Юлия Весова

Голос Веры

© Весова Юлия, 2025

© Лапшина Д. Ю., рис. на обл., 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Глава 1

Прослушивание

– Поздоровайтесь, это Владимир Устинович, – Ольгыга театрально махнула рукой в сторону двери. Ольгыгой мы Ольгу Игоревну зовём, учительницу музыки.

Мы встали из-за парт. В класс вошёл мужчина. Он был похож на музейную скульптуру. Худой, высокий, с лицом как будто из гипса. Шмыгнул острым носом с широкими крыльями. Осмотрел класс. Глаза прятались под бровями. Брови были негустые, но нависали, словно скала. А главное – это волосы. Как из рекламы шампуня – пышные и волнистые. Не то что мои сосульки – досталось же от отца такое наследство.

– Спасибо, Ольга Игоревна, дальше я сам.

Он тряхнул головой, откинув волосы назад, и быстрым движением руки показал нам «садиться».

Ольгыга, довольная, что остаток урока пройдёт без её участия, уступила место у доски и уткнулась в телефон.

– Кто умеет петь? – с ходу спросил гипсовый.

Класс оживился и загудел.

– Я! И я могу! – громче всех орали с последней парты Габидуллин и Загибай.

Оглушённый хором целого класса, гипсовый отшатнулся.

Могут, ага. Слышал бы он их пение. У нас не музыка каждый раз, а цирк шапито.

– Тут не один медведь постарался, – цедит обычно сквозь зубы Ольгыга, – надо петь, Габидуллин, а не кричать, будто тебя режут. Если голоса нет, зачем вперёд лезть?

– А если душа поёт? – язвит Габидуллин и орёт ещё громче.

Гипсовый мотнул головой. Мне тут же представилось, как пёс отряхивается после грязной лужи.

– Выходите сюда, – позвал он.

Габидуллин и Загибай переглянулись.

– Идите, идите, кто смелый?

Артём Габидуллин выполз из-за парты и, озираясь, поплёлся к доске. Миша Загибай пошёл за ним.

– Сладкая парочка, – пробурчала Света Буханкина, сдобная и пухлая, словно собственная фамилия.

– Помалкивай, Буханка, – огрызнулся Загибай.

– А-а-А-а-А, – ни с того ни с сего пропел гипсовый.

Всё затихло.

«Бульк!» – у Ольгыги на весь класс звякнуло сообщение в телефоне.

– Извините, – покраснела она и стала копошиться на своём столе, прячась за стопкой тетрадей.

– А-а-А-а-А, – снова пропел гипсовый.

Я взяла ручку и, пока не забыла, записала на полях в углу тетради его имя «Влад. Ус.»

– Ну, чего молчите? Повторяйте за мной.

Габидуллин и Загибай захихикали.

– Разве тут что-то смешное? Я спросил, кто умеет петь.

Гипсовый взглядом показал парням вернуться на место.

– Давайте я всех прослушаю, – он снова откинул волосы и подошёл к первой парте.

– А-а-А-а-А, – пропел он, глядя на Буханкину.

Светка стала белой, точно мука, потом по щекам у неё расплылись румяные круги, похожие на запечённую верхушку столовской булочки.

– Не стесняйся, здесь нет ничего особенного. Я хочу понять, у кого есть голос, потенциал…

Буханкина встала из-за парты и промычала:

– А… а… а… а… а.

– Хорошо, – сказал Владимир Устинович и подошёл к Валуевой.

Валуева глотнула воздух, как рыба, которую только что вытащили из воды, и попыталась повторить распевку. Кто-то хихикнул.

Гипсовый тряхнул головой и посмотрел исподлобья. Все опять притихли. Он пошёл по рядам. Спели Лена Наумова, Манюня Игошина, Лиза Пузанова, девчонки со второго ряда. Оставалась Ира Зарубина, а дальше я…

Я достала телефон и, спрятав под парту, включила фронтальную камеру. Зеркало, конечно, так себе, но я наслюнявила палец и пригладила брови – у меня они, в отличие от волос, густые чересчур, а мама выщипывать не даёт.

Ира пропищала своим мышиным голоском. Подошла моя очередь. Ладони вспотели.

– А-а-А, – затянул гипсовый, и меня тоже начало затягивать. Я смотрела, как на бесцветном лице раздуваются ноздри. Всё больше и больше. Настоящие чёрные дыры. Просто космос, какие огромные. Весь звук, который шёл у него изнутри, проходил сквозь них, словно через медные трубы.

Я спела, быстро уселась на место и начала рисовать на полях вензеля и завитушки.

Мальчики почти всем классом участвовать в прослушивании отказались. Гипсовый вернулся к доске и сказал:

– Простите, я пока не знаю ваших имён. Можно пригласить вас, – он показал рукой на Нику Кривошееву, – и вас.

Я обернулась, пытаясь понять, кому в нашем ряду он махнул.

– Вас, вас! – Гипсовый смотрел прямо на меня.

– Меня??? – Я ещё раз покрутила головой.

– Да, вас! У вас хороший голос. Вам что же, ни разу не говорили?

Я опустила глаза. Я обожала петь. Знала наизусть все песни, которые крутили по радио и которые напевала бабушка: «Огней так много золотых», «Ой, цветёт калина», «Что стоишь, качаясь, тонкая рябина» – и ещё кучу народных. Но это когда маленькой была. Сейчас папа работает дома и шуметь не разрешает. А в детстве я вечно устраивала концерты, но всерьёз к этому никто не относился. Хвалила только бабушка, но она умиляется всему, что бы я ни сделала: смазанному рисунку или кривой игольной подушке на рукоделии. На то она и бабушка. Мне и в голову не приходило, что я могу петь. Что у меня есть голос.

Глава 2

Глухая

Да и как верить бабушкиным словам про хороший голос, если она глухая? Правда, пару лет назад она ещё ничего, могла разговор поддерживать, а теперь совсем молчит, в беседу никогда не вступает. Хотя и вступать, по правде говоря, особо некуда. Бесед у нас дома немного. Чаще совсем тишина. Папа всё время работает, ему мешать нельзя. Мама в своих заботах вечно. Спросишь что-то, а она, как бабушка, не слышит. Повторять приходится, и тогда мама откуда-то из своих мыслей выныривает: «А? Вера, ты что-то сказала?»

С бабушкой только я и общаюсь. Особенно если папы дома нет. Потому что ей кричать надо. Я к самому уху наклоняюсь и говорю громко так, и между каждым словом пробелы ставлю, чтобы одно от другого отделить.

Мама с бабушкой говорит, только когда нужно что-то, ну, там, на обед позвать или про лекарства спросить. А папа совсем не говорит. Хотя это ведь его мама…

Голос у папы тихий, и я в жизни не слышала, чтобы он его повысил. Из папы вообще лишнего не вытянешь, скорее земля треснет, чем он закричит или дверью хлопнет, как делает мама, когда разозлится. Но лучше пусть мама кричит и дверями хлопает. Это, конечно, неприятно, но всегда понятно и не страшно. Если злится папа, у меня внизу живота всё сжимается и нос холодеет, самый кончик. Лицо у папы такое жуткое становится, ледяное, и сам он в камень превращается, который ничем не пробьёшь.

Вот, бывает, он скажет что-то, а бабушка переспрашивает. Папа сразу нервничать начинает. Я это по щекам вижу, они у него двигаются, оттого что он внутри зубы с силой сжимает. Я тогда бегу переводить. Повторяю бабушке его слова – громко и с пробелами.

Бабушку жалко. У неё такое лицо становится, когда она не слышит… Как у щенка, который не понимает, что ему хозяин говорит. Глаза грустные, и голова чуть набок. А иногда ей что-то скажут, и она кивает, мол, поняла, а в глазах пустота. Значит, не разобрала, а признаваться не хочет, неловко ей. Я тогда за других повторяю или обнимаю её просто. Бабушка меня по руке погладит: «Хороший у тебя голосок, Вера, звонкий».

Кстати, бабушка в юности в хоре пела. Может, голос у меня от неё?

Глава 3

Сальто

Обычно понедельник ужасно тягучий. Шесть уроков, да ещё каких… Математику – ненавижу. Географичка нудит. А физрук обзывает нас сосисками. Но этот понедельник прошёл незаметно.

Я влетела домой, напугала бабушку, обняв её со спины, и закрылась в комнате, чтобы не травмировать маму тем, что я криво сижу, загораживаю себе свет и вообще порчу её представления об идеальном ребёнке.

Гипсовый велел мне и Нике Кривошеевой прийти в актовый зал в среду после уроков. С понедельника до среды – целая вечность.

Параграф по истории я начинала читать раз пять и никак не могла продвинуться дальше первого абзаца. Слова не складывались вместе, смысл убегал, как молоко из кастрюли. Я отложила учебник.

«У вас хороший голос. Вам что же, ни разу не говорили?» Эта фраза была сладкой, словно бабушкино варенье. Я повторяла и повторяла её, и в груди что-то приятно расширялось.

Я подумала про Нику. Никогда не замечала, что она хорошо поёт. Да я и её особо не замечала… А на кого из одноклассников я вообще обращала внимание? Разве что на Габидуллина? Ну, его-то с вечными выкрутасами трудно не заметить. Выходит, я никого из наших толком не знаю, хотя вместе мы с первого класса.

Когда Полина в прошлом году перешла в другую школу, не доучившись с нами последнюю четверть, я осталась одна. Родители у неё неожиданно развелись, и Полина с мамой переехали в другой район.

Летом она ещё ко мне пару раз приезжала, но, когда началась учёба, видеться мы совсем перестали. У неё художка, танцы и английский с репетитором. Я ей даже завидовала: у нас ничего нормального поблизости, а возить меня некому. Папа всегда в работе, а мама машину не водит. Да если и водила бы, папа руль ей ни за что не доверит. «Она эмоциями управлять не умеет, какая тут машина…»

Нет, ну не то чтобы у нас совсем ничего нет. Два раза в неделю в школу Марьюшка приходит, точнее Валентина Петровна, педагог из Молодёжного центра – высокая и широкая, как шкаф в рекреации. Она кружок ведёт – «Марья-искусница». Там в целом ничего, даже интересно бывает, когда надо деревянную доску красками расписать или из гипса тарелку сделать. Обыкновенные «умелые ручки», в общем – занятия для всех, но из-за нелепого названия туда одни девчонки ходят. Прям институт благородных девиц, куда для полной картины наши местные профессора-отличники Калинин с Ладушкиным затесались, над которыми и так вся школа смеётся.

Правда, недавно Габидуллин припёрся. Что там забыл, не знаю. Наверное, новых зрителей для своих показательных выступлений найти, ну уж точно не рамочки для фоток из папье-маше делать.

В общем, это больше не на кружок, а на обычный урок похоже. Болтать нам Марьюшка не даёт – у неё, видите ли, от шума голова болит. Молчим себе как рыбы. Лепим, клеим. Скучища.

Посмотрим теперь, как Марьюшка с Габидуллиным бодаться будет, интересно, кто кого. Он совсем без башки, может сесть на учительское место и не вставать, пока за директором не пойдут. Некоторые учителя его даже боятся.

В школе у него целый фан-клуб, особенно из младшеклассников, в рот ему заглядывают. Но меня его выходки не впечатляют, я уже наизусть все эти приколы знаю.

В общем, от мысли, что наконец в школе будет что-то новое, невидимая Вера внутри меня сделала сальто.

И вместо того чтобы учить уроки, я стала петь. Про себя. Я часто так делала. Слова звучали в голове, хотя мелодия всё равно прорывалась наружу, и я мычала себе под нос. Но дверь была закрыта, и помешать папе я не могла.

…Оранжевое небо,

Оранжевое море,

Оранжевая зелень,

Оранжевый верблюд…[1]

Вечером я хотела рассказать о прослушивании родителям, но папа не любит, когда говорят за едой. После ужина он сразу ушёл в кабинет, а мама так глубоко занырнула в себя, что я побоялась за ней погружаться.

Глава 4

Яркими пятнами

Во вторник на перемене я подсела к Нике. Чувствовала себя шариком, который так сильно надули, что он вот-вот лопнет. Толкнула её локтем:

– Что думаешь про среду?

– Не знаю, странно, что он только нас двоих выбрал. Что это за кружок из двух человек?

– А может, он дуэт хочет сделать. Будем на последнем звонке с тобой петь.

– Может…

Прозвенел обычный, мерзко-громкий звонок, и в класс вошла Мартышка. Это Габидуллин так её назвал, но прозвище приклеилось к учительнице ИЗО Анне Ивановне Мартыновой, словно супер-клеем, и его тут же подхватила вся школа. И дело было не только в фамилии. Круглое лицо, оттопыренные уши. Нижняя челюсть чуть выдаётся, зубы не прикрыты губами. И голос у неё тонкий, писклявый. Но уроки её мне нравились, да и сама Мартышка была человечнее, чем многие другие наши учителя.

– Садитесь, – распорядилась Анна Ивановна.

Она повернулась к нам спиной и повесила на доске три картинки.

– Тема сегодняшнего урока: натюрморт. Перед вами известные образцы искусства. Первый – репродукция картины Поля Сезанна «Корзина яблок». «Я хочу поразить Париж с помощью моркови и яблока», – сказал художник.

Ему это явно удалось. В картине не было изящности и красоты – пышных букетов в вазах и лоснящихся фруктов. На столе обычная плетёная корзина, бутылка из тёмного стекла, яблоки. Резкие мазки сделаны как будто наспех, небрежно, но сколько здесь жизни! Казалось, что яблоки, которые высыпались из корзины, вот-вот упадут на пол.

– Это картина «Тыква» Ильи Машкова. Его называют королём русского натюрморта. – Мартышка сделала несколько круговых движений, как бы обводя нарисованную тыкву в воздухе.

Огромная ребристая тыква заполняла собой почти весь холст, точно большое рыжее солнце.

– А это «Натюрморт» Казимира Малевича.

– О, я так тоже могу! – выкрикнул с задней парты Габидуллин.

Все засмеялись. Картина, правда, была похожа на детский рисунок. Яркие, кричащие цвета. Жирные линии – казалось, что нарисованные краской фрукты обвели чёрным фломастером, – и полное отсутствие тени.

– Вот и прекрасно, Артём! У тебя для этого целый урок. Только смотри, чтобы чёрный квадрат не получился. Напоминаю: тема урока – натюрморт. – Мартышка поставила на стол глиняный кувшин и положила рядом два яблока. – Не забывайте про свет и объём.

Все зашуршали альбомами. И хотя рисовать я любила, упорядочить на бумаге окружающие предметы не могла. Сейчас я была способна разве что на дриппинг. Нам об этой форме абстрактной живописи тоже Мартышка рассказывала, когда Габидуллин залил красками весь листок вместо того, чтобы нарисовать осенний пейзаж. Точно! Мне бы сейчас огромное полотно – и забрызгать его, заполнить яркими пятнами.

Глава 5

Необыкновенный

Не знаю, как вышло, но в среду я пришла за двадцать минут до начала уроков. И день получился совсем бесконечным. Я всё смотрела на время в телефоне, а оно не двигалось.

Когда уроки закончились, я подождала, пока Ника соберёт учебники, и мы побежали к актовому залу.

Двери были закрыты.

– А точно сегодня? – Ника полезла в телефон проверить.

– Он сказал: в среду, после уроков. Может, после шестого? У нас же сегодня пять…

– Ой, правда… А как его, кстати, зовут?

Я достала тетрадку и долистала до страницы с завитками, которые рисовала на музыке.

– Влад. Ус, – хихикнула я и показала Нике запись на полях.

– Владислав Усманович? Владлен Уссамович?

Мы покатывались со смеху и не заметили, когда к актовому залу подошли трое. Парни – на класс старше нас.

Двоих я точно видела раньше. Один – сутулый, с едва уловимой усмешкой на худом лице, второй – полный и очень громкий. Я даже знала его имя – Сергей Горелов. Если уроки у нас шли в соседних кабинетах, его было слышно через стену. А на перемене он заполнял собой всё пространство – раскатисто смеялся над собственными шутками или бурно что-то рассказывал, собирая вокруг себя зрителей. Может, поэтому больше никого из их класса я толком не знала. И третьего парня, кажется, видела впервые.

Мы с Никой притихли. Парни тоже сперва молчали. Мы смотрели друг на друга, как бы оценивая, пытаясь угадать, что задумал Владус.

– Вы тоже к этому… как его? Устюговичу? – пробасил Горелов.

Я не удержалась и захихикала.

– Ага! – бойко вступила в разговор Ника. – К Владусу!

– А, ребята, вы уже здесь. Отлично, отлично, – долетел до нас звучный голос из глубины коридора.

Владус собственной персоной в несколько шагов оказался у двери и зазвенел ключами.

– Прошу! – длинной рукой он показал нам «входить».

Ника вошла в актовый зал, я юркнула следом.

Неужели мы будем петь вместе? Разве кого-то ещё будет слышно, если Горелов откроет рот?

– Мальчики, идёмте в подсобку, сразу достанем всё необходимое.

Необходимое? Стойки с микрофонами стояли на сцене. Правда, только три. А нас, как оказалось, пятеро… Они принесут ещё два микрофона?

Первым из подсобки вынырнул сутулый с чёрным футляром на плече. Выяснилось, его зовут Денис.

– Дэн, давай шустрее. А то на пятки наступлю! – Горелов шёл следом и тащил в руках что-то громоздкое, похожее на круглую бочку.

Затем вышел Владус с двумя бочками поменьше. Последним шёл парень без имени с синтезатором под мышкой.

– Музыкальные инструменты! Парни будут играть. Мы будем настоящей группой! – Я слегка толкнула Нику плечом и улыбнулась. Хотя хотелось подпрыгнуть и закричать на всю школу: мы будем петь!

Пока мальчишки под руководством Владуса настраивали гитару, барабаны и синтезатор, я смотрела на того третьего. И почему я раньше его не замечала? Хотя ничего удивительного. Маленького роста. Прямо как я. Светлые волосы. Совершенно обыкновенное лицо. Даже и рассказать нечего. Но когда он начал петь…

Оказалось, его тоже взяли солистом. Владус выдал распечатки с текстами. Один листок нам с Никой, один ему.

Я жадно вслушивалась, когда мальчишки переговаривались между собой, чтобы услышать имя, но его ни разу не назвали.

– Итак, попробуем. Пока без инструментов. – Владус включил фонограмму и после проигрыша махнул рукой. – Эмиль, вступай!

Эмиль… Я смотрела на удлинённые светлые волосы, на тонкий прямой нос и высокие скулы. Глаза у него были серо-голубые в обрамлении по-девчачьи густых ресниц. Особенно выделялись на маленьком лице полные губы. Совсем не мальчишеские, но я не могла отвести глаз. Я смотрела, как он шевелит ими, и только через некоторое время в сознание ворвался голос. Высокий и пронзительный, он проникал в самое сердце.

Я всматривалась всё больше. Утончённое, какое-то благородное и грустное лицо. Или такой была песня? Эмиль пел, опустив глаза и чуть наклонив голову. И мне вдруг показалось, что он поёт для меня. Как будто в актовом зале больше никого не было.

Я слушала и удивлялась недавним мыслям. Как я могла считать его обыкновенным?!

– Неплохо, – остановил музыку Владус, – теперь девочки.

Мы с Никой подошли к микрофонам. Ладони вспотели, как тогда на прослушивании. В горле пересохло, и я судорожно начала глотать.

Музыка заиграла. Но её заглушала мысль, навязчиво стучавшая в голове: только бы не сфальшивить!

Глава 6

Чистая нота

Спела я хорошо. Бабушке бы точно понравилось. Мне хотелось, чтобы Эмиль смотрел на меня. Но его взгляда я ни разу не поймала.

Мы спустились со сцены, а парни снова встали за инструменты. Владус что-то объяснял: то садился за барабаны, то подходил к синтезатору, то брал гитару. Я не слушала, я смотрела на Эмиля. Как спадают на глаза его волосы. Как сосредоточенно он слушает Владуса. Как старательно нажимает на клавиши.

– Репетиция окончена, – объявил Владус.

Я с замиранием ждала, когда он назовёт день новой встречи.

– Заниматься пока будем отдельно, – оборвал все надежды Владус. – С ребятами, по вторникам, будем учиться играть. Вас, девочки, жду в это же время в следующую среду.

– Как тебе? – спросила меня Ника по пути в раздевалку.

– Здо`рово! – Меня охватила внезапная радость, оттого что теперь можно заниматься любимым делом, есть с кем поговорить и появился тот, на кого хочется смотреть, не отводя взгляда…

– Скорее бы какой-нибудь праздник в школе. Наверное, выступать будем. – Ника покривлялась, изображая в руке микрофон. – Представляешь, как в классе удивятся!

– Ага. А тебе не страшно? – уточнила я.

– Пока нет, – засмеялась Ника. – Вот когда скажут на сцену выходить, узнаем.

Мы оделись и вышли из школы.

– Ну, пока! – помахала Ника. – Жаль, что нам в разные стороны.

– Ага, – согласилась я. – До завтра.

Я шла вприпрыжку. Думала, как расскажу бабушке о репетиции, если… папы дома не будет. А потом попыталась представить лицо Эмиля и поняла, что не могу. Я вспоминала тонкий нос, высокие скулы, губы. Но в портрет кусочки пазла никак не складывались.

– Бу! – Сзади кто-то резко схватил меня за плечи.

– Дурак, что ли? – толкнула я Габидуллина. – Напугал!

Приятное послевкусие от сегодняшнего дня в школе мгновенно улетучилось.

– Ты откуда взялся? У нас уроки давно закончились, – пробурчала я.

– Тебя ждал! – наигранно сказал Габидуллин.

– Очень смешно. Лучше бы в той стороне ты жил, а не Ника, – процедила я сквозь зубы.

Габидуллин шёл рядом и болтал всю дорогу. А я думала: вот бы папы не было дома. Очень хотелось поделиться радостью. А разделить её могла только бабушка.

Я скользнула в подъезд, довольная, что наконец-то отвязалась от Габидуллина, и влетела на второй этаж.

В квартире было тихо. Впрочем, как и всегда. Понять, кто дома, – невозможно, пока не проверишь.

Я повесила ветровку и заглянула в первую комнату. Бабушка дремала на диване. Я пошла дальше. В кухне на плите стояла кастрюля – мама приготовила обед и уехала на работу. Я подошла к папиному кабинету. Дверь закрыта. Я прислушалась. Тихо. Я толкнула дверь.

– Вера, не сейчас! – выпалил, не оборачиваясь, папа. – Очень важный вопрос, не отвлекай.

Я вздохнула. Мысленно сказала «привет» и пошла к себе.

У моей радости будто отключили звук. Я прислушивалась к себе, но больше не чувствовала той бури эмоций, которая бушевала у меня внутри совсем недавно.

Репетиция. Владус. Ника. Эмиль. Всё стало каким-то далёким, словно и вовсе было не со мной.

Я воткнула наушники и включила любимую подборку. Музыка потекла по телу успокоительным. Стало чуть легче. Я достала скетчбук, взяла карандаш и залезла на подоконник. В голове туман, что рисовать, я не знала и просто стала штриховать белый лист. Монотонно водила рукой, пока он не стал серым. Медитация сработала.

Я уставилась в окно и начала снова прокручивать в голове сегодняшний день. Походку Владуса, быструю и широкую, как его голос. Пустой актовый зал, обычно забитый людьми, но сегодня принадлежащий только нам. Никину улыбку на прощанье. Эмиля.

Это имя звучало в голове так звонко. Как нота. Высокая и чистая. Э-миль.

Глава 7

Расширяем диапазон

– Сперва распоёмся. – Репетицию Владус начал со своего любимого «А-а-А-а-А».

Мне нравилось наблюдать за ним. Скулы, нос, лоб, словно выточенные искусным мастером. Выразительные черты. Строгий взгляд. Но когда Владус начинал петь, всё менялось. Лицо становилось мягким, подвижным. Внутри у меня всё замирало. Мне хотелось петь так же, как он. Легко. Без надрыва, без перепадов в голосе.

– Чтобы петь без переломных нот, нужно правильно расширять диапазон. – Владус посмотрел прямо на меня, и я на мгновение засомневалась, не сказала ли я это вслух. Или Владус умеет читать мысли?!

– Мы будем учиться переходить из грудного регистра на фальцет. Для этого должно быть хорошо поставленное дыхание и гибкие связки. Разомнём их.

Владус отошёл к кулеру и налил себе воды. Воспользовавшись паузой, Ника обхватила себя за шею и начала её массировать, видимо, изображая, как разминает связки.

Мне нравилось всё, что происходит. Стоять рядом с Никой на сцене, смотреть, как она дурачится, слушать Владуса и повторять то, что он вытворяет с голосом.

– Выполним упражнение. С закрытым ртом. Быстро взлетаем голосом снизу вверх и опускаемся сверху вниз.

Голос Владуса зазвучал внутри него, было похоже, как невидимым смычком водят по невидимой скрипке. Владус замолк, приглашая заиграть наши скрипки.

– Теперь то же самое с открытым ртом.

Мы повторили.

– Теперь поскулим, как щенок, начиная с самой высокой ноты, которую только можете взять. Звук направляем назад, а не вперёд.

Я не смогла сдержать улыбки, но Владус этого не заметил, он был погружён в музыку. Он был сам – музыка.

– А сейчас пробуем петь с широко открытым ртом.

И я старалась делать всё, что он говорит.

Мы долго распевались. Потом пели – одну и ту же песню снова и снова. Репетиция пролетала как один миг. Но мне было мало.

Я чувствовала, как в горле становилось горячо. Связки разогревались, словно я выпила большую чашку тёплого чая. И это тепло разливалось по всему телу, ещё долго согревало меня целиком.

Глава 8

Трудно дышать

Неделя стала отсчитываться у меня от среды до среды. С пятницы до понедельника тянулась, как плавленный на бутербродах сыр. Но потом!

С Никой мы теперь всё время ходили вместе. Оказалось, с ней можно болтать не только про репетиции. Она всегда знала, что задано. Смешно изображала Габидуллина. И здорово рассказывала о камнях, которые они собирали с папой. Никогда бы не подумала, что буду с интересом слушать про магматические породы и вулканическое стекло. А ещё. Я рассказала ей про Эмиля. И по вторникам Ника шла со мной невзначай прогуляться мимо актового зала.

Чаще всего дверь была закрыта. И тогда мы стояли и слушали, как бренчит скромная гитара, грохочет выскочка-барабан и загадочно перебирает клавишами электронное пианино.

Среда была особенным днём. Я не помнила, как пролетали уроки. Но после пятого Владус неизменно появлялся в коридоре и, поравнявшись с нами, расплывался в улыбке.

Мы мало разговаривали. Всё заполняла музыка. И Владус весь был в ней. За Ольгыгой я такого не замечала. Если бы не урок музыки, который она вела, я бы в жизни не сказала, что она как-то с ней связана. О музыке Ольгыга говорила ровно, без огонька, и на уроке мы частенько скучали… Может, если бы ещё в началке она сказала мне, что у меня есть голос, всё давно было бы по-другому… Мы вообще на музыке мало пели, больше разговаривали и иногда совсем не про ноты или композиторов. Ольгыга могла пол-урока отчитывать Габидуллина, а ещё любила прочитать нам лекцию о том, как тяжек учительский труд.

Владус больше молчал. Лишь время от времени он давал нам короткие рекомендации и размахивал длинными руками, показывая, как извлекать звук. Но эта его улыбка говорила больше, чем все слова на свете. Она подбадривала. Поощряла. Обозначала участие совершенно чужого человека, которому почему-то очень хотелось, чтобы у нас получилось. Эта улыбка была оценкой, маяком. Мы с Никой могли без ошибок понять, когда спели хорошо, а когда репетиция прошла не очень.

Дома про мои музыкальные занятия узнали где-то через месяц. Всё не было подходящего момента рассказать. То папа занят, то мама слишком погружена в свои мысли. А недели две домой вообще возвращаться не хотелось, не то что с кем-то разговаривать.

Папа почти не выходил из кабинета, даже ужин забирал туда. Но не тогда, когда мама разогревала еду, а уже когда она уходила из кухни. А мама в эти дни была похожа на робота. Строгала салат, забрасывала бельё в машинку – резко, отрывисто, как будто запустили механическую программу. И на лице – никаких эмоций. Бабушка, и без того незаметная, напоминала тень. Часто лежала и только грустно улыбалась, когда я заглядывала в комнату.

Знаю, что мама этого не любит, но я набралась смелости и спросила: «Вы поругались?» На мгновение в её лице что-то изменилось, брови взлетели, но тут же снова встретились у переносицы: «С ним нельзя поругаться!» Мама разорвала упаковку гороха и перевернула в контейнер. Горох забарабанил по пластику, и из банки вырвалось облачко белой пыли.

Точно. Поссорились. Лучше бы они вспылили. Покричали друг на друга и, выпустив пар, снова сидели за ужином вместе. Но это мучительное безмолвное противостояние длилось вечность. Дома было трудно дышать.

Глава 9

Рыба в воде

Когда я наконец сказала, что пою в школьной группе, мама зачем-то уточнила, успеваю ли я делать уроки, а папа только пожал плечами: «И есть польза от этих занятий?»

Я потом долго про это думала. Что полезного в том, чтобы петь?.. Многие у нас в классе занимаются английским с репетиторами. Кого-то возят на фигурное катание и футбол в спортшколу в соседнем районе. Калинин с Ладушкиным – наши отличники – ходят на программирование. И тут никаких вопросов. Английский и программирование наверняка пригодятся в жизни, спорт нужен для здоровья. А петь в школьной группе – это вроде развлечение?.. Трата времени, которое лучше использовать для учёбы…

Но я ещё никогда не чувствовала себя так, как на репетициях. Словно раньше я была рыбой без воды, которая беззвучно открывала рот, хватая воздух, а потом меня вдруг запустили в аквариум.

Когда я брала в руки микрофон и включалась музыка, всё менялось. Я не испытывала стеснения, как в классе, когда меня вызывали к доске. Мне даже, наоборот, нравилось, если на меня смотрят. Но больше всего я любила момент, когда закончился проигрыш и нужно поймать мгновение, чтобы вступать, включать голос.

Мне нравилось брать ноту за нотой – выше, выше, точно забираешься в гору, но тебе это совсем не трудно. С каждым новым шагом всё легче и легче дышать, потому что воздух здесь свежий и чистый. А остальные там, внизу, смотрят удивлённо и с восхищением – как это у неё получается?!

С Владусом было легко. Хотя добряком его не назовёшь. Он, скорее, был строгим. Немногословный, сдержанный, но, когда я начинала петь, лицо его менялось. Оно уже было не гипсовым, а скорее, из пластилина – мягким, податливым. Все углы сглаживались. Владус кивал в такт музыке, и ноздри его расширялись, как будто он пел вместе со мной, не открывая рта.

А может, так хорошо было не из-за музыки?

С Эмилем мы по-прежнему почти не виделись. Если Сергей Горелов оказывался всегда и везде – на каждой перемене, в каком бы кабинете мы ни занимались – его всегда было много. Он громко шутил, сам хохотал, задевал одноклассниц, препирался с учителями. То Эмиль был невидимкой. Если мне удавалось увидеть его хотя бы один раз за день, то день я считала удачным. Но даже когда встретить его не получалось, мне хватало просто знать, что он есть. От мыслей о нём всё внутри наполнялось, и рыбке в аквариуме хотелось плыть быстро-быстро, махая крыльями-плавниками.

Глава 10

Камни с неба

В среду я проснулась раньше будильника с противным чувством тревоги. Сглотнула и поняла, что першит в горле. Катастрофа! Если у меня начиналась простуда, это надолго. Сначала будет болеть горло, потом добавится кашель и сопли на месяц…

Я побежала на кухню и стала рыться в аптечке. Я не слышала, как вошла мама.

– Вера, что случилось?

– Горло, – виновато сказала я. Потому что знала, как не понравится ей новость о том, что я заболела.

– О-о-ох, – выдохнула мама мучительно и протяжно, и я почувствовала себя ещё более виновато.

– Только четверть началась! И, как всегда, в самый неподходящий момент. У меня проект. Я не могу сидеть дома…

Как будто для болезни может быть подходящий момент. Я пожалела, что пришла на кухню. Нужно было зайти в аптеку по дороге в школу. А сейчас мама ещё, чего доброго, на уроки не пустит.

– Может, показалось… – пробормотала я. – Мне уже лучше. Правда.

Пропустить школу я не могла. Сегодня репетиция. К тому же Владус сказал, что мы будем пробовать играть и петь вместе, потому что скоро районный праздник и нам выступать.

– Сейчас чай тебе сделаю.

Мама отрезала лимон и натёрла имбирь. Я сморщилась, потому что терпеть не могла это зелье, но ничего не сказала и, зажмурившись, выпила всё до последней капли.

– Как сейчас? – мама заглянула в комнату, когда я была уже почти одета.

– Нормально, – соврала я.

– Точно? – спросила мама с недоверием, но облегчённо вздохнула, когда я подтвердила ответ.

– Ладно. Если станет хуже, звони. – Она сунула мне в рюкзак таблетки для рассасывания. И я выскользнула за дверь.

Как это у нас бывает, похолодало без предупреждений. Вчера утром в кроссовках было ещё нормально, а по дороге из школы у меня сильно замёрзли ноги. Да и если бы я сразу пошла домой, а то мы с Никой ещё долго торчали возле школы – никак не могли наболтаться, и она смеялась над тем, как я «пляшу», переминаясь с ноги на ногу.

Сегодня я утеплилась по полной. Надела свитер, застегнула куртку до самого верха.

С Никой мы встретились перед входом в школу.

– Ты как? – спросила она. – Волнуешься?

В животе у меня перехватило, потому что я представила, как встречу Эмиля.

– Показалось с утра, что горло заболело. – Я открыла дверь и пропустила Нику вперёд.

– Это психосоматика. – Школьная дверь с грохотом захлопнулась.

– Чего? – переспросила я.

– Папа так говорит. Ты же вчера наверняка целый день про эту репетицию думала. И про то, что ноги заморозила и что вдруг заболеешь. Всё будет хорошо, Вера! Верь мне. – Ника засмеялась как-то по-детски весело, и мне сразу стало легко.

– Ты домашку сделала? – спросила она, когда мы заходили в класс.

И мне вдруг захотелось обнять её крепко-крепко, ведь я точно знала – это чтобы меня отвлечь.

Русский отменили, потому что Птица – Анна Павловна Птицына, русичка и наша классная руководительница – в очередной раз ушла на больничный, и репетицию пришлось ждать целый урок. Горло не болело. И я мысленно благодарила Нику, пока она рассказывала мне, что на земле есть камни древнее нашей планеты.

– Угадай, откуда они?

– С неба свалились, – попыталась я отделаться от разговора, который отвлекал меня от мыслей о репетиции, нашем выступлении, Эмиле.

– Точно! – довольно воскликнула Ника. – Самые древние камни на Земле – это метеориты. У меня дома есть. Представляешь? Хочешь, приходи ко мне после уроков, покажу.

Глава 11

Невидимая карусель

Эмиль был в чёрной футболке, и его светлая кожа казалась прозрачной, если приглядеться, можно, наверное, увидеть его насквозь. Но сколько я ни всматривалась, не могла прочитать, что у него внутри. И от этого к нему тянуло ещё сильнее. Мне хотелось поймать на себе хотя бы один мимолётный взгляд, но его чёрные ресницы были всё время опущены.

– Сначала мальчики! – скомандовал Владус, и ребята поднялись на сцену актового зала. Сергей Горелов сел за барабаны, Денис перекинул через плечо гитару, Эмиль нажал какие-то кнопки на синтезаторе.

– Пробуем. – Владус кивнул, и парни стали играть.

Поспорил старенький автомобиль,

Что пробежит он четыреста миль…

Голос у Эмиля был высокий и красивый. И вместо «миль» мне мерещилось его звонкое имя.

Этой песни я никогда раньше не слышала, но не могла отделаться от ощущения, что я её знаю. И когда Эмиль запел припев:

…Крепко держит руль рука,

Пусть дорога нелегка,

А удача далека,

Отсюда не видно…[2]

я неожиданно для себя начала подпевать: «Baby, you can drive my car, / Yes I’m gonna be a star»[3].

Когда я была маленькой, папа часто включал пластинку «Битлз». От этого воспоминания программа в моём внутреннем компьютере начала медленно загружаться. Почему я совсем об этом забыла? Как будто кто-то намеренно стёр эту важную запись из памяти. Папа слушал музыку! Папа любил «Битлз»! Как он мог спросить меня, какая польза в том, чтобы петь? Кто подменил его? Как это случилось?!

– Вера! Вера! – Я почувствовала себя собственной матерью, именно так обычно я пыталась вытянуть её из потока мыслей, в который она погружалась настолько глубоко, что мне не всегда это удавалось. Владус ещё раз позвал меня. Ника уже стояла на сцене. Я вскочила и подлетела к микрофону.

– Начали! – Взмахнул рукой Владус, и ребята заиграли на инструментах. Музыка, как ветер, ворвавшийся в открытое окно, накрыла, захватила меня. Она проникла внутрь, наполнила до самой макушки, и я боялась, что от этого переполняющего чувства не смогу произнести ни звука. Но вот наступил момент. Вступление!

– И! – гипсовый указал на нас невидимой дирижёрской палочкой, и мы с Никой запели.

Кружит Земля, как в детстве карусель,

А над Землёй кружат ветра потерь,

Ветра потерь, разлук, обид и зла.

Им нет числа…[4]

Музыка просачивалась сквозь меня, я чувствовала её каждой клеткой.

Владус плавно двигал рукой под музыку, будто качал колыбель. За окном от ветра танцевали ветки, попадая точно в такт.

Репетиция закончилась. Но внутри меня долго кружилась невидимая карусель. Через месяц мы будем выступать на сцене Молодёжного центра. И до этого времени все репетиции у нас будут проходить вместе.

Глава 12

Не об уроках

Когда я возвращалась домой, деревья уже не танцевали. Они бились в истерике – гнулись то в одну, то в другую сторону от разыгравшегося ветра. Это был не тот ветер, который дарит прохладу, освежает в жару. Он был злым.

Словно преступник, притаившийся за углом перед тем, как напасть, он затихал, а потом внезапно налетал, сбивая с ног. Хлестал по лицу так, что я начинала захлёбываться, а когда пыталась от него увернуться, толкал в спину, прогонял со своей территории.

Бывало, когда начинало холодать, я специально шла из школы без шапки. Этого хватало, чтобы уже наутро проснуться без голоса. И маме приходилось идти на больничный. Тогда мы могли говорить. Точнее, я шептала, а мама постоянно одёргивала: «Молчи, молчи! Не надрывай голос». Но даже если мы молчали, она была рядом. Её мысли были обо мне. Она варила мне компот из кизила, грела молоко с мёдом и содой, обматывала грудь и спину шерстяным платком, как делала её мама в детстве.

Но теперь мне нельзя терять голос. Я, как могла, натянула шапку, намотала шарф потуже и поспешила к дому, время от времени поворачиваясь к ветру спиной, чтобы перевести дыхание.

Мама уже вернулась с работы. Из кухни пахло мясом в томатном соусе, который я терпеть не могла.

– Вера, ужинать!

Я повесила куртку, помыла руки и зашла в свою комнату. Есть не хотелось. Мне хотелось нарисовать Эмиля. Я села на подоконник и взяла скетчбук. Отрывистые линии, попытка набросать профиль, но образ в памяти снова расплылся, я старалась ухватиться за отдельные черты, но увидеть картинку целиком не могла.

– Вера! – я услышала мамин голос, когда он был уже рядом. Дверь резко открылась.

– Вера! Ты опять?! – по маминому лицу я поняла, что она звала не один раз. Она раскраснелась. В глазах негодование, возмущение, гнев…

– Вера, когда это закончится?! Сколько раз я должна повторить, чтобы ты услышала? Все уже сели!

Мама переключалась мгновенно. Как будто внутри у неё был невидимый тумблер. Вот она в состоянии покоя, и тут же – щёлк – завелась, вскипела, вот-вот взорвётся. Я знала это. И очень это не любила. Я честно пыталась себя контролировать, чтобы не вызывать мамины вспышки, но каждый раз это получалось не специально. Я правда её не слышала. Я хотела нарисовать Эмиля.

За столом, как всегда, сидели молча. Папа одной рукой держал вилку, другой что-то проматывал в телефоне. Бабушка к столу не вышла. Мама сказала, что она неважно себя чувствует.

Я поковыряла мясо в тарелке, сказала спасибо и поставила почти нетронутый ужин рядом с раковиной. Мама нарочито громко вздохнула, и я шмыгнула из кухни.

Бабушка лежала на своём диване. Я села на край и прижалась к ней.

– Вера, – сказала она со своей особой нежностью и погладила по голове. – Верочка.

Мне очень захотелось рассказать ей про репетицию, про Эмиля. Но нужно было кричать, чтобы она поняла, но чтобы слышали родители, мне совсем не хотелось. Мало того, что трачу время непонятно на что, так ещё и думаю не об уроках…

Глава 13

Комок радости

Ира Зарубина, с которой я сидела, толкнула меня под партой ногой.

– Тебя к доске, – шепнула она.

Я подняла голову. Виктор Сергеевич смотрел на меня в упор. Я встала, пытаясь понять задание.

– Так ты пойдёшь отвечать, Вера? – повторил историк с укором. – Или ты дар речи потеряла?

Я не знала, что ответить.

– Голос! – выкрикнула Ника с третьей парты. – У Веры голос пропал… Простыла. Вчера вон какой ветер был. Можно, я отвечу?

Виктор Сергеевич кивнул, Ника пошла к доске, я села. Чувство благодарности неожиданно сменилось новым. Я не сразу поняла, что со мной. Лоб стал мокрым. Ноги ватными. Сердце заколотилось. Страх навсегда потерять голос накрыл меня с головой. Я старалась дышать глубже, чтобы избавиться от жуткого чувства.

До конца уроков я не могла отвязаться от мыслей, что будет, если я не смогу петь, ходить на репетиции, видеть Владуса, Эмиля. Я даже не стала рассказывать об этом Нике – было страшно просто произносить это вслух.

С Никой мне повезло. Она всегда меня чувствовала. И никогда не приставала с расспросами, как это делала Полина, которая не отступала, пока я ей всё не расскажу.

– Пойдём ко мне после уроков? Сегодня у папы отгул и он готовит пиццу. Ты такую ещё не пробовала.

Я написала маме сообщение, что задержусь, и мы повернули в сторону Никиного дома.

Идти оказалось недалеко, она жила в длинной новостройке за почтой. Мы поднялись на четвёртый этаж. Я замедлила шаг, потому что было страшновато знакомиться с Никиными родителями. Но она улыбнулась как-то по-доброму.

– Родители будут очень рады, я много про тебя рассказывала.

Ника едва успела открыть дверь, как к её ногам подкатился пушистый шарик и оглушительно затявкал.

– Жужа, Жужечка, тише, тише!

Маленький белый пёс подпрыгивал, пытаясь облизать Никины руки, но не доставал, громко взвизгивал, подпрыгивал снова и, упрашивая обратить на него внимание, тонко скулил.

– Прямо как наша распевка. «На самой высокой ноте», – изобразила я Владуса.

– Точно! – Ника, смеясь, опустилась на колени и начала трепать пушистый комок.

– Это мой подарок, – посмотрела она на меня снизу вверх. – Я давно хотела собаку, и папа подарил мне шпица на день рождения. Зашёл домой с коробкой, хотел, чтобы я угадала, что там, но долго думать не пришлось. Коробка слишком громко лаяла.

Ника рассмеялась и подняла Жужу.

– Папа называет её Комок радости. На, подержи, настроение сразу улучшится.

Я взяла пушистый шарик и почувствовала, как по телу побежало приятное тепло. Жужа лизнула меня в нос, и Ника захохотала так звонко, что её смех показался похож на Жужино тявканье.

– Ага, у нас гости! – из-за угла выглянул высокий мужчина. Тёмные волосы с проседью и смешная ямочка на гладко выбритом подбородке.

В руках у него была белая лепёшка, он вдруг резко подкинул её, поймал указательным пальцем и начал крутить, точно это не тесто, а тканевая салфетка.

– Полчаса – и будем обедать. – Никин папа подмигнул и скрылся за дверью, явно чтобы меня не смущать.

– Жду вас на кулинарный мастер-класс! – крикнул он из кухни. – Приготовим лучшую пиццу в мире!

Ника забрала у меня Жужу и опустила на пол. Та снова начала тявкать и крутить хвостом, как заведённая. Мы повесили куртки и пошли в ванную.

Дома у Веры было хорошо. И я совсем не испытывала неловкости, как это обычно бывало в новом месте.

– Никуся! – поторопил нас Никин папа. – Я без вас не справлюсь.

Стол на кухне был весь в муке. Никин папа хлопнул в ладоши, как фокусник, и в стороны разлетелся белый порошок.

– Ловкость рук и никакого мошенничества! – Никин папа начал быстро выкладывать сосисочные кружочки на тонко раскатанный диск, на котором уже лежал слой натёртого сыра.

– Я думала, сыр сверху. – Я сама не ожидала, что так быстро освоюсь и заговорю с человеком, которого едва узнала.

– О! Ошибка новичка. – Никин папа присыпал разложенные сосиски каким-то пряным порошком. – А как же сырные тянучки? Ведь это в пицце самое главное – чтобы сыр тянулся тонкими ниточками, а не превращался в запечённую корку.

Никин папа взмахнул рукой, приглашая нас поучаствовать, и это движение напомнило мне о Владусе.

Ника разложила поверх сосисок сладкий перец, я посыпала сверху нарезанной зеленью.

– Шикарно! Крибле, крабле! – Никин папа сунул украшенный нами кругляш в разогретую духовку. – У вас ровно двадцать минут. Встречаемся на кухне, и прошу без опозданий.

Папа опять нам подмигнул, и Ника повела меня к себе в комнату.

Глава 14

Невидимые нити

Комната была маленькая, но с окном чуть ли не во всю стену и широким подоконником, заставленным коробочками.

Ника открыла одну и подозвала меня ближе.

– Ого, сколько камней! – восхитилась я в ответ на вопросительный взгляд Ники.

– Это аметист, папа привёз его из-под Мурманска. А это – цитрин, он с Урала. Вот морион – смотри, совсем чёрный. Правда, на палец ведьмы похож?! – О камнях Ника всегда говорила увлечённо, но сейчас, когда брала их в руки, лицо её становилось каким-то блаженным. Так смотрят на возлюбленных. Она говорила о камнях, словно они живые.

– Вот горный хрусталь. Древние греки думали, что это окаменевший лёд. На! – Ника сунула мне слипшиеся кристаллы. – Волшебно, правда?

– Угу. Как будто мини-замок Снежной королевы, – я улыбнулась подруге.

– Точно! – лицо Ники озарилось, и я была довольна, что нашла подходящий комплимент для её камней, чтобы сделать ей приятно.

– Как думаешь, что между ними общего?

Я пожала плечами. Камни были совершенно разные. Один ярко-фиолетовый, другой жёлтый, третий чёрный, а последний вообще прозрачный.

– Это всё кварцы. Родные братья!

В дверь позвонили.

– Мама Федю из сада забрала. Пойду открою.

Ника часто рассказывала про младшего брата. Если говорила не о камнях, то о нём.

Жужа снова затявкала. Её лай смешался с детским хохотом. Что-то говорил Никин папа. Мама ему отвечала.

Через несколько минут дверь в комнату приоткрылась. Показалась кудрявая макушка и один глаз.

– Ну, заходи, заходи, – Ника подтолкнула брата в комнату. – Это Вера. Ты про неё знаешь.

– Знаем, конечно! – голос мамы был очень похож на Никин.

Она тоже заглянула в комнату.

– Здравствуй, Верочка! Очень рады, что ты пришла. Ника столько рассказывала про тебя. И про твой голос.

Я почувствовала, как кровь прилила к щекам. В животе защекотало – и от самих слов, и от голоса, мягкого, доброго. Меня словно погладили по голове.

– Пицца! – голос Никиного папы прозвучал, как в кино, громко и протяжно, будто известный повар приглашал гостей к столу отведать своё коронное блюдо.

Круглый стол стоял в центре кухни. Все расселись. Федя оказался напротив. Он сверлил меня глазами, но как только я ловила его взгляд и начинала улыбаться, он краснел и отворачивался.

Папа поставил дымящуюся пиццу на деревянном подносе в середину стола. Мама налила всем чай и подала широкие фиолетовые тарелки.

– Как твой аметист, – шепнула я Нике, показывая на цвет.

Ника снова расплылась в улыбке.

– Ну, как в школе? – спросил папа, раскладывая по тарелкам ароматные треугольники.

Ника начала рассказывать, как сегодня отвечала на истории, потом как Габидуллин подложил кнопку на стул Игорю Сергеевичу, но смахнул её, едва учитель вошёл в класс.

– Ох уж этот ваш Габидуллин, – отметил папа. – Интересная личность!

Федя освоился и начал перебивать Нику, перечисляя, что было в саду на завтрак, обед и полдник.

– А Витя принёс попкорм и всех угощал!

– Попкорн! – рассмеялась мама.

Она переспрашивала и уточняла, папа рассказывал что-то в ответ, Жужа крутилась у стола и время от времени тявкала, выпрашивая еду. Было шумно и весело. Они болтали весь обед, обсуждали, как у кого прошёл день, и как будто не могли наговориться.

Никин папа подложил всем ещё пиццы. Я смотрела, как тонкими ниточками тянется сыр от блюда к тарелкам и чувствовала, насколько крепко связаны Ника, Федя, их родители невидимыми нитями.

– Мам, дай мне сливочное варенье! Я с чаем буду пить. – Федя важно отхлебнул из большой чашки, нечаянно окунув в неё нос.

– Сливочного варенья не бывает, – возразила мама.

– Бывает! Мы вчера с блинами ели. В нём сливы плавали.

Все опять рассмеялись.

– Вера, а как твоё настроение? Готовитесь выступать на публике? – обратился ко мне Никин папа.

Я кивнула и отпила из чашки, чтобы протолкнуть от неожиданности застрявший в горле кусок.

Я думала о том, как пройдёт наш ужин, когда я вернусь домой. Папа будет есть, уткнувшись в телефон. Мама сядет не сразу, продолжая копошиться у плиты и в своих мыслях. А когда я начну рассказывать, как обедала сегодня у Ники, одёрнет: «Ты же знаешь, Вера, когда я ем, я глух и нем».

Глава 15

Резиновая душа

– Представляешь, у Ники в коллекции даже метеориты есть! – Мама резала салат, стоя ко мне спиной, и я точно не знала, слышит она меня или нет.

– Ешь, Вера. – Она поставила на стол салатницу и придвинула ко мне тарелку с супом.

– И брат у неё забавный, болтает постоянно, только «р» не выговаривает, а ещё у них смешная собака…

– Вера, сядь прямо! Опусти колени под стол. – Мама с раздражением наколола вилкой огурец. – Ты понимаешь, что это не только ужасно некрасиво, но ещё для здоровья вредно. И опять мне на пол накрошила.

Я перестала рассказывать и стала молча жевать, хотя в горло ничего не лезло. Поковыряв обед, я сказала спасибо и ушла к себе.

– Вера, ты уроки сделала? – крикнула мама вслед. – И в комнате надо убрать!

Всё наше общение сводилось к бесконечным напоминаниям, указаниям, одёргиваниям. «Не прилипай глазами к тетради!», «Не кусай губы!», «Убери огрызок с подоконника!». Мама не могла пройти мимо, не сделав мне замечание. «Опять уроки на потом откладываешь? Знаешь, как трудно будет себя в жизни организовывать?»

Как будто своими предостережениями она снимала с себя ответственность за все мои будущие неудачи. Я постоянно чувствовала, что делаю что-то не то. Но не знала, как это изменить. Я даже не всегда слышала, что говорит мама. Точнее, слышала, как она говорит, но едва звучала знакомая интонация «Вера», за которой должно было последовать очередное требование, будто бы отключалась, слова растворялись, теряя смысл. Это как привыкнуть к неприятным звукам на шумном производстве и перестать их замечать.

Словно глухота была нашим семейным проклятием. Как будто кто-то всемогущий поставил на нас эту печать глухоты друг к другу. Но почему?..

Я дождалась, пока мама уйдёт в свою комнату, и пошла в зал. Бабушка спала. Помешать ей я не боялась и стала искать в комоде пластинку с четырьмя черноволосыми парнями на обложке. Пластинка оказалась в самом низу плотной стопки. Пришлось вытащить всё с полки и потом с трудом запихнуть обратно. Правда, так аккуратно, как они лежали годами, сложить уже не получилось, но дверца, к моей радости, всё же закрылась.

Я вытянула из-под бабушкиного дивана пыльный чемодан, чихнула и потащила его к себе в комнату.

Я смахнула рукой серый бархат пыли, снова чихнула и открыла крышку. В груди ёкнуло. В детстве папа часто включал мне на проигрывателе песенки и сказки: «Бременские музыканты», «Карлик Нос», «Золушка». А однажды достал ту пластинку, которую я теперь отыскала, бережно протёр мягкой тряпочкой и аккуратно насадил на торчащий на ребристом диске штырёк.

Всё это я отчётливо вспомнила только сейчас, когда нашла квадратную обложку с надписью «Rubber Soul». Я не знала, что означает первое слово, и полезла в переводчик на телефоне.

«Резиновая душа» – так называлась пластинка «Битлз». Я задумалась, что это значит. Душа, способная вместить всё на свете? Радость, боль, любовь, предательство, разочарование, веру?..

Я включила проигрыватель в розетку. Протёрла пластинку краем футболки и, повторив то папино движение из детства, поместила её на круглый диск. Опустила иглу на край пластинки и нажала «включить». Я замерла в ожидании, но пластинка не начала крутиться. Проигрыватель молчал. Я вспомнила, как папа подолгу устанавливал чемоданчик, чтобы он стоял идеально ровно. Я подняла его с пола на стол и попробовала запустить снова. Но пластинка не заиграла. Попросить папу, когда вернётся домой? Он наверняка будет занят и не захочет возиться, ведь любую песню можно включить на телефоне. Но слушать «Битлз» в телефоне я не хотела. Голоса музыкантов так и остались в прошлом…

Глава 16

Случайности быть не может!

Математика была нелюбимым предметом. А математичка – нелюбимым учителем. Или наоборот. Как в загадке «Яйцо или курица», что вначале – не ясно.

Даже Габидуллин при ней начинал блеять, как баран, и вся его дерзость моментально улетучивалась.

– Ну, так какое решение у этого примера? – беспощадно повторила Ирма и приготовилась писать на доске ответ стоявшего возле парты Габидуллина.

– Я думаю… – протянул он.

– Индюк тоже думал, да в суп попал, – оборвала его математичка. – Садись, «два»!

Кажется, никто в школе так щедро не сыпал двойками, как она. Ирма ставила их по поводу и без: за невыученный урок, за плохое поведение, за опоздание, за то, что не так на неё посмотрели. Препираться было бесполезно. Спасение одно – конец урока. Я вынула телефон, чтобы посмотреть, сколько времени до перемены.

– Вера, ты хочешь к доске? – голос прозвучал противно, словно по стеклу провели куском пенопласта.

Я вздрогнула и в ужасе замотала головой. Ничего страшнее нельзя было придумать.

– Понятно, – процедила Ирма с пренебрежением. – Что, опять весь класс тему не понял? Или хоть кто-то отличился?!

Но молчали даже отличившиеся. Кто пойдёт отвечать после такой постановки вопроса.

– Буханкина! Света, может, хоть ты меня не разочаруешь?

Светка вообще хорошо училась, но и она перед Ирмой теряла дар речи. Буханкина медленно поднялась из-за парты, белея на глазах.

– Ирина Матвеевна, если бы я прошлый урок не пропустила… Я в поликлинику ходила…

– Если бы да кабы во рту росли грибы. – Математичка опустила глаза в журнал, чтобы выбрать новую жертву. В классе повисла «гробовая», как говорила сама Ирма, тишина.

Но тут раздался звонок, и целый класс хором облегчённо выдохнул.

На перемене я стояла в очереди у кулера. Математика с Ирмой – тот ещё стресс. Кто-то тронул меня за плечо. Я обернулась. Передо мной был Денис. Из нашей музыкальной группы. Я не успела ничего сообразить, как он сунул шоколадку со словами «Тебе передали» и растворился в суете перемены.

Я уступила свою очередь Зарубиной и побежала искать Нику. Нужно было срочно поговорить, пока эмоции не выплеснулись через край. Ника вышла из туалета. И я чуть не сбила её с ног.

– Смотри! – Я сунула ей шоколадку под нос и начала оглядываться, сообразив, что за нами могут наблюдать.

– Это что? – Ника не сразу поняла, отчего меня так распирает.

– Денис дал. Сказал – передали. Как думаешь, это он? Эмиль??? – Я с надеждой посмотрела на подругу.

– Может быть… – Ника тоже покрутила головой, прищурившись, как бывалый сыщик.

– Прямо как я люблю! Молочная с орехами. – Тут внутрь скользкой змеёй заползло сомнение. – Откуда Эмиль может знать про мои вкусы?

Я попыталась отогнать неприятные мысли. Это могло быть просто совпадением. Просто угадал. Если, конечно, это он… Я снова задумалась.

Прозвенел звонок, и мы с Никой пошли в класс. Весь урок я перебирала в голове, кто это мог быть. И всё вело к Эмилю. Или так сильно мне хотелось, чтобы это оказалось правдой, что других вариантов у меня даже не было.

Когда после уроков я шла к раздевалке, случайно столкнулась с ним на лестнице.

– Привет! – Эмиль впервые со мной поздоровался и опустил глаза.

Просто раньше мы никогда не встречались с ним вот так, один на один. Он всегда был с друзьями, всегда где-то далеко. Мне хотелось пройти колесом! Подпрыгнуть. Я даже чуть не сказала ему «спасибо», потому что теперь всё сходилось. Совпадения быть не могло. Но тут перед нами, как гриб из-под земли, вырос Горелов и начал что-то бурно рассказывать Эмилю. Они пошли в другую сторону, а я полетела за вещами. Неприятного осадка, который надолго оставляла после себя математика, на этот раз не было. Я бежала домой, хотя знала, что не смогу никому рассказать. Бежала, представляя, как угощу бабушку, которая обожала шоколад не меньше меня.

Глава 17

Музыка внутри

Шоколадку мы съели минут за пять. Мне достались все кусочки с орехами, бабушке – без. Она шоколад не жевала, а рассасывала. Я смотрела на бабушкино лицо – лицо ребёнка, которому разрешили сладкое. Внутри у меня всё подпрыгивало и пело. И я остро ощутила, что, если эта песня не вырвется наружу, я взорвусь.

Я заглянула к папе. Он работал. Значит, вариант один – улица.

Ещё раз забежала к бабушке. Она собиралась встать, чтобы выкинуть обёртку от шоколадки. Но мне стало жалко её выбрасывать. Как в детстве. Правда, тогда пустая упаковка из-под йогурта или палочка от леденца казались сокровищем, потому что с их помощью можно было приготовить суп для кукол и от души их накормить. А сейчас… Ценность этой обёртки была намного выше. Это доказательство. Напоминание, что мне не приснилось.

Я взяла бумажку и сунула в карман, чмокнула бабушку в дряблую щёку и побежала на улицу.

Кругом были люди. Так много, как никогда в нашем дворе. Соседка с верхнего этажа на скамейке разговаривала по телефону. На детской площадке гуляли несколько мам с малышами.

Возле магазина толпились мальчишки. Я уже собиралась перевести взгляд, но тут увидела Габидуллина. Первая мысль – уйти, пока он меня не заметил и по привычке не привязался, но была какая-то странная возня, и мне стало интересно, что там происходит. Мальчишки сгрудились в кучу, то наклонялись, то вовсе садились на корточки. Галдели. Из-за кустов я не видела, что там внизу. Но догадалась – что-то застряло в нашем дырявом водостоке.

И вот Габидуллин оттеснил остальных и лёг на землю. Очередной фокус? Бедная его мама, ей всё это отстирывать. Мальчишки загудели ещё громче, склонились над ним, и Габидуллина стало совсем не видно.

Внезапно двор оглушили аплодисменты, свист, радостные возгласы: «Молодец!», «Круто, Тёмыч!»

Габидуллин поднялся с земли. Брюки грязные, рубашка торчит из-под куртки. В руках он держал шерстяной комок, который тонко и протяжно мяукал.

Кольцо мальчишек вокруг героя со спасённым котёнком сомкнулось. Я пошла со двора. Никогда бы не подумала, что Габидуллин на такое способен…

Через пять домов от нас был стадион, за ним пустырь. Сначала я шла, потом побежала. Несколько минут я приходила в себя после бега, пыталась выровнять дыхание. Огляделась. Вдалеке гуляла женщина с собакой. Вряд ли услышит. И я запела. Нет, не запела, затянула любимую бабушкину:

Ой, цветёт калина в поле у ручья!

Парня молодого полюбила я!..

Ни одна новая песня не могла выразить того, что я испытывала. Именно народная, протяжная, глубокая нужна была мне именно сейчас. Музыка закипала в глубине, поднималась выше, выше, из самого живота, вырывалась наружу.

Я растягивала слова, наслаждалась звучанием каждой ноты.

…Парня полюбила на свою беду,

Не могу открыться, слов я не найду…[5]

Песня неслась над пустырём, и я неслась вместе с ней.

Глава 18

А если это он?!

Наконец наступила среда. Когда мы подошли к актовому залу, ребята были уже там. Мне казалось, что теперь всё будет по-новому. Ведь мы знаем друг про друга главное. Я смотрела на Эмиля прямо, без стеснения и ждала, что он тоже на меня посмотрит, и мы объяснимся без слов. Но он по-прежнему отводил глаза, и за всю репетицию я так и не поймала на себе его взгляда.

Внутри снова скользнула противная змейка. Но голос Эмиля был какой-то особенно проникновенный, и я опять отчётливо ощутила, что он поёт только для меня.

А потом на сцену поднялись мы с Никой. Владус решил, что куплеты мы должны петь по очереди – её голос более низкий, мой – более высокий, но на припеве они сливались в один. И хотя мы стояли каждая у своего микрофона, мне казалось, что мы разбегаемся и бежим босиком по высокой траве, держась за руки, а ветер треплет платья, подхватывает и несёт нас вперёд.

…Сотни лет и день, и ночь вращается

Карусель-Земля.

Сотни лет все ветры возвращаются

На круги своя…[6]

С каждой репетиции я выходила с чувством, что сбросила тяжёлый груз, который таскала всю неделю. Или умылась в роднике, как летом на даче, и эта свежесть и лёгкость оставалась со мной ещё какое-то время.

В дверях актового зала Денис, робкий и скромный, задел меня плечом. Меня словно пронзило стрелой – а что, если это он! Что, если шоколадку никто не передавал?!

Наверное, это ошеломляющее предположение читалось у меня на лице, потому что Денис смутился, отступил назад и извинился.

– Ой, я не специально.

– Наступлю! – пробасил сзади Горелов, который шёл последним.

– Ах, да! – окликнул нас Владус. – Следующего занятия не будет. Мне придётся уехать. А потом у нас концерт, помните? Подумайте, в чём будете выступать. И постарайтесь порепетировать дома.

Порепетировать дома – ха, это было из области фантастики.

– Вера, а давай у меня порепетируем. – Ника как будто проникла в мои мысли. – Придёшь к нам в следующую среду?

Мы вышли на улицу. Идти домой не хотелось, и я предложила Нике погулять возле школы. Я сказала ей про свои догадки насчёт Дениса, но Ника, видимо, не хотела меня расстраивать. И сказала, что выводы делать рано, надо наблюдать.

– В чём будем выступать? – перевела она разговор.

Я зависла, пытаясь вспомнить, есть ли у меня хоть что-то подходящее. На покупку наряда для выступления маму вряд ли уговоришь. Все платья у меня летние, а на сезон – только школьная форма. Да и надо ведь, чтобы мы с Никой выглядели похоже, нужно что-то вроде сценического костюма.

– Может, джинсы и белые рубашки? Будет стильно и одинаково. – Ника воодушевилась от собственного предложения. – Хорошо бы ещё локоны.

Локоны! Конечно, с её-то волосами это можно себе позволить. На моих сосульках никакие причёски не держатся. Да и кто мне их накрутит. А насчёт джинсов – идея отличная, у меня как раз лежали новые, которые мне толком некуда было надеть, потому что в школу ходить в джинсах не разрешалось.

– Ку-ку! – раздалось у нас за спиной так внезапно, что Ника подскочила.

– Ну ты совсем? Вот кто точно ку-ку, Габидуллин! Так заикой остаться можно!

– Что домой не идёте? – Габидуллин наклонился и собрал комок из выпавшего ни с того ни с сего посреди осени снега.

– Только попробуй брось! – я попятилась.

– Мы вообще-то гуляем. Иди с миром, Габидуллин, дай поболтать, – нагрубила ему Ника.

Я ждала, что сейчас начнётся перепалка, потому что Габидуллину только дай повод, но он развернулся и молча поплёлся в сторону ворот, с силой пульнув снежок в школьный забор.

Глава 19

Сто баллов

В среду после уроков вместо актового зала мы спешили к Нике. Родители на работе, Федя в садике – можно спокойно порепетировать. Я не очень понимала, какой в этом толк – без аккомпанемента, без микрофонов. Но с радостью приняла приглашение.

– Устроим караоке! – торжествующе заявила Ника по пути к дому. – Мама папе на юбилей систему подарила. Там колонка мощная, два микрофона. Только, главное, подключить.

В дверях своей оглушительной распевкой нас встретила Жужа. Мы с Никой по очереди потискали её и пошли мыть руки.

– Есть охота, – Ника позвала меня на кухню. – Давай перекусим, а то петь с пустым животом – как-то не очень.

Она распахнула холодильник. Исследовала полки и вытащила тарелку с пирожками.

– С картошкой. Любишь?

Я кивнула. Долгое время пирожки были, наверное, моим самым любимым блюдом. И пока Ника разогревала их в микроволновке, наливала чай, я стала вспоминать, как раньше мама готовила их чуть ли не каждые выходные. Делала волнистые гребешки, раскладывала на большом противне, смазывала белком для золотистой корочки. Потому что пирожки с картошкой обожали все – я, бабушка, но особенно папа! И ел он их не как нормальные люди – макал несладкие пирожки в сметану с сахаром! И каждый раз мы нарочито наигранно удивлялись и смеялись над его чудаковатыми вкусовыми пристрастиями. А потом мама перестала их печь. Совсем.

– Ку-ку! Опять об Эмиле думаешь? Пробуй, мы с мамой пекли. И Федя помогал. – Ника придвинула ко мне тарелку.

Я машинально взяла пирожок, но теперь не могла отделаться от нахлынувших мыслей. Я и забыла, что раньше всё было по-другому. Но как это произошло? Как наш дом накрыла эта холодная тишина?

Ника помахала рукой у меня перед лицом.

– Возвращайся! Пирожки остынут.

Ника запихала пирожок себе в рот почти целиком, щёки у неё надулись, и я рассмеялась.

– Вот! Так лучше, – одобрительно кивнула Ника. – А хочешь, я тебе одну картошечку покажу?

Она вскочила из-за стола и убежала в комнату. Через пару минут Ника вернулась с коробкой. Сунула в неё руку и с таинственным видом вынула половинку разломанной картошки – бугристая желтоватая поверхность, коричневая кожура.

– Хочешь попробовать? Только зубы не сломай! – захихикала Ника.

Я протянула руку, и Ника положила мне на ладонь тяжёлый и холодный камень.

– Прошлым летом на море нашла. У меня есть целая коллекция минералов, похожих на еду.

И Ника стала торжественно выкладывать на стол свои сокровища. Кристалл песчаного цвета – кусочек куриного наггетса, розовый камень с белыми прожилками, напоминающий мясной стейк, белую гальку в форме фасоли.

Рассматривая камни, мы съели по несколько пирожков, допили чай.

– Щас спою, – изобразила Ника объевшегося волка из старого мультика и сползла под стол.

Пока Ника подключала колонки и микрофоны, я сидела на диване и листала их семейный альбом. Вот Ника с родителями на пляже. Вот Федя в саду в костюме гриба. Вот они в кадре всей семьёй, смеются. Мне снова стало тоскливо.

– Нашла! – закричала Ника.

Она нажала пульт. Зазвучала музыка, на экране пошёл отсчёт до начала песни: «3, 2, 1» – и появились слова.

Ника щёлкнула кнопку на микрофоне и запела.

Я отложила альбом и тоже взяла микрофон. И вдруг ощутила себя на соревнованиях в начале беговой дистанции. Вот старт. Сейчас мелькнёт красный флажок и…

Строчки бежали по экрану, и предстояло догнать их, чтобы голос совпал с каждой буквой. И мне было хорошо. Совсем не так, как на физкультуре, когда бежишь ещё только первый круг, а дыхание уже сбилось, горло пересохло, колет в боку и сердце вот-вот выскочит наружу. Мой голос разгонялся сильнее и сильнее, но с каждым новым звуком становилось легче. Я стала невесомой. Не чувствовала ни рук, ни ног, словно остался лишь голос. Он летел быстрее, выше, сильнее, и вместе с ним летела я. Я закрыла глаза и пела, не обращая внимания на подсказки караоке, пока не добежала до финиша.

Музыка остановилась.

– Сто баллов! – закричала Ника.

Она схватила меня за руки, и мы начали прыгать и кружиться по комнате, пока не упали на диван без сил.

Глава 20

Плотина прорвалась

В день выступления Владус отпросил нас с уроков. Концерт начинался в двенадцать, но встала я всё равно рано, потому что… Накануне я набралась смелости и попросила маму дать денег на парикмахерскую.

– Ради пяти минут? – мама сказала это то ли с недоумением, то ли с пренебрежением. – Это даже не последний звонок, Вера. Просто районный праздник.

Я развернулась, чтобы выйти из комнаты, но мама меня остановила.

– Мы лучше сделаем. Иди мой голову.

Мама долго расчёсывала мне мокрые волосы, пытаясь продрать спутанные кончики. Было больно, но я старалась не подавать вида. Потом она взяла плоскую расчёску и, повернув её заострённым концом к голове, сделала рядок и отделила тонкую прядь.

Мама плела косичку за косичкой.

– Представляешь, математичка на прошлом уроке даже Буханкиной двойку поставила! – Я сидела перед зеркалом и наблюдала в отражении, как сосредоточенно мама перекидывает и стягивает пряди, но мысли её снова были не здесь.

– Не вертись, Вера! Я и так уже устала, а ещё полголовы.

Я сидела часа полтора. Постепенно косички становились всё более толстыми. Мама всё чаще вздыхала. А в конце она вздохнула особенно глубоко, собрала все оставшиеся волосы и заплела как есть.

– Всё равно внизу будет не видно.

Она закрутила кончик косы маленькой резинкой и отправила меня спать.

Утром я нервничала, долго расплетаясь, а когда закончила, еле сдержалась, чтобы не заплакать. Мама плела не от корней, поэтому на пару сантиметров от головы волосы были прямыми, как будто их прогладили утюгом, а дальше вились и беспорядочно торчали. С одной стороны волны шли совсем мелкие, с середины головы становились крупнее, а с другой стороны волосы и вовсе еле волнились.

Мне хотелось закричать: «Мама! Что ты наделала?! Как я пойду в таком виде???»

Но я боялась её обидеть. Мама зашла в ванную и глянула на моё отражение в зеркале.

«Ну вот, я вчера весь вечер на это потратила, а ты опять недовольна», – прочитала я у неё на лице.

Мне хотелось провалиться на месте. Я походила на пугало и снова была виновата, хотя ничего не сделала. Разве имело значение, сколько времени мама заплетала эти чёртовы косички, если в итоге всё зря, если красоты не получилось, а получилось наоборот!

Я чуть не захлебнулась от подкатившей к горлу обиды и выскочила из ванной, чтобы не разрыдаться. Первое, что мне хотелось – смыть скорее этот позор с головы, но тогда мама вообще со мной разговаривать перестанет, и я, натянув джинсы и набросив куртку, выскочила из дома.

От снега, выпавшего на прошлой неделе, не было и следа. Просто репетиция зимы. Видимо, природе тоже нужно пробовать свои силы перед выступлением.

Слёзы наконец прорвались. Как будто открыли плотину и сбросили всю воду, которая давно отчаянно искала выхода. Проскочив несколько домов, я добежала до аллеи и села на лавочку – завязать шнурки, которые, как змеи, ползли за мной следом.

Как только я села, внутрь закралось неприятное чувство. Лавочка была ярко-оранжевой в цвет моих кислотных шнурков на утеплённых кроссовках. Меня словно окатили ледяной водой. Я подскочила и посмотрела на джинсы. Сзади, ровно там, где я сидела, отпечаталась жирная рыжая полоса.

Глава 21

Карета будет подана!

Я выпрашивала эти джинсы несколько недель. И, дождавшись распродажи, мама мне всё-таки их купила.

Они оказались даже лучше, чем у Софии из параллельного, которая считалась главной законодательницей мод. Мама у неё работала стилистом, и София – Соней она себя называть запрещала – носила самые крутые во всей школе шмотки. На каждый школьный праздник, когда можно было не надевать форму, она обязательно приходила в чём-то новом, не похожем на то, что носили остальные. И мне особенно нравились её джинсы. Свободные, с большими нашитыми карманами.

Но мои были круче! Они сидели на мне идеально, намного лучше, чем на длинной, как швабра, Софии. Высокая талия, укороченные штанины, в них я чувствовала себя по-настоящему уверенно.

Я зарыдала ещё сильнее. И сама не понимала, отчего больше – от нелепой причёски, испорченных джинсов, бесконечных невезений или оттого, что я не представляла, что теперь делать.

О том, чтобы вернуться домой, не могло быть и речи.

– Надо смотреть, куда садишься! Неужели не висела табличка, что лавочка окрашена? – Я прокрутила в голове то, что наверняка скажет мама.

А табличка висела. Я увидела её, уже когда встала.

Я вынула из кармана телефон. Десять. Два часа до концерта. Открыла список контактов и набрала Нику.

– Ты что, уже готова?! – воскликнула она вместо приветствия.

– Не совсем… Можно к тебе?..

Все были дома. Кроме Феди.

– Мама отвела его в садик и вернулась, чтобы помочь мне собраться. Раздевайся! – Ника закрыла за мной дверь и подошла к маме, которая стояла перед большим зеркалом, держа в руках утюжок для волос.

Дверь в ванную была распахнута. Никин папа кивнул мне, продолжая елозить электробритвой по бороде и щекам.

Я стояла, не зная, что сказать…

– Верочка, что случилось? – Никина мама аккуратно положила утюжок и помогла мне снять куртку.

– Вот. – Я медленно повернулась.

– Серёжа! – Никин папа перестал жужжать. – Нужен бензин.

– Сделаем! – Он ещё раз прошёлся прибором по щекам. Отключил бритву и вышел из дома.

Через несколько минут он вернулся с пластиковой бутылкой в руках, в которой плескалась прозрачная жидкость.

– Никуля, дай пока Верочке во что-то переодеться.

Ника была почти готова. Свободная белая рубашка поверх голубых джинсов, чёрные блестящие локоны. Она даже накрасила ресницы! Я заметила это, как только вошла. И брови у Ники были красивые, аккуратной дугой. Мама сама помогала ей убирать лишние волоски. Ника мне про это рассказывала.

Я сняла джинсы и натянула Никины легинсы.

– Давай-ка сюда. – Никина мама забрала у меня испорченные брюки и понесла в ванную.

Мы встали в дверях. Изнутри, там, где на джинсах виднелась рыжая полоса, мама подложила несколько раз свёрнутое полотенце. Смочила ватный диск жидкостью из бутылки. В нос ударил резкий запах.

– Никуля, открой окно! – Никина мама принялась с силой пропитывать пятно, как будто хотела ещё больше впечатать его в ткань.

Ничего не происходило. И я снова почувствовала себя самой несчастной на свете.

– Пусть полежат минут семь, пойдёмте, я вам пока чай налью. – Мама смочила несколько дисков и положила их рядком на пятно.

Мы пошли в кухню. На столе стояла тарелка с оладьями, мёд и варенье в круглых пиалках. Никина мама налила заварки, плеснула кипятка до половины чашки и разбавила холодной водой – точно так, как я люблю.

– Пейте. Оладушки пробуйте. Я пока ещё поколдую. – Она вышла из кухни.

Когда мы пришли к ней в ванную, я чуть не подпрыгнула от радости. Оранжевого пятна не было. Но было мокрое – на весь зад. Никина мама аккуратно смыла бензин водой и промакивала пятно чистым полотенцем, чтобы убрать лишнюю влагу.

– Никуля, принеси фен, он в моей комнате на тумбочке.

Никина мама включила фен в розетку и начала дуть им на джинсы. Медленно и нехотя, но пятно светлело, уменьшалось, и в конце концов мама вручила мне почти сухие брюки.

– Спасены! Надевай.

Жуткий запах немного выветрился, но, натянув джинсы, я отчётливо почувствовала, как пахну бензином.

Ника словно угадала, о чём я думаю.

– Зрители будут далеко, а я потерплю! – она засмеялась.

– И давай мы тебе причёску подправим. – Никина мама взяла расчёску.

Я посмотрелась в зеркало. От бега и шапки от ужасной причёски не осталось и следа. Торчали растрёпанные, сбившиеся в колтуны волосы.

– Как же мы успеем? До Молодёжного центра минут двадцать пять пешком… – Я чувствовала неловкость, что из-за меня все могут опоздать.

– Спокойствие! – крикнул папа из соседней комнаты. – Карета будет подана прямо к подъезду. У вас пятнадцать минут.

Никина мама аккуратно расчесала мои сосульки, с силой встряхнула большой флакон с муссом для волос и смазала прядь. Потом ловко обвила её вокруг утюжка, и через несколько секунд у моего лица вился первый локон.

Движения Никиной мамы были быстрыми и ловкими. И уже через десять минут перед зеркалом стояла настоящая красотка.

Мне даже не верилось, что это я. Почти всегда собранные в хвост, волосы струились по плечам. Лицо стало совсем другим, оно вытянулось и казалось более правильной формы.

– Можно? – Никина мама с глухим щелчком вытянула круглую щёточку из тюбика с тушью и вопросительно на меня посмотрела.

– Угу! – У меня даже перехватило дыхание.

– Я слегка. – Она несколько раз взмахнула щёточкой возле глаз, как настоящая фея.

Ресницы стали ещё более длинными и густыми, и большие глаза теперь ещё сильнее выделялись на моём худом лице.

Потом Никина мама взяла другую щёточку и провела ею по моим непослушным бровям, пытаясь хоть немного их укротить.

– Ну, бежим! Папа нас уже ждёт.

Никина мама приблизила лицо к зеркалу, несколько раз провела по губам помадой и, надев пальто, вышла следом за нами.

Глава 22

Мощный инструмент

– А твоим родителям разве не на работу? – Мы с Никой забрались на заднее сидение минивэна.

– Они отпросились. Ради такого события, – засмеялась Ника и добавила с наигранной торжественностью: – Первое выступление их дочери на большой сцене!

Я вдруг поняла, что у меня даже не было мысли, что родители могут прийти на концерт. Вот бы моё выступление увидела бабушка. Но она почти не выходила из дома, да и песни всё равно не услышит…

– Па, а если я плохо спою? – Ника заглянула в зеркало заднего вида, чтобы поймать папин взгляд.

– Что за мысли, Ника! – Папа обернулся. – В себя нужно верить.

– У вас всё получится, девочки, – подтвердила Никина мама.

Когда мы припарковались у Молодёжного центра, воздуха в груди стало меньше. Захотелось пить. Мысли напоминали крутящийся калейдоскоп: какими по счёту мы выступаем? Сколько будет людей в зале? Кто ещё участвует в концерте? А если забуду слова?..

Не надевая шапок, чтобы не испортить причёски, мы добежали от машины до дверей кирпичного здания. В холле толпились люди. Кто-то сдавал вещи в гардероб, кто-то вертелся перед большими зеркалами. За нами следом зашла стайка первоклассников, которые галдели, как галчата, хором что-то выясняя у своей училки.

Мы с Никой сдали куртки и мешки со сменкой.

– Девочки! Поторопитесь, мы четвёртым номером. – Владус возник неожиданно и, махнув нам – следовать за ним, пошёл к лестнице.

– Ни пуха! – крикнул нам вслед Никин папа, а мама ободряющее кивнула.

Мы поднялись на второй этаж. В центре просторного холла были двойные двери, за которыми темнело помещение с высоким потолком и возвышались ряды мягких кресел.

Я много раз сидела в этом зале. Мы приходили сюда классом на концерты в честь 23 февраля и 8 марта, на новогодние представления. А ещё – на конкурсы типа «Самый классный классный», в котором Птица – наша неклассная классная – никогда не участвовала. Мы всегда болели за историка, Виктора Сергеевича, который был класруком в параллельном.

Но сейчас мы прошли мимо входа в зрительный зал и вошли в комнату, которая вела за сцену. Там уже девочки в бальных платьях поправляли пышные юбки и сеточки на туго собранных в пучок волосах, распевался хор в народных костюмах и разноцветных кокошниках. Паренёк в чёрном костюме и девочка-малышка в розовом платье, как у куклы, с белыми кудряшками и накрашенными губами – судя по всему, ведущие – повторяли слова.

В самом углу настраивали инструменты наши ребята. Эмиль поднял и тут же отвёл глаза. Но я успела поймать его взгляд! Внутри меня всё забушевало.

Он тоже был в джинсах. И в клетчатой рубашке поверх белой футболки.

Сердце у меня увеличилось, я чувствовала, что оно вот-вот перестанет умещаться в груди.

– Девочки сначала, потом сразу мальчики. Не уходя со сцены. – Владус, всегда спокойный и неспешный, кажется, тоже волновался.

Первым номером выступала хореографическая студия с бальным танцем. Потом несколько первоклассников читали стихи, за ними вышел хор, и со сцены доносилось раскатистое:

…Валенки да валенки,

Эх, не подшиты стареньки…[7]

Мы приготовились выходить, пропустив ведущих объявить наше выступление.

– На сцене вокально-инструментальный ансамбль… «Веро-Ника»!

Что??? Мы с Никой переглянулись. Что за ерунда! Хуже невозможно придумать.

Я в ужасе глянула на Эмиля. Как после такого выходить на сцену? Это почти что «Марья-искусница». От Владуса я такого не ожидала. Он не обсуждал это с нами. Может, он вообще придумал это минуту назад, когда его спросили, как нас объявить. Мальчики вынесли на сцену инструменты, мы вышли следом.

Из-за прожекторов, которые били прямо в глаза, я на мгновение ослепла. Несколько секунд не могла собраться с мыслями. Когда глаза немного привыкли, я всмотрелась в темноту за краем сцены. Зал был полным!

Я ощутила себя инфузорией-туфелькой, которую разглядывают под микроскопом. Сотни глаз смотрели на Нику и меня.

Пока ребята устанавливали инструменты, прошла вечность. Наконец музыка заиграла. Я глотнула воздуха и облизнула пересохшие губы.

Кружит Земля, как в детстве карусель, —затянула Ника.

А над Землёй кружат ветра потерь,

Ветра потерь, разлук, обид и зла.

Им нет числа.

Им нет числа – сквозят из всех щелей…[8] – подхватила я.

В конце следующей строчки я должна была подняться на октаву выше. Во время репетиций я делала это сотни раз. И если не задумывалась об этом, то переход давался мне без труда, но сейчас время замедлилось и мысль о том, что я не возьму высокую ноту, просвистела неуловимой стрелой. Я почувствовала, как похолодели кончики пальцев, но, испугавшись ещё больше, что собьётся дыхание, глотнула воздух, закрыла глаза и запела:

…В сердца людей, срывая дверь с петель…

Я взяла ноту чисто, без надрыва. Воображаемая стрела взмыла вверх, стремительно пронеслась и попала точно в яблочко. И дальше я уже ни о чём не думала. Только пела.

…Круша надежды и внушая страх,

Кружат ветра, кружат ветра…[9]

Когда мы запели припев, в зале вдруг начали хлопать. Этот шум заглушил музыку. На секунду мне показалось, что я потеряла тональность. Но отдельные хлопки вдруг соединились, слились в звучный аккомпанемент – подхватили наши голоса, понесли их.

Я почувствовала, как невероятно мощный поток прошёл сквозь меня. Голос словно отделился и летел всё выше и выше, и я слышала его будто со стороны.

Когда музыка смолкла, зал взорвался аплодисментами. Сначала они были быстрыми – восторженными, потом превратились в размеренные – благодарные и ещё какое-то время не умолкали.

Мы с Никой нырнули за толстый занавес, оставив на сцене мужскую половину ансамбля «Веро-Ника»… Но ни название, ни то, с какими причёсками мы выступали, уже не казалось важным. Теперь я знала, каким мощным инструментом может быть голос.

Глава 23

Просто эмоции

На ступенях Молодёжного центра меня догнал Денис.

– Тебе передают, что у тебя красивый голос. – Он сунул мне огромного мягкого медведя, который едва поместился у меня в руках.

– О-о-о! – Ника сделала большие глаза и заговорщически пихнула меня в бок.

– Девочки, садитесь. – Никин папа успел добежать до машины и подъехать прямо к зданию, чтобы мы не замёрзли без шапок. – Да тут ещё один пассажир! Для такой игрушки отдельное посадочное место нужно.

– Подарки от поклонников, – улыбнулась Никина мама, когда мы сели. – Девочки, вы чудесно выступили! Слышали, как зал вас поддерживал?!

Но я уже не могла думать про выступление. Я теребила в руках мохнатую игрушку. Мне хотелось верить, что это Эмиль, но на душе лежала неподъёмная гиря, ведь я на сто процентов знала – подарки от самого Дениса.

Он мне совсем не нравился. Невзрачный, угрюмый. И внешность такая – не поймёшь, что у него на уме, хорошее или наоборот.

– А если это всё-таки Эмиль, а?! – Ника потрепала медведя за уши, пытаясь меня подбодрить.

Она светилась от радости. Родители всю дорогу хвалили её, говорили, как здорово, что в школе появился Владимир Устинович, и жалели, что не взяли Федю, чтобы он увидел триумф сестры.

Никин папа довёз меня до подъезда и помог вылезти вместе с медведем из машины.

Мама и папа были дома. Ещё в коридоре я поняла: что-то происходит. Мама говорила очень эмоционально, но замолчала, едва я открыла дверь в кухню.

– Привет… – Родители смотрели на меня растерянно – я застала их врасплох.

– Говорите! Я – в комнату. – Я сделала движение, чтобы закрыть дверь.

– Подожди, Вера! – Мама прожгла меня взглядом.

Я почувствовала, что мне не хватает воздуха. В висках застучало.

– Вера! – мамин голос был ледяным. – Мы скоро переедем.

Это прозвучало оглушающе. Словно на дорогу внезапно выскочила машина и дико засигналила в шаге от меня, предупреждая, что ещё мгновение – и сшибёт меня с ног.

Как это переезжаем? Кто мы? Всей семьёй? Или мама и папа разводятся, так же, как родители Полины? Они что, меня уже поделили? Решили всё, ни о чём меня не спросив!

Папа вдруг вышел из кухни, будто ему всё это тоже не нравилось, и я случайно спасла его от мучительного разговора.

– Я не хочу переезжать! – я с трудом выдавила слова, пытаясь затолкать обратно подступающий к горлу комок. – У меня ансамбль! У нас выступления!

– Обсуждать тут нечего! Иди, делай уроки. Завтра в школу. – Мама схватила полотенце и начала перетирать мытые тарелки.

Мой голос словно улетел в пустоту. На секунду я даже замешкалась, может, я только подумала? Хотела сказать, что я против, но не произнесла вслух.

– Я не хочу переезжать! – повторила я, глотая слёзы.

– Разговор окончен. – Мама резко поставила на стол тарелку, чуть не разбив, и закрыла дверь прямо у меня перед носом.

Я знала этот испепеляющий взгляд, холодный голос, эти стремительные решения. Она злилась на папу. В такие моменты я старалась не попадаться ей на глаза. Потому что она хотела уколоть. Больнее, чем это сделал он. Но не его, а почему-то меня…

Я забежала в комнату и бросилась на кровать. Я рыдала сначала беззвучно, уткнувшись медведю в живот, а потом громко, не сдерживая себя, чтобы мама услышала. Я хотела, чтобы она сказала, что погорячилась. Чтобы обняла меня. Но в комнату никто не пришёл.

Я лежала на кровати, не двигаясь, и смотрела, как по потолку расползались тени, когда под окнами проезжала машина. Был вечер. Уроки я не доставала. И даже не раздевалась. Я лежала в темноте и чувствовала, как сон затягивает меня в свою нору. Я засыпала, пытаясь успокоить себя тем, что это просто эмоции. Что мама остынет и всё останется как прежде.

Глава 24

Шоколадки любишь?

– С оружием тоже нужно знать, как обращаться! – Марьюшка выхватила клеевой пистолет, которым размахивал Габидуллин, изображая, что целится в окно. – Прожжёшь себе руку, а мне отвечать? Кто ещё не клеил? Этому гражданину всё равно клей только для игры.

Настя Синичкина из «Б» класса подняла руку, и Марьюшка отдала ей пистолет Габидуллина.

Я нажимала на курок, выдавливая прозрачные липкие капли на стекло, и впечатывала большим пальцем одно за другим кофейные зёрна.

– Ты с Полинкой-то общаешься? – нарушил моё погружение в себя Габидуллин. – А то, может, тоже собираешься перейти за ней в другую школу?

Почему Габидуллин спросил об этом, как будто что-то знает. Или то, что мы собираемся переезжать, написано у меня на лице.

– Габидуллин, клей свою вазочку! – Я придвинула к нему пустую стеклянную банку, которую он даже не брал в руки. – Ты зачем вообще сюда ходишь, если ничего не делаешь?!

Габидуллин качнулся на стуле, сгрёб со стола горсть кофейных зёрен и начал пересыпать из руки в руку.

– Ты чего такая злая? На сцене вчера совсем другая была. Да, кстати, Верун, ты круто поёшь!

Прозвенел звонок, сообщая, что отведённое на творчество время вышло.

– Кто не успел, оставляем работы здесь, доделаем в следующий раз. Так, всё за собой убираем! – Марьюшка схватила за рюкзак собирающегося свалить Габидуллина. – И вы, молодой человек, не забудьте собрать с пола зёрна, которые рассыпали.

Дальше по расписанию английский. С Никой мы в разных группах, а мне срочно требовалось рассказать ей, что Габидуллин вчера прогулял уроки, был на концерте и слышал, как мы поём.

Я одна поднималась по лестнице на третий этаж, когда увидела, как в рекреации между этажами Габидуллин болтает с… Денисом.

И тут меня как будто ударило током. Габидуллин???

Устроенный по необъяснимым законам, аппарат памяти тут же подкинул отчётливое воспоминание: конец учебного года, у нас чаепитие. На столе песочное печенье, солёные рыбки, которые я не ем, и шоколадка. Полина несколько недель как с нами не учится. Мне радостно, что впереди каникулы, и тоскливо оттого, что даже не с кем об этом поговорить. Я отламываю по клеточке от прямоугольной плитки, не замечая, съедаю всю шоколадку и осматриваюсь, пытаясь понять, есть ли свидетели моего преступления. Ловлю на себе взгляд хихикающего Габидуллина: «Что, Верун, шоколадки любишь?!»

Нет, нет, нет! Не может быть! Это совсем не Эмиль. И даже не Денис. Это всё Габидуллин! Он следит за мной. Он знает, что мы переезжаем. Откуда??? И тут сквозь меня снова прошёл электроразряд.

А что, если в медведе какое-нибудь устройство для прослушки?! Я стала прокручивать, о чём мы говорили с Никой после концерта, что было дома. Когда я вспомнила разговор с родителями, мне опять стало не по себе. Я еле досидела английский. И когда Зиночка отпустила нас пораньше, не стала ждать Нику, а побежала домой.

Глава 25

Мягкий синтепон

Быстро стянув обувь, я влетела в комнату. Медведь сидел на кровати, приветливо улыбаясь. Я схватила его и начала сжимать живот, лапы, голову. Я яростно прощупывала податливое игрушечное тело, пытаясь обнаружить диктофон или что-то такое. А потом схватила ножницы и распорола ему брюхо. Из шва, как из рваной раны, полезли внутренности – мягкий белоснежный синтепон – точно такой торчал из старых одеял, отправленных на дачу.

Я заплакала. Медведь сочувственно смотрел на меня. Но сомнения снова нахлынули. Я схватила растерзанную игрушку и вышвырнула из комнаты.

Я рыдала и не слышала, как домой вернулась мама. Она зашла ко мне, держа потрёпанного медведя за лапу. Села на кровать, обхватила руками мою голову и тоже заплакала.

– Прости, Вера! – она всхлипывала, повторяя это снова и снова. – Прости. Прости меня! Я не знаю, что с этим делать.

Мы сидели с ней до темноты. Она говорила. Впервые за долгое время. Что они с папой разные, что перестали понимать друг друга, что жить в такой обстановке нельзя. Эти слова резали меня, как ножом.

Мама сказала, что учебный год я закончу здесь, а потом они выставят квартиру на продажу, и с сентября я перейду в другую школу.

– К Полине, – добавила она и вопросительно на меня посмотрела, ожидая реакции.

– Я не хочу к Полине. У меня есть Ника. И вокальный кружок.

– Вера, ты сама говорила, что тут ничего интересного поблизости. И ты же знаешь, я не вожу, а там старый район – всё в шаговой доступности. Поликлиника, магазины. И до работы мне близко.

– Я не хочу! – Но мама снова меня не слышала. Она вытерла слёзы, поправила волосы и надела маску, в которой ходила последние месяцы: холодность, решительность, отстранённость.

– Ты привыкнешь. Так будет лучше. – Она поднялась с кровати. – Уроки сделала? Нужно хорошо закончить год, чтобы с поступлением в новую школу не было проблем.

Мама вышла из комнаты. Будет лучше кому?.. А что с бабушкой? За ней ведь надо ухаживать. Как папа будет с ней объясняться? Сердце у меня сжалось. Я встала с кровати и пошла в зал.

Бабушка сидела у окна и смотрела куда-то далеко. Я подошла и обняла её за плечи.

– Верочка! – она похлопала по дивану рядом с собой, приглашая сесть.

Я села, положила голову ей на плечо, бабушка обняла меня тёплой рукой.

– Вот и жизнь прошла, – она сказала это спокойно, без сожаления. – А у тебя всё впереди, моя деточка. Только верь в себя, Вера!

Слышать наш с мамой разговор бабушка не могла. Почему она это сказала? Просто почувствовала, как нужна мне сейчас поддержка?

– Ба, расскажи, как ты пела. – Я постаралась произнести это не совсем громко, но так, чтобы бабушка разобрала.

– А всегда и пела! Очень я это любила. Вот везут нас, девчонок, в колхозный сад – яблоки собирать. Прямо в кузове везут. А мы песню заводим. Ветер, пыль – песок на зубах скрипит. Грузовик на кочках подпрыгивает, а мы хохочем и ещё громче поём.

Расцветали яблони и груши,

Поплыли туманы над рекой…

Бабушка запела. Старческий голос – тихий и скрипучий, стал вдруг чистым, лёгким. Лицо у бабушки тоже разгладилось. Или так падал свет из окна, но морщин стало меньше. Бабушка пела и молодела на глазах.

…Выходила на берег Катюша,

На высокий берег на крутой…[10]

Я подхватила знакомую строчку, и голоса наши тоже обнялись. Они звучали так похоже, будто принадлежали одному человеку. Мы пели, и вся тяжесть у меня внутри превращалась в мягкий синтепон.

Глава 26

Не пыльца

– Не может быть! – Ника округлила глаза. – Габидуллин?

Я рассказала ей про шоколадку, про то, что он был на нашем выступлении, как говорил мне про красивый голос и про то, как я видела их с Денисом.

– Это, конечно, странно, что они общаются, – сказав это, я почувствовала лёгкую надежду, вдруг это всё-таки связано с нашей музыкальной группой, с Эмилем…

– Да чего тут странного, они же соседи! – слова Ники невидимым молотком со всей силы грохнули по шляпке беспомощного гвоздя, которым я сейчас себя ощущала, намертво вколотив в доску.

– И ты молчала?!

– Так а чего тут такого?! У нас Габидуллин был вне подозрения, я про это и не думала, пока ты не сказала. – Ника помотала головой, всё пытаясь осмыслить новость. – Нет, он, конечно, псих, но симпатичный.

Я только отмахнулась. Даже не желая всерьёз об этом думать.

Мы с Никой долго обсуждали, как мне вести себя с Габидуллиным теперь, когда я всё знаю. Решено было не подавать вида, что я догадалась, но одно мне не давало покоя. Я хотела понять, как он узнал, что мы переезжаем.

После уроков я сама решила его подкараулить. Сделала вид, что говорю по телефону, и когда он вышел из школы, то попрощалась с несуществующим собеседником и пошла за ним.

Габидуллин, увидев меня, затормозил.

– О, певица! Домой?

«Певица». Это прозвучало дико глупо, и внутри меня всё закипело, но я решила не отвечать ему грубостью. Нужно было как-то завести разговор, чтобы получилось невзначай, само собой затронуть нужную тему. Но Габидуллин, как будто прочитав мои мысли, вдруг сам повторил вопрос:

– Так что, переезжаешь или нет, Верун?

– А ты с чего вдруг интересуешься? – Я хотела добавить: следишь за мной?

– Да просто услышал, как вы с Никой болтали. Вот и интересно, чего там Полинка.

Я вспомнила, как на следующий день после разговора с родителями, если это вообще можно был назвать разговором, рассказывала Нике, что случилось дома. Значит, Габидуллин просто это услышал? А прослушка и диктофон – лишь моя паранойя?..

– Она, видать, зазналась, про любимых одноклассников совсем не вспоминает. Хоть бы разок в гости приехала – так ей и передай, если будете общаться.

Если бы я не знала, кто на самом деле у Габидуллина на уме, то подумала бы, что он сохнет по Полинке. Про себя оценила его актёрское мастерство. И, не удержавшись, добавила:

– Тебе бы на актёрский, Габидуллин.

Я посмотрела на него в упор, и в голове почему-то возникли Никины слова «псих, конечно, но симпатичный»… Я зависла, осознав, что вижу Габидуллина впервые. То есть впервые смотрю на него как на парня, а не как на школьного клоуна… Взъерошенный чуб, прямой взгляд и родинка чуть ниже виска.

– Ну а что, Верун, ты в певицы, я в артисты! – Габидуллин улыбнулся какой-то непривычной улыбкой.

Чтобы перезагрузиться, стряхнуть с себя это оцепенение, я полезла в карман, вынула телефон и, сделав вид, что удивилась тому, как уже много времени, повернула к дому.

– Ладно, чао! – Я махнула Габидуллину и зашла в подъезд, ощущая себя саму артисткой больших и малых академических театров – как частенько говорила Ирма, наша главная любительница присказок и цитат.

Мамы дома не было. Я поцеловала бабушку и пошла к себе. Дверь в папин кабинет открыта. Я остановилась. Папа сидел за столом спиной к двери и что-то быстро набирал на компьютере, как всегда, не замечая происходящего вокруг.

Спросить про них с мамой? А может, про «Битлз»? Подойти бы и просто прижаться к нему, как будто мне пять. Я даже не могла вспомнить, когда папа в последний раз обнимал меня. Неужели его отношение к маме перенеслось и на меня? Но это ведь не пыльца, которую мимоходом сыплет на деревья ветер.

– Привет, – я сказала это негромко, просто чтобы сказать.

Папа вдруг резко повернулся и внимательно посмотрел на меня.

– Вера! – Он замешкался. Как будто пожалел о том, что собирался сказать. – Ты должна понять. Мама всё решила. – Он снова сделал паузу. – Мы решили. Так, наверное, будет лучше.

Опять это «будет лучше». И что значит «наверное»? Он не уверен в том, что это правильное решение. Может, есть надежда? И что нужно сделать, чтобы это решение не вступило в силу? Почему нельзя, как в компьютере, просто нажать «отмена». В компьютере папа может исправить всё что угодно. Почему же не может в жизни?

Звякнул замок. Вернулась мама. Я улыбнулась папе и шмыгнула в комнату, закрыв дверь.

Глава 27

Предсказание

Почти всю зиму мы не репетировали. С первыми морозами я всё же заболела и долго лежала дома с ангиной. Потом болела Ника, потом сам Владус.

Весной начали готовиться к последнему звонку. Мы с Никой ждали, что Владус даст новые песни, но мы снова и снова пели про ветер перемен. Хотя вокруг ничего не менялось. Ирма при каждом удобном случае всё так же осыпала нас двойками и едкими словечками, Птица опять болела, и русский с литературой то заменяла Майечка – молоденькая учительница без классного руководства – то уроки отменяли совсем, и тогда мы неслись на улицу, где вовсю просыпалась жизнь – выползали букашки и проклёвывались полупрозрачные травинки. Дома у нас всё так же не разговаривали. И, с одной стороны, было тяжко нести этот обет молчания, но с другой – я радовалась, что к теме переезда мы больше не возвращались.

Эмиль казался мне всё таким же невероятным. Он сделал новую стрижку, покороче, и пусть волосы больше не рассыпались, а топорщились густым ёжиком, его образ был таким же притягательным. И при каждой встрече сердце билось так часто, что могло выскочить наружу.

Я много бывала у Ники. Федя так ко мне привязался, что постоянно вертелся рядом, мешал нам с Никой поговорить и не отлипал, пока я не уходила.

– А давай ты скажешь: «Доктор, у меня заболела ручка!» – Федя приносил к Нике в комнату чемоданчик с красным крестом, и я должна была повторять за ним, что у меня болит, а он делал мне уколы, прикладывал баночки с понарошечными мазями и давал невидимые микстуры.

Ещё Федя просил меня смотреть, как он рисует. И мы с Никой до боли в животе хохотали, когда он изображал кого-то из домашних: маму, папу, Нику и даже меня. И все мы были похожи друг на друга, как капли воды: овал – туловище, палки – ноги и руки, глаза в виде больших кругов, скорее похожие на пустые глазницы, и обязательный атрибут – завиток, обозначающий пупок.

Как-то мы пили чай у Ники на кухне, и во всём доме погас свет.

– Комната ослепла, – немного испуганно пролепетал Федя и прижался к Нике, которая сидела к нему ближе всех.

– Опять электричество отключили! Второй раз за неделю, – возмутилась Никина мама. – Опять ни постирать, ни приготовить.

– И что будем делать? – спросила Ника.

– Гадать! – Никин папа стал рыться в кухонном шкафу. – Принеси пока бумагу. По листу на каждого.

Ника сходила в комнату, светя перед собой фонариком на телефоне, и принесла листы. Папа достал из шкафа толстую свечу, поставил её на салфетку и чиркнул спичкой.

– Так, попросим маму выдать нам тарелки.

Никина мама достала из сушилки стопку тарелок.

– Отлично! – Никин папа хлопнул руками и довольно потёр ладони. – Каждый должен хорошенько скомкать свой лист. Думать о чём-то сокровенном. Готово? Кладите на тарелки.

Кто хочет быть первым?

– Я! – Подскочил Федя и чуть не грохнулся со стула.

– Ну что ж, начнём с Феди. – Папа поднёс лист к свече, и тот мгновенно загорелся.

– Ух, ты! – воскликнул Федя и на всякий случай отодвинулся от стола подальше.

Огонь потух сам собой, и на тарелке остался обгорелый остов скомканной Федей бумаги.

Папа аккуратно поднял тарелку так, что на светлой стене вдруг чётко отразилась причудливая тень.

– Ну, Федя, что видишь? – Папа медленно начал крутить тарелку, пока Ника вдруг не заорала.

– Стоп! Стоп! Смотрите. Кот! Точно, это же Федя – он был котом на новогоднем утреннике в саду. Вот уши, вот хвост.

– Я вижу! – довольно закричал Федя. – И усы.

– Кто следующий? – спросил Никин папа.

– Я хочу! – Ника поднесла свою тарелку к свече.

Папа поджёг лист и аккуратно положил обратно. Лист догорел. И на стене отразились неровные бугорки.

– Да это же твои камни, Никуля, – ласково сказала мама.

– Вся коллекция, – согласился папа и, смеясь, добавил: – Вот аметист, вот хрусталь, а вот, по центру, главное сокровище Никиной коллекции – лабрадорит.

– Ну, папа! – возмутилась Ника. – Это горы. Вы обещали меня свозить на Урал. Вот, теперь не отвертитесь. Даже гадание мне это предсказывает.

– Вера, твоя очередь, – Никин папа протянул руку, и я дала свою тарелку.

Когда он поднёс обгоревший лист к стене и начал медленно вращать, первое, что я увидела – большое здание. Неужели новая школа?

– Вера, смотри, микрофон! – Ника показала пальцем на длинную тень, в которой можно было действительно разглядеть длинную стойку или… На секунду мне показалось, что это крест, но Никин папа повернул тарелку другой стороной, и видение исчезло.

– Там медведь! – закричал Федя.

– Гляди-ка, точно! – Никин папа улыбнулся. – Гадание не только будущее предсказывает, но и прошлое показывает. А может, это значит, что что-то, связанное с этим медведем, ещё впереди?..

Глава 28

Записка

Выступлением нашей группы решили открывать и закрывать линейку, посвящённую последнему звонку. Мальчикам повезло петь вначале, а нам с Никой нужно было ждать, пока завуч вручит грамоты всем отличившимся за год, первоклассники прочитают все стихи, учителя споют очередную песню с переделанными словами, одиннадцатиклассники пройдут почётным кругом под дружные аплодисменты и слёзы родителей и директор школы скажет свою долгую напутственную речь.

– Вокально-инструментальный ансамбль «Веро-Ника»! – объявила Лиза Конькова из 10 «В», которая была неизменной ведущей всех общешкольных мероприятий.

Ребята вышли на площадку перед дверями школы, которая 1 сентября и 25 мая превращалась в сцену. В толпе почувствовалось оживление.

– А кто из них Вера? И кто Ника? – выкрикнул кто-то из старшеклассников. Послышались смешки.

Я почувствовала, как вспыхнули щёки. Как будто на сцене стояла я сама, как будто смеялись надо мной.

Вдруг вышел Владус. Он наклонился к микрофону, причудливо изогнувшись вопросом. Обвёл глазами линейку. И как тогда, на прослушивании, все почему-то притихли. В голосе Владуса звучал вызов:

– Веру и Нику вы услышите чуть позже. Оцените их вокал, а потом предложите своё название для коллектива этих талантливых ребят. – Владус откинул волосы и жестом опытного конферансье пригласил мальчиков к инструментам. Все зааплодировали.

Сергей ударил палочками: Раз! Раз! Раз, два, три, четыре! И ребята заиграли. Они играли, как в последний раз, лучше, чем на сцене Молодёжного центра, как будто показывая Владусу и всем остальным, на что они способны. Эмиль пел так, что хотелось ему во всём признаться, потому что в груди распирало от переполняющих чувств.

После выступления все долго хлопали. И больше никто не смеялся.

Майское солнце жарило по-летнему, и стоять целый час в капроновых колготках и школьной форме было невыносимо.

Уроки пролетели.

Ребята, в добрый час!

Звенит звонок учебный

Для вас в последний раз.[11]

Первоклашки в пышных бантах, читая стихи, сбивались и с мольбой в глазах смотрели на учительницу рядом. Они выглядели наивно и мило. Девочки теребили юбки, мальчики крутились на месте, переминались с ноги на ногу и оттягивали воротнички белых рубах в нетерпении сбросить их, надеть футболки и гонять всё лето на самокатах и велосипедах.

Старшеклассники стояли с кислыми минами, когда учителя, ещё недавно грозящие не аттестовать по предмету, сладко улыбались и говорили свои пожелания.

Мы с Никой ждали позади ребят нашего класса, чтобы быстро выйти, когда нас объявят. Тут в бело-синей гуще юбок, брюк и рубашек почувствовалась возня, и мне сунули в руку скомканный тетрадный листок.

Я отступила на шаг, чтобы никто не мог прочитать, что внутри, и развернула его: «Не уезжай!»

Надпись сделана печатными буквами, чтобы невозможно было угадать почерк. Я покрутила головой, но Артёма Габидуллина рядом не было.

Глава 29

Лягушачья кожа

Федя сунул мне листочек с рисунком. Непонятный зверь с жёлтым облаком вокруг головы.

– А это что? – уточнила я.

– Груда льва! – торжественно ответил Федя.

– Не груда, а грива, – поправила его мама. – Садись в машину.

Никин папа запихал в багажник большой чемодан и с облегчением вытер лоб.

Ника с семьёй уезжала на море, я пришла их проводить.

Обычно я с нетерпением ждала каникул, но сейчас в наступлении лета чувствовалась абсолютная обречённость. Я не смогу видеть Эмиля, не буду петь, лучшая подруга уезжает, а главное, после этого лета моя жизнь полностью изменится…

Машина завелась. Заднее стекло опустилось, Ника с Федей помахали мне из окна. Никин папа посигналил на прощание, и они скрылись за домами.

Я медленно поплелась домой, пиная носками камни. Мама очень не любила, когда я так делаю.

– Ты же не мальчик, Вера! Новую обувь сама себе покупать будешь?

Я стукнула по камню особенно яростно и вскрикнула от боли, ободрав палец об асфальт. Вокруг ногтя выступила кровь. Я присела, чтобы вытереть её, и увидела камень, который так и остался на месте, проучив меня за попытку с ним расквитаться.

Я подняла его и положила на ладонь. Камень был округлой формы с выступающими краями по центру и по бокам. Лягушка! Я вдруг отчётливо увидела у себя на руке маленького бурого лягушонка и сама себе улыбнулась – вот что значит влияние подруги. До Ники с её страстью к камням я бы ни за что на это внимания не обратила.

Вспомнив про гадание, я подумала, что, может, это тоже знак. Напоминание судьбы, что я всего лишь маленькая лягушка, которая что-то квакает на своём болоте, но её голос тонет, растворяется в оглушительном лягушачьем хоре. И мне вдруг так остро захотелось волшебного превращения, как в русской сказке. Раз! И сбросить с себя навсегда лягушачью кожу!

Глава 30

Солнце

Мама велела позвать бабушку к обеду.

В комнате было тихо. Бабушка лежала на диване. Никаких дел по дому ей не доверяли. Даже мыть посуду. Тарелки и кастрюли часто оставались жирными, и маме всё равно приходилось перемывать. Единственным нужным делом, как думала бабушка, была штопка носков. Хотя мама давала их, просто чтобы бабушка чувствовала себя полезной. Зашитую одежду никто из нас не носил, к тому же серые, например, носки бабушка штопала синими или фиолетовыми нитками…

Целыми днями она пересматривала чёрно-белые фотографии, где она была молодой, а маленький папа в одних трусах и с перепачканным арбузом лицом сидел у неё на коленях.

Но чаще всего она лежала в своём уголке на диване. Смотрела в окно или дремала.

Когда я взглянула на бабушку, в груди противно кольнуло. Она спала, подложив руку под голову. Глаза крепко зажмурены, как будто в лицо ей светило яркое солнце, хотя день был серый. Я хотела окликнуть её, но вдруг ясно поняла, что она не отзовётся. Надо было закричать, позвать родителей. Но я не крикнула. А вдруг перепутала? Вдруг это что-то другое.

Я стояла и смотрела на согнутые в коленях ноги с круглыми, как трубки, венами, на мягкий халат, который уютно укутывал её крохотную фигурку на длинном диване. Это было так странно. И совсем не страшно.

Я всматривалась в морщинистое лицо. Неподвижное и спокойное. Пыталась поймать движение под закрытыми веками. Но его не было. Постояв ещё, я медленно вышла из комнаты.

Я не знала, как сказать маме. Мне было неловко.

– С бабушкой что-то, – выдавила я.

Мама бросилась в комнату. И через мгновение каким-то не своим голосом закричала:

– Миша! Мама!

Мне показалось, что в нашем доме впервые так громко, так неспокойно.

Я стояла в дверном проёме. Папа больно задел меня, когда вбегал в комнату.

Увидев бабушку, он сжал кулаки и, закрыв ими лицо, то ли завыл, то ли зарычал.

Только в этот момент я поняла, что случилось ужасное. Что ничего не вернуть. И зарыдала. Я плакала, подперев спиной дверь, боясь пошевелиться.

Мама побежала куда-то звонить.

Папа ходил из угла в угол, как зверь, которого заперли в клетке, и бессвязно мычал.

Внутри меня будто раскручивался какой-то механизм, слёзы текли всё сильнее, воздуха становилось меньше. Но я думала не про бабушку. Я смотрела на папу. И всё во мне сжималось. Он больше не был зверем. Он вдруг стал беспомощным, как ребёнок. Мотал головой, отказываясь верить, и беззвучно шевелил губами. Сквозь собственные рыдания я разобрала, как он шептал:

– Как же так?! Как же так…

Я увидела, что по щекам у него катятся слёзы. Редкие, но такие крупные. Как жемчужины в маминых свадебных бусах.

Я бросилась к нему и обхватила руками. Папа сначала замер – не ожидал этого. А потом сжал меня. Крепко-крепко, как в детстве. Я зажмурилась. Словно резко раздвинули занавески.

В комнату ворвалось солнце.

Глава 31

Невозможно!

В лагере я провела всё лето. Это хорошо отвлекало от тяжких мыслей. Я изрисовала весь скетчбук, выучила наизусть плей-лист и кое-как дождалась окончания каникул. Из-за того, что случилось с бабушкой, переезд отложился до конца осени, и первого сентября я пошла в свою школу.

Первым из класса я увидела Габидуллина. Он вытянулся за лето и стал не похож сам на себя. Серьёзный и… взрослый. Оживился, увидев меня на линейке, едва заметно улыбнулся и отвёл глаза. «Интересная личность» – всплыли в памяти слова Никиного папы.

На празднике в честь начала учебного года мы не выступали, через завуча Владус передал, что появится только в середине сентября.

И когда в пятницу на последнем уроке он неожиданно заглянул в класс, чтобы сказать, что ждёт нас на репетицию, мы с Никой схватили рюкзаки и сломя голову побежали в актовый зал.

Мы оказались вдвоём, без мальчишек. Но сейчас это было не важно, я была рада видеть Владуса, и мне не терпелось взять в руки микрофон.

– Ну что, распоёмся? – Владус подошёл к пианино.

Лицо у него светилось. Видно, он хорошо отдохнул. По загадочному тону, выражению глаз и лукавой улыбке я угадала, что на этот год у него какие-то особенные планы. Может, наконец, выучим новые песни?..

Мы сделали все распевки, и Владус включил фонограмму. Заиграл «Ветер перемен». Когда подошла моя очередь вступать, я запела. Вдруг Владус изменился в лице. Его чёрные ноздри раздулись в пугающие пропасти. Он остановил фонограмму.

– Вера, ты здорова?

– Да… – Я растерянно кивнула.

– Что с голосом? – Владус неприятно хрустнул пальцами, соединив руки в замок, хотя никогда так раньше не делал.

– Не знаю…

– Давай-ка, соберись! – он включил запись.

Брови его съехались к переносице. Сердце у меня колотилось. Снова подошла моя очередь. Владус подхватил воздух руками, а потом потянул руки к себе, будто пытаясь вытащить из меня голос.

Запись снова остановилась.

Быстрыми шагами Владус зашагал в подсобку и принёс из кулера тёплой воды.

– Попей!

Я глотнула, но набрала слишком много, поторопилась, и противная боль застряла в горле комком. Он опять запустил музыку. Руки у меня вспотели. Ноги ослабли. Сердце бешено ухало, так что заглушало фонограмму.

Владус махнул, чтобы я вступала. Но я снова не вытянула ноту. Владус подошёл к окну, посмотрел куда-то далеко. Потом резко взял стул, стоявший у подоконника, и поставил его на сцену.

Я попробовала петь сидя. Ноздри его раздувались, казалось, можно навсегда кануть в этой бездне. Владус щёлкнул кнопкой. Музыка остановилась. Мне показалось, моё сердце – тоже.

Владус вновь подошёл к окну, распахнул его, подставив лицо довольно влетевшему внутрь сентябрьскому ветру. Волосы непослушно разлетелись. Он откинул их назад. Ещё раз подошёл к аппаратуре. Руки у него были сомкнуты за спиной. Лицо напряжено. В висках у меня стучало: «Я больше не могу петь! Я не буду петь! Я потеряла голос…»

Владус ходил взад-вперёд целую вечность. Потом подошёл к столу, на котором лежал его кожаный портфель. Достал оттуда блокнот и оторвал клочок бумаги. Вышел кривой треугольник. Владус полистал в телефоне и написал что-то на обрывке.

– Это фониатр, – Владус протянул мне клочок с номером телефона. – Мой знакомый врач. Обязательно ему покажись. Просто невозможно потерять такой голос!

Дверь в актовый зал распахнула уборщица.

– Вы закончили? – даже не думая слушать ответ, она ввалилась с ведром и шваброй и принялась бултыхать её в ведре.

Глава 32

Особенный камень

Домой идти я не могла. Мы сидели у Ники за столом и молчали. Мама ушла за Федей в сад, поэтому стояла редкая для их квартиры тишина.

Я должна была думать о том, как лишилась голоса и той единственной радости, которая была у меня, когда я приходила на занятия к Владусу. О том, что не буду видеть Эмиля. И что ни к какому фониатру родители меня не поведут, потому что пение – это несерьёзно, и нечего тратить на это время и деньги. Но все слёзы я выплакала. Внутри была пустота.

Я смотрела на холодильник, похожий на лоскутное одеяло из-за кучи пёстрых магнитиков, среди которых выделялась фотография Ники, и думала, как хорошо, что она просто сидит сейчас рядом и молчит.

Ника, как будто почувствовала, что я думаю о ней – вскочила и выбежала из кухни. Но уже через минуту вернулась, держа что-то в руке.

– Вот, – она протянула мне камень – овальный, гладкий, сине-изумрудный, похожий на перламутровые крылья жука-бронзовки. – Это лабрадорит.

– Ты что! – я вспомнила, как папа назвал этот камень главным сокровищем Никиной коллекции, и оттолкнула её руку.

– Он особенный, Вера!.. Как ты… – Ника замолчала, и к горлу у меня снова подступил комок.

– Не веришь? Хочешь, я тебе про него в интернете прочитаю. Их ещё с лунным камнем путают. – Ника вбила что-то в телефоне и начала зачитывать вслух: «Самоцвет способствует раскрытию творческого потенциала человека, пробуждению скрытых талантов. Камень подталкивает к новым свершениям и не позволяет сомневаться в собственных силах. Даёт обладателю ораторский дар».

Ника положила мне камень на ладонь и сжала мою руку, накрыв своей.

Я опять заплакала. В дверь позвонили. Ника побежала открывать. Дом тут же наполнился множеством звуков. Жужа тявкала, Федя смеялся, а потом закричал из коридора:

– Вера!!!

Я выглянула из кухни и поздоровалась.

– А ты откуда знаешь, что я тут? – Я вытерла мокрый нос и потрепала Федю по кудрявой макушке.

– Я твои кроссовки увидел! – важно объяснил Федя.

– Да ты Шерлок Холмс, – заметила Ника.

– Скорее, доктор Ватсон, – улыбнулась я.

– Вера, пойдём в доктора играть, – радостно отозвался Федя.

– А руки помыть, доктор, – перехватила его мама по дороге в комнату и ласковым движением направила в ванную.

Я сидела у Ники до самого вечера.

– А давай ты скажешь: «Доктор, у меня горлышко заболело!» – Федя рылся у себя в чемоданчике, доставая пластмассовые щипчики, ножнички и шприцы.

Глава 33

С голосом

Уже стемнело, и Ника пошла меня провожать. Сначала мы брели молча. Вечер был ещё тёплым, но в воздухе уже висела какая-то безысходность от надвигающейся зимы.

– Хорошо, что ты есть! – Ника сказала это ни с того ни с сего.

Я пристально на неё посмотрела.

– Просто хочу, чтобы ты знала, – ответила она на мой немой вопрос, – ты очень хорошая. С голосом или без.

Я поняла, почему она завела этот разговор. Нас ведь связывал Владус и музыкальные занятия. Наверное, она пыталась сказать, что всё равно будет дружить со мной, даже если я не смогу ходить с ней на репетиции.

Я не смогу ходить на репетиции… Владус найдёт мне замену? От мысли об этом опять стало больно в груди.

– Дальше я сама. – Я остановилась, давая Нике понять, чтобы она меня больше не провожала. – Спасибо. До завтра.

Я отвернулась и побежала.

Слёзы хлынули по щекам. Я бежала, а они катились и катились, и я ничего не могла с этим поделать. Меня не душили рыдания, я больше не задыхалась, пытаясь ловить ртом воздух, как тогда, сразу после репетиции, но слёзы текли и текли, как неиссякающий источник.

Мне ужасно захотелось забежать в подъезд, влететь на второй этаж, открыть дверь, юркнуть к бабушке в зал, забраться с ногами на её диван и крепко-крепко прижаться к морщинистой щеке. Мысль о том, что это невозможно, придавила меня бетонной плитой.

Я прижалась к старой абрикосине возле дома – шершавой и грубой, безвольно сползла к самым корням. Мне было жалко бабушку и жалко себя, оттого что больше никто никогда не сможет меня так пожалеть.

И вдруг я поняла, что должна сделать. Я вытерла слёзы, поднялась с земли и сжала в ладони лабрадорит.

Родители сидели на кухне. Мама налила папе чай и придвинула вазочку с конфетами. Что-то в ней изменилось. Лицо стало мягче. В последнее время они как будто объявили перемирие, и дома вполне можно было находиться, если бы не бабушкина фотография вместо неё самой, постоянно напоминающая о произошедшем.

– Вера, плов будешь? – спросила мама и, как обычно, не дожидаясь ответа, взяла ложку и нажала на крышку мультиварки, чтобы положить мне ужин.

Я набрала побольше воздуха и громко сказала:

– Я отсюда никуда не уеду!

Глава 34

Ветер перемен

Я проснулась и не сразу сообразила, что произошло. Я чувствовала непривычную лёгкость. Как если бы я весила сто килограммов и вдруг оказалась изящной гимнасткой, которая может без труда сделать самый невероятный трюк.

И пускай родители не сказали мне «да», «нет» они тоже не сказали. Как будто больше не были уверены в принятом ими решении. Как будто всё ещё можно отменить. Но главное – меня услышали! Я прокручивала в голове вчерашний вечер.

– Я отсюда никуда не уеду! – я сказала это чётко, твёрдо, уверенно.

Мама закрыла мультиварку и опустилась на стул. Она смотрела на меня долго-долго, будто заново узнавая.

– Ты выросла, Вера…

– Почему не хочешь уезжать? – папа спросил это тихо, но я впервые отчётливо расслышала в его голосе бабушкины нотки, и мне сразу стало спокойно.

Я рассказала про Нику, про первое прослушивание, про Владуса, про песню на мелодию «Битлз», про выступление в Молодёжном центре, про последнюю репетицию и фониатра. Я даже рассказала им про Эмиля. Я говорила про Ирму с бесконечными двойками, про Птицу, которая снова ушла на больничный в самом начале года, про то, как тяжело находиться дома и как больно оттого, что между нами происходит.

Я говорила, говорила. И, как недавно текли без остановки слёзы, лился поток этих обжигающих слов. Словно проснулся дремавший столетиями вулкан и кипящая лава разом хлынула наружу. Я говорила громко и пылко, так что слышала сама себя и не могла поверить, что это звучит МОЙ голос.

Мама и папа переглядывались, пожимали плечами, кивали и слушали, пока я без сил не опустилась на кухонный диван.

Не помню, как я уснула. Будто кто-то выключил рубильник, и свет мгновенно погас, погрузив всё во тьму. Я спала крепко и, когда открыла глаза, обнаружила себя на кухне, укрытую бабушкиным пледом. На часах было десять. Я подскочила, испугавшись, что проспала школу, но тут же выдохнула, сообразив, что начались выходные.

Я повернулась на бок и вытащила из-под себя потрёпанного зайца, которого мама связала мне, когда я совсем малышкой попала в больницу с ангиной и лежала там одна. Я думала – зайца давно выкинули. Где мама его отыскала?.. Я прижала игрушку к себе, и в голове зазвучали строчки, смысл которых долетел до меня только сейчас, как тот самый ветер:

…Но есть на свете ветер перемен,

Он прилетит, прогнав ветра измен,

Развеет он, когда придёт пора,

Ветра разлук, обид ветра…[12]

И вдруг музыку в голове перебила настоящая. Из-за закрытой двери доносилась мелодия. Я вскочила с дивана и пошла на звук. На столе в моей комнате стоял проигрыватель. Блестящая пластинка мерно крутилась, по её гладкой поверхности скользила тонкая игла:

…All you need is love.

All you need is love.

All you need is love, love.

Love is all you need…[13]

Солнце светило ярко. За окном пролетела длинная нить паутины. Я подошла ближе.

«Вера! Я тебя люблю».

Бордовую надпись на старом вагончике прямо напротив моего окна явно сделали баллончиком.

Габидуллин!!! Я сжала зубы, быстро распахнула шкаф, схватила джинсы и водолазку, натянув их уже по пути в коридор, влезла в кроссовки на голую ногу, накинула ветровку и побежала вниз по лестнице.

«Артём – псих! Что ты устраиваешь?! Хватит меня преследовать!» – едкие слова роились в голове, как дикие пчёлы, готовые атаковать напавшего на их улей.

Я с силой распахнула подъездную дверь.

Возле дома, прислонившись к старой абрикосине, стоял Эмиль.

– Привет, – он шагнул мне навстречу, отодвинув нависшую ветку.

Эмиль смотрел прямо на меня. Смотрел своими красивыми серо-голубыми глазами. Но сердце моё подозрительно молчало.

Я покрутила головой, сама не понимая, чего ищу.

– Вера, я хотел сказать… – Эмиль сделал ко мне ещё один шаг.

Я машинально отшатнулась. И внезапно поняла, что не хочу это слышать. Я вдруг ясно почувствовала, кого сейчас хочу увидеть больше всего на свете.

– Извини! – я проскользнула мимо Эмиля и побежала.

Сердце больше не выскакивало, в голове пульсировала только одна мысль: «Где Артём?»

Примечания

1

Отрывок из «Оранжевой песни». Слова А. Арканова и Г. Горина (здесь и далее прим. ред).

2

Отрывки из песни «Старенький авто-мобиль». Слова Л. Бергера.

3

Отрывок из песни «Drive my car» группы «The Beatles». Слова Джона Леннона.

4

Отрывок из песни «Ветер перемен». Слова Н. Олева.

5

Отрывки из песни «Ой, цветёт калина…». Слова М. Исаковского.

6

Отрывок из песни «Ветер перемен». Слова Н. Олева.

7

Отрывок из песни «Валенки (Ах, ты Коля, Николай)». Слова народные.

8

Отрывок из песни «Ветер перемен». Слова Н. Олева.

9

Отрывки из песни «Ветер перемен». Слова Н. Олева.

10

Отрывки из песни «Катюша». Слова М. Исаковского.

11

Стихотворение автора.

12

Отрывок из песни «Ветер перемен». Слова Н. Олева.

13

Отрывок из песни «All you need is love» группы «The Beatles». Слова Джона Ленонна и Пола Маккартни.

Content

Юлия Весова
Голос Веры

Глава 1 Прослушивание

Глава 2 Глухая

Глава 3 Сальто

Глава 4 Яркими пятнами

Глава 5 Необыкновенный

Глава 6 Чистая нота

Глава 7 Расширяем диапазон

Глава 8 Трудно дышать

Глава 9 Рыба в воде

Глава 10 Камни с неба

Глава 11 Невидимая карусель

Глава 12 Не об уроках

Глава 13 Комок радости

Глава 14 Невидимые нити

Глава 15 Резиновая душа

Глава 16 Случайности быть не может!

Глава 17 Музыка внутри

Глава 18 А если это он?!

Глава 19 Сто баллов

Глава 20 Плотина прорвалась

Глава 21 Карета будет подана!

Глава 22 Мощный инструмент

Глава 23 Просто эмоции

Глава 24 Шоколадки любишь?

Глава 25 Мягкий синтепон

Глава 26 Не пыльца

Глава 27 Предсказание

Глава 28 Записка

Глава 29 Лягушачья кожа

Глава 30 Солнце

Глава 31 Невозможно!

Глава 32 Особенный камень

Глава 33 С голосом

Глава 34 Ветер перемен

Примечания