак: кажется, дедок принес котлеты». Настя выглянула в окно. Иван Семенович доставал из пакета по кусочку и командовал: «Сидеть!», «Лежать!», «Голос!». Пес уверенно, но вяло выполнял команду и осторожно брал из рук человека угощение, слабо помахивая хвостом. Настя видела, как сосед стал показывать команды руками. Она тоже так умела. И пес тоже.

– Знания проверяете? – крикнула она сверху.

– Добрый вечер, Настенька! А я уж не стал вас звонком беспокоить. Ну что, пес умный и дрессированный. Только вот чей он? Наташа ничего не выяснила?

– Она написала в чат, но думаю, что пока ничего не выяснила, иначе бы сообщила.

– Ну ладно, Настюша, отдыхайте. Вы сегодня под охраной спите.

Она проводила взглядом соседа, который прошел на свой участок через отогнутый угол рабицы и помахал ей рукой. «Какой же он старый, хотя и бодрый. Неустойчивое равновесие», – почему-то подумала она.

Настя вернулась к своей следующей жизни, о подросшей младшей дочке. Ей хотелось иметь крепкую семью, несколько детей. И вообще быть хозяйкой. «Задумает она о поле и приобретает его», как-то так. И еще – жить рядом со своим кланом. А каким будет ее муж? Она почему-то не могла его представить. Вернее, могла, но это был Игорь. «Да что же такое? Ведь я уже и пирожные доела, и упаковку в мусорку выкинула». Она задумчиво прошла в другую комнату и выглянула в окно, выходившее не на поле, а на соседнюю улицу. Через коричневый соседский забор были видны крыши двух домов: одна железная треугольная, другая трапециевидная, покрытая темномалиновой мягкой черепицей, с мансардным окном. Часть первой крыши загораживала высокая елка, верхушка которой чернела на фоне закатного неба. Солнце уже село, и над дальним лесом на небе получился слоеный пирог: серо-розовая полоска, потом неровная белозолотистая, светящаяся, а выше шли полосы серо-фиолетовых облаков с розовыми каемками. Настя вернулась, взяла телефон и нафоткала небо из разных окон. Над полем оно было светлее. Пустое поле, пустое небо. Только лес не пустой: Настя в первый раз здесь услышала робкую, пробную песню соловья. «Как-то рано. Или так и начинают?» Она представила себя этим соловьем, который, поеживаясь от холода, встряхивается, запрокидывает головку и выводит первую трель, потом прислушивается, поет еще… «Завтра. Завтра я подумаю, почему я опять думаю. Все, хватит на сегодня. Буду слушать музыку и разукрашивать месяц».

«30 апреля, почти 9 утра. Завтра 1 мая. Сосед говорит, что сегодня подвалит куча народа. И его родные тоже приедут на шашлыки. Так что завтра весь день будет пахнуть шашлыками. Он меня угостит, обещал. А пес куда-то делся, нет утром на крылечке. Даже жалко немного. Может быть, нашел своего хозяина? А что, действительно: возможно, кто-то новый появился в товариществе, про чат еще не знает. Привез своего пса да и уехал по делам. А пес сделал подкоп и побежал искать хозяина. Тот вернулся, а пес про это узнал, потому что бегал проверять. И они, наверное, обрадовались друг другу. Интересно, это я сейчас себя уговариваю, чтобы не жалко было собаку? Или просто хочу сказку с хорошим концом? Мама мне когда-то высказывала: „Тебе собак жальче, чем людей! А их даже в храм не пускают!“ Можно подумать, что кого-то из животных, кроме кошек, пускают. А кошки мышек ловят, поэтому. А, вспомнила: это папа рассказывал, что у него на работе дочка коллеги приволокла ей огромного старого пса, потому что у его молодого человека аллергия, а они хотят съехаться. Пес в стрессе, ничего не ест и плачет, как человек. И шерсть с него сыпется клоками. А я сказала, что надо было им подождать, пока собака умрет, или, в крайнем случае, усыпить, чтобы не мучилась. Ну, мама и высказала. Но она не права. Я не смогла бы усыпить своего Малыша в такой ситуации. Он с нами жил до старости и еще дольше бы жил, если бы не попал тогда под машину. А если бы и правда у Игоря была бы аллергия, что я сделала бы? Родителям оставила бы Малыша, а сама стала бы жить с Игорем. Это точно. Навещала бы, переживала, но по сути я его предала бы. Так что не права мама, я такая же, как и все. Просто тогда я этого не знала и думала, что не такая. Помню, даже целую поэму написала с Малышом и Рексом, как будто они со мной разговаривают. Что же там было? Они рассказывают, что услышали на прогулке, и мы вместе бежим кого-то спасать. Вот не помню уже. Вообще ни слова. Она была в той тетрадке, которую мама выкинула в мусоропровод. Игорю понравилось. Игорь. Да у меня здесь через слово – Игорь, Игорь. И сколько раз на дню я про него вспоминаю? Просто вирусный мем у меня в мозгу, а не бывший муж, который, между прочим, не просто так стал бывшим. А потому, что изменник».

Настя остановилась, потому что у нее в голове кто-то запел красивым женским голосом: «Ты помнишь, изменник коварный, как я доверялась тебе!» Настя невесело улыбнулась, нашла на телефоне песню по этой строчке и внимательно ее послушала. А что, хороший выход, как надо поступать в таких случаях! Она вспомнила розовую луну в свою первую ночь здесь. «Окрасился месяц багрянцем». Да уж. Такие женщины, из песни, усыпляют собаку, если у любимого аллергия. И радикально решают проблему в случае измены этого любимого. И концы в воду! А Настя-то думала, что она радикально поступила!

Поставив песню еще раз, она спустилась вниз, заварила чай. Так, теперь в душ, потом завтракать бутербродами с плавленым сыром. Она покосилась на мусорный пакет с упаковкой от пирожных. «Надо дойти купить чего-нибудь сладкого. И мусор выбросить для чистоты эксперимента».

Позавтракав, Настя вышла во двор. Было прохладно. С соседней линии в двух местах поднимались к небу столбы дыма, приятно пахло горящей листвой. Мимо калитки проехала машина с включенной музыкой. Так, сегодня в планах продолжить с газоном. Мозоль почти не болит, но теперь только в перчатках. «Вот так нормальные люди и становятся дачниками», – думала она, с удовлетворением оглядывая через полчаса результат своих трудов: казалось, сразу оживившийся газон и кучу травы возле кострища. Это была довольно большая площадка, засыпанная песком и огороженная с трех сторон кирпичами. Она подумала о сыне. Интересно, чем бы он здесь занимался? Сидел бы в телефоне? Ну, это святое. Но и нашел бы себе дела. Вон как радостно бабе Рае с ремонтом помогал. На даче можно всегда найти, чем заняться. Она представила, как Антон по-деловому пилит, шлифует, работает шуруповертом, чтобы сделать качели. Вон в том углу, например, возле сосен. А потом качает на них всех соседских девчонок. Или с Матвеем – куда же без него! – жарят сосиски на костре и болтают без умолку, а рядом бережно прислонена гитара. А потом их всех Игорь везет на машине купаться. Настя так четко увидела эту картинку, что даже разглядела бутылку воды на заднем стекле. Стоп, опять Игорь. Да она дома гораздо меньше о нем думала! Вот что значит мозг не занят работой и заботами. А здесь забот никаких, заняты только руки. Вот и лезет в голову всякое.

Настя решила сходить в магазин. Прихватив пакет с мусором, она неторопливо шагала по линии, заглядывая во дворы, не огороженные высокими заборами. «Я прямо как настоящая дачница. Ой, а вон что-то такое красивое цветет! Неужели уже тюльпаны? Ну да, только низенькие. Наверное, сорт ранний. А это что за розовый кустик? Такой нежный и свежий на блеклом фоне!» Зашвырнув мусор в контейнер, она зашла в магазин. С ней поздоровались, уже как с местной, и предложили купить пряников. Настя выбрала имбирные, потому что пить мятный чай с мятными пряниками – это уже перебор. А шоколадные она не любила. Так, что еще? Хлеб, сыр, несколько суповых концентратов, не требующих варки, рис в пакетиках, огурцы, банку горбуши, сосиски. Дешевые слишком, наверное, несъедобные, но вдруг пес вернется? А, еще пиво – завтра все-таки праздник.

«День весны и труда, – размышляла она, когда шла обратно. – Так это же профессиональный праздник дачников получается! Приезжают, радуются весне и трудятся, чтобы все успеть сделать». У дедка уже было оживленно: молодой мужчина с аккуратной бородкой таскал из машины в дом сумки, с яблони раздавался звонкий голосок: «Деда, смотри, где я!» Две женщины рядом о чем-то болтали, смеясь и время от времени крича: «Осторожней там!» – ребенку, чья оранжевая курточка была хорошо видна сквозь еще безлиственную крону. «Да, Ивану Семеновичу веселье теперь», – подумала Настя.

Ей пришла в голову идея. «Так, пойду допишу утренние страницы». Она быстро разобрала покупки и поднялась к себе.

«Продолжаем. Тут мысля пришла, почему он все время лезет в голову. Понятно, что голова сейчас пустая, но все-таки это уже слишком. Ладно, пирожные я съела, упаковку выкинула. Но если посмотреть вокруг. Я сейчас надела теплые носки, зеленые с желтой волной, свои любимые, – их подарил Игорь. На полу стоят мои любимые суперудобные тапочки, на стуле висит меховая безрукавка, с которой я не расстаюсь. Пишу в любимом блокноте с китом, разукрашиваю офигенскую раскраску офигенским набором ручек, сплю в своей любимой бирюзовой пижаме с прикольным ежиком на кармашке, причем сплю на любимой подушке; что еще? Да, радостно читаю книжку со стихами. Внизу стоит баллончик, обеспечивает мою безопасность. Ну, и пирожные вкусные были, чего уж там. Все это купил он. И это большинство вещей, которые я взяла с собой. Сама, добровольно. А если вспомнить квартиру? Все, что мне нравится, процентов на девяносто подарено им. Он знает мой вкус, хочет меня порадовать, и у него это всегда получается. Я думала – это он так извиняется, что все испортил. А вдруг это такой глубокий замысел? Вдруг он не просто изменник, а еще и коварный, как в той песне?» Настя остановилась, встала, подошла к окну. Вдоль поля гулял народ, радовался свободе, простору, свежему ветру, длинным выходным. «Какие-то дикие все, понаехали», – подумала она, чувствуя себя уже местным старожилом. Она вернулась к столу, перечитала все, что написала, и продолжила: «Нет, не сходится. Он это делает не для того, чтобы оплести меня паутиной, как паук. Да и не только из чувства вины, наверное. Просто ему нравится меня радовать. Такой уж он есть».

Да, это была правда. Настя закрыла блокнот и уставилась на расшалившегося молодого кита. «Тебе хорошо…» – привычно позавидовала она ему. А ей-то что делать? Выбросить все штучки и больше не брать? «Ага, и сына отселить, чтобы не напоминал?» – ехидно подумала она и полезла в телефон. Вот сын с мужем на ВДНХ два года назад, купили пончики в киоске. Те же теплые карие глаза, густые брови, какая-то базовая доброжелательность в улыбке. А что от нее? Ну, красивая форма рук. Негусто. Нос вроде бы еще не мужа, а больше деда. Хотя ее отец и муж были похожи, только отец был светлой масти, а муж темной. Черты лица, фигура, интересы. «Ага, и еще общее в том, что оба очень любили меня. И оба бросили. Один на тот свет собрался, непонятно на фига, а второй вообще отчебучил, зараза такая». Она снова взяла ручку и вывела: «ИГОРЬ, ТЫ ЗАРАЗА!» Потом добавила: «Я же с тобой всю жизнь собиралась прожить, скотина ты эдакая. Ну, на фига ты решил повторить подвиг своего отца? Жили бы сейчас вместе, в той квартире, что тебе на работе дали. Мне она так нравилась. Там такой свет из окна кухни! И сюда бы вдвоем приехали. Комнат в доме четыре штуки, блин! И кухня, и прихожка еще. Гуляли бы вон вдоль поля, как эти. А завтра ты бы шашлыки пожарил, у тебя вкусные получаются. Пива бы вместе выпили». Она вдруг разревелась – тонко, по-бабьи. «Зачем ты, скотина, все испортил? Ну, зачем?» – причитала она.

Начала болеть голова. «Ну вот, скальп заболел». Настя пошла вниз, умылась, потом решила залезть в душ. Долго стояла под теплыми струйками, закрыв глаза. «А и пофиг. Ну, Игорь, ну и ладно. Пусть живет в моей голове, раз ему так хочется. Разрешаю. А реветь больше не надо, ни к чему это. Только голова заболит. И вообще, пойду пиццу разогрею».

Следующий день начался как-то суетливо. Утром ее разбудил звонок мамы с поздравлением. «Половина девятого, понятно, почему спать хочется. Заснула-то не раньше трех». Вечером она захотела найти тот кусок из «Войны и мира», про Наташу на окне. Взяла из соседней комнаты Толстого, ну, и провалилась в чтение.

– Чего голос такой хриплый, я тебя разбудила, что ли? – спросила мама.

– Нет, я уже не спала.

– Завтра Пасха, не хочешь к нам в храм приехать?

– Нет, спасибо. – Настя заметила, что голос у нее стал одновременно и неуверенный, и агрессивный.

– Понятно. Ну, всех благ, – после эффектной паузы ответила мама и прекратила разговор. Дочкино «Пока, мам» прозвучало одновременно с гудками отбоя.

«Мама, мама, ну откуда ты берешь такие интонации? – подумала Настя. – Вот прекрасная была бы из тебя актриса. Хотя богомолка тоже хорошая получилась».

Чай с пряниками немного улучшил настроение. Она взяла телефон. Так, сын, тетя Рая. Ага, Игорь. Он же никогда с этим праздником не поздравлял. «Ты как там? Завтра сильный ветер обещают. На ночь сделай котел посильнее, хорошо?» Настя улыбнулась и ответила: «Я в порядке. Хорошо, сделаю». Потом написала вдогонку: «Спасибо за пирожные, очень вкусные» – и сразу же получила в ответ: «На здоровье! Рад, что понравились».

Настя, улыбаясь, мыла чашку, протирала стол. «Интересно, а если бы он жил один, приехал бы сюда, если бы я позвала? Ладно, если бы да кабы. Пойти на улицу, отметить День труда? Или ну его на фиг?» И она вернулась в свою комнату, где села за утренние страницы.

«Первомай сегодня. Народ понаехал. А я что-то все ною, каждый день. Скоро кит с обложки ругаться будет. Кстати, его зовут Чарли. Не знаю почему. Но это точно. Проверенная информация». Она еще некоторое время писала всякую чушь, понимая это и радуясь, что нет никаких правил заполнения утренних страниц: пиши что хочешь, хоть стихи. «Почему я не могу вспомнить ту поэму про собак? Ни строчки не всплывает, жалко. А если вспомню, то, думаю, окажется какой-то фигней. Хотя Игорю понравилась. А ведь он мне тогда казался таким взрослым. На самом деле мы совсем мелкими были оба. Странный возраст, когда вроде бы и не ребенок, а вроде бы еще совсем ребенок. Я – так вообще в чудеса верила. Кстати, а не разобраться ли мне с Богом? То есть со своим представлением о нем?» Настя взяла книжку «Путь художника», полистала. «Нет, это задание где-то в середине будет, а я же решила идти подряд. Лучше погадаю на цитатах, благо их здесь куча, все левые страницы сбоку в них». Она зажмурилась, вслух спросила: «Что мне делать?» – и, открыв книжку, наугад ткнула посередине левого поля. Ее сердце замерло, как всегда, когда она гадала по книге. Она прочитала: «Возьми свою жизнь в свои руки – и что будет? Нечто ужасное: винить будет некого».

Настя возмущенно закрыла книжку, подошла к окну. Они там что, взялись издеваться над ней? «Ну, конечно, это я виновата, что муж пошел налево?» Она в очередной раз прислушалась к себе. Нет, ее вины в этом не было, это точно. Просто так случилось. Она, взбодренная и немножко разозленная, вернулась к блокноту.

«В общем, так, мои дорогие боги или что там у нас. Давайте будем начистоту, хорошо? Я напишу, что я хочу по-настоящему. Вот. А там посмотрим, могу ли я взять, блин, свою жизнь в свои, блин, руки». Настя взяла цветные ручки и красивым почерком записала цитату, которая выпала ей, потом перешла на новую страницу.

«ЧТО Я ХОЧУ», – большими буквами написала она. И задумалась. «Главное, теперь не начать всякие благоглупости про мир во всем мире», – подумала она. Потом, испугавшись, бросила ручку, быстро спустилась по лестнице, оделась и вышла на воздух.

* * *

Надев плотные перчатки, Настя стала заниматься клумбами, ломая сухие стебли многолетних цветов и относя их к кострищу. Работы было немного, и через полчаса она уже выломала весь сушняк и осторожно прошлась граблями по клумбам. На одной она заметила такие же ранние тюльпаны, как видела через забор по дороге в магазин. Но только здесь они еще не раскрылись. «Через пару дней точно», – поняла Настя, сняла перчатку и осторожно потрогала зелено-оранжевый бутон. Вообще, тюльпаны ей встретились в нескольких местах.

– Настенька! – окликнул ее Иван Семенович. – С праздником! Можно вас пригласить к нам?

– С праздником! Я не хочу мешать вашей семье, мне неловко, правда. Лучше вы ко мне приходите, хорошо?

– Сейчас зайду, через пару минут. Вы подождите меня на скамейке, ладно?

Настя, улыбаясь, отнесла перчатки в сарайчик и вернулась к скамейке. «Хочет чем-то угостить», – поняла она. Действительно, дед прошел сквозь отогнутый возле столбика край рабицы: «Я через тайный лаз». Он держал в руках два контейнера – один с шашлыком, второй с куском черного хлеба и маринованными огурцами, и одну вилку.

– А почему вилка-то одна? А вы?

– А в меня, Настенька, больше не лезет ни крошки. Завтра уедут мои, засуну остатки в морозилку, а сам буду пару дней на овсянке сидеть да чай с куличом пить.

– Так быстро уезжают? Вкусный шашлык! Я думала, они на все праздники.

– Они знают, что я не выдержу столько общения и суеты. Тяжело мне уже. Вот если бы жили рядом… Зашел, чайку попил и домой. Я часто об этом думаю. Да вот не дачные дети у меня. Больше по курортам отпуска проводят, а внуки вообще, кажется, особо не отдыхают. Берут несколько раз дней по пять отпуска – то ко мне, то к бабушке с другой стороны, то по России куда-нибудь на экскурсию. Может, правнучка будет дачницей? Только я этого уже не увижу. Как вам огурчики? Невестка делает.

– Очень вкусные.

– Да, у них один недостаток, что вкусные, остановиться сложно.

– Иван Семенович, вы так сказали про правнучку, как будто на тот свет уже собираетесь.

– Да пора уж. И ждут меня там.

– Я спросить хотела. Вы ни о чем не жалеете?

– Ни о чем. Только себя. Не должно так быть, что один уходит, а второй остается, как дурак. Вот себя я жалею. Попаду на тот свет, если Бога встречу, то буду долго его ругать, что забрал мою Ирочку. А так, по жизни, ни о чем не жалею. Просто уже пора. Мне и так много времени дали со всем земным попрощаться. Вы молоденькая, этого пока не знаете. Но потом, в моем возрасте, вспомните меня и поймете, что я дело говорил. Все как-то само потихоньку становится… не знаю, как сказать. Невкусным, что ли. Я тут уже как наблюдатель. Вот правнучка растет, вон облако красивое. А вон тюльпан скоро расцветет. – Он указал на клумбу. – Все вижу, но уже как из окна поезда, что ли.

– Я понимаю, – тихо сказала Настя.

– Рано вам понимать. Ваш возраст для жизни, движения. Рулите своей жизнью, и знаете что? Не бойтесь. Не надо бояться. Смотрите прямо жизни в глаза. На Бога особенно не надейтесь, может и не помочь. Это я по себе говорю. И грехов на нас прям таких уж тяжких не было, всё как у всех. А не услышал, не помог мне.

– Может, там и нет никого?

– Если так, значит, я не встречусь со своей женой. А этого я допустить не могу. Так что, наверное, он просто отвлекся, зеванул. – Иван Семенович встал, грустно улыбнулся. – Завтра Пасха, Настенька, можно я к вам зайду с куличом, чайку попьем?

– Конечно! Буду ждать, – ласково улыбнулась Настя.

«Нет, так не пойдет, – расхаживая из угла в угол, думала Настя. – Сделаю два списка. В одном буду писать все-все, прям все, что придет в голову. Это будет список для себя. А вот во второй напишу что-то одно. Это будет список для Бога. Как там у Паскаля, кажется, – выгоднее верить, чем не верить. Да и Иван Семенович, уж на что из такого поколения… Ну да, начинаем верить, когда у нас проблемы. Выходит, мама моя честнее поступила – поверила еще до начала проблем. Очень предусмотрительно. Хотя…» Настя задумалась. Она вспомнила, как мама всегда подчеркивала: Бог сбывает ее мечты. Ну да, точно. Что-то хорошее произойдет, например дождливая погода наконец кончится, или автобус быстро придет, или внезапный подарок получит, так сразу: «Это я Бога попросила, и он меня услышал. Бог меня любит». Настя верила в это и тоже просила Бога, чтобы ее не вызвали к доске, когда не выучен урок, или чтобы мама ее похвалила, или чтобы папа принес мороженое. А уж как она перед каждым днем рождения молилась, чтобы ей собаку подарили! «Бог меня не любит. Он маму любит», – каждый раз убеждалась она. Почему-то когда она не просила ей помочь, то все складывалось даже лучше: ее не вызывали к доске, папа покупал мороженое и ситро, выглядывало солнышко как раз на ее день рождения, хотя по прогнозам обещали затяжной сентябрьский дождь… Она ходила и вспоминала, и ее детство всё приближалось, становилось всё четче. «Как покойник всплывает на поверхность», – почему-то подумала Настя и сама ужаснулась этому образу. Нормальное ведь у нее было детство. С папой в лес ездила, стихи писала, даже собаку ей все-таки завели.

А что мама тогда тетрадку в мусоропровод кинула – ну, она так беспокоилась о дочке, проявляла свою заботу. «Хотя кого я обманываю? Просто хотела, чтобы все было так, как они с Богом решили». Кстати, мужа маме Бог не сберег. На душе стало как-то муторно. «Нет, так дело не пойдет». Настя спустилась, взяла банку пива, посмотрела в окно. Закат был ярким. «К ветру», – подумала она, вспомнила сообщение Игоря, пошла прибавить котел. Так, пиво. И наверх. «Буду стучать в небо и слушать отзвуки».

С пивом дело пошло веселее. Настя, прихлебывая из желто-синей банки с надписью «Золотая бочка», уселась на диван во второй комнате и задумалась. Она вспомнила свое состояние тогда, в вагоне метро, когда ей прыгнули в глаза слова из книжки. «А вы знаете, сколько мне будет лет, когда я научусь? – Знаю. Ровно столько же, сколько вам будет, если вы не научитесь». Да, вот оно. Настя перешла в свою комнату, села к блокноту, хлебнула пива, сделала глубокий вдох, как перед прыжком в воду. «Первое. Я. Я хочу опять писать стихи. Чтобы они опять начали ко мне приходить. Чтобы я почувствовала, как они появляются через меня. Хочу писать стихи, поэмы, детские книжки про собак и не только, тексты для песен, как Кормильцев. Чтобы люди читали и у них возникали эмоции. И чтобы им было легче от моих стихов, даже если эти стихи грустные. Вместо таблеток».

Настя опять хлебнула пива, чувствуя, что начинает кружиться голова. «Второе. Игорь. Я его простила. Хочу. Заверните». Она ошалело уставилась на то, что написала. «Это пиво так подействовало? Или я и правда этого хочу? Ну да, пиво здесь ни при чем. Ну, ни фига себе…»

«Третье. Сын. Хочу, чтобы я ему не докучала своей заботой, но чтобы он не отталкивал меня. Ну, и чтобы был здоров и счастлив, конечно», – суеверно приписала она.

«Четвертое. Чтобы мама стала относиться ко мне по-доброму».

«Пятое. Работа. Пока пусть будет эта, но много проектов не набирать. Потом все больше стихов, все меньше компа, вот». Настя развеселилась. Что еще?

«Шестое. Всякие приятные мелкие штуки». Настя задумалась. У нее не было такого, чтобы она прямо мечтала о каких-то вещах: возможно, благодаря заботливому вниманию бывшего мужа, а может, из-за религиозного воспитания считала это все не таким уж важным. «Так. Пирожные, эклеры, много. И всякие разные еще. Шашлык через неделю. Пиво к шашлыку, вкусное. Всяких разных красивых блокнотов и тетрадей. Душевую кабинку с кнопочками. Дом. Сад. Баню». Настя мысленно ойкнула. Ничего себе, мелкие штуки! А почему не виллу на побережье Средиземного моря или остров в океане? Она прислушалась к себе. Нет, ни виллу, ни остров не хотелось. Зато захотелось собаку. «Все, хватит. Вот последнее напишу, и все», – решила она, нарисовала собаку и закрыла блокнот. Встала, отошла к гаснущему окну. Потом быстро вернулась. «Еще одного ребенка. Дочку. Здоровую. И чтобы на меня была похожа».

Настя проснулась и с удивлением почувствовала, что хорошо выспалась. Сон был крепким, без сновидений. Она сразу же потянулась к блокноту.

«2 мая. Я прекрасно выспалась! Наверное, свежий воздух начал действовать. Сегодня буду что-нибудь делать на участке, хочу подвигаться. Грядки, что ли, какие-нибудь перекопать? Нужно спросить у хозяйки. Ой, Пасха же сегодня! Ну, тогда буду гулять, вот. Может, узнаю про пса что-нибудь. Да, я вчера учудила с этим списком. Вот что делает легкий алкоголь. Ну, ничего. Я рада, что это сделала. Узнала много нового. Так, пока все на этом. Нужно маме позвонить, поздравить с ее главным профессиональным праздником».

Настя поставила чайник, написала сообщение Ивану Семеновичу, приглашая его в гости. Потом, наскоро сполоснувшись и заварив чай, стала звонить маме.

– Христос воскресе! – с особой, выученной с детства интонацией сказала она.

– Воистину воскресе! – Мама явно была в растроганном настроении и звучала вполне дружелюбно. – Ты как там, Настен?

– Все хорошо. Здесь замечательно! Вот сейчас сосед придет с куличом. Ему восемьдесят шесть лет, представляешь? Очень хороший. К нему правнучку привезли, по дереву лазит, как маленькая обезьянка.

– Ты тоже любила по деревьям лазить. И хотела большую собаку, чтобы ее дрессировать. Ну, такую, как у Игоря твоего. Овчарку, вот. Но куда нам было овчарку?

– Да, мама, спасибо, что мне тогда пуделя завели. Я свое взросление без Малыша не представляю. До сих пор по нему скучаю иногда.

– Я тоже его часто вспоминаю, – сказала мама. – А Антон не просит собаку? Как давно я его не видела!

– Просит, конечно, – рассмеялась Настя. – Но не на съеме же заводить пса. Тоже большого хочет. Ну ладно, мам, вот мне кулич принесли. Будем сейчас чай пить. Не болей!

– Целую тебя, доченька, пусть Господь всегда будет с тобою. Передай от меня поздравление своему соседу! Это поколение много трудностей пережило.

«Ну надо же», – удивилась Настя, с удовольствием вдыхая аромат чая, смешанный с ванильным запахом сдобы от небольшого кулича, который разрезал керамическим ножом Иван Семенович.

– Говорила с мамой сейчас, она вам передает поздравление с праздником. Говорит, что вашему поколению досталось.

– Спасибо. Ну да, есть такое. Не так, как предыдущему, конечно. Но детство в семь лет, можно сказать, кончилось, это точно. Эвакуировали нас в Казахстан. Трудно там было. Все чужое, все время есть хочется. Отец мой с войны не вернулся. В Москве вместо дома воронка с кучей битого кирпича. Поселили нас с мамой в общежитии. Вот там было весело, жили дружно. Но все равно почему-то вспоминаю как голодное время. Наверное, организм рос просто.

– У меня сын такой, все время жует что-то. Поужинает, а потом «ночной дожор» у него. Ему тринадцать сейчас.

– О, самый такой возраст! Хочется понимания. И пожрать. У меня сын как-то легко этот возраст проскочил, мы с матерью и не заметили. А вот дочка чудила по полной. Чуть в монастырь не ушла, потом хотела бросить учебу и пойти учиться на иконописца. Ира вся испереживалась.

– Еще бы! Хотя моя мама была бы только рада, если бы я в монастырь собралась! Она у меня глубоко воцерковленная.

– Все равно не думаю, чтобы ваша мама обрадовалась такому заявлению! Внуков все хотят. Вы единственная дочка?

– Да.

– Ну вот, какой монастырь! У нас двое, но это ничего не меняет. Нервы моей супруге потрепали тогда знатно.

– Ну что же делать? Главное – наш долг перед близкими, ведь правильно?

– Нет, Настенька. Главное – перед собой не задолжать.

* * *

Настя вышла за калитку. «Раз сегодня нельзя работать – буду гулять», – решила она. Неторопливо пройдясь вдоль линии, она вышла к полю. Небо было бело-серое, и она так засмотрелась, что почувствовала, как ее начинает затягивать в его вечную глубину. «Я прям как князь Андрей. Нужно, как вернусь, найти этот кусок». Она дошла до полоски леса. С краю росли неизвестные ей кустарники, а глубже – высокие сосны, под которыми виднелись островки брусничника и какого-то вечнозеленого растения с круглыми листьями. Настя сорвала один такой листик, понюхала. Пахло чем-то знакомым. Она помяла его в руках, снова понюхала. Словно ладан! Точно, запах похож на церковный. Она вспомнила разговор с дедком. Нет, уж она, Настя, в монастырь точно не собиралась! Как у многих подростков из воцерковленных семей, у нее лет в тринадцать пошло отторжение церковной жизни, потом – волны не то чтобы неверия, скорее, недоверия к Богу. Он ей представлялся скорее суровым надзирателем, чем благ подателем, как о нем поет хор. Многое тянулось по инерции, из-за боязни огорчить маму, но внутренне она тогда стала отходить к другому берегу – там, где были отец, Игорь и большинство соотечественников. И еще она была обижена на Бога, что тот ее не любит. Иначе почему он выполняет мамины желания и не слышит ее? Только гораздо позднее она догадалась, что мама пыталась таким образом заинтересовать ее в религии, представляя Бога каким-то Гудвином, но вышло наоборот. К тому же в клубе собаководов было гораздо интереснее, чем в храме. Когда она говорила, что не может прийти, потому что будет церковный праздник, или что нужно помогать: чистить подсвечники, читать «неусыпаемую Псалтирь», украшать храм изнутри цветами и веточками березы, – люди вежливо кивали, но Настя видела, что они это воспринимают как причудливое хобби или даже как какую-то хроническую болезнь, ставшую частью жизни. Мама замечала охлаждение дочки ко всему, что считала самым важным. Напрямую она не ругала Настю, но не напрямую – да, это было профессионально, не зря все-таки она в молодости собиралась стать актрисой. Интонация, взгляды, паузы, косвенные упреки, недовольство, высказываемое вроде бы по совсем другому поводу, яркие примеры и много всего другого так комплексно воздействовали на Настю, что она еще долго жила воцерковленной жизнью, не чувствуя внутри ничего. Вернее, чувствуя неправильные чувства и думая неправильные мысли. Потом ей на помощь пришел отец. Настя случайно услышала их с мамой разговор, где он просто взмолился отстать от ребенка. На следующий день мама, погрустневшая и как-то сразу постаревшая, ушла в храм сама, даже не предложив дочке пойти с ней. Чувство вины вместе с облегчением очень портили настроение и выматывали. Отзвуки этой вины Настя почувствовала и сейчас, когда вдохнула запах темно-зеленого круглого листочка, глядя на болтающиеся в высоком белом небе верхушки сосен. «Есть там Бог? Или он только для тех, кто в него верит – искренне, безоглядно?» Настя набрала сухих шишек и стала кидать их в широкие стволы. «Два из пяти, четыре из пяти», – она решила добиться пяти попаданий из пяти попыток. Увлекшись, Настя не сразу заметила, что ветер все усиливается. Только когда рядом жалобно застонало какое-то дерево, она опомнилась. «Надо уходить, а то еще рухнет на голову», – поняла она и быстрым шагом вернулась к товариществу. Дачники, испугавшись ветра, спрятались по домам, кто-то наскоро сворачивал шашлыки. Дым метался над мангалами и кострами, на чьей-то машине сработала сигнализация. Тревожно орал петух. Проходя мимо магазина, Настя захотела купить чего-нибудь вкусного, но так и не придумала, чего она хочет, кроме эклеров, и разочарованно прошла мимо.

У соседа готовились к отъезду, носили к машине пакеты и отцепляли от болтающейся на ветру яблони правнучку, которая не хотела уезжать и кричала: «Хочу с дедой!» Настя помахала им и вошла в дом. «Хорошо, что вчера котел прибавила», – подумала она, поднимаясь наверх и уютно устраиваясь на диване с большим альбомом «Искусство Возрождения», который еще раньше заметила на полке. Она неторопливо перелистывала страницы, читала сопроводительные объяснения, время от времени поглядывая через окно на летящие по небу драные тучи. Перевернув в очередной раз страницу, Настя с удовольствием встретилась глазами с Сикстинской Мадонной. Ей всегда нравилась эта картина, она любила ее разглядывать. Вот и теперь она долго смотрела на девушку с легким, едва заметным нимбом над головой, на ее прямой пробор, на облака в виде человеческих голов над ней; по привычке пересчитала количество пальцев на правой руке святого Сикста, вспомнив легенду о его шестом пальце на картине, поразглядывала еле видные изображения на его одеянии… И в голове Насти начала проявляться одна идея. Она понимала, что сегодня весь день оттягивает тот момент, когда нужно сесть, взять блокнот и написать второй список – тот самый, который должен состоять из одного пункта. Того, самого важного, о котором можно попросить Бога. Она весь день боялась. Даже не открывала больше блокнот, чтобы не наткнуться глазами на выведенный после утренних страниц заголовок: «СПИСОК 2».

«Так. Чего я все-таки боюсь?» Она задумчиво смотрела на Мадонну и ее сына. «Во-первых, я боюсь выбрать не то, то есть выбрать и сразу же пожалеть. А во-вторых, просто тупо страшно. Вдруг будет как всегда? Просишь, чтобы не вызвали к доске, а как раз и вызывают». Она снова встретилась глазами с девушкой, смотрящей одновременно на нее и сквозь нее. Настя знала, что Мадонна смотрит на будущее ее сына, которое ей показывает святой Сикст. Она вспомнила, что Игорь однажды написал ей из командировки, что был в Дрезденской галерее и заметил, что Сикстинская Мадонна очень похожа на Настю – особенно когда она носила длинные косы с прямым пробором. Она тогда была очень польщена таким комплиментом. «Попрошу ее, – решила Настя. – С ее сыном не буду связываться все-таки. Если тебе еще в младенчестве все показали, то это наверняка изменит твой характер не в лучшую сторону. А она добрая».

Теперь осталось решить, что же из списка 1 самое главное. Настя, прихватив альбом, прошла в свою комнату, села за блокнот. Взглянула на картину. Нет, выбрать она должна сама, не прося помощи в этом выборе. Близкие люди. Они должны быть рядом, чтобы Настя могла их защитить, насколько сможет. В душе сладко заныло: «Игорь…» Она почувствовала только теперь, что ему там плохо без нее. «Слишком мы срослись тогда. Да, я резала по живому, он прав. А что мне оставалось делать?» Ей захотелось плакать от жалости к себе, к мужу, к Антону, к маме. Нет, так дело не пойдет. Она встала, спустилась попить воды. В кармане висящей на вешалке куртки жалобно пискнул телефон. «Ах да, на зарядку тебя поставить… – рассеянно подумала Настя. – Ладно. Потом. Не до тебя сейчас». Она отломила кусочек кулича Ивана Семеновича. И ей вспомнились его слова: «Главное – перед собой не задолжать». Да, он прав.

Настя быстро запила кулич, спрятала его в пакет. Набрав воды, она поднялась наверх. Взглянула в окно, где на поле волнами ходила прошлогодняя сухая трава, гнулась до земли березовая поросль… Она посмотрела в глаза Сикстинской Мадонне, поймала ответный взгляд и тихо сказала: «Я хочу опять начать писать стихи. Помоги мне, пожалуйста… И обещаю на этот раз сберечь твой подарок, что бы ни было в жизни». Выбрав сине-голубую, цвета подснежников ручку, она красивым почерком переписала пункт первый: «Я хочу опять писать стихи. Чтобы они опять начали ко мне приходить…» Потом долго сидела, глядя на Мадонну, и ей становилось все легче и легче. Она поняла, что ее услышали. Тихонько рассмеявшись от переполнившей ее радости, Настя сказала: «Спасибо» – и закрыла блокнот.

Весь вечер она валялась в кровати, разукрашивая страничку с беседкой, деревьями и птичкой. На душе ее была тишина. А за окном ветер, похоже, захотел дорасти до урагана. Настя встала, плотно задернула ярко-розовую занавеску. У нее было ощущение, что она получила то, о чем томилась этой весной. «Что-то я еще сегодня собиралась сделать, – задумалась она. – А, про князя Андрея же почитать».

* * *

Настя проснулась от того, что под окном выла собака. Выла громко, протяжно, требовательно. Предчувствуя беду, она быстро встала, отдернула занавеску. Слева от поля горел лес. Она открыла окно, высунулась. Собака сидела внизу и смотрела на нее. В воздухе пахло гарью. Она в панике огляделась: темно-серый дым стоял на дальнем конце поля, вся левая сторона леса была в клубах дыма, а вдали виднелся огонь. Она даже слышала отдаленный треск и гул. Поле под ее окнами и полоса леса были целыми. «С какой стороны ветер?» – подумала Настя, но выяснять это было некогда. Она захлопнула окно и стала искать телефон. «Я же его внизу бросила». И она кинулась вниз по лестнице. Она чувствовала, как колотится в груди. Да, вот он, так и валяется в кармане. «Как это я вечером забыла?» Она нажала на боковую кнопку. Разрядился все-таки! «Так. Спокойно. Сейчас, где зарядка?» Настя опять побежала к себе, тяжело дыша, воткнула зарядку. Ничего не изменилось. Она нажала на кнопку и долго ее держала. «Да что же такое!» Оставив в покое телефон, она переоделась и вновь нажала на кнопку. «Так, а свет-то есть?» Настя щелкнула выключателем: света не было. «Отключили… ну да, пожар ведь». Она вновь высунулась из окна. Было тихо и безлюдно, только вдали гудел пожар. Потом послышался все нарастающий шум вертолета. Настя стала искать его глазами на небе, но потом захлопнула окно: «Что я делаю? Может быть, каждая минута дорога. Надо уходить. Так, собраться. Телефон, документы». Она вспомнила про Наталью Александровну. Жаль, что нельзя ей позвонить и спросить. Что взяла бы хозяйка дома? Настя потащила пустой чемодан в соседнюю комнату и положила на дно все альбомы и фотографию. Потом вернулась к себе, взяла книжку с Сикстинской Мадонной. Она просто не могла ее оставить здесь, в опасности. Блокнот, раскраску, книжки Кэмерон и сборник стихов. Тапочки. Безрукавку на плечи, и вниз. Остальное пусть остается здесь. Что еще важно? Вот инструкцию при пожарной безопасности хозяйка не написала. Выключить котел! Настя сама удивилась, как четко она стала мыслить. И паника отступила. Отключив все коммуникации, она закрыла дверь. Запирать или нет? Если пламя дойдет сюда, то тушить будет уже нечего. А если смогут отстоять, тогда дверь лучше запереть. Настя положила ключ в карман и пошла к калитке, катя за собой чемодан. В последний раз оглянулась, обвела глазами участок. Ее взгляд задержался на чем-то, и она замерла. Потом, оставив чемодан, быстро побежала к забору. Отгибая второпях рабицу, она поцарапала руку, но не обратила на это внимания. Она стремилась поскорее оказаться рядом с Иваном Семеновичем, который лежал с другой стороны забора и тяжело, со стоном, дышал. Настя наклонилась над ним, пораженная его бледностью. Взяла за мокрую ледяную руку. Иван Семенович слабо сжал ее, пытаясь что-то сказать.

– Сейчас, сейчас, поищу таблетки! Лежите, не шевелитесь!

Она вскочила и побежала к дому, на ходу доставая из кармана ключи. Заскочила на крыльцо, вставила ключ не до конца и с колотящимся сердцем начала его крутить. Ключ заклинило. Настя остановилась, сделала глубокий вдох. «Так. Нужно открыть дверь. Спокойно. Сейчас я ее открою».

Настя с усилием вытащила ключ, еще раз глубоко вздохнула, заставила себя досчитать до пяти. Со второй попытки дверь открылась. Она быстро прошла к холодильнику, на который положила инструкцию. Так, аптечка. Второй ящик пластикового комода. Она вытащила весь ящик, перенесла его поближе к окну и стала вытаскивать его содержимое. Ни валидола, ни нитроглицерина, ни даже корвалола – ничего. «Здоровые какие, надо же». Оторвав несколько салфеток от рулона с нетканкой, она намочила их водой из чайника и вернулась на соседний участок.

– Не нашла я никаких таблеток, – сообщила она и стала обтирать ему лицо, шею, потом расстегнула молнию на куртке и верхнюю пуговицу синей в клеточку фланелевой рубашки. «Что же делать?» Она ругала себя за беспечность. Остаться без связи! А где телефон Ивана Семеновича?

– Где ваш телефон?

Он опять пытался ей что-то сказать, но сил не хватало. Его взгляд был очень усталым и немного печальным. И еще Настя поняла, что ему очень больно. Возможно, он от стресса и не понимает сейчас, что такое «телефон». Может быть, он уже просто ждет, когда все закончится, и эта разрывающая грудь боль, и это небо, в которое он сейчас смотрит, по примеру князя Андрея – все останется на последней странице книги. Книгу захлопнут, уберут на полку, отдохнут, потом решат взять следующую, надеясь, что в ней будет меньше потерь. И меньше боли.

Телефон надо было найти. В карманах куртки его не было. Она опять оставила старика и пошла искать в его доме. Оказавшись в полумраке коридора, Настя ничего не могла разглядеть. Даже если бы там лежал телефон, она бы его не увидела. Поэтому она, не разуваясь, прошла на кухню. Большой стол, кулич, накрытый пакетом, два крашеных яйца с яркими наклейками. Она торопливо осматривала все поверхности, но телефона нигде не было. Почувствовав головокружение и слабость в ногах, она села за стол. Налила еще теплой заварки в перевернутую на салфетке чашку, выпила. Мысль, что же делать дальше, билась у нее в голове, как муха о стекло. Настя сидела, разглядывая половицы, как вдруг услышала шум машины.

Звук приближался, и она выскочила из дома, побежала было к калитке. Потом услышала, что машина затормозила возле ее забора, быстро перелезла на свой участок и побежала навстречу, размахивая руками и крича:

– Подождите! Нужна помощь! Пожалуйста!

Из машины вышел человек в темно-синей ветровке, уверенным движением отодвинул щеколду и быстро пошел к ней. Настя побежала навстречу:

– Помогите! Там человеку плохо!

– Ивану Семеновичу? – Проследив за ее взглядом, человек побежал к забору, пролез через проем. Настя еле поспевала за ним. Когда она его догнала, человек уже наклонился над ее соседом, измеряя пульс и хмурясь. Потом вытащил мобильный и быстро набрал короткий номер.

– Скорая, примите вызов. СНТ «Радуга», вы знаете, где это? Так, 23-й участок, да, проезд хороший. Обширный инсульт, похоже. Восемьдесят шесть лет. Сознание спутанное явно. Дышит хрипло, да. Бледный очень. Не знаю, как давно. Да, лежит. Пожалуйста, поторопитесь. Да, я понял. Сказали, не трогать. Они приняли как экстренный. Здравствуй, Настя, а то я и не поздоровался.

– Вы меня знаете?

– Я Миша. Ну, не мог я настолько измениться за… сколько лет? Восемь.

– Миша. Я не узнала. Правда, память на лица хреновая у меня. – Она почему-то схватила его за руку. – Я все хотела позвонить, ну, выразить соболезнования. Да как-то и не решилась. Прости. Ты хороший. – Она сама не понимала, почему это говорит. Ее начало трясти.

– Так, Настя. Пожалуйста, помоги мне. Мы потом будем сидеть и переживать и выпьем что-нибудь. Так, коньяка-то у меня нет. Весь в раковину вылил. Хотя Полина вроде бы спасла немного, хватит нам в случае чего стресс снять. А сейчас мне нужна твоя помощь.

От уверенности, исходящей от него, Настя начала успокаиваться.

– Что мне делать?

– Во-первых, зайди в их дом и послушай, я сейчас буду звонить.

Настя услышала звонок еще до того, как дошла до кухни. Телефон оказался лежащим на столе, только с другой стороны, за тарелкой с куличом. Почему Настя его сразу не увидела? Схватив его, она вернулась к Мише.

– Хорошо. Я сообщу его семье. Ты давно его обнаружила?

– Я недавно проснулась, пес разбудил воем. Такой черный.

Миша кивнул.

– Хотела позвонить, а телефон сел. Света нет, не могла зарядить. Но поняла, что нужно уходить. Решила пойти искать людей и все выяснить. А тут заметила Ивана Семеновича. Он явно ко мне шел.

– Я ему позвонил и сказал, чтобы вместе с тобой шел сюда. А если захочет, то потом к воротам: там собираем тех, у кого нет своего транспорта. Я все утро бегаю уговариваю народ уезжать, ну, тех, кто в чате написал, что они остаются. Ты в чат не заходила?

– Я даже не знаю, где это. Наталья Александровна туда размещала фотки пса. А как ты узнал, что я здесь? Полина сказала?

– Наталья Александровна предупредила. И Полина рассказала, что молоко заносила и ты ее уверяла, что у меня нет племянницы.

– Ну так нет же! – не удержалась Настя.

– Для меня она как племянница.

Настя поверила сразу, только спросила:

– Тетя Рая знает?

– Конечно. Мы с ней часто перезваниваемся, ну, и в Телеграме.

– Давно она у тебя?

– С моего дня рождения.

– Понятно. Поздравляю тебя, кстати. Мы совсем не общались.

– Спасибо. Ты меня недолюбливала, я и не навязывался. Только, знаешь, я всегда считал и считаю, что Игорю с тобой очень повезло. А сына какого ты ему родила! Фамилия продлилась.

– А вот он не считает, что повезло. Иначе не нашел бы мне замену.

В ее голосе было столько боли, что Миша, сидевший на траве возле больного, удивленно поднял на нее глаза:

– Ты о чем?

– О той, с кем он живет. Кто ему заменил меня.

– У него никого нет. Давно. И он ни с кем не жил. Встречался с одной коллегой по работе, это да. О чем горько сожалеет каждый день.

Настя, широко раскрыв глаза, посмотрела ему в лицо.

– Он тебя очень любит, Настя. А вот, кажется, и скорая. Быстро они.

Большая желтая с красными полосками машина подъехала к участку, и Настя пошла им навстречу. Она была рада приезду скорой, избавившей ее от необходимости что-то отвечать. Не может быть, что у Игоря никого нет! Почему-то же она пришла к выводу, что он живет не один. И сына никогда не брал в выходные…

Миша поднялся с травы, отвечая на вопросы врача. Ивана Семеновича погрузили на носилки.

– Вы его куда повезете? Я сообщу родственникам.

– В сто пятую.

– Понятно! – Миша сжал на прощание руку старика и пошел придержать калитку.

Настя сказала:

– Выздоравливайте, Иван Семенович!

Он вновь пытался пошевелить губами, но не смог. Носилки понесли к машине.

Проводив скорую, Миша подошел к Насте, так и стоящей на траве, чуть обнял за плечи:

– Пойду его дом закрою, я знаю, где он ключи держит. Ты свой закрыла? Да, лучше запереть все-таки.

Он вернулся с пакетом, в котором были кулич и яйца.

– Ну что, пойдем в машину. Зарядишь свой телефон хоть немного.

Настя кивнула. В машине было тепло и безопасно. Миша взял ее телефон, поставил заряжаться. Потом позвонил дочке Ивана Семеновича. Настя почти не слышала, что он говорил, думая о своем. «Как же так, никого нет?» Ей вдруг стало очень жалко бывшего мужа. Как-то по-дурацки все.

– Кулич и яйца велели съесть. Поедем ко мне. Я с раннего утра мотаюсь, хоть перекусим. И голова разболелась от гари. Ты тоже, наверное, ничего не ела.

Она молча кивнула. Потом не выдержала:

– Ты точно знаешь, что у него никого нет? Может быть, ты просто не в курсе?

– Точно. Всё, едем.

Большой бревенчатый дом цвета липового меда показался Насте теплым и веселым.

– Как терем прямо, – сказала она, поднимаясь на крыльцо и проходя через огромную веранду в холл. Там был большой телевизор и кресла-мешки на полу. Подбежала Полина, облегченно дотронулась до руки Миши, вежливо поздоровалась с Настей.

– Понравилось молоко, Анастасия?.. – Она вопросительно взглянула на нее, доставая гостевые шлепанцы.

– Понравилось, Полинка, вкусное. И рисунки у тебя просто замечательные. Покажешь мне потом, что ты еще нарисовала? И зови меня тетя Настя, хорошо?

Полина обрадованно кивнула и обратилась к хозяину дома:

– Я у бабы Маши воду вскипятила в кастрюле, у нее же баллонный газ в пристройке. Чай заварен, часть кипятка в термосе. А когда свет подключат, неизвестно?

– Когда разрешат, тогда и подключим. Я раз двадцать сегодня на этот вопрос отвечал. А электрика нашего наверняка уже совсем затрахали, извините за выражение.

– Еще бы! Холодильники у людей…

– Тут реальная опасность большого пожара, если ветер поменяется, а они за свои шашлыки переживают. Вчера надо было их съесть, святое дело. О, кстати, кулич! Полин, возьми пакет. Сейчас порежу. Это дочка Ивана Семеновича делала, у нее всегда вкусные. А он в больнице, сердце.

– Да? Жалко… Он добрый такой.

– Старый он очень, Полин. И переволновался из-за пожара.

Миша вытащил его телефон, положил на полку над кухонным столом.

– Как думаешь, он выкарабкается? – спросил он Настю.

– Знаешь, у него такой взгляд был, ну, как будто он уже не совсем здесь. Так что не уверена. Тем более его там ждут.

– Он тебе рассказал? А еще говорят, что время лечит. Я смотрел на него и каждый раз мороз по коже: неужели я тоже так буду?

– Я папу своего часто вспоминаю, и еще больно. Терять всегда больно.

– Просто когда человек уходит навсегда, да еще если ты с ним собирался до правнуков дожить… – Миша поставил чашку, встал, подошел к окну. В кармане его жилетки зазвонил телефон. Он пошел разговаривать в холл.

– Да, обязательно подключат, – услышала Настя и улыбнулась.

Полина, сполоснув чашку, сказала:

– А давайте вы отдохнете в библиотеке. Там диванчик удобный.

– Спасибо, Полина, но я лучше пойду познакомлюсь с вашей бабой Машей, может, помогу чем. – Настя встала, но почувствовала, как у нее закружилась голова.

– Так, тебе нужно отдохнуть, Полина права, – сказал Миша, возвращаясь на кухню. – Походи по дому, где понравится, там и отдыхай. А ты, – обратился он к девушке, – будешь моим пресс-секретарем, а то задолбался я как-то. Так что держи телефон, а я буду в чате отвечать. Как там, «частые вопросы», вот. Кухня будет наш штаб. И кулич рядом.

Настя, улыбаясь его манере говорить с Полиной, сполоснула свою чашку остатками воды из кувшина, подошла к ней, дотронулась до густых русых волос. Потом кивнула Мише и вышла в холл. «Я с этих мешков и не встану», – отвергла она свою идею провалиться в уютное нутро одного из них. Чтобы как-то унять тревогу, она решила выйти понюхать воздух. Эта линия располагалась дальше от леса, и гарью здесь пахло гораздо меньше, чем у нее. Присев на крылечке возле ветки сирени с огромными зелеными почками, Настя задумалась. «Интересно: только я простила Игоря, как узнала, что он ни с кем не живет». Она вспомнила, как он на пару минут заскочил накануне ее отъезда. Почему не прошел дальше порога? «А его разве звали?» – осенило ее. Ну да, она всегда на его шаг к ней делала два шага от него. «Он давно понял, что нас связывает только сын. Но почему тогда он все время делал мне что-то хорошее?» Ответ напрашивался сам собой. Да, так заботятся и так беспокоятся только о любимом человеке.

От раздумий ее отвлек шум машины, показавшийся знакомым. Она замерла, прислушиваясь.

Увидев через забор серо-черный верх высокой легковой машины, Настя вскочила. Забор был сплошной, и ей не видно было, кто стоит за калиткой. Но она уже и так все поняла. С бьющимся сердцем она стояла и смотрела, как Игорь вошел во двор, увидел ее, на секунду замер, а потом побежал к дому и взлетел по четырем ступенькам. Схватил ее руку, прижал к своей щеке, потом поцеловал ладонь, сильно сжал запястье:

– Девочка моя! Я так о тебе волновался!

В его голосе были такие теплые, бархатные нотки, что Настя даже не заметила, что ее уже обнимают, гладят по волосам, шепчут на ухо: «Прости меня, пожалуйста! У меня не получается без тебя жить! Мне без тебя так хреново! Пожалуйста!»

Она молча кивнула и прижалась к мужу. Миша остановился в проеме между холлом и верандой, облегченно вздохнул, улыбнулся и вернулся на кухню.

– Там еще кипяток остался? Игорь приехал. Ну, мой старший брат, ты его еще не знаешь. Это муж тети Насти. Тебе еще один дядя будет в коллекцию.

Полина поставила чашку и тарелку под кулич.

– А ее сын не приехал? Я бы хотела с ним познакомиться.

– Познакомишься еще. Что-то мне подсказывает, что вы теперь будете часто видеться.

В двери показался Игорь, который так и держал за руку Настю. Покрасневшая, со спутанными волосами, немного растерянная и ошеломленная, она улыбнулась Мише.

– Вот, – сказала она.

– Слава тебе, Господи! Камень с души сняли! А ты, брат, если еще что-нибудь подобное выкинешь…

– Какое там! Я ее так и буду теперь за руку держать, чтобы не убежала.

– Говорить друг с другом надо, разговаривать, дорогие мои! Как сейчас выражаются, «словами через рот». Ну ладно, мне опять бежать надо. Полинка, ты при бабе Маше. Я сейчас генератор включу, хоть вода будет и всякие холодильники-морозильники. Приготовь что-нибудь, ну, там картошки в мундире, яичницу, сама разберешься. А вы ночуйте сегодня здесь, ладно?

– Миша, да мы туда пойдем, можно? – спросила Настя.

– Вообще-то нежелательно. Сказали хотя бы две линии от поля эвакуировать. Сейчас ветер в другую сторону, но кто его знает? Пожар ведь не потушили. И гарью пахнет, и света нет. Давайте так сделаем. До вечера вы здесь, а там видно будет.

– Хорошо. А ночью я как раз наблюдателем побуду на первой линии, – кивнул Игорь.

Они остались вдвоем в большом доме. Сначала просто ходили по комнатам, осматривались, выглядывали из всех окон. Потом обосновались в библиотеке на небольшом кожаном диванчике с бежевой обивкой. Говорить не хотелось. Игорь осторожно гладил Настю по волосам. «Поверить не могу», – прошептал он ей на ухо. Ей стало щекотно, и что-то потянуло в животе. «Я тоже». Через несколько минут она уже крепко спала, положив голову мужу на колени и поджав под себя ноги.

После ужина, снабженные кипятком в термосе и двумя бутылками воды, они шли на первую линию. Выйдя к полю, они увидели висящее над горизонтом солнце. К вечеру распогодилось, и все небо было ясным, приглушенным только маревом от пожара. Солнце плавало в угловатом облаке, как большой глаз какой-то головастой рыбы.

– Смотри, солнце какое ребристое от слоистых облаков! А гарью сильнее пахнет, – заметила Настя.

– Стремновато. Но ветер утих вроде.

– Утром мне так страшно было! Прям паника! Я поздно легла, ну да, ты чего улыбаешься?

– Зачиталась? – Игорь, который держал жену под руку, прижал ее к себе.

– Ага, «Войну и мир». Про князя Андрея всю линию. Знаешь, у Ивана Семеновича, ну, старика, такой же взгляд был, как у него. У князя Андрея, в смысле, когда его ранили. Так вот, я проспала конкретно. Меня пес разбудил, он выть начал под окном, представляешь?

– Этот? – Игорь указал на большую черную собаку, сидящую возле калитки и не сводившую с них умных глаз.

– Ага, он! Ждет меня! Мы не знаем, чей он, так и не нашли хозяев.

– Рекс! – сам не зная почему, крикнул Игорь.

Пес с готовностью встал и побежал им навстречу. Игорь положил руку на его большую черную голову и обменялся с Настей быстрым взглядом. Они вошли в калитку вместе. Пес остановился возле крыльца, взглянул на Настю.

– Сюда иди! Я же тебе сосисок купила. Вот, здесь лежи.

Пес с довольным видом улегся на зеленый коврик.

– Охранял меня, – пояснила Настя.

– Хороший пес, – задумчиво сказал Игорь.

Настя посмотрела на него. «Хочет себе взять, – поняла она, – и на Рекса пес отозвался».

На первом этаже было темновато. Настя взяла с холодильника список.

– Инструкция по выживанию, – пояснила она. – Так, свечки, фонарик… понятно. – Она достала из холодильника упаковку сосисок и, очистив их от полиэтилена, вынесла Рексу. Потрепала по холке, прошептала: – Хочешь быть нашим? Тогда не уходи, хорошо?

Игорь уже зажигал свечи, устанавливая их в два подсвечника и в пустую банку, накапав на дно парафина.

– Здесь на участке туалет есть? Или бочка, чтобы воды набрать для унитаза?

– Уличного нет, а бочки с водой.

– Схожу воды наберу. А ведра, наверное, в том сарайчике в конце участка?

– Пойдем вместе, я Рексу наберу в его ведерко.

Они опять обменялись быстрыми взглядами.

Игорь принес два ведра, Настя – собачье ведерко и еще кастрюлю, куда она отправила плавать остатки сливочного масла, завернув его в два пакета. «Пригодится утром к сыру, что баба Маша дала».

– А баба Маша – это ваша родственница?

– Она такая же баба, как Полинка племянница, – засмеялся Игорь. – Что-то у моего младшего есть склонность собирать людей, попавших в трудную ситуацию, и называть их родственниками.

– Я была к нему несправедлива. Он нормальный. Ну, в смысле, хороший, – путано стала объяснять Настя.

– Мишка другой. Он не стал бы четыре года молча сидеть в кустах, как я.

Они разбирали вещи из холодильника, наводили порядок, чтобы в темноте было легко найти воду и всякие мелочи. Наконец Настя спросила:

– А почему ты там сидел? Ну, в кустах?

– Стыдно было. И страшно. Так хоть какая-то надежда.

– То есть ты не думал, что я могу – ну, там, съехаться с кем-нибудь?

– Это был мой самый большой страх. Решил, что узнаю от Антошки, если ты кого-нибудь начнешь приводить. Да и не имел я права вмешиваться в твою жизнь. И как я мог, чисто технически? Меня на порог-то еле пускали. И поделом, – с горечью добавил он.

– А ты знаешь почему?

– Потому что я вляпался в служебный роман, как последний идиот.

– Даже не поэтому. – В полумраке она видела, как удивленно раскрылись его глаза. – Я все эти годы думала, что ты живешь с женщиной.

– Что?!

– А как я еще должна была решить? Ты никогда не брал сына в выходные. И вы предпочитали устраивать развлекательную программу, а не сидеть в квартире. И шторку для ванны ты мне подарил, помнишь? То есть явно для своей женщины ездил в большой магазин. Для себя ты не поехал бы. И перед отъездом ты мне пакет сунул и убежал, то есть ждали тебя дома.

Игорь подошел к окну, где уже было почти темно.

– В выходные я подрабатывал. И да, таскал его по всяким интересным местам. В квартире он и дома насидится. А в магазин я маму возил. Ты же знаешь, что она все развлекает себя благоустройством. Шторку увидел и сразу понял, что твоя вещь. Ты же любишь эти, как их, одуванчики. А перед отъездом ты сама меня не пригласила войти. Ну, я и пытался сохранить остатки самоуважения. В общем, мой младший прав, как всегда. Разговаривать нам надо было. Ты бы меня простила через год, я уверен. Слушай, ты же меня простила?

– Простила. Уже здесь. И захотела, чтобы ты вернулся.

– Вот я и вернулся.

– Я тогда еще не знала, что у тебя никого нет. Это мне Миша сегодня сказал.

– Блин, сколько времени зря потеряли!

У меня бы уже Настенка бегала!

– Какая Настенка?

– Ну, дочка уже была бы. Мы же хотели, помнишь?

Она взглянула на его расстроенное лицо.

– А давай я тебе верхний этаж покажу. И две Насти – это слишком. Катюша? Или Вероничка?

– И ничего не слишком, в самый раз. Насть много не бывает. Ну ладно, кому рожать, тому и называть.

– А Стася – это ведь тоже Настя?

– Ага. Наташа? Будет Тата.

– Вполне себе рабочий вариант. Осторожно, лестница крутая довольно. Смотри: здесь моя комната, а здесь бабушатник какой-то.

– Вот его я и займу. Люблю бабушатники. О, даже ковер есть! То, что надо.

– Ага, и стенка советская. Наслаждайся.

Она помедлила на пороге своей комнаты и неожиданно для себя сказала:

– Я к тебе приду. Раскладывай диван.

Из-за свечки она не видела его лица, только услышала дрогнувший голос:

– Буду ждать.

«Четыре года ждал, – удовлетворенно подумала она. – Какие же мы дебилы оба».

Настя вошла в свою комнату, поставила на стол свечу, подошла к окну. Лес был в густом дыму, и она не видела, есть ли огонь. «Весь день вертолеты летали, почему до сих пор не могут потушить? Неужели так сухо? А ветер утих, да. Господи, хоть бы обошлось! Уж очень здесь место хорошее. Скоро будет замечательный вид: зеленое поле, молодые березки, солнышко…» Она сняла одежду, встряхнула. Пламя задрожало, и по стенам пошли волнистые тени. Потом протерла тело влажными салфетками, вздрагивая от их прохлады, надела пижаму, сунула ноги в теплые тапочки и тихонько прошла в соседнюю комнату. Игорь, как она и сказала, разложил диван и лежал, закинув руки за голову.

– Неужели эта еще та пижама с ежиком? – удивленно привстал он.

– Она самая. У меня есть влажные салфетки.

– Замечательно!

– Пойдем в мою комнату, они там.

Игорь вошел к ней, огляделся.

– А этот стиль называется сауна, – заметил он. – Я думал, что только моя мама любит такое. Ты видела ее ремонт в кухне?

– Мне показывали фотки. Это они с Антошей ваяли на зимних каникулах. Вот уж не знала, что она любитель вагонки!

– Ага. И часы огромные в деревянной оправе. И еще ярко-красные жалюзи, а на одной стене огромный мак. И ваза с маками, и пространство за столешницей тоже.

– Маки я тоже люблю. И анютины глазки.

– Помню. Не знаешь, тут есть еще постельное?

– Есть. Мне оставили комплект, а я с собой взяла. Вот, держи. И салфетки.

Игорь прошел в свою комнату. Настя прилегла у себя и стала смотреть на чуть колышущиеся тени по стенам. «Это сколько же мы с ним не спали? Больше четырех лет. Ну да, больше. Надо бы сказать ему, что я пробовала встречаться с другими мужчинами. С двумя даже до постели дошло. Ладно, если спросит – скажу. А как сказать? Не говорить же: дорогой, ты лучше всех! Я проверяла! Надеюсь, сегодня не спросит».

– Настя, не спишь еще? – Голос мужа вывел Настю из задумчивости, и она быстро прошла к нему, легла рядом, прижалась к его плечу. И вдруг заплакала – сильно, безудержно, как будто лавина тронулась с горы, ничем уже не сдерживаемая.

Игорь гладил ее вздрагивающие плечи, отодвигал мокрые от слез волосы. У нее заложило нос, стало тяжело дышать. Лоб налился болезненной тяжестью. Игорь дотянулся до своих джинсов, нащупал в кармане бумажный платок:

– Солнышко, платок в одном экземпляре. Успокаивайся, ладно?

Она кивнула, всхлипнула, взяла платок:

– Спа-а-сибо.

Они долго лежали без сна, не веря, что опять рядом. Потом Настя незаметно заснула, прижавшись к мужу.

Настя опять проснулась довольно поздно. Игоря не было. Она подошла к окну, открыла его и прислушалась. Муж разговаривал с собакой. Ей не было видно, где они.

– Ешь давай. Зря, что ли, мы с тобой в магазин ходили? Я так и думал, что у них свой генератор на такие случаи. А вообще пойдем сарай проверим. Может быть, и здесь тоже есть? Что, не будешь больше сосиску? Да ладно, доедай. Вот так, молодец. Ну что, Рекс, пошли глянем, что там есть. Ты молодец, хороший пес, предупредил мою Настю. Хочешь с нами жить? Она добрая. Мы ее уговорим. С Антошкой играть будете. А когда родится Татушка, будешь их охранять на прогулках.

Настя улыбнулась. «Какая еще Татушка? Во дает! Все распланировал! Стоп, или это я?» Она быстро прошла в свою комнату, по привычке сначала подошла к окну. Ей показалось, что лес уже не такой дымный, как вечером, и огня нигде не было видно. Она села за стол, придвинула блокнот.

«Утро 4 мая, вторник, – вывела она. – Ну что, оно работает! СПИСОК 1 в смысле. Так, Игорь!!! Мама со мной хорошо поговорила, как будто совсем другой человек. Пес вернулся. Охренеть. Ну ладно, я в туалет».

Через несколько минут она вышла на крыльцо. Было прохладно, но безветренно и тихо. «Все уехали». Ей было очень приятно сидеть на деревянной ступеньке и думать о том, что они, возможно, одни на целой линии и что можно не торопиться идти к Мише, а остаться здесь, вдвоем…

Рекс заметил ее и радостно бросился к дому, взлетел по ступенькам и ткнулся носом в руку. «Как Игорь вчера», – с улыбкой подумала она.

Пес опять побежал вглубь участка, и Настя увидела Игоря, который вез что-то в тачке. «Неужели генератор нашел? – подумала она. – Ну, тогда мы точно можем здесь оставаться, сколько хотим».

– Доброе утро! Здесь генератор в сарае, оказывается! За тачкой был. Только я не умею с ним. Буду брату звонить. – Он поднялся на крыльцо, обнял ее, осторожно поцеловал. – А я утром проснулся, лежу с закрытыми глазами и думаю: неужели все это сон? Открываю глаза – ты рядом, в пижаме с ежиком. Не уходи больше, пожалуйста.

Настя молча кивнула. У нее от волнения перехватило горло.

– А здесь замечательно! Интересно, вода в термосе совсем остыла или хватит кофе забодяжить? – сказал он.

Они пили кофе с бутербродами, болтали, молчали, и все им казалось каким-то значимым, наполненным особым смыслом. Потом Настя пошла наводить порядок: вытащила из чемодана вещи, вернула альбомы на место, подмела пол, заправила кровать. Во дворе затарахтел генератор. «Телефон на зарядку!» – вспомнила она и спустилась вниз. Теперь во дворе больше пахло бензином, чем дымом. Довольный Игорь, протянув удлинитель, уже грел воду:

– Хочу термос наполнить на всякий случай.

– Ну что, остаемся здесь? У меня сухие супы есть.

– Мишка сказал, что, если ветра не будет, завтра свет дадут и разрешат всем вернуться. А мы здесь побудем, понаблюдаем за обстановкой.

Настя обрадованно кивнула.

Этот день все длился и длился, и Насте хотелось, чтобы он не заканчивался. Говорили они мало, и каждый находил себе дело по душе, но она чувствовала, что уже не одна. «Он рядом. Пусть так будет всегда». На обед они устроили дегустацию супов, заварив три разных в трех емкостях. Потом Игорь вытащил Настю на прогулку, но не к лесу, а по товариществу. Они прошли все линии: сначала две почти пустые, потом пять наполненных жизнью и суетой. Народ как ни в чем не бывало занимался весенними работами: копал, что-то уже сажал, работал граблями, подрезал ветки, опрыскивал…

– Смотри, народ уже что-то сажает в грядки! – удивилась Настя. – Земля же еще холодная…

– Редиску, наверное. И салат. Им не страшно. А то и, не побоюсь этого слова, морковку! – засмеялся Игорь. – А давай тоже что-нибудь посадим по приколу? У бабы Маши наверняка семян полно, поделится. То-то мой брат удивится! Неделю будет ходить в этом, как его, изумлении.

– Если не сказать сильнее, – добавила Настя.

– Ну, так что?

– Что? – Насте все больше нравилась их болтовня.

– Сажаем? И грядки есть.

– Никогда ничего не сажала.

– На пакетиках должна быть инструкция, – уверенно сказал Игорь.

– А что, можно! Наталья Александровна приедет, а у нее редиска взойдет и зеленушка всякая!

Болтая, они вернулись к себе. Настя сразу повалилась на диван.

– Нет, тебе и правда нравится эта комната?

– А что в ней не так? – удивился Игорь. – Уютно. Удобный диван, теплый ковер на полу. А уж в эту стенку можно черта лысого запихать! Они очень вместительные, не то что современные шкафы. И дерево к тому же, и даже не очень темное. Мне здесь нравится. И вообще на даче.

– Мне тоже. Никогда не думала, что захочу дачу.

– А ты хочешь дачу? – удивленно повернулся к ней Игорь, который стоял, рассматривая книжки.

– Оказалось, что хочу, представляешь? С первого дня. То есть уже неделю, вот как!

– Ну, на пустой участок у меня деньги есть. Можно кредит взять на стройку. А что, это мысль! К рождению Татушки как раз успеем дом поставить! Только давай в этом товариществе поищем, ладно? От Москвы недалеко, и направление не очень перегружено. Тебе как это место?

Настя изумленно посмотрела на него:

– Мы купим участок?

– А почему нет? Я-то давно об этом думал. Ну что?

– Да! – Она притянула его за полу рубашки. Игорь лег рядом, взял ее руку:

– Мы что, оба кольца носили эти четыре года?

– Я сняла, но потом обратно надела. К замужним меньше пристают. – Она не выдержала: – А вообще я встречалась с мужчинами. Думаю, что ты должен знать. Сначала хотела как-то устроить свою жизнь, да. Ну, чтобы доказать что-то, наверное. И ходила без кольца. Потом надела. Решила не усложнять жизнь себе и сыну. А ты?

– А мое не снимается уже, – проговорил Игорь и замолчал.

Настя осторожно подняла голову, заглянула ему в глаза.

– А давай эту тему не будем обсуждать. Не хочу ничего знать про тебя. Венерических ведь нет?

– Нет.

– У меня тоже.

– То есть мы хоть сейчас можем попробовать?

– В смысле дочку сделать? – Настя улыбнулась. – А не будет так, что мы вместе поживем-поживем, да и разбежимся через пару месяцев? Ведь мы привыкли жить друг без друга, самим все решать. Да и характер у меня испортился.

– Ну, так у тебя всегда был плохой характер, но мне нравился ведь.

– Ну, спасибо! – Она возмущенно толкнула его в плечо, а он крепко обнял ее:

– Никуда не отпущу! Но ты не думай, что я тебя хочу там связать ребенком и все такое. Давай подождем до осени. К сентябрю я тебя накачаю фруктами, да и солнышко. Витамин D. Самое хорошее время. Ну, что ты думаешь?

– Я думаю, есть ли в аптечке презервативы или нет. В магазине такое могут продавать?

– Я узнаю, – серьезно ответил Игорь. – Ну ладно, ты отдыхай, а мы с Рексом посмотрим, какую грядку можно перекопать.

– Да я уже отдохнула! Пойдем, а то чеснок не заметите, там на одной грядке вылез! По запаху чеснок. И лучок тоненький растет, вкусный!

Настя спала в своей комнате: магазин был закрыт, и она решила спать у себя. С удовольствием вытянулась, зевнула и начала погружаться в сон, как в теплую ванну с апельсиновым ароматом. Почему-то в большой ванной комнате было окно, а за окном была луна. Та самая луна, уже знакомая ей. Насте было так хорошо лежать и смотреть на нее. Было тихо, только через раскрытое окно доносился шелест травы, да где-то в стене стрекотал сверчок. И она ощутила покой. Все, что давило изнутри, отпустило. Осталось только ощущение существования в этом теле, здесь и сейчас. Настя не знала, как долго пробыла в этой ванне. Ей казалось, что долго, но вода еще не успела остыть. Потом в совершенно свободной от мыслей голове возникла строчка, потом еще одна и еще. «Вот оно!» – подумала во сне Настя. Она закрыла глаза. Где-то заорал петух, и Настя проснулась. «Так, быстрее записать, что там было». – И она прошла к столу, раскрыла блокнот. Уже светало, и ей не хотелось зажигать свет.

Подслушивать шелест сухой травы

И громкий голос сверчка.

Следить за движеньем в раме луны,

Щекотать ее за бока.

Ну да, стихи! Настя, еще не веря в случившееся, боясь сильно вздохнуть, продолжила:

А жизнь все так же бежит вперед,

И где «шелест утренних звезд»?

И лучше не знать ничего наперед,

Не строить над пропастью мост.

Все, теперь спать! Она вернулась в уютную постель, улыбаясь в предутренний беловатый свет, наполнивший комнату. Потом снова вскочила, подбежала к столу:

В эту пропасть упасть нам всем суждено,

Бесполезно мостить мосты.

И каждый смотрит свое кино

В кинозале земной красоты.

Теперь все! «Спасибо», – прошептала Настя, устраиваясь поудобнее.

Проснулась она, когда за окном уже было совсем светло, и с радостью увидела яркое солнце. Распахнула окно: гарью еще пахло, но дыма почти не было. «Слава богу! А где Игорь?» Настя прислушалась. Генератор не работал. «Странно, неужели еще спит?» Она спустилась вниз. Да, генератор выключен, но на столе собирается закипать чайник. Свет дали! Она сразу же забралась в душ, подставила лицо под теплые струи, закрыла глаза. Теплая вода напомнила ей о чем-то очень хорошем. «Так, что же мне снилось?» Она вспомнила все сразу, как будто картинку увидела. «Господи, так я же стихотворение написала! Ну да, в блокнот, точно. Хорошо, что петух разбудил, а так бы и забыла!.. Или это тоже была часть сна?»

Наскоро одевшись и заварив чай, она накрыла его вязаной шапкой-клубничкой и поскакала наверх. Спеша быстрее к себе, она боднула стоящего наверху Игоря головой в живот. Он сгреб ее в охапку:

– А мы с Рексом презервативы купили!

Ей вдруг стало так смешно, что она сразу же ослабела в его руках. Отсмеявшись, Настя сказала:

– Ну вот, ты мне импульс сбил!

– Что сбил?

– Я шла проверить, точно ли мне не приснилось.

– А оно не кусается? Пойдем вместе, – полушутя-полусерьезно уточнил Игорь.

– Слушай, завязывай меня смешить! Я лежала в ванне с апельсиновым маслом, смотрела на луну в окне. И сверчок пел.

– Ну, сверчок – это не опасно.

– Да во сне же, блин. А потом – потом я СОЧИНИЛА СТИХОТВОРЕНИЕ! Вернее, оно само сочинилось. Понимаешь? Нет, ты послушай. Я. Четырнадцать лет. Не сочиняла стихов. И сейчас мне страшно. Вдруг там чушь какая-то? Вот. А ты меня задерживаешь.

– Ну, так пошли глянем.

Они зашли в ее комнату с таким видом, как будто там и правда было какое-то незнакомое существо, возможно опасное.

– Так, давай вслух! Ну и почерк!

Настя, с трудом разбирая строчки, прочитала стихотворение.

– Да ведь это просто замечательно! Видишь, не зря ты сюда приехала! Здесь, наверное, место такое, для тебя! – Он подхватил ее под руки, закружил по комнате: – Моя жена опять пишет стихи!

Смеясь, они упали на кровать.

– А что ты там говорил про магазин? Добыл?

– Ага! Правда, не знаю эту фирму.

– Ну, так пошли протестируем! Главное, чтобы диван выдержал!

Диван выдержал. Они еще долго валялись, болтали, вспоминали. Настя и смеялась, и плакала. «Эмоциональная лабильность это называется, – пришло ей в голову. – Да и хрен с ним. Сегодня можно. Сегодня все можно».

После душа они сели на ступеньках с чашками: Настя пила кофе с козьим молоком, Игорь – черный чай, который успел так настояться, что стал действительно черно-коричневым. Было тепло. Настя чувствовала приятную усталость. Хотелось завалиться с книжкой, укрывшись покрывалом. Или доразукрашивать картинку с беседкой. Рекс лежал на траве, высунув язык. Ей казалось, что он улыбается.

– Рекс! – позвала она.

Пес подошел к ступенькам. Она протянула руку, и он с готовностью поднялся и ткнулся носом в ладонь. Настя потрепала теплую голову и протянула остаток своего бутерброда.

– Есть какие-нибудь планы? – Игорь уже поднялся с пустой чашкой в руках и смотрел на них, улыбаясь.

Она подняла голову. Яркий свет хорошо освещал его лицо. «Складка между бровей, ее не было. И на лбу тоже…»

– Хочешь посмотреть, как я здесь отдыхала? Я поваляюсь немного, а потом мы можем к Мише сходить. Заодно и молока купим у бабы Маши.

– Хорошо, я ему позвоню, спрошу.

Они прошли наверх, и Настя достала раскраску.

– Сова зачетная! Я еще хотел тебе купить, думал, ты всю уже закончила.

– Знаешь, как-то стыдно было. Только здесь разрешила себе. Типа я приехала отдыхать. Представляешь? – засмеялась Настя.

– Не очень, честно говоря. А эта беседка как на Мишином участке! – заметил Игорь.

– Там есть беседка? Ну да, я ведь по участку и не ходила. Только на крыльцо вышла – и ты приехал. А почему ты приехал, кстати? Ты знал, что я у Миши?

– Он написал, – чуть смущенно ответил Игорь. – Ну ладно, отдыхай. Я немного поработаю через телефон. Ноут-то я не взял.

– Ты вообще надолго приехал? На работу только после праздников? – спросила Настя.

– Да. Есть некоторые дела, как всегда, но в фоновом режиме. Так что все зависит от тебя.

– Ну, тогда я, как временная хозяйка этого дома, прошу тебя составить мне компанию.

– Хорошо. – Он обнял ее за плечи, прижал к себе. – Вот только в город скатаюсь за ноутом и одеждой. Ну и за эклерами. Шашлыки можем замутить. Пиши список, в общем, как раньше. А хочешь, вдвоем скатаемся, Антошку проведаем. Вот у него шок будет, что мы помирились. Мы же помирились? – вдруг с тревогой уточнил он.

Настя кивнула, улыбаясь, потом добавила:

– У Антошки все супер. Вчера на каком-то квесте были по ужастикам. Бабушка тоже с ними ходила. Знаешь, давай здесь вдвоем побудем еще дня два. А потом бабушка его привезет. Сережа уедет седьмого, и она собиралась потом к Мише. Слушай, бог с ними, с шашлыками! Не хочу, чтобы ты уезжал!

– Ладно, трусы, рубашку и нетбук у брата одолжу, – улыбнулся Игорь. – А баба Маша нас угостит мясом цесарки. Все, пойду хоть с почтой поразбираюсь немного. Отдыхай давай.

Им было так хорошо вдвоем, что поход к Мише решили отложить на следующий день.

– Слушай, а какое сегодня число? А то я уже немного потерялась, – сказала Настя, выходя утром из душа.

Чай был заварен, а Игорь менял Рексу воду.

– Шестое. Праздники в самом разгаре. Сейчас Миша зайдет, кстати. Он позвонил, что хочет нас проведать. Так что к чаю будут ватрушки от бабы Маши.

– Это хорошо, – мечтательно сказала Настя. – А скоро он придет?

– Да уже должен быть здесь вообще-то. Хочешь, мы с Рексом покажем свои умения? Собака золотая просто. Знаешь, гораздо адекватнее моего Рекса, вкусных ему сосисок на радуге. Кстати, а здесь все собаки на «Радуге». И кошки. И мы тоже. Забавно. – Он чуть помолчал, потом неуверенно предложил: – Слушай, а давай его себе возьмем, если хозяева не найдутся? Как ты думаешь?

– Я за, – сразу ответила Настя.

Они немного поиграли с Рексом, кидая ему палку и убегая. Потом пес осторожно положил палку на крыльцо и побежал к калитке.

– Привет! Опоздал, поймали меня на второй линии и заболтали! Не укусит? – спросил Миша.

– Не знаю. Но делать из тебя фигуранта не будем, на тебе не та одежда, – улыбнулся Игорь и скомандовал псу: – Свой.

Рекс сразу же замахал хвостом. Миша вошел, потрепал его по голове:

– А ты, приятель, смотрю, тут неплохо устроился.

Он прошел в кухню, достал из пакета судок с еще теплыми ватрушками и литровую банку молока. Взглянул на пару, стоящую рядом, и рассмеялся:

– Вы здесь как Мастер и Маргарита. А я Азазелло тогда получаюсь. Но молоко не отравлено и ватрушки тоже.

– Ну и хорошо. Такая чашка тебе нравится? Или вот эту высокую? – Настя усадила Мишу рядом с собой и налила чаю в подставленную чашку с синей гжельской розой.

– Я там еще принес, что ты просил, – сказал он Игорю и обратился к Насте: – А Иван Семенович вчера умер в больнице.

Настя привычно перекрестилась:

– Царстве небесное рабу Божию Ивану. Хороший был человек. Значит, встретился уже со своей Ирочкой.

– Да, я уверен. А мне еще долго ждать. Народ, хоть вы берегите друг друга, ладно? – Его голос дрогнул, и он быстро отпил чаю.

Они молча пили чай, и каждый думал о своем.

– Интересно, его участок продадут или нет? Он говорил, что дети не особо интересуются, – спросила Настя.

– Вот уж не знаю. В любом случае не сразу, думаю. Может, внуку оставят, ну, который с девчушкой приезжает, звонкой такой. Иван Семенович ее обожал просто. Говорил, что ему жену напоминает. Кстати, новость: этот участок продается.

– Какой? – не поняла Настя.

– Да этот. Наталья Александровна мне написала. Они все в Москве продают: квартиру, дачу, гараж – и переезжают в Питер. Дочке, оказывается, рожать в августе, я не знал. А дочкин муж в геологоразведке, часто в командировках.

– Это которая сейчас замуж вышла?

– Ну да. И они хотят поближе, чтобы помогать. Там дочка учится еще. Хочет на заочное перейти, чтобы академ не брать. В любом случае помощь понадобится. Уже присмотрели себе большой дом на заливе. Муж Натальи Александровны переводится в питерский филиал. Быстро все у них.

– Как-то да, быстро. А мы с Игорем тоже решили участок присматривать!

– Да?! Молодцы! Здесь, на «Радуге»? – обрадованно спросил Миша.

– Конечно! Он сказал, что здесь земля стоит сто тысяч сотка. На восемь соток у него есть, и у меня немного, еще на сотку хватит. – Она засмеялась. – Подберешь нам варианты, председатель?

– А этот чем не нравится? – удивился Миша. – Дом добротный. Или не хотите с краю? Вот ни разу этот лес не горел. Там со стороны деревни траву подожгли, а ветер как-то так подул, что на лес перекинулось. От пожара сложно полностью обезопаситься.

– Да мне нравится вид на поле, очень! Такой простор! И лес виден. Игорю тоже понравился. Только он же с домом. А мы еле на участок наскребем, здесь десять соток, мне тетя Рая говорила. Возьмем пустой и будем строиться потихоньку.

– Да, десять, за счет дороги народ прибавил себе земли в свое время. Ну так что, нравится этот вариант? Если отвлечься от цены. – Миша улыбнулся, заметив, как Настя быстро переглянулась с Игорем. «Кажется, теперь всё как раньше», – подумал он.

– Ну конечно, нравится! У меня ведь и комната уже есть. И душевая кабинка здесь замечательная!

– Самое главное, – засмеялся Игорь. – Кредит возьмем. Нельзя упускать такой вариант.

– Я добавлю вам на дом, – сказал Миша. – У меня есть фонд на покупку участков. Ну, чтобы кому зря не достались, – улыбнулся он.

– Так ведь ты их потом продаешь, и деньги возвращаются с запасом. А мы тебе будем долго возвращать. Неправильно это, – покачал головой Игорь.

– А это будет подарок в честь того, что вы помирились. Ты не представляешь, как я за вас рад! Оба ведь живые, а отдельно. Не хотите себе – так Антону. Единственный наследник фамилии, между прочим.

– Рано еще Антону, – нахмурилась Настя. – А то продаст в восемнадцать лет и уедет на эти деньги путешествовать, кто его знает!

– Да, пусть будет наше гнездо. Спасибо тебе огромное! – сказал Игорь, обнимая брата.

– А я и не только летом здесь буду! На работу ведь два раза в неделю. Выберу дни, чтобы подряд, потом сюда. А может, и еще реже, подумаю. Интернет здесь нормальный. У Игоря тоже часть работы дистанционно уже. В общем, дня четыре точно можем здесь тусить, например с четверга до воскресенья. Антошка пару дней в неделю сам в квартире поночует, даже рад будет.

– Дом теплый, газ. До морозов точно нормально, дальше не знаю. Только лучше выбрать дни «против течения», пробок меньше. С пятницы до вечера понедельника, вот, – уточнил Миша. – Как раз Антона сразу из школы будете привозить, если он захочет. У него музыкал-ка последний год ведь была, вечера свободные будут. Кстати, здесь есть его ровесники или чуть младше. Немного, но есть. А не захочет – ну, бабушку проведает, тоже хорошо. Поиграет в самостоятельность – еще лучше. Разберетесь.

– Неужели все это правда? – взволнованно спросила Настя. – Поверить не могу!

– Ну, ты же сама говорила, что это особенное место, – улыбнулся Игорь.

Миша с улыбкой смотрел на них. Да, у этой пары впереди всё лето. И половина жизни.

Часть вторая

Председатель

«Интересно, что за домашнего питомца эти браты-акробаты припрут? – думал Михаил, спускаясь по широкой лестнице с восьмиугольными балясинами. – И зачем я согласился? Молчат как партизаны. Ну ладно, козла бабе Маше, она обрадуется, наверно. Развела стадо, а на козла породного не решается, напрокат берет. Кот? Какого-нибудь мейн-куна припрут, или кто сейчас модный? Ладно, кот пусть будет. То недоразумение, которое прибегает к утренней дойке, а потом сваливает, за кота не считается. А вдруг собаку? На фиг она мне, и баба Маша будет переживать за свои грядки. Надо было дожать тему все-таки, а не вестись на это их „разреши нам сделать сюрприз, тебе это будет на пользу“. Психотерапевты хреновы». Перед глазами возникли физиономии его приятелей, серьезный бизнес которых он недавно спас. Братья напоминали ему богему начала прошлого века, но с комичными вихрами какого-то невообразимого рыжего оттенка. «И ведь припрут что-то породистое, козла какого-нибудь супермеганубийского с ушами до пола. – Он невольно развеселился. – Пойду на кухне закуску приготовлю и коньяк, что ли. День рождения все-таки. Уже старше Христа, прикольно».

Через полчаса раздался звонок в калитку, и Михаил, не глядя в камеру, щелкнул пультом, который держал в кармане. И пошел встречать гостей на крыльцо, прикидывая, хватит ли у братьев ума все-таки не покупать козла, и почти смирившись с началом кота в своей жизни. «Только бы не лысого. Хотя они вроде бы уже вышли из моды, к счастью». С этой мыслью он открыл дверь, прошел через большую веранду, открыл еще одну застекленную дверь… На крыльцо поднимались трое: два очень похожих друг на друга рыжеволосых мужчины и совсем молоденькая девушка, почти девочка, одетая в какой-то белый балахон, поверх него белая накидка, а на шее – стоп, ошейник, что ли? Ну да, и к нему приделана цепь, которую держит один из братьев.

– Вот тебе домашний питомец! – со смехом закричали они. – И не вздумай отказываться, обратно не повезем! Характер хороший, блох нет, все прививки сделаны! Девочка! Вот родословную мы не попросили. Но сертификат нам дали и все документы. Привет! С днем рождения! Ну что стоишь, получай подарок!

Михаил еще не мог говорить, только смотрел на свой подарок широко открытыми глазами. Потом перевел их на ухмыляющиеся физиономии братьев.

– Это как? – наконец смог сказать он. Других слов пока не было.

– Ну, девочка тебе, в борделе купили. Лучшее средство от хандры. Хочешь – как рабыню используй, хочешь – как домашнего питомца. Или подучи и секретаршу из нее сделай. Ну, или помощницу по хозяйству. А можешь все сразу.

– Так, – начал собираться с мыслями хозяин дома. – А сдать ее никак? Я-то думал, кот какой…

– Кота сам заведешь. Выбор кота – дело такое, личное, мы не рискнули… А это тебе вместо лекарства. Ты знал, что я по образованию психолог? Даже диплом где-то валяется… Зачем сдавать? Ты посмотри, какая хорошая девочка. И в употреблении еще не была. Ты уж этот вопрос сам решишь, как сочтешь нужным. В общем, нельзя ее сдавать. У тебя ей будет хорошо, я уверен.

Михаил глубоко вздохнул, безрезультатно стараясь сосредоточиться, потом махнул рукой:

– Давайте ее в дом, холодно. Вон в библиотеку пока. И пойдем на кухню. Мне нужно выпить. Я ничего не соображаю что-то.

– Выпьешь и начнешь соображать? Так это не работает. Ладно, куда ее, сюда? Давай цепь к батарее, что ли. Встань на колени! – обратился он к девушке, защелкнул круглый замок и протянул ключ хозяину.

– Я ее что, все время буду на цепи держать? – возмутился Михаил. – На фига мне это? Ладно, вы проходите, я там закуски достал. Я сейчас.

– А ведь точно! Она ж чипированная, я и забыл! Быстро найдут, если что.

Они, весело переглядываясь, вышли в холл. Михаил остановился перед девушкой. Та стояла на коленях, глядя в пол.

– Посмотри на меня!

Она сразу же подняла взволнованные глаза. Михаил всмотрелся. В глазах были живой ум, ясность и доброжелательность. И еще страх и надежда. «Никуда я ее не сдам», – понял Михаил.

– Как тебя зовут?

– Полина, хозяин.

– Ты меня боишься? Не нужно бояться, хорошо?

– Да, хозяин.

Михаила передернуло. Так не вязался этот покорный тон с живыми глазами девушки, с ее тихим приятным голосом.

– Полина, значит. Давай сделаем так. Называй меня дядя Миша и на «ты». Слово «хозяин» говорить не надо. Ты отдохни пока, я скоро приду. Там меня два брата-акробата ждут.

Она молча кивнула, снова опустив глаза.

Его ждал налитый коньяк. Он взял стакан, задумчиво подержал в руке. Потом сделал два больших глотка и поставил его на стол. Немного подождал, прислушиваясь к своим ощущениям, глотнул еще, закусил помидором черри. Наконец сел и посмотрел на братьев, которые наблюдали за ним и, как ему показалось, веселились вовсю.

– Не сдавай ее обратно, пожалуйста. Тебе с ней будет лучше, чем без нее, вот увидишь!

– А где вы вообще ее откопали? Ну, не похожи вы на людей, которые по стремным борделям шароебятся. Надо же, рабыня, блин!

– Предварительная идея была его, – ткнул вилкой в сторону брата тот, что был помладше. – Ну, я и вспомнил, что у меня однокурсник бывший года три назад осуществил свою мечту стать держателем массажного салона, по совместительству борделя, и совершенно счастлив. Мечты сбываются, ага, как в Газпроме. Кстати, тоже высшее психологическое образование.

– Какие вы интересные люди – психологи, – заметил Михаил. – А она что, правда чипирована? Так бывает?

– Нет, ей так сказали, что ввели жидкий чип. У нее же нет медобразования, поверила.

– Слушай, а сколько ей? Прям совсем мало?

– Ага. Через три месяца шестнадцать. Подсудное дело – с такими спать. Но есть же много способов тебе доставить радость, правда?

– Да не нужна мне такая радость, блин! Пятнадцать лет, совсем с ума посходили.

– Ну, просто там, в борделе, мы хотели выбрать совершеннолетнюю и уже опытную, ну, типа ночь безумного секса и все такое. Встряхнуть мы тебя хотели. А хозяин, тезка твой, кстати, рассказал о своей проблеме, что не знает, куда девчонку пристроить. Ну, и пришла нам идея, чтобы уж точно встряхнуть. Наверняка. И его выручили: он уже всю голову сломал, что с ней делать. Ее предложили выкупить у них охотники за «свежим мясом», там ведь целый бизнес. Тот из жалости выкупил, три месяца держал у себя. Ну вот. Выслушал он, что нам нужно, стал расспрашивать. Контекст, так сказать. Психолог же. Ну и предложил. Вот.

– Понятно все с вами.

– По крайней мере, ты встряхнулся. И депрессия теперь точно не грозит. А ты что, совсем не собираешься с ней спать?

Тут вмешался второй из братьев:

– Правильно вообще-то. Нужно же присмотреться, подрастить чуток. А потом постепенно воспитывать под себя. Так даже интереснее.

– Что ты там собираешься с ней делать – это сам разберешься. Главное – не отпускай на волю, как русский интеллигент проститутку. Она красивая и может оказаться в гораздо худшем месте, чем была. Слышал про парность редких случаев?

– Ладно, я уже понял. Присмотрю. Слушайте, это ж сколько же вы за нее денег отгрохали?

– С подарков ценники снимают, – был ответ. – И вообще пора нам. А ты иди к питомцу, знакомься.

* * *

Закрыв за ними дверь, Михаил остановился в прихожей. Он вдруг ясно осознал, что там, совсем рядом, в библиотеке, стоит на коленях красивая девушка в белой хлопковой одежде. Очень красивая и совсем юная. Волнуется, разрываясь между надеждой и страхом. И даже не может сменить позу: цепь все-таки прикрепили к батарее. Ждет решения своей судьбы. И эта судьба зависит от него, Михаила. У него начала кружиться голова. Медленно приручить, дать привыкнуть к себе, смотреть, как возникают доверие и симпатия. Стать для нее значимой фигурой взрослого. Окружить материальной заботой, оплачивать хобби и хотелки, дать старт. А потом постепенно начать приучать к себе. Сесть рядом, накрыть ее руку своей, осторожно провести пальцем по запястью… Дать понять, что время пришло. И за одну минуту легким движением руки полностью разочаровать ее в себе, в мужчинах, в жизни, сразу стать для нее чужим, опасным, похотливым козлом. Михаил встряхнул головой, отгоняя эту яркую и притягательную картинку: он медленно поглаживает запястье повзрослевшей девушки в самом расцвете юности, заглядывает ей в глаза, улыбается… Да, это была минута какого-то липкого морока, одна минута, даже меньше минуты. Он справился. Всё. Теперь можно идти к Полине.

Михаил видел, как девушка через стеклянную дверь заметила приближение хозяина и подняла голову. Он быстро подошел к ней.

– Полина, давай сразу договоримся. Отвечай на мои вопросы честно, хорошо? Ты ведь не хочешь быть моей рабыней?

– Нет, – тихо сказала она.

– И вообще ничьей рабыней ты быть не хочешь, да?

– Да.

– Ну, вот и решили первый вопрос, – ободряя девочку, улыбнулся он, раскрывая замок на ошейнике. Протянул руку, помогая встать.

Девушка чуть поморщилась, разминая руками икры.

– Что, затекли? Идем, я тебя в душ засуну.

Полина неуверенными шагами прошла за хозяином.

– Туалет там, если нужно.

– Нет, спасибо.

– Ну, тогда проходи сюда, в душевую. Сделай воду погорячее и хорошенько разогрей ноги.

Он открыл дверь, пропустил Полину и быстро вышел.

Снова прошел на кухню, плеснул коньяка, выпил, подошел к окну. Мысли не помещались в голове. «Вот так подарок! Да, эти два рыжих клоуна переплюнули даже маму, которая мне участок подарила». Потом вернулся к столу, снова налил коньяка и хотел уже машинально выпить, но вовремя опомнился: не хватало еще сейчас налакаться! Поставив стакан, он невольно прислушался. Шум воды прекратился, потом стукнула дверь ванной, и стало тихо. Не выдержав, Михаил позвал:

– Полина, иди сюда!

Девушка быстро вошла в кухню – раскрасневшаяся, с ног до головы укутанная в большое белое полотенце, в которое она крепко вцепилась. С опаской посмотрела на хозяина дома, на бутылку коньяка и стакан, потом, явно сделав над собой усилие, попыталась улыбнуться.

– Я ваш подарок на день рождения, – тихо сказала она.

Михаил подошел к ней, осторожно дотронулся до сжимающей край полотенца руки и сказал как можно убедительнее:

– Ты ведь этого не хочешь. Скажи мне.

– Нет, – опуская глаза, тихо ответила Полина.

– Ну, видишь, вот и разобрались. Давай сделаем так. Я скажу один раз, и ты сразу мне поверишь, хорошо? И мы с тобой сэкономим кучу времени.

Девушка молча кивнула и еще больше покраснела.

– Я тебя не трону. Ни сейчас, ни потом. Поживешь пока у меня, отдохнешь, успокоишься. А там мы вместе что-нибудь придумаем и решим, где ты хочешь жить и учиться. И я уже говорил, называй меня дядя Миша, как будто я твой дядя. Так будет проще. Ну что, ты мне веришь?

– Да, – ответила девушка и вдруг разрыдалась – внезапно, сильно, безудержно. Она плакала, размазывая слезы, и не могла остановиться.

У Михаила внутри всё сжалось от внезапной волны острой жалости, и он то ли инстинктивно, то ли под действием коньяка сгреб Полину вместе с полотенцем в охапку, сел на стул и усадил ее себе на колени. Девушка спрятала голову у него на плече и плакала, вздрагивая всем телом. Михаил гладил ее по укрытой полотенцем спине, по мокрым волосам.

– Ну, ну, тихо, тихо. Ч-ш-ш… все хорошо. Постепенно она стала всхлипывать все реже.

– Давай успокаивайся потихоньку. А то у меня уже вся спина мокрая от твоих слез. Все хорошо, правда. Ты же мне веришь?

Она кивнула.

– Ну, вот и хорошо. Будешь пока моим домашним питомцем.

– Я не х-хочу быть п-питомцем. – Ее голос все еще срывался от недавнего плача.

– А что ты хочешь?

– Я хочу быть полезной, – после небольшого молчания ответила она. – Я буду убирать, ладно? И в саду могу все делать. Правда, я не знаю, как там что делают. Но я научусь.

– Хорошо. Разберемся со временем. А теперь, думаю, тебя нужно покормить. Но сначала переодеть. Не хочу, чтобы ты надевала тот свой балахон. – Михаил чуть помолчал, раздумывая, и продолжил: – Пойдем я тебе покажу, где ты найдешь, во что переодеться.

Всё так же закутанная в полотенце Полина прошла босиком за хозяином дома на второй этаж. Несмотря на то что сердце ее сильно билось и нижняя губа чуть дрожала, она невольно оглядывалась по сторонам. Дом ей очень понравился своей светлой деревянной отделкой и большими окнами. Они вошли в небольшую комнату с широкой кроватью и аквариумом. Мебели было совсем мало. По двум стенам она увидела еще двери.

– Это моя спальня. Там гардеробная, а вот здесь… – Он повернул ручку и тихо продолжил: – Здесь была спальня моей жены. Год и месяц назад она разбилась на самолете. А я все никак не могу научиться жить без нее. Вот видишь, какие мне подарки делают добрые люди, чтобы излечить от депрессии.

– Жалко. Она же молодая была, наверное, – тихо сказала девушка.

– Двадцать шесть. Мы были вместе четыре года.

– Это ее фотография? – Полина встретилась глазами с чуть задумчивой женщиной с добрым взглядом, улыбнулась в ответ на ее легкую улыбку. – Хорошая. Как ее звали?

– Стася. – Он взглянул на девушку и встряхнулся. – Тебя надо одеть. Здесь полно шмоток, любила она это дело. Прямо комплектами заказывала вещи определенных фирм. Я здесь ничего не трогал. – Он беспомощно развел руками. – Не могу пока. Там и с бирками куча, совсем новых. Она повыше тебя, но, думаю, что-нибудь подберешь.

Полина кивнула. Ей было не по себе, но Стася ободряюще улыбалась с фотографии. Михаил вышел со словами, что будет ждать внизу. Она подошла к шкафу-купе. Это была целая система хранения во всю стену. Вешалки, полки, выдвижные ящики, пластиковые коробки – все в идеальном порядке. Она наугад открыла ящик и сразу нашла то, что нужно: белье. Потом вытянула джинсовые шорты и серую футболку с разводными мостами. Обуви для дома она не нашла, зато обнаружила плотные носки с джинсовым рисунком. Быстро одевшись, она подошла к письменному столу. Блокнот, наушники, фотография. Пыли было немного, но все-таки она была. «Год и месяц назад погибла… наверное, здесь убирали к годовщине». Она осторожно стерла пальцем пыль с рамки. «Я здесь приберусь. И цветов принесу. Что сейчас есть, подснежники? Наверное, она любила цветы, раз одежду покупать нравилось», – почему-то решила Полина.

Михаила она нашла в холле первого этажа, куда вела лестница. Он сидел на диване и глядел в окно.

– Стася какие цветы любила? – сама не зная почему, спросила Полина.

– Да все. У меня в саду много от нее посадок осталось, и цветов, и кустарников. Менялась в товариществе, да и так с ней делились лишними. Ее тут все любили. А еще она делала миниатюры из полимерной глины. В какой-то интернет-магазин сдавала. Удивительно, как у нее терпения хватало на такую кропотливую работу. Правда, только на это. Так-то она ждать совсем не могла. Если чего-то хотела, то старалась получить это как можно скорее. Пошли перекусим.

– А полотенце куда повесить?

– На веранду куда-нибудь. Быстро высохнет.

«Внимательная, не бросила мокрое полотенце, где переодевалась. Надо же, а по ней и не скажешь», – отметил хозяин дома.

– А теперь давай знакомиться, – улыбнулся Михаил, собрав остатки разной закуски и налив себе коньяка. – Пива хочешь? Или дюшеса?

– Дюшеса, пожалуйста. Я сама возьму, только покажите откуда.

– Давай-ка еще раз: «Покажи откуда».

– Дядя Миша, я привыкну, правда. Пока еще не привыкла.

– Да, пора все-таки познакомиться. Давай я начну. Мне тридцать четыре года, я что-то типа юриста. Разбираю всякие дела по долгам, реструктуризации, банкротства и все такое. Я построил этот дом по своему плану и выезжаю в город редко. Для меня это самое лучшее место на земле. Участок большой, на самом деле не один. Я здесь председатель товарищества. Оно называется «Радуга», если тебе интересно. Относятся ко мне хорошо, думаю, в основном из-за Стаси. Она как-то со всеми находила общие темы. И ей все что-то несли: рассаду цветов, урожай, блины, куличи, представляешь? Еще она любила водить машину и путешествовать, в отличие от меня. Поэтому часто она возила меня в город, находила там себе дела, а потом забирала, когда я освобождался. Мы перекусывали в каком-нибудь интересном местечке, она их умела находить. После ее гибели я тут совсем одичал. Все, что можно, перевел в онлайн-формат.

– Дядя Миша, а ты больше про Стасю рассказываешь, а не про себя. У меня уже ощущение, что я ее лично знала. А что тебе нравится?

– А тебе? – улыбнулся Михаил и снова прихлебнул коньяк. – Что ты любишь? Делать, смотреть, изучать и вообще?

– Так даже и не знаю.

– Хорошо. А что ты не любишь?

– Уроки делать, особенно математику. И вообще школу ненавижу. Я закончила девять классов, и ноги моей больше там не будет. Я мечтала, чтобы самой заниматься, на экстернате. У нас была такая девочка, приходила весной, за месяц все сдавала и свободна, представляете? То есть представляешь? Еще не люблю психологов, хотя по психологии люблю читать хороших авторов.

– Кого, например?

– Лабковский нормальный вроде. Но так жить, по его правилам, нереально. Пока ты не крутой – богатый – знаменитый.

– А ты хочешь такой быть?

– Я хочу делать что хочу. И что-то такое сделать полезное для людей, но чтобы оно принесло кучу денег. Ну, чтобы делать что хочу.

– То есть разово? Изобрел 3D-принтер, который из кусочка пирога растит целый пирог, получил патент и Нобелевку и дальше гуляешь?

– Нет, ну можно, конечно, все время что-то делать, но только что мне нравится и чтобы за это платили.

– Что-то типа музыку сочинять?

– Ну да, что-то типа, почти, – замялась Полина и замолчала.

– А ты гулять любишь?

– Не особо, честно говоря. Ненавижу город. А вот у бабушки в деревне мне нравилось всюду лазить. В лес, на озеро, на холмы. У меня была своя пещерка, ну как, землянка. Я играла в хоббитов, ну, по «Властелину Колец», – смущенно добавила она.

– А что тебе больше нравится – возиться с техникой или с животными?

– У мамы аллергия на шерсть животных, даже аквариум не заводили. А у бабушки был кот. И собака, правда, она была очень старая и умерла, когда я еще в сад ходила. А больше собаку она не заводила. Да, между прочим, я даже доить корову умею! У соседки по улице была корова, я и научилась. Мы у нее молоко брали и сметану. Очень вкусную!

Полина оживилась. «Вся светится изнутри», – отметил про себя Михаил. Он был рад, что разговорил девушку хоть немного. Но пока хватит вопросов. Лучше пусть у нее будет ощущение, что беседа прервалась на приятном месте.

– Ну что, Полина, – сказал он, вставая и складывая посуду на поднос. – Давай тут все уберем по-быстрому и пойдем на воздух. Тебя надо познакомить еще с одной местной жительницей.

Они вышли на террасу, которая шла по двум сторонам дома: солнечной и затененной. Широкие окна были раскрыты. Полина сразу села на доски, поджав ноги, провела по ним рукой, огляделась.

– А здесь рисовать хорошо, свет. И йогой заниматься.

– Ты сейчас перечислила любимые занятия Стаси на этой веранде, – удивленно улыбнулся Михаил. – А ты что, йогой занимаешься?

– Нет, но всегда хотела попробовать какую-нибудь технику, но неловко как-то было. Ну, типа медитации, только не смейтесь.

– Да попробуешь еще. А рисовать вон там, видишь, кусок линолеума заляпанного возле окна? Тут все выверено до сантиметра было по свету и по часам. Когда это случилось, я старался здесь не задерживаться. Слишком тяжело. Выходишь, и так и хочется ее позвать чай пить или мороженое есть. Она любила мороженое.

– Да все его любят, – убежденно ответила Полина и, чуть помолчав, спросила: – А мне можно будет здесь немножко порисовать?

– Да что хочешь делай. Ну, кроме открытия на веранде наркопритона или, например, вытрезвителя. Этого не надо.

– Не буду, – улыбнулась Полина. – А поночевать здесь можно будет? Ну, на какой-нибудь раскладушке?

– Конечно. Вот потеплеет… Вставай, кстати, пол холодный. Стася любила здесь иногда спать. Тебя, наверное, уже раздражает, что я тебя с ней все время сравниваю?

Полина поднялась и вдруг спросила:

– А можно мне какую-нибудь обувь? Я там, в шкафу, только красивые туфли в коробках увидела.

– Стася по дому ходила просто босиком или в носках, а для улицы ее обувь в прихожей, там внизу правый отсек. Иди подбери что-нибудь. И ветровка там должна быть, накинь.

Наконец они вышли на открытое крыльцо с небольшим навесом.

– Вот смотри: там баня, дальше домик – там живет моя домоправительница, что ли. Или домоуправ. На ней все, кроме тяжелых работ, для этого нанимаем таджиков. Посередине беседка, дальше всякие хозяйственные постройки. Там козы, куры, цесарок немного, правда, она хочет от них избавляться, шумные очень… Дальше сарай со всякими инструментами и мастерская, хотя я не особо интересуюсь всем таким. Стася там делала по дереву всякое-разное и с глиной пыталась работать.

– Там есть гончарный круг? – оживилась Полина.

– Ага, крутой такой, я ей подарил на прошлый день рождения. Ну, то есть она сама выбрала, – улыбаясь энтузиазму Полины и поражаясь совпадением их со Стасей интересов, ответил хозяин участка. – Можешь оккупировать мастерскую, если захочешь. Правда, тебе придется самой разбираться, что там к чему. И не бойся что-нибудь сломать. Мне это не особо интересно. Главное, технику безопасности соблюдай.

– Дядя Миша, а я правда могу здесь остаться?

– Я хочу, чтобы ты здесь пока пожила. Если обнаружатся какие-то моменты, несовместимые со мной, тогда подыщем тебе какое-нибудь хорошее учебное заведение с общежитием.

– А что значит несовместимые?

– Ну, не знаю пока. Я не люблю, когда врут, темнят, изворачиваются. Просто тяжело мне так общаться. Я на работе устаю от всяких инфантильных граждан, у которых всегда кто-то виноват, а не они. Дома хочется какой-то линейности. Да – значит да, нет – значит нет. А не все, что угодно.

– Я понимаю. Мне тоже это не нравится.

Из домика вышла пожилая женщина с короткой стрижкой, одетая в ярко-салатовую ветровку и зеленые бриджи. На босых ногах были салатовые дачные галоши, уже довольно потрепанные.

– А вот и баба Маша. Она мне не бабушка, конечно, просто с первого дня нашего знакомства так назвалась. У нее дочка кредитов набрала под залог ее имущества. Вот что значит быть слишком добрым и переписать все на родственников. Вообще все, даже квартиру, в которой жила. Это она так помирать собиралась. Ну и вот. К отличному врачу попала, прооперировали, выходили, сказали – еще жить и жить. А жить-то и негде. Зато я очень доволен такой домоправительницей. Ты, главное, не злоупотребляй ее добротой.

– А можно я ей помогать буду?

– Хочешь пользу приносить? – улыбнулся Михаил. – Конечно, можно. С животными, например, и в саду. Дом вот убирать мы с тобой вместе будем. Она не успевает уже давно, как хозяйство появилось. Мы со Стасей всегда убирали, а окна мыть нанимаю два раза в год. Слишком их много в доме.

– А кто готовит?

– Теперь я в основном. Что-то готовое покупаем. У нас просто. Она занимается всем, что связано с выпечкой, и пару раз в неделю может суп сварить, если успевает. Соленья, всякие джемы на ней, заморозка. Переработка продукции полностью ее вотчина и мини-бизнес. А ужин мы по отдельности готовим, каждый себе. Вернее, она ужинает хлебом с молоком, или сыром с овощами, или яйцами всмятку. Сейчас я тоже так применился. Могу и бомж-пакет заварить или яичницу. Из цесариных особенно хорошо заходит. Стася всегда делала большую миску овощного салата, это у нее правило такое было. Хочешь, будешь следить, чтобы вечером всегда салат был? Было бы хорошо.

– Конечно!

– Пойдем, познакомишься. Она в козлятник пошла.

– А много у вас коз?

– Все начиналось с двух, – усмехнулся Михаил. – Как по мне, и хватит. Но баба Маша что-то увлеклась. Всё ей хочется идти на расширение. Клиентура, ассортимент, все дела. Ну, и просто уже азарт коллекционера. «Эта козочка очень необычной окраски, прямо серебристая». Козы прочухали это дело и рады стараться – рожают козочек необычной окраски. Пошли, сама сосчитаешь.

Они спустились с крыльца и пошли вправо по широкой дорожке, мимо яблонь и клумб, вглубь участка. Слышен был звук льющейся в ведро воды и негромкое мекание.

– Привет! – громко сказал Михаил.

– А, Миша, я сейчас, ты проходи. Кто это с тобой?

– Вот, баба Маша, помощницу тебе привел. Это Полина. Давай ей дела на два часа в день где-то.

– Да я и сама нормально управляюсь! Хотя с помощницей, конечно, можно и сыроварню настоящую сделать!

– Э, нет, не надо! Задача – тебя разгрузить, а не навешивать новые проекты. Угомонись уже, баб Маш. Ты ведь не молодеешь. Восьмой десяток все-таки.

– Да ведь интересно же!

– Ох уж эти мне энтузиасты! Никаких расширений!

Полина в это время пошла знакомиться с козами. У нее зарябило в глазах от разнообразия их расцветок. «Как на каком-то живописном средневековом базаре», – подумала она.

– А можно мне попробовать подоить?

– А ты что, умеешь? – удивилась баба Маша.

– Корову доила, – со скромной гордостью ответила она.

– Ну, тогда козу быстро научишься. Там немножко по-другому, зато копытом не прилетит. Пойдем, я вот этих двух три раза в день дою. Белка недавно окотилась, ее лучше я сама, а ты посмотри. А вон та Лада. Она очень добрая, вот и поучишься. – И баба Маша показала на чудесное создание с темными выразительными глазами, больше похожее на упитанного безрогого оленя, чем на козу, как показалось Полине.

– Я в дом. Как освободишься, погуляй сама по участку, мастерскую посмотри. Потом приходи, будем ужин готовить.

«Кажется, найдут общий язык», – улыбнулся Михаил, выходя из козлятника.

* * *

Михаил пытался работать, вести переписку, но все мысли были о девушке. Подружатся с бабой Машей? И не отрежет ли себе пальцы в мастерской? «Пойду картошки пожарю, что ли», – решил он, оставив попытки сосредоточиться на работе.

Полина пришла пыльная, гордая, уставшая.

– Доить научилась! – еще издалека крикнула она. – А в мастерской всего очень много, я большинство приспособ просто не знаю. А к остальным не понимаю, как подступиться. Не хочется сломать что-нибудь, жалко. А гончарный круг вообще как космические технологии!

– Можно будет позвать на консультацию Валентина Андреевича, это наш электрик и вообще мастер. Стася с ним всегда советовалась, прежде чем что-нибудь заказывать. И они вместе разбирались, что к чему.

– Да, было бы здорово. А он согласится?

– Думаю, да. Ну что, выдаем тебя за мою племянницу? Не стоит всем рассказывать, как это все получилось. История, конечно, романтичная, но местами стремноватая.

– Ага! Еще какая!

– Ты там насмотрелась, наверное.

– Ну как насмотрелась? Насильно никого не держали, или от отчаяния, или там за наркотики и все такое. Хозяин очень хороший. Он мне сразу сказал, что кому зря меня не продаст. Что наведет справки.

– На самом деле никаких гарантий нет никогда.

– Он мне так и сказал. Чтобы я полагалась только на свою судьбу и была готова принять любое развитие событий.

– Перевел стрелки, можно сказать.

– Ну а что он мог сделать?

– Не знаю. Я бы все-таки не рискнул. Пристроил бы тебя в какое-нибудь учебное учреждение.

– Он мне и предлагал сразу такой вариант. Сказал, что я ведь могу потом потихоньку возвращать потраченные деньги, когда на ноги встану. На честном слове, никаких долговых обязательств, он так сказал.

– А ты почему не согласилась?

– Была одна причина. А недавно он меня позвал и сказал, чтобы я выбирала. Или есть вариант попасть к хорошему человеку, где процентов девяносто вероятности, что все будет в порядке, или чтобы я определялась с колледжем и подготовительными курсами.

– Так почему же ты пошла на такой безумный риск? На моем месте мог бы оказаться кто угодно.

– Я ему доверяла. Он, ну, как это сказать, разбирается в людях. Или угадывает как-то. Если он сказал – девяносто процентов, то зачем судьбу искушать дальше? Даже Господь Бог больший процент никому не обещает.

– Интересная мысль. Но мне кажется, что есть что-то еще.

– Тебе не кажется, дядя Миша. Только можно я потом об этом расскажу? Если можно?

– Можешь вообще не рассказывать, правда. Решай сама.

– Тогда потом.

После ужина Михаил спросил:

– Ты во сколько обычно ложишься?

– В двенадцать где-то.

– Тогда иди посмотри в холле какой-нибудь фильм или с Ютьюба что-нибудь глянь. Потом приходи в спальню, поспишь сегодня у Стаси. Там кровать удобная, кстати. А я попробую еще поработать.

В половине двенадцатого Михаил лег в постель и включил на планшете обсуждение нового закона, пытаясь наверстать свой план на сегодня.

Пришла Полина с мокрыми волосами.

– В душ ходила? – улыбнулся Михаил. – Волосы-то не высохнут. Фен возьми в кладовке, увидишь.

– Да они у меня все в опилках мелких были. Еле промыла. Это я в мастерской попробовала включить одну такую штуку, а из нее прям облаком.

– Шлифовалку, что ли?

– Возможно. Но это не точно, – слабо улыбнулась Полина.

– Устала сегодня?

– Немного, но больше наволновалась.

– Тогда иди ложись. Спокойной ночи.

Он погасил свет, но оба они долго не могли заснуть, думая каждый о своем.

* * *

Рано утром Полина проснулась и не сразу поняла, где находится. Приоткрыв дверь, увидела спящего Михаила и сразу все вспомнила. В полумраке спальни его лицо показалось очень красивым. «Как античный бог какой-то». И ее накрыло теплой волной благодарности к этому человеку. В непонятном самой порыве она прошептала «Спасибо», вернулась в кровать, уютно устроилась на боку, улыбнулась и поняла, что все будет хорошо. Через несколько минут Полина уже опять крепко спала.

В восемь утра проснулся хозяин дома. Приоткрыл дверь, посмотрел на крепко спящую в постели Стаси девушку, улыбнулся, вспомнив вчерашний подарок на день рождения, веселящихся братьев и свое потрясение. Потянулся, глубоко вздохнул и понял, что в его жизни начинается что-то новое. «Попробую ей доверять», – решил он. Осторожно вылез из кровати и после обычного своего контрастного душа прошел в библиотеку. Там так и лежала на полу цепь с ошейником. Он отстегнул ее и бросил в нижний ящик стола. Потом взял оставленную ему папку и углубился в изучение. Ага, паспорт и телефон девушки, это хорошо. «Полина Романовна Берсенева», так… ну да, шестнадцать исполнится в июле. Сертификат. Во дают. Гарантийный талон. «В употреблении не была. Гарантирую. Председатель ООО „Сударь“ Михаил Иванович Кузнецов».

Еще один Михаил. Председатель он, блин. И не подкопаешься, юридически ООО как массажный оформили. Его телефон, интересно. Рано еще звонить, наверное. Он забил номер себе в мобильник, вынул паспорт девушки и положил папку в ящик стола к цепи.

Прошел на кухню, поставил чайник. Потом вернулся в спальню, по пути приоткрывая все окна. Полина еще спала.

– Полина, просыпайся потихоньку!

– Доброе утро! – Девушка села на кровати, не вылезая из-под одеяла, улыбнулась.

«Стесняется», – понял Михаил и хотел уже пойти заваривать чай, как она решительно вылезла из-под одеяла и подошла к Михаилу. На ней была ночная рубашка с мандаринками.

– Смотри, твой паспорт положили. Это очень хорошо. Я его кладу, вот гляди, в этот ящик тумбочки. И телефон свой держи, только зарядку нужно будет подобрать. Я буду на кухне.

За завтраком Михаил сказал, наливая себе крепкий черный чай:

– Сегодня план такой. Во-первых, тебя нужно куда-то поселить. Во-вторых, у меня довольно много дел по работе, но хоть уезжать в ближайшее время никуда не нужно. Так что ты сама обустраивайся.

– А где?

– Сама выберешь из тех комнат, что я покажу. А в комнате Стаси будет у тебя одежный магазин. Там еще в кладовке куча вещей на все сезоны. Она любила шмоточные пасьянсы раскладывать. Где-то раз в пару месяцев делала рокировку, как она называла. А при смене сезона вообще было целое дело. Что убрать, что на авито, что отдать или выкинуть.

Они закончили с завтраком и стали осматривать дом. Хозяин показал свой кабинет, тоже с минимумом мебели. Вдоль стен стояли современные закрытые шкафы с застекленными дверцами, удобное кожаное кресло на колесиках устроилось возле окна. На полу лежал тонкий гимнастический мат черного цвета. Компьютерный стол упирался удлиненной с одной стороны поверхностью в широкий подоконник. Красивое деревце в кадке было единственным украшением, если не считать картины, на которой Полина увидела этот дом с крыльцом, частично закрытым кустом цветущей сирени. «Это Стася нарисовала», – пояснил хозяин кабинета.

Потом они прошли в комнату непонятного назначения, назвать которую гостиной мешало большое лежачее массажное кресло и несколько тренажеров вдоль стен. Но и спортзалом назвать эту комнату тоже язык не поворачивался, потому что в спортзалах не бывает широкого углового дивана, раскладного стола и стеллажа с настольными играми.

Холл Полина уже опробовала, когда вечером смотрела видео про гончарный круг. Большие кресла-мешки оказались очень удобными. Только вставать с них нужно было чуть ли не прыжком. Журнальный столик из спила дерева был тяжелым, но стоял в нужном месте.

Библиотеку Михаил решил проигнорировать, но Полина сама в нее прошла и стала разглядывать книги. Она только взглянула на то место, где вчера стояла на коленях, и отвернулась.

– Ну, вот и все помещения первого этажа. Настоящую гостиную я решил не делать, вместо нее большая кухня-столовая получилась. Да, еще котельная, душевая, кладовка и теплый гараж. На втором этаже жилые комнаты. Я даже не все отапливаю зимой в полную силу.

Они поднялись наверх.

– Кроме моей спальни и вот этих двух комнат, можешь выбирать, что тебе по душе. Получается, что из трех комнат, да. Восток и чуть юга или запад и чуть севера. Примеривайся, смотри, выбирай, что тебе лучше – восход или закат. Отделка везде дерево, в восточной комнате светлая, в западной чуть потемнее. Мебель из этих комнат можешь брать любую, хоть всю в одну комнату стаскивай. Или, наоборот, стиль минимализм. Топчан на полу и ветка в стакане.

Полина улыбнулась:

– То есть мне можно весь день выбирать?

– Пока не зайдет солнце. Слышишь, как зловеще звучит? А то довыбираешься и опять придешь спать в Стасину спальню: «Я не могу выбрать. Мне нужен и восход, и закат. А можно я завтра пару стен снесу?»

– Да не поможет это. Тогда нужно и кусок коридора оккупировать. «Ничего, если второй этаж станет чуть короче?»

Они засмеялись. Потом хозяин сказал:

– Ты даже не представляешь, как мне было одиноко здесь зимой, когда дни короткие. Баба Маша ко мне и не заходила почти: нервы успокаивала козами, клиентами и корейскими сериалами. Она очень переживала. Так что хорошо, что у нее теперь есть помощница. Будет для кого пирожки с вишней печь. Они у нее очень вкусные получаются, Стася все просила именно с вишней. В то лето она ни разу их не делала. Только на годовщину испекла, у нее была вишня в заморозке. Мы сидели вдвоем и молча ели эти пирожки. Потом она заплакала и ушла. Я их в лес отнес и покрошил на снег птицам.

Он помолчал.

– Ну ладно, иди к бабе Маше, узнаешь фронт работ у нее на сегодня, но не увлекайся. Главное – выбирай комнату.

– А если я не смогу сразу правильно выбрать? Ну, скелет в шкафу обнаружится или еще что.

– Скелеты не беспокой, пожалуйста. Просто поменяешь завтра комнату, и все. Вообще не проблема.

– Вот свобода выбора до добра не доводит.

– Это точно. Все, я работать, меня нет. Если что, буду в кабинете. Часов в двенадцать приготовь какой-нибудь перекус, поставь чайник и попробуй меня вытащить. Если получится, вместе кофе попьем. Не получится – принесешь в кабинет.

Выбрать комнату оказалось делом совсем не таким сложным, как думала Полина. Когда она вошла в первую из предложенных, то поняла, что уже выбрала. Много теплого желтого света, небольшая деревянная кровать, металлическая вешалка и старая, неизвестно каких времен, школьная парта с облупившимся лаком, вся в царапинах и пятнах, три старые узкие полки с черными металлическими завитушками по бокам и единственная современная вещь – пластиковый комодик свежего бирюзового цвета – все это было спокойным, надежным и доброжелательным и почему-то напоминало Полине дом у бабушки. «Парту, наверное, Стася взяла на реставрацию, но не успела. Или не захотела портить такой замечательный арт-объект», – подумала она, проводя рукой по исцарапанной поверхности столешницы. Другие комнаты она смотрела только на предмет чего-нибудь из них позаимствовать. Ее добычу составили пачка бумаги А4 для принтеров, ручка, простой карандаш из «Икеи», настольная лампа, фигурка кошки в египетском стиле и маленький оранжевый коврик, который она решила положить возле кровати. «Нужно еще тот прикольный цветок из кухни попросить, типа кактуса, но не кактус».

Она была довольна. «Но сначала я здесь пол помою и пыль протру как следует. Вытащу дядю Мишу на кофе и узнаю, где взять всякие там веники и ведра», – решила она, направляясь к бабе Маше.

Сегодня Полина первый раз спала в своей комнате. Скелеты из шкафов не стучались, домового не было, только луна немного беспокоила. Днем один из карнизов обрушился вместе с занавеской, когда она хотела ее снять в стирку и неудачно дернула. Пришедший на помощь Михаил укрепил на всякий случай оба карниза, а вот занавески не постирались: Полина случайно нажала на кнопку остановки программы. Так что луна вовсю хозяйничала в ее новой комнате, и девушка вместо сна следила за ее перемещениями. «Скоро дойдет до лица», – подумала она, наблюдая за тем, как луна незаметно глазу ползет по одеялу. Не выдержав, она решила найти Михаила и попросить что-нибудь занавесить окно. Постучалась в его комнату, открыла – пусто. Спустилась вниз – свет везде погашен, кроме холла. Позвала, сначала тихо, потом громче, и поняла, что в доме никого нет. Ей не хотелось возвращаться туда, где поджидала луна. А вдруг он спит в комнате Стаси? Она опять поднялась наверх. Та комната тоже была пуста. Она решила в ней дождаться, когда вернется хозяин. Взяла с полки книжку – это оказалась биография Ван Гога – и прилегла на кровать поверх покрывала, включив настольную лампу и повернув ее так, чтобы освещала страницы. Полина читала, читала и незаметно задремала, потому что был уже второй час.

Проснулась она от того, что замерзла без одеяла. Свет лампы сразу показал, где она находится. «Неудобно получилось», – подумала она и решила тихонько выбираться. Да и в туалет хотелось. И еще ее беспокоило, вернулся ли Михаил. «На прогулке, что ли, был? А вдруг ему плохо стало? Ну, мало ли, с сердцем…» Она погасила лампу и стала осторожно приоткрывать дверь. Внезапно дверь дернулась и открылась. На пороге кто-то стоял. У Полины сердце замерло от страха.

– Дядь Миш, это ты? – слабо проблеяла она.

– Тьфу ты, напугала. Иди сюда.

Ее сгребли и усадили на кровать. Михаил зажег свет.

– Это что за фигня?

Полина, краснея и сбиваясь, рассказала и про луну, и про занавески, и что волновалась и искала, куда делся хозяин дома, а потом только на минуточку прилегла подождать с книжкой и все, заснула.

– Ты ж меня чуть до инфаркта не довела. Сначала баба Маша учудила, потом ты. Полнолуние на вас действует? Ну да, похоже. Пойдем чего-нибудь перекусим, что ли.

Полина забежала в туалет и умылась холодной водой, потом посмотрела в висящее над раковиной зеркало на свое смущенное лицо.

«Вот блин, он же мог подумать… да что угодно мог подумать!»

На кухне Михаил стоял у окна со стаканом в руке.

– Коньяк не предлагаю, а все остальное нужно заваривать. Так что выпей воды со мной за компанию. Там в холодильнике сыр, хочешь?

Полина помотала головой, потом подошла, встала рядом.

– Прости.

– Да ладно, просто так совпало. Я уже ложиться собирался, а тут баба Маша мне звонит на мобильник, плачет. Прихожу к ней, а там чуть ли не истерика. Она обычно рано ложится, жаворонок, а тут все не могла уснуть, ну, полнолуние, все дела. Потом уснула, но думала, что еще не спит, и увидела сон, что к ней Стася в окно постучалась. Она ее будто бы впустила, а та села за стол и молчит, только улыбается. Потом подошла к ней, села рядом на кровать, обняла за плечи и говорит: «Я, баб Маш, пойду, пора мне». Она вскочила ее проводить, смотрит – нет никого, темно. Вот успокаивал, давление мерил, таблетку уговаривал выпить, потом сидел, ждал, чтобы подействовала, опять мерил. Разговаривали, Стасю вспоминали. Да ей вообще сны обычно не снятся! Понятно, что разволновалась. Да и я тоже. Это же как сообщение от нее получить. Подождал, пока уснет, пришел, думаю, нужно коньяка выпить, чтобы мысли разные не лезли.

Потом решил все-таки не пить, ну его. Лег, засыпать вроде как начал, чувствую – что-то не так. Смотрю, а из-за двери свет пробивается! Она поздно ложилась, любила почитать в постели, и мне было привычно засыпать с этой полоской света из-под двери. Долго я вспоминал эту полоску, которая погасла. Ну, я встал, конечно, иду к двери, и тут она начинает медленно открываться!

Он допил коньяк.

– С ума с вами сойти. Ну, все, пошли спать. Побудешь опять у Стаси в гостях. Не бойся, она не станет тебя пугать.

На следующий день проспали все. Их разбудила баба Маша, которая взяла Полину помочь с дойкой недовольных задержкой коз. Когда Полина вернулась и пришла завтракать, то увидела Михаила, выливающего в раковину коньяк из бутылки.

– Оставь немного в кондитерских целях! – ринулась она на спасение дорогого коньяка.

– На, треть бутылки осталась. Спрячь куда-нибудь. Просто как-то начинает выходить из-под контроля. А я этого не люблю.

– Это я вчера тебя взбаламутила.

– Это давно надо было сделать. А я все жалел себя. Все, на фиг. Буду мяту заваривать, – невесело усмехнулся он. – И работать, много работать.

– А я прослежу, чтобы ты больше двигался и гулял. Так что, если я приду и начну вытряхивать с кресла, не ругайся.

– Договорились. Стася тоже так делала. Иногда, правда, ее саму приходилось останавливать, когда рисовала. Свет, видите ли, уйдет. А что три часа подряд держать кисточку вредно для руки? Кстати, сегодня можем пригласить на консультацию нашего электрика.

– Было бы хорошо. Но сначала я хочу пол помыть и пыль протереть в комнате у Стаси, можно?

– Конечно, чего ты спрашиваешь? Я там редко убираю. И пересмотри ее одежду, что надо, к себе перенеси, хорошо?

– Да, спасибо.

Пришедший к вечеру Валентин Андреевич оказался полноватым пожилым человеком, энергичным и жизнерадостным. Познакомился с племянницей, без лишних вопросов прошел с ней в мастерскую, и все вдруг стало легким и понятным. По крайней мере, на то время, что он был там. Они обменялись телефонами и договорились встретиться через неделю.

– Вот так электрик, от самого искры летят! – делилась Полина впечатлениями о новом знакомом, когда они устроили поздний ужин: вермишель, сыр, миска салата ее изготовления и вареные яйца цесарок.

– Главное, чтобы током не шибало, – засмеялся Михаил. – А завтра пересматривай все художнические штуки и составляй список, что нужно обновить. Я поищу скидочную карту в «Леонардо», закажем.

На этот раз ночь прошла спокойно. Занавески оказались достаточно плотными, а Полина – уставшей. Она хотела было по старой памяти немного поиграть на телефоне, но не захотела. Вместо этого вошла на свою страничку в Инстаграме, куда давно ничего не выкладывала, и критически рассмотрела свои работы – и учебные, и те любимые рисунки, которые она когда-то давно перефотографировала и выложила отдельным блоком. «А что, нормально», – с удивлением решила она. Полистала галерею, переставила некоторые так, чтобы самые любимые шли первыми. Глянула непринятые звонки: два явно рекламных с неизвестных номеров, и еще звонила Оля, ее подруга из борделя. Ни от мамы, ни от отчима звонков не было. «Значит, все в порядке», – решила она. Пролистала адресную книгу. Нет, не хочется пока никому звонить. Если только Михаилу Ивановичу из «Сударя»? Нет, потом. Она написала Оле: «У меня все хорошо» и легла спать.

А следующий день вместе с холодной погодой принес одно серьезное разочарование. Сначала все было хорошо. Встреча с женой брата Михаила, из-за которой Полина переживала, прошла не так страшно, как она себе навыдумывала. Она не была уверена, что Настя поверила в ее слова про «племянницу жены», но та расспрашивать не стала и ласково попросила показать рисунки. Внимательно рассмотрела все и похвалила, особенно отметив их колорит. Полине было очень приятно это услышать: она всегда беспокоилась, не слишком ли смело сочетает краски, не выглядит ли это порой аляповатым и безвкусным.

Освободившись от дел, Полина выложила из шкафа в холле все художественные запасы Стаси. Их оказалось столько, что хватило бы на целую студию. Полина стояла и смотрела на все это разнообразие красок, кистей, палитр, на коробки мелков, карандашей, маркеров, на бумагу для всяких случаев – от акварельной до очень мелкой наждачки. Она погружалась в какое-то приятное наваждение. Одна часть ее сознания знала: стоит все расставить, не торопясь, с любовью, организовать пространство, взять в руки инструмент – и все придет само, только лови. Другая же, более разумная, часть мозга была уверена, что это наваждение предназначено не ей. Вот Стася так могла. Она это знала, потому что от красок и кистей чувствовалась живая энергетика творчества. «Я не смогу», – решила Полина. Расстроило ее это открытие очень сильно. Она так хотела рисовать! «Не всем дано вдохновение». – И она осторожно убрала все на место.

Остаток дня Полина ожесточенно мыла полы и не могла остановиться. Бегала с ведром менять воду, протестировала несколько новомодных швабр, коллекцию которых обнаружила в кладовке, добавляла в воду разные отдушки, найденные там же. «Явно Стася развлекалась», – угадала она. У Полины уже дрожали ноги и темнело в глазах, когда она домывала лестницу.

– Ты что, весь второй этаж отгенералила, что ли? – отбирая ведро, спросил Михаил. – Давай в душ, потом можем в какую-нибудь настолку сыграть. Мне нужно отвлечься, а то мозг закипает.

Накинув на плечи оранжевое полотенце, Полина появилась на пороге комнаты, которую про себя назвала «игровая», несмотря на тренажеры. Михаил невольно залюбовался девушкой, но отметил ее кислый вид. «Спросить, в чем дело, или лучше не надо?»

– Вот легкая настолка для замученных мозгов. Хорошо отвлекает. – И он достал карточный «Манчкин».

– Стася как-то сделала колоду с альтернативными рисунками, получилось очень стильно. Я даже жалел, что она ее подарила. Прямо настроение повышала. Она мне обещала сделать еще, в стиле японской гравюры.

– Она был талантливой, – вздохнула Полина.

– Да что случилось-то? Ты сама не своя. И полы намывала часа два, как будто у тебя приступ ОКР.

– А что такое ОКР?

– Обсессивно-компульсивное расстройство. Например, люди постоянно моют руки, протирают все антисептиком и тому подобное. Такой сдвиг на чистоте.

– Ну, я люблю, когда все чисто и в порядке. Если все навалено, мне просто плохо делается. – Полина вспомнила родительскую квартиру и нахмурилась.

– А ты жила в бардаке? – поинтересовался Михаил.

– Ага, всю жизнь. Ну, кроме когда к бабушке уезжала. Вот у нее всегда был порядок и много места.

– Понятно.

Они не торопясь играли в «Манчкин», потом Полина научилась играть в йогу. Она сбегала за домашним печеньем и апельсиновым соком, и стало совсем уютно. «Почему мне с ней так легко? – думал Михаил. – Ведь не похоже на меня так себя чувствовать в компании человека, которого знаю третий день. Но что-то ее расстроило, это видно».

Позвонить маме Полина действительно не хотела. Потом, через пару дней. Она сидела после ужина в своей комнате, глядя на то, как меняется вечернее небо. Ей вспомнилось, как сразу после новогодних праздников она ушла из дома. О главной причине этого решения Полина старалась не вспоминать, используя для себя формулировку «по совокупности». С мамой она тогда поступила, как любящая дочь, скрыв главную причину и придумав успокой-тельный вариант: она едет в Москву на подготовительные курсы, будет жить у знакомой и подрабатывать в кафе. Мама удивилась такой внезапной перемене плана: ведь в родном городе были и репетитор по скайпу, и уроки с хорошим педагогом из школы искусств, и небольшая бумажная подработка в бизнесе отчима. Но спорить не стала, дала денег и велела звонить хотя бы раз в неделю. Ей показалось тогда, что мама даже почувствовала облегчение.

Никакой знакомой в столице у нее не было. Она сняла комнату на троих в каком-то совершенно обветшалом доме, ожидающем реновации, устроилась в «Макдоналдс» и стала выяснять про курсы. Маминых денег с запасом хватало на год обучения. А на жизнь и съем самого дешевого жилья она может и сама заработать. Но потом ее внезапно просто накрыло волной проблем. На курсах сказали, что нужно оплату перевести по безналу, и она решила в ближайший свободный день положить деньги на карточку и сделать перевод, чтобы с квитанцией прийти заключать договор. Одна из ее соседок по комнате недавно съехала, и квартирная хозяйка, чтобы не терять доход, взяла первую, кто согласился заплатить сразу за два месяца. Полину новая соседка сразу насторожила, уж очень ей не понравились ее мелкие черты лица и уклончивый взгляд. И те типы, которые к ней постоянно заходили. Соседка брала что-то из сумки, стоящей под кроватью, и они на несколько минут отправлялись в коридор. Потом Полина очень себя ругала, что не съехала сразу. Неловко было тоже подводить хозяйку, да и не хотелось терять оплату за полтора месяца. Когда же она через день полезла в тумбочку за деньгами, то их там уже не было. Она дала себе срок до конца оплаченного периода: если ничего не придумает, то позвонит маме и попросит дать в долг деньги на курсы. Полине очень не хотелось признаваться, что деньги украли. В свободное время она бесцельно болталась по городу. На душе было муторно. Она не видела решения.

А потом произошло то, что произошло. Полина лежала на своей койке и смотрела на грязную штукатурку потолка. Потом заметила, что кто-то вошел, но не придала этому значения: наверное, очередной покупатель к соседке. Полина уже поняла, что это дилер, но ей не было до этого дела: все равно она совсем скоро отсюда съедет. Свет лампы заслонила чья-то грузная фигура, потом внезапная боль от укола в бедро, все поплыло перед глазами, а во рту появился незнакомый привкус. Ее тело стало чужим, ее воли больше не было. Она, как во сне, оделась, собрала вещи и, заботливо поддерживаемая грузным мужчиной, спустилась вниз и села с ним в машину. Ее долго везли куда-то, потом провели в полуподвальную комнатку с окном, забранным решетчатыми завитушками, и снова что-то вкололи. Очнулась она на кровати, накрытая одеялом. Рядом на столе стоял одноразовый стакан, пластиковая бутылка с водой и большая пачка готовых завтраков «Несквик» в виде подушечек. Есть не хотелось, немного тошнило. Она выпила воды, еще полежала, потом осторожно встала и, преодолевая головокружение, обследовала комнату. Своего мобильного телефона она не нашла. За шторой обнаружился биотуалет, на табурете рулон туалетной бумаги, влажные салфетки и пустой пакет на полу, явно для мусора. На подоконнике она нашла еще три бутылки с водой, печенье, пряники и пакет с яблоками и бананами. И сборник судоку с маленьким карандашом. Дверь в комнате была железная. Она толкнула ее, уже понимая, что будет заперто. На ее стук и крики никто не пришел.

Два дня она пробыла одна в этой комнате, полная дурных предчувствий и стыда за свою глупость. А потом пришли двое: все тот же грузный мужчина и еще один помоложе, который посмотрел на ней таким взглядом, будто это была не Полина, а какой-нибудь шкаф или статуэтка, кивнул своему напарнику, и опять были боль от укола и уже знакомый привкус во рту. Они снова куда-то ехали, огни столичных улиц проносились мимо расфокусированного взгляда Полины. Она помнит заснеженный переулок, большую старинную дверь с длинной металлической ручкой, приятный звук колокольчика. Ее провели в небольшую комнату с бежевой циновкой на полу и снова уложили в постель.

* * *

Полина проснулась оттого, что устала лежать. Слишком много времени последние дни она проводила в этом положении. Мышцы затекли, спина ныла. Она со стоном повернулась на бок, осторожно опустила ноги на циновку, огляделась. Комната была простая и уютная, но это не ослабило ее дурных предчувствий. Она чувствовала себя виноватой. И обреченной. Она устала и почти сдалась. «Все, я пас, – вяло подумала она. – Будь что будет. Сколько можно бегать от судьбы?»

Она сидела на постели, разглядывала волокна циновки и ждала развития событий. Дверь открылась, вошел высокий мужчина средних лет, сел рядом. Помолчал немного, потом заговорил:

– Здравствуй, Полина. Меня зовут Михаил Иванович. Я председатель ООО «Сударь». Вот так красиво я назвал свой бордель. Ты попалась таким специальным людям, которые хватают, что плохо лежит, потом продают – в бордели, или в рабство, или на органы. Иногда бывает, что их товар оказывается всюду поочередно, в зависимости от своего состояния. Так что тебя продали сюда. На самом деле хорошо, что не на органы, правда? Полина, ты как? Слышишь меня?

Она кивнула и разрыдалась, хотя думала, что сил на эмоции не осталось. Михаил Иванович дал ей время выплакаться, просто молча протянул упаковку бумажных платочков. Потом она услышала очень спокойный голос.

– Давай успокаивайся потихоньку, Полинка, – говорил Михаил Иванович. – Все, конечно, ужасно, но я о том, что могло быть и хуже. Я бы дал тебе что-нибудь успокоительное, да нельзя, наверное. Тебя обкалывали какой-то дрянью, и неизвестно, как организм среагирует. Так что ты уж сама отревись, ладно?

Он накрыл ладонью руку Полины. Та замерла и с испугом посмотрела на него, но продолжала молчать, только всхлипывала.

– Мне вот что интересно. Ты оказалась в таком хреновом положении. Слышала о стадиях принятия? Ну, там, отрицание, гнев, торг, депрессия, а уж потом принятие? На какой ты сейчас стадии, можешь мне ответить? Я хоть голос твой услышу.

Полина пыталась вытереть слезы, но у нее не получилось: на место размазанных по щекам сразу же набегали новые. Она судорожно всхлипнула и, сделав над собой усилие, проговорила:

– При-инятия.

– Почему? – удивился ее собеседник.

– Это су-удьба потому что.

– А с чего ты так решила?

– Все к эт-тому шло.

– Интересно. То есть ты не будешь просить отпустить тебя на волю? Или ты мне сейчас зубы заговариваешь, чтобы потом попытаться удрать? Ну, так имей в виду, что тебе поставили жидкий чип. И твое местонахождение мы быстро установим, а потом будет, пожалуй, хуже. А в полиции тебе просто не поверят.

Полина молча плакала. Михаил Иванович слега сжал ее руку.

– Ну что, начинаем жить в новой реальности? Или ты хочешь еще побыть в одиночестве?

– Нет, я в туалет хочу. А потом умыться и выпить воды.

– А есть хочешь?

– Нет, спасибо.

– Тошнит?

– Немного.

Через полчаса они сидели в кабинете председателя ООО «Сударь» и пили кофе, который принесла просто, но стильно одетая женщина с большими темно-серыми глазами и коротко стриженными темно-коричневыми, почти черными волосами. Она с интересом взглянула на Полину:

– Новенькая?

– Пока нет, – ответил Михаил Иванович. – Привыкнет к новой обстановке – определим куда-нибудь. Посмотрим. Давай потом об этом, хорошо?

Женщина поняла намек, ободряюще улыбнулась Полине:

– Меня Оля зовут, – и вышла.

– Давай попробуем заново. Вот с момента про судьбу, ладно? Ты мне расскажешь, и мы оба будем в курсе твоих отношений с судьбой.

А то, может, и нет никаких отношений? Ты все себе напридумывала?

– Да как тут можно напридумывать, если эта фигня меня просто преследует?

– Так, рассказывай подробно. Может быть, и нет ничего.

– Ага, и в восемь лет ко мне мужчина какой-то в кинотеатре не приставал? На дневном сеансе, кстати. А уж в автобусе… И в лагере в третьем классе тоже нет ничего? – вдруг неожиданно для себя закричала Полина. – Когда мне пришлось наскоро покидать вещи в сумку и бежать от воспитателя через окно? «Властелин Колец» там оставила, книжку, так жалко было. И в школе, потом уже, слесарь не прижимал меня в туалете? Если бы не пришел его напарник… И много еще чего, очень много! Вспоминать противно! И ладно бы ровесники! Взрослые дядьки! А что я от домогательств отчима в Москву свалила, а маме сказала, что в Строгановку на курсы поступать, это тоже ничего? Вот вы сказали, что специалист по этому всему. Посмотрите на меня внимательно! Что со мной не так? Почему я с самого детства притягиваю мужчин?

– Подонков ты в первую очередь притягиваешь, а не мужчин. Ну, хорошо, смотрю.

И он действительно подвел Полину к окну, за которым не торопясь пролетали крупные хлопья снега, и стал ее внимательно разглядывать.

– Я не знаю, почему так у тебя получается в жизни. Наверное, что-то действительно есть, но я ничего такого не вижу, правда. Просто симпатичная девушка. Ну, хорошо, красивая девушка. Но чтобы вот такое, что ты рассказала, – не вижу причин. И я уверен, что ты не провоцировала никого, ну, там жеманным поведением и все такое. Да и многовато вокруг тебя подонков на единицу времени, это точно.

– Вот и я о том. Что убегать бесполезно. Я сидела, думала про все это. С каждым разом ситуация все серьезнее. Ну, оно по нарастающей идет. И это при том, что меня ни разу не насиловали на самом деле. Ну, то есть мне пока везло, но с каждым разом это было сложнее.

– И ты решила что? – с любопытством посмотрел на нее Михаил Иванович.

– Я сдаюсь. Даже если я отсюда убегу, что, наверное, вполне реально все-таки… то скоро вляпаюсь во что-то еще худшее. Я ведь каждый раз думала: ну, куда уж хуже?

– Понятно все с тобой.

– Что понятно? Что я сдалась? Да, я сдалась. Мне очень страшно и муторно на душе, но больше убегать я не стану. Хватит, набегалась.

– Полина, знаешь что? Поверь мне, дипломированному психологу. Ты не сдалась. Ты, наоборот, перестала убегать и пошла навстречу опасности. И не потому, что устала бегать. Наоборот, эта повторяющаяся хрень тебя закалила, и ты повзрослела. Ну, то есть это и есть мужество, понимаешь?

– Что ж, надеюсь, это меня здорово утешит, когда мне будут раздвигать ноги ваши судари.

– Полина. Понимаешь, я сам оказался в непонятном положении. Все, кто у меня работает, делают это совершенно добровольно. Таков принцип моего заведения. Здесь нет тех, кто трудится за дозу, например. Ты мне веришь?

– Вам нет смысла меня обманывать.

– Ты права. Вообще, ты умная девушка.

– Но почему же вы меня тогда купили? И за сколько, если не секрет?

– На второй вопрос отвечу сразу: за пятьсот тысяч.

– Теперь я знаю, сколько стою.

– Не бери в голову. Кстати, на органы было бы дороже, я думаю. Так что ты везучая, помни об этом всегда, хорошо? У нас с твоими похитителями оказался один общий знакомый, который им посоветовал связаться со мной, хотя бы для консультации. Я почитал твою историю, посмотрел фото. Глаза у тебя хорошие, настоящие. Ну, я и подумал: да ладно, пятьсот тысяч, дешево ведь на самом деле. Но сказал им, чтобы забыли ко мне дорогу.

– То есть вы просто меня пожалели?

– Ну да. А что теперь с тобой делать, ума не приложу. До нашего разговора я хотел просто дать тебе денег и свой номер телефона на всякий случай и отпустить через несколько дней на все четыре стороны.

– Спасибо… А теперь?

– А теперь вот не знаю.

Он придвинул блокнот и нарисовал спираль, которая поднималась, расширяясь снизу вверх.

– Ну, вот, возможно, так выглядит твоя ситуация, видишь? И я думаю, что ты не добралась даже до середины этого циклона. Ты примерно здесь. – Он поставил точку. – По сути, пока ничего ужасного не произошло. Но уже идет нагнетание, как в фильме ужасов, согласен.

– Вот и я про то. И я не знаю, что с этим делать. Ну, то есть я решила. Ничего не делать. Просто смотреть, как развивается ситуация, хотя это опасно.

– Наверное, ты права. А знаешь, где самое безопасное место? – Он кивнул на рисунок. – В центре циклона.

Он нарисовал четкую стрелку внутрь спирали, вырвал листок из блокнота и придвинул к Полине.

– Иди осмотрись у меня, пообщайся с Олей, скажи, что я прошу ее тебя немного опекать. И вообще держись ее, она очень хороший человек. Будешь пока, ну, как стажер, что ли. Нет, звучит не очень. Гостья? Это неправда. Ладно, разберемся. И возьмем за основу твою рабочую гипотезу.

Он встал и проводил Полину в большую комнату, которая оказалась бильярдной. На полу сидели две девушки, что-то смотрели на телефоне и смеялись.

– Фотки с поездки хорошие получились, но некоторые слишком хорошие, – улыбаясь, обратилась к Михаилу Ивановичу симпатичная девушка восточного типа.

– Скинь мне, я потом посмотрю. А где Оля, не знаешь?

– А она же дежурит сегодня. Ты наша будущая коллега? – обратилась она к Полине.

Полина немного помолчала, потом ответила:

– Да.

– Иди к нам. Меня Рита зовут, а фамилия Ким. Я наполовину кореянка.

Полина вопросительно посмотрела на хозяина. Тот кивнул, потом спросил:

– А чего на полу-то?

– Да как-то так получилось, – улыбнулась вторая девушка, постарше Риты и со светлыми волосами, убранными в высокий хвост.

– Это Дина. Очень талантливая художница, кстати. И еще она самая жизнерадостная из моих девушек.

– Меня Полина зовут. – И она уселась на пол рядом с ними.

– Ладно, девчат, вы знакомьтесь, а я буду у себя.

Так и началась жизнь Полины в борделе, где она пробыла три месяца.

«Надо бы обо всем рассказать, – подумала Полина через два дня после того вечера, когда она сидела в своей комнате, смотрела на подсвеченные закатным солнцем облака и вспоминала события последних месяцев. – Вот речь зайдет если…»

Но ее ни разу не спросили о тех трех месяцах в «Сударе». Она жила как на каникулах: необременительная работа, много свободного времени, простая натуральная еда с добавками всяких вредных вкусностей, мороженое хоть каждый день, куча разных занятий, здоровый сон почти без сновидений. О будущем она старалась не думать. Но чувство неопределенности сидело внутри. А что, если ей скажут: давай поступай осенью на курсы, как и собиралась, а я тебе помогу на первых порах. Конечно, осень – это что-то далекое, почти за горизонтом, но Полина знала по предыдущему опыту: осень всегда наступает, даже если в это не верится весной. И еще она поняла, что не хочет жить в общежитии, топать по месиву зимних улиц на учебу, потом на подработку, потом опять в общежитие… Москва ее всегда впечатляла красотой своего центра, доступностью культурной жизни, она с радостью ездила бы туда пару раз в месяц. Но жить в столице ей не понравилось. Слишком они с ней оказались разными. То ли дело этот чудесный дом!

Было еще одно. Ей очень понравился Михаил. «Вот был бы он и правда моим дядей», – мечтательно думала она, глядя, как сосредоточенно тот работает, заваленный кодексами, папками, документами, с кучей открытых вкладок и программ на компьютере. И как умеет оставить работу в кабинете и не тащить ее в другие комнаты, в сад, к ней, к бабе Маше. Она наблюдала, как Михаил общается с людьми: с наплывом приехавших на майские праздники дачников, продавцом в магазинчике, как говорит по телефону. Вокруг него была уверенная, доброжелательная сила. Хотелось пожить рядом с этой силой, подрасти, напитаться ею досыта, пока не выправится все в душе, не расправится судьба. «Вот он, центр циклона, Михаил Иванович был прав». И Полина невольно старалась показать, какая она хорошая, как с ней легко и беспроблемно.

Михаил, конечно, приглядывался к девушке. «Все настолько хорошо, что так не бывает», – думал он, задумчиво смотря, как Полина сеет под руководством бабы Маши салат в теплице, как занимается йогой на веранде, поставив перед собой ноутбук и думая, что ее не видят, как осваивает сокровища мастерской, положив рядом телефон с электриком на громкой связи. Михаил видел, как расцвела баба Маша, которая впервые после долгого перерыва начала петь козам патриотические песни и опять стала готовить то вареники, то пирожки, то хворост. «Так хорошо не бывает, – повторял себе Михаил. – С другой стороны, что мне мешает просто получать радость от общения, не загадывая, что будет дальше. Мы ведь радуемся цветам в вазе, хотя понимаем, что через несколько дней они завянут. Просто я боюсь, что будет больно. Я еще не готов к боли». К боли он действительно был не готов. Слишком большой кусок души оторвался по живому с гибелью жены. Какая-то его часть хотела вернуть всё, как было до появления Полины, и снова задремать, медленно плывя по новокаиновой реке. Тогда почти не больно, а если все-таки настигает острый приступ боли, то надо лишь погрузиться в нее еще глубже, и станет легче. Утяжелителями для погружения в эту реку были проверенные средства: коньяк, запойный трудоголизм, тайные надежды когда-нибудь снова встретиться – хоть на том свете, хоть в следующей жизни. Полина мешала снова погрузиться в эту дремотную реку: он чувствовал, что начинает просыпаться. И коньяк вылит в раковину…

Он вспомнил про телефон на сопроводительных бумажках к Полине. «Позвонить, что ли, этому „председателю‰ может, что и подскажет, раз психолог», – усмехнулся он.

– А я уж сам собирался звонить. Душа не на месте. Но решил, что месяц точно не буду. Не звонят – значит, довольны подарком.

– Да, очень доволен. Замечательный подарок.

– Простите, но я сразу спрошу. Как с постелью? Сразу или решили подрастить? Извините меня за такой вопрос, но я хочу знать.

– Да все правильно. Полина о вас говорила с такой симпатией. Она сама не звонила?

– Нет.

– Странно. Наверное, некогда ей. Да, о постели же. Я решил, пусть живет у меня на правах любимой племянницы. Так что постели в планах нет, ни ближних, ни дальних.

– Спасибо, – потеплевшим голосом сказал Михаил Иванович. – Я очень рад за Полину. Если есть какие-то вопросы, постараюсь ответить.

– Да вопрос-то один. Слишком уж все идеально. Понимаете, о чем я?

– Думаю, что да. Я писал диплом по адаптации приемных детей в новых семьях. Поэтому мне везде мерещится этот тип отношений, и, возможно, я необъективен.

– То есть она хочет понравиться?

– Адаптация, да. «Медовый месяц», как это называется. Она со всем соглашается, не спорит, стесняется говорить о своих потребностях и желаниях, но стремится быть полезной, оказывает всякие мелкие услуги, даже предугадывает, очень вежлива, не перебивает, держит свои эмоции строго в рамках приличия, показывает себя такой, какой ее хотят видеть, даже выбирает те занятия, которые вызовут одобрение.

– Да, что-то есть. Адаптация, значит. И что делать?

– Вы уже решили, хотите ли ее оставить?

– Конечно, если ничего ужасного не вылезет. Ну там, двуличие, интриганство, лживость, изворотливость, такое.

– Она у меня жила три месяца, под наблюдением, можно сказать. Общалась с разными людьми. Это не вылезет, в общем.

– А что вылезет?

– Ну, возможно, когда она расслабится, будет высказывать свои желания и свое отношение к происходящему в более прямых и даже грубых выражениях, открыто показывать отрицательные эмоции, ну, там, пару-тройку нервных срывов устроит. И будет смотреть, как воспринимаются истерики и перемены настроения. Искать стенки аквариума. Также не исключаю, что будет «проверять на вшивость», чтобы чувствовать себя в безопасности. Например, попытается спровоцировать на домогательства. Может обычное дружеское прикосновение интерпретировать как намек на секс и наблюдать, что будет. Готовьтесь и к возможной куче разных материальных хотелок, тоже будет следить за реакцией. Может накрыть легкой депрессией, не беспокойтесь. Это своеобразный отходняк.

– Ну, это все не критично. Спасибо вам большое за консультацию. Когда знаешь, чего ожидать, чувствуешь себя гораздо увереннее. То есть когда что-то подобное начнется, ну, или все по списку, то можно считать адаптацию законченной? И это будет уже настоящая Полина?

– Примерно так. Да вы не беспокойтесь, Полина – не обезьяна с гранатой. Все будет в пределах нормы. Возможно, вам даже понравится.

– Кстати, про обезьяну с гранатой. Мне непонятен еще один момент. Полина говорила, что вы предлагали ей помочь со стартом: одолжить денег на учебу и все такое. Почему она не согласилась, а предпочла, чтобы ее продали? Это же дикий риск. У меня в голове не укладывается. Ну, не сходится картинка.

– Мне это тоже до конца не понятно. В жизни Полины был целый ряд событий, которые ее подтолкнули именно к такому решению. Она не рассказывала?

– Нет. Лучше тоже не говорите мне, раз она не хочет.

– Думаю, что она сама расскажет, когда будет готова. Сейчас она, наверное, боится вашей реакции. Вот адаптация закончится, и расскажет. И знайте, что мне можно и нужно звонить при возникновении любых вопросов. Я буду только рад.

– Спасибо!

– Это вам спасибо! Полине очень повезло! Удачи вам обоим!

«Чем-то она расстроена. Вернее, даже порасстраивалась и смирилась, только грустит и винит себя в чем-то. Расспрашивать или еще подождать?»

Они сидели в холле и смотрели «Цвет нации» Парфенова, документальный фильм про историю цветной фотографии.

– Полина!

Она повернула к Михаилу расстроенное лицо. Казалось, что она старается не расплакаться.

– Ты уже два дня грустишь. Что тебя беспокоит? Мне нужно знать. Может быть, ты скучаешь по дому?

«Вот дом, по которому я буду скучать всю жизнь, после того как меня отсюда попросят», – подумала Полина, и ей стало так жалко себя, что она вскочила и убежала на веранду, сдавленно пробормотав:

– Я сейчас.

«Неужели я угадал? А что, вполне может быть. И все так быстро закончится? Не хочу, чтобы она уезжала. Хочу ее рядом как можно дольше, хотя это и эгоистично. Ага, подарочек на день рождения, моя прелесть», – пришла вдруг ему в голову фраза из «Властелина Колец», и это сравнение подействовало отрезвляюще. Накинув ветровку и захватив куртку для нее, он вышел на веранду. Небо было серо-синее, с темными слоистыми тучами вдоль всей южной стороны. На их фоне далекие зубцы елок казались совсем черными. Полина не плакала, а просто стояла, навалившись на подоконник, и грустно смотрела через распахнутое окно на эти елки. Уголки ее губ, обычно чуть приподнятые в улыбке, теперь уныло смотрели вниз. «Совсем плохо дело», – понял Михаил. Полина повернула голову, постаралась улыбнуться и опять уставилась в окно.

– Солнышко, да что случилось? Ты скучаешь по дому, да? По маме? Хочешь, я тебя отвезу домой хоть завтра.

Вот тут Полина не выдержала и расплакалась так, как тогда, в первый день их знакомства. Михаил уже знал, что делать: сгрести в охапку и усадить к себе на колени. Хрен с ним, с сексуальным подтекстом! Не до этого сейчас. «Жаль, ни платка, ни салфетки нет, – думал он, осторожно гладя Полину по спине. – Какая она еще маленькая. И плечи острые, как у ребенка».

Постепенно Полина успокоилась, только всхлипывала. «Нужно ее разговорить все-таки», – решил Михаил и сказал:

– Расскажи мне, что тебя беспокоит, пожалуйста. А то я буду гадать, что не так, и до таких версий могу дойти! Сама же в ужасе будешь от моей буйной фантазии.

– Да просто не только у тебя фантазия буйная. Я, наверное, все напридумывала, но это меня очень беспокоит. На самом деле даже две вещи, вот. И мне страшно, ну, рассказывать.

– Почему?

– Я боюсь, что ты во мне разочаруешься. Но лучше все рассказать, наверное.

– Слушай, а пошли в дом? Комаров не хочется кормить.

– Их нет еще.

– А вдруг прилетят? – попытался хоть немного ее развеселить Михаил.

Они вернулись в холл. Михаил погасил свет, только большой экран светился, изображая дорогу, церковь, почти не видную за огромными деревьями, и человека с раскрытым ртом.

– Прости, Парфенов, не до тебя нам сейчас. Постарайся не шокироваться нашими разговорами.

– Как это у журналистов называется – шок-контент? – слабо улыбнулась Полина, и Михаил понял, что все правильно делает. Теперь надо, чтобы она рассказала все, что беспокоит.

– Ну, так что, ты правда домой хочешь?

– Нет, конечно. Наоборот, мне здесь так хорошо, и я так все это полюбила, этот дом, вообще эту жизнь, и тебя, и бабу Машу. И я боюсь, что надоем тебе. Если бы у нас был секс, тогда я была бы тебе нужна. А так – меня может заменить любой таджик, ну, как помощник. И толку было бы больше, а беспокойства меньше, и не пришлось бы утешать, как малявку какую-то.

Михаил удивленно поднял голову:

– Ну, мы же сразу решили: ты моя племянница. Так ведь даже лучше.

– Но это же версия для окружающих. А так я, получается, занимаю чужое место. Ну, как обманщица, что ли.

– Какое место?

– Место той, кто должна прийти после Стаси и стать таким же близким человеком.

– Стасю мне никто не сможет заменить. Что касается тебя, то ты за эту неделю стала для меня близким человеком. А секс – ну, хочешь, я любовницу заведу? – неожиданно для самого себя ляпнул Михаил. И быстро обезопасил себя: – Ну, то есть потом, не прям сразу.

– Да, хочу! Только ты ведь влюбишься в нее, и я буду совсем лишней, как кусочек пазла из другой коробки.

– Не станешь. Мы всю жизнь собираем свои коробки. Ищем своих. Кого-то теряем, кого-то находим. Вот тебя неожиданно встретил, – успокаивающе повторил Михаил. – И я хочу, чтобы тебе было хорошо.

– А я хочу, чтобы тебе было хорошо. Ты такой… настоящий, вот. Жалко, что я тебе не племянница. Тогда и проблем бы не было.

– Да и так нет проблем. Я назначил тебя своей племянницей, значит, так оно и есть.

– Тогда ищи себе кого-нибудь, хорошо? Не хочу, чтобы мой дядя страдал от одиночества.

Михаил облегченно засмеялся.

– Хорошо, поищу. Такой, как Стася, все равно больше не встречу, вот и пусть будут два разных человека. И совесть будет почти чиста. Я ведь тоже не могу предать ее память, понимаешь? Спасибо тебе, ты мне здорово помогла. Я-то думал, что решения не существует. А оказалось, что вот оно, такое простое. Я буду любить тебя как племянницу, а для секса будет достаточно просто симпатии. Надо поискать, вдруг у калитки очередь из желающих стоит, а я и не знаю?

– Я подумаю, – серьезно сказала Полина.

Михаил засмеялся:

– Не сомневаюсь, что ты что-нибудь придумаешь. Знаешь, только ведь есть еще что-то? Ну, что тебя гложет.

– А ты выдержишь вторую серию моего нытья? А то видишь, уже даже Парфенов рот раскрыл от наших стремных разговоров, – улыбнулась Полина.

– Ничего и не стремных. Давай сразу вторую серию, а потом пойдем на кухню, поищем мороженое и вернемся к Парфенову.

– Хорошо, я предупреждала. В общем, я боюсь, что во мне нет никакого рисовательно-го таланта. Ну, что я все себе напридумывала. Вот я достала все запасы Стаси и боюсь начать. Посмотрела и обратно положила. Это так и называется: страх чистого листа.

«А вот здесь нужно поаккуратнее. Так, сильный довод, нужен сильный довод. Мало информации».

– Давай так. Ты расскажи мне, пожалуйста, как ты жила до меня. Как получилось, что ты оказалась в борделе. И почему не захотела принять помощь, а пошла на такой безумный риск. Я в тебе не вижу ни излишней авантюрности, ни тяги к мазохизму и саморазрушению. Вполне разумная, адекватная девушка, с чувством собственного достоинства – ну, не укладывается у меня в голове твое решение. Объясни мне, хорошо?

Полина подняла на него удивленные глаза:

– Думаешь, дело в этом? Я всегда рисовала. Даже как-то перемалывала все проблемы через это. Порисуешь, и все раскладывается по полочкам. Или просто становится наплевать.

– Ты когда последний раз рисовала просто для души?

– Давно. Я занималась с репетитором, но там были учебные задания. Я их делала, и все. В борделе была одна девушка, Дина. Она очень талантливая и прямо каждую свободную минуту рисовала. И меня нарисовала карандашом, на телефоне есть, завтра покажу. Мы с ней занимались, но это были тоже как учебные задания. Я думала, что здесь начну рисовать, как раньше, просто так, но не смогла почему-то.

– В общем, примерно понятно. Было какое-то травмирующее событие, возможно, и не одно. Так?

Полина молча кивнула.

– У тебя просто посттравматическое расстройство. Думаю, что поживешь у меня в спокойной обстановке и все восстановится. Вот прям завтра запишем тебя на какие-нибудь дистанционные курсы, делай учебные задания и не заморачивайся. И можешь мне ничего не рассказывать, кстати. Не хочу, чтобы ты все переживала заново.

– Да нет, я хочу рассказать.

Они тогда так и не досмотрели Парфенова. И про мороженое забыли. Когда включили свет, и Полина взглянула на вылепленные Стасей часы в виде домика кукушки, то с удивлением поняла, что прошел почти час. Михаил молча гладил ее по волосам. Он был озадачен.

– Не знал, что так бывает. Значит, ты мне и правда доверяешь, если после всего тебя не напрягает, что я вот, например, тебя по голове глажу.

– Не напрягает почему-то. Я еще хочу спросить… А ты звонил Михаилу Ивановичу?

– Звонил.

– И что спрашивал? – подняла голову Полина.

– Выяснял, откуда ты такая идеальная взялась, и вообще настоящая ли ты.

Полина засмеялась:

– И что он ответил?

– Что ты такая идеальная из-за адаптации. Вот как начнешь грубить и говорить «нет», значит, адаптировалась. И добавил, что ты – не обезьяна с гранатой, это я цитирую, если что.

– Так я вроде говорю «нет», разве не так? А чтобы я начала грубить, так это меня нужно очень долго доводить, у тебя терпения не хватит на такие эксперименты.

Они снова вышли на веранду. В ночной тишине пробовал петь первый соловей, затянутое тучами небо было почти фиолетовым.

– Вот нарисовать бы такое небо, – задумчиво проговорила Полина.

– Завтра нарисуешь. Одно только небо на весь лист. И дату поставишь: небо 1 мая 2021 года.

– А еще можно каждый день рисовать небо в одно и то же время.

– Это книжка была и фильм «Облачный атлас», а у тебя будет «Небесный атлас». Или «Небо над „Радугой“», фиг поймешь, но звучит хорошо. Вот так постепенно и разрисуешься. Когда кончится ультрамарин и фиолетовый, перейдешь на траву.

– На траву – как-то двусмысленно.

– Ну, не все же творческие люди наркоманы. Это миф. Попадались и нормальные.

– Процент нормальных какой, интересно? И что считать нормой?

– Слушай, пошли уже спать, – сказал Михаил.

– Погоди, что там шуршит? Как будто лазит кто-то.

– Наверное, кот охотится, который к дойке приходит, а мы ему мешаем. Пошли. – И Михаил увел зевающую девушку в дом.

«Повеселели глаза-то, слава богу», – отметил Михаил на следующее утро, когда сонная Полина спустилась на кухню. После вчерашнего эмоционального разговора очень хотелось есть. Они разжарили вареники с творогом и устроили плотный завтрак.

– Надо подвигаться, а то раскормит нас баба Маша, – сказал Михаил. – Сегодня я беру паузу с работой, все-таки Пасха. Давай вместе куда-нибудь съездим. Здесь источник недалеко, на велосипедах минут десять – пятнадцать.

– Поехали! Там макнуться можно?

– Ну, вода ледяная, даже в самую жару. Народ макается. Я как-то не любитель. Контрастный душ лучше.

На источнике было очень красиво. Вода из трубы в небольшом холме попадала в купель с часовней, вытекая с другой стороны ручейком. Рядом были клумбы, красиво обложенные большими камнями. Сирень еще не цвела. Михаил сказал, что ее здесь много, всевозможных оттенков от светло-сиреневой до темно-бордовой. По бокам были высажены липы, жасмин, туи, тоже окаймленные небольшими камнями. От вида с высокого обрыва захватывало дух. Луга, холмы, блестящая полоска реки вдали, а еще дальше – белый столбик колокольни с ярко-синим куполом и сияющим на изменчивом весеннем солнце крестом. Саму церковь почти всю загораживал небольшой перелесок. Михаил набрал канистру воды, умылся и сел на скамью из половинок стволов деревьев. Полина, закатав джинсы, спустилась в купель по колени. Ноги обожгло ледяной водой. «Окунуться, что ли? Купальник я взяла на всякий случай, и есть кабинка даже». Она обвела взглядом скамейки с немногочисленными посетителями и на пригорке заметила светлую шляпу, руку и верх мольберта, частично скрытые кустами. Через минуту Полина уже была рядом с художником и тихо стояла, стараясь его не отвлекать. Невысокий, худой человек лет сорока пяти сам отвлекся и заговорил с девушкой.

– Что, холодная водичка? – улыбнулся он, взглянув на ее красные босые ноги.

– Ледяная! Здравствуйте! А можно я посмотрю немного? Красиво как получается, прям свежо и тепло одновременно. И просторно.

– Да я уже хочу закругляться на сегодня. Искупнусь и домой. Я уже дней восемь каждый день сюда прихожу, прямо с утра. Меня Алексей Степанович зовут. – Он взглянул на свои руки: – Вроде не в краске.

– А меня Полина. И руки у меня тоже бывают в краске, даже часто, – не удержалась она.

– Рисуешь?

– Ага. Собираюсь в Строгановку поступать. Нужно вот будет найти какие-нибудь хорошие курсы. Я в Сергиевом Посаде занималась с преподавателем в прошлом году. А теперь живу у дяди. – И она показала рукой на Михаила, уткнувшегося в телефон.

– Слушай, какой колоритный твой дядя, прямо сила чувствуется. Вот бы вас вдвоем нарисовать, было бы интересно. А вы похожи, кстати.

Полина довольно улыбнулась.

– А вы где живете?

– Здесь, в гостинице. Приехал себе перезагрузку сделать. Правда, в номере шумновато оказалось, зато здесь просто необыкновенно.

Я из Москвы, будь она неладна. Не отпускает меня, и все тут. А я на свободу хочу.

– В глухую деревню без газа и водопровода, с туалетом во дворе, но с чудесными видами? И много-много очень свежего воздуха. И пьяных колоритных мужиков, которых за бутылку – рисуй не хочу, – засмеялась Полина.

– Ну, зачем же так радикально? Хотя меня этим не испугаешь. Не, пьяных мужиков не надо. И удобства лучше, конечно, чего уж там. Еще хочу сосны на участке и много кустов пионов, всех пионовых расцветок. И я знаю, что когда-нибудь это все у меня будет. Я вот думаю – эх, купить бы где-нибудь поблизости хоть дачный участок, и то хорошо! Места здесь чудесные. Бытовку бы поставил для начала. Ну, и туалет на улице, – засмеялся он, закрывая этюдник.

– А пойдемте я вас с дядей познакомлю. Он председатель СНТ, может ввести в курс дела по ценам и вообще.

– Вот всегда знал, что в моей жизни все не случайно! Идем!

Алексей Степанович оказался преподавателем в Художественной академии и активным разработчиком всяких проектов, онлайн-школ и многого другого. Михаил пригласил его в гости, и он обещал заехать через три дня, часам к двенадцати. «Вот и замечательно: вы пообщаетесь, потом мы перекусим, и я сделаю перерыв в работе, чтобы показать участок», – кивнул Михаил.

Полина не могла поверить, что вот так легко и быстро, прямо на следующий день после вечернего разговора, начало сбываться то, о чем она мечтала. «Видишь, встретить художника – хорошая примета. А там и с участком, глядишь, сложится. Мужик вроде неплохой, так, по первому впечатлению. Будет тебе личный консультант», – улыбаясь, сказал на обратном пути Михаил.

После встречи с художником ей самой захотелось что-нибудь нарисовать. «Обновлю сегодня веранду». – И Полина пошла к Михаилу, который все-таки закрылся в кабинете.

– Прости, что отвлекаю, – начала она.

– Слушай, вот точно такой фразой меня начинала отвлекать Стася. Так бывает вообще?

– Ну, я же правда отвлекаю, и мне неловко. Вот и фраза такая получается. Я вот чего: а где можно найти спирали от комаров? Вдруг прилетят?

– Стася бы спросила: «А где у нас спирали от комаров?» Значит, адаптация еще не прошла. Твой бордельный психолог сказал: месяц где-то. Кстати, кажется, и правда хороший психолог. А ты что, будешь рисовать на веранде? Здорово. И влажные салфетки возьми, пригодятся. И воды или сока.

– А также бутерброды, ноут, спальник – что еще? – рассмеялась Полина.

– Ага, утром баба Маша придет с горячими пирожками: «А что это на веранде за одеяла накиданы?» А я отвечу: «Это Полина. У нее проект. Пирожки можно оставить рядом со спальником».

– Хорош надо мной прикалываться, дядя Миша, я и так боюсь пипец как.

– Да ладно, начни с неба, как и собиралась. Его ведь просто невозможно написать неправильно. «Я художник, я так вижу». Все, молчу, ушел в компьютер.

– Хорошо поработать!

Они оба, похоже, действительно хорошо поработали, потому что пришли на кухню одновременно, с довольными глазами.

– А есть что поесть? Я проголодался, – спросил Михаил.

– Ой, я что-то увлеклась и ничего не приготовила. Ну вот, а собиралась ведь картошку пожарить.

– Да ладно, зато доделала, что хотела. Покажешь?

– Завтра, пусть высохнет. Я вся провонялась этими спиралями. Ветер сильный поднялся, кстати. Окна пришлось позакрывать, а то прям краску с кисточки сдувало. Даже замерзла.

– Сейчас чего-нибудь горячего поедим, согреешься. А они хоть помогают или уже выдохлись? Им года два, наверное.

– Какое выдохлись! Очень ядреные. А комары так и не прилетели. Их тоже сдуло, наверное. Так что с ужином? Я тут бомж-пакеты видела.

– Ну да, я иногда делал себе. Стася не разрешала такое, зато удобно ведь. Туда зелени побольше, а химии поменьше.

– Ну, так что, сварганим?

– Давай. И салат. А я еще яичницу пожарю. Да, ветрюган! Вон как ветки мотает!

Утром Полина проснулась позже обычного. Спустилась на кухню, зябко поежилась: наверху было теплее. «Надо попросить отопление прибавить, ветром все тепло выдуло. А где дядя Миша, интересно?» Она побродила по дому, позвала. Потом вернулась к себе и набрала его номер. Было занято, но через минуту он перезвонил: «Солнышко, у меня дела. Лес загорелся, там деревенские поле подожгли. Ты не бойся, до нас точно не дойдет, мы далеко. Иди к бабе Маше, она тебя покормит. Света нет, отключили по технике безопасности. И оденься потеплее, котел я вырубил пока. С генератором некогда было возиться». Полина только немного испугалась: если дядя Миша говорит, что все под контролем, значит, так и есть. Интересно, он сам-то успел позавтракать? Девушка вернулась на кухню. Чайник был холодным. «Сразу убежал и бегает там без завтрака», – недовольно подумала она и пошла к бабе Маше. В воздухе пахло гарью. Встревоженная домоправительница сразу же напоила ее чаем, положила в тарелку творог, достала джем из черной смородины.

– Баба Маша, а это очень опасно? – прихлебывая горячий чай и чувствуя, как сразу согревается изнутри, спросила Полина.

– А ты, девонька, не беспокойся. Все обойдется. Завтракай, да пойдем, поможешь с переработкой, холодильники-то выключены. Сыр мы с тобой будем делать. Хорошо, что у меня газ баллонный в молочной кухне. Да и тепло там, уютно.

– А можно я на видео сниму, как сыр делать?

– Да побереги зарядку-то пока. И голова у меня другим занята. Потом как-нибудь обязательно.

Они провозились с козами и с молоком довольно долго. Позвонил Михаил, что сейчас заедет с Настей. Полина кинулась кипятить воду, набрала большой термос. Только она успела донести все домой и заварить чай, как приехал хозяин с Настей. Он был озабочен и чем-то очень расстроен. Настя похвалила молоко, которое брала на пробу накануне, и рисунки Полины, велела называть себя тетей, а потом машинально потрогала ее волосы. «Приняла меня, хотя и знает, что я не племянница. Уверена, что знает». Услышав про болезнь старика соседа, Полина поняла причину расстройства дяди Миши. Ей нравился Иван Семенович: он угощал ее чем-нибудь, когда она приносила молоко, расспрашивал о ее занятиях. Полина собиралась как-нибудь его нарисовать. «Наверное, он умрет», – подумала она.

Хозяин дома, заметив грустное лицо Полины, усадил ее рядом, дал свой телефон, кусок кулича, который испекла дочка старика, и сказал, что она – пресс-секретарь. Девушка сразу почувствовала себя очень нужной. Кухня стала их штабом, а Настя – пострадавшей от стихийного бедствия, за которой нужно ухаживать. Потом Полина стала свидетелем примирения Насти с братом Михаила Игорем, и ей стало легко и тепло на душе. Председатель опять куда-то убежал, и Полина вернулась к бабе Маше. Они долго разговаривали – о Стасе, о родственниках дяди Миши, о его настоящем племяннике Антоне, сыне Насти и Игоря, о жизни, о встречах и расставаниях. «Была такая песня лет так уж тридцать назад, часто ее крутили: „Надежда умирает последней“, в общем, так оно и есть, девонька».

Следующий день прошел в суете, переработке молока и беготне. С готовкой решили не заморачиваться: благо магазин имел генератор, и они купили большую упаковку чипсов и две банки рыбных консервов. Вермишель быстрого приготовления еще оставалась на полке, в холодильнике сыр, на грядке зелень, у бабы Маши в морозилке нашлось немного пирожков с картошкой, а у них – большая упаковка мороженого. Уставшая Полина устроила себе полдник: навела большую, широкую кружку кофе и положила сверху целую гору мороженого.

Когда забежал на минутку Михаил, то увидел, что Полина задумчиво гоняет ложкой оставшийся кусочек.

– «Титаника» не хватает, айсберг уже есть, – попытался он развеселить племянницу.

– Не лезет уже в меня мороженое. Не знала, что так бывает, – пожаловалась Полина.

– Ты устала просто, весь день на ногах. Ну, ничего: завтра вроде бы обещают свет дать, и все войдет в свою колею.

Генератора на весь их дом и на домик бабы Маши не хватало, и Полина опять спала в комнате Стаси: там было тепло и можно было включить настольную лампу. Она так устала, что даже не могла заснуть. К тому же мешал треск генератора. Потом вспомнила, что завтра собирался приехать художник, и с улыбкой закрыла глаза, чтобы утром быть бодрой.

«Как же хорошо опять со светом!» – думала Полина, перемывая кучу молочной посуды у бабы Маши, кипятя чайник, обдавая банки кипятком… Ей нравилось возиться с молоком, формировать заказы, сверяясь по написанной для нее шпаргалке. На имени Ивана Семеновича, который был обозначен как «Семеныч», у нее тревожно заныло сердце. «Не выберется, – почему-то поняла она. – И его вычеркнут из списка клиентов».

Алексей Степанович приехал на велосипеде, вернее, пришел, ведя его за руль.

– Я его здесь по дешевке купил бэушный, чтобы нагрузку себе давать, вот и результат. Не хочет больше меня катать, – с улыбкой объяснил он свое опоздание.

– А вы умеете их чинить?

– Ну, как все велосипедисты примерно. Что-то могу.

– Тогда катите его сюда. У нас хорошая мастерская.

Они около часа провозились с велосипедом и к концу ремонта уже болтали как давние знакомые.

– Как же повезло твоему дяде! Я бы очень хотел такую племянницу, да вот не сложилось. Сестра у меня была младшая, шесть лет разница у нас. Красивая – слов нет. У нее были бы такие замечательные дети! Акварельные мальчики и девочки. Я бы их рисовал просто каждый год. Дети же меняются быстро. Не сложилось, – с горечью повторил он.

Полина вопросительно подняла глаза.

– Она у меня очень эмоциональная всегда была, – помолчав, продолжил художник. – И вот пошла полоса всего плохого, она и не выдержала. Сначала маме нашей поставили нехороший диагноз, потом на работу не взяли, где она стажировалась и куда хотела, ну, и с парнем рассталась как-то непонятно, я не вникал. Потом нам позвонили, что бабушка умерла внезапно, от инфаркта. А сестра много времени с ней проводила, была ее любимицей. Они даже похожи были очень и носили одно имя – Ольга.

Ну и вот. Она шла, задумавшись, и не заметила машину, которая из-за поворота выруливала. Там водитель был не виноват: он сделал все, чтобы спасти ее от столкновения. Судьба, наверное. А я остался без сестры и без племянников.

– Вашей маме, наверное, совсем плохо тогда было.

– Да, конечно, царствие им обеим небесное. Она дочку пережила всего на год с чем-то. Помню, на годовщину привезли маму на кладбище, она и сказала: «Доченька, скоро увидимся». Ладно, давай поговорим о чем-нибудь более жизнеутверждающем, что ли.

– Только предлагаю пойти в дом. А велик еще послужит. Он так-то ничего вроде, мощный, – заметила Полина.

Они поднялись на крыльцо и прошли на веранду.

– Здесь есть влажные салфетки, держите! А то мы сейчас все дверные ручки изгваздаем. Вот не хватает в мастерской какого-нибудь умывальника. Надо подумать.

– Ну, там можно и влажными салфетками обойтись, наверное.

– Я их оттуда и затащила, когда рисовала вчера.

– Вижу. Ну что, выразительное небо у тебя получилось. Чем-то на Ван Гога смахивает. «Облака в небо спрятались, звезды пьяные смотрят вниз…»

– «…и в дебри сказочной тайги падают они!» – улыбаясь, продолжила Полина.

– Ты знаешь эту группу? Я думал, твое поколение…

– Ну да, знаю, конечно. Там была еще песня прикольная, «Я на тебе, как на войне…».

– Да, зажигательная песня! – ответил Алексей Степанович, проходя следом за ней в кухню-столовую и становясь в очередь к раковине отмывать руки.

На пороге кухни появился Михаил, поздоровался и спросил:

– Ну что, катаклизм мы вроде бы пережили, все почти в порядке! Так что сейчас мы что-нибудь перекусываем и обсуждаем ваш заказ на сосны, пионы и что там – бытовку, да.

– Я прихватил круассаны, очень вкусные, в пекарне продают. Только вы мне сразу скажите, сколько сотка стоит, чтобы я прикинул, потяну ли по финансам.

– Сотка стоит сотку, – засмеялся Михаил. – А вам я могу сделать рассрочку, потому что вы ценный член сообщества. Будем надеяться на ваши консультации. – Он махнул головой в сторону Полины, которая радостно закивала. – У меня есть личный фонд на такие случаи. Побочный продукт приступов трудоголизма… Более того, когда продается участок, я стараюсь его сам купить, чтобы потом была возможность продавать адекватным людям. У меня есть определенные критерии этой адекватности.

– Спасибо! А какие критерии? Может, я под них не подхожу!

– Ну, сразу видно алкашей. Потом, я не связываюсь с контингентом такого, быдловато-го, типа. Не хочу шансон на всю громкость. Также выясняю, нет ли в планах устраивать питомник собак. И вообще предупреждаю, что здесь полный запрет на их самовыгул. Не люблю, когда псы бегают по товариществу, пугают детей, гоняются за велосипедистами и растаскивают мусорки. В общем, если вы не склонны к запоям, не будете слушать «Владимирский централ» так, что и в нем будет слышно, не планируете закладывать маковую делянку, а также заняться разведением алабаев…

– Да я даже курить бросил! Стаж больше двадцати лет!

– Уважаю! Это же очень сложно. По маме своей знаю.

– Я сестренке много раз обещал и решил все-таки сдержать слово, даже после ее смерти. Ее машина сбила пять лет назад, – объяснил он. – И я решил, что брошу курить и что больше никогда не буду себя жалеть. Ввел новое правило: «Жалеешь себя – работай. Хочешь курить – работай. Несчастен – работай». Как-то так.

– Это правило помогло мне выжить, когда в прошлом марте погибла в авиакатастрофе Стася, моя жена, – тихо сказал Михаил.

Они понимающе посмотрели друг на друга. Полина прервала молчание:

– А я знаю участок с соснами, только не уверена, что он продается.

– Продается, – кивнул Михаил. – Но сначала давайте перекусим, мята уже заварилась. И вот кофе, кто хочет. С козьим молоком можно попробовать.

На участке, помимо трех невысоких коренастых сосен, оказался огромный желтый куст отцветающей форзиции и еще чего-то розоватого, нежного.

– Зарос сорняками конкретно. Сныть, золотарник, крапива. Мы его пару раз за лето нанимаем косить, но это многолетники. Так что если в планах заниматься огородничеством, то работы много. А если просто сажать что-нибудь цветущее и плодовое, то уже проще. Мощный триммер, и вперед. Здесь восемь соток. Свет подведен к домику. Туалет немного наклонился, как пизанская башня, но его легко подправить, думаю. Вода в скважине есть, не знаю, много ли ее, возможно, понадобится прочистка. Забор с одной стороны начал заваливаться. Как-то так. Пионы, скорее всего, есть, но их скашивают, поэтому я не обращаю внимания. Нужно внимательно глянуть возле домика, они сейчас заметны.

Михаил закончил обзорную экскурсию и, извинившись, что у него дела, вернулся к себе.

Художник и Полина уселись перед домиком на старой лавочке с облупившейся зеленой краской, греясь на солнышке.

– А хорошо здесь, – задумчиво сказал Алексей Степанович. – И сосны! В общем, и раздумывать нечего. Беру!

– Здорово, соседями будем, – улыбнулась Полина.

– А почему ты не с родителями живешь?

– Потому что мы с отчимом не сошлись характерами. Так бывает. Да и взрослая я уже. Тем более что мне здесь очень нравится.

– Понятно. Ну что, заглянем в домик? Мне ключ дали.

Внутри было два отделения: мини-кухня и мини-комната отдыха. Старая коричневая мебель, явно сосланная из квартиры еще в советские времена, сочеталась с грязноватыми деревянными самоделками. Старый холодильник внутри почернел от плесени. В нем еще стояла банка с каким-то вареньем или джемом. На стене висел календарь с букетом пионов и красивой надписью: 2018.

– А вот и пионы нашлись, – засмеялась Полина. – Ой, смотрите, какой чайник! Такой у бабушки был, только синий, а не зеленый. Она им не пользовалась, но и не выбрасывала.

– Да, раритет.

– Интересно, кто здесь жил? Надо выяснить.

Они еще прошлись по участку, заглядывая во все углы. Пионы они нашли совершенно случайно, на бывшей клумбе, огороженной кирпичами, которые уже расслаивались от времени. А за туалетом обнаружилась совсем маленькая будочка с лопатами, тяпкой и зеленой пластиковой лейкой.

– Полезная находка, – обрадовался художник. – Интересно, сейчас подходящее время сирень посадить? Можно поросли накопать возле источника.

– Не знаю, это надо у бабы Маши спросить, она специалист. Ну, она что-то типа домоуправа у дяди. Занимается козами, следит за порядком.

– Здорово! У вас да, территория большая. Еще и козы!

– Это ее любимицы. И их все больше становится. Тут у нее клиентура уже своя.

– Я бы тоже купил козье молоко! Попробовал – вкусное.

– Да, у одной козы вообще как сладкое. Правда, она вредная. Ну, не то чтобы вредная, просто самостоятельная слишком и наглая.

Они договорились встретиться завтра. Художник зашел за велосипедом, и Полина налила ему банку молока. Проводив нового знакомого, она отправилась на поиски Михаила.

Тот обнаружился в библиотеке. Полина поймала себя на том, что опять взглянула на место возле батареи, куда ее поставили на колени, пристегнув цепью.

«Интересно, а что было бы, если бы меня решили употребить по назначению? Даже не как прям рабыню, а просто для секса? Как же я рисковала все-таки. Но это того стоило». Ей захотелось сказать спасибо, но почему-то она побоялась, что это прозвучит слишком сентиментально. Вместо этого она просто подошла и встала рядом с Михаилом, который, задумавшись, смотрел в окно.

– И как твое мнение?

– Берем, – тряхнула волосами Полина.

– Ну и хорошо. Я рад, что ты теперь сможешь всегда получить консультацию – и по рисованию, и по практическим вопросам.

– Он заметил, что у меня звезды, как у Ван Гога.

– Такие же дикие?

– Ну да. Он сказал: «Звезды пьяные смотрят вниз».

– А что, похоже. Ладно, документы на участок в порядке, если ты одобряешь, пусть покупает.

– Одобряю, конечно. Вообще, как-то все слишком офигенски складывается. Это оттого, что я в центре циклона.

Михаил вопросительно взглянул на нее. Полина рассказала про рисунок со стрелкой и про их разговор с Михаилом Ивановичем.

– Вот кому надо было психологом идти работать! Куда уж тому Лабковскому!

– Он сказал, что осуществил свое предназначение.

– И ты свое осуществишь, я уверен. А знаешь, откуда этот образ?

– Пьяных звезд? Из «Агаты Кристи».

– Нет, вот это: «А я живу в центре циклона, и вверх и вниз – мне все равно».

– Откуда?

Михаил быстро нашел в телефоне песню Гребенщикова. Полина внимательно слушала.

– Не слышала такой песни. Я вообще его плохо знаю. Только про город золотой, конечно.

– Предлагаю сегодня после ужина устроить что-то вроде дискотеки. Будем ставить песни из Гребенщикова и «Агаты», ну и вообще кому что нравится. Только мне нужно еще несколько писем отправить.

– Ужин! – вспомнила Полина. – Все, я побежала. Как насчет риса с шампиньонами? Я в морозилке на них наткнулась.

– Идет. Зови тогда.

Через неделю у Полины были уже и мастер-класс из Интернета по рекомендации Алексея Степановича, и обещание им консультаций. Эта неделя пролетела быстро, хотя и была насыщена событиями – радостными и печальными. Умер Иван Семенович, и Михаил, утешая племянницу, сказал, что теперь он встретится наконец со своей покойной женой. Приезжала баба Рая с Антоном, который немного стеснялся Полину, и все оставшиеся дни праздников Антон проводил на своем участке или играя вместе со своим отцом с большой черной собакой. Баба Рая долго что-то обсуждала с бабой Машей, потом попросила Полину показать, как она здесь устроилась. Осмотрев скромную обстановку ее комнаты, она покачала головой: «Да что же такое, здесь даже зеркала нет. И ковер на пол нужен, красивый, девчачий. А это что за страшилище? – Она показала на парту. – Ну, Миша дает, поселил тебя на чердак какой-то». Полина пыталась возражать, но ей была приятна такая забота.

Художник и Михаил съездили в Москву в банк и к нотариусу, и он стал хозяином участка. Полина помогала ему вытаскивать мебель в заказанный для этого контейнер, красить домик изнутри симпатичной светло-желтой краской, стелить на пол линолеум с травяным рисунком. Сразу стало светлее. Еще решили поменять окна и дверь на пластиковые, которые фирма дешево продавала из-за небольшого брака. Художник взял у Полины ее пьяные звезды и, уменьшив с одного края рисунок, повесил на стенку в «комнате отдыха». Она была удивлена, как может правильное применение ножниц поднять уровень живописи: с измененными пропорциями получилось совершенно другое впечатление.

Еще они развлекались тем, что по просьбе художника Полина попросила у бабы Маши плотную ткань, которую набили сеном и сушеной прошлогодней мятой, большой запас которой отыскался в кухне Насти. Подушку и одеяло ему презентовала баба Маша, неуклюжий стол и две табуретки сколотили в мастерской из обрезков половой доски, которая нашлась здесь же, за домиком, накрытая драным рекламным баннером. Две старые книжные полки покрасили в цвет стен и приспособили для посуды и всяких мелочей. Часть посуды оставили от прежнего хозяина: им понравились тарелка с синими деревьями на белом фоне, небольшая чугунная кастрюлька с чуть отбитой эмалью, эмалированная кружка с анютиными глазками и три разномастные керамические кружки. Алексей Степанович купил маленький бесшумный холодильник, однокомфорочную электромагнитную плитку и небольшой электрочайник. «На первое время замечательно», – с довольным видом решил новый хозяин участка.

Еще они съездили в Москву: сначала художник устроил экскурсию в Академию, потом заехали к нему в квартиру забрать необходимые мелочи и несколько книг и учебников, которые могут понадобиться Полине. Мастерская художника, устроенная в одной из комнат, произвела на нее впечатление.

– А где Стася хранила свои работы? – спросила она за ужином: пельменями из пачки и покупной пиццей.

– Да она больше так, баловалась. Законченных-то работ немного на самом деле. Ей интересно было пробовать разные материалы и техники. Что-то дарила, что-то продавала через Интернет. Вот ты видела картину с домом, еще есть пионы в вазе в одной из комнат, и у бабы Маши картина с козами на полянке. У моей мамы в квартире есть скачущая по лугу лошадь. Она больше по полимерной массе страдала, чем по рисованию. Ты видела в одной из комнат наверху большой стол и такую лампу с лупой? Вот там была ее мастерская. Если несколько дней не лепила, то все ходила-слонялась. Потом завела себе правило: закончила один проект – начинай следующий.

– А что, хорошее правило.

– Почему ты спросила? Вдохновилась мастерской художника и теперь захотела свою? Кстати, он живет совсем рядом с мамой Насти. Надо их перезнакомить, кстати… Ну, так что там с твоими планами по своей мастерской?

Полина чуть покраснела и ответила:

– Да я и не нарисовала-то еще ничего толком. Только вот небо у него в домике висит. Сейчас, когда тепло, хорошо на веранде раскладываться. Там светло и места много.

А сама подумала: «Надеюсь, осенью меня не выпрут отсюда на подготовительные курсы». Но тему эту решила не поднимать на всякий случай. Да и сейчас был только май, зачем заранее портить себе настроение?

Но настроение все равно испортилось. Полина послала несколько своих фоток вместе с художником Михаилу Ивановичу, Оле, Рите, Дине и еще двум девушкам, с которыми хорошо общалась в борделе. Все отреагировали одинаково: были за нее рады, желали успехов. Дине понравились ее пьяные звезды, и она сказала обязательно продолжать учебу и «быть открытой для новых возможностей». Михаил Иванович написал одну фразу: «Я так рад, что у нас получилось!» А вот Оля накатала целое письмо. Полина, улыбаясь, начала читать и уже через минуту перестала улыбаться. «Самообман – страшная вещь. И я совсем не про рисунок. Он классный, правда. Главное – рисуй каждый день, общайся со своим художником, у него хорошие глаза. Думаю, что он тебе и дальше будет помогать», – писала Оля. Полина удивленно остановилась. Так в чем проблема? «Я про твоего хозяина. Знаешь, не все Михаилы одинаково полезны, как те йогурты. И то, что он обещал тебя не трогать, не значит ровным счетом ничего. Мне тоже многие обещали всякое-разное, а исполнил обещание только Михаил Иванович. Тут два варианта. Вариант первый. Он хочет тебя подрастить, чтобы не иметь проблем с законом. И чтобы ты прониклась к нему доверием, привыкла жить в его доме, обросла знакомыми и привязанностями. А потом пойдут намеки. Прижать невзначай, положить руку на твою, слегка ее сжать, заглядывая в глаза с особой улыбкой. Отслеживать реакцию. Смущение, неловкость – с этим всем можно работать, если действовать постепенно. Плюс внушить чувство вины, намекнуть на обязательства, благодарность. Сыграть в великодушие: я буду ждать, сколько понадобится, дам тебе время свыкнуться с новой реальностью. Для умного человека ничего не стоит разыграть все как по нотам. Но это еще не все. Если он уверен в себе и ты уверена в нем, то все равно не факт, что не может возникнуть какая-то особая ситуация или совпадут несколько факторов. Например, он неожиданно напьется до потери контроля и просто тебя изнасилует. Кстати, ты почему-то не прислала его фото. Хотелось бы на него посмотреть. В общем, мой тебе дружеский совет: беги, Форест, беги! И лучше не ставить его в известность. Подготовься и стартуй. Ты знаешь, что у меня стоит пустой небольшая студия, где я бываю от силы несколько дней в месяц. Можешь пока пожить там. Я тебя считаю своей хорошей подругой и не хочу, чтобы тебя заставляли делать то, что ты не хочешь».

Полина долго сидела, держа в руке телефон. Она чувствовала, что Оля не права, что она не знает Михаила и просто хочет предостеречь свою подругу от боли и разочарований. Это «хорошая подруга» было очень приятно прочитать. Но права не Оля, а она, Полина, и Михаил Иванович. «Я не дам этому письму разрушить все, что у меня есть, отравить все подозрениями. Ведь можно на пустом месте такое себе напридумывать: как взглянул, с какой интонацией что сказал… Ну на фиг». И она ответила: «Спасибо тебе за то, что назвала хорошей подругой, и за такую заботу обо мне. Но все в порядке, правда. Знаешь, так тоже бывает, хотя в это и трудно поверить. Фото пришлю, когда сфотографирую. Это просто мы с художником фоткались, а Михаила рядом не было. И да, этот Михаил тоже одинаково полезный». Оля среагировала сразу: «Надеюсь, что я просто перестраховщица. Но адрес студии запиши на всякий случай. Можешь там иногда ночевать, если тебе нужно. Ключи у соседки слева, Тамары Герасимовны. Я ей скажу про тебя. Жду фото». И послала смайлик.

Полина вышла на двор и некоторое время смотрела, как Михаил помогает бабе Маше мыть цыплячьи брудеры: поливает их из керхера и трет сеткой из-под картошки.

– Я в лес, – сказала Полина.

– От комаров что-нибудь возьми. Телефон не забыла, зарядка полная? И набери мне молодых еловых побегов, хорошо? Должны уже отрасти. Что-то захотелось пожевать.

– Ладно!

«Он просто заботится обо мне, потому что ему одиноко. Иногда банан – просто банан, – решила Полина, разжевывая смолисто-кислые побеги. – И я не буду сама, своими руками, все портить».

– Мне завтра нужно съездить в Москву. Много дел накопилось, – сказал вечером Михаил. – Хочешь, поехали со мной? Поболтаешься по какому-нибудь музею, а потом посидим в кафе.

– Как ты со Стасей ездил?

– Ну да, только за рулем буду я, – грустно улыбнулся Михаил. – Ты не беспокойся, я нормально вожу, просто не люблю. Или хочешь – оставайся.

– Что-то фильм вспомнила «Один дома», – сказала Полина. – Я, наверное, все-таки с тобой поеду. Только не в музей, а в бордель, можно?

– Забавно звучит. Конечно, я тебя завезу, заодно и познакомлюсь с этим великим психологом. Только тогда нужно будет выехать пораньше, самое позднее в половине восьмого. Спишись сегодня с ним, ладно? Мы его не разбудим, если в девять – полдесятого зарулим? А то не хочется играть в Винни-Пуха, сам этого не люблю.

– Ну да, он не очень-таки жаворонок. Но в это время уже не спит, конечно. Как раз к завтраку подъедем. У них там свой повар-диетолог, представляешь?

– А что с собой взять к чаю?

– Так у нас же пирожков куча свежих. Я что, зря сегодня миску зеленого лука резала и с десяток яиц чистила? Еще спрашивала, да зачем в таких количествах? А баба Маша говорит: «Пригодятся».

– Вот и пригодятся, – сказал Михаил, убирая со стола и заворачивая в несколько пакетов остатки копченой рыбы, прежде чем убрать ее в холодильник.

Полина с любопытством смотрела на его манипуляции.

– Не люблю, когда все пахнет копченой рыбой, – объяснил Михаил.

Утром заспанная Полина, сонно моргая, спустилась вниз. За окном было пасмурно, накрапывал дождик. Михаил уже пил чай, просматривая список дел в кожаном ежедневнике асфальтового цвета, гладкую обложку которого Полина любила трогать.

– Доброе утро! Так, у тебя двадцать минут на сборы. Хватит?

– Ага. – Полина налила заварки и сделала несколько глотков, отправила в рот кусок шоколадки с марципаном, которые не переводились на кухне и на которые она успела подсесть.

– Это ты так позавтракала?

– Пока не хочу. Вот пирожки надо упаковать.

– Я упаковал. Иди собирайся. Тебя не укачивает в машине?

– Нет, только в лифте. Ну, в смысле, уши закладывает немного, – с улыбкой ответила Полина. – Ой, я возьму сыр? Ну, угостить?

– Конечно, хорошая идея! Я возьму, иди!

Выехали, как ни странно, вовремя. «Так, водителя не отвлекать», – предупредил Михаил. Полина кивнула и через пару минут уже дремала, надев на шею оранжевую подушку в форме полумесяца. В девять двадцать они, оставив машину на стоянке, уже подходили к так знакомой Полине тяжелой деревянной двери. Раздался перезвон колокольчика, и их встретил хозяин.

– Михаил, – представился он, протягивая руку.

– Аналогично, – улыбнулся гость. – Какой стиль интересный!

– Ну, стиль я долго выбирал. Сначала хотел сделать такой банно-дачный вариант: всюду дерево, все такое. Но вовремя понял, что будет диссонировать с общим стилем дома. Потом были мысли о светлом искусственном мраморе, ну, как в древнегреческих банях. Но в Москве это будет выглядеть с претензией, я такое не люблю. Да и дорого. В итоге помог один хороший приятель, который меня все время поддерживал, от идеи до финансовой помощи на первых порах. Говорит – сделай в стиле хороших сталинских квартир. Спокойный, сдержанный классицизм, с намеком на добротный советский санаторий.

Они прошли в бильярдную комнату.

– Здесь даже вещей много из той эпохи. Клиенты так радуются деревянным шахматам! И бильярд у меня из какого-то дома отдыха. Только навеску заменил и сукно. А кии и шары такие, потертые слегка. Не стал обновлять. И занавески тоже заказал по старым фотографиям.

– Получилось уютно и легко. Без пафоса.

– Ну, пафос в названии есть. Пойдем завтракать.

– Так может именоваться что угодно, хоть барбершоп. Мы пирожков привезли, моя домоуправ, баба Маша, дружит с тестом. И сыр вкусный делает, попробуете.

– Полина писала, что у вас целая ферма. Когда-то была моя мечта: загородный дом отдыха типа закрытого клуба, с фермой и магазинчиком натуральных продуктов. Но потом понял, что я прирос к Москве, она меня подпитывает энергией. Своей-то не хватает особо. Рыба я по гороскопу, с энергией у нас свои отношения.

– Этот проект можно осуществить и потом, лет эдак в шестьдесят. Он очень интересный.

– Ну, лет в шестьдесят я, может, вообще отшельником каким-нибудь заделаюсь, – засмеялся Михаил Иванович.

После общего завтрака Михаил уехал по делам, а Полину взяли в оборот с расспросами. Потом она помогала Оле убирать со стола и загружать большую посудомойку.

– Как ты оперативно выполнила заказ на фото! Не просто фото прислала, а целого живого человека.

– Да так случайно совпало.

– Желаю тебе, чтобы и дальше все так случайно совпадало. Кажется, ты того, словила поток. Ну что, первый пункт своей страшилки беру обратно, – заявила Оля. – Держись за него руками и ногами. Не дури. Будь благодарной и полезной. И все сложится хорошо, ко взаимной пользе.

– А по второму пункту…

– Никто никогда ничего гарантировать не может, – закончила за нее Оля. – Алкоголь и наркотики снимают тормоза. Так что в таком случае просто сиди в своей комнате или уйди куда-нибудь, чтобы всяких идей не появилось относительно тебя, понимаешь?

Полина кивнула. Ей не хотелось спорить: подруга искренне за нее переживала.

Когда в шесть часов приехал Михаил, то Полина уже устала от общения, бильярда, обеда, от самой атмосферы, которую Михаил Иванович называл «особым сном Веры Павловны»: легкий коммунизм, вереница настольных игр и игры в искусство, которое большинством здесь тоже воспринимается как очередная настолка… Поэтому она встретила Михаила даже с некоторым облегчением, стоя после его звонка чуть ли не под дверью, как в детском саду. Но тот еще хотел пообщаться с Диной и после быстрых переговоров приобрел у нее рисованный портрет Полины.

– Фу-ух, – откидываясь на сиденье и снимая кроссовки, сказала Полина.

– Что-то ты уставшая какая-то. Ты там что, помогала товарищам в их тяжком труде? – засмеялся Михаил.

– Нет, только с посудой помогла Оле. Это моя лучшая подруга, хотя и на тринадцать лет старше.

– И она о тебе заботится и переживает, кстати. Так меня изучала за завтраком, такие вопросы задавала…

– Ну, ты прошел проверку.

– Вот и хорошо. В кафе?

– А можно домой? А то я больше людей не выдержу, правда. И бабе Маше нужно помочь. Она сегодня сама весь день возится.

– Точно не хочешь? Может быть, какую-нибудь экзотику?

– Я не настолько любопытна. Но если ты хочешь, то давай заедем. Я-то пообедала, а ты, наверное, есть хочешь.

– Я кофе попил с парой пирожков, вчера еще себе заныкал. Мы можем заехать и купить пиццу навынос, чтобы с готовкой не возиться.

Полина вяло кивнула. Да, отвыкла она от общения с кучей людей. «Вот приеду и пойду в козлятник подвигаться. А потом утону в кресле и буду смотреть старые „Намедни“ и есть пиццу, прямо не вылезая из мешка. Дядя Миша не заругает, думаю».

На звук машины вышла их встретить за калиткой баба Маша. Полина так ей обрадовалась, что даже обняла и стала рассказывать, что ее пирожки очень понравились, а насчет сыра у нее спрашивают, может ли она продавать им килограмм разных сортов, два килограмма творога и литр сливок в неделю; забирать будут сами. «Я подумаю», – сказала баба Маша, усталость которой сразу же испарилась.

А потом Полина в одиночестве валялась на кресле, поедая пиццу и запивая ее колой. «Жизнь удалась», – прокомментировал эту картину заглянувший в холл Михаил. Но ругаться не стал. Да и некогда ему было: он запланировал работать допоздна.

На следующий день после легкого завтрака Полина решила начать картину. Сюжет она придумала давно: куст зацветающей сирени на фоне неба и большого можжевельника. Сирень рисовать было легко, потому что ее цветущие ветки были уже на крыльце, мешая ходить. Но оказалось, что через открытую дверь веранды видна была только небольшая часть куста, поэтому композицию пришлось переиграть. Прикрепив на мольберт бумагу и разложив акриловые краски, Полина быстро, чтобы не успеть испугаться чистого листа, набросала карандашом перила, частично перегороженные тяжелой веткой с кистями типичного сиреневого цвета: не светлой, но и не слишком темной. Двухцветный можжевельник, яркий на солнце и насыщенно-зеленый в тени, станет прекрасным фоном для сирени. Сразу между перилами будет небольшая площадка «деревянного цвета», а вместо ступенек дорожка. Полина всмотрелась, стараясь выключить мозг. Ну да, с этого ракурса ступеньки не видны, и светлая плиточная дорожка хорошо контрастирует с весенней травой вокруг. Еще будет чудесный задний план: цветущие под яблоней нарциссы. «Эх, кота бы на крылечке фигарнуть». И Полина задумалась, какого цвета должен быть кот.

Она вспомнила бабушкиного Пирата: огромный черно-белый котяра с желтыми глазами, у которого белое пятно начиналось полоской на переносице, аккуратно обводило мордочку и расширялось под шеей эффектной манишкой. Живот и низ лап тоже были белыми. Трогательный розовый нос как бы показывал, что кота совершенно зря назвали Пиратом. Он действительно не разбойничал, но поисковая активность этого существа очень утомляла бабушку. «Вы с Пиратом – два сапога пара», – вздыхала она, убирая очередные последствия их любознательности. Однажды кот очень сильно ее испугал, когда непостижимым образом залез на узкий выступ над дверью сарая и оттуда чихнул. «Интересно, почему у дяди Миши нет кота?» И Полина решила выяснить этот вопрос за обедом. Она вспомнила, что обещала сделать окрошку и времени порисовать не так и много. Включив напоминалку через полтора часа поставить варить картошку, она вернулась к картине. Ей не терпелось начать работать краской, но она решила не торопиться. Еще раз критически оценила набросок: вроде пропорции соблюдены. Так, а что с небом? Его же немного видно между яблоней и задним зеленым фоном. Ладно, будем надеяться, что пару дней подержится этот, как его, антициклон. Хотя не жарко, но ясно.

Конечно, Полине захотелось начать с сирени. Она вспомнила советы художника: побрызгать на палитру водой из распылителя и не брать за раз много краски. Так, сирень у нас сиреневая. Ага, вот эту плюс чуток фиолетовой, это будет основа. Она набрала краску и быстро смешала цвета, чувствуя, что они смешиваются не только на палитре, но и в каком-то неведомом отделе ее мозга. Так, еще немного затемнить. Она переводила взгляд от ветки к палитре, и в какой-то момент в этом отделе мозга щелкнуло: вот! Уже набрав краску на большую кисть, она вдруг вспомнила слова художника: акрил при высыхании темнеет. Но ей так хотелось поработать именно этим оттенком, что осветлять его она не стала. Быстро нанося краску широкими мазками, она почувствовала даже не радость, не счастье, а тихое воодушевление от правильности своих действий. Да, она, Полина, имеет право стоять здесь и писать эту картину. И она ее напишет и потом еще много-много других. Как-то сразу она поняла это, когда прописывала краем кисти контуры сиреневых шапок. Пусть впереди будут кризисы, страхи, отчаяние от собственной неумелости, но никогда у нее не возникнет чувства, что она занимается не своим делом. Переполненная этим открытием, она выключила пищащий таймер и, быстро доработав остатки краски, отправилась на кухню – отмывать руки, палитру, кисти и ставить картошку.

– А как вы с бабой Машей живете без кота? – накладывая третью тарелку окрошки, задала Полина волнующий ее вопрос.

– Ну, приходит же в сарай что-то такое бурое, кот вроде. А почему обязательно должен быть кот?

– Так он не к нам приходит, а мышей ловить и за молоком. Его даже погладить нельзя, дикий. Или просто самостоятельный.

– А у тебя был кот? – спросил Михаил, который тоже взял добавку. – Вкусная окрошка получилась! Открыли сезон.

– У меня нет, в квартире нельзя, аллергия же у мамы. А у бабушки был, умный, только ей не нравилось, что он везде лазил. Любопытный слишком. Но его можно было спокойно взять на руки. И спал у меня в ногах, когда прохладно было. Пират звали.

– А нашего кота звали Серый, а еще Сталин, или Сталингад, когда хулиганил. Он был стального цвета потому что, – погрустнев, заговорил Михаил. – Вернее, это был кот Стаси, подарок от меня на ее первый день рождения здесь, двадцать три года. У бабы Маши тогда был кот, дворовый, дикой расцветки, приблудился к ней. Отзывался на кличку Мурзик, это она опытным путем поняла. Морда у него была выразительная, но всегда почему-то смотрел на людей с презрением, что ли. Толстый был, старый уже. Валялся у нее в кухне на кресле или под яблоней. У него там лежбище котиков было. Представляешь, яблоки падают, а он только возмущенно хвостом дергает, а не уходит. К нам в дом он не заходил почему-то. Ну, Стася и захотела своего личного кота. Еще до того, как переехала ко мне. Можно сказать, я ее котом и приманил, – улыбнулся Михаил.

– Прикольно.

– Ну вот, и пришлось заводить котенка. Здесь, в товариществе, у одних кошка была, такая серая, с короткой шерстью, русская голубая. Хозяева ей давали контрасекс, но она решила по-своему. Вот одного котенка Стася и выбрала. Серый ее обожал просто. Позволял себя чуть ли не наматывать вокруг шеи. А когда Стася рисовала, то лежал и наблюдал за процессом.

– А где он теперь? – тихо спросила Полина, уже понимая, что ничего хорошего ей не расскажут.

– Когда Стася уехала и не вернулась, кот не понял. Ходил за мной и внимательно смотрел мне в глаза. Не по себе очень было. Я с ним разговаривал, все ему объяснял. И вот в сентябре, когда полгода исполнилось с этого дня, он умер. Просто шел, упал, и все. Ладно, я буду в кабинете. Спасибо за окрошку.

Полина медленно убирала со стола. Наверное, дядя Миша не захочет больше заводить кота. А если попросить на шестнадцатилетие, интересно, прокатит?

Михаил убирал документы в папку и размышлял о том же. Думать о прошлой жизни со Стасей он себе запретил, боясь опять начать проваливаться в яму отчаяния. Никому от этого лучше не будет. Но с появлением в его доме Полины Михаил постоянно вспоминал жену. И эти воспоминания уже не каждый раз наполняли душу таким черным отчаянием, как раньше. Всё чаще при мысли о Стасе его охватывало чувство тихой, теплой благодарности. Но после разговора о Сером он снова почувствовал, что проваливается туда, откуда лишь один выход – самоубийство. Он встал, распахнул окно, вдохнул прохладный весенний воздух: «Не думать. Так. Полинка. В июле день рождения, как у Стаси. Не думать. Тоже Рак по гороскопу. Когда уедет учиться, будет хоть кота навещать своего, если не меня. Ну почему же все так непросто. Интересно, а какой расцветки кот был у ее бабушки?»

Чудесный весенний вечер, наполненный запахом цветущей сирени, незаметно перешел в тихую майскую ночь. Обоим не спалось. Не сговариваясь, прошли на кухню: один за чем-нибудь, чем можно смыть горечь с души, другая за шоколадкой и чаем. Коньяка больше не было, Михаил тогда вылил весь, а остатки Полина куда-то убрала, не искать же. Это было бы как-то слишком. Он налил в широкий коньячный стакан воды из крана, вышел на веранду, взглянул на линолеум, где опять стояли мольберт с белеющим рисунком, раскладной столик с красками, водой, пульверизатором, влажными салфетками… Михаил вздохнул, вышел на крыльцо, сел на ступеньку. Он смотрел в темноту сада, и ему казалось, что он не в своем товариществе, где полно людей, а где-то в чаще леса, сидит на вывороченной елке и начинает осознавать, что, кажется, заблудился, но еще не хочет в это поверить. Ему вспомнились стихи, которые любила Стася:

Ель рукавом мне тропинку завесила.

Ветер. В лесу одному

Шумно, и жутко, и грустно, и весело, —

Я ничего не пойму.

Дальше в стихах было веселее, про «взывающий рог». Он через окно заметил движение в кухне. Эта-то чего не спит? Он негромко позвал:

– Полина!

Что-то звякнуло, упало, и через минуту на крыльцо вышла Полина с чашкой в одной руке и полоской шоколада в другой, села рядом.

– Ну, нельзя же так людей пугать, – сказала она. – Будешь?

– Извини. Нет, спасибо. Я так, воды вышел попить, а тут такая ночь. Знаешь, мне сейчас хочется тебя обнять за плечи, да ты чай разольешь. Поэтому просто так скажу, бесконтактно, что ли: я очень рад, что ты у меня живешь. Даже если всего лишь до осени – ну что ж, впереди целое лето.

– А потом ты меня, ну, отправишь на курсы?

– Ты же этого хотела.

– Я не знаю. То есть я понимаю, что нужно получить образование и все такое. И что я не имею права требовать, чтобы ты со мной и дальше нянчился. Ты и так сделал для меня – ты даже не представляешь сколько. Я здесь как заново родилась, что ли. Но я очень боюсь сентября. Не хочу.

– Тебе надо учиться. И дело даже не в этом. Сейчас, из-за ковида, много дистанционных предложений. И ты могла бы посещать некоторые практические занятия, которые нельзя дистанционно. Художник твой поможет договориться, я думаю. Дело не в этом.

– А в чем? – тихо спросила Полина, и у нее внутри заныло – противно, тянуще. Она все-таки здесь не нужна. Она никогда не заменит Стасю, даже частично. И дело не в сексе. – В чем?

– Социализация…

– Хренализация! – Полина вскочила, подняла руку и со всего размаху швырнула чашку с крыльца. Та с грохотом разбилась о бетонную дорожку. Полина стояла и рыдала – громко, безудержно, запрокидывая голову и сжимая в кулаке шоколад. Она чувствовала, что все разрушила, разбила, как ту чашку. Кому хочется выслушивать истерики?

Михаил, смеясь, поднялся и наконец обнял Полину. Та вырывалась, сама не понимая зачем. Михаил крепко прижал ее, стал гладить по спине, по голове, как тогда, в первый день. Полина потихоньку затихла, только всхлипывала. Михаил усадил ее, сел рядом.

– Ну вот, погибла моя любимая чашка. А она ведь из фамильного китайского сервиза династии Сунь-Вынь.

Полина не сразу поняла шутку, потом начала смеяться, всхлипывая и икая.

– Еще и шоколадом меня измазала, – ласково продолжал Михаил. Потом тоже засмеялся: – А вообще слава богу, это наконец она!

– Кто?

– А ты опять ругаться не будешь? Было эпично, конечно, мне понравилось. А тут опять в рифму получится.

– Да кто, блин? – Полина уже не всхлипывала, только икала.

– Адаптация! Все! Аминь! Пошли спать, Мурзик. Будет тебе твой кот. Все, что захочешь, будет. Радость моя…

Дальше было легче. Как будто они оба приняли решение запретить себе заморачиваться. «Она стала настоящей», – радовался Михаил, замечая изменения в поведении своей подопечной: та начала свободнее говорить о своих желаниях и потребностях, о страхах и надеждах. Больше рассказывала о своем прошлом. Иногда, хмурясь и запинаясь, выкладывала какую-нибудь совершенно дикую историю. Михаил слушал, не перебивая, только поражался, как же на эту девчушку липла куча народу. «У тебя очень сильный ангел-хранитель», – говорил он. «Я даже не крещеная, так вышло». – «Это не важно».

Еще один разговор состоялся у них во второй половине мая, в один из холодных дней, с ледяным ветром, выворачивающим наизнанку куст можжевельника и уверенно сдирающим цветы с сирени.

– Хорошо, что я успела рисунок закончить! – заходя в дом и растирая ледяные уши, воскликнула Полина.

– Ты чего без шапки лазишь? Надо котел крутануть, а то спать будет прохладно, – отозвался со стула Михаил, который менял перегоревшую лампочку в плафоне. – А сирень ты вовремя дорисовала, да. А то было бы как в истории про художника и цветущие миндальные деревья. Это из «Моя семья и другие животные» Даррелла.

– Не читала.

– Да как же так? – И Михаил, убрав стул, пошел в библиотеку за книжкой.

Полина крикнула ему вслед:

– Что на ужин?

– Что приготовишь, мне некогда, – ответил Михаил, быстро возвращаясь с книжкой в малиновой обложке с кенгуренком. – На, тебе должно понравиться. Шрифт, правда, мелковат.

В конце ужина, состоявшего из вареных яиц, картошки в мундире, шпрот и салата, Полина сказала:

– А мне нужно с тобой поговорить.

– Мм? – накладывая еще салата, спросил Михаил.

– Да ты ешь спокойно, ничего такого, просто мне не нравится одна вещь.

Михаил прожевал салат.

– Ну и?..

– Мне не нравится, что ты слишком много работаешь. Трудоголизм – это преграда, а не добродетель.

– Сама придумала?

– Нет, конечно, прочитала где-то. Но руки чешутся написать этот лозунг красивым шрифтом и повесить у тебя в кабинете. На всех стенах. И как заставку на монитор тоже.

– Ты уж не пугай так.

– А если серьезно: на фига?

– Что на фига? На фига ты решила меня лечить? Ну, наверное, это такое проявление твоей заботы и беспокойства обо мне. Потерплю. Продолжай.

– Вот видишь, ты начал раздражаться. Значит, тема действительно назрела.

– Да-да. Продолжай.

– Хватит иронизировать уже, дядь Миш, правда.

– Пошли в холл. Давай здесь все раскидаем по местам быстренько.

В холле Михаил провалился в большое кресло-мешок, откинувшись и вытянув ноги.

– Спина устала? – спросила Полина, которая легла на живот рядом с ним и наблюдала, опершись на локти.

– Слушай, давай реплик шесть пропустим, а?

– Не-а.

– Хорошо, я буду делать перерывы, прямо по таймеру. Раньше я так и делал. Старался, по крайней мере.

– А теперь решил на себя забить? – Интонация Полины была осуждающей и ласковой одновременно.

– Нет, но…

– Что «но»? Я опять спрашиваю: на фига?

– Так исторически сложилось, – с удовольствием потягиваясь, ответил Михаил.

– Я жду.

– После гибели Стаси я набрал хренову тучу работы, чтобы не сказать еще грубее. Ну и привык жить в таком ритме. А что мне оставалось делать? Вешаться, да? Ты смотрела фильм «Куда приводят мечты»? Нет? Мы его со Стасей смотрели. И обсуждали. Так что она бы не поняла такого моего решения.

– А других вариантов не было, кроме как наживать себе в будущем межпозвонковые грыжи?

– Был. Коньяк. Очень хороший вариант. Отличный просто! Если бы я вел какие-нибудь курсы для… оставшихся, курсы по выживанию – ну, о том, как случайно не повеситься ясным солнечным днем, то я особенно рекомендовал бы коньяк в сочетании с трудоголизмом. А если еще добавить религию или там мистику, оккультизм… Во, сейчас: «Коньяк, работа, оккультизм укрепляют организм!»

– Ну хорошо: тебе надо было чем-то заглушить… Но сейчас другой расклад. Я понимаю, что мое присутствие не сильно поможет тебе пережить… это все. Но ты взял на себя ответственность за меня. И ты можешь смеяться, но я чувствую себя вправе ругаться по поводу твоего отношения к здоровью, вот.

Михаил с улыбкой смотрел на Полину, которая в пылу воспитательной работы раскраснелась и в воодушевлении пересела к нему поближе.

– Ну что, убедительно. И да, ты права. Мне стало гораздо легче, когда ты появилась.

– Спасибо. Мне было важно это услышать. Ну и зачем тогда эти костыли?

– Ты сейчас начнешь вытягивать руки и говорить: «Брось костыли! Встань и иди!»

– Ну, вот видишь, дядь Миш, сам все знаешь.

– Так один костыль я уже бросил, вернее, вылил в раковину. А с работой… Да, надо завязывать, а то и правда по двенадцать часов получается. Я ведь иногда, как в том анекдоте про хохла и сало, «еще и ночью встаю». Слышала этот анекдот?

Полина кивнула, улыбаясь. Она была довольна собой, что осмелилась начать этот разговор.

– По-моему, пришло время сформулировать новые правила, – подытожила она. – Ты ведь юрист, и я могу не напоминать, сколько часов у нас рабочий день по КЗОТу. И про выходные тоже. А у тебя их нет вообще. Сколько раз мы куда-то выбирались вдвоем? На источник на пару часов – раз, в усадьбу с тетей Настей и Антоном на весь день – два. Все. Москву не считаю, ты по работе ездил. Ты или с документами возишься, или на телефоне. А отдыхаешь, занимаясь делами товарищества или за едой. Но этого же мало. Даже в лес ни разу не выбирался.

– Ладно-ладно, я понял. Вот немножко раскидаю эту работу, а потом чуть сбавлю обороты. Но сейчас я набрал обязательств и не смогу сразу начать жить по КЗОТу. Подожди немного, хорошо?

– Паузы делать будешь? Каждые полчаса ложиться на мат и лежать минут десять с закрытыми глазами?

– Ну, если рядом положить блокнот и ручку…

– Ничего, дядь Миш, обойдешься без блокнота.

– А если мысль придет?

– Увидит, что она не вовремя, и придет попозже, – стояла на своем Полина.

Дни полетели так быстро, как только могут лететь дни, когда человек счастлив и занят своим делом. Рисование все больше затягивало Полину. Михаил с улыбкой замечал, как она иногда замирает с мечтательным и одновременно сосредоточенным выражением, что-то обдумывая. На выходные приезжал художник, но не рисовать, а работать на участке. Ему хотелось сразу начать посадки: два жасмина, декоративную пурпурнолистную яблоню, спиреи, форзицию, приготовить место для нескольких кустов сирени.

– Я хочу, чтобы всегда было что рисовать, не выходя за пределы участка. Порисовал, пошел повалялся, чайку попил, к тебе в гости сходил – хорошо.

– Вам еще нужно калину посадить, она осенью очень красивая, прямо алые ягоды на солнце. И какой-нибудь куст с золотистой листвой.

– Калину, да. А вообще не все сразу. Я буду ходить и приглядываться, у кого что растет и как выглядит, фотографировать. А зимой уже смотреть всякие сайты по садам, журналы, можно даже составлять планы композиций. Хочу, чтобы все было естественно, а это, наверное, самое сложное.

– Я помню японскую притчу, как правильно убирать опавшие листья: оставить несколько самых красивых, а один пустить плавать в пруду, – кивнула Полина. – А что-нибудь съедобное не хотите посадить? Это же удобно: нарисовал – съел.

– Обязательно. Но сначала нужно продумать, чтобы и дерево было красивое, и плоды тоже.

– Яблони все красивые, – убежденно сказала Полина.

– Наверное, ты права, – задумчиво кивнул художник. – А ты какие сорта любишь? Ну, кроме зимних, что-нибудь летнее.

– У моей бабушки росла «медуница», только сейчас этого сорта уж нет, наверное.

– Я посмотрю на сайтах питомников. Найду – ее и посажу осенью. Как ты думаешь, а что, если посадить яблоню прямо напротив домика, как у вас? А внизу клумбу с луковичными и летники подсаживать?

– Сначала найдите место для будущего дома, – убежденно сказала Полина. – У меня есть свои соображения, но подожду вашей идеи. Интересно, совпадет или нет.

– Я вот подумал – а зачем мне вообще дом строить? На одного и этого хватит. Если холодно, обогреватель, жарко – вентилятор. Ну, или под ваш кондиционер буду проситься, заодно и позанимается. Да и денег осталось – на дом пока не хватит. Ты к нам думаешь поступать или еще не решила?

– К вам, конечно. Ну, я бы хотела.

– Тогда изучай наш сайт. Потом мне расскажешь, что там нужно для собеседования.

– Спасибо. Я смотрела. У вас есть дистанционные курсы, ну, в виде мастер-классов.

– Я к ним тоже руку приложил, знаю. В принципе, если ты хочешь подготовиться дистанционно, возможностей куча. Я подумаю.

– Спасибо. Хочу еще здесь годик потусить спокойно.

– Ну и правильно. Ты же девять классов закончила? Тебе сейчас сколько?

– Будет шестнадцать.

– А потом можно и поступать. Разберемся.

* * *

В середине июня пришла жара. Народу в товариществе стало больше. Приехала двенадцатилетняя внучка электрика Ира, и Полина с ней и с еще одним парнем, Егором, почти каждый день ездила на велосипедах купаться в озере минутах в двадцати от товарищества. Иногда к ним присоединялся Антон, который считал Полину двоюродной сестрой. Ира поглядывала на Антона с интересом: высокий, симпатичный, умный, с чувством юмора, правда немного черным, он казался ей очень загадочным и творческим человеком из совсем другого мира. Егор на его фоне выглядел совсем ребенком. Полина с любопытством наблюдала за ними.

Раз в неделю их возила на озеро Оля, которая приезжала к бабе Маше за заказом и зависала у них на полдня, наслаждаясь загородной жизнью. Полина понимала, почему именно Оля вызвалась ездить забирать заказ: такие, как ее старшая подруга, любят все держать под контролем. Как и мама Михаила, она удивилась скромной обстановке комнаты и несколько раз кидала ссылки на зеркала, стильные туалетные столики, намереваясь сделать Полине подарок на день рождения. Попытки приобщить девушку к миру косметики, духов, украшений и женственных нарядов Оля оставила еще в то время, когда Полина находилась в борделе: почувствовала, что она боится привлекать внимание мужчин. «Ей нужно время и спокойная обстановка», – поняла Оля и, понаблюдав за жизнью подруги в доме Михаила, совершенно успокоилась. К хозяину дома она относилась со все большей симпатией. Им всегда было о чем поговорить, и Михаил с удовольствием болтал с Олей, делая специально для этого паузы в работе. «Вот бы отыскать здесь такую, как она, для дяди Миши», – думала про себя Полина, отмечая, как органично они смотрятся рядом: люди одного круга и одних интересов, оба очень эрудированные и живо интересующиеся разными областями жизни общества, хорошо разбирающиеся в искусстве. Даже шутили они похоже.

– Вот бы тебе, дядь Миш, такую, как Оля, но не Олю. Ну, с менее радикальной профессией.

– Ты все хочешь найти мне подругу где-нибудь в кустах?

– Ну, можно и в капусте поискать, как раз баба Маша ранней понасажала кучу. Или в капусте только детей находят?

– Не ищи в капусте, а то и правда найдешь какого-нибудь младенца, что мы с ним делать будем?

Через два дня шутка стала правдой. Когда баба Маша утром увидела возле бочки для полива совсем маленького серо-белого котенка, замызганного и худого, то быстро пошла к Михаилу. Котенок побежал было за ней, но испугался и спрятался за окантованной грядкой.

– Вот чего я всегда боялась, ну надо же! – взволнованно рассказывала она сонному хозяину.

– Котенок симпатичный хоть? – зевая, спросил он.

– Да я особо не разглядывала. Худющий, светленький. Блохастый, я уверена. Думаешь оставить?

– Полинке как раз будет. Сейчас разбужу ее, пусть сама смотрит. Я не против.

Михаил поднялся в комнату к Полине, постучал в открытую дверь, дождался сонного «Заходи, дядь Миш». Дверь и окно были открыты, и в комнате еще держались следы ночной прохлады. Он с улыбкой смотрел на лежащую на боку девчушку, которая сейчас показалась ему младше своего возраста.

– Полина! Просыпайся!

Полина сонно вздохнула, приоткрыла глаза и сразу же загородилась от солнечного света, заливавшего комнату даже через занавески.

– Доброе утро! Вставай!

– Доброе утро! А что случилось?

– Там котенок пришел, баба Маша сказала. Иди глянь. Я внизу жду.

Михаил вышел из комнаты, Полина быстро надела шорты и футболку и выскочила следом.

– Какой котенок? – спросила она, догоняя Михаила.

– Сам еще не видел. Пошли, посмотрим.

Они вышли на крыльцо.

– Уже все раскаленное, а ведь еще только утро! – вздохнула Полина, стоя босиком на досках. – А вон баба Маша, идем!

Котенок уже вовсю пил молоко из принесенного ею блюдца, захлебываясь от жадности и чихая.

– Мальчик, – сообщила баба Маша. – Чуток диковат. – И она показала расцарапанную руку.

– Какой худой. – И Полина хотела погладить котенка. Тот зашипел и отпрыгнул, но быстро вернулся к блюдцу. – Он будет красивый, если его откормить. И привыкнет. – Она глянула на Михаила. – Можно мы его оставим? Ну, то есть ты говорил…

– Помню, помню, тебе кота на день рождения. Ну что ж, если понравился, то попробуй приручить. Не убежит – твой будет. Так вроде симпатичный.

– Спасибо! А как их вообще приручают?

– Ну как… берешь веревочку, конфету. Конфету съедаешь, а фантик привязываешь к веревочке… Через несколько дней он твой лучший друг. Только руками пока не хватай. И корми в одно и то же время на одном месте. Лучше на крыльце, чтобы привыкал. Еду не оставляй. В дом замани игрой. Да разберешься. И вот еще. Не расстраивайся только, если он убежит, ладно?

– Не убежит, – уверенно сказала Полина.

– Ну, тогда пошли добывать фантик, – засмеялся Михаил.

– Этот дом построен на необычном месте, – рассуждала за ужином Полина, заворачивая в лист салата кусок колбасы и перышко лука. – Это такое специальное место, где все желания исполняются.

– Твои желания, – грустно улыбаясь, поправил ее хозяин дома. – Я-то хотел жить здесь долго и счастливо. Со Стасей.

– Ну да, мои, – кивнула Полина. – А может, дело и не в доме, а в его хозяине, который решил меня разбаловать напрочь и посмотреть, что будет.

– Как ты разгадала мой коварный замысел? Люблю смотреть на картины, написанные счастливыми художниками.

– А что, их так мало?

– Почему же мало? Наверное, наоборот, если человеку муторно внутри, то и настигает его всякий там кризис творчества. Ну, то есть он боится пользоваться своим талантом, чтобы с его помощью не понять о себе и своей жизни что-нибудь ТАКОЕ…

– Знаешь, даже когда ты надо мной смеешься, я не обижаюсь.

– Вот и умница. Не обижаться – признак взрослой и стабильной психики. По крайней мере, так считается. Ну, или чувство огромного превосходства. Ты же не обижаешься на комара, который тебя укусил?

– Еще как обижаюсь.

– А я просто убиваю, – засмеялся Михаил.

– Можно я котенка на ночь к себе возьму?

– Попробуй. В кладовке наверху такая бежевая штука, это лоток. Поставь на всякий случай. В свою комнату, конечно. Внутрь опилки, спроси у бабы Маши, наполнителя нет вроде. Он сейчас на веранде спит, я видел. Живот огромный просто. Ты не перекорми его. И хорошо бы дать что-нибудь. Ну, смекту там или уголь активированный. Узнай у бабы Маши сегодня, у нее уголь точно должен быть. А может, и у нас есть в аптечке, глянь. С колбасой передави. И от глистов надо что-нибудь заказать… Ты его от блох побрызгала?

– Ага, когда кормила. Так отряхивался! Вонючая штука этот «Барс».

– Кстати, о барсах. Имя еще рано придумывать, вдруг убежит?

– Я же говорю, не убежит. Дымок, наверное. Ну, он такой серо-белый.

– Хорошее имя, – улыбнулся Михаил.

– Кот – это вообще хорошая штука.

«Да, адаптация и правда закончилась, – думал Михаил, сидя в кровати и отложив планшет в сторону. – Интересно, как удачно получилось, что мы встретились и смогли помочь друг другу. Она-то не понимает, что сделала для меня гораздо больше, чем я для нее». У Михаила что-то изменилось внутри. Он теперь действительно мог спокойно думать о Стасе. Когда ему вспоминались счастливые или просто забавные моменты, он улыбался, а не каменел от боли, как раньше. С Полиной он решил ценить каждую минуту общения и не загадывать, что будет дальше. Вернее, он знал, что будет: девушка год поживет у него, потом уедет на учебу. Вырастет, окрепнет, станет взрослой, влюбится, когда-то заведет семью. Приезжать будет редко, но, возможно, будет привозить своих детей на лето? «А что, здесь ведь и правда хорошо. Ну, ничего, время все расставит по местам, на то оно и время. Сейчас она довольна своей жизнью, увлечена рисованием, строит планы, а это самое главное. Ответственность брать она тоже учится: вон как бабу Машу опекает. И котенок еще. Вот и замечательно. А там и до отношений с каким-нибудь молодым человеком дойдет. Главное, чтобы сейчас никакой дачный герой не влюбился. Не готова она пока, с таким-то опытом. Ну, да Оля приглядит и подскажет, если что. Кстати, об Оле. Что следующее Полина замутит? От трудоголизма меня лечит; котенок, кажется, приживется. Будет мне подругу наколдовывать?»

Пару раз после того, как прошло полгода с гибели Стаси, он собирался найти кого-то на одну ночь, но останавливался. Еще не время было преодолевать этот барьер. Да и не мог он тогда еще представить никого на этом месте. А представить Стасю можно было, и не выходя из дома. Сейчас он почувствовал, что уже можно. «Так, что я хочу? Покоя. Ну вот, с такими исходными запросами далеко не уедешь. А и ладно. Пусть все идет как идет, авось само решится. Вон пришел же котенок».

* * *

– А какие у тебя базовые требования к подруге? – задумчиво, словно в продолжение своих мыслей, спросила Полина, когда они через неделю сидели поздно вечером на крыльце, радуясь хоть какой-то свежести. Жара уже всех утомила. Они почти совсем перестали выходить днем из дома. Все дела по хозяйству делались или рано утром, или поздно вечером. Полина вертела в руках пион, время от времени поднося его к лицу и делая глубокий вдох. Вдали лениво куковала кукушка, начинали петь какие-то ночные птицы.

– Ты еще не оставила идею найти мне кого-нибудь?

– А почему я должна ее оставить? Идея-то хорошая. Так что?

– Что? – улыбнулся Михаил.

– Огласи минимальный список требований, пожалуйста.

– Ну, чтобы разница в возрасте со мной была не очень большая. И чтобы меня не очень напрягала.

– Что значит не напрягала? – Полина поднесла пион к лицу Михаила, и тот покорно его понюхал, одобрительно кивнул.

– Чтобы не было сверхожиданий от этих отношений. «Просто встретились два одиночества, развели у дороги костер», была такая песня.

– Да слышала я эту песню. «А костру разгораться не хочется» – и на фига такие отношения?

– Ну, ты оставишь меня в покое с этой темой, например, – пожал плечами Михаил.

– Знаешь, с таким подходом… Так слона не продашь, вот.

– Пошли лучше в дом, – поднялся Михаил.

– То есть ты сдаешься? А ты ведь мне обещал, помнишь?

– Да я не возражаю, но ведь спешки нет, правда? Не объявление же мне вешать! Или в чат писать?

– Хорошо, давай так. Ты не против?

– Я не против. Но только чтобы оно само получилось.

– Как я?

– Как ты.

Полина проснулась поздно и долго смотрела на пион, который вечером сунула в бутылку из-под портера «Балтика». Это она обмолвилась, что не знает, что такое портер, и Михаил купил в магазинчике к ужину – готовым блинам с мясом и пицце. В такую жару они почти совсем перешли на полуфабрикаты, чтобы меньше возиться с готовкой. Портер Полине сначала не понравился, но потом она распробовала. Вечером, лежа в постели, она жалела, что выпила целых два стакана. Она кое-как заснула, подложив вторую подушку, чтобы меньше кружилась голова.

В открытую дверь постучался Михаил:

– Ты как?

– Доброе утро, заходи! Ну что, вроде получше, чем вчера вечером. Последние полтора стакана были лишние, – слабо улыбнулась Полина.

– Симптомы?

– Голова. Вчера кружилась, сегодня болит.

– Классика. Пошли, чаю выпьешь, полегчает.

– Еще жара эта долбаная долбит, – жалобным голосом проговорила Полина, косясь на залитую утренним солнцем занавеску.

– Еще неделю обещают. А дальше не знают.

Полина застонала, потянулась к пиону, жадно его занюхала. Цветок терял лепестки, но еще держался.

– Нарисовать хотела. Акварелью. Ну и ладно, бутылку нарисую.

– Пустую?

– Я художник, я так вижу. Ты же сам мне это говорил. А что туда поставить, чтобы не завяло? Кисточку?

– Можно найти ветку интересной формы, сразу оборвать у нее листья…

– Кстати, да. Есть упражнение «нарисуйте виноградную кисть, а потом съешьте виноград и нарисуйте еще раз». А тут «нарисуйте бутылку, выпейте пиво и больше не пытайтесь сегодня ничего рисовать, потому что это был портер».

– Ну, зато теперь знаешь, что такое портер.

– Коварный напиток. Вроде как вкусно, особенно под пиццу, а потом раз – и думаешь: на фига пила?

– Ладно, вставай. Там электрик тебя что-то ждет.

– Ой, точно! Я же обещала с ним обсудить…

– Мы внизу.

Полина взяла одежду и, чуть морщась, спустилась по лестнице, прошла в душ. По примеру Михаила сделала пару раз контрастный. Стало полегче. На кухне налила крепкого чаю и пригласила Валентина Андреевича, который уже допил свою чашку, в холл под кондиционер.

– Полинка, тут вот такое дело. Хочу посоветоваться, что с Ирочкой такое. Нервная стала и задумчивая. Я понимаю, жара, но мне кажется, что она влюбилась.

– Ну да, в Антона.

– Антон, значит. А он как?

– Не знаю точно. Но, кажется, никак.

– И что теперь делать? К маме ее отослать, пусть там норов показывает? И так жарко, а тут еще закидоны пошли. Я же за нее отвечаю. Ты влюблялась когда-нибудь?

– В восьмом классе, – улыбнулась Полина. – К нам пришел новый мальчик, глаза такие у него были, светло-карие, с золотистыми искорками. И ямочки на щеках. Я его специально смешила, чтобы на эти ямочки посмотреть. Но он ниже меня ростом был, стеснялся этого, думаю. Переживала, да. Костя его звали. А потом и не влюблялась как-то. Мне ваша Ира в целом нравится, но она любит манипулировать людьми, что ли. Просто так, что-нибудь скажет и смотрит, что будет.

– Да, есть такое. Я ее не понимаю. Раньше этого не было. Ну да, могла что-нибудь ловко так попросить, что вроде я обещал. И думаешь: когда же я обещал? Ну ладно, забыл, наверное. А в этом году прямо не узнать девку. Как будто курсы окончила «Как стать стервой».

– Сейчас это уже не модно. Нужно или женственность развивать, или это… самосовершенствование, вот. И тайм-менеджмент.

– Это время не терять? Вот уж точно не про мою Ирочку, которая встает в одиннадцать.

– Жарко сейчас еще. И края не видно… Не помогла я вам, – улыбнулась Полина.

– Помогла. И правда, нужно подождать, пока жара спадет, и перестать докапываться до ребенка.

– Берите пример с дяди Миши – вообще до меня не докапывается.

– Знаешь, если бы у меня была такая внучка…

– Это так кажется. На чужом огороде капуста всегда крупнее, – засмеялась Полина. – Я до него докапываюсь зато.

– Почему? – с улыбкой спросил электрик.

– Ну, чтобы работал наконец по КЗОТу, а не по двенадцать часов и без выходных. Чтобы свою личную жизнь начал устраивать. Я понимаю, что это не мое дело, но ведь уже пора… Нашел бы себе кого-нибудь. Или здесь совсем нет свободных женщин? Не может такого быть, даже по статистике.

– А он что говорит?

– Он со мной согласен, но говорит, не в чат же писать.

– Это точно, – засмеялся электрик. – Слушай, а тут новенькая появилась… Я скажу, чтобы зашла к вам.

– Как может появиться новенькая без ведома председателя? – удивилась Полина.

– Ну, не совсем новенькая, я ее еще девчонкой помню, приезжала на каникулы. Пела песню про «в лесу родилась елочка», а дальше так: «А кто ее родил? Четыре пьяных ежика и Гена крокодил». Это она так бабушку свою дразнила. Приехала, говорит, в права наследства вступила. Вроде как собиралась продавать, а теперь хочет сюда переселяться даже, а квартиру сдать. На второй линии участок с высоким жасмином возле калитки. Я к ней ходил с счетчиком разбираться и проводку смотреть. Точно, погоню ее к Мише. Пусть познакомятся, раз жить здесь собралась. Вера ее зовут.

– О боги, у вас бассейн, – вздохнула невысокая молодая женщина в белой футболке, снимая зеркальные темные очки и щурясь от солнца, зелени, яркого неба.

Полина внимательно посмотрела на нее и не пришла ни к какому выводу. «Пусть с ней дядя Миша разбирается. Но остудить человека надо, а то еще свалится здесь, пока у председателя зум закончится».

– Вода уже теплая. Неспортивно.

– На озере тоже теплая, я вчера ездила. И толпа.

– У дяди Миши все равно сейчас совещание по зуму, вы можете зайти домой за купальником и макнуться.

– Да неудобно как-то, только пришла и сразу… напросилась.

– Сейчас экстремальные условия. Выживание, можно сказать, поэтому все средства хороши.

– Спасибо большое тогда, сейчас вернусь.

– Я не буду закрывать калитку, – сказала Полина.

«Тоже, что ли, купнуться?» – И она через несколько минут вернулась в еще не успевшем высохнуть оранжевом купальнике и с полотенцем. Вылила на себя пару тазиков воды и увидела идущую от калитки Веру.

Та догадалась, для чего нужен тазик, быстро сняла шорты и футболку, оставшись в черном купальнике с узором из тонких тесемок на спине, кинула одежду на траву, окатилась, поднялась по лесенке и сразу нырнула.

– Как же хорошо! Ты, наверное, отсюда не вылезаешь, только поесть?

– Ага! И еще порисовать. Правда, сейчас краска сохнет еще на кисти, а цветы сами разбираются на части. Вон пионы – видите, что делается? Вся красота на траве валяется. А я собиралась их нарисовать.

– Слушай, а давай на «ты», ладно?

– Хорошо. А ты чем занимаешься?

– Я музыковед вообще-то. Вот такая редкая профессия. Пишу статьи, делаю обзоры. Сама сочиняю, но больше слушаю реально талантливых людей, на фоне которых мои попытки ничего не стоят.

– Я тоже так думала. А потом решила: какого фига? Так всю жизнь можно бояться.

– Ты молоденькая совсем, у тебя все впереди. Научишься технике, и все будет хорошо. А мне уже двадцать семь, и неплохое образование за плечами. Просто маловато этого, как его, таланта.

– Это тебе просто какой-то гад сказал какую-то гадскую гадость в недобрый час, и руки опустились. Кризис, вот. – Полина нырнула и вынырнула на другой стороне бассейна.

– Ладно, бог с ним со всем. А давай водоворот устроим? – Вере вдруг стало весело.

– Это как? – удивилась Полина.

– Смотри. Я иду, ты за мной. И мы раскручиваем воду. А потом можно поджать ноги, и понесет само. Только лесенку сейчас уберу пока.

Михаил с улыбкой наблюдал за тем, как Полина, раскрутив воду, не плывет по течению, а пытается идти против него. Подошел к бассейну, поздоровался со смущенной гостьей, которая, выпрямившись, отряхнула руку, потом, чуть поколебавшись, протянула ее и тихо сказала:

– Я Вера. С 144-го участка. Вот, приехала…

– Кофе будете? Или минералку?

– Кофе, наверное, спасибо.

– Тогда я жду на кухне. Полинка покажет, где можно переодеться.

– Извините, что я вот так сразу… в бассейн полезла, – смущенно сказала Вера, заходя в кухню, куда ее проводила Полина и сразу же ушла к себе.

– Заходите купаться, а то Полине одной скучно плескаться. Приятельница ее в лагерь вчера уехала, Ира. Они такой визг в бассейне устраивали!

– Ира? Так я ее знаю, наверное. Ну, то есть она тогда совсем мелкой была. Часто со своей бабушкой приходила к нам, они вроде как дружили с моей. Девочке скучно было, и она со мной болтала. Куколок из мальвы делали. Тети-Катина внучка?

– Она самая. А бабушка ваша была активистка прямо. Старой закалки. А вот вас я совсем не помню почему-то.

– Я редко приезжала: училась в Питере, потом там жила, даже в группе успела поиграть на ударных. Но не мое это, как оказалось. Я все-таки больше интроверт. Да и конфликты в группе постоянные почему-то были. Потом у мамы начались проблемы со здоровьем, я вернулась в Москву. Онкология, все быстро произошло. Так и жила в квартире, музыку писала и о музыке тоже плюс случайные подработки… На дачу приезжала в сезон пару раз в месяц, ну как – помогала ягоды собрать, на обратном пути на озеро заезжала, и домой. А когда бабушки не стало, мне не до участка было по своим причинам. Бухгалтеру взносы переводила и на косильщика, и все. А тут знакомые уговаривают очень им продать. Я приехала посмотреть, что здесь творится, ночь переночевала и поняла: хочу здесь жить. Пусть будет мое убежище. Как-то так. Может, глупость, конечно.

Вера, рассказывая, налила себе кофе, положила сахар, добавила молока и задумалась, выбирая печенье. Взяла шоколадное, улыбнулась. Улыбка у нее была доброжелательная и немножко грустная.

– И вы, получается, совсем одна живете?

– Да, одна. Так получилось, что и родных больше нет. Как-то за десять лет все ушли. Ну да, как в семнадцать лет дядьку похоронила, так и началось. Мне двадцать семь уже, – непонятно почему прибавила она.

– А мне уже тридцать четыре, – засмеялся председатель. – Лет через двадцать будем вспоминать и говорить: какие мы тогда глупые были! Молодые и глупые.

«Интересно, как она к связям с одинокими мужчинами относится? Как бы выяснить… Вдруг не случайно ее сюда занесло?» – Михаил коротко вздохнул, глаза его широко раскрылись. Задумавшись, он долго помешивал свой кофе. Гостья тоже замолчала, с удовольствием макая уже третье печенье в чашку.

– Я вас от дел не отвлекаю? – наконец спросила она, заметив задумчивость хозяина.

– Наоборот, мне нужно сделать перерыв. Поэтому допивайте свой кофе, и мы сейчас идем к вам на участок. Будем вместе думать.

Вера обрадовалась, закивала:

– Спасибо большое! Я и сама хотела вас попросить… Мне нужна консультация. И житейский совет опытного человека.

Через пять минут они уже подходили к кусту жасмина, который был посажен изнутри, но очень близко к рабице, и почти половина его росла за забором и над ним. Сейчас жасмин был в полном цвету, и его аромат кружил голову.

Михаил не понимал, что с ним такое происходит. Вернее, прекрасно понимал, но не собирался сейчас об этом думать, решив полностью сосредоточиться на текущем моменте.

– Этот куст я когда-то давно из веточки укоренила. Только посадила слишком близко к забору.

– Так даже лучше: под ним дети от дождя прячутся, я видел. Или просто стоят и нюхают, балдеют.

– Да я и сама балдею. Нанюхалась за ночь, и все – хочу здесь жить. Но ведь жасмин отцветет, придет осень с холодами. Очень глупо, да?

– Я пришел к выводу, что, если хочется, нужно делать, даже если кажется глупостью и страшно ужас как. Тем более что можно всегда вернуться в город.

– Я тогда квартирантов пущу, так что быстро не вернуться. Хотя месяц же дают на поиск нового жилья, да? Не замерзну-то за месяц. Я закаленная. Обогреватели… Проводку электрик посмотрел, говорит, все в порядке.

– Здесь главное, чтобы скучно не стало. Вы ведь привыкли к людям, а здесь все по-другому. Нет фонового общения. Общение только по желанию – может, это и хорошо? И магазинчик работает. Дороги мы чистим.

– Я хочу тишины. Как-то все осмыслить. Ну, и музыку посочинять. – Вера покраснела и быстро заговорила о другом: – Ну вот, дом небольшой, но довольно теплый. Еще дед утеплял. А пол холодный всегда был. То есть нужно что-то делать. Электрик сказал, что низ утеплить и посмотреть, как будет зимой, а там уже дальше думать. Ну, похожу в валенках. Душ и туалет дед тоже сделал, в пристройке. Правда, она такая, ну, холодная. Тоже утеплять нужно, получается.

Они осмотрели дом. Несмотря на довольно низкие потолки, он выглядел светлым и уютным. Не было нагромождения сосланной из квартиры мебели, что часто бывает на дачах.

– Ну что, уютно. А вот это окно я бы поменял, прямо сразу, на хорошее пластиковое.

– Это тысяч двадцать выйдет?

– Да, около того.

Они сели за квадратный деревянный стол, накрытый сине-белой клетчатой клеенкой. В литровой банке стояли ветки жасмина. То ли его аромат, то ли уютно тикающие часы так подействовали на Михаила, но он решил сразу выяснить вопрос, который вертелся на языке.

– Вы сказали, что остались без родных. А своей семьи пока нет?

– И не будет. – Вера прямо взглянула на председателя, но тут же опустила глаза.

– Вы, наверное, в курсе, что у этого СНТ председатель вдовец? Я понимаю, что вопрос наглый, но как вы в принципе относитесь к внебрачным связям? Простите меня еще раз, я здесь совсем диким стал, наверное. И жасмин ваш голову вскружил.

– Да я уже и забыла, как отношусь! Так давно все закончилось. Была у меня долгая связь со своим преподавателем теории музыки. Его звали Геннадий Евгеньевич. Потом он уехал в Америку, а я… ну, как-то все пошло по плохому сценарию. Хоронила родных, в перерывах играла в группе, пыталась сама сочинять музыку, убеждалась в собственной бездарности, потом сорвалась. Год пила и занималась типа наукой, именно в такой последовательности. Но пила каждый день. Водку, представляете? А как бабушку похоронила – как отрезало. Вот на поминках рюмку разбила случайно, и все. Я уж думаю – она ведь была мне последний родной по крови человек. И любила меня очень. Вот и забрала с собой мою рюмку. Нет, пиво иногда пью, очень редко. В одиночестве его как-то неправильно.

– Да почему одиночество-то?

– А что, я буду кричать на всех перекрестках: мне мужик нужен? Но только для отношений без обязательств, не больше? И чтобы мозг не выносил? Это же надо куда-то, ну, ходить. А мне бы никого не видеть и не слышать.

– Я понимаю. У меня точно такая же проблема на самом деле. Жена моя, Стася ее звали, она разбилась больше года назад. Я тоже чуть не запил. Если бы не племянница, то не знаю, чем бы все кончилось. Я весь коньяк в раковину вылил, – засмеялся Михаил.

– Вы еще не готовы к новым отношениям, – понимающе кивнула Вера.

– К отношениям я не скоро буду готов. Для любви и заботы достаточно Полины. Мне бы для… радости кого-нибудь найти. Без обязательств, выяснений отношений, сверхожиданий и всего этого. И Полине я обещал, что займусь этим вопросом. Но как она себе это представляет? У нас тут незамужние молодые женщины на каждом углу? Так нет же.

– А я не подойду? – вдруг выпалила Вера.

Михаил сжал ее запястье, потом осторожно отвел прядь волос от покрасневшей щеки.

– Это было бы просто чудо.

– Но только секс, без всяких обязательств, ладно? – быстро заговорила она. – Я не могу пока выдерживать боль и разочарование, иначе опять начну пить. А я не хочу стать алкашкой. Было в роду, боюсь этого очень.

– Здесь хорошее место. Здесь точно не будет больно. Я за этим прослежу, – обнимая ее за плечи, тихо сказал Михаил.

– Ну что? – не удержалась от вопроса Полина, когда хозяин дома только заходил на веранду.

– Что? – Михаил даже остановился от неожиданности.

– Проект «свободная женщина в кустах» осуществился?

– Ага. В жасминовых. Слушай, какая же ты умная! И наблюдательная.

– А то! Правда, что ли, вы…

– Еще нет. Но в ближайших планах.

– Молодцы. Она, по-моему, замечательная! И проблем не создаст.

– Да хоть и создаст – разрулим, правда? Не сидеть же всю жизнь в бомбоубежище из-за каких-то там проблем.

– Мы это можем немножко обсуждать? Или это типа личная жизнь?

– Мы это можем обсуждать.

Вечером, когда спала жара, Михаил решил прогуляться. «Чего это я на прогулку-то вышел? Можно ведь и на участке погулять, причем с пользой. А, ну понятно: жасмин решил понюхать. Офигеть я учудил», – подумал он, когда понял, что подходит к участку с огромным белым кустом.

– Вера! Вы там еще не упали в обморок от этого запаха? А то, может, помощь нужна? – весело крикнул он.

Вера выглянула в окно, приглашающе махнула рукой:

– Добрый вечер! Заходите! Я из душа, – прибавила она, указывая на большое зеленое полотенце, в которое была замотана по плечи вместо футболки.

Михаил молча обнял ее, прижал к себе. Почувствовал легкое сопротивление, разжал руки, заглянул в лицо.

– Мы это сделаем. Но не сегодня. Я просто хочу тебя обнять, можно? Ты такая свежая. И пахнешь жасмином, – ласково сказал он.

Вера кивнула, чуть покраснев. Михаил осторожно прикоснулся к обожженным плечам:

– На солнце что-то делала? Не бережешься…

– Увлеклась, – кивнула Вера.

– Надо намазать. Что у тебя есть? Ну, хотя бы сметана?

– Ничего нет.

– Давай я Полину позову, принесет.

– Давай. Слушай, а мы на «ты» перешли. Только сейчас заметила.

– Трудно обнимать человека и говорить ему «вы».

– Я так и делала шесть лет.

– Шесть лет! Сколько же тебе было, когда ты…

– Восемнадцать. Уже совершеннолетняя. А преподавателю моему сорок два. Он был хороший, ты не подумай чего. Все было добровольно. Студию мне снимал, помогал.

– А он предлагал тебе уехать с ним в Америку?

– Так он женат был, и дочка моя ровесница. Он с ними уехал.

– Понятно. Сейчас позвоню Полине. Поставь чайник, ладно?

– Заварить с мятой? В жару хорошо.

– Да. Полина, тащи пантенол. И пряники. Как куда? Под жасминовый куст, конечно.

– Пойду футболку, что ли, надену.

– А как же тебя лечить? Через футболку? Полина очень хорошая, просто замечательная. Конечно, при ней мы будем вести себя прилично, но в меру прилично, вот. А сейчас она еще только пантенол ищет, и у меня есть пять минут. Можно я тебя осторожно руками потрогаю? Хоть вспомню, как это – трогать руками другого человека.

После молчаливого кивка Михаил стал осторожно проводить пальцами по мокрым волосам, по лицу, легко дотронулся до губ, провел по шее и стал вдумчиво, не торопясь, гладить верх спины, насколько позволяло полотенце. «Не торопиться, главное не торопиться», – повторял себе он.

– Вера! Дядя Миша! – позвала Полина от калитки.

Михаил осторожно дотронулся губами чуть выше обожженного плеча:

– Ты и правда пахнешь жасмином. Теперь этот запах у меня в голове соединился с тобой, представляешь?

– Заходи, Полина. Будешь лечить.

– Ага, вижу. Сейчас. С какого расстояния?

– Как огнетушитель.

– А я не знаю, как огнетушитель, – засмеялась она, равномерно покрывая пеной красные плечи и верх полотенца. – Ну вот, готово. Пациенту еще прописан чай с пряниками для поддержания водно-глюкозного баланса.

Они уселись на расшатанные венские стулья с плоскими подушками в ярких цветных наволочках.

– Это у меня палатка была, а как порвалась, бабушка из нее наволочек нашила. Говорит, ткань удобная. Моя всегда зеленая была.

– Ну, значит, моя оранжевая будет, – сказала Полина.

– А мне белая тогда, – решил Михаил, раскрывая пряники.

– Тебе сюда кота нужно, на синюю подушку, – заявила вдруг девушка.

– Да погоди с котом, дай человеку решить серьезные вопросы.

– А я уже решила. Я остаюсь. Так что принимаю любые советы. Насчет кота – согласна с обоими ораторами, – с улыбкой ответила Вера.

Полина перевела глаза с одного на другого:

– Поладили, значит?

– В процессе, – серьезно ответил Михаил.

– Ну и замечательно!

– Что, хочешь сбыть меня с рук? – засмеялся Михаил.

– Ни в коем случае! Только в гости! А то осядешь здесь вместо кота… Приду и домой погоню. И буду сильно ругаться, вот.

– Я все понял, не надо ругаться!

Вера с улыбкой наблюдала за ними:

– А вы похожи. И не только внешне. Речь, чувство юмора… Видно, что родственники.

– А то! – самодовольно подтвердил Михаил.

Вечером они сидели за ужином, поглощенные каждый своими мыслями. Потом посмотрели друг на друга и рассмеялись.

– Мы, наверное, об одном и том же думаем. Ну, примерно, – сказала Полина.

– Лично я сейчас прикидываю, сколько будет стоить утепление пристройки у Веры.

– А я вспомнила ее слова, что мы похожи, – сказала Полина, наливая квасу.

– Конечно, похожи. Все говорят. А насчет чувства юмора я тоже заметил. Я иногда даже жалею, что ты, во-первых, не родилась на десять лет раньше, а во-вторых, моя племянница.

– Дядь Миш, сам-то понял, что сказал? Жасминовый аромат затуманивает мозг, я недавно исследование читала британских ученых. А если серьезно, Вера прекрасный вариант, по-моему.

– Ага. А ты знаешь кто? Подарочек на день рождения, моя прелесссть. Это я так себя бил по голове в начале знакомства. Ну, чтобы мысли в ней были правильные. А неправильных не возникало.

– Ну что, сработало. Только я не подарок бываю. Вон чашку тогда расх… разбила.

– Мне очень понравилось. Так что можешь еще что-нибудь разбить.

– Не хочу, – улыбнулась Полина. – Да и посуду жалко.

– Можешь разбить банку, у бабы Маши их много.

– Ты что, за банку она и убить может. Разобью бутылку из-под пива тогда.

– Когда? – заглянув Полине в лицо, быстро спросил Михаил.

– А вот пока не знаю. Но если ты будешь все время с Верой, я останусь одна. Вот и разобью.

– Нас с тобой двое. Но нужно же мне как-то подготовиться к тому, что ты вырастешь и уедешь в свою жизнь. Надеюсь, будешь приезжать, тем более что у тебя здесь хозяйство теперь. Где эта мелкая скотина, кстати?

– Дрыхнет на веранде, в тенечке. За ногу меня утром поцарапал.

– А нефиг пальцами шевелить под одеялом.

– Откуда ты знаешь?

– Так я же в него камеру вживил, потрогай, на лбу бугорок такой, – засмеялся Михаил.

– Ага, про жидкий чип мне уже рассказывали. Я потом, как дура, спросила у бабы Раи.

– Она долго смеялась?

– Долго, – ответила Полина. – А завтра Оля приедет. Хотите вместе с нами на озеро скататься?

– Да у меня дел полно. В другой раз.

– Понятно, – быстро ответила Полина, убирая со стола. – Я у себя буду. Книжку я дочитала, кстати. Ну, Даррелла.

– И как тебе?

– Теперь хочу научиться рисовать животных. Кстати, я поняла, почему эта книжка тебе понравилась. У нас такая же атмосфера легкого безумия, что и в их семье.

– Ну, так это же здорово, – ответил Михаил.

– Не то слово!

Через пару дней вернулся из Москвы Алексей Степанович, закинул вещи в домик и зашел к Полине.

– Вот тебе гостинцы. – И художник протянул пакет с заготовками под роспись. Там были деревянные яйца, набор матрешек и глиняная свистулька в виде птички. – Как раз жара спала, пора делом заняться.

– Я тут рисовала карандашом. А с пионами не получилось – осыпаются.

– Ничего, еще розы будут все лето.

– Я хотела пионы.

– Знаешь, хотела – нарисовала бы. Выбрала бы только что раскрывшийся цветок, и под кондиционер. Не люблю, когда начинают: свет ушел, погода поменялась, кот убежал…

– О, кстати: у меня же теперь котенок! Дымок. Я его карандашом рисую. Набросков шесть уже. Правда, он везде спящий, только позы разные. По-другому невозможно. А пойдемте перекусим, у нас хворост. Баба Маша решила сделать, пока не так жарко.

– Скоро опять жару включат. И грозы обещают. Пошли, люблю хворост. Сто лет не ел.

Полина поставила чайник и пошла звать Михаила. Тот, растянувшись на черном мате и закинув руки за голову, смотрел в окно.

– Дядь Миш, у тебя такой вид мечтательный.

– Теперь мне и задуматься нельзя? Сразу пришьют запах жасмина.

– Так я же радуюсь за тебя, наоборот. И за Веру тоже. Она такая потерянная пришла тогда, – улыбнулась Полина и села рядом. – Я там чайник поставила к хворосту. Художник приехал. Буду теперь матрешек расписывать. И свистульку глиняную.

– А потом сложишь посреди газона печь для обжига.

– Знаешь, я об этом уже думала, но решила не наглеть.

– А зря. Сколько можно не наглеть-то?

– Ну, знаешь… Я так не могу.

– Учись. Ладно, пошли есть вредную еду вместо обеда, – поднялся Михаил.

– Я все равно ничего не приготовила.

Хворост был вкусный, но без сахарной пудры: Полина поленилась ее делать.

– Надо Вере оставить, – сказал вдруг Михаил.

– Кому? – удивился Алексей Степанович.

– Помните, я вам жасминовый куст показывала, мы поросль искали? – объяснила Полина. – На том участке хозяйка появилась, хочет здесь остаться. Ну, и они с дядей Мишей вроде как понравились друг другу. Так что, надеюсь, теперь я буду спокойна за дядю.

– Ну что, желаю, чтобы срослось у вас, – сказал Михаилу художник. – Одному плохо. Племянница – это хорошо, но ведь как: сегодня здесь, а завтра уже в Москве, а сюда в гости только. Хотя я бы и так был бы рад до небес.

– А у вас есть близкие люди?

– Нет. С женой развелся давно уже. Поэтому я все силы отдаю своим ученикам. Как это называется – сублимация. Буду преподавать до последнего, наверное. Ну, и сам рисую. Я всегда был не особо семейным. Влюбился, женился, но разные мы оказались слишком. Я вот с вами общаюсь или с кем-то из коллег, и мне легко. А с женой как-то и не о чем говорить было особо. Детей не было, может, поэтому говорить не о чем? А потом она ушла от меня. И правильно сделала, я бы никогда не отважился на такой шаг. Ладно, пойду к себе, отдохну с дороги. Хочешь вечером на озеро скататься? – обратился он к Полине.

– Да я хотела бабе Маше помочь молоко сепарировать. Завтра с Олей съезжу. Давайте с нами? Она хочет с вами познакомиться.

– Можно, – кивнул Алексей Степанович и пошел мыть руки после хвороста.

На следующий день, дождавшись Олю, Полина и Алексей Степанович поехали на озеро. А Михаил отправился «понюхать жасмин», как он про себя это назвал.

– Я зашел проведать и показать свой расчет.

– Что показать? – Вера достала из холодильника квас.

– Сегодня все прилично, покажу только расчет, – засмеялся Михаил. – Хотя эвфемизм неплохой.

Вера, улыбаясь, смотрела прямо на председателя. Ее серо-зеленые глаза лучились радостью.

– А я так и думала, что ты придешь. Полина ведь на озеро умотала со своей подругой, я их видела.

– И со своим художником. Знаешь, я не тороплюсь. Помню, как ты вся напряглась, когда я тебя обнял.

– Ну да, испугалась немного, что ты захочешь сразу. Глупо, да?

– Ну почему же? Конечно, я хочу сразу. – Михаил с улыбкой дотронулся кончиками пальцев до ее волос. – Но не сегодня. Еще рано.

– Щекотно, – сказала Вера и, взяв его ладонь, прижала к своей щеке.

Михаил обнял ее, подвел к столу, усадил на подушку с зеленой наволочкой и стал аккуратно, стараясь не задеть плечи, обнимать ее, целовать волнистый затылок. Потом сел на белую подушку и достал из кармана листок бумаги.

– Вот, смотри, я тут прикинул. Размер пристройки семь на три, значит…

Громкий раскат грома прогрохотал, казалось, прямо над крышей. Через несколько секунд хлынул ливень, забарабанил по железному отливу на окне.

– Белье! – вскочила Вера и кинулась во двор.

Михаил тоже встал, открыл дверь. Ливень шел стеной, из-за которой начал появляться силуэт стройной молодой женщины с чем-то белым в руках.

– Фух! Зря выскочила – все уже намокло.

– И ты вся мокрая. Раздевайся тогда, а я тебя вытирать буду. – Михаил закрыл дверь и вернулся к столу, подобрал улетевшую бумажку.

– Просто там постельное. Я решила простирнуть, пока погода стоит, чтобы до ночи высохло. Здесь есть еще комплекты, но я как-то не рискую их стелить, сначала постирать надо. А теперь не знаю, успеет высохнуть?

– Ко мне приходи. – Голос Михаила стал таким глубоким и мелодичным, что он сам удивленно заметил это. «Я что, прям влюбляюсь?»

– Полинка меня выгонит, – осторожно снимая прилипающую к телу футболку, ответила Вера.

– А мы скажем, что ты к нам в гости. Пустых комнат в доме навалом. Все прилично. Так, покажи свои плечи. Брызгала вечером?

– Ага, и утром тоже. Достало это уже, рук не поднять, тянет.

– А ты сядь, возьми телефон или планшет и сиди спокойно, а не бегай с триммером по двору. Ну, так что, придешь? Пива выпьем в компании. Так, и шорты тоже, ага.

– Ты там что, племянницу спаиваешь? – неловко стягивая штанины, спросила Вера.

– Иногда. Немножко.

– Алкоголь в малых дозах полезен в любом количестве? Ей нельзя, она художница. Пусть учится на моих ошибках.

– Да ладно, это всего лишь пиво. Ты не ответила.

– Да высохнет до ночи. На крайняк одетой посплю, делов-то.

– Так, а почему не хочешь? – Михаил взял влажное полотенце и стал вытирать ей спину. – Бюстгальтер мокрый. И трусы тоже, иди поменяй, не суши на себе.

– Ты будешь смеяться, но это мои последние. Высохнут.

– Во, как раз у меня все в машинке и крутанешь, цивилизованно. Пойдем!

– Ладно, вот только дождь закончится. Здесь машинка древняя какая-то. Я колесико покрутила, а она раз, и не хочет включаться. Сдохла, похоже.

– Понятно. Как там Полина? Не успели накупаться. Наверное, скоро приедут.

Вера накинула легкую тунику. Они вернулись к столу и углубились в изучение листка с расчетами.

Полина расстроенно взглянула на большую тяжелую тучу, прямо навстречу которой они ехали. «Не успеем искупаться», – поняла она. И действительно, едва только они начали подъезжать к пляжу, как хлынул сильный ливень.

– Молния! – воскликнул Алексей Степанович.

Загромыхал гром. Они остановились на стоянке рядом с двумя машинами таких же незадачливых отдыхающих и сидели, глядя на стену дождя за стеклами.

– Обратно по такому ливню я не поеду, надо переждать. Скоро пройдет, наверное, – предположила Оля.

– Я хочу искупаться под дождем, – сказала Полина, стаскивая футболку. – Всегда хотела это сделать.

– Молнии, опасно, – запротестовал Алексей Степанович.

– Риск не больше, чем сидеть в металлической машине. В любом случае ни у кого из вас нет права меня удерживать.

– А у твоего дяди есть? – строго спросил художник, вытаскивая телефон.

– У него есть. – Полина быстро разделась и выскочила в купальнике под ливень. – Без меня не уезжайте!

– Заразень мелкая, – выругался художник.

Оля тоже начала раздеваться.

– Так, телефон я оставляю, все равно промокнет. Подождите нас здесь, ладно? Не выходите из машины.

– Ты тоже решила искупаться? Или за нее переживаешь?

– Я дам ей возможность насладиться стихиями в одиночку, постою под навесом. А как она немного наиграется в Мцыри, присоединюсь и мягко погоню к машине.

– А что, правильно. С подростками только так и можно. Осторожнее там, ладно?

Оля вышла в купальнике под ливень и захлопнула дверцу. Не торопясь пошла к пляжу. Далеко, у кромки серо-зеленой воды, она увидела еле различимый силуэт. Потом раздался всплеск, и силуэт больше не был виден. «Так, главное, не беспокоиться. Все с ней будет в порядке». И Оля, чтобы прогнать тревогу, включила в голове песню группы Queen «Шоу должно продолжаться». Она удивительно сочеталась с шумом дождя и громом, который грохотал совсем рядом. Сверкнула молния, потом сразу же еще одна. Оля стояла под навесом. Минут через пять над головой грохнул такой взрыв, что она почувствовала босыми ногами, как испуганно вздрогнула земля. Она тоже вздрогнула, глубоко вздохнула и вышла из-под навеса. Дождь лил такой, что было трудно дышать. Она быстро подошла к воде и стала вглядываться в колышущееся и подпрыгивающее мокрое поле, которое ей сейчас казалось полным угрозы. Что-то промелькнуло и исчезло. Не выдержав напряжения, она вошла в воду и стала кричать изо всех сил, приложив руки ко рту:

– Полина! Полина!

Вокруг все грохотало, дождь лупил Олю по голове, а она все кричала и кричала, не останавливаясь ни на секунду. За ливнем ничего не было видно. Противно заныло сердце, скрутило живот. Не переставая кричать, она еще дальше вошла в мутную, взбаламученную воду. Вдруг Оля услышала ответный крик, кажется, «Я здесь!». Она закричала так громко, как только могла, и с бешено бьющимся сердцем опять услышала ответ, уже ближе. Она кричала и кричала, чувствуя, что вот-вот охрипнет, но боялась остановиться. Но вот наконец впереди что-то мелькнуло, и через несколько секунд она увидела Полину, протягивающую к ней руку. Немедленно она ухватилась за эту ледяную руку и стала ее тянуть. Через минуту они уже пробирались к машине. Полина шаталась, совершенно обессиленная, и Оля замедлила шаг, обняла ее, придерживая.

– Дойдешь?

– Не з-знаю, – клацая зубами, выговорила Полина.

– Постарайся, пожалуйста. Тебя нужно быстрее согреть.

– Я н-не знала, к-куда плыть, – пробормотала она. – Везд-де одинаково. Т-ты меня спасла. Я услышала т-твой крик и п-поплыла на него. П-пожалуйста, н-не говори н-никому.

– Хорошо, не скажу. Ну, давай, последнее усилие, ладно?

Кое-как они добрели до машины и ввалились внутрь, мокрые, уставшие.

– Ну, слава богу! – закричал Алексей Степанович, быстро протягивая им полотенца. – А я уж весь извелся тут. Как она?

– Да ничего, замерзла чуток. Я тоже макнулась, и мы вернулись, – стараясь говорить тихо, чтобы не было слышно сорванного голоса, ответила Оля и заметила в зеркале благодарный взгляд Полины. – Слышали, как бабахнуло?

– Да, бабахнуло знатно. Давно такой грозы не слышал.

Оля включила печку, замоталась в полотенце.

– Ну, поедем потихонечку. Полину нужно под горячий душ поскорее засунуть, – сказала Оля, заводя мотор.

Они ввалились в дом, и художник сразу пошел на кухню ставить чайник. Полина позвала хозяина, но его не было.

– Иди первая, – подтолкнула ее к душу Оля.

– Почему я? Ты тоже замерзла.

– Ты сильнее замерзла. И не спорь.

– Пошли вдвоем, поместимся. Тебе нужно согреться, – твердо сказала Полина.

Они залезли в кабинку, и Оля сразу же включила верхний душ и затолкала Полину под тугие горячие струи.

– Горячо! – запротестовала девушка.

– Ничего, прогреешься зато.

Через десять минут они уже пили кофе на кухне. Дождь стал тише, но все еще не прекращался.

– Во льет! – удивленно сказала Оля. – Но хоть гроза прошла. Сейчас волосы обсохнут, и поеду уже потихоньку. Полина, выпей на ночь аспирин какой-нибудь для профилактики.

– Была бы это моя племянница, я бы ей такую профилактику устроил! – с преувеличенным возмущением начал художник и засмеялся. – «Пусть сильнее грянет буря!» А я, как глупый пи́нгвин, в машине отсиделся.

– Как мудрый пи́нгвин на самом деле, – виновато улыбаясь, ответила Полина. – Давайте не будем рассказывать дяде Мише, а то он подумает, что я совсем дебилка.

– Это просто возраст у тебя такой, что колбасит временами. Я так вообще попробовала наркотики в пятнадцать. И все остальное тоже было по полной программе, – сказала Оля.

– Да? Никогда бы не подумала, – раскрыла глаза Полина.

Алексей Степанович тоже удивленно посмотрел на Олю.

– Ну, все хорошо, что хорошо кончается, – сказал он. – И Полина тоже вырастет, станет отличной художницей и больше не будет под грозой плавать. Нарисуй, кстати! Ты ведь разглядела все оттенки неба и воды, через себя, можно сказать, пропустила.

– Да ну ее! Я лучше яйца пойду расписывать.

– Что? – не поняла Оля.

– Яйца не Фаберже, – засмеялся художник. – Значит, так. Я тебе ссылку скину, посмотришь мастер-классы сначала.

– Во, стихло вроде, – заметила Оля, вставая и подходя к раковине с пустой чашкой в руке. – Поеду я, люди. С вами хорошо, но мне же продукцию везти. «Я маленькая лошадка…» – негромко запела она.

– «Живется мне несладко…» – подхватил приятный голос, и на кухню вошли хозяин и Вера.

При взгляде на собравшуюся компанию ее стеснительность сразу испарилась. Она подошла к художнику, поздоровалась с ним за руку, потом приветливо кивнула Оле. Та, радостно улыбаясь, ответила:

– Очень приятно познакомиться, правда, очень! Ну ладно, я поскакала. До следующей недели. – Она обняла за плечи Полину и шепнула: – Проводи меня немножко.

Они прошли на веранду. Полина чуть хмурилась, предчувствуя неприятный разговор. И она не ошиблась.

– Знаешь, девочка, цени ласковое солнце и не накликай бурю, как тот парус одинокий, договорились? Я понимаю, ты натура творческая, но не искушай судьбу, хорошо? Ты меня поняла?

– Хорошо. Я тебя поняла, – покорно ответила Полина, которая действительно чувствовала себя очень виноватой.

– Я за тебя очень испугалась сегодня, – хмурясь, добавила Оля. – Не знаю почему, но ты сразу стала для меня близким человеком. Я не могу тебя потерять. Не так уж много у меня таких людей. И о дяде своем тоже подумай. Если бы ты сегодня утонула, только представь, что бы он решил? Что сама судьба против его счастья. Связал бы это с платой за Веру. Кстати, она, по-моему, замечательная. Понимаешь? Подумай об этом, пожалуйста. Так что давай включай уже голову. – И Оля, легко сбежав по ступенькам, направилась к домику бабы Маши, чтобы взять из молочного холодильника заказ.

Полина смотрела ей вслед. «Вот я и правда дебилка, – думала она. – А ведь действительно, дядя Миша именно так бы и решил. Оля права. Мы так переплелись уже. И я изо всех сил постараюсь это сберечь».

Они с Верой прошли в комнату рядом с Полиной, бывшую Стасину мастерскую. Там был большой стол, и они, застелив его газетами, расположились расписывать яйца. Вместо подставок приспособили крышки от пластиковых бутылок. Работа требовала аккуратности и пауз на высыхание краски, во время которых они болтали и слушали музыку с телефона. Вера решила на светло-синем фоне нарисовать подсолнухи, а Полина – воспользоваться мастер-классом и расписать под хохлому. Они нанесли два слоя фона и удивились результату. Им даже жалко было нарушать гармонию. Небесно-синий цвет был настолько ярким, что, казалось, вобрал в себя всю силу этого лета. Результатом работы Полины оказался насыщенный черный цвет.

– Прямо космос. Вот звезды сюда просятся, а не ягоды, – сказала она.

– А я бы и так оставила, – подтвердила Вера. – Готика.

– Ладно, начинаем портить эти замечательные яйца. – И Полина набрала на тонкую кисточку золотистой краски, собираясь нарисовать листочки и завитушки.

– Стой, дай хоть сфоткаю! Пошлешь художнику результат по приколу.

Часа через два яйца были готовы. Подсолнухи получились немного в стиле Ван Гога, потому что Вера не захотела наносить карандашом сетку, а хохломские красные ягоды и золотые листья ярко выделялись на черном фоне.

– Классика! Надо еще гжелью побаловаться, а то я насмотрелась на твой синий цвет, тоже захотелось. Но это позже. Завтра по глине. Правда, свистулька одна только. Но я тебе выделю одну сторону. Только я хочу под энгри бердс сделать.

– Кого, Реда?

– Как ты догадалась? – засмеялась Полина.

Закончив с рисованием и вымыв кисти, Полина сказала:

– Я полежу немного у себя, устала после озера.

Она не стал уточнять, почему устала: вдруг Вера расскажет дяде Мише? Этого Полина хотела меньше всего. Вера по ее совету отправилась в библиотеку и сразу же провалилась в другое измерение. Она всегда любила находиться в окружении незнакомых книг, чувствуя себя искателем сокровищ. Она пролистывала то одну, то другую книжку, расположившись на небольшом кожаном диванчике бежевого цвета, куда можно было сесть и двоим или лечь одному невысокому человеку. Наконец Вера поняла, что ей совершенно необходимы бумага и ручка – записать название заинтересовавшей в библиографии книги и некоторые возникшие мысли. Ей нравилось думать именно на бумаге, а не в заметках на телефоне. Беспокоить Полину она не хотела – та действительно выглядела уставшей. Да и должны же здесь быть бумага и ручка, например, в письменном столе. Сверху ничего не было, кроме старой кисточки. «Вот что значит в доме художник», – улыбнулась Вера. В ящики без разрешения хозяина она лезть не рискнула и решила ему позвонить.

– Второй ящик, там блокнот и оборотки, ну и ручки должны быть. Я в кабинете, если что, – проинструктировал ее Михаил.

В это время стук во дворе привлек ее внимание. Она подошла к большому окну. Баба Маша выбивала ковер, повесив его на турник. «Энергичная бабуля», – сразу определила Вера и засмотрелась, как она работает выбивалкой. Закончив, баба Маша расстелила ковер на траве и стала поливать его из шланга, потом принесла ведро и щетку на длинной ручке, которой стала тереть ковер, макая время от времени в ведро с пеной. У нее так ловко получалось, что Вера смотрела, пока она еще раз не промыла ковер из шланга и не оставила на траве. Только тогда Вера вернулась к письменному столу. «Кажется, третий?» – И она выдвинула нижний ящик, наклонилась над ним, и глаза ее широко раскрылись. Она увидела цепь с ошейником.

«Так, – подумала она, тупо глядя на свою находку. – Это у него такие предпочтения? Ну на фиг». Она стояла и не знала, что ей делать. Может быть, молча уйти, гордо забрав свои трусы и простыни с веревки на веранде? Она вытащила цепь и села на диванчик, задумчиво вертя ее в руках. «Гордо уйти я всегда успею. Но лучше сначала спрошу. Не схватит же он меня и не запрет в одной из комнат своего большого дома? Интересно, здесь есть подвал?» Она сама удивилась быстроте своей фантазии, которая стала рисовать одну картинку за другой. Нет, не может быть. Не похоже. И она, прихватив цепь, пошла в кабинет хозяина.

Повесив цепь на шею и держа в руке ошейник, Вера без стука вошла в кабинет. Михаил удивленно поднял глаза от компьютера. Он был еще весь в работе, но при виде Веры на секунду замер, потом, улыбаясь, встал навстречу.

– Ящики перепутала? – спросил он.

– Это что такое? – серьезно спросила его гостья.

– А, это от моего раба осталось. Он уже покоится под клумбой, а цепь ждет новую жертву.

– Я серьезно спрашиваю. А то, может, у тебя и комната какая-нибудь есть, специальная.

– Сейчас. – И Михаил набрал Полину:

– Полинка, дуй сюда, и побыстрее.

– Я устала, – ответила та.

– Здесь поваляешься на мате. Иди спасай мои отношения.

После таких слов Полина пришла очень быстро. Разогнавшись, она заскочила в кабинет и резко остановилась, уставившись на Веру.

– О, моя цепь нашлась! Прикольно!

Потом посмотрела на серьезные глаза Веры и сказала:

– Это долгая история.

– А я не тороплюсь, – отозвалась та.

– Так, ладно, пошли тогда в холл. – Михаил с легким сожалением взглянул на раскрытый файл, поднялся, разминая спину.

– Опять перерывы не делаешь, – буркнула Полина, потом забрала у Веры цепь: – Дай сюда, тебе не идет.

Они расположились, кто где хотел. Михаил сразу же лег на пол, подсунув под шею оранжевую подушку-антистресс, остальные угнездились в мешках. Полина задумчиво вертела в руках ошейник.

– Ну что, давайте я начну, – сказала она. – Это, и правда, долгая история, так что запаситесь терпением.

Она рассказала все, сама заново переживая события этого насыщенного и странного года. Миша с интересом узнал, что братья хотели не только его встряхнуть, но и посмотреть, как он среагирует на такой подарок: они это сказали Михаилу Ивановичу. Дойдя до того места, где она в этом ошейнике, волнуясь, стоит на ступеньках крыльца, ожидая, пока откроют дверь, Полина взглянула на Мишу:

– Твоя очередь, а то у меня уже язык не ворочается. А я дополнять буду.

– «А я перебивать буду», – тепло усмехнулся он. – Можешь дополнять, если что. Взгляд с другой стороны, мне даже интересно.

И он начал рассказывать про «подарочек на день рождения», про свои чувства и эмоции. Не стал пропускать и некоторых подробностей, которые обязательно замолчал бы, если бы рядом не сидела Полина.

Вера слушала не отрываясь. Она уже давно успокоилась насчет цепи: еще тогда, когда услышала про раба, закопанного под клумбой.

Они проговорили почти час. Наконец Полина подвела итог:

– Как-то так, в общем.

Наступило молчание. Вера подошла к Полине, села рядом на пол, обняла за шею.

– Ну, вы даете! – наконец сказала она. Потом посмотрела Михаилу в лицо: – А ты молодец.

– Ну что, не побежишь от нас с криком: «Я не могу находиться в этой атмосфере безумия!»? Решай.

– Я решила. Еще тогда решила, когда мы в первый раз об этом заговорили, в нашу первую встречу. А теперь убедилась, как мне повезло. Короче, меня теперь фиг выгонишь.

– Оставайся! – живо подняла голову Полина. – Ой, дядя Миша, прости, я опять вперед тебя лезу.

– Полина дело говорит, – кивнул Михаил. – Переезжай к нам, а то вымерзнешь там зимой.

– Спасибо! Но мне тишина нужна. Лучше будем друг к другу приходить. Гостевой брак, – добавила она и покраснела.

– Как тебе будет лучше. Тогда нужно как следует утеплить твой дом. А пойдемте погуляем немножко, а то я ведь опять за комп полезу.

– Вы погуляйте, а я отдохну.

– Тогда заодно ужин сделаешь, – сказал Михаил. – Пельменей, что ли, свари и салат.

– Ну вот… Хотела поваляться, а тут арбайтен.

– Ты ж моя маленькая лошадка! – выходя на веранду вслед за Михаилом, не удержалась Вера.

Content

Анна Морозова
Надо жить

Часть первая Настя Перфильева

Часть вторая Председатель