Алла Белолипецкая

Купеческий сын и живые мертвецы

Иллюстрация на переплете Ольги Саохелал

Карта на форзаце Евгении Лукомской

Во внутреннем дизайне использованы элементы оформления: © Yulia Bikirova / Shutterstock.com / FOTODOM Используется по лицензии от Shutterstock.com / FOTODOM

© Белолипецкая А., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Часть первая

Духовской погост

Глава 1

Дом на Губернской улице

Иван Алтынов, девятнадцатилетний сын купца первой гильдии, не от хорошей жизни угнездился верхом на двускатной каменной крыше фамильного склепа. Рослый и крепко сложенный – косая сажень в плечах, – Иван чувствовал себя в подобном положении, как собака на заборе. Но это было куда лучше, чем оставаться внизу – внутри купеческой погребальницы, дверь которой трещала под напором извне. Ради того, чтобы вылезти на крышу, Иванушке пришлось выбить в склепе бесценное витражное окно из венецианского стекла. А потом он ещё и ухитрился располосовать осколками ладони обеих рук. И всё равно мог считать себя счастливчиком.

Раны его уже не кровоточили: на руках купеческого сына белели матерчатые повязки. И всё же он не вполне твёрдо держал сейчас своё странное оружие: длинный шест с тряпицей на конце. Такими шестами обычно размахивают, гоняя голубей. Тряпицу на этой махалке, недавно белую, пятнало теперь какое-то грязно-бурое вещество. И оно же покрывало почти всю поверхность шестика. Впрочем, Иванушка на такие пустяки внимания не обращал. Понимал: эти пятна – отнюдь не самое страшное для него и для тех, кто с ним вместе угодил в ловушку.

– И что мы станем делать дальше? – обратилась к Иванушке Зина – семнадцатилетняя дочка протоиерея Александра Тихомирова.

В отличие от Ивана, она не восседала на двускатной крыше верхом, словно на лошади. Но не потому, что девице было бы невместно так сидеть. Да и теперешняя её позиция вряд ли выглядела пристойнее. Дочка священника опустилась чуть ли не на четвереньки, свесила голову и безотрывно смотрела вниз. При этом подол её белого батистового платья прикрывал ей ноги лишь до середины голеней: девушка оторвала от него две полосы материи, чтобы перевязать руки своему другу детства Ивану.

Рядом с Зиной – почти в такой же позе, будто передразнивая её – застыл пушистый алтыновский кот Эрик Рыжий. Он словно бы охоту вёл: мышцы напряжены, взгляд устремлён вниз – на тех, кто бряцал и шелестел чем-то на земле. Иванушка дал имя коту в честь легендарного викинга-мореплавателя. А теперь выходило, что из-за дурости своего молодого хозяина Эрик запросто мог уже нынче угодить в кошачью Валгаллу. Если таковая существовала, конечно.

Услышав Зинин вопрос, Иванушка только пожал плечами – не знал, что отвечать. Но девушка его движения не увидела – не поворачивала к нему головы. А потому переспросила:

– Так что? Сколько нам тут куковать?

– Понятия не имею, – сказал Иван. – Если бы как-то узнать, видят ли эти лю… эти существа в темноте… Ведь солнце вот-вот зайдёт.

Закатные солнечные лучи так подсвечивали шатровый купол храма Сошествия Святого Духа, к которому примыкало кладбище, что церковное здание казалось скособоченным, напрочь лишённым симметрии. И это оптическое преображение храма Божьего устрашало едва ли не больше, чем рваные силуэты тех, кто расхаживал сейчас внизу.

– А если они видят? – Зина кивком указала на плотную толпу тех, кого Иванушка не решился назвать людьми. – Тогда-то что?..

– Тогда, – сказал её друг детства, – мы побудем здесь до утра. А там – авось, прихожане соберутся на службу и поймут, что дела плохи. Да и телеграмма, которую ты отправила, должна будет уже дойти.

Впрочем, на неё особых надежд Иван Алтынов как раз и не возлагал. Адресату требовалось время, чтобы хотя бы сюда прибыть. И тем более – чтобы принять меры.

Но главное: они с Зиной оба понимали, что до утра им на крыше не высидеть. Над лесом, возле которого располагалась Свято-Духовская церковь, набухала тяжёлой влагой огромная иссиня-чёрная грозовая туча. И если бы дождь полил в полную силу, Иванушку, Зину и Рыжего Эрика просто смыло бы с крыши – туда, где запрокидывали свои безглазые рожи восставшие покойники.

Следовало бы сказать: куда ни кинь – всюду клин. Но купеческий сын вместо этого беззвучно прошептал:

– Пифагоровы штаны на все стороны равны… – А потом не удержался – прибавил: – Вот бы очутиться сейчас дома!..

1

Дом купца первой гильдии Митрофана Кузьмича Алтынова – двухэтажный, краснокирпичный, с белой отделкой, с высоким каменным крыльцом – располагался в южной части уездного города Живогорска, что стоял на лесистой равнине в ста восьмидесяти верстах от Москвы. Богатому этому дому было полвека: его выстроил ещё в 1822 году дед Митрофана Алтынова. Денег уже и у него куры не клевали, и он не поскромничал: алтыновский особняк стоял протяжённым углом на пересечении Губернской улицы и Пряничного переулка, занимая чуть ли не полквартала.

Впрочем, переулок получил своё название уже позднее, благодаря именно купеческому дому, в первом этаже которого размещались две из многочисленных алтыновских лавок: кондитерская и колониальных товаров. И от кондитерской лавки исходил такой нестерпимо пьянящий карамельно-пряничный дух, что мало у кого из горожан хватало сил пройти мимо – не заглянуть в лавку, не купить себе хоть копеечного пакетика леденцов.

Алтыновский дом стоял почти на самой вершине пологого холма, поднимавшегося к городу со стороны Духова леса, Свято-Духовской церкви на его опушке и обширного погоста, вздымавшего рядом свои кресты. На холме этом купеческий дом выглядел подобием флагманского корабля. Его словно бы поднимала волна, и он, устремляясь углом-носом вверх, рассекал Губернскую улицу, состоявшую в основном из домов скромных и деревянных, хотя и добротных.

Единственный сын купца, вихрастый детина Иван Алтынов, прожил в этом доме все девятнадцать лет своей жизни. Он даже и обучение проходил на дому: отец не скупился – нанимал ему лучших гувернёров. Поначалу-то, правда, Митрофан Кузьмич хотел отправить сынка учиться в гимназию, но только Иванушку выгнали прямо из приготовительного класса. Сказали: бестолков, неусидчив, учителей не слушает. И главное – всё время витает где-то в облаках. Да ещё и норовит взглядывать поминутно вверх – в небеса. Правду сказали, чего уж там тень на плетень наводить. Хотя, конечно, совсем не в облаках состояло дело.

И сегодня, августовским днём 1872 года, Иванушка грезил о том же, о чём и всегда.

Солнце начало источать зной ещё до полудня. Так что купеческий сын успел после завтрака взмокнуть в своей пиджачной паре, которую он по настоянию отца носил дома. И с нетерпением ожидал момента, когда его отец уйдёт, по обыкновению, из дому. Один или вместе с Иванушкиным двоюродным братом Валерьяном, который уже почти два месяца повсюду сопровождал Митрофана Кузьмича. Тогда Иван смог бы переодеться в свой затрапез – как называла эту одежду их пожилая экономка баба Мавра, которую прежде именовали просто ключницей. Только она и проживала в комнатах второго этажа вместе с купцом Алтыновым и его домочадцами. Вся остальная прислуга занимала примыкавшую к дому одноэтажную пристройку, где размещались также кухня, прачечная и большой ледник. А чуть поодаль, в глубине двора, стоял обширный каретный сарай. Задней стеной он примыкал к огромному яблоневому саду. И над сараем этим было обустроено помещение, единственно важное для Иванушки во всех немаленьких владениях его отца.

А сейчас Иван Алтынов сидел в гостиной на чёрном кожаном диване с высокой спинкой и машинально проглядывал оставленную отцом вчерашнюю газету. Не читал – просто выхватывал заголовки заметок: «Государь император намерен встретиться с германским кайзером и австро-венгерским монархом», «Завершено строительство Поти-Тифлисской железной дороги», «В городе Нарва началась стачка на Кренгольмской мануфактуре».

«Интересно, – подумал Иванушка, – кто подбил ткачей бастовать? Их же всех уволят! У нас ведь не Англия – тред-юнионов нет». И тут прямо у себя за спиной он услышал женский голос:

– Умаялся уже от жары, дружочек мой? Не чаешь, когда в прохладу попадёшь?

Иванушка даже вздрогнул – всё не мог привыкнуть к обладательнице этого голоса. Многие годы в их с отцом жизни никакие женщины не присутствовали – за исключением бабы Мавры разве что. Из её-то рассказов Иванушка и знал историю своего рождения и отцовского вдовства.

Митрофану Алтынову и его жене Татьяне Дмитриевне десять лет Бог не давал деток, рассказывала купеческая ключница. А когда Татьяна Дмитриевна его наконец-то понесла, уж как они оба радовались!.. Вот только роды оказались тяжёлыми, неудачными. Иванушка родился весь синий, и доктор, которого купец Алтынов вызвал, не доверяя повивальным бабкам, думал уже: младенец не выживет. Но всё-таки сумел новорождённого откачать. Только вот у матери Ивана открылось кровотечение, и унять его доктору так и не удалось. Мать ещё успела взять ребёнка на руки – увидела, что живой он! И даже сказала, улыбнувшись: «Ванечка, сыночек…» А потом испустила дух.

Иванушка, пока был маленький, много раз Мавру переспрашивал: да точно ли всё было именно так? Ведь он явственно помнил лицо своей матери – и не по дагеротипу, что висел у отца в кабинете. Ибо материнское лицо он помнил в цвете – и до сих пор будто воочию видел изумрудные искры серёжек в матушкиных ушах. Да разве ж сумел бы новорождённый младенец запомнить подобные детали? Но потом, когда Иванушка стал постарше, переспрашивать он перестал. Так что у Мавры Игнатьевны отпала необходимость клясться и божиться, что – да: именно так. С чего бы она, Мавра, стала выдумывать такое!

Во второй раз Митрофан Кузьмич так и не женился. И женщина, окликнувшая теперь Ивана, была ему не мать и не мачеха, а тётка по отцу, Софья Кузьминична Эзопова. Она уже лет пятнадцать как сама овдовела. А после смерти мужа – богатого купца и бывшего делового партнёра своего брата – сразу же уехала вместе с сыном Валерьяном куда-то за границу. То ли во Францию, то ли в Италию. И возвратились они оттуда только в начале нынешнего года. Тётка была всего на пять лет младше Митрофана Кузьмича – ей уже стукнуло пятьдесят. Но выглядела она моложаво, кокетливо: любила принарядиться, всегда завивала волосы. И, как подозревал Иванушка, даже подкрашивала губы – уж больно яркого оттенка они у неё были. А теперь на губах этих играла самая что ни на есть приветливая улыбка.

Однако Иванушка не улыбнулся в ответ. Он вообще стеснялся улыбаться. Семь лет назад он выбил себе передний зуб – при обстоятельствах, из-за которых его отец сердился до сих пор. Но при появлении тётеньки купеческий сын чуть приподнялся с дивана и даже склонил голову в учтивом поклоне. Софья Кузьминична с первого дня своего появления в доме внушала ему лёгкую оторопь, но вместе с тем – и некое подобие уважения.

– Да, тётенька, сегодня жарковато, – кивнул Иванушка. – И скоро я пойду на голубятню. Как только батюшка меня отпустит.

2

Митрофан Кузьмич Алтынов, купец первой гильдии, начал утро с того, что приказал работнику одной из своих лавок погрузить на телегу два пуда воску – для церковных свечей. В них обнаружился сильный недостаток: всё пожгли на Ильин день. Так что настоятель Свято-Духовского храма, отец Александр Тихомиров, вынужден был даже отменить сегодняшнюю вечернюю службу, опасаясь конфуза: когда нечего окажется возжигать перед ликами святых. День был будний, никаких значимых праздников на него не приходилось. И священник заранее всем объявил: нынче вечером церковь будет закрыта. А сам отправил нарочного к купцу Алтынову, который состоял старостой при храме Сошествия Святого Духа уже полтора десятка лет – с того самого времени, как потерял жену. И положил для себя: ни одной минуты в течение дня не оставаться праздным, чтобы не позволить бесовскому унынию собою овладеть.

Купец Алтынов частенько бывал в разъездах – по коммерческим делам. А его бестолковый сынок, Иванушка, либо торчал на своей голубятне, возвышавшейся в дальней части двора, либо просиживал штаны в уездной публичной библиотеке. Читал книги прямо там – почти все карманные деньги тратил на плату за абонемент. Конечно, Митрофан Кузьмич мог бы привозить сыну разные книжки из своих многочисленных поездок, однако делать этого решительно не желал. Нечего было потакать недорослю, который даже отцовскому делу выучиться не мог. Читал хорошо, писать умел прямо-таки каллиграфически, а вот арифметику не освоил почти что вовсе. Складывать и вычитать ещё мог, а уж умножение и деление для него были словно китайский язык. Учитель только и сумел вбить ему в голову за три года занятий что глупейший стишок: Пифагоровы штаны на все стороны равны.

Ну и как, спрашивается, было такого сынка допускать к торговому делу? Весь отцовский капитал он спустил бы вмиг.

Митрофан Кузьмич завздыхал, закручинился, когда подумал про сынка. Вот ведь напасть какая! Вся надежда была теперь только на племянника Валерьяна: умного, ухватистого, расторопного. Тот, конечно, летами был постарше Иванушки – ему шёл уже двадцать шестой год. Но Митрофан Кузьмич имел основания полагать, что сын его и к пятидесяти годам не наберётся такого разуму, каким Валерьян обладал уже сейчас. И всё же – всё же, до того, как принять окончательное решение, купец Алтынов хотел наведаться на Духовской погост: помолиться в фамильном склепе. Ну, и в сам храм зайти, конечно же. Попросить у Господа наущения в нелёгком деле, которое Митрофану Кузьмичу предстояло.

Оставшись без жены, купец Алтынов чуть не ежедневно посещал Духовскую церковь: договаривался с тамошним настоятелем об устройстве в храме второго престола – в честь святой мученицы Татианы. Он и денег давал храму, и сам закупал материалы для строительства. А потом как-то само собой вышло, что прихожане избрали Митрофана Кузьмича мирским старостой. И с тех пор переизбирали уже пять раз. Так что купец-миллионщик всё свободное от повседневных трудов время посвящал церковным делам.

Настоятель церкви, протоиерей Александр Тихомиров, не раз аккуратно расспрашивал Митрофана Кузьмича: не имеет ли он намерения вступить в новый брак? Намекал даже, что подыщет ему достойную невесту. Но тот неизменно отказывался. Тем более что сынок Иванушка всё время был перед глазами. А он лицом уродился весь в мать.

Только вот все те же признаки, что казались исполненными прелести у Татьяны Дмитриевны, у Ивана выглядели чуднее чудного. И волосы он имел светло-каштанового оттенка, как у матери. Но не лежали они у Иванушки золотыми завитками, а торчали рыжими космами. И глаза он имел большие, голубые, точь-в-точь как у Татьяны, однако глядели они всё время как-то глуповато. А уж про улыбку сынка и говорить было нечего! После нелепой истории с котом Эриком Рыжим, когда Иванушка выбил себе передний зуб, среди сверстников к нему так и приклеилось прозвище Щербатый.

Но главное: после того случая Иван, во всём остальном – совершенно бесстрашный по причине беспечного легкомыслия, стал до одури бояться собак. Так что купец Алтынов не мог даже держать при лавках, что торговали в первом этаже его дома, сторожевых псов на цепи. Иванушка при взгляде на скалящихся собак будто примерзал ногами к земле. И обретал вид совсем уж дурковатый и бессмысленный. Только отведя от него собак саженей[1] на двадцать, можно было заставить его стронуться с места.

В общем, не мог такой сынок стать наследником по купеческому делу. Это Митрофан Кузьмич уразумел со всею ясностью ещё семь лет назад – после происшествия с котом, которому Иванушка дал имя в честь какого-то варяжского героя. Но Митрофан Кузьмич жалел бестолковое детище, нанимал ему учителей, всё надеялся: те научат его хоть каким-то азам жизненных знаний. Только всё было впустую. И нынешним летом, которое теперь катилось к концу, купец Алтынов наконец-то решил, что следует принять необходимые меры.

3

Софья Эзопова тоже присела на кожаный диванчик – так близко от Иванушки, что задела его своими пышными юбками. Купеческий сын машинально чуть отодвинулся от неё, но та будто и не заметила его движения. Тётенька склонилась к племяннику и так приблизила своё лицо к его, что Иванушку посетила дикая и крайне неприятная мысль: уж не намеревается ли Софья Кузьминична его поцеловать? Женщин он немного побаивался и в свои без малого двадцать лет оставался девственником. Была, правда, одна девушка в Живогорске… Если бы она сейчас сидела с ним на диванчике… При этой мысли Иванушке даже краска в лицо бросилась.

Кожа у юноши была как у всех рыжеволосых людей: молочно-белая, очень легко краснеющая. Так что тётка заметила, конечно же, его румянец. Но, похоже, истолковала всё неправильно: на губах её заиграла понимающая и какая-то ехидно-довольная улыбочка.

– А не знаешь ли ты, дружочек, – чуть растягивая слова, выговорила она, – куда это батюшка твой собрался сегодня? Один, да ещё и не в коляске, а на телеге? Будто мужик деревенский! Валерьян пытался его расспросить, куда он едет. Даже предлагал с ним отправиться – вдруг помощь какая-нибудь понадобится. Но Митрофан ничего ему отвечать не стал. Вообще ничего – просто промолчал.

При упоминании двоюродного брата Иванушка испытал смутную тревогу. Слишком уж часто тот вызывался сопровождать его отца и помогать ему. Даже тогда, когда Митрофан Кузьмич о помощи и не просил. Да, с одной стороны, появление Валерьяна в доме радовало Иванушку: отец перестал приставать к нему самому со странными предложениями учиться купеческому делу. Как будто не знал, что не выйдет из этого никакого толку. Но, с другой стороны, Ивану не давали покоя те взгляды, которые Валерьян бросал на его отца, когда думал, что никто этого не видит. Взгляды эти были алчные и словно бы испытующие. Двоюродный брат как будто ждал чего-то от Митрофана Кузьмича. Причём ждал всё более и более нетерпеливо.

– Так что? – Тётенька устала дожидаться ответа и потеребила Ивана за рукав. – Знаешь ты или нет, куда батюшка твой сегодня поедет?

Иванушке страшно захотелось соврать, сказать: не знаю. Но он тут же решил: тётка по его лицу мгновенно распознает враньё. А что врать нехорошо – это он знал чуть ли не с младенчества. Пожалуй, единственное, что он усвоил из нерушимых правил купечества – то, что купеческое слово крепче железа.

И он сказал тётеньке правду.

4

Митрофан Кузьмич пытался успокоить свою совесть тем, что говорил себе: сын его в любом случае получит от него в наследство такое состояние, что на одни проценты сможет до конца жизни просуществовать безбедно. Тем более что к транжирству Иванушка никакой склонности не имел. Голуби – те в счёт не шли. Да, за пару московских серых турманов он в прошлом году выложил пять сотен рублей – все свои накопленные деньги. Да ещё отец ему сто рублей добавил. Но не мог Митрофан Кузьмич порицать сына за такое увлечение. Ибо хорошо знал, по какой причине оно возникло. И ощущал за это свою вину.

И всё же – передать наследственное дело не по прямой линии, пусть даже и племяннику… Разве такого он желал? И разве такого желал бы его отец, Кузьма Петрович Алтынов?

Потому-то Митрофан Кузьмич и хотел, чтобы Иван поехал сегодня с ним на Духовской погост. И когда он вошёл в гостиную, где Иванушка обычно сиживал после завтрака, купца первой гильдии неприятно удивило, что рядом с его сыном расположилась на диване сестрица Софья. Причём эти двое словно бы секретничали о чём-то.

Иван первым его заметил – тут же вскочил на ноги, шагнул к отцу. И лицо Иванушки приняло привычное просительное выражение, которое всегда так раздражало Митрофана Кузьмича. Тот прекрасно знал, о чём станет сейчас просить его сынок. Он всегда просил об одном и том же.

– Доброе утро, братец! – почти пропела Софья, хоть они уже виделись за завтраком. – Дивный денёк сегодня обещает быть!

– Дивный, – согласился Митрофан Кузьмич, а потом повернулся к сыну. – Идём-ка со мной. Мне нужно сказать тебе словцо.

Глава 2

Эрик Рыжий

1

Мавра Игнатьевна, купеческая ключница, или, как теперь говорили, экономка, не имела привычки подслушивать по углам. И разговор хозяина с простофилей Иваном она услышала по чистой случайности, протирая хрустальную посуду в маленькой кладовке, примыкавшей стеной к хозяйскому кабинету. И сквозь тонкую стенку – дранка да штукатурка – разбирала каждое произносимое слово.

Иванушку она растила с самого его рождения – как растила когда-то Таню, его мать. Татьяна Дмитриевна происходила из семьи дворянской, но обедневшей. Усадьба её отца доходу не приносила почти никакого, и Дмитрий Степанович вынужден был служить по казённой части в губернском городе. Так что, когда к Танюше посватался купец-миллионщик Алтынов, её родители повздыхали для приличия – что приходится выдавать дочку чуть ли не за мужика, – но дали своё согласие. Причём Мавра знала, что сделали они это с радостью и облегчением. Во-первых, кто бы ещё женился на бесприданнице? А во-вторых, Митрофан Алтынов сумел растопить сердце Татьяны. Так что и она против этого брака не возражала.

После венчания молодые сразу же переехали в Живогорск. И Мавра, которая состояла когда-то при Танюше нянюшкой, хоть была старше своей воспитанницы всего-то на десять годков, отправилась с ними вместе. Как часть маленького Таниного приданого. Она была когда-то крепостной девкой её отца и впоследствии, хоть и заняла в доме Дмитрия Степановича положение доверенного лица и стала почти частью семьи, вольной так и не получила.

Вольную, впрочем, ей тут же выдала сама Танюша – как только вышла замуж и получила права на Мавру. Но нянька покидать семью Митрофана Кузьмича отказалась наотрез. И осталась в доме Алтыновых в качестве домоправительницы. Тогда ещё с ними жила незамужняя сестра Митрофана Кузьмича – жеманница Софья. И к ним постоянно захаживал в гости Пётр Эзопов. Сперва – по совместным с Митрофаном Кузьмичом купеческим делам, а потом ещё – и как жених его сестры.

А когда Танюши в доме не стало, Митрофан Кузьмич чуть ли не со слезами на глазах попросил Мавру их не покидать – заняться воспитанием Иванушки.

И вот сейчас её воспитанник в соседней комнате препирался со своим отцом.

– Ну, зачем, батюшка, мне с вами ехать? – вопрошал этот олух и обалдуй. – О матушке я и так молюсь каждодневно. А склеп… Не люблю я в него заходить. Вы же и сами это знаете.

– Если я прошу поехать, стало быть, есть основания, – проговорил Митрофан Кузьмич.

Сказал он это так веско, внушительно, что всякий другой послушался бы беспрекословно. А вот Иванушка продолжил артачиться и гнуть своё – не боялся отца совершенно. Митрофан Кузьмич никогда в жизни не то что не порол сынка – даже шлепков ему не отвешивал.

– Батюшка, – произнёс Иванушка почти что с досадой, – наверняка такие основания и вправду имеются. Но ведь скоро лето пройдёт! Коршуны поставят птенцов на крыло, и голубям уже не будет безопасно летать. Вот я и хотел погонять их сегодня с часик.

Мавра Игнатьевна не выдержала – хмыкнула. Она хорошо знала, что этот часик обернётся тремя, а то и четырьмя часами, которые непутёвый купеческий сын проторчит на голубятне. И ведь это она сама придумала лет пятнадцать назад для маленького Иванушки ту байку! Слишком уж мальчонка приставал к ней тогда. Всё выспрашивал: если матушка его в раю, то нет ли способа узнать, как живётся ей там, на небе? А Мавра возьми да и скажи ему: вот полетят голубки белые на небеса и принесут тебе от матушки весточку, когда вернутся обратно. Ну а Иванушка будто вцепился в эту мысль: тут же упросил отца купить ему пару белых турманов. Отец не отказал – купил. С тех пор и пошло-поехало…

А Митрофан Кузьмич – терпеливая душа! – тем временем за стенкой говорил сынку:

– Хорошо, один час ты можешь голубей погонять. Но потом обязательно приходи на Духовское кладбище. Ты знаешь, где я там буду. Придёшь?

– Приду, – пообещал Иванушка с тяжким вздохом.

А потом, едва только отец уехал на телеге, гружённой свечным воском (сам – за возницу), его сынок тут же помчал переодеваться. И выскочил из своей комнаты уже не в дорогой пиджачной паре, а в штанах с заплатанными коленками, старой полотняной рубахе и разношенных сапогах. Хоть к этому-то Мавра его приучила: не портить на голубятне хорошего платья – ходить туда в старье, какого не жалко.

Ключница зашла в его комнату и принялась привычно подбирать с полу брошенные как попало вещи. Пожалуй что впервые в жизни она радовалась тому, что воспитанник её – своевольник и неслух.

2

На голубятне, устроенной над каретным сараем, стоял такой густой дух птичьего помёта, что у кого-то непривычного могли бы даже заслезиться глаза. Но Иванушка ничего – давно привык. Голуби заволновались при его появлении, заворковали, зашелестели крыльями, и он первым долгом налил им свежей водицы и насыпал чечевицы в кормушку. И только потом пошёл к сделанным из сети отсадкам: смотреть птенцов. Те уже подрастали и вот-вот должны были сами встать на крыло.

Это были в основном птенцы орловских белых турманов – любимой Иванушкиной породы. Московские серые, купленные за бешеные деньги, всё никак не желали плодиться.

Иванушка склонился к отсадкам – почти что припал к ним лицом. Там пушили перья несколько подросших птенчиков – ещё нескладных, желторотых. И, глядя на них, купеческий сын поневоле вспомнил историю семилетней давности.

Тогда он – двенадцатилетний – вот так же поднялся на голубятню. Но было это в начале лета, и птенцы только-только вылупились. Точнее, он даже не знал, что они вылупились. Понял это лишь тогда, когда увидел то, что от них осталось: три клювика и три пары лапок. Вместо всего остального в голубином гнезде виднелись только какие-то измочаленные ошмётки.

Иванушка сразу уразумел, что именно здесь произошло. С силой втянув носом воздух, чтобы не расплакаться, он стиснул руки в кулаки. А потом заозирался по сторонам, закричал:

– Эрик, чтоб тебя разорвало!.. Где ты?

Но рыжий бандит, конечно же, не отозвался.

Эрик Рыжий – ему тогда едва исполнился год – был, в общем-то, милейшим котом. Пушистый, огненной масти, красавец с белым жабо на груди и в белых «чулках», поверх одного из которых, на левой задней лапе, имелся белый «браслет», был он ласков, любил мурчать на коленях у Иванушки и у его отца да и мышей ловил хорошо. Но, как и все кошки, отличался обжорливостью. И сожрать трёх птенцов – этого ему и на завтрак не хватило бы.

А сейчас Эрика и след простыл. Котяра явно удрал тем же путём, каким проник сюда: по приставной лесенке, ведшей к слуховому окну. Иванушка и сам по ней поднимался на голубятню, но обычно всегда убирал её, уходя. А вот вчера сплоховал – про лесенку позабыл. Так что, проклиная теперь котофея, Иванушка в глубине души отлично понимал: в том, что произошло с птенцами, повинен не рыжий разбойник, а он сам.

Потому-то его так и ужаснули звуки, которые донеслись вдруг со двора.

Иванушка знал: в Живогорске полно бродячих собак. Знал, что они сбиваются в стаи и пугают до чёртиков одиноких прохожих, многие из которых бывают ими покусаны. Но подобные происшествия случались обычно после наступления темноты. Или же – где-нибудь на окраинах или на пустырях, вдали от человеческого жилья. А чтобы бездомные псины среди бела дня забегали в чей-то двор – это было дело неслыханное!

Но яростное гавканье, которое долетало сейчас до ушей Иванушки, явно не принадлежало их сторожевой собаке – умной чёрной суке корсиканской породы по кличке Матильда. Чистопородного щенка тётка Софья Кузьминична двумя годами ранее прислала им из Италии, где безотлучно жила вместе с сыном. И вот теперь сквозь многоголосый лай чужих псов отчётливо пробивались отчаянные кошачьи вопли.

Иванушка кинулся к слуховому окну, высунул из него голову.

Во дворе на Эрика наскакивали с разных сторон три крупных кобеля дворянской породы, отрезав котофею все пути к отступлению. Эрик выгибал спину, шерсть у него на загривке стояла дыбом, и он крутился между осатаневшими псами, как юла, пока что не позволяя им вцепиться себе в бока. Однако у Иванушки при виде этого будто всю кожу присы́пало ледяной крошкой. Эрик был такой маленький в сравнении со злобными тварями, что атаковали его! И купеческому сыну уже доводилось видеть кошек, растерзанных собачьими стаями. Ничего более жуткого ему в жизни не встречалось.

«Это всё из-за меня! – решил Иванушка. – Я пожелал, чтобы Эрика разорвало, и вот вам – пожалуйста!»

– Пошли отсюда, ироды! Прочь! – заорал он псам, чуть не срывая голос.

Но те к нему и голов не повернули. Они всё так же бешено скалили громадные жёлтые зубы, а из их раззявленных пастей капала в пыль слюна. А потом Эрик чуть зазевался, и один из псов цапнул его сзади чуть повыше бедра – выдрал кусок меха с мясом. Котофей пронзительно взвизгнул, его задняя правая лапа окрасилась алым, но всё же он каким-то чудом сумел отскочить чуть в сторону – не позволил вцепиться себе в правый бок. И лишь клацнули в воздухе собачьи зубы там, где он только что находился.

Иванушка схватил с крыши махалку – шестик с навязанной на него белой тряпицей, которым он гонял голубей. И стал с сумасшедшей поспешностью слезать по лесенке вниз, во двор. Как на грех, там не было сейчас ни одного человека: ни бабы Мавры, ни кучера, ни кухарки с горничной, ни отцовских работников. Так что никто не пришёл Иванушке на помощь, когда произошло то, что произошло.

Спускаться, держа под мышкой длинный шест, было нелегко – тот задевал перекладины лестницы, норовил не пустить Иванушку вниз. Однако упал купеческий сынок не из-за махалки. На третьей снизу ступеньке он оступился и ухнул наземь потому, что всё вертел головой: глядел через плечо, как там Эрик. Кот ещё оборонялся, но явно из последних сил. Белый чулок на его правой задней лапе сделался красным, и кот всё сильнее на эту лапу припадал.

Иванушка упал, да так неудачно, что о последнюю ступеньку лестницы треснулся со всего маху верхней губой, отчего ему показалось, будто во рту у него взорвалась шутиха размером с яблоко. По его рубахе тут же заструилась кровь, а рот пронзила острая боль, как если бы ему в десну вонзили иззубренный осколок стекла. Но в запале и страшной спешке Иванушка почти не придал этому значения. Он тут же вскочил на ноги и побежал, вопя и размахивая шестом с тряпкой, на выручку непутёвому рыжему коту.

Внезапность Иванушкиного появления сыграла свою роль: псы немного отступили. Так что Иван подхватил Эрика с земли одной рукой, прижал раненого зверя к собственной окровавленной рубашке – и хотел уже ретироваться с чёрного хода в дом. Да не тут-то было.

Псы учуяли его кровь, подскочили к нему с трёх сторон, и один тут же вцепился ему в лодыжку. Иванушка покачнулся, но устоял на ногах. Сапог его был прочный, из свиной кожи, и пёсьи зубы его не прокусили. Зато кот в смертельном ужасе так вцепился в изгвазданную кровью рубашку, что Иванушке показалось, будто в него вонзилось с десяток рыболовных крючков.

Иванушка хлестнул махалкой по морде пса, который всё стискивал пасть на его ноге. Но злобная бестия будто и не почувствовала удара. Иван перехватил шестик покороче и ткнул им в пёсью морду, как копьём, метя в глаз. Озверевшая дворняга взвыла и наконец-то Иванушкин сапог выпустила. Но почти тут же ещё один пёс изловчился и с наскока куснул мальчика в ляжку, чуть повыше колена. Боль от укуса вспыхнула ярко, как олеиновая лампа, а Эрик ещё глубже вонзил свои коготки. Но Иван снова ткнул махалкой – угодив дворняге прямо в окровавленную раззявленную пасть. И вместо того, чтобы отступить, пёс вцепился своими страшными оскаленными зубами в шестик, потянул его на себя.

Дерево затрещало, хоть шест и не обломился. Однако сердце Иванушки дало перебой, а потом застучало так же часто, как у Эрика, который прижимался к нему. Купеческий сын понял, что вот-вот лишится единственного своего оружия. А ведь с момента, как он вступил в схватку с псами, едва ли полминуты прошло.

– Кто-нибудь, помогите! – крикнул Иванушка жалко и тоненько.

И тут же третий пёс наскочил, глубоко вонзил ему зубы в запястье правой руки, которой он сжимал махалку. Иван зашёлся криком, уронил шест с тряпицей в пыль и чуть было не упал следом и сам: из-за повисшего на нём пса потерял равновесие.

Эрик Рыжий вывернул шею, дико глядя на псов. А потом весь напружинился и издал боевой клич, перешедший в конце в низкое утробное гудение: в-а-о-у-у-у-в-в… Кот явно приготовился к последней схватке и решил дорого продать свою жизнь.

Но вдруг собачьи зубы на Иванушкиной руке разжались. Пёс отвалился от мальчика, шмякнулся в пыль, а потом, позорно скуля, пустился наутёк. Две другие бестии тоже отскочили в сторону, скаля на кого-то зубы. И только тут Иванушка повернул голову.

Старший приказчик из отцовской лавки, Лукьян Андреевич Сивцов, то ли увидел Иванушку в окно, то ли услышал его крики. И выскочил во двор с толстенной дубовой палкой в руках. Такие в алтыновских лавках держали, чтобы не давать спуску ворам. Этой дубиной приказчик сделал два ловких взмаха – и оставшиеся псы немедленно припустили за своим товарищем.

А приказчик тут же поспешил к Иванушке, который – так и не выпустив Эрика – осел наземь.

– Ну, ну, не плачь! – Приказчик помог мальчику подняться, и тот лишь тогда понял, что ревёт в голос. – Сейчас пошлём за доктором Красновым! И ведь надо же! – Мужчина в досаде покачал головой. – Я ещё утром заметил, что Матильда в течке – увёл её в сарай! Так эти оглоеды всё равно учуяли её – заявились на собачью свадьбу!

И только тут Иванушка уразумел, что их чёрная корсиканская собака по двору на цепи не бегает.

Доктор же, за которым послали коляску, прибыл очень быстро. И раны от собачьих зубов оказались не такими уж серьёзными. А уж от когтей Эрика – и подавно. Только вот с собственным Иванушкиным зубом дело обстояло куда хуже. При падении с лестницы купеческий сын выбил себе верхний передний резец, который раскололся прямо у него в десне. Так что доктору Сергею Сергеевичу Краснову пришлось извлекать все эти осколки. Иванушка при этом орал так, что потом на него со смущённой жалостью глядели все в доме, включая даже кота Эрика. Ему доктор тоже наложил повязку на раненую лапу – и на котофее всё зажило быстро, как на кошке.

А к Иванушке после всего случившегося среди городской ребятни приклеилось обидное прозвище – Щербатый. И это было ещё не самое худшее. Худшим было другое – из-за чего породистую и умную суку Матильду пришлось продать: какой-то собачник из губернского города отвалил за неё пятьсот рублей. Но не в деньгах, конечно, было дело. Когда б ни чрезвычайные обстоятельства, Митрофан Кузьмич Алтынов ни за что не продал бы сестрин подарок.

3

Пока Иван Алтынов предавался воспоминаниям о событиях семилетней давности, его двоюродного брата занимали мысли совершенно иного рода.

Валерьян Эзопов, бывший ученик флорентийского чернокнижника, понятия не имел, сработает или нет тот обряд, за гримуар с описанием которого (и за дополнения к этому гримуару) он выложил в Италии такую сумму, что от батюшкиного наследства остались рожки да ножки. Да и существовали наверняка куда более простые способы совершить то, что он замыслил. Вот только Валерьян хотел испробовать. Жаждал выяснить доподлинно, кто он, Валерьян Эзопов, такой есть: болван и простак, спустивший на фальшивку всё своё состояние, или обладатель величайшего секрета во всём человечестве?

Если болван, ну, тогда что же – он примется за ненавистное ему купеческое дело. Потрафит матери и дяде. А вот если второе… Валерьян даже зажмурился – так сильно ослепляли его перспективы, встававшие перед ним в этом случае. Однако он должен был поторопиться со своей проверкой: неясно было, сколько времени пробудет Митрофан Кузьмич в фамильном склепе. А что Иван к нему не присоединится – это Валерьян знал наверняка со слов своей матери.

Гримуар Валерьян принёс с собой на погост в сумке из чёрной замши, проданной ему вместе с книгой. И очень кстати пришлось то, что ему оказалась чуть великовата одежда Ивана Алтынова, в которую Валерьян переоделся – опять же по настоянию матери. Они с Иваном были одного роста – оба весьма высокие. Но сынок Митрофана Кузьмича был пошире в кости и покрепче сложением. Так что Валерьян сумел без всяких усилий спрятать под чужим пиджаком сумку с не слишком толстым томом.

И теперь, укрывшись за чьим-то богатым памятником из чёрного мрамора, Валерьян аккуратно положил на траву эту сумку и вытащил из неё свою бесценную книгу.

Гримуар имел обложку не чёрного, а густо-красного цвета. И переплетён был не в кожу, а в какую-то очень плотную хлопковую ткань – причудливого и явно старинного плетения. Название книги было на её обложке не напечатано, а вышито – золотой нитью, потемневшей от времени: De potestate lapides et aqua fluens. На латыни это означало – «О силе камней и струящейся воды». И конечно, Валерьян знал, о каких именно камнях идёт речь. Чтобы приобрести необходимые дополнения к этой книге, он истратил почти столько же, сколько заплатил за сам гримуар. Но ведь камни – они означают ещё и надгробья, символы якобы вечного сна.

Смиренный грешник, Дмитрий Ларин,

Господний раб и бригадир,

Под камнем сим вкушает мир, —

пробормотал Валерьян строки из Александра Пушкина – поэта, по неведомой причине боготворимого всеми здесь, в России. Так что и его самого в гимназии заставляли заучивать громадные куски из «Онегина».

Бывший гимназист раскрыл книгу на заранее заложенной странице и вытащил из чёрной замшевой сумки такого же материала мешочек. Его содержимое он ссыпал себе на ладонь, и оно заискрилось самоцветным сиянием в лучах августовского солнца. Здесь были морион – чёрный хрусталь, рубины – сгустки крови Дракона, обсидиан – чёрно-крапчатые слёзы вулканов, хризопраз – камень удачи и самая главная драгоценность Валерьяна – чёрный бриллиант размером с крупную ягоду рябины.

А после всего он вытащил из сумки – почти благоговейно – небольшую бутыль синего стекла. И в ней закрутилось ожерелье из воздушных пузырьков – чудесным образом сохранившееся с того самого момента, как Валерьян наполнил этот сосуд водой из родника на склоне Везувия.

Валерьян стиснул камни в одной руке, а склянку с водой – в другой. И принялся вполголоса читать латинские заклятия из тёмно-красной книги. Читал он быстро, но ни разу не сбился.

Глава 3

Вода и камни

1

Иван Алтынов – которому как-никак шёл уже двадцатый год! – мог бы, конечно, найти себе занятие и посерьёзнее, чем гонять голубей над Живогорском. Но вот поди ж ты: за те семь лет, что прошли с момента, когда его кота едва не растерзали собаки, купеческий сын только ещё сильнее пристрастился к голубиной охоте.

Да и Эрик Рыжий – заматеревший и порядком обленившийся кот – своих привычек не переменил. Когда Иванушка выбрался в голубятне на приполок – маленький балкончик без перил, устроенный специально, чтобы гонять голубей, – то сразу заметил: во дворе, возле нижней ступеньки приставной лестницы, отирается котофей. Теперь-то Иванушка всегда эту лесенку убирал, когда покидал голубятню. Но котяра явно дорожку туда не забыл.

– Пошёл, пошёл отсюда! – прикрикнул на него Иван с деланой строгостью.

Кот запрокинул голову и смерил хозяина взглядом жёлтых глазищ. Потом помедлил немного, но всё-таки развернулся и пошёл по двору прочь – неспешно, вальяжно. Иванушку он совершенно не боялся, но всегда выказывал ему послушание, по крайней мере, внешне. Кошки – памятливые звери. И Эрик Рыжий явно не забыл, кто спас его от страшной смерти. Так что он выделял Ивана из всех людей в доме: тёрся о его ноги, ластился, а порой и приносил по утрам задушенных мышей к самой его кровати.

Иванушка между тем насторожил тайник – приготовил сеть с верёвкой на случай, если его турманы приманят с собой чужих голубей. А потом выпустил первого голубя – своего любимца Горыныча, одного из белых орловских турманов. Прозвание своё он получил и за бесшабашную удаль, и за драчливый норов – из-за чего его постоянно приходилось отсаживать в отдельную клетку.

Птица сразу взмыла ввысь, сделала круг и тут же изготовилась кувыркаться в воздухе. Турман хлопнул крыльями и залещил: плавно проплыл сажень или полторы в небе. А потом – у Иванушки, который глядел на это, запрокинув голову, даже дух захватило, пусть он видел такое уже тысячу раз – белая птица сложила крылья. И скрутила себя в подобие кольца, так что хвост коснулся головы, после начала переворачиваться в воздухе, словно живое колесо. С каждым вращением турман приближался к городским крышам. И, хоть начал он кувыркаться чуть ли не под облаками, снижался он как-то очень уж быстро. Вот – до земли осталось пятнадцать саженей, вот – и десяти не осталось.

Сердце у Иванушки припустило галопом, и он прошептал:

– Ну, всё, всё, Горыныч, хватит уже!

Он мгновенно припомнил, как пару лет назад отец привёз ему в подарок полдюжины бессарабских двучубых турманов. Красивые были птицы, но слишком уж отчаянные. После того как два турмана разбились насмерть на глазах Ивана, прокувыркавшись до самой земли, оставшихся он подарил своему приятелю, жившему на другом конце города. И тот сразу же посадил бесстрашных птиц в отсадок: нечего им летать – пускай выводят птенцов для продажи.

Однако с орловцами у Иванушки никогда подобных неприятностей не возникало. До сего дня. Белый турман всё кувыркался и кувыркался – три сажени до земли, две… И лишь когда до пыльного алтыновского двора оставалось расстояние не более человеческого роста, Горыныч развернулся-таки, распустил крылья и, почти с сонной ленивостью взмахивая ими, подлетел к голубятне. И плавно опустился на крышу у самых ног Иванушки.

Купеческий сын со свистом втянул в себя воздух – до этого забыл дышать.

– Слава тебе, Господи! – Он размашисто перекрестился. – Уцелел.

И мысль о том, что он обещал через час прийти к отцу, начисто выветрилась из его памяти.

2

Книгу в красной обложке Валерьян вернул в замшевую сумку. А горстка камней уже лежала полукругом на земле – возле стены алтыновского склепа, к которому перебежал, согнувшись в три погибели, Валерьян. Духовское кладбище выглядело пустынным, и никто его заметить вроде бы не мог. А имевшееся в склепе единственное круглое оконце, в котором поблёскивали многоцветные витражные стёклышки, находилось слишком высоко, на фронтоне, образованном двускатной крышей. Поглядеть в него изнутри было невозможно: высота склепа составляла никак не меньше шести аршин[2]. Но Валерьяну всё время чудилось: кто-то за ним наблюдает со стороны старинной церковки с шатровым куполом.

Так что, раскладывая камни возле склепа, Валерьян то и дело воровато оглядывался через плечо. Один раз он услышал громкий пронзительный скрип и весь оледенел, припал спиной к стене склепа – решил, что это взвизгнула петлями дверь усыпальницы, – когда оттуда вышел Митрофан Кузьмич. Надоело купцу первой гильдии дожидаться своего сынка-шалопая! Но – нет. Скрип раздался снова, и Валерьян понял: это под ветром подвывает старая засохшая липа.

И вот теперь настало время откупорить бутылку с той драгоценной водой, что струилась когда-то из земли рядом с сожжённым городом Помпеи. Человек, продавший Валерьяну гримуар (если, конечно, это и вправду был человек), сказал ему:

– Такая вода наилучшим образом подойдёт для вашего обряда, синьор. Она вобрала в себя посмертные флюиды тысяч неупокоенных помпейских душ. Стала мёртвой водой, фигурально выражаясь.

– А она не… – Валерьян Эзопов пощёлкал тогда пальцами, подбирая наиболее подходящее слово, потом нашёл его: – …не выдохнется, пока я довезу её до России?

– На этот счёт можете быть спокойны! – Прежний владелец гримуара издал короткий смешок. – Раз уже она не выдохлась за те века, что прошли с помпейской катастрофы, что для неё несколько месяцев?

– Но как я… – Валерьян снова заколебался, боясь задать тот вопрос, который крутился у него на языке.

Однако итальянский букинист и сам всё понял – мгновенно посерьёзнел, произнёс уже без улыбки:

– Как вы узнаете, синьор, продал ли я вам подлинную книгу о воде и камнях или просто решил провернуть этакую мистификацию? Да-да, не протестуйте: я знаю, насколько трудно поверить в то, что эта книга обещает. Ну, так вот, если вам не удастся совершить обряд, на который вы рассчитываете, я верну вам денег вдвое больше, чем вы сейчас заплатили мне за гримуар. И вам даже не понадобится для этого приезжать ко мне. Достаточно будет уведомить меня письмом, можно – прямо из России. Я переведу вам деньги немедленно – в тот банк, который вы мне сами назовёте.

Не то чтобы Валерьян поверил ему тогда абсолютно – он сомневался в действенности гримуара до сих пор. Однако он знал: такие букинисты дорожат репутацией даже больше, чем деньгами. Если бы Валерьян захотел эту репутацию подорвать – продавец гримуара потерял бы несравненно больше, чем получил от своего русского покупателя. Так что сделка тогда состоялась.

И теперь Валерьян по очереди окропил пресловутой мёртвой водой каждый из лежавших на земле камней. А потом ещё трижды облил кладбищенскую землю вокруг, рисуя водой подобие равнобедренного треугольника.

Вода вылилась вся до капли. Но опустевшую склянку Валерьян не выбросил – сунул обратно в сумку. А потом перебежал назад, к мраморному памятнику, за которым он прятался до этого. И стал ждать.

Сперва не происходило ничего. Только скрипел на ветру сухой ствол старой липы да щебетала в ближних кустах сирени какая-то птаха. Валерьян, сидевший за надгробием на корточках, высунул из-за него голову – поглядел в сторону склепа, возле которого валялись на земле камни, стоившие целое состояние. Со своего места он их не видел, однако кто бы мог их забрать? Разве что Митрофан Кузьмич…

Но докончить свою мысль Валерьян не успел. Земля под ним вдруг мелко задрожала и словно бы потекла. То есть так он в первый момент подумал: что потекла земля. На деле же откуда-то из-под могильного холмика, над которым красовался мраморный обелиск, вдруг забил родник. Бесшумный и какой-то ленивый: вода сочилась из-под земли как бы с неохотой. Валерьян даже вздрогнул: о подобных последствиях обряда ни продавец гримуара его не предупреждал, ни в самой тёмно-красной книге ни слова не говорилось.

А потом в точности такой же медленный родник забил ещё возле одной могилы. И возле следующей. И – возле стены склепа, так что вода должна была бы подтопить лежавшие полукругом драгоценные камни.

И Валерьян только-только подумал, что надо бы их всё-таки забрать – пока их не укатило куда-нибудь водой, – когда земля рядом с ним задрожала уже по-настоящему: сильно и глубоко. В тот же миг маленькая птичка выпорхнула из сиреневых кустов и, заполошно взмахивая крылышками, устремилась прочь – полетела к Духовской церкви. А Валерьян перестал прятаться – встал возле обелиска в полный рост, опираясь на него одной рукой. Когда б ни эта опора, он почти наверняка упал бы. Причём даже не из-за того, что земля в прямом смысле уходила у него из-под ног.

Литой чугунный крест, установленный на соседней могиле, вдруг резко ухнул вниз – его словно бы кто-то утянул под землю. А потом могильный холм просел – обратился в неглубокий провал. И наружу из этого провала через пару мгновений высунулось что-то округлое, желтоватое, покрытое подобием старой пакли.

«Я ошибся – поднял из гроба не того мертвеца? – ошалело подумал Валерьян. – Или с чем-то переборщил?..»

И ответ он получил тотчас.

Из могилы, на которой только что стоял чугунный крест, начало выползать существо с чёрными провалами на месте глаз, с почти лысым черепом, в одежде, истлевшей настолько, что неясно было: мужчине она принадлежала когда-то или женщине? И одновременно с противоположной стороны от Валерьяна стал осыпаться внутрь ещё один могильный холм. А потом – вздрогнула и чуть просела чёрная глыба мрамора, на которую Валерьян облокотился.

И он не стал ждать, что произойдёт дальше. Наплевав на драгоценные камни, что так и остались лежать возле алтыновского склепа, махнув рукой на то, чтобы воочию узреть результаты своего эксперимента, Валерьян Эзопов отскочил от провала, в котором тоже уже наметилось некое шевеление. И очертя голову побежал к видневшимся за деревьями воротам в кладбищенской ограде.

Те располагались недалеко. Однако по пути Валерьяну пришлось совершить три или четыре козлиных прыжка, чтобы перескочить через возникающие ямы в земле – всё новые и новые. А один раз он и вовсе решил: ему конец! Кто-то бросил прямо посреди погоста чугунный прут с заострённым наконечником, явно выломанный – неведомо зачем – из кладбищенской ограды. Валерьян запнулся об эту чёрную пику, начал заваливаться вперёд – и как раз в этот момент соседний могильный холм стал проседать. Лишь каким-то чудом, махая руками, будто голубь – крыльями, Валерьян сумел устоять на ногах. И, весь в ледяном поту, понёсся дальше.

Кладбищенскую калитку кто-то замкнул на ключ: сколько ни дёргал её Валерьян, она не поддавалась. А ведь когда он давеча в неё входил, она была открыта! Не иначе как здешний поп, уходя, решил её запереть. И Валерьяна уже окатывало волнами ужаса: из земли лезли всё новые и новые кадавры. Но тут вдруг он заметил, что двустворчатые чугунные ворота погоста закрыты чисто символическим способом. Толстая железная цепь стягивала крайние прутья воротных створок, однако никакой замок концы этой цепи не скреплял. И Валерьян кинулся её разматывать.

3

Иванушка после турманов выпустил в небо чистых голубей. Те летали не так затейливо, но зато годились для «голубиной охоты»: приманивали к себе на голубятню чужих птиц.

Сначала Иван спугнул из голубятни правиков – тех птиц, которые имели привычку закладывать круги вправо, когда спускались к земле. Потом пришёл черёд левиков. Птицы стали нарезать в небе сходящиеся круги, а Иванушка, запрокинув голову, следил, не вмешается ли в его стаю чужой голубь, которого его «охотники» могли бы завлечь к себе на голубятню. На этот случай у Ивана был заготовлен у слухового окна тайник – сеть, которую нужно было быстро набросить на пришлеца, чтобы не дать ему улететь. Но пока что ни одного чужака он среди своих голубей в небе узреть не мог.

Смотрел он в основном вверх. Что делается на земле, не видел. И в сторону Духовского погоста поглядел чисто случайно, когда с полдесятка его голубей вдруг отбились от общей массы и полетели вдоль Губернской улицы к Духову лесу.

Зрением купеческий сын обладал чрезвычайно острым – даром что ли высматривал турманов в заоблачных высях! Но сейчас он поначалу разглядел только Зину: она стояла на самой верхотуре церковной колокольни, на огороженном чугунной оградкой круговом балкончике под колоколенными часами. Белое платье так трепыхалось от ветра на тоненькой Зининой фигурке, что невысокая девушка походила издалека на голубку с распущенными крыльями. Соломенная шляпка свалилась с её темноволосой головы и держалась на одних только лентах – Иванушка и это разглядел! И, уж конечно, увидел он и то, как Зинуша отчаянно, заполошно размахивает обеими руками, вскинув их над головой.

Зину Тихомирову, дочку протоиерея Александра – настоятеля храма Сошествия Святого Духа, – Иванушка знал с самого детства. А его собственный отец по нескольку раз в году посылал Зине в подарок большую корзинку со сластями из своей лавки: на Пасху, на Рождество, на именины, ко дню рождения. И даже заводил с сыном разговор – не приглянулась ли ему поповская дочка? Однако Иванушка очень долго и сам не знал, чувствует ли он к этой пригожей черноглазой девице что-то большее, чем просто дружеское расположение. А когда разобрался с этим, его отец отчего-то перестал свои вопросы задавать. Решил, должно быть, что проку всё равно не будет: его сынок ленив сердцем так же, как и умом.

Иванушка – надо отдать ему должное – не раз и не два порывался с отцом откровенно поговорить. И хотя бы намекнуть, что – да: Зина нравится ему. Однако всякий раз ему что-то мешало это сделать. А потом из-за границы вернулась Иванушкина тётка вместе с его двоюродным братцем Валерьяном. И красавчик Валерьян, едва только Зину увидел, так и принялся вокруг неё увиваться! То подносил ей в подарок парижские каталоги с изображениями дамских платьев. То декламировал ей какие-то непонятные стихи на иностранном языке. То просил её спеть – и аккомпанировал ей на фортепьяно. А на её именины – восьмого июня – вызвался сам отнести ей корзинку со сладкими подарками.

И Зина – ничего: принимала его знаки внимания, не возражала. Мило улыбалась Валерьяну. А уж какими он улыбками её одаривал! У него-то все зубы были на месте – никто его Щербатым дразнить не стал бы… Даже и то, похоже, не вредило ему в глазах поповской дочки, что он никогда не посещал церковь – на что отец Александр не раз ему пенял.

– Надеюсь, сын мой, увидеть тебя в храме Божием, – сказал как-то раз священник Валерьяну в присутствии Иванушки.

И у Ивана Алтынова болезненно защемило под рёбрами слева, когда он услышал, как протоиерей Тихомиров называет сыном его двоюродного брата.

Так что, увидев Зину на колокольне, купеческий сын усомнился: а ему ли девушка машет? И может ли она видеть его с такого расстояния? Да и с какой стати ей вообще вздумалось карабкаться на колокольню?

«Да ну её!..» – с досадой подумал Иванушка и снова перевёл взгляд на голубей.

Он знал: поповская дочка частенько помогала своему отцу в храме – отливала из воска свечки, к примеру. И делала это весьма искусно – в маленькой мастерской за церковью. Вот и сегодня она наверняка должна была именно этим делом и заниматься, а не забираться черт-те куда и размахивать руками. Для чего бы это могло ей понадобиться?

Впрочем, Иван Алтынов тут же сам себя и одёрнул. Какая ему, в сущности, разница, для чего Зина залезла на колоколенный балкончик?

– Не моё дело, – в полный голос произнёс Иванушка. – Пифагоровы штаны на все стороны равны…

Но, следя за теми птицами, что кружили над Духовским кладбищем, купеческий сын снова перевёл взгляд на колокольню. И удивился тому, что Зина продолжает махать – причём делает это с поразительным упорством, почти с отчаянием.

«Может, – подумал Иван, – с батюшкой моим что-то стряслось?»

Но тут же он эту мысль и отринул. Будь так, поповская дочка догадалась бы воспользоваться телегой, на которой отправился к храму его отец. И быстрёхонько доехала бы сюда – рассказала, в чём дело. Ведь что это была за диковинная мода: размахивать руками, стоя на верхотуре? Никто вовек её не увидел бы – снизу. Иванушка и сам бы её не заметил, когда б не находился на крыше.

Купеческий сын несколько раз махнул Зине в ответ – отмахнулся от неё. Дескать, не мешай. И стал присматриваться: не пора ли ему выхватывать сеть из насторожённого тайника? Его птицы вполне могли сегодня привести с собой пополнение.

«Но для чего же она всё-таки там, на колокольне, крутится? – почти помимо воли возник у него в голове вопрос – любопытство разбирало его. – Может, там есть что-то ещё, чего я не усмотрел?»

И он снова поглядел в сторону солнца, клонящегося к западу: на храм и погост. Только теперь, посмотрев на колокольню, где всё так же мельтешила Зина, он перевёл взгляд вниз – поглядел в сторону кладбищенских ворот. И от неожиданности выронил свой шестик с белой тряпицей на конце, который, гулко ударившись о кровельное железо, скатился с крыши и упал чуть ли не на голову Эрику, который снова ошивался у подножия приставной лесенки.

Котофей с возмущённым мявом отпрыгнул вбок, но Иванушка этого даже не заметил.

Глава 4

Тайна Иванушки, неведомая ему самому

1

Митрофан Кузьмич понял уже, что ему не дождаться нынче сынка-недотёпу. Тот на своей голубятне опять позабыл про всё на свете. Да и сам купец первой гильдии уже не столько молился на гробе своего отца в фамильном склепе, сколько отвлекался на мысли мирские и суетные.

Впрочем, а не для того ли, чтобы именно эти мысли привести в порядок, он и пришёл сюда? Ведь надо было что-то решать насчёт привлечения к делу племянника Валерьяна. И в зависимости от принятого решения переписывать или не переписывать свою духовную.

– Все мы под Богом ходим, – пробормотал Митрофан Кузьмич.

В пустом склепе его тихие слова гулко отразились от каменных стен и самому купцу показались чуть ли не оглушительными. Ему даже почудилось, что от его слов слегка вздрогнула дверь, которую он запер, заходя в погребальницу, чтобы никто не мог ему здесь помешать и отвлечь его. Иванушка – тот постучал бы, да. И в первый момент Митрофан Кузьмич решил: сынок его всё-таки явился и хочет, чтобы его впустили. Но нет: Иван так робко стучать не стал бы. Кто-то словно бы кончиками пальцев провёл по двери снаружи. Иван же вмазал бы по двери всем кулачищем – деликатностью манер он не отличался.

«Может, это Валерьян?» – подумал Митрофан Кузьмич.

Его племянник в последние дни держал себя с ним как-то странно, непонятно. Причём наметилась эта странность сразу после того, как Митрофан Кузьмич намекнул сыну своей сестры, что хочет сделать его первым помощником и доверенным лицом по купеческому делу. Но Валерьян, который до этого усердно ему помогал и должен был бы, по всем вероятиям, такому развитию событий обрадоваться, выказал в ответ что-то вроде смущённого недоумения. И с тех пор избегал встречаться со своим дядей глазами. А если тот пытался навести разговор на вопрос о будущности племянника, Валерьян быстро и ловко от этой темы уходил.

Но сейчас он, пожалуй что, мог решить: пора без обиняков обсудить всё с дядей с глазу на глаз. А какое место подошло бы для такого обсуждения лучше, чем это? И Митрофан Кузьмич сделал уже два шага к двери склепа – проверить, не стоит ли за ней его племянник. Но тут же и застыл на месте, словно его обухом оглоушили. И не потому вовсе, что понял: Валерьян не мог ничего знать о том, куда он, Митрофан Алтынов, сегодня отправился.

Гроб с телом его отца, Кузьмы Петровича Алтынова, стоял на невысоком постаменте возле стены склепа, упрятанный в гранитный саркофаг. Может, конечно, и нехорошо это было, что он оставил его поверх земли, но не мог Митрофан Кузьмич себя заставить отца закопать. Положить его в здешнюю торфянистую грязь, к червям и личинкам. А так он тешил себя иллюзией, что отец всё ещё рядом с ним. В буквальном смысле рядом: всего в нескольких вершках от него, хоть и упрятан в дубовый гроб и гранитный футляр поверх него.

И вот теперь внутри этого дубово-гранитного вместилища что-то явственно зашевелилось – как если бы там передвинулся с места на место джутовый мешок с грецкими орехами.

Митрофан Кузьмич вздрогнул, словно ему попала за ворот летнего сюртука тающая сосулька. И ощутил, как грудь его сдавило. Медленно, отказываясь верить себе, он повернулся к гранитному саркофагу, сделал к нему один шаг. А на втором шаге застыл, уже занеся над полом ногу. И при этом будто со стороны увидел себя: мужчину в добротном летнем костюме, с аккуратно подстриженными волосами и светлой бородкой – и со сведённым судорогой ужаса лицом.

– Он всё-таки вернулся… – На сей раз Митрофан Кузьмич говорил громко, в полный голос. – Решил спросить с меня за всё – и это через столько-то лет!..

2

Зина Тихомирова, черноглазая поповская дочка, продолжала взмахивать руками на колокольне. Но Иванушка видел её теперь лишь краешком глаза. Всё его внимание приковала к себе кованая чугунная ограда погоста, примыкавшего к Духову лесу.

Губернская улица, что выводила к кладбищенским воротам, казалась тихой и безлюдной. А сами ворота были закрыты. Как и маленькая калитка рядом с ними, через которую всегда проходила Зина – верила, дурочка, во всякие там приметы. Будто бы ворота предназначаются для мёртвых, и невместно живым через них идти на погост. Однако калитку она за собой сегодня хоть и закрыла, но явно не заперла: чугунную дверку всё время колыхало в створе вперёд-назад.

И купеческий сын быстро уразумел: колыхал калитку отнюдь не ветер! Серые силуэты, казавшиеся издалека несуразно тощими и какими-то дёргаными, налегали на неё и почти что её выдавили. Вот только Иванушка ясно помнил: церковная калитка открывалась не наружу, а внутрь. И эти серые, вместо того чтобы пытаться сорвать её с петель, могли бы просто-напросто потянуть за ручку. Однако их подобная мысль отчего-то не посещала.

Зато самого Иванушку почти одновременно посетили сразу две мысли. Первая составилась так: «А что это я всё ещё здесь, когда я обещался прийти к батюшке – помолиться с ним в погребальнице?» А вторая мысль была: «Так ведь батюшка сейчас как раз на Духовском кладбище!»

Иванушка ссыпался по приставной лесенке вниз, чуть было не наступив на Эрика, всё ещё крутившегося у её подножия. И даже не вспомнил, что лестницу нужно положить наземь – защитить птенцов от пушистого зверя.

– Надо позвать Валерьяна! – прошептал Иванушка. – И сказать обо всём тётеньке! И ещё – отцовским приказчикам!..

Но тут же купеческий сын разозлился на самого себя: а почему это он в первую голову подумал о Валерьяне? Что, разве его двоюродный братец – жених Зине? Почему именно его следует извещать, если с Зиной случилось неладное? И выходило: подспудно Иванушка считал, что у Валерьяна есть какие-то права на дочку священника. Осознание этого не просто разозлило Ивана – привело его чуть ли не в бешенство, чего с ним почти никогда не случалось.

А ещё он пришёл в смятение, когда подумал: что он должен людям сказать? Что Духовской погост запрудили твари, смахивающие на вылезших из земли покойников?! Так ведь он, Иван Алтынов, и без того слыл в Живогорске чуть ли не за дурачка! Когда б ни положение батюшки в городе, Иванушку, может, задразнили бы уже давно уличные мальчишки… Ну, вот, ляпнет он сейчас такое – про ходячих покойников, а потом серым силуэтам отыщется самое обыденное объяснение! А ему, сыну купца первой гильдии, будут поминать этот случай по гроб жизни.

И всё же купеческий сын знал, кто не станет в случае чего глумиться над ним!

Иванушка пробормотал:

– Баба Мавра – она не такая, она обязательно мне поверит.

И он опрометью припустил к пристройке для прислуги, где днём обычно находилась ключница.

Вот только пристройка оказалась заперта изнутри.

– Эй! – Иванушка долбанул пару раз в дверь кулаком. – Кто-нибудь, отоприте!

Но никто не ответил ему. И никакого шевеления за дверью он не уловил. Он оглянулся – хотя снизу, с земли, увидеть колокольню, конечно же, не мог. Но он будто кожей ощущал, как Зина его призывает: «Беги сюда! Скорее!»

Иванушка быстро выхватил из травы кусок угля. Им в доме топили печи, и во дворе он валялся там и сям. А потом прямо на двери, в которую безуспешно стучал, накорябал печатными буквами: «Я на погосте. Пришлите помощь. Иван». Баба Мавра знала грамоту – она прочла бы это послание. И, бросив уголёк обратно в траву, Иванушка собрался бежать к Зине.

Но сперва сделал две вещи.

Во-первых, возле приставной лесенки он подхватил под брюхо проныру Эрика Рыжего, который уже намылился лезть на голубятню. И тут же затиснул кота в стоявшую возле неё деревянную клетку-переноску, предназначавшуюся для птиц. Эрик издал возмущённый вопль и попытался даже просунуть сквозь прутья лапу с выпущенными когтями – цапнуть хозяина. Но решётка была частой – кошачья лапа не пролезла.

– Извини, приятель, – сказал Иванушка и сделал вторую вещь: поднял с земли шестик с привязанной к нему белой тряпицей.

Никакого иного оружия, кроме голубиной махалки и рыжего кота, у купеческого сына под рукой не оказалось.

Насчёт Эрика купеческий сын отнюдь не был уверен: стоит ли тащить с собой рыжего зверя, который издавал гневные завывания в голубиной переноске? Однако Иванушка прочёл немало книг по древнеегипетской истории, пока сидел в городской библиотеке. И знал, кем египтяне считали когда-то кошек.

Так что, зажав под мышкой клетку-переноску, Иван выскочил со двора, куда ни один человек так и не вышел. И пустился бежать к храму и погосту. Эрик поначалу ворочался в тесной для него клетке, протяжно мяукал и вновь пытался достать хозяина лапой с острейшими коготками. Но быстро понял, что проку от этого не будет. А потому притих – временно покорился судьбе.

3

Митрофан Кузьмич перенёс наконец свой вес на занесённую ногу и шагнул вперёд. Однако на большее его сил уже не хватило. Все те воспоминания, которые он даже от самого себя пытался отогнать – не то что поделиться ими с сыном или с домочадцами, – теперь нахлынули на него. Прорвались наружу, как вода через плотину в половодье. Хотя нет, какая там вода: хлынули, как кровь из повреждённой вены.

– Кровь… – Митрофан Кузьмич зажмурился, что ему совершенно не помогло: картина перед его глазами не стала менее отчётливой. – Откуда же в тебе, Танюша, взялось тогда столько крови?..

Полная правда о том, что случилось в ту ночь, когда появился на свет Иванушка, была известна только самому Митрофану Кузьмичу, его отцу Кузьме Петровичу да тому доктору, которого они вызвали к роженице. Даже Мавра Игнатьевна всех подробностей не знала, хоть её – единственную из прислуги – допустили в спальню Татьяны Дмитриевны. А все остальные обитатели дома на Губернской улице делали вид, что понятия не имеют о нездоровье хозяйки. Поскольку считается: чем меньше народу знает о страданиях роженицы, тем меньше она мучается.

Вот только в доме Алтыновых всё вышло иначе.

Умник-эскулап сразу же завёл речь про какое-то там предлежание. Но сказал, что надежда на благополучный исход есть – молитесь, дескать, а я сделаю, что смогу.

Только вот смог-то он маловато. Простыни, так пропитавшиеся Таниной кровью, что их потом пришлось отжимать, да иссиня-бледное лицо жены – вот и всё, что Митрофан Алтынов отчётливо запомнил о той ночи. А всё остальное перекрыли собой истошные, как будто даже не человеческие вопли Татьяны. И когда они стихли, Митрофан Кузьмич едва не возблагодарил Бога – хоть и решил, что означает эта тишина кончину его Танюши.

Но нет: она лишилась чувств, не умерла.

И тут же доктор цепко схватил Митрофана Кузьмича за руку и произнёс – резко, почти зло:

– Нельзя ни секунды терять! Решайтесь: пока она без сознания, я могу сделать кесарево сечение. Но мне нужно ваше на то согласие.

Митрофан Кузьмич заколебался тогда: слишком страшно было давать разрешение резать жену.

– А она – выживет? – спросил он каким-то чужим голосом: сыпучим, словно сухой речной песок; о ребёнке он уже и не спрашивал: не надеялся ни на что.

И тут в комнату даже не вбежал – влетел Кузьма Петрович. Чуть было дверь с петель не снёс – как видно, прямо за дверью стоял и всё слышал.

– Я вам даю такое разрешение! – заявил он. – Делайте, что должны! Спасёте мою невестку – уплачу вам пять тысяч рублей. А спасёте внука – десять тысяч.

Митрофан Кузьмич хотел было возмутиться – что жизнь его жены отец вдвое меньше ценит, чем жизнь младенца. Однако его горло словно бы забил тот самый речной песок, не позволил вымолвить ни слова.

– А ты, Мавра, – Кузьма Петрович повернулся к Таниной нянюшке, суетившейся подле постели роженицы, – будешь господину доктору подсоблять. Делать, что он скажет.

Так что Мавра Игнатьевна всё выдумала насчёт того, будто Татьяна Алтынова держала перед смертью на руках новорождённого сыночка. Ничего такого Мавруша не видела: подавала доктору какие-то инструменты – глядела на них. А ещё – на страшный разрез на теле своей воспитанницы. Сам Митрофан Кузьмич тоже присутствовал при кесаревом сечении – стоял вместе с отцом в углу под иконами. Но смог разглядеть только, как из рассечённого живота его Танюши доктор вытягивает за ножки какое-то склизкое существо: всё в кровавых потёках, похожее на гигантского лягушонка. С матерью его соединяла лиловая, вся какая-то узловатая пуповина, которую доктор тут же защипнул двумя зажимами и чикнул ножницами точно между ними.

Младенец не дышал, когда его извлекли из тела матери. Уж это-то Митрофан Кузьмич понял сразу! «Мёртвеньким родился», – только и подумал он.

Но эскулап смириться с таким исходом не пожелал: положил ребёнка на спинку, вычистил ему носовым платком ротик, а потом, зажимая крохотный нос младенца, принялся в этот ротик вдувать воздух. Мавра ничего этого не видела: следуя указаниям доктора, придавливала чем-то Танюшин живот. И к младенцу находилась спиной. Она могла бы догадаться, что с новорождённым не всё хорошо – раз он не подаёт голос. Но догадалась она или нет – о том Танина нянюшка помалкивала. А сам Митрофан Кузьмич впоследствии так и не решился её об этом спросить.

Между тем доктор всё колдовал над младенцем: целую минуту – а может, и больше. А ведь должен был бы заняться родильницей: она-то, хоть и со взрезанным чревом, продолжала дышать! И Митрофан Кузьмич уже думал с каким-то отрешённым оледенением: он своими руками порешит врача-неумёху, если окажется, что он, купец Алтынов, потерял этой ночью и жену, и сына. А потом пойдёт в каторгу – и какое это будет облегчение! Но нет: младенец вдруг хрипловато втянул в себя воздух и тоненько, как крохотный котёнок, запищал. И Митрофан Кузьмич одновременно с этим сам начал беззвучно рыдать, крестясь на иконы и шепча какую-то бессвязную молитву.

Младенца немедленно передали Мавре, которая приняла его на руки – в приготовленную загодя пелёнку. А доктор наконец-то занялся Татьяной Дмитриевной. Она – слава Господу Богу! – так и оставалась в бесчувственном состоянии всё то время, пока её зашивали и накладывали бинты.

И в тот день доктор покинул дом на Губернской улице, став богаче на пятнадцать тысяч рублей: Кузьма Алтынов своё слово всегда держал. Вот только едва Татьяна Дмитриевна пошла на поправку, доктор стал за версту обходить дом Алтыновых. Как видно, Кузьма Петрович и ему сказал то же самое, что и своему сыну – сразу, как отбыл доктор. А меньше чем через год эскулап и вовсе из Живогорска уехал – продал свою практику тому самому врачу, который потом пользовал Иванушку после нападения собак: Сергею Сергеевичу Краснову.

Митрофан Кузьмич припоминал, что тогда, много лет назад, отец его прямо-таки взъярился, когда узнал, что в Живогорск прибыл именно доктор Краснов. Кричал, что тот и года здесь не продержится. И в чём состояла причина такой злобной ярости Кузьмы Алтынова, даже его сын вызнать у него не сумел. Тем не менее выжить Сергея Сергеевича Краснова из уездного города старому купцу так и не удалось: новый доктор пережил своего недруга и до сих пор продолжал пользовать пациентов в Живогорске.

Впрочем, и без всяких докторов Иванушка рос на удивление здоровеньким – даром, что появился из чрева матери бездыханным. А что вырос мальчонка чудаковатым – не от мира сего, так стоило ли тому удивляться? Ведь ни одному миру он в полной мере не принадлежал: ни миру живых, ни, слава богу, миру мёртвых.

– Гляди у меня, – сказал в день его появления на свет Митрофану Кузьмичу отец, – не проболтайся никому о том, что сегодня здесь произошло! И особливо – от жены крепко это таи. Не сможет она любить сынка, если узнает, что был он мертворождённым, а доктор его оживил. А паче того – не сможет, когда узнает, что других деток у неё после этого сечения не будет никогда. Коли сболтнёшь ей об этом, так я тебя и с того света достану!

А Митрофан Кузьмич отцовский завет не исполнил. И неважно было, что сказал он Татьяне правду при обстоятельствах чрезвычайных – и когда его отца уже не было на свете.

Так что этот стук, раздавшийся теперь из отцовского гроба – Митрофан Кузьмич словно бы ожидал его услышать. Знал, что рано или поздно отец потребует с него ответа: почему он раскрыл жене тайну, раскрывать которую не имел права? А сейчас ещё и вознамерился отстранить Ивана, любимого внука Кузьмы Алтынова, от семейного дела?

– Нет! – Митрофан Кузьмич замотал головой, отгоняя морок. – Никто там, в гробу, стучать не может! Отец уже почти полтора десятка лет как в райских кущах. А я просто слишком долго был на жаре, и потом ещё тут, в погребальнице, духотой надышался. Вот мне и блазнится всякое.

Купец первой гильдии снова развернулся и по второму разу пошагал к запертым дверям погребальницы. На сей раз он без колебаний отодвинул засов и даже попытался распахнуть дверь – она открывалась наружу. Вот только – не тут-то было! Те, кто недавно в эту дверь постукивал, никуда не ушли. И были это не сынок и не племянник купца Алтынова, отнюдь нет!

4

Когда купец надавил на дверь, пытаясь её отворить, в щель между нею и косяком тут же просунулись пальцы: человеческие, вот только числом куда более десяти! На каждой пятерне они выглядели по-разному. Где-то выглядели бледными, будто вылепленными из парафина, но всё-таки почти живыми. Где-то казались ломкими, словно сухие древесные веточки с ободранной корой. А где-то и вовсе были неполными: с недостающими фалангами, а то и на четырёхпалых или трёхпалых кистях.

Митрофан Кузьмич рванул на себя прочную железную дверь прежде, чем успел подумать: кому такие пальцы могли бы принадлежать? И она перерубила персты, всунувшиеся внутрь. Так что они попадали вниз, прямо к носкам сапог Митрофана Кузьмича. Попадали, однако не перестали при этом шевелиться – подёргиваться и извиваться, словно толстые бледные гусеницы. Купец торопливо задвинул дверной засов, наступив попутно на несколько таких гусениц – и даже сквозь подошвы сапог ощутил их тошнотное, непрерывное, упорное копошение.

– Матерь Божья! – Митрофан Кузьмич осенил себя крёстным знамением. – Да что же это! У меня видения? Я умом двинулся?

Он опустился на колени, поднял с каменного пола один из пальцев – отсечённый на уровне второй фаланги – и поднёс его к самым глазам.

Палец был толстый, явно мужской – указательный или средний перст. Жёлтый пористый ноготь на нём треснул точно посередине, кожа почти вся слезла, а перерубленная кость крошилась, как старое мыло. И всё равно дьявольский перст вёл себя так, будто в нём ещё теплилась жизнь: сгибался и разгибался в своей единственной фаланге и явственно пробовал вывернуться из руки Митрофана Кузьмича.

Купец первой гильдии швырнул его обратно на пол, вскочил на ноги и принялся топтать разбросанные у входа персты с таким остервенением, словно это были ядовитые аспиды или чумные крысы.

– Нет уж, вы сдохнете!.. – бормотал он, ощущая сухую расползающуюся ломкость под сапогами. – Придётся вам сдохнуть, хотите вы того или нет!..

Однако полностью расправиться со своими противниками ему оказалось не суждено. Из отсечённых дверью пальцев на полу продолжало шевелиться с полдесятка, не более, когда прямо у себя за спиной Митрофан Кузьмич вдруг услышал адский грохот, от которого вся монументальная погребальница словно бы подпрыгнула – взвилась над землёй и тотчас опустилась на неё снова.

Купец медленно повернул голову – поглядел через плечо: гранитный саркофаг с гробом его отца на постаменте возле стены больше уже не стоял. Как-то кривенько, неопрятно он валялся на боку. Гранитная его крышка отвалилась, раскололась надвое. А из внутренности саркофага – из дубового гроба – доносились уже не просто звуки шевеления. Крепкая древесина, без единого пятна гнильцы, вся будто шла волнами, когда кто-то изнутри раз за разом ударял в неё.

Глава 5

Кадавры города Живогорска

1

Пока Иванушка бежал к Духовскому кладбищу, ему на всей Губернской улице не встретилось ни единого человека. И купеческий сын понятия не имел, радоваться он должен или же пугаться. С одной стороны, хорошо было, что Иванушку не увидел никто из знакомых, когда он выскочил со двора в заплатанных штанах, с нелепой махалкой в одной руке и с котом в клетке, зажатой под мышкой. Но, с другой стороны, куда, спрашивается, этим тёплым летним днём могли подеваться все соседи? Да, Губернская улица пролегала не по центру Живогорска. И Алтыновы продолжали жить на ней только потому, что Митрофан Кузьмич не хотел покидать родовое гнездо. А не то они давно бы уже переехали в центральную часть города. К примеру, на Миллионную улицу, где купец первой гильдии Алтынов владел роскошным доходным домом – аж в четыре этажа.

Но даже и здесь, на мещанской окраине, во второй половине дня так пусто не бывало никогда. И ребятня по улице сейчас не носилась. И молодухи возле колодца не пересмеивались. И на завалинках домов не сидели вездесущие старухи – не лузгали семечки, не чесали языками.

Впрочем, Иванушка на бегу не столько взглядывал по сторонам, сколько поминутно вскидывал голову – пытался увидеть навершие Духовской колокольни. Понять, там ли ещё Зина. Однако рассмотреть ему удавалось только то, как его голуби двумя сходящимися стаями возвращаются восвояси. Он вроде как даже заприметил среди них пару чужих птиц, но сегодня этому нисколько не порадовался.

Между тем деревянная мостовая Губернской улицы закончилась, и дальше был перекрёсток, от которого расходились две дороги. Одна – превосходно укатанная – была почтовым трактом, что вёл к губернскому городу. Из-за этого тракта вся улица и получила своё название. А вторая дорога – две тележные колеи с травяной полосой посередине – вела к храму и погосту на опушке леса. Ездили по ней обычно одни только дроги. Да ещё Митрофан Кузьмич Алтынов привозил на телеге что-то, надобное в церковном хозяйстве. Или же при параде ездил в храм на коляске вместе с Иванушкой. Нечасто, правда – в основном по торжественным случаям. Но всенепременно – в первый понедельник после Троицы: в Духов день, когда в храме был престольный праздник.

На этом перекрёстке вековые деревья кладбища уже не так застили обзор. Так что Иванушка приостановил бег и снова запрокинул голову. Платье Зины по-прежнему белело на фоне часов, что увенчивали колокольню. Но поповская дочка больше уже не размахивала руками. Теперь она глядела вниз – Иванушке показалось, что прямо на него. А ещё она свесилась через перила колоколенного балкончика, держась за них только одной рукой. Другой же рукой указывала куда-то вниз да ещё и вскидывала то и дело лицо, словно желала проверить, видит её Иванушка или нет.

Купеческий сын проследил направление её указующих жестов – и сердце у него похолодело. Он оглянулся на Губернскую улицу – не появился ли там хоть один человек? А когда увидел, что улица по-прежнему пустынна, хотел даже вернуться и начать стучать во все подряд окна и двери – звать людей на помощь. Ибо теперь-то уж точно никто не стал бы поднимать его на смех!

Но если бы он сейчас повернул обратно, то потерял бы несколько лишних минут, которых у Зины уж точно не было. Он хорошо рассмотрел, на что девушка указывала ему. Даже стволы деревьев и разросшийся кладбищенский кустарник не могли в полной мере скрыть немыслимую картину.

И купеческий сын припустил по одному из двух укатанных дорожных желобов к чугунным воротам, в которые упиралась дорога.

Вначале он бежал так же быстро, как и всю дорогу до этого. Потом сбавил ход – перешёл на неуверенную рысцу. А под конец, когда до ворот оставалось саженей десять, и вовсе перешёл на шаг, который становился всё более и более медленным. Только теперь он как следует разглядел тех, кто штурмовал открывавшуюся внутрь кладбищенскую калитку.

Он и раньше догадывался, кто они. Вот только не предполагал, как они выглядят. И какие намерения выказывают явственно и непреложно.

– Как же это я не подумал-то? – прошептал Иванушка и крепче притиснул к боку клетку с Эриком Рыжим; тот перестал шебаршиться внутри – сидел тихо, напряжённо, будто закаменел. – Ведь мне нельзя туда! Никак нельзя!..

2

Митрофан Алтынов прежде всегда считал, что волосы шевелятся на голове – это просто такая фигура речи. Но вот теперь купец первой гильдии осознал, как сильно он заблуждался на сей счёт! На затылок ему будто кто-то подул – выпустил целую струю ледяного воздуха. От этого кожа на голове Митрофана Кузьмича вся пошла пупырышками мурашек. И в центре каждого из них вздыбился – купец явственно это ощущал – стронувшийся с привычного места волосок.

Удары, доносившиеся изнутри дубового гроба, были сильными и непрестанными. Но вместе с тем были они ещё и однообразными – до такой степени, что казались какими-то равнодушными. Тум, тум, тум – так стучит о стену незакреплённый оконный ставень, когда в него ударяет ветер.

Митрофан Кузьмич сделал маленький шаг вперёд, но ухитрился наступить при этом на обломок расколовшегося саркофага. И даже успел подумать: «Дрянной мне тогда подсунули камень!» – когда его повлекло вниз – он стал заваливаться носом в пол. Купец попытался предотвратить падение: совершил такое движение ногами, будто намеревался убежать. Однако это ему не помогло: он рухнул прямо на крышку гроба, выпавшего из саркофага.

Лицо о гроб своего отца он всё-таки не расшиб: успел выставить перед собой руки. И отбил себе обе ладони о твердокаменную лакированную древесину. Но боли в руках Митрофан Кузьмич почти что и не почувствовал. Теперь, когда он лежал прямо на дубовой гробовой крышке, он всё ощутил куда явственнее: и вздрагивание дерева от мерных ударов, и приторный дух тлена – несильный, перебиваемый запахами ароматических смол и притираний. Не зря же ведь он когда-то приглашал из губернского города лучших бальзамировщиков! Но главное – Митрофан Кузьмич услышал, отчётливо и не мнимо, как изнутри по поверхности гроба что-то поскрёбывает.

Он припал ухом к самой крышке – вжался в неё так, что ушную раковину пронзило болью. Но он и этого почти что не заметил. С четверть минуты он вслушивался в доносившиеся изнутри звуки. А потом совершил нечто такое, за что его и впрямь следовало бы отправить в сумасшедшие палаты.

– Батюшка? – произнёс он неуверенным шёпотом, всё ещё лежа ухом на поваленном гробе; но потом чуть привстал, опёршись о него руками, и выговорил уже громко, приблизив губы к тому самому месту, в которое стучали и скреблись: – Батюшка, это вы?

Звуки внутри стихли на мгновение-другое. И у Митрофана Кузьмича возникла дикая, но непреложная уверенность: там тоже прислушиваются. Во второй раз волоски у него на загривке зашевелились. Но теперь не от страха, отнюдь нет! Митрофан Алтынов, купец первой гильдии, испытал чувство, которому он мог найти только одно наименование: благоговение.

И тут из гроба донёсся уже не стук: внутри что-то явственно перевернулось. И Митрофан Кузьмич готов был бы поклясться на Святом Писании: перевернулось с тихим вздохом. А потом снова принялось ломиться сквозь крышку. Теперь уже словно с энтузиазмом.

– Батюшка, я сейчас! Я выпущу вас!

Митрофан Кузьмич вскочил на ноги, заметался по склепу, ища хоть что-то, чем можно было бы взломать дубовую крышку. Однако ничего, как на грех, ему на глаза не попадалось. Так что купец снова упал на колени, схватил один из обломков гранитного саркофага, выбрав самый острый, и уже занёс его над дубовой крышкой, метя туда, где виднелась заржавленная шляпка гвоздя. «Здесь древесина быстрее всего поддастся», – решил он.

Но тут кто-то словно бы схватил его за запястье, так что он едва не выронил своё орудие.

– И кто, по-твоему, мог бы там дышать – в гробу, который полтора десятка лет простоял заколоченным? – услыхал он чей-то голос.

И только долгие секунды спустя до него дошло: это выговорил он сам! Не простофиля-муж, не отец сынка-недотёпы, а негоциант-миллионщик, который в жизни не пошёл бы на поводу у всяких фантастических идей.

– Да ты и сам видел, кто сейчас шастает по кладбищу, – произнёс всё тот же здравый, рассудительный голос. – Погляди – их персты до сих пор на полу шевелятся.

И голова Митрофана Кузьмича повернулась – как если бы кто-то сдавил её двумя руками и обратил его лицо в сторону двери.

Обрубленные дверным полотном пальцы и вправду всё ещё подёргивались – но как-то вяло, почти что незаметно. Так что больше походили теперь на обломанные прутики с ободранной корой. И Митрофан Кузьмич высвободил свою голову из хватки тех невидимых рук, что её сжимали. У него даже шейные позвонки хрустнули при этом.

А потом он опять обратил взор к отцовскому гробу, из которого помимо стука снова донеслось сухое шелестение, походившее на тихий вздох.

– Нет, – сказал Митрофан Кузьмич твёрдо, – я должен удостовериться.

Он поднял обломок гранита высоко над головой, а потом с размаху вонзил его острый скол в край гробовой крышки.

3

Валерьян Эзопов стащил с себя одежду своего кузена, даже до собственной комнаты не добравшись: Мавра Игнатьевна завела его в маленькую каморку под лестницей, куда заранее принесла его прежнее платье. И Валерьян почти с наслаждением скинул чужую пиджачную пару, которая и подмокла, и местами перепачкалась, пока он метался по кладбищу.

– Ничего, я всё вычищу! – пообещала ему ключница.

Валерьян всмотрелся в её лицо: загорелое, но зато гладкое, почти без морщин – хоть ей уже стукнуло шестьдесят. И невольно передёрнул плечами. Он знал, по какой причине «баба Мавра», как называл её Иван, взялась помогать ему. Но от этого знания на душе у него было муторно.

А ключница прибавила между тем, пока Валерьян переодевался, стоя за дверцей старого, с покоробившимся шпоном, шифоньера:

– Поднимайся к себе безбоязненно – никто тебя не увидит. Софья Кузьминична уехала к портнихе, а Иванушка – тот и со двора-то сорвался!

И она, держа в руках свёрнутое платье Ивана, вышла за дверь. Валерьян даже не успел спросить, куда именно сорвался его кузен.

– Чёртова старуха… – пробормотал он.

Как будто мало ему неясностей и неопределённостей в этом деле – ещё и она решила напустить туману! Тревога снедала его с того самого момента, как он сбежал с кладбища. Сбежал, едва не забыв забрать бесценную книгу в красной обложке. И бросив в размокшей грязи каменья несусветной стоимости, с которыми теперь наверняка придётся распроститься.

Да, при своём бегстве он принял некоторые меры предосторожности. Во-первых, снова намотал цепь на прутья кладбищенских ворот. Во-вторых, прочёл по красному гримуару заклятье, которое должно было не подпустить кадавров – ходячих мертвецов – к этим воротам. А в-третьих, торопливо шагая по Губернской улице к алтыновскому особняку, Валерьян по памяти произнёс несколько заклятий, которые призваны были удержать обитателей улицы в их домах. Не позволить им высунуть носы наружу и увидеть что-то неподобающее. А от бабы Мавры он знал: вечерней службы сегодня в Духовской церкви не будет. И отсутствие прихожан никого не насторожит.

И всё же Валерьян ясно осознавал: контроль над ходом событий он утратил. Он-то планировал поднять только одного кадавра: покойного отца своего дяди. Да и то, по правде сказать, не воспринимал он собственную затею как выполнимую. Обряд мог не сработать. Митрофан Алтынов мог не выпустить своего отца из гроба, даже если бы понял, что тот восстал. Особенно если понял бы это! Да и все устрашающие легенды о поднявшихся из гробов кадаврах могли оказаться чистой выдумкой. С чего бы это они стали неудержимо стремиться к человекоубийству? Любое стремление предполагает наличие эмоций, а эмоции свойственны только живым – отнюдь не мёртвым!

Но вот поди ж ты: вместо одного восставшего покойника он получил их целое кладбище! Да, разумеется, шансы Митрофана Кузьмича выбраться из этой передряги живым теперь падали почти до нуля. И, если бы купец умер, не изменив своего завещания, план Валерьяна сработал бы. Однако возникало много непредвиденных вопросов. Как быть со всеми теми кадаврами, что запрудили сейчас Духовской погост? Не позже завтрашнего утра их обнаружат обыватели, желающие попасть в храм! И что будет, если эти существа всё-таки вырвутся за пределы некрополя? Ведь даже калитку рядом с чугунными воротами Валерьян никакими заклятьями не защитил – просто не подумал об этом.

И самый пугающий вопрос: что он, Валерьян Эзопов, станет делать, если кто-то уличит его в содеянном?

Впрочем, тут же одёрнул он себя, старая ключница уже приняла кое-какие меры, дабы такой опасности не возникло. А в случае чего обещала Валерьяну и дополнительную помощь. Но до чего же не хотелось ему эту помощь от неё принимать!

– Ну, да что уж теперь, – пробормотал он. – Поздно идти на попятный.

И он, распахнув дверь каморки, вышел за порог и направился к лестнице, ведшей на второй этаж алтыновского дома.

4

Иванушка застыл, не дойдя до ворот и калитки шагов пяти. И даже не потому, что не решался идти вперёд: он не решался и пуститься в бегство. Боялся повернуться спиной к этим (псам) чудищам, которые скалили чёрно-жёлтые, гниющие зубы за калиткой – высотой не больше человеческого роста. За незапертой калиткой, ключ от которой так и торчал в замке снаружи! Уж наверняка там его оставила Зина, выманившая Иванушку сюда – на погибель! А он, как последний дурак, к погосту помчался – прямо (в зубы) в руки к вылезшим из земли мертвякам!

И тут до него донёсся голос поповской дочки.

– Ванечка! – кричала ему Зина с колокольни, и голос её звучал с каким-то потусторонним отчаянием. – Они добираются до него! И сюда тоже!

С усилием – как если бы его шею сковали колодками – Иванушка поднял голову, поглядел на балкончик с часами. Зина, которая теперь ясно видела его, ещё раз повела рукой, указывая вниз. Но купеческий сын уже успел увидеть то, к чему она хотела привлечь его внимание. И отцовскую телегу, гружённую воском, возле которой (адские псы) мертвяки доедали сейчас лежащую на боку, растерзанную лошадь. И стоявший на некотором отдалении, за деревьями, фамильный алтыновский склеп, который обложила целая стая тварей с гниющими зубами. И подножие колокольни, где возле низкой дверки, ведущей внутрь, мертвяки тоже топтались. Даже налегали на дверь – хотя и как-то вяло, механически, словно заводные куклы.

Грудь Иванушки сдавило, и всё тело его покрыла испарина. Он ощущал, как в ноги ему врезается острый камешек, попавший под подошву старого сапога. Как бьющее с запада солнце прижаривает ему правую щеку. Видел, как шатровый купол старинной Духовской церкви блестит в предзакатном свете. И слышал даже, как шуршит и проминается песчаная почва под ногами мертвяков, что осаждают калитку. Но вместе с тем он, Иван Алтынов, – это словно бы стал теперь не совсем он.

Иванушка видел себя как бы со стороны: рослого детину с дурацким шестиком-махалкой в руках, в распахнутой на груди белой рубахе, в серых посконных штанах с заплатами на коленях, с клеткой-переноской возле бока. Этот детина хорошо понимал: если он не сделает хоть что-то прямо сейчас, то погибнут они все: и его отец, и черноглазая бойкая Зина, и он сам, Иван Алтынов, малахольный сынок купца первой гильдии. Уверенность в собственной гибели возникла у Иванушки настолько полная, что он даже представил, как его самого будут хоронить: снесут гроб с его телом в фамильный склеп. То-то наплачется тогда баба Мавра!

«А может, и не станет о тебе ни одна живая душа плакать, – произнёс кто-то в голове Ивана. – Отец помрёт раньше твоего, а из всех остальных – ты только одним своим голубям и нужен!»

И эта мысль словно бы что-то сдвинула внутри него. Он снова поглядел на калитку, которая показалась ему слегка размытой, как если бы её укутывало жаркое марево. Зина ещё что-то ему кричала, но её голос странно отдалился. И смысла её слов Иванушка уловить не мог. Листва на кладбищенских деревьях казалась ему теперь не зелёной, а какой-то размыто-бурой. А чугунные прутья ворот как бы истончились, и казалось: воротные створки вот-вот распахнутся под напором (собачьей стаи) своры мертвяков.

Иван сделал шаг вперёд – что-то в нём заставило его этот шаг сделать. А потом – ещё один шаг. Он будто ступал по какой-то блёклой пустоши, где прежде ему ни разу за всю его жизнь бывать не доводилось.

Теперь мертвяки за воротами находились от него так близко, что он без всякого усилия мог бы дотянуться до них концом шеста с белой тряпицей, который так и норовил вывалиться из его вспотевших ладоней.

Дышать Иванушке стало трудно, и его даже слегка затошнило: от запаха разлагающейся плоти, что доносился до него уже совершенно отчётливо. Но паче того – от ужаса, из-за которого желудок купеческого сына будто тисками сжимало.

– Псы, – проговорил он почти в полный голос, – они растерзают меня, как хотели растерзать Эрика. Выпустят мне кишки и будут их пожирать…

Кинофобия – паническая боязнь собак. Вот как это назвал доктор. Вот почему Митрофану Кузьмичу пришлось продать ни в чём не повинную Матильду. Однако доктор, похоже, допустил ошибку. Даже и не собак как таковых Иванушка начал страшиться после нападения бродячих псов на Эрика, а их зубастых морд. И сейчас купеческий сын не мог отвести глаз от десятков раззявленных пастей – с истончившимися губами, со сквозными провалами в щеках, обнажившими заострённые или обломанные, крепкие или гнилые, мелкие или крупные, но уж точно не выглядевшие человечьими зубы.

Неимоверным усилием Иванушка снова толкнул себя вперёд – и очутился уже в трёх шагах от калитки. Ему показалось: ещё немного – и он просто надует в штаны, словно годовалое дитя. Причём это будут отнюдь не Пифагоровы штаны, вечно вертевшиеся у него на языке! И чтобы не позволить этому случиться – чтобы умереть раньше, чем он опозорит себя навсегда, – Иванушка сделал шаг к Духовскому погосту. Потом – второй шаг. А потом – и третий.

Глава 6

Не самоубийца

1

Митрофан Кузьмич сбил гробовую крышку даже быстрее, чем ожидал сам. Может, из-за того, что ему помогали: пока он бил по крышке снаружи острым камнем, изнутри в неё (ударяло мёртвое тело) бил его отец. И всё равно – к тому моменту, как крышка начала сдвигаться вбок, ладони обеих рук Митрофана Алтынова покрывали кровоточащие ссадины. А его льняная сорочка (сюртук он давно сбросил) стала серой от пыли и липкой от пота.

Он почти не слышал, что аккомпанементом к его ударам служат настойчивые постукивания в тяжёлую дверь склепа. И даже не отдавал себе отчёта в том, что нынешний день уже перевалил на свою вторую половину: сквозь витражное окошко над дверью, выходившее на запад, внутрь начали пробиваться солнечные лучи. Так что руки и рубашка Митрофана Кузьмича, пол рядом с ним и разбитая дубовая крышка были окрашены теперь в многоцветные венецианские тона.

Купец налёг обеими руками на крышку, она заныла, застонала – и словно бы с неохотой стала отъезжать в сторону.

Митрофан Кузьмич так был увлечён её сдвиганием, что в первый момент даже и не углядел, как из-под гробовой крышки выдвинулась ссохшаяся, будто обтянутая тёмным пергаментом рука. Лишь тогда, когда негнущиеся пальцы прикоснулись к его ладони, он эту руку заметил.

– Батюшка! – воскликнул он, и та его часть, которая ещё хранила здравомыслие, завопила что было сил: «Беги отсюда!»

Но куда, собственно, он мог бы убежать? За дверью склепа топтались существа, которые явно обладали той же природой, что и обитатель дубового гроба. Причём их за дверью было много. А главное – Митрофан Кузьмич не знал, кто это был.

– А этого человека я знаю, – прошептал он. – И я его люблю.

Он встал на ноги и с размаху ударил в дубовую крышку подошвой сапога. Раскуроченный гроб подпрыгнул на полу, пергаментная рука словно бы взметнулась в приветствии, и крышка наконец-то слетела целиком.

Дорогой чёрный костюм, в котором Митрофан Кузьмич когда-то похоронил отца, походил теперь на заскорузлую тряпку. А вот обрамлённое чёрной бородой лицо и руки усопшего выглядели даже лучше, чем купец первой гильдии смел надеяться: никаких заметных признаков тления на них не просматривалось. Бальзамировщики не зря получили свои деньги – потрудились на совесть. Руки покойника походили на две сухие рыбины с пальцами-хвостами, однако ни единого пятна гнили Митрофан Кузьмич на них не заметил. А лицо Кузьмы Алтынова казалось всего лишь загорелым – не более даже, чем у ключницы Мавры. И, хоть скулы на нём заострились, а рот запал, черты пожилого мужчины остались почти что прежними – прижизненными. Одно было плохо: глаза Кузьмы Алтынова оставались закрытыми. Митрофан Кузьмич видел: веки его отца зашиты тончайшей шёлковой нитью. И то ли это венецианские стёкла создавали подобную видимость своим мерцанием, то ли Кузьма Петрович и в самом деле поминутно подёргивал веками, силясь их разъединить.

– Ничего, – забормотал Митрофан Кузьмич, – ничего, батюшка, сейчас я вам помогу!..

И он склонился над своим брошенным на пол сюртуком, в кармане которого всегда носил маленький складной ножик.

Митрофан Кузьмич извлёк нож, распрямился и выщелкнул лезвие. А потом левой рукой непочтительно ухватил отца за бороду, в которой почти не просматривалось седины, и принялся за дело.

Нитка оказалась прочной – распарывалась медленно, по одному стёжку. Но наконец он разрезал её целиком Сухо прищёлкнув, глаз покойника раскрылся – и купец первой гильдии издал вопль ужаса:

– Господи Иисусе, спаси и помилуй нас!

Митрофан Кузьмич уже начал поднимать правую руку со сложенными в щепоть пальцами – перекреститься. Но не донёс её до лба: всё его тело будто морозом сковало. Разумный Митрофан Алтынов, всё ещё живший где-то в глубине, снова подал голос: «Спрячь его тело обратно! – завопил он в голове купца. – Негоже мёртвым выставлять себя живым напоказ!»

А его мёртвый отец – с одним открывшимся глазом – тем временем перекатился на бок, тяжело, неловко. И стал перебрасывать себя через край гроба.

2

Иван Алтынов глядел на калитку и пытался понять: сумеет ли он перегородить её собою и создать в ней непроходимый затор, когда мертвяки ринутся на него? Криков Зины он уже почти не слышал. И, стыдясь самого себя, Иванушка подумал: если бы он не поглядел тогда на колокольню – не увидел Зину! – то и не очутился бы здесь. И ему не пришлось бы сейчас умирать.

Эрик Рыжий завозился в клетке и коротко, словно бы с предостережением, мяукнул.

Иванушка в последний миг чуть помедлил, сделал кратчайшую ревизию: а готов ли он? И получилось: ну, совсем не готов! Нисколечко. Он не возьмёт в жёны Зину – вообще никого не возьмёт. Да что там – в жёны! Он даже не узнает, как это: быть с женщиной. Он не съездит ни в Петербург, ни за границу. Он не испросит прощения у отца за то, что пренебрегал его желаниями – всегда поступал по-своему. А ещё: его голуби останутся без присмотра.

Однако выбора-то у него не оставалось.

– Зина! – крикнул Иванушка так громко, как только мог. – Ты должна спуститься вниз! И ждать за дверью колокольни, пока я тебя не позову. Если не позову – лезь обратно, наверх. Но если уж позову – выскакивай и беги в город, за помощью! Я открою для тебя ворота.

Зина его слова расслышала, но тут же замотала головой:

– Ты с ума сошёл? А эти? – Она в очередной раз указала рукой вниз.

– Я их отвлеку! – выкрикнул Иванушка с трудом: во рту у него пересохло. – А сейчас – спускайся. И махни мне с предпоследнего яруса, чтоб я знал…

Он хотел сказать: «Чтоб я знал, когда начинать», да горло у него перехватило. Впрочем, Зина и так его поняла. Она поглядела на него – длинно, с выражением, смысла которого Иванушка не уразумел. А потом исчезла с балкончика под часами – явно заспешила вниз по винтовой лесенке колокольни.

Иванушка с усилием сглотнул сухой ком, перекрывший ему горло. И попробовал сделать глубокий вдох. Это получилось у него едва-едва: его колотила дрожь, и лёгкие не желали качать в себя воздух. Он поставил клетку с котом на траву, открыл дверку, и Рыжий тут же выскочил наружу – словно бы только этого момента и дожидался. Секунды три или четыре он крутился возле ног Иванушки, а потом рванул прочь – помчал куда-то вдоль ограды Духовского погоста.

«А ведь я тоже ещё могу убежать», – подумал Иванушка в последний раз, уже с безнадёжным отчаянием. Бежать он не мог, теперь – точно нет.

Он шагнул к воротам, подле которых мертвяки отчего-то не топтались – их будто отгоняло что-то. И начал разматывать цепь, которая стягивала воротные створки. Размотал он её, впрочем, не до конца: пару петель оставил. Решил, что Зина сумеет быстро их сбросить. Поминутно он взглядывал на колокольню – ждал, когда она ему помашет. И когда в арочном оконце второго от земли яруса возникла её рука, нашёл даже силы махнуть ей в ответ.

А потом он посмотрел туда, где серел за деревьями алтыновский склеп, и совсем уж пал духом. Мертвяки осаждали каменное строение, дверь которого открывалась внутрь. И ясно было: давления множества тел, пускай и мёртвых, она долго не выдержит.

– Неужто уже поздно?.. – прошептал Иванушка в отчаянии.

Но теперь-то уж он обязан был проникнуть за ограду, даже если у него почти не оставалось надежды (выжить) найти отца живым.

Он подобрал с земли шест с белой тряпицей на конце, сделал ещё полшага к калитке, которую подпирали ожившие мертвецы, и толкнул её. Мгновение или два она не поддавалась: твари по другую сторону стопорили её. Но Иванушка посильнее налёг на свой шестик, и чугунная дверка с натугой приоткрылась.

3

Покойный Кузьма Алтынов тяжело и неловко упал навзничь – прямо на дубовые обломки гробовой крышки. Один его глаз – освобождённый от нитки – вперился в потолок. А другим глазом – зашитым – он словно бы подмигивал своему сыну, который так и застыл на месте с ножиком в правой руке. Живой купец лишь молча наблюдал за тем, как купец мёртвый закрутился на спине, заюлил, как упавший наземь майский жук, после чего перевернулся на бок. И уже из этой позиции поднялся на ноги.

Кузьма Петрович когда-то был видным мужчиной. Даже, пожалуй, красивым. И прежде многие женщины без памяти влюблялись в него, богатого вдовца. Но нынче, спустя почти пятнадцать лет после своей смерти, выглядел он из рук вон дурно, чего Митрофан Кузьмич изначально не заметил.

При жизни Кузьма Алтынов был высок ростом. Кто-то сказал бы даже: долговяз. Но теперь его длинную сухопарую фигуру словно бы переломило в поясе: в фамильном склепе он стоял скрюченным, как буква «Г». Это было и неудивительно: купец погиб, вывалившись из окна четвёртого этажа своего собственного доходного дома на Миллионной улице. И, помимо прочих увечий, при падении сломал себе спину.

Однако скверность его нынешнего облика состояла не только в этом. Похоронили Кузьму Петровича когда-то в чёрном суконном костюме из английской шерсти. Но, как видно, длительного пребывания в сырости дорогая иностранная ткань не выдержала: дала такую усадку, что почивший купец выглядел в своём костюмчике мальчишкой-переростком, которого скудная средствами мать облачила в платье, ставшее ему тесным ещё пару лет назад. Крахмальная манишка жалким серым лепестком высовывалась из-под лацканов его пиджака. А сама сорочка превратилась в подобие застиранной скатерти из третьеразрядного трактира.

Но, уж конечно, не из-за этого вид покойного отца произвёл на Митрофана Кузьмича столь сильное и тягостное впечатление. Главное было – лицо Кузьмы Алтынова, которое тот вскинул вверх, так что и в своём согбенном положении умудрялся смотреть точнёхонько в глаза сына.

Да, в том-то главный ужас и состоял: единственный открытый глаз Кузьмы Петровича был ярким, каштаново-карим, как прежде, и совершенно живым. Он даже блеска не утратил: сиял так, словно состоял он из тёмного янтаря, вправленного в перламутр.

«Да вправду ли он умер тогда? – посетила Митрофана Кузьмича нелепейшая мысль. – Может, мы его живым похоронили? И он оставался живым все эти годы?..»

Митрофану Кузьмичу тут же вспомнились все те сплетни, что ходили когда-то о его отце. О том, что якобы тот был колдун, продавший душу нечистому во имя успеха на коммерческом поприще. Что он привораживал женщин каким-то особым зельем. Что у него в подполе дома стоял сундук с человеческими черепами и что Кузьма Алтынов будто бы при любых осложнениях в делах отправлялся вниз, доставал одну из мёртвых голов и вопрошал её: как ему поступить и что предпринять? И, главное, стародавние черепа ему будто бы отвечали!

«Уж не он ли натравил всех здешних покойников на меня?» – мелькнуло в голове у Митрофана Кузьмича.

Вот только никаких черепов он в подвале унаследованного от отца дома не находил. И когда-то он самолично приглашал лучших умельцев бальзамировать тело своего отца! Недаром же и лицо Кузьмы Петровича, и его руки, вылезшие из укоротившихся рукавов, сохранили почти что свой прижизненный вид. Однако – именно почти что. Спутать их с частями тела живого человека уж никак было невозможно. И кожа на них потемнела, и маслянистый её блеск был как у красного дерева.

Но вот глаз… Из-за этого глаза Митрофан Кузьмич и допустил оплошность: подпустил покойного отца слишком близко к себе. Так что даже и не удивился, когда тот ухватил его за правое предплечье. Купцу первой гильдии почудилось, что на его руке сомкнулся ледяной капкан. Сомкнулся, впрочем, не слишком плотно – только для того, чтобы удерживать, а не чтобы дробить конечность.

Митрофан Кузьмич закричал – от ужаса, не от боли. И левой рукой отпихнул от себя согбенного отца. Тот не упал от толчка в плечо: Г-образная фигура помогла ему устоять на ногах. Он лишь врезался поясницей в стену склепа и тут же снова шагнул к Митрофану Кузьмичу. И выражение его блестящего, живого глаза при этом сделалось словно бы просительным.

Митрофан Алтынов вскинул карманный нож – остриём вниз. И, сам себе ужасаясь, ткнул им в своего отца – в верхнюю часть его согнутой спины, с левой стороны.

Взрезанные пиджак и сорочка мгновенно разошлись. И то, что предстало взору Митрофана Кузьмича, потрясло его настолько, что он даже не заметил, как выронил ножик – своё единственное оружие.

После гибели Кузьмы Алтынова по всему Живогорску мгновенно расползлись слухи: купец-миллионщик будто бы не случайно выпал из окошка. Он якобы совершил непрощаемый грех: наложил на себя руки. Митрофану Кузьмичу пришлось пустить в ход все свои связи, а заодно потратить не меньше тысячи рублей серебром на взятки, чтобы судебное следствие дало заключение: произошедшее стало результатом несчастного случая. И вот теперь на обнажившейся спине своего отца, прямо под левой лопаткой, он увидел явственное опровержение этого.

Рана была небольшой – как если бы её нанесли тонким стилетом. И в своё время было приложено немало усилий, чтобы её замаскировать: рану закрашивало какое-то желтоватое, в цвет человеческой кожи, вещество. Но не заметить эту отметину было так же невозможно, как и не заметить выражение удовлетворения, которое возникло на запрокинутом лице Кузьмы Петровича. Убиенный купец понял, что его сын увидел свидетельство совершившегося много лет назад преступления.

И ровно в тот момент, когда это выражение возникло, дверь склепа – которую Митрофан Алтынов прежде почитал прочной, как у его несгораемого шкафа – вдруг со скрежетом подалась внутрь. Митрофан Кузьмич как раз успел обернуться, чтобы увидеть: между дверью и косяком образовался просвет, который посередине ещё удерживал оставшийся висеть на двух шурупах засов. И в этот просвет снизу уже подлезало щуплое низкорослое существо в каких-то заскорузлых отрепьях, по всем вероятиям – ребёнок, мальчик, при жизни бывший лет восьми, не старше.

4

Иванушка сумел открыть калитку не сразу: мертвецы давили на неё хоть и бессмысленно и нетвёрдо, зато все скопом. При этом воро́т они по-прежнему словно бы и не замечали – даже в своём теперешнем состоянии Иванушка эту особенность подметил и не преминул ей удивиться. Но это была мимолётная мысль, не главная. По-настоящему купеческий сын мог думать только о скалящихся (псах) ходячих мертвецах, которые отступали от калитки как бы с усилием, словно почти не умели шагать спиной вперёд. Юноша с десяток раз ткнул в мертвяков махалкой сквозь чугунные прутья ограды, отгоняя их. И только после этого сумел протиснуться внутрь.

Мертвяки тут же устремились к нему сразу с трёх сторон, как псы или волки, завидевшие добычу. А мир вокруг словно бы утратил все свои краски. Иванушка различал только два цвета: серый – как одежда и гниющая кожа мертвецов; чёрный – как земля под ногами и непомерно огромные зубы (собак) ходячих покойников.

«Это сон, – подумал Иванушка. – Я уснул у себя на голубятне. И мне от жары и духоты привиделся кошмар!»

Но тут же он отринул эту утешительную мысль. Мертвецы, хоть и лишённые красок, отбрасывали тени, воняли и при ходьбе сухо щёлкали тем, что осталось от их ног. И – они явно собирались Иванушкой закусить, как давеча закусили отцовской лошадью.

Глаз почти ни у кого из них не было. Только у недавно похороненных покойников ещё выступали в глазницах белёсые помутневшие шарики. У одних – видные сквозь слегка приоткрытые веки, у других – вовсе без век. Но – удивительное дело! – утратив зрение, все эти существа, похоже, сохранили способность различать запахи. Мертвяки явно принюхивались: то, что осталось от их носов, подёргивалось, словно сердце только что выпотрошенной свиньи.

– Зина! – крикнул Иванушка. – Беги! Сейчас!

Краем глаза он увидел, как поповская дочка выскочила из дверки колокольни и как устремилась к чугунной ограде. Впрямую он на неё не глядел: не сводил глаз с подступавших мертвяков.

– Ворота! – прокричал ей купеческий сын. – Накрути на них цепь, когда будешь снаружи! И зови на помощь всех, кого увидишь! – Мгновение он помедлил, но всё-таки прибавил, хоть и не был уверен, что Зина всё запомнит: – А потом беги на почтамт – отбей телеграмму в Москву. – И он почти на одном дыхании выкрикнул адрес и короткий текст телеграммы.

А в следующий миг что-то ударило его в левую ногу и в бок, отшвыривая от калитки, валя наземь. За одним из своих противников он всё-таки не уследил – и восставший покойник врезался в него, втолкнул в круг своих собратьев, которые тут же сомкнулись над купеческим сыном, скрыв от него закатное солнце.

– Ванечка! – услышал он откуда-то из невидимой дали крик Зины.

И тут же один из мертвяков рухнул на него плашмя, раззявил пасть и щёлкнул зубами прямо у Иванушки перед горлом. А следом за ним и другие твари навалились на купеческого сына, стали хватать его своими размягчившимися осклизлыми пальцами. Или пальцами иссохшими, начисто утратившими кожный покров. Или же руками вовсе беспалыми, на которых от каждого перста осталось не более одной фаланги.

«Вот он – ад», – подумал Иван Алтынов. И последней его надеждой было, что Зина не увидит того, что с ним станется. Успеет унести отсюда ноги раньше. И не повторит судьбу своего несостоявшегося жениха.

5

Зина Тихомирова помчала во весь опор к воротам Духовского погоста, как ей и велел Иван. Подход к ним освободился: все жуткие умирашки, повылазившие отчего-то из своих могил, спешили к бедному Ванечке. Так что сквозь толпу серых мертвецов его белая рубаха уже едва просвечивала. «Сейчас он выскочит за калитку, – подумала Зина. – И мы убежим вместе!..»

Она подбежала к воротам и уже потянулась было разматывать на них цепь, когда две вещи произошли одна следом за другой – почти что разом. Подле ворот ноги Зины будто что-то застопорило – они отказались нести её дальше. И в памяти всплыли слова её папеньки – протоиерея Александра: «Для живых прихожан калитка, а через ворота только усопших провозят». Идти одной дорогой с усопшими было не просто грешно и страшно – это было под строгим запретом отца. Зина насмотрелась на умирашек с детства – на всех тех, кого папенька провожал в скорбный путь. Причём свято веровала в то, что запрет свой отец наложил, исполняя последнюю волю умерших. И, стало быть, не существовало обстоятельств, которые оправдали бы нарушение сего запрета.

А второй вещью – удержавшей Зину на погосте не в меньшей степени, чем папенькины слова – явилось то, что Ванечка вдруг стал заваливаться на бок. Он упал наземь, и полуистлевшие умирашки тут же стали налезать на него со всех сторон. Нависли над ним. Склонились к нему. Сгрудились возле него, как голодные псы возле зайца.

– Ванечка! – вскрикнула Зина, не зная, что ей делать.

Ещё раньше, днём, она видела, что умирашки сотворили с алтыновской лошадью. Девушка как раз обходила тогда храм, направляясь к маленькой мастерской для изготовления свечей, куда Митрофан Кузьмич Алтынов обещал доставить сегодня хорошего воску. Зинин папенька к тому времени уже воротился домой, на Губернскую улицу. И сказал дочери, что хочет выдавшийся свободный вечер использовать, чтобы съездить в одну из деревенек под Живогорском – причастить прихожанина, который давно уже лежит хворый и посетить литургию никак не может. А мать Зины уехала на богомолье ещё неделю назад. Да и в свечной мастерской девушка привыкла управляться одна – без посторонней помощи. Она сказала папеньке – пусть он не беспокоится. И пообещала, что к вечеру отольёт свечей, сколько нужно. После чего отец Александр уехал на их одноконной бричке, предупредив, что может задержаться допоздна.

Но поначалу Зину ничуть не тревожило, что дома её никто не хватится до самой полуночи. До тех пор не тревожило, пока она не увидела, зайдя за угол храма, разгруженную телегу купца Алтынова, подле которой лежала на земле издыхающая лошадь, издававшая словно бы жалобные всхлипывания. В то время как над распоротым лошадиным брюхом скорчилось с десяток странных людей – так решила тогда Зина.

Девушке сразу вспомнились все страшные рассказы папеньки о еретических сектах, последователи которых проводят гнусные богохульные обряды во славу собственной трактовки христианского учения. И почему бы одним из таких обрядов не могло стать пожирание заживо невинного животного на освящённой кладбищенской земле?

Зина на цыпочках, боясь дышать, отступила обратно за угол храма. Затаилась, вжавшись в белёную церковную стену. Но всё же осторожненько, одним глазком, из-за угла выглядывала – любопытство брало верх. Потому-то она и увидала, как со стороны самой древней части кладбища, где имелись ещё старообрядческие захоронения, к месту расправы над лошадью подтягиваются другие сектанты. И теперь она хорошо их разглядела. А разглядев, даже зажала себе ладошкой рот, чтобы не завопить от ужаса.

К храму шаткой походкой ковыляли – не сгибая коленей, не двигая руками – натуральные скелеты в лохмотьях. Ничей глаз уже не перепутал бы их с живыми людьми. Если на их костях ещё и оставалось подобие плоти, то они изрядно ободрали его – явно тогда, когда неведомым способом вылезали из своих гробов. И теперь чуть ли не при каждом шаге они роняли наземь частицы кожного покрова, мелкие косточки, клочки волос.

Но хуже всего оказалось даже и не это. Умирашки – теперь-то Зина уразумела, что это были именно они! – как будто бы втягивали в себя воздух теми пустыми провалами, которые остались от их носов. И ведь не могли же они и вправду его втягивать, если давным-давно не дышали! Но вот поди ж ты: они явно это делали, поскольку те из них, что шли в первых рядах новых мертвецов, Зину унюхали. Старым-то умирашкам, как видно, всё перебивал запах лошадиных кишок, зато новенькие тут же сделали разворот и пошагали в сторону девушки.

Спасло девушку только то, что двигались они совсем уж медлительно. Так что Зина успела броситься бежать и добралась до двери колокольни прежде, чем восставшие из могил покойники преодолели треть расстояния, отделявшего их от неё.

Но вот с выбором убежища Зина допустила громадную ошибку. В тот момент она ещё сумела бы через калитку ускользнуть с погоста – возле чугунной ограды умирашки тогда не топтались. Или ей следовало бы добежать до дверей храма, прочных, кованных железом. За ними она могла укрываться хоть до завтрашнего утра, пока её не отыскал бы кто-нибудь – папенька или пришедшие на службу прихожане. Да и ключ от храма у неё имелся – висел на шее на медной цепочке. Ведь изготовленные свечи она должна была занести в церковь.

Но увиденное слишком уж потрясло Зину. И смекалка ей отказала. Девушка метнулась к низенькой деревянной дверке колокольни просто потому, что до неё было ближе всего. Дверь эта снаружи ничем не запиралась, но изнутри к ней приделали какой-никакой засов, чтобы никто не мешал трудиться звонарям. И Зина решила: вот оно – её спасение.

Однако даже и не за эту ошибку Зина себя прокляла, когда увидела, как сонмище мертвецов окружило упавшего Ивана Алтынова. Самым худшим из того, что она сделала, показалось ей теперь размахивание руками на колокольне. Да, намерения она имела самые благие – хотела не только призвать помощь для себя, но и предупредить остальных. Дать им знак, что на Духовском погосте происходит нечто ужасное. Да вот только вся Губернская улица будто вымерла. И единственным, кто её призывы заметил, оказался Ванечка, которого она, Зинаида Тихомирова, своей глупостью погубила.

Зина всхлипнула и заозиралась по сторонам, пытаясь выискать хоть что-то, способное помочь ей пробиться к другу.

В руках у Ивана Алтынова она совсем недавно видела ту палку с белым платочком, которой он гонял своих голубей. Но сейчас Ванечка выронил её, а подступавшие к нему умирашки оттолкнули махалку в сторону сажени на две. И Зина подумала: если бы она этой палкой сумела завладеть, ей точно удалось бы оттолкнуть нескольких жутких покойников. Они ведь были неповоротливы, просто их сюда притекло очень уж много. Погосту ведь было почти три сотни лет – сколько народу легло здесь в землю за это время! И явно ещё не всем удалось вылезти на поверхность: у кого-то, должно быть, гробы оказались очень крепкими, а кто-то распался в прах, выбираясь наверх. А не то умирашек тут собралось бы куда больше.

– Даже если они меня разок-другой куснут – невелика беда, – прошептала Зина, чтобы саму себя подбодрить. – Меня прежде собаки покусывали – так ничего со мной не случилось…

И она сделала шаг к выроненной Иваном палке.

6

Митрофан Кузьмич подхватил с пола острый осколок гранита – тот самый, которым он разбивал крышку гроба своего отца. И сделал несколько шагов к двери склепа, так и оставив Кузьму Петровича стоять подле стены. Тот проводил своего сына взглядом единственного глаза, и взгляд этот был столь осмысленным и суровым, что у Митрофана Кузьмича в очередной раз зашлось бы сердце, если бы он это заметил. Но живой купец всё внимание сосредоточил на неживом госте. И повернулся к своему отцу спиной.

Мёртвого мальчишку, уже пролезшего внутрь, Митрофан Алтынов ударил камнем точно по темечку. И череп ребёнка-мертвеца раскололся с такой лёгкостью, словно был старым глиняным горшком. А поверженный мальчишка (Митрофан Кузьмич опознал в нём Васятку, умершего лет десять назад младшего сынка местного кузнеца) повалился на пол – носом вниз. И более уже не двигался.

«Мертвяков, стало быть, нетрудно одолеть!» – с неимоверным облегчением подумал купец.

И в ту же минуту последние два шурупа, на которых ещё держался дверной засов, со ржавым взвизгом вылетели из своих пазов.

Надо отдать должное Митрофану Кузьмичу: он не ринулся мгновенно к двери – подпирать её спиной. Хоть первейшим его побуждением было поступить именно так. Вместо этого купец первой гильдии метнулся назад – к своему отцу и его разбитому гробу. Поднатужившись, Митрофан Алтынов приподнял отцовское скорбное ложе и стал тянуть его по полу к двери.

Кузьма Петрович повернул голову к сыну и взметнул вверх тёмную правую руку, словно бы призывая прислушаться к чему-то. То есть выходило: сам он по-прежнему мог слышать! Но Митрофану Кузьмичу было недосуг размышлять о том, какие из органов чувств его убиенного отца продолжают действовать. Живой купец волоком потащил гробовое ложе к двери, в которую протискивались уже двое других покойников: мужик и баба.

Впрочем, пол оживших мертвецов Митрофан Кузьмич определил только по длине их волос. Оба они были теперь пустоглазые, безносые, безгубые. Купец первой гильдии смутно подумал: в земле они пролежали не менее двадцати лет. И уж над их телами бальзамировщики точно не трудились! Впрочем, у обоих мертвецов каким-то образом уцелели зубы – как видно, оба умерли не в таких уж больших летах, не успели их потерять. И оба они щерились теперь, будто голодные волки. А купец продвигался к двери медленно – дубовая домовина двигалась тяжко, неохотно.

Отстранённо, будто не о самом себе, Митрофан Кузьмич подумал: «Я сам почти уже такой же покойник, как и они. Ещё минута – и они меня загрызут. Может быть, и мой отец к ним присоединится». Однако пока что Митрофана Алтынова выручало то, что эти двое застряли в дверном проёме, задерживая друг дружку и сцепившись рёбрами, что выступали из-под их истлевших гробовых одежд. Так что купец сумел нагнуться – подобрать выроненный им давеча складной ножик.

Его он сунул в брючный карман и снова поволок гроб своего отца к двери. А мертвецы возле неё, так и не расцепившись, рухнули на пол – их вдавили внутрь склепа напиравшие на них сзади сотоварищи. Мёртвый мужчина упал поверх женщины, повалившейся навзничь. И выглядело это как адская пародия на любовное соитие. Митрофан Кузьмич ногой в сапоге пнул мужчину, лежавшего сверху. И услышал сухой трест ломаемых рёбер. Но мертвецу, само собой, было хоть бы что. Жуткая парочка извивалась на полу, как до этого – Кузьма Петрович Алтынов. Разве что им было это делать куда несподручнее, и они оба мешали друг другу подняться.

И тут всё тело Митрофана Кузьмича будто серной кислотой ожгло: откуда-то снаружи долетел, проник сквозь толстые каменные стены, крик его сына. Тот будто бы обращался к кому-то – кого-то звал? Звал – его, своего отца?

7

Иван Алтынов даже не пытался сопротивляться – он уверовал в то, что уже умер. Иначе почему он не ощущал того, как зубы ходячих мертвецов рвут его на части? Он просто лежал на спине, закрыв глаза и не двигаясь. И это казалось ему почти благодатью: всё самое ужасающее уже осталось позади. Одно его смущало: вонь, которая по-прежнему лезла ему в ноздри. Да, и ещё: ему было очень неудобно лежать. Левая его нога, согнутая в колене, вывернулась наружу, и её прижимал к земле один из мертвяков. Иванушка и в посмертном своём существовании почему-то ощущал его сухую тяжесть. А правая нога купеческого сына подогнулась так, что пятка чуть ли не упиралась в ляжку. И нечто упругое и горячее не позволяло ей разогнуться. К тому же под спину ему попалось что-то мелкое или колючее – должно быть (отколовшиеся кости), кварцевые камешки, которыми здешние места изобиловали.

Иванушка не выдержал – заёрзал на земле, чтобы хоть как-то избавиться от этого непонятного удобства. И невольно чуть приоткрыл глаза.

Мертвяки по-прежнему склонялись к нему и как бы его обнюхивали, но – что за притча? – ни один из них купеческого сына так пока и не укусил. Их безглазые рожи склонялись к самому лицу Ивана, рты раззявились, и, кабы у мертвяков имелась слюна, они бы уже обмусолили ею всего Иванушку.

«Почему они не нападают? – была первая мысль купеческого сына; и лишь во вторую очередь он подумал: – Так что же это – я всё ещё жив?!»

И второе предположение напугало его настолько, что он едва снова не зажмурился. Но тут обложившие его мертвяки начали шевеление. Да нет – не просто шевеление: они начали отступать от него! Правда, поначалу тех, кто неловко пятился от Иванушки, сменяли другие. Но и они, проведя свой диковинный ритуал с принюхиванием («Чем же они принюхиваются – носов-то почти ни у кого нет?»), теряли к Иванушке интерес и торкались обратно, врезаясь в толпу своих собратьев. И все они дёргающейся походкой устремлялись в одну сторону – к воротам кладбища. Иванушка запрокинул голову и увидел: прутья ворот по-прежнему обматывает цепь.

«Значит, Зина уже успела выйти, – подумал купеческий сын. – И застопорила створки, как я ей и велел».

Вот только времени, чтобы закрепить их как следует, поповской дочке явно не хватило: цепь держалась, что называется, на соплях. И в любой момент могла спасть наземь, открывая мертвякам дорогу в город. Если вдруг они передумают и перестанут осаждать одну только калитку.

Купеческий сын, продолжая недоумевать – почему его не сожрали? – попробовал перекатиться на бок, чтобы подняться на ноги. И даже вздрогнул, когда услышал невероятно знакомый звук: недовольный кошачий мяв. Только тут Иванушка понял, почему его правой ноге было жарко и почему он не мог её разогнуть: его ногу подпирал своей рыжей спиной сидевший подле него Эрик. Его пушистый хвост захлёстывал Иванушкину лодыжку.

– Рыжий, ты вернулся… – прошептал купеческий сын и с удивлением ощутил слёзы на своих глазах. – Эти твари тебя унюхали – потому и отступили!..

И кот – словно подтверждая эти слова – отлепился от Иванушкиной ноги, встал на все четыре лапы и сладко потянулся, словно после сна.

Ивана Алтынова больше никто не удерживал, так что и он встал в полный рост. Но, едва он это сделал, как от ужаса его чуть было не стошнило: Зина никуда с кладбища не ушла! Она стояла возле самых ворот – вжималась в них спиной. И неловко взмахивала перед собой Иванушкиной махалкой – описывала ею в воздухе неровные дуги.

Иван даже не знал, заметила ли девушка, что он поднялся с земли: всё её внимание приковали к себе нападавшие. А подать голос он не решился: если бы он отвлёк её хоть на миг, в Зину тут же могли бы вонзить клыки (псы) ходячие покойники. Уж она-то наверняка показалась бы им съедобной – в отличие от самого Иванушки!

И тут порядок необходимых действий возник в Иванушкиной голове с такой ясностью, что он с трудом поверил сам. Это у него-то, кто даже в гимназии не сумел выучиться, родился такой план? Однако медлить было нельзя.

Иванушка устремился к калитке погоста, распахнул её и выскочил за чугунную ограду, состоявшую из прутьев-пик с острыми навершиями. А в следующий миг уже стоял возле ворот – у Зины прямо за спиной.

– Только не оборачивайся и не дёргайся, – произнёс он ей в самый затылок. – Просто продолжай их отгонять – сейчас я тебя вытащу.

И он в три взмаха руки размотал цепь на воротах, а потом резко их распахнул. Двое мертвяков ещё успели потянуться к Зине – один даже ухватил её изломанными пальцами за кисейный рукав платья. Однако Иван Алтынов уже рванул девушку на себя, и она буквально упала ему на руки. Но махалку с тряпицей на конце она при этом так и не бросила!

Купеческий сын опустил Зину спиной прямо в пыль – на грунтовую дорогу, что вела к погосту.

– Ты цела? – быстро спросил он, склоняясь к ней. – Они тебя не покусали?

– Нет. – Зина глядела на него снизу своими огромными чёрными глазищами, которые выражали даже не страх – непередаваемое изумление. – Но я думала – они сожрали тебя!

Однако Иванушка уже не слушал её. Метнулся обратно к воротам – возвращать на место цепь. Он опасался, что не успеет вовремя: сколько-то мертвяков всё-таки вырвется наружу. Но нет: линию, что разделяла мир живых и мир усопших, ни один из них так и не пересёк. Иван обмотал цепью воротные прутья раз десять, а потом поспешил к калитке и запер её на ключ.

Впрочем, кое-кто всё-таки сумел просочиться наружу: Эрик Рыжий вальяжной рысцой подбежал к Иванушке и с мурчанием потёрся о его правую ногу. Кот не выглядел напуганным, напротив: имел вид победительный и залихватский. Иванушка нагнулся, чтобы погладить его, и только тогда – по длинной косой тени от собственной руки – понял: солнце скатилось почти что к самому горизонту.

Глава 7

Внучка ведуньи

1

– Тебе нужно без промедления бежать за помощью! – Иванушка повернулся к Зине.

Та сидела на земле, подтянув колени к груди, и тихо, беззвучно плакала. Иванушка подумал: будь он чуточку поумнее, знал бы, какие слова ей сказать, чтобы её утешить. А так – всё, что он смог: подойти к ней, опуститься рядом на корточки и неловко обхватить её одной рукой за плечи. Эрик Рыжий покрутился возле них, а потом уселся на траву чуть в стороне. Утешать он тоже явно не умел, как и его хозяин.

Зина не отстранилась от Иванушки: повернулась к нему и уткнулась носом в его рубаху – изгвазданную мертвяками, уже не белую, а серую с грязными разводами. И купеческий сын ощутил у себя на груди тепловатую влагу.

– Твой отец остался там, – сквозь слёзы произнесла поповская дочка. – А эти умирашки с самого начала обложили склеп вашего семейства – я видела с колокольни.

– Ничего, – сказал Иванушка, – я за ним туда вернусь.

– Ты что?! – Зина даже перестала плакать, вскинула к нему лицо. – Они же тебя и так чуть было не растерзали!..

– Я им не по вкусу пришёлся. – Иванушка попробовал улыбнуться, но не был уверен, что у него это вышло. – А ты беги в город – приведи сюда людей. И главное – про телеграмму не забудь.

Иван отпустил плечи девушки и поднял с земли свой шестик с тряпицей. Однако теперь он не намерен был повторять прежнюю ошибку. Хоть времени у него не оставалось вовсе, он собирался вначале спровадить Зину отсюда и только после этого возвращаться на погост.

– А ежели ты ошибся? – попробовала спорить с ним поповская дочка. – Ежели умирашки всё же надумают тебя сожрать?..

Иванушка вздрогнул – ему и самому такая мысль приходила в голову. Однако он очень рассчитывал теперь на Рыжего. И не стал ничего отвечать Зине. Если бы вступил с нею в спор, мог бы поддаться на её уговоры: отказаться от возвращения к мертвякам. На Эрика-то он рассчитывал, а вот на себя самого – не особенно. Раззявленные зубастые пасти так и стояли у него перед глазами.

– Поспеши! – бросил Иванушка Зине. – Лучше всего – найди исправника или подойди к первому же городовому. Скажи: Митрофану Кузьмичу Алтынову срочно нужна помощь. Пусть пошлют сюда всех, кого только смогут!

И он помог девушке подняться с земли. А потом провожал её взглядом до тех пор, пока она не перешла с грунтовой дороги, что вела к кладбищенским воротам, на деревянную мостовую Губернской улицы.

Только после этого он поспешил к замкнутой на ключ калитке, отпер её и снова ступил во владения мертвяков. Эрик Рыжий бежал на шаг позади него – хоть Иванушка ни голосом, ни жестом звать его не стал. Древние египтяне, как видно, не ошибались в своей оценке кошек.

2

Купец Алтынов припал ухом к двери, которую он подпёр гробовым ложем. А у него за спиной двое мнимых любовников тем временем расцепились на полу и оба теперь пробовали встать. Иван крикнул вдали что-то ещё раз, и ему словно бы ответил тонкий девичий голосок.

Митрофан Кузьмич хотел уже отодвинуть домовину от двери – выбраться наружу. Туда, где был его сын. И где кричала сейчас – Зина? Он теперь почти не сомневался, что это была она. Кого, кроме поповской дочки, могло ещё занести некстати на погост, где мертвецы решили ожить? Даже мысленно Митрофан Кузьмич не смел использовать слово воскреснуть – это было бы форменное кощунство. Те, кого он видел сегодня, отнюдь не воскресли – они просто восстали. И живыми от этого не сделались.

Но снаружи мало что доносились крики, за дверью стучали и скреблись притёршиеся к ней мертвецы. Так что Митрофан Кузьмич идею выбраться отринул. Точнее, отринул бы, если бы успел. Однако тут решил вмешаться в дело его отец.

Хотя сперва Митрофан Алтынов даже не уразумел, что это был он. Слишком уж сильно отвлекло его прислушивание к звукам снаружи. И ещё его слишком устрашила мысль о том, что случится, если его сын решит пойти сюда – выручать его, своего отца.

Но Митрофан Кузьмич не успел и это обдумать. Купцу первой гильдии вдруг вообще стало трудновато обдумывать что-либо. Он, всегда втайне гордившийся своей логикой и здравым смыслом – которые после смерти отца помогли ему не только сохранить семейные капиталы, но и приумножить их, – внезапно сбился с мысли. Его отец шёл к нему, вытянув вперёд одну руку, которая показалась Митрофану Кузьмичу несусветно длинной. И широко улыбался. По крайней мере, в первый момент Митрофан Алтынов подумал именно так.

А когда уразумел, до какой степени он ошибся, уже не успел ничего предпринять.

3

Зина Тихомирова помнила, что велел ей сделать Ванечка – память у неё совсем не отшибло. Вот только как её друг детства себе представлял: она прибежит к исправнику, Денису Ивановичу Огурцову, и выпалит ему: «На Духовском погосте бесчинствуют ходячие покойники»? Если Денис Иванович, известный как человек крутого нрава, будет в благостном расположении духа, то просто выставит её из полицейского участка и велит, чтобы она не мешала работать своими неумными шуточками. Ну а коли его расположение окажется дурным, он, чего доброго, отправит её, Зину, на всю ночь в карцер, чтобы она, перегревшаяся на солнце дура, охладила там голову.

Так что побежала поповская дочка сразу к центру Живогорска – на почтамт. Там с подозрением оглядели девушку – в перепачканном платье, без шляпки. Однако деньги у неё при себе имелись. И телеграмму у неё без промедления приняли. А из почтовой конторы Зина поспешила вернуться восвояси: в дом своего отца, священника Тихомирова, тоже располагавшийся на Губернской улице.

Дом встретил Зину полной тишиной, как она и рассчитывала. Родители её оба пребывали в отъезде, а кухарка Глафира, которая не только готовила Тихомировым, но и помогала прибирать дом, все свои дела всегда заканчивала ещё до полудня. После чего уходила к себе – её дом был в двух кварталах отсюда.

– Вот и кстати, что никто мне мешать не станет… – прошептала поповская дочка.

И тут же, приставив лестницу к люку, что вёл на чердак, полезла наверх.

Там, в запертом на ключ сундуке, хранилось имущество, которым владела её покойная бабушка (Зина всегда произносила: баушка). Она была мать её матери. Но последние годы своей жизни прожила у них в доме: кроме Аглаи, Зининой матушки, детей у неё не было. И позаботиться о ней больше оказалось некому. Так что пришлось отцу Александру пустить скрепя сердце тёщу к себе в дом. Хоть и знал он, какими делишками та промышляла.

Из-за этого и ездила теперь маменька Зины регулярно по святым местам: надеялась отмолить душу своей матери. А вот сама Зина никогда баушку особенно не порицала. Ну, и что с того, что та могла наколдовать дождь, всегда знала, где в лесу растёт больше всего грибов, или могла сделать пальцами такой знак, чтобы отогнать бродячих собак? Ведь вреда от этого людям не было никакого! Правда, из обмолвок родителей поповская дочка знала, что в прежние времена бабка её своим ремеслом производила вещи очень даже нехорошие. И если, к примеру, она делала так, чтобы у зловредной соседки скисало разом всё молоко, то это было ещё не самое худшее.

А потому, если бы протоиерей Александр Тихомиров узнал, что Зина собирается сейчас воспользоваться колдовским набором своей бабушки, он бы, пожалуй, мог сгоряча и проклясть дочь. Однако Зинин папенька был сейчас отсюда далеко. И к его возвращению девушка надеялась снова всё запрятать в сундук – так, чтобы и следов не осталось.

Ключ от сундука – запасной, о котором Зинины родители ничего не знали – бабка вручила ей давным-давно, ещё когда была в здравии и помирать не собиралась. И поповская дочка припрятала этот подарочек на само́м чердаке, куда её родители ходить откровенно побаивались. Так что за два года, что миновали с бабушкиной смерти, ключа этого так и не нашли.

Зина иногда задавалась вопросом: отчего это её маменька и папенька не уничтожили оставшийся от бабки сундук – не предали его огню, к примеру? И один раз она даже завела разговор на эту тему с кухаркой – самих-то родителей она спрашивать не решалась. И Глафира ей тогда ответила:

– Давно бы они его сожгли! Да бабка твоя заклятие какое-то на сундук наложила – так что стронуть его с места нет никакой возможности. Ну, не жечь же его вместе с домом?

А Зина подумала про себя: её папенька и дома не пожалел бы! Да только строения на Губернской улице стояли очень уж плотно друг к другу. Начнись пожар – и половина Живогорска могла бы выгореть. Потому-то и оставалось баушкино имущество в целости и сохранности.

Впрочем, кое за что отец Александр должен был бы тёщу Агриппину Ивановну поблагодарить: ему не пришлось отпевать её и хоронить. Перед самой своей кончиной она отправилась в какой-то подмосковный приход – погостить у давней подруги, которая состояла там просвирней. И та благочестивая старушка вскоре отписала Зининым папеньке и маменьке: так мол и так, скончалась родственница ваша – раба Божья Агриппина. И, согласно её последней воле, была похоронена в месте своей кончины, то есть там же, под Москвою.

Зина достала припрятанный за чердачной балкой ключ, отперла сундук своей бабки и подумала: тогда, при известии об Агриппининой смерти, папенька и даже маменька вздохнули с облегчением. А вот сама Зина после этого всю ночь напролёт проплакала в своей комнатке: жалко ей было бабушку, какие бы сплетни про неё ни распускали.

«Только никакие это были не сплетни», – произнёс голос в Зининой голове, вроде как папенькин. Но девушке было не до того, чтобы к нему прислушиваться. Да и, говоря по правде, она и сама знала, что не сплетни. Иначе с какой бы стати было ей залезать в сундук своей бабки?

Как только Зина повернула ключ в замке, крышка тут же откинулась сама собой – была на пружинах. Девушка всего дважды этот сундук открывала после того, как не стало её бабушки. И оба раза просто смотрела на то, что лежало внутри. Да ещё вдыхала источаемые содержимым сундука ароматы: запахи корицы, сушёных грибов, перечной мяты, жжёного сахара и ещё бог знает чего – Зина не могла бы сказать в точности. Запахи эти напоминали ей бабушку с такой силой, что казалось – старая Агриппина вот-вот с кряхтением взойдёт на чердак и спросит с усмешечкой: «Ну, что, внученька, рассказать ли тебе быличку?»

Но сегодня запахи ничем Зине помочь не могли. А вот бабушкины былички – иное дело. Она не забыла, как Агриппина говорила ей:

– Главное – помни: ежели сильно хочешь что-то получить, сначала создай это вот здесь. – Она легонько стучала Зину кривоватым пальцем по лбу. – А когда это создастся у тебя в голове, тогда получится и въяве. Но, конечно, надобно ещё себе помогать. Взять хотя бы вот этих куколок – сейчас я тебе поведаю, какие про них былички сказывают…

И теперь Зина запустила руку глубоко в сундук – под мешочки с сушёными травами, под переложенные тряпицами глиняные горшочки, под какие-то круглые подушечки, сделанные из меха зайцев, волков и даже крыс. А потом вытащила почти что с самого дна сундука средних размеров короб, сделанный из раздвижных дощечек. Его девушка поставила на пыльный пол и тут же сдвинула в сторону крышку: внутри лежали те самые баушкины куклы.

– Это Ванечка, – прошептала Зина, беря в руки одну из них – искусно сшитого из материи разных цветов доброго молодца с круглым лицом, на котором прорисовали тончайшей кисточкой и глаза, и брови, и губы, и даже нос. – А это – его пика. – Она приладила к его руке остро заточенный карандаш, специально захваченный ею из папенькиного кабинета. – И разить врагов он будет в голову.

4

Удивительное дело: пока Иванушка и его кот бежали по Духовскому погосту, им не встретилось ни одного ходячего мертвеца. Те либо остались в большинстве своём подле калитки, либо стягивали силы куда-то ещё. И купеческий сын очень скоро понял, куда именно.

Иванушка увидел, что семейную погребальницу Алтыновых мертвяки обложили со всех сторон. И ему будто ржавую иглу вонзили в сердце. Все эти твари – с разинутыми ртами, с чёрными пеньками оскаленных гнилых зубов – заметили его появление. Они стали разворачиваться к нему – всем корпусом, а не просто вертя головой. И многие, сделав такой разворот, потопали прямиком к Ивану Алтынову, который замер шагах в двадцати от склепа.

– Надо бить им в голову, – едва слышно прошептал купеческий сын; он и сам не знал, откуда у него взялась эта мысль, однако же был непреложно уверен в её правильности.

Он изловчился и нанёс удар концом своей махалки в висок тому мертвяку, который пытался приблизиться к нему с левого боку. И да: удар и впрямь оказался смертоносным. Если, конечно, пристало употреблять это слово к тому, кто и так уже умер. Ходячий покойник, облачённый в какие-то вонючие отрепья, тут же рухнул наземь и застыл недвижно. Вот только Иванушка оплошал: ударил его тем концом шестика, на котором болталась тряпица. Крепкая палка вошла глубоко в голову мертвяка с платком вместе. И, когда покойник упал, он утянул за собой и махалку, которая вывернулась у Иванушки из рук, больно ударив его по костяшкам пальцев.

Иван, впрочем, тут же метнулся к поверженному врагу и попробовал своё оружие высвободить. Он даже прижал сапогом голову мертвяка к земле, когда тянул шестик на себя. Но махалка застряла, словно зажатая в тисках.

Купеческий сын выпустил её, завертел головой, выискивая хоть что-то, смахивающее на оружие. И он едва поверил собственным глазам: в шаге от него лежал на земле длинный чугунный прут с острым наконечником: самая натуральная пика! Иванушка понял, что это: часть кладбищенской ограды. Даже припомнил, как протоиерей Тихомиров жаловался его отцу, церковному старосте, что в канун Петрова дня какие-то бесчинники выломали из ограды несколько прутьев, пробрались на погост и всю ночь там выли и стонали, до одури напугав жителей близлежащих домов. Митрофан Кузьмич дал тогда денег на восстановление ограды, но самих безобразников отыскать так и не удалось.

И теперь купеческий сын подхватил с земли чугунную пику – настолько увесистую, что держать её пришлось обеими руками. Предзакатное солнце било ему в спину, и на долю секунды он увидел впереди себя собственную вытянутую тень, похожую очертаниями на силуэт охотника, с одной рогатиной вышедшего на медведя. Только вот – возле ног Ивана Алтынова вместо охотничьего пса ощерился, выгнув спину дугой, Эрик Рыжий.

Иванушка взмахнул тяжеленным прутом – не как пикой, а как палицей, справа налево. Нанести колющий удар не выходило: прут был чересчур длинным, а следующий мертвяк подступил почти вплотную. Иван рассчитывал размозжить жуткому существу череп. Но чугунная палка оказалась погнутой, удар пришёлся ниже цели, и купеческий сын буквально снёс голову с плеч своему противнику, шея у которого переломилась, будто сухая ветка. Череп кадавра отлетел далеко в сторону, в кусты бузины. А обезглавленное тело мгновение ещё постояло, качаясь вправо-влево, но потом всё-таки повалилось брюхом в землю, под сень столетней липы.

Душа Иванушки наполнилась ужасом и ликованием – вперемешку. Поступка более чудовищного, чем обезглавливать усопших, он в своей жизни не совершал. Но и поступка более отважного не совершал тоже. Он ещё раз описал в воздухе дугу чугунной пикой, отгоняя новых врагов. И – невероятное дело! – устрашил мертвяков настолько, что они стали медленно от Иванушки отступать. То есть это сперва ему почудилось, будто он устрашил их. Но потом он припомнил: с такой же безразличной медлительностью отходили в сторону и те, первые мертвяки, окружившие его возле кладбищенской ограды. Стало быть, и теперь покойников то ли отгонял Эрик, не отстававший от хозяина ни на шаг, то ли они решили поискать для себя более лёгкую добычу. Когда б Иванушка не видел растерзанной лошади, то мог бы и вовсе подумать: эти (псы) мертвяки способны больше напугать, чем навредить.

Странно, но и к двери алтыновского склепа ходячие покойники возвращаться не пожелали. Своей вихляющей походкой они побрели куда-то мимо его серокаменных стен. И сын купца Алтынова ощутил при виде этого не только облегчение, но и крохотную толику разочарования. Какая-то его часть хотела снова схлестнуться с зубастыми тварями. И более страха не испытывала – ни перед ними, ни тем паче перед всякими брехливыми шавками, которых он боялся столько лет!

Даже выбитый при падении с лестницы зуб – из-за которого Иванушку наградили обидным прозвищем Щербатый – больше уже не казался ему постыдной чертой. Он подумал: это была важная памятная отметина. С самого начала. Только он не уразумел сразу, что эта выбоина должна была напоминать ему, какие поступки он в самом деле способен совершать.

Иванушка ощущал, что в нём происходит удивительная перемена – прямо сейчас. Он понятия не имел, сколько времени она продлится и куда его заведёт. Но впервые в жизни купеческий сын вспоминал о том происшествии из своего детства – когда он отбил у бездомных собак Эрика – не с ужасом и содроганием. Он думал о нём как о самом волнующем опыте за все годы своей жизни. И превзойти его мог только опыт нынешнего дня, который клонился к закату, но ещё отнюдь не завершился.

– Я должен спасти батюшку, – прошептал Иван. – Идём, Эрик!

Кривоватый чугунный прут удобно лёг ему на плечо, и, придерживая его правой рукой, купеческий сын быстро пошёл к входу в склеп. Мертвяки там более не топтались. И неимоверно красиво переливался в лучах заходящего солнца круглый венецианский витраж – прямо над покривившейся дверью.

Глава 8

Кусачая кукла

1

Под ногами Иванушки захрустел гравий, которым была присыпана ведшая к склепу дорожка. И совсем не так захрустел, как давеча под ногами восставших покойников – текуче и неопределённо. Нет, теперь то были звуки человеческих шагов – твёрдых и вполне осмысленных. Купеческий сын подумал: уже одно это должно подбодрить его отца.

– Батюшка, я иду! – крикнул Иван Алтынов.

И он толкнул дверь каменного строения. Толкнул основательно – со всей молодецкой силушки. Однако такого результата он всё-таки не ожидал.

Дверь не открылась – упала за порог, слетев с петель. И первым, что Иванушка увидел, заглянув внутрь, было гробовое ложе – оно лежало, упёршись верхней частью в дверную боковину. Купеческий сын ощутил, как возле его ног что-то повернулось и заворочалось. Так что, похолодев, он вскинул чугунную пику раньше, чем посмотрел вниз. Но, по счастью, нанести остриём удар не успел: увидел, что это был Эрик. Котофей выгнул дугой спину и вздыбил шерсть, однако не издал ни звука. Словно бы боялся спугнуть добычу.

Купеческий сын шагнул через порог, держа двумя руками, наперевес, тяжеленный прут из кладбищенской ограды. Да так и застыл на месте, отказываясь верить собственным глазам. И это после всего, чего он навидался сегодня!

Такого разгрома в священном для его семьи месте Иванушка даже и вообразить себе не мог. Казалось, какой-то злобный великан прошёлся здесь, круша всё кувалдой: куски гранита валялись там и сям, а под саркофаг Иванушкиного деда будто подложили свою бомбу народовольцы. Однако сильнее всего купеческого сына поразили две вещи.

Во-первых, в фамильном склепе Алтыновых находились теперь как минимум трое посторонних покойников. Как минимум – поскольку точно посчитать Иванушка сумел только тех, кто был целым. Не являл собою разрозненных частей тел. Первыми двумя оказались мужик и баба, сцепившиеся на полу – у обоих в черепах зияли проломы, и оба лежали недвижно. А третьим был мальчик лет восьми – и у него из виска торчала рукоять карманного ножа, который Иванушка мгновенно опознал: то была вещь его отца. Мальчонка тоже не делал никаких поползновений подняться – идея разить в голову явно подтверждала свою правильность.

Но было ещё и во-вторых: Митрофана Кузьмича Алтынова внутри не обнаружилось. Ни живого, ни, слава Богу, мёртвого. Как не было нигде видно и тела, которое могло бы принадлежать Иванушкиному деду, Кузьме Петровичу. И последнее открытие отчего-то показалось Иванушке не менее зловещим, чем исчезновение его отца.

– Он ушёл отсюда и забрал с собой деда? – прошептал купеческий сын, пробуя собраться с мыслями. – Но почему дверь была закрыта, хоть и едва держалась? И почему я не заметил, как батюшка уходил?

«Ну, – тут же оборвал себя Иванушка мысленно, – я мог ничего не заметить, потому что крушил головы мертвякам. Но вот как батюшка мог не заметить меня, когда выходил отсюда?»

Между тем Эрик протиснулся между ногой своего хозяина и дверным косяком, рысцой обежал помещение, не обращая ни малейшего внимания на покойников с изувеченными головами, а потом принялся обнюхивать большой кусок гранита с острым краем, валявшийся у стены.

– И что, спрашивается, я должен теперь делать? Возвращаться домой? Искать батюшку здесь? – прошептал Иван Алтынов, а потом прибавил, вряд ли сам отдавая отчёт в том, что он говорит: – Пифагоровы штаны на все стороны равны…

2

Зину пугало до дрожи в коленках то, чем она сейчас занималась. И она даже не могла сказать, чего она боялась больше. Того, что все эти бабкины приёмчики не возымеют никакого действия? Или того, что действие они возымеют, но при посредничестве таких сил, какие навсегда погубят её, Зины Тихомировой, душу?

Однако, пока она возилась с бабкиными куклами, произошло нечто, напугавшее поповскую дочку в сто раз сильнее.

Она приспособила одну из кукол своей бабки не только под изображение Ванечки. Для верности Зина придала нескольким куколкам вид умирашек: выпачкала грязью и паутиной их одежду, поотрывала некоторым руки или ноги, словно лапки – пойманным мухам. И приговаривала при этом:

– Вы все теперь на Духовском погосте. И всех вас сокрушит раб Божий Иван!

Вот только, когда девушка откручивала тряпичную руку одной кукле – облачённой в очень красивое шёлковое платье лазоревого цвета, – приключилась неприятность. Зина сама не заметила, в какой момент кукла в лазоревом платье пошевелилась. Спохватилась поповская дочка лишь тогда, когда кукла вдруг раззявила рот, только что просто нарисованный красной краской на её лице. А в следующий миг невесть откуда взявшиеся кукольные зубы сомкнулись на правом запястье Зины.

Девушка вскрикнула и отдёрнула руку. А в мелких, словно пшено, кукольных зубах остался большой кусок Зининой кожи с какими-то красноватыми волоконцами на ней. Поразительное дело, но Зина даже не ощутила при этом боли. Она словно во сне увидела, как хлынувшая из раны кровь заливает рукав её белого кисейного платья. А заодно и пачкает лазоревый шёлк на самой кукле.

Зина схватилась за повреждённое правое запястье целой левой рукой. И пунцовые потёки тут же заструились между её пальцами. Но боли по-прежнему не было. Зато правую руку поповской дочки словно бы прохватывало сильным морозом. И непонятное обморожение очень быстро ползло от кисти к локтю.

А тем временем кукла в лазоревом платье не выплюнула кусок Зининой плоти, отнюдь нет! Каким-то образом она втянула откушенную часть себе в рот и даже попробовала её жевать: кукольное личико ходило ходуном, словно её челюсти смыкались и размыкались.

– Ах ты, гадина! – выпалила Зина. – Что ж ты делаешь-то?..

Поповская дочка ничуть не удивилась бы, если бы кукла ей ответила. Да что там: она ожидала от неё ответа. Однако вместо этого кукла встала на свои тряпичные ножки – их Зина, увы, не оторвала! И неуверенно, враскачку шагнула к укушенной ею девушке, оставляя крохотные следы на пыльном полу чердака. При этом кукла издавала свистящие звуки, похожие на протяжные вздохи.

Зина, до этого сидевшая на полу, вскочила на ноги. И что было сил пнула кусачую гадину в голову, так, что та отлетела к Агриппининому сундуку. Будь у куклы фарфоровая голова, она непременно раскололась бы. Однако бабкины куклы были целиком тряпичными, пошитыми ею самой. И при ударе с лазоревой ничего не случилось. Зато Зинина кровь из повреждённой руки тут же залила подол платья и мелкими росинками разбрызгалась по полу. А онемение, охватившее правую руку поповской дочки, стало таким, что девушке почудилось: от локтя и ниже это уже не её рука, а пришитое прямо к живой плоти берёзовое полено.

– Пропади ты пропадом, гадина! – повторила Зина, ощущая не только беспредельный страх, но и ошеломляющий, прежде ей неведомый гнев.

Она подскочила к однорукой мерзавке в лазоревом платье, которая снова пыталась подняться. И наступила на тряпичную голову – смяла её в лепёшку, вдавила в доски пола, принялась утюжить ногой.

– Сдохни, сдохни… – повторяла Зина, тяжело дыша; сердце её стучало часто, как у канарейки, и всё тело пробивала дрожь.

Поповская дочка раз десять прошлась своей туфелькой по тряпичной кукольной голове. И только после этого лазоревая перестала шевелиться – замерла без движения, став похожей на диковинную птицу, побывавшую в лапах у кошки.

Кое-как отдышавшись, Зина сунула руку в карман платья, вытянула оттуда батистовый носовой платочек и принялась левой рукой перетягивать рану на правом запястье. Кровь больше почти не текла, но оледенение, этой раной вызванное, стало подниматься уже от локтя выше – к Зининому плечу. Голова у девушки начала кружиться, перед глазами замелькали тёмные пятна. И Зине пришлось опуститься на бабкин сундук, не то она непременно упала бы – не удержалась бы на ногах.

– Я схожу с ума, – прошептала поповская дочка, не узнавая собственного голоса: он показался ей надтреснутым, как старая фарфоровая чашка, – или уже сошла… Этого всего просто не может быть…

Но ровно в тот момент, когда она закончила накладывать себе повязку, Зина услышала вдруг другой голос: голос её бабки Агриппины. Так ясно услышала, словно та находилась рядом с ней на чердаке.

– Ты должна найти настоящую, – проговорила ведунья. – Ту, в которую обратилась эта лазоревая. И поразить её в голову. Не сделаешь этого – сама станешь такой, как она. И поспеши! Времени у тебя – до захода солнца!

3

Иванушка отбросил чугунную пику, склонился над поверженным мальчонкой и с усилием выдернул отцовский ножик из его головы. Дополнительное оружие уж точно не стало бы лишним. Лезвие ножа высвободилось с мерзким скрежетом, так что у Иванушки разом заныли все зубы. И было это лезвие перепачкано чем-то серо-бурым. Купеческий сын на секунду замер: не оживёт ли мертвяк снова? Но – нет: похоже было, что тот упокоился бесповоротно.

Тут Эрик издал протяжный, взволнованный мяв, и купеческий сын мгновенно, не раздумывая повернулся к входу в склеп. Однако сорванная с петель дверь лежала на прежнем своём месте, и никто не пытался проникнуть внутрь сквозь пустой дверной проём. Иванушка осмотрелся, выискивая взглядом своего кота – да так и замер с разинутым от изумления ртом.

Над серым каменным полом виднелся только пушистый кошачий хвост, который словно бы произрастал из камня наподобие диковинного рыжего цветка. А сам Эрик будто сквозь землю – точнее, сквозь пол – провалился.

Иванушка распрямился, сунул ножик в карман заплатанных штанов и шагнул к этому хвосту-цветку, уже рисуя себе всяческие ужасы, как его котофея растерзали мертвяки. Но тотчас рассмеялся: так просто всё разъяснилось! Эрика не разорвали на части, оставив от него один только хвост, как опасался его хозяин. Кот всего-навсего спустился в круглое углубление, которое обнаружилось в полу фамильного алтыновского склепа, хоть Иванушка никогда прежде этого углубления не видел. И теперь, свесив башку, Рыжий неотрывно разглядывал что-то внизу.

Иванушка подошёл, глянул вниз – и прошептал:

– Так вот как батюшка отсюда выбрался!

Рыжий кот притулился возле колодца, в стену которого были вбиты железные ступени-скобы, уводившие под пол. Ах, если бы иметь при себе фонарь – осветить этот сумрак, царивший в глубине!

– Батюшка! – крикнул Иван Алтынов, и звук его голоса отразился от колодезных стен. – Вы меня слышите?

Никто не отозвался.

Иван глянул через плечо на снесённую дверь – он мог бы вернуть её на место, но не знал, есть ли у него время для этого. А ну как его отцу нужна помощь немедленно – прямо сейчас? Купеческий сын подошёл к краю колодца, отстранил с дороги кота – тот отодвинулся с неохотой, будто прилип к своему месту – и полез по скобам-ступеням вниз.

Впрочем, по лестнице он преодолел аршина три – не больше. Одна из ступенек под его рукой вдруг обломилась, и спиной вперёд купеческий сын полетел в колодезную черноту. И Рыжий, явно увидевший это, издал протяжный вопль.

«Ну, вот и всё…» – успел подумать Иванушка.

Он приготовился к страшному удару, который сокрушит его спинной хребет и, скорее всего, убьёт на месте. Купеческий сын отчего-то был уверен: колодец этот сухой. Не колодец в действительности, а вход в некую подземную штольню. А иначе как его отец смог бы выбраться отсюда при помощи этого сооружения?

Однако Иван Алтынов ошибся.

4

Зина бежала по Губернской улице, и на сей раз её несказанно радовало, что ни одного человека ей не попадалось на глаза. Потому как и её саму никто не видел. Хотя выглядела она всё-таки не настолько плохо, как это могло быть после чудовищного происшествия с куклой.

Давеча, когда Зина услышала бабкино предостережение, произошло и ещё кое-что. Пятна крови, которые только что испещряли подол и рукава Зининого платья, вдруг сами собой пропали – словно бы испарились. Равно как исчезла кровь и с носового платка, которым поповская дочка перетянула свою руку. А когда девушка сняла повязку, то даже ойкнула от удивления: ни малейшего следа от укуса «лазоревой» на её запястье не осталось.

Зина, пожалуй что, запрыгала бы от радости при виде всего этого. Но кое-что удержало её. И было это не одно лишь Агриппинино предупреждение. Следов-то от укуса на Зининой руке больше не просматривалось, вот только оледенение никуда не ушло. Свою правую руку девушка едва чувствовала. И ещё – это была мелочь, но очень уж скверная: на лазоревом шёлковом платье раздавленной куклы по-прежнему пунцовели мелкие пятнышки. Почему-то с кукольного платья Зинина кровь не пропала.

И вот теперь Зина поспешала к чугунной ограде Духовского погоста, сжимая в левой, не оледеневшей, руке эту самую куклу: однорукую, в окровавленном платье. А под мышкой несла другую – ту, что изображала Ванечку.

Девушка так плотно прижимала вторую куклу к телу, что решила: тряпичный Иван весь напитался её по́том, так что промок насквозь. Эта мысль девушку смутила – как будто купеческий сын и правду утыкался носом в её мокрую подмышку. Зина приостановилась и кое-как, с трудом удерживая одной рукой лазоревую, вытащила из-под мышки кукольного добра молодца.

Вот только промок тряпичный Ванечка вовсе не от Зининого пота. С него текла самая настоящая вода. Прямо-таки – лилась потоками.

5

Иванушка точно знал, что звать на помощь бессмысленно. Никто не услышит его. И всё равно он почти сорвал себе горло, выкрикивая раз за разом:

– Эй! Сюда! Кто-нибудь! Я внизу, в воде! Бросьте мне верёвку! Пожалуйста. – А потом прибавлял то, чего в таком месте уж точно произносить не следовало: – Есть тут кто живой?..

Но только Эрик отвечал ему отчаянными воплями. И так продолжалось битый час. Хотя, быть может, и не час вовсе, а всего-то минут двадцать. Или, напротив, целых три часа. Когда купеческий сын упал в колодец, то почти тотчас утратил всякое представление о времени. Возможно, отчасти из-за испытанного удивления: Иванушка не рухнул спиной на камни или на землю, а плюхнулся в воду. Колодец всё-таки оказался наполненным, не сухим.

У Ивана Алтынова в кармане сюртука лежали часы, однако сюртук его остался дома. А в той одежде, в какой он ходил на голубятню, часы поместить было некуда. Да и, будь они даже у него при себе, извлечь их купеческий сын не сумел бы. Чтобы худо-бедно держаться на плаву, ему требовались обе руки. И вряд ли часы его продолжали бы ходить – здесь, в воде.

Но кое-что Иванушка знал о времени наверняка: приближался закат. И он поминутно вскидывал голову – всматривался в пространство над колодезным срубом. Впрочем, каким уж там срубом! Это слово он мысленно употребил исключительно по привычке. А ничего хоть сколько-нибудь привычного не было в том месте, где его угораздило очутиться.

– Я как мушка в сосновой смоле, – прошептал Иванушка; даже на этой тихой фразе голос его ушёл в хрип, но он всё-таки прибавил, осенённый внезапным наитием: – Я с самого начала был как эта мушка.

Он опустил глаза – посмотрел туда, где саженях в трёх под ним виднелось колодезное дно. Вода выглядела почти чёрной, но при этом оставалась на удивление прозрачной. Увы, она не скрывала ничего, что покоилось на дне. А у Иванушки не хватало силы воли перестать туда смотреть. А уж он вроде бы повидал сегодня предостаточно всякого этакого! И странным казалось, что это новое зрелище так смущает и притягивает его. Однако остальные сегодняшние мертвяки выглядели хоть и жутко, но довольно-таки обыденно. А теперешнее зрелище Иванушка определил для себя звучным и пугающим словом, которое он слышал от своего домашнего учителя: макабрическое. И зрелище это поражало воображение сильнее, чем недавние встречи с ходячими покойниками.

Удивительное дело: в колодце совершенно не ощущалось запаха, который должен был сопутствовать такому его содержимому. И купеческий сын подумал даже: а и вправду ли все это является именно тем, чем кажется? Может, какой-то шутник-гимназист украл бутафорские скелеты из кабинета естествознания и утопил в колодце? Или это был реквизит для какой-нибудь театральной постановки?

Конечно, никаких театров было днём с огнём не сыскать здесь – в уездном Живогорске. Но такими мыслями Иван Алтынов пытался вернуть себе хотя бы часть хладнокровия до того, как зайдёт солнце. Ведь как обидно и несправедливо было здесь умирать – сейчас, когда он только-только осознал себя настоящего. А главное – когда он понял наконец-то, что любит Зину. И что Зина, возможно, любит его.

И купеческий сын, набрав полную грудь воздуха, нырнул. А когда вынырнул, под мышкой у него было зажато нечто, напоминавшее бамбуковую палку. Хотя, конечно, палкой это отнюдь не являлось.

Кое-как подгребая одной рукой, Иванушка ухватил эту непалку за более тонкий конец, а другим принялся стучать по стенке колодца, снова начав звать на помощь. И, будь этот колодец деревянным, звук, быть может, и разносился бы на некоторое расстояние. Да вот беда: колодец сложили из камня. И звуки ударов выходили короткими и глухими, как потрескивания поленьев в очаге.

А потом вдруг сердце у Иванушки зашлось от радости: он увидел, как на край колодца легла чья-то тень.

– Эй! – снова завопил купеческий сын – откуда только голос взялся! – Посмотрите вниз! Я упал в воду!

Он кричал так целую минуту, наверное. И не услышать его было никак нельзя: голос его гулким эхом отдавался от стен колодца. Однако за всё это время тень так и не пошевелилась. А потом купеческий сын вдруг всё уразумел – и застонал от разочарования.

Он понял, откуда взялась эта тень. И кто её отбрасывал.

Глава 9

Согбенная тень

1

Валерьян Эзопов потерял счёт времени уже давно. Он даже не мог сказать наверняка, в чём измерялось время с момента проведённого им колдовского обряда – в часах? в днях? В последнем, впрочем, он сомневался. Пусть даже собственные чувства и глумились над ним, говоря: только идиот мог бы решить, что не минуло ещё и суток с момента, как всё началось! Валерьян испытывал непреложное ощущение, что с тех пор, как он вернулся домой, неся с собой книгу в красной обложке, он устал душой сильнее, чем за всю предыдущую жизнь.

Да, Митрофан Кузьмич так и не воротился в дом на Губернской улице, на что Валерьян, собственно, и рассчитывал. Ради чего он и затевал свой комплот. И даже то, что так и не пришёл домой его, Валерьяна, двоюродный брат – Иван, тоже было хорошо. Не так, правда, как Валерьян планировал изначально – по-другому хорошо. Но такое изменение первоначальных планов оказалось Валерьяну на руку.

Мавра сказала ему: Иван оставил, убегая со двора, угольную надпись на двери пристройки для прислуги. Сообщил, куда именно он направляется. А Мавра, само собой, эту надпись затёрла. Так что, кроме неё самой, никто её не прочёл. Удачно было, что ключница знала грамоту! Иначе, чего доброго, ей взбрело бы в голову позвать кого-нибудь – прочесть написанное. Хоть бы сестрицу хозяина – Софью Кузьминичну. А та запросто могла бы поднять тревогу. И отправить людей на Духовской погост – что было бы уж совсем некстати. Ну, то есть некстати было бы до поры до времени. Пока не истечёт срок, в течение которого, по прикидкам Валерьяна, всему надлежало завершиться.

А так – лишь сам Валерьян и его верная сообщница Мавра знали о том, где обретается сейчас Иванушка-дурачок. Все остальные, кто был в доме, только удивлялись: куда хозяйский сынок подевался? Даже про голубей своих позабыл. Но удивлялись они не так чтобы очень сильно. Мавра говорила всем: наверняка Митрофан Кузьмич и Иван Митрофанович куда-то отправились вдвоём. И вскорости оба всенепременно возвернутся домой.

Так что вовсе не отсутствие дяди и двоюродного брата доводило Валерьяна Эзопова до полного душевного изнеможения. Нет, изводили его вещи совершенно иные.

Во-первых, конечно же, его терзало неведение. По прикидкам Валерьяна, хоть кто-то из здешнего прихода должен был бы уже увидеть, что произошло на погосте. Теперь-то время для этого пришло! А увидев, этот кто-то должен был бы прийти к мысли, что нужно сообщить обо всем церковному старосте, то есть Митрофану Кузьмичу. Конечно, идеально вышло бы, если бы сразу обнаружились бренные останки Митрофана Кузьмича. Может быть, даже вместе с останками его сынка-недоумка, Ивана. Тогда увидевшие это побежали бы к исправнику, а заодно – оповестили бы о страшных находках обитателей купеческого дома на Губернской улице. Однако ни одного такого вестника в алтыновский дом не нагрянуло.

И вот тут уже появлялось «во-вторых». Второй вещью, из-за которой Валерьян не находил себе места, было то, что ни одного обывателя он так и не увидел на всей Губернской улице – с того самого момента, как он пустил в ход своё заклятие устранения. Валерьян даже выбегал со двора – раза три или четыре. И всё смотрел: не покажется ли на улице хоть один прохожий? Но эта часть Живогорска обезлюдела, как гимназический двор во время вакаций. И Валерьян уже проклинал мысленно букиниста, который продал ему за бешеные деньги красный гримуар, но не дал себе труда объяснить: какова истинная сила слов, содержавшихся в нём? Так что теперь Валерьян понятия не имел, когда сойдёт на нет сила заклятия, сотворённого им? А главное – сойдёт ли она на нет вообще?

Валерьяна окатывало холодом всякий раз, как он дозволял себе об этом думать. И, уж конечно, не из-за того, что он стал бы скучать по обитателям Губернской улицы. Да пропади они хоть навеки, но только не сейчас. Ибо сейчас ему нужны были свидетели – на этом строился весь его комплот. Нужен был хоть кто-то, кто подтвердил бы: молодой человек, одетый, как обычно одевался на людях Иван Алтынов, шёл к Духовскому погосту перед самым исчезновением своего отца – купца первой гильдии и церковного старосты Митрофана Кузьмича.

2

Иванушка смутно помнил то время, когда погиб его дед. Ему самому тогда и пяти лет ещё не сравнялось. Однако общее ощущение, как дом наполняли слухи, тревожные перешёптывания и суетливые слёзы прислуги, до сих пор давило на его память непонятным ему самому грузом. И в голове его будто ниоткуда временами возникали фразы, произносившиеся по углам тёткой Софьей, приказчиками, кухарками, Маврой Игнатьевной и всеми, кто тогда в доме был: «Нашли под окнами…», «Имел свидание…», «Седина в бороду – бес в ребро…» И произносимое совсем уж втайне: «Подозревают, что наложил на себя руки…»

Но маленького Иванушку все эти фразы тогда ничуть не напугали. Он даже и смысла-то их, по правде говоря, не уловил. А вот что напугало его до такой степени, что он просыпался потом по ночам с криком и в слезах, было случайно им услышанное: «Сломал себе спину батюшка ваш – да будто закостенел. Так и не сумели его выпрямить. Придётся в таком виде его отпевать…»

Сказано это явно было либо Митрофану Кузьмичу, либо его сестрице Софье. И говоривший – возможно, приходской священник – уж точно понятия не имел, что его слова услыхал ещё и малолетний внук погибшего купца. А потому не мог предположить, что этот образ: скрюченный дед, которого тащат прямо на руках в церковь, будет потом преследовать Иванушку во снах много лет кряду.

Однако не бывает худа без добра. И, сидя в промозглом колодце, с человеческой бедренной костью в руках, Иван Алтынов возблагодарил судьбу за то, что услышал когда-то рассказ о скрюченной спине покойного деда Кузьмы Петровича. Иначе в жизни не решился бы Иванушка на то, что сотворил теперь.

Что было сил он застучал костью по боковине колодца и прокричал:

– Дедуля, помоги мне! Это я, Ванятка! Я не могу отсюда выбраться!

На последнем слове сорванное горло его подвело, и он дал петуха, как бывало несколько лет назад, когда Иванушкин голос ломался. И этот тоненький вскрик прозвучал совсем уж по-детски. Возможно, именно это и сыграло решающую роль. Или, быть может, то, что купеческий сын вспомнил то имя, которым называл его дед: Ванятка. Да ещё и прибавлял обычно со смешком: Ванятка на белой лошадке. Эту лошадку-качалку, которая стала Иванушкиной любимой игрушкой, дед ему и подарил. И теперь согбенная тень у края колодца зашевелилась – подалась вперёд. А затем Иван Алтынов увидел лицо.

Смутно увидел, по счастью. Подступавшие сумерки милосердно его затемняли. Но и той картины, которая ему открылась, Иванушке хватило, чтобы он выронил свою костяную дубину. А его горло будто самой собой издало сдавленное оханье. Да, он знал, что Кузьму Петровича положили в гранитный саркофаг с согнутой спиной. Но почему глаз-то у него оказался только один?! И отчего лицо дедово сделалось тёмно-коричневым, словно у какого-нибудь эфиопа?

Впрочем, все эти мысли пронеслись у Иванушки в голове в одну секунду. И он даже не успел испугаться. Да что там: после событий сегодняшнего дня у него и сил-то не осталось на то, чтобы пугаться. А в следующую секунду его дед отпрянул от колодца, так что согбенная тень пропала из глаз. И место одноглазого купца занял Эрик Рыжий, у которого оба глаза были в целости и горели зеленоватым огнём. Котофей издал короткое мяуканье, но в звуке этом не было ни страха, ни угрозы. И странное дело: на Иванушкиного деда присутствие кота не подействовало никак. Если Эрик и был для кого-то стражем загробного мира, то явно не для него.

«Да и дедуля твой – явно не такой покойник, как все здешние…» – успел подумать Иван. И тут рядом с кошачьей головой снова возникла согбенная тень Кузьмы Алтынова. Иванушкин дед больше не склонял лицо над створом колодца – слава богу, что не склонял! Вместо этого он медленным, но уверенным жестом показал Ивану: отстранись!

Иванушка отплыл к противоположному изгибу колодезной стенки, неловко подгребая онемевшими руками и ногами. И его дед тут же кинул что-то вниз.

То есть это Иванушка в первый момент решил, что его восставший из мёртвых дед кинул что-то – какой-то канат с утяжелением на конце. Вроде тех, какие купеческий сын видел как-то раз на представлении в губернском цирке. Вот только никакой это оказался не канат. Да и откуда ему было взяться тут – в алтыновской усыпальнице? Вниз, к самой воде, выметнулась рука – неимоверно удлинившаяся конечность Кузьмы Петровича Алтынова. Её покрывала такая же тёмно-коричневая, эфиопская кожа, что и лицо Иванушкиного дедули. И на этой руке обнаружилось столько локтевых изгибов, что Иванушка мгновенно сбился, когда попробовал их сосчитать. Причём сгибались они в разных направлениях и под неодинаковыми углами, словно это было чудовищное подобие портняжного метра. А то, что Иван Алтынов принял за утяжеление на конце каната, оказалось сжатой в кулак ладонью его деда.

Иванушка услышал, как наверху тревожно замяукал Эрик. Котофею тоже явно пришлось не по душе то, что он увидел. Однако абрис кошачьей головы от края колодца не пропал: Рыжий никуда не ушёл – ждал, что будет происходить дальше с его хозяином.

– Дедуля, – прошептал Иванушка едва слышно, – да кем же ты был на самом деле?..

Если к отцу Иван Алтынов обращался на «вы», то деду говорил в детстве «ты»: был ещё слишком мал, чтобы поступать иначе. И теперь ему даже в голову не пришло переменить обращение.

Зато он тут же сам себя одёрнул: почему это – был? Вот же его дед, здесь и сейчас – не был, а есть! И рука его медленно разжимается, изгибается в предпоследнем локте и простирается прямо к внуку Ванятке!

Непроизвольно Иванушка дёрнулся, пытаясь увернуться, но только ударился спиной о каменную стену колодца. А затем рука его деда намертво вцепилась в ворот Иванушкиной рубахи, промокшей насквозь, но остававшейся весьма прочной. По крайней мере, когда купеческий сын дёрнулся во второй раз, нитки в вороте затрещали, однако не порвались. И рука деда потянула его вверх.

3

Зина ожидала чего угодно: что возле ворот Духовского погоста будут снова толпиться умирашки, что они вырвались наружу, даже что они уже бредут в сторону домов на Губернской улице. Но всё оказалось совсем не так. В розоватом предзакатном свете поповская дочка узрела возле ворот лишь одну фигуру – женскую. И эта однорукая (кукла) женщина была облачена в шёлковое платье лазоревого цвета.

Зина споткнулась на бегу и упала, едва успев выставить перед собой руки. Если б не это, она точно пропахала бы носом грунтовую дорогу перед воротами. При падении поповская дочка содрала кожу на обеих ладонях, и левая её рука мгновенно отозвалась саднящей болью. Зато правая вообще не дала о себе знать. Зина поняла, что и эту руку поранила, но совершенно не ощутила полученной раны.

При падении Зина выронила куклу с раздавленной головой, и та упала, так что её лазоревое платье разметалось по пыльной дороге наподобие крыльев бабочки-махаона. Вывалилась у Зины из-под мышки и кукла – добрый молодец, изображавшая Ванечку. И эта вторая кукла, мокрая насквозь, осталась лежать там, где и упала. В отличие от лазоревой.

Однорукая, наполовину расплющенная кукла в шёлковом платье начала вдруг биться в конвульсиях на земле, как припадочная баба из соседнего с Зининым дома. А потом перекатилась на бок, на живот и снова на спину. Повторила это ещё раз. И ещё. И таким вот манером – крутясь быстро и беспрерывно – устремилась к чугунным воротам.

Зина даже не попробовала встать, погнаться за жуткой игрушкой и остановить её. Девушке это просто не пришло в голову. Лёжа на грунтовой дороге, поповская дочка лишь следила, не отрываясь, за перемещением лазоревой. Точнее, за перемещениями обеих тварей в лазоревых платьях. Поскольку большая тоже не осталась на месте – заковыляла навстречу своей кукольной копии.

И, когда они обе очутились возле чугунных створок ворот, кукла с раздавленной головой подскочила вверх, словно её подбросила пружина. А её большая копия просунула голову между чугунными прутьями и раззявила рот.

Только тут Зина уловила разницу между двумя однорукими тварями. В отличие от маленькой, большая имела лик совсем даже не кукольный. У неё лицо было вполне человеческим, хотя и лишённым всяких признаков жизни. И черты его были поповской дочке прекрасно знакомы. Да что там: она знала их лучше, чем чьи-либо ещё на всём свете! У большой твари было лицо самой Зины.

Поповская дочка хотела закричать – криком развеять наваждение. Но внезапно ощутила, что её рот наполнила слюна, как если бы девушка увидела на дереве свежайший фрукт. И ей загорелось во что бы то ни стало его испробовать. А в следующий миг кукла с раздавленной головой влетела, словно бабочка в сачок, в раскрытый рот Зининой двойницы, который тут же и захлопнулся.

Секунду или две Зина не могла дышать, как если бы подавилась громадным куском полусырого мяса. Но затем, собрав все свои силы, поповская дочка сделала глотательное движение – и комок проскочил из её горла дальше, вниз. А её двойница в лазоревом платье высунула кончик языка, облизнула губы, поглядела из-за ворот прямо в глаза поповской дочке и улыбнулась ей.

Вот тут-то Зина и закричала.

4

Коричневая эфиопская рука тянула Иванушку вверх, то и дело ударяясь многочисленными локтями о стенки колодца. И при каждом таком ударе купеческого сына мотало взад-вперёд, как если бы он снова стал Ваняткой на белой лошадке. Сама коричневая рука при этом словно бы укорачивалась. И до Иванушки долетали сухие, щёлкающие звуки, которые он слышал, даже невзирая на свои раскачивания в колодце. Купеческий сын решил: каждый щелчок означает, что очередной локоть длиннющей руки втягивается обратно – в мёртвое тело Кузьмы Петровича.

От этой мысли у Иванушки горло ожгло кислотой, исторгшейся из желудка. И купеческий сын сплюнул прямо в воду кислую, как незрелое яблоко, слюну, наполнившую его рот. Но мысль эта явно была верной. Он по-прежнему видел над колодцем согбенную тень. А деду нужно было куда-то девать свою руку, поднимавшую внука, не сходя при этом с места.

Рука тянула Ивана Алтынова небыстро. Но вот голова и плечи Иванушки поднялись над краем колодца. И купеческий сын мгновенно за этот край ухватился, перевалился наружу. А в следующий миг дед отпустил его ворот. Раздалось ещё два сухих щелчка, и рука Кузьмы Петровича Алтынова полностью спряталась в его чёрном рукаве – снова стала обычной длины.

Иванушка кое-как выполз из колодца, встал на четвереньки, выплюнул ещё одну порцию кислоты, теперь – прямо на пол, а потом поднялся на ноги. Вода стекала с него потоками, и Эрик отпрянул от хозяина в сторону – явно не желал замочить лапы. А вот Иванушкин дед с места не сдвинулся – только запрокинул лицо, чтобы скрюченная спина не мешала ему смотреть на внука.

– Дедуля… – произнёс Иванушка и закашлялся – в горле у него адски першило, – но потом всё-таки продолжил: – Спасибо тебе, дедуля, что вытащил меня! Но не мог бы ты подать мне знак – намекнуть, где сейчас…

Однако договорить купеческий сын не успел: до его ушей долетел протяжный и безнадёжный девичий крик. И был он таким громким и пронзительным, что Эрик, услышав его, от неожиданности подпрыгнул, а потом крутанулся на месте. Да так стремительно, что белый браслет на его левой задней лапе словно бы прочертил молнию перед глазами Иванушки.

Мгновенно позабыв про деда, Иван Алтынов метнулся к лишённому двери выходу из фамильной усыпальницы. И выскочил наружу, даже не оглядевшись по сторонам. Если бы сюда вернулись живые мертвецы, которых Иванушка давеча отогнал, его вряд ли спасло бы то, что по пятам за ним рысью бежал Эрик. Иванушка заметил котофея, когда тот коротко мяукнул – без предостережения, просто извещая о своём присутствии. По счастью, дорога оказалась свободна. И купеческий сын помчал к воротам погоста, со стороны которых продолжали долетать крики.

О том, что бежит он с пустыми руками – оставив чугунную пику у порога склепа, – Иван Алтынов вспомнил только тогда, когда очутился на месте своей предыдущей битвы. И увидел шестик с белой тряпицей, торчавший из головы поверженного мертвеца. Иванушка подскочил к нему и снова попытался выдернуть своё оружие. Но опять без всякого результата.

Тут девичий крик, смолкший было на пару мгновений, вновь повторился. И теперь в нём сквозило беспредельное отчаяние, как ни странно, перемешанное с гневом.

Иванушка выпустил махалку, решив: он побежит как есть – безоружным. А там будь что будет. Но тут рядом с его боком возникла коричневая и многократно изломанная длань.

– Дедуля? – изумился Иван Алтынов. – Как же ты сумел так быстро меня нагнать?

Дед ему не ответил. Он вообще не произнёс ни слова с тех пор, как Иванушка увидел его восставшим из мёртвых. Вместо этого он цепко ухватился за шестик с тряпицей и без всяких усилий высвободил его.

Глава 10

Самозванка

1

Иванушка увидел две вытянутые тени, которые выглядели бесконечно длинными – чуть ли не как железнодорожные рельсы. Одна была от его шестика-махалки, а другая – от руки его деда Кузьмы Петровича. Дедова рука, впрочем, почти сразу и укоротилась, издав ещё несколько сухих щелчков. А высвобожденную палку одноглазый купец положил наземь – к ногам своего внука. Явно намекал: тому нужно это оружие взять, да поскорее.

Иван Алтынов схватил палку с изгвазданной тряпицей на конце, и снова длиннейшая тень рассекла землю на погосте. Странное дело: столь же длинные тени купеческий сын мог видеть, когда проходил через кладбищенские ворота. То есть по всему выходило: солнце уже тогда опустилось почти что к самому горизонту. Но с тех пор минуло не менее часа – а оно так и не закатилось. Разве возможно было такое? Даже скромный домашний учитель сумел донести до Иванушки простую мысль: замедлить или ускорить движение солнца невозможно. Равно как повлиять на ход времени вообще: сделать день – ночью или зиму – летом.

– Может быть, – прошептал Иванушка едва слышно, – мне всё это просто мнится? Я упал в колодец и вот-вот утону. А в предсмертном бреду мне видится дед. И слышатся крики Зины. И чудится заходящее солнце. Только на самом деле ничего этого нет…

И, словно отвечая его мыслям, девичьи крики, доносившиеся со стороны ворот, и вправду смолкли.

Ни о чём больше не думая, Иванушка сорвался с места и снова пустился бежать со всех ног, молясь, чтобы ему не опоздать. Он даже не оглянулся посмотреть, следует ли за ним дед и не отстал ли Эрик.

Однако, пока купеческий сын мчался к воротам, неотвязная мысль преследовала его: а ну, как там была не Зина? Ведь он же велел поповской дочке звать на помощь исправника и всю уездную полицию. Но, будь с нею вместе городовые, разве стала бы она так вопить? Разве не пришли бы они к ней на помощь?

А если кричала не Зина, то кто это был тогда?

И, едва ему пришла эта мысль, как впереди него замаячила женская фигура – в лазоревом платье. Выглядела она как-то нелепо, неправильно – чего-то в ней явно не хватало. Иванушка вспомнил: на Зине было белое платье, когда он видел её в последний раз. Но она ведь могла и переодеться. И в её гардеробе вполне могло найтись платье лазоревого цвета.

«Вот только, – подумал Иванушка, – я никогда её в таком платье не видел».

И он так стиснул шестик с тряпицей, возвращённый ему дедом, что даже костяшки пальцев побелели.

2

Зина считала: то, как её двойница проглотила куклу, было самым кошмарным зрелищем из всех, что ей доводилось видеть за все семнадцать лет её жизни. Но поповская дочка ошибалась. И очень скоро это уразумела.

Однорукая тварь в лазоревом платье облизнула губы ещё раз. А потом – наглость какая! – высунула язык, явно дразня Зину. Поразительное дело: язык этот выглядел точь-в-точь как у живого человека. Был розовым, влажным и слегка подрагивал по краям. Зину это зрелище до такой степени изумило, что она застыла с раскрытым ртом и даже кричать забыла.

Но тут лазоревая перестала показывать ей язык – вместо этого простёрла к Зине свою единственную руку: левую. И рука эта прямо на глазах поповской дочки начала претерпевать изменения. Поначалу безжизненная, иссохшая, цвета старой говяжьей кости – рука твари в лазоревом стала вдруг розоветь и наливаться жизненными соками. Сперва оживание затронуло кончики пальцев жуткой твари. Потом охватило полностью всю кисть её левой руки. Затем поползло от ладони дальше: к локтю.

И Зина, которая так и лежала на грунтовой дороге, вытянув перед собой руки, перевела взгляд на свою собственную левую ладонь, которую у неё странно закололо. Причём и с тыльной стороны тоже: там, где кожа содрана не была. Затрепетав, Зина подумала: сейчас оледенение охватит и вторую её руку! Однако никакое это оказалось не оледенение. Ничуть не бывало! Зина увидела: её левая рука начала темнеть и усыхать – от кончиков пальцев к локтю. Именно так, как оживала рука её двойницы!

Вот тут-то Зина и закричала снова. Причём в крике её было поровну и отчаяния, и ярости. Эта тварь – она отбирала у неё человеческую, живую сущность! И подменяла её своей сущностью умирашки – умертвия, как говаривали в прежние времена. А ведь она сама, Зина Тихомирова, эту тварь и создала, когда затеяла игру с куклами своей бабки Агриппины!

Жгучая ярость помогла поповской дочке наконец-то подняться на ноги. Хотя делать ей это пришлось, не помогая себе руками – теперь и левая рука стала для неё как не своя. Однако, продолжая вопить, Зина сперва встала на колени, а потом – в полный рост. И пошагала к воротам. К своей однорукой ухмыляющейся двойнице.

Но, когда поповская дочка подошла вплотную к чугунным прутьям, её ждало самое страшное открытие. Она разглядела, что происходит с лицом лазоревой: из серого и мёртвого оно тоже становилось теперь живым. Ожившая кожа поднималась от подбородка твари к её рту и щекам, которые уже не были впалыми и жёлтыми – на них начинал проступать румянец.

И Зина – пока её слушалось остальное, кроме рук, тело – толкнула плечом створки ворот, стянутые цепью. Между ними образовался просвет, и поповская дочка немедленно в него протиснулась. Да, подумала она, живые сюда через ворота не входят. Вот только была ли она теперь живой? И кто из них – она сама или лазоревая – был живее?

Однако додумать эту мысль Зина не успела, потому как внезапно ослепла: перед глазами у неё стало белым-бело. А затем всё как-то закрутилось, замельтешило, пошло крохотными белыми пятнышками. Так что девушка перестала видеть свою двойницу в лазоревом платье. И это было громадным облегчением. Поповская дочка бросила кричать – перевела дух. Что толку было заходиться криком, если она уже не могла видеть, происходит ли и дальше её собственное преображение в умертвие. И продолжает ли лазоревая становиться ею самой?

Но затем благодатная слепота начала Зину покидать. Да и не слепота её поразила! Просто вдобавок ко всем немыслимым событиям того дня произошло кое-что ещё.

Бесчисленные хлопья снега носились в воздухе, подобно рою крохотных мотыльков, случайно оказавшихся в запертой комнате и с бесполезным упорством рвущихся на свободу. Эта белая мошкара облепила Зинино лицо, из-за чего и возникла её мнимая слепота. Но снег быстро таял на её лице. Как видно, оно всё ещё сохраняло живое тепло – не превратилось до конца в жуткий лик умирашки. Так что поповская дочка очень скоро снова начала различать предметы вокруг.

Белые снежные тучи разбивались о две фигуры рядом с воротами: её собственную и лазоревой самозванки. Казалось, они обе только и сопротивлялись натиску взбесившейся стихии. Всё же остальное: надгробия с оградками, деревья, чугунные прутья ворот – мгновенно сдалось. И, покрывшись белыми снежными гроздьями, стало неосязаемым и призрачным в этой вдруг разыгравшейся августовской метели.

3

Иванушка решил: о законах космогонии он подумает позже. Когда найдёт (кричащую девушку) Зину и сможет ей помочь. Если, конечно, сумеет помочь. Не опоздает. Не увидит, что она его помощи не дождалась, как не дождался его отец, исчезнувший невесть куда.

Однако уже в саженях двадцати от ворот купеческий сын вдруг запнулся о траву и чуть было не упал. Он разглядел, кто поджидает его возле выхода с погоста.

Сперва он решил: у него двоится в глазах. А предзакатный свет – неестественно долгий – играет с ним шутки. Так что ему мнится не только то, что он видит у ворот сразу двух девиц с лицом Зины Тихомировой, но ещё и кажется, будто эти девицы одеты в платья разных цветов: одна – в белое, другая – в лазоревое, замеченное им издали.

Но потом Иванушка увидел Эрика. Котофей застыл возле его левой ноги, весь подобрался, напряг спину, распушил подрагивающий хвост. И по тому, как поворачивалась вправо-влево круглая кошачья башка, было ясно: Рыжий переводит взгляд с одной девицы на другую. «С одной Зины на другую», – мелькнуло у Иванушки в голове. И купеческий сын едва удержался от того, чтобы разразиться мелким, дёрганым смешком. Он переживал, дождётся ли его Зина, и вот – его дождались сразу две Зины!

И тут он снова увидел своего деда.

Каким-то невероятным образом согбенная фигура Кузьмы Алтынова оказалась впереди Иванушки, а тот и не заметил, как восставший мертвец его обогнал! И сейчас эта фигура в полуистлевшем чёрном костюме продолжала двигаться вперёд. Причём казалось, что Кузьма Петрович не ковыляет по земле, как можно было бы ожидать в его теперешнем состоянии, а парит над ней. И направляется он к двум девичьим фигурам в платьях разного цвета.

При этом обе Зины – и лазоревая, и белая – начали отступать друг от дружки. Вместе с Кузьмой Алтыновым они образовали неправильный треугольник с расходящимися вершинами. Иванушка пытался следить взглядом за каждой из них одновременно, да тут ещё Эрик издал свой боевой клич: ва-а-о-у-у-у-в-в! И это отвлекло купеческого сына от самого главного в открывавшейся ему картине. Но потом он всё-таки разглядел, в чём состояла разница между Зиной в белом и Зиной в лазоревом. А когда разглядел, в ушах у него застучала кровь, и всё тело его с такой силой пробила дрожь, что шестик с белой тряпицей на конце заходил ходуном у него в руках.

У девушки в белом платье лицо имело цвет пергаментной бумаги, вроде той, на какую раскладывали халву в алтыновских кондитерских лавках. Черты пергаментного лица застыли в гримасе гнева и отчаяния. А рот – с истончившимися серыми губами – был слегка приоткрыт, словно его обладательница только что кричала. Или собиралась зайтись криком. Руки этой страшной Зининой копии висели плетьми вдоль туловища. А ноги двигались еле-еле, хоть она явно пыталась отойти подальше от своей близняшки и оказаться подле Иванушки. Она запиналась при каждом шаге так, как если бы тонула в снегу.

А вот у девушки в лазоревом платье лицо выглядело совершенно иначе. Было оно с нежным румянцем на округлых щеках, с ярко-алыми губами. Именно так лицу Зины и следовало выглядеть. Вот только и с этой девицей было не всё ладно. Она простёрла к Иванушке руку, от которой на землю легла очередная длиннющая тень. И даже неяркое солнце бесконечного заката не смогло скрыть очевидной вещи: у этой Зины рука наличествовала только одна.

4

Валерьян Эзопов ещё тогда вытащил серебряные часы из кармана сюртука, принадлежавшего его двоюродному брату, когда вернулся из своего утреннего похода. И, уж конечно, сделал он это не потому, что намеревался Ивана-дурака обокрасть.

Поначалу Валерьян сомневался: а стоит ли ему вообще пускать в ход этот трюк, описание коего он вычитал всё в той же книге с красной обложкой. Но потом решил: окончательно сбить с толку двоюродного братца будет совсем не лишним. Равно как и ту барышню, Зину, в которую он, Валерьян, едва не влюбился. Да и сказать – была она чудо как хороша! Однако Валерьян мог бы и не обратить внимания на какую-то поповскую дочку, если бы не углядел, как смотрит на неё Иван. Вот поди ж ты – дурак дураком, а разобрался, какая чудо-конфетка ему попалась! Поначалу Валерьян только потому и начал приударять за Зиной, чтобы досадить кузену. Но вот потом… Потом…

Впрочем, Валерьян тут же эти мысли от себя прогнал. Сейчас, когда он пытался воплотить свой комплот, поповская дочка могла бы стать только досадной помехой. Неизвестно, что она учудит, если вздумает помогать другу детства. А главное – как ни трудно было Валерьяну это признавать, – он понятия не имел, что может сделать сам Иван ради своей несостоявшейся невесты. Не понимал он своего кузена, не мог уловить ход его мыслей, даже если они в его вихрастой голове порой и возникали. Ведь не могли же все его помыслы быть обращены только на голубей! Так что следовало подстраховаться.

Валерьян снова стоял в той комнатке с обтёрханным шифоньером, где давеча переодевался в свою собственную одежду, скинув ту, что принадлежала Ивану. И в который уже раз переводил стрелки на серебряных карманных часах двоюродного братца – наверняка их ему подарил отец! Он для своего сынка ничего не жалел. В том-то и состояла первопричина всего, что происходило теперь. Валерьян знал со слов своей матери: Митрофан Кузьмич подумывает о том, не передать ли бразды правления семейным делом в руки Валерьяну. Разумеется, после его, Митрофана Кузьмича, кончины. Не раньше. И при условии, что львиная доля фамильного состояния, выраженного в денежном эквиваленте, отойдёт Ивану – главному наследнику.

Когда мать сообщила об этом Валерьяну, тот пришёл в такое неистовство, что чуть было не испортил всё. Хотел бежать к дяде и прямо ему заявить: наёмным приказчиком он при Иване не будет никогда! Пусть даже и главным приказчиком. Но потом опамятовался. Сделал вид, что ничего не знает о намерениях дяди. Продолжил перед ним подхалимствовать. И взялся наконец всерьёз за изучение гримуара в красной обложке.

В этой книге, купленной за немыслимые деньги, Валерьян и отыскал заклинание, которое он шептал теперь, возясь с серебряными часами. Конечно, никакой гримуар не позволил бы ему управлять течением времени. Однако создать иллюзию, будто оно становится водоворотом или перескакивает через речные пороги, он, Валерьян Эзопов, пожалуй что, мог. Это было ему под силу.

5

Кузьма Алтынов всё ещё плыл над землёй в сторону двух девиц в разных платьях. А Эрик Рыжий всё ещё издавал утробные завыванья, зыркая жёлтыми глазищами то на Зину в белом, то на Зину в лазоревом. И тут однорукая девушка в лазоревом платье заговорила.

– Вот видишь, Ванечка, – произнесла она, продолжая тянуть к Иванушке свою единственную руку – левую, – что эта тварь со мной сделала?

Голос девицы в лазоревом звучал жалобно, даже со слезливой ноткой. И по всем признакам это был голос Зины Тихомировой. Вот только поповская дочка никогда с такой интонацией не говорила. В уездном Живогорске театра не было, однако он имелся в губернском городе, где Иванушка много раз бывал с отцом. И в тамошнем театре он слышал такую интонацию у некоторых актёров на сцене. Не самых лучших актёров – понять это можно было, и не имея семи пядей во лбу.

– Зина? – Иванушка произнёс это имя, но смотрел он при этом на девушку в белом, а не в лазоревом. – Это ты? Скажи что-нибудь!

Другая Зина – с пергаментным лицом – ничего не ответила. Но её тонкие серые губы слегка дрогнули – то ли в усмешке, то ли в страдальческой гримасе. А вот лазоревая – та произнесла слезливо:

– Она руки меня лишила! Разве ты не видишь? Отгрызла мне её, тварь поганая! Убей её! Пробей ей голову своей палкой!

Она сделала ещё один шажок к Иванушке и теперь подняла то, что осталось от её правой руки. В пройме рукава лазоревого платья шевельнулся кургузый обрубок – купеческий сын понял это по очертаниям.

Слава богу, шёлковый рукав не позволял увидеть воочию, во что девичья рука превратилась. Но и без того Иванушка застыл, будто парализованный, и забыл дышать. Такого ужаса он не испытывал даже в детстве, когда на него с трёх сторон наскакивали бродячие псы с оскаленными клыками.

А вторая Зина между тем тоже попробовала приблизиться к нему: шагнула вперёд – тяжело, с усилием. Её ноги будто по-прежнему утопали в невидимом снегу, а потом и вовсе отказались ей служить. Девушка упала навзничь, и на подоле её белого платья Иванушка увидел пятна крови, словно его сшили из ткани в красный горошек.

Купеческий сын вскинул над головой руку, в которой сжимал махалку, и направил конец шестика с белой тряпицей точно в голову упавшей девушки. Он мог бы метнуть этот шестик, словно копьё, и уж точно не промазал бы: Зина в белом лежала на земле неподвижно. Но его удержал именно вид кровавых пятен на её платье. Слишком мелких пятен.

– Ну? – нетерпеливо крикнула Зина в лазоревом. – Что же ты? Не медли! – Она проследила, куда Иванушка смотрит, и словно бы прочла его мысли. – Она всю кровь всосала в себя, когда отгрызала мне руку! Почти ничего и не вылилось! Не убьёшь её – она и тебя оставит без рук, без ног! Давай – бей в голову!

Она вопила так, что купеческий сын решил: его рука сама, помимо его воли, выполнила этот приказ. Длинная тень метнулась к Зине в белом, и что-то пригвоздило упавшую девушку к земле. А в следующий миг перестал завывать Эрик. Котофей совершил огромный прыжок – прямо с места, без разбега. И шерсть его огнём полыхнула в свете не по-вечернему яркого солнца.

Иванушка увидел, как зримо укорачивается тень от его шестика-махалки, который он так и продолжал держать над головой. И как становятся короче тени деревьев на земле, будто дневное светило сперва опустилось к горизонту, а потом взяло да и двинулось обратно.

Глава 11

Купец-колдун

1

Иванушка решил, что солнце, которое словно бы откатилось от горизонта вспять, ослепило его своими лучами. И только мгновение спустя до купеческого сына дошло: красный отблеск у него перед глазами вызвали вовсе не багряные предзакатные лучи. Это огненной молнией метнулся вперёд Рыжий – прыгнул, вцепился когтями в свою жертву, повис на ней.

Хотя какая уж там жертва! Если тут и можно было таковую углядеть, то это точно было не существо с одной рукой, облачённое в лазоревое платье. Едва только Эрик прыгнул на эту тварь, как она мгновенно впилась своей единственной рукой в горло коту. Стиснула его так, что Рыжий, до этого издававший утробное гудение, теперь сдавленно захрипел. Но, когда девица с лицом Зины попробовала отцепить от себя рыжего зверя, ничего у неё из этого не вышло. Эрик, хрипя и задыхаясь, только глубже вонзил в неё когти своих передних лап. А задними лапами принялся яростно полосовать лазоревое платье. Иванушка слышал, что рыси в сибирской тайге действуют подобным образом: прыгают с деревьев на спины зазевавшимся охотникам, виснут на них, начинают драть их мощными задними лапами. Вот только и Рыжему было до рыси как до луны, и девица в лазоревом платье на охотницу не тянула.

– Эрик, нет! – закричал Иванушка.

Он и самому себе не мог сказать, что ужаснуло его сильнее: то, что его кот рвёт когтями Зину (А вдруг именно она – настоящая Зина?), или то, что Эрик вот-вот будет задушен. Если, конечно, девица в лазоревом не исхитрится одной рукой переломить ему шейные позвонки.

Рыжий на крик своего хозяина не среагировал никак – продолжил когтить лазоревую. Даже не попытался высвободиться из её единственной руки. При этом на шёлковой ткани лазоревого платья не проступило ни одной капли крови.

– Не надо, Эрик! – снова крикнул купеческий сын и бегом устремился к сцепившейся парочке – девушке с котом.

Однако до них он не добежал шагов десяти: его ноги зацепились вдруг за что-то. Иванушке показалось: его ударили по ногам подсечкой – с таким грязным приёмчиком он сталкивался, когда в детстве ему случалось драться с соседскими мальчишками на Губернской улице. И купеческий сын с размаху грянулся оземь – почти пропахал носом землю возле какого-то покосившегося деревянного креста. Шестик-махалка выпал у него из рук и чуть откатился в сторону. Но Иванушка даже не попробовал его поднять – так ошеломило его зрелище, открывшееся ему.

Он понял, почему он упал: споткнулся о ноги лежащей на земле Зины в белом. Юбка её задралась до колен, и купеческий сын увидел порванные в нескольких местах тонкие белые чулки на Зининых ногах – приличные девушки и летом без чулок не ходят. С одной её ноги свалилась туфелька, наверняка тогда, когда Иванушка запнулся об эту ногу. Хотя он был почти уверен, что совсем даже не запнулся. Девушка с пергаментным ликом сумела каким-то образом дать ему подножку. Однако вовсе не это по-настоящему изумило купеческого сына.

До него дошло, что зрение обмануло его не только тогда, когда он принял прыжок Эрика за солнечный высверк. Он допустил ошибку ещё и до этого – когда решил, что Зину в белом что-то пригвоздило к земле. Он подумал тогда мимолётно: это его дед, Кузьма Петрович, выметнул вперёд свою многосуставчатую руку, чтобы размозжить голову девушки с пергаментным лицом, как того требовала лазоревая. И частично Иванушка угадал: дедова рука и вправду тянулась сейчас к Зине в белом, соединяя её с одноглазым купцом наподобие несуразно толстой пуповины. Однако протянулась она не к животу девушки в белом: коричневая ладонь Кузьмы Алтынова облепила её голову – чем-то похожая на монашеский клобук. При этом ладонь одноглазого купца вся ходила ходуном, словно плавала в бурлящей воде.

И тут снова завопила Зина в лазоревом:

– Отцепись от меня, тварь! Я сейчас башку тебе сверну!

Теперь в её интонациях не ощущалось ни слезливых ноток, ни сходства с настоящим голосом Зины. Такой неистовой злобы Иванушка никогда в жизни не улавливал в голосе своей подруги детства. А почти задушенный Эрик продолжал рвать когтями однорукую девицу – он всегда был упрямым зверем, не умел отступать и уступать. И его усилия принесли наконец-то зримый результат. Хотя совсем не такой, какого мог ожидать Иван Алтынов.

Из прорех в лазоревом платье, проделанных кошачьими когтями, полезло вдруг что-то грязно-белое, напоминавшее корпию. Иванушка потратил две или три секунды на то, чтобы понять: это набивка, какую используют в детских игрушках! Когда-то у купеческого сына было много таких – для рождественской ёлки. И он частенько интересовался, что там у них внутри – у этих матерчатых снеговиков, медведей, румяных купчих и жар-птиц с мясистыми крыльями?

– Эрик! – Иванушка вскочил на ноги, подхватил с земли свой шестик с тряпицей. – Брысь от неё! Она не человек!

Впрочем, Рыжий-то, похоже, уразумел это куда раньше своего хозяина. Потому и дрался теперь так яростно с куклой в лазоревом. Вот только в драке этой он явно проигрывал. И бессмысленно было кричать ему: «Брысь!» Однорукая держала его мёртвой хваткой. Котофей почти что уже и не хрипел – издавал только едва слышное свистящее сипение. Но когтить лазоревую всё равно продолжал, хоть и явно из последних сил.

Иванушка снова воздел над головой руку с шестом, но снова не успел превратить его в импровизированное копьё. Ибо тут вдруг заговорила Зина в белом – девушка с пергаментным лицом, лежавшая на земле.

– Ну, здравствуй, – выговорили её тонкие серые губы, – Ванятка на белой лошадке!

2

Не то чтобы Иванушка вспомнил этот голос. В детстве голоса́ всех взрослых людей звучали для него почти что одинаково. Но только один человек на свете мог называть его так. И сама Зина никогда не именовала его Ваняткой.

– Дедуля, помоги мне! – взмолился Иванушка. – Если можешь, спаси Зину! – И он снова сделал замах шестиком-копьём, надеясь, что своего кота он сумеет спасти сам.

– Погоди! – прошелестела голосом его деда Зина в белом. – Не делай ничего. Убьёшь эту нечисть – и девица тоже погибнет. Здесь – колдовство, которое мне не отменить.

Иванушка знал значение слова дилемма. И он любил Зину, довольно было наводить тень на плетень. Однако Эрик уже и сипеть перестал. Рыжий кот погибал от удушья, хотя так и не отцепил когти от твари в лазоревом платье. Но висел он на ней уже безжизненно, как пустой рогожный мешок. Не когтил больше лазоревую своими задними лапами, на одной из которых Иванушка видел такой знакомый белый браслет. А в воздухе вокруг этих двоих крутились мелкие клочки кукольной набивки.

– Я не стану её убивать, – прошептал Иванушка.

И метнул свой шестик.

– Не смей! – услышал он позади себя голос (Зины) деда Кузьмы Петровича.

Но махалка уже врезалась в левое плечо твари в лазоревом, так что снова полетели грязно-белые обрывки. Мнимая Зина повалилась на спину и несколько мгновений ещё продолжала стискивать горло Эрика. Но потом пальцы её единственной руки всё-таки разжались, и Рыжий упал на траву рядом с её изорванным боком. От Иванушки девица-кукла и кот были саженях в пяти, но купеческий сын не решался преодолеть эти пять саженей. Стронуться с места означало бы выпустить из виду другую Зину. Настоящую, хоть и не казавшуюся теперь живой. Ту, чьими устами говорил с ним сейчас его дед. Ту, которую любил он, купеческий сын и внук Иван Алтынов.

– Ты меня ослушался, – выговорил Кузьма Петрович, в шелестящем голосе которого ощущалось одно только удивление.

Однако Иванушку не обмануло отсутствие гневных интонаций в дедовом голосе. Рука, которая охватывала голову Зины в белом наподобие клобука, перестала ходить ходуном и словно бы налилась чёрной кровью. Она больше не казалась гигантской пуповиной или несуразно удлинившейся конечностью какого-нибудь старого эфиопа. Теперь она походила на немецкую кровяную колбасу, которой, среди прочего, торговали в алтыновских лавках. Только колбаса эта была таких размеров, что вполне могла бы удовлетворить аппетиты даже великана Гаргантюа, книжку о котором Иванушка читал в уездной библиотеке. Уж конечно, принести домой такую срамную книжицу он не решился бы ни за что.

– Прости, дедуля, – выговорил Иванушка, кося одним глазом на распотрошённую куклу в лазоревом платье и на своего кота.

Рыжий лежал, не шевелясь. Но и однорукая тварь тоже была неподвижна – не пыталась больше душить Эрика. Лучи заходящего солнца – в который уже раз заходящего – подсвечивали их с одного бока. Так что и кот, и мнимая девица казались подобием ярмарочных скоморохов, облачённых в половинчатые двухцветные костюмы.

3

– Я прощаю тебя, – сказал Иванушкин дед, голос которого больше не шелестел, а словно бы сыпался, как песок в стеклянных часах. – Купец первой гильдии и не должен плясать под чужую дудку. Его право – поступать, как ему подскажут разум и долг.

«Я не купец первой гильдии», – хотел было возразить Иванушка. Но тут страшное подозрение ударило его с такой силой, что он едва не начал задыхаться, как его рыжий кот минуту назад.

– Дедуля, – вымолвил Иванушка, молясь, чтобы голос его не дрожал, – а где сейчас батюшка? Он ведь был с тобой, когда всё началось?

Он хотел сказать: когда ты восстал; но не решился.

– Скоро ты всё узнаешь, – пообещал его дед, и кровянистая чернота его руки начала радужно переливаться, словно подёрнулась гнилостной плёнкой. – А пока что – внимай тому, что я скажу. Твоя подруга должна была сама убить свою двойницу, поскольку она сама её и сотворила. Но теперь она этого не сделает. Без моей помощи она и шевельнуться не сможет. А я отпущу её, как только договорю.

Иванушка хотел было возразить, возмутиться. Он понимал: дед хочет наказать его за ослушание, однако Зину-то ему за что было наказывать? Это выглядело бы злобной несправедливостью, и только. Но потом купеческому сыну припомнились все те нехорошие слухи, что ходили в Живогорске про его деда. И теперь получалось: никакие это были не слухи. А потому Иванушка прикусил язык – смолчал. Он и так достаточно разозлил уже Кузьму Алтынова – восставшего из мёртвых одноглазого колдуна, который тем временем говорил:

– Для своей подруги ты уже ничего сделать не сумеешь. Зато сумеешь – для себя. Ежели исполнишь в точности всё, что я тебе велю.

Тут Иванушка с громадным облегчением заметил, как пошевелился его кот. Рыжий был жив! Но купеческий сын сразу же и устыдился этого чувства облегчения. Зина – его Зина! – лежала сейчас на земле как неживая, и через неё с ним говорил его дед, умерший пятнадцать лет назад. А он, Иван Алтынов, смел радоваться тому, что его кот уцелел в схватке с нежитью!

И дед словно бы прочёл мысли Иванушки. Или, быть может, просто проследил направление его взгляда. Рука-то Кузьмы Алтынова была здесь, а сам он стоял сейчас от Иванушки обок и чуть позади. И купеческий сын боялся даже повернуть голову в его сторону – а ну, как согбенная дедова фигура снова парила сейчас над землёй?

– Твой кот, – прошелестел Кузьма Петрович, – хоть и выжил, но будет теперь для тебя бесполезен. Ты ведь, Ванятка, совсем не такой простак, каким тебя считают. Ты сразу понял: кот – существо, способное отогнать ходячих покойников. Кошки не только чуют их истинную природу – они заставляют всех нас о ней вспомнить.

«Всех нас, – отстранённо повторил за ним Иванушка, но не вслух, конечно же. – Мой дед и не пытается скрыть, кто он такой на самом деле…»

И тут же Иван Алтынов краем глаза уловил, как зашевелилась распотрошённая девица в лазоревом. Она пока что не пробовала снова схватить Эрика, но Рыжий находился слишком уж близко от неё – буквально под боком. И купеческий сын мысленно подтолкнул котофея: «Ну, давай – хотя бы отползи в сторонку, если нет сил встать на лапы!»

А Кузьма Алтынов продолжал между тем вещать омертвевшими устами Зины Тихомировой:

– И нам неприятно вспоминать, кто мы такие. Уж ты мне поверь. Кому ж это понравится – знать, что превратился в умертвие? Но теперь твой кот увидел вблизи свою собственную смерть. И больше он мёртвых не напугает. Он стал для нас почти таким же, как мы сами.

Эрик начал подёргивать лапами – он словно бы и вправду уловил, как его хозяин безмолвно к нему взывает. Но отползти (а тем более – отбежать) от девицы-куклы у него пока не получалось.

Так что Иванушка слушал деда вполуха. Во время его тирады он следил, что будет делать девица в лазоревом. Слова деда не особенно встревожили его. Если его кот станет просто рыжим зверем, а никаким не стражем загробного мира, невелика беда. Чугунный прут из кладбищенской ограды тоже показал себя надёжным средством, чтобы отогнать ходячих покойников. А на худой конец и палка-махалка сгодилась бы.

«Беда-то в другом», – подумал Иванушка.

И снова дед будто прочёл его мысли.

– Солнце скоро зайдёт, – сказал Кузьма Алтынов. – И тогда мы все – такие, как я – сделаемся втрое опаснее. Потому я и должен переговорить с тобой не медля – при свете дня.

И от упоминания заката Иванушку прямо-таки передёрнуло.

– Дедуля, – спросил он, по-прежнему не решаясь повернуть к деду голову, – это ты сделал так, чтобы солнце никак не могло закатиться сегодня?

Кузьма Алтынов не отвечал так долго, что Иванушка успел за это время углядеть, как его кот медленно пополз в сторону от девицы в лазоревом, волоча за собой задние лапы, двигая только передними. И как девица натужно перекатилась на правый бок и протянула к коту свою левую руку. Даже сделала такое движение скрюченными пальцами, будто намеревалась ухватить рыжего зверя за шкирку. Но промахнулась, цапнула только воздух над загривком Рыжего. Пока что промахнулась.

– Мне не под силу сделать такое – чтобы солнце не могло закатиться, – выговорил наконец Кузьма Алтынов. – Никому такое не под силу. У меня всего один глаз остался зрячим, но и то я вижу ясно: солнце зайдёт примерно через три четверти часа.

Иванушка так отвлёкся на кота и на девицу-куклу, что даже вздрогнул от неожиданности, когда всё-таки услышал ответ своего деда. И перевёл взгляд на бедную Зину, к голове которой присосалась, словно инфернальная пиявка, рука мёртвого купца-колдуна. У Иванушки сердце зашлось от ужаса и жалости, когда он увидел, что лицо девушки, которую он любил, стало уже не просто пергаментным – оно приобрёло оттенок отсыревшего пергамента, много лет пролежавшего в тёмном подвале. А он, Иван Алтынов, просто стоял рядом и вёл беседу со своим скрюченным дедом, пока Зина утрачивала всякое сходство с живым существом.

И тут мысль о согбенной дедовой фигуре потянула за собой другую. Вызвала воспоминание: вот Кузьма Алтынов парит над землёй, а сквозь прореху на его спине…

Однако прежде, чем Иванушка сумел соединить все концы – понять, как связана эта прореха со всеми прошлыми и нынешними деяниями его деда, – тот снова заговорил:

– Но ежели ты видел, что солнце не может зайти, то, стало быть, кто-то приложил руку к тому, чтобы тебе такое видение навеять. Кто-то навёл на тебя чары, чтобы ты увидел это.

– Как кто-то навёл чары на здешних мертвецов, чтобы они восстали?

Иванушка удержался – не прибавил: «Чтобы и ты восстал». Не хотел лишний раз испытывать терпение своего деда. Но купец-колдун в который уже раз уловил ход его мыслей.

– Уверен: чародей был один и тот же. Но вот у меня самого, Ванятка, имелись и другие причины, чтобы восстать. – Кузьма Алтынов искривил серые губы Зины в подобии усмешки.

– Я думаю, – сказал Иванушка, – мне эти причины известны.

В этот момент на периферии его зрения мелькнуло лазоревое пятно. И купеческий сын повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть: девица-кукла снова выбросила вперёд свою единственную руку. И теперь ей удалось-таки схватить Рыжего. Правда, не за шкирку – за хвост.

– Эрик, беги! – запоздало крикнул Иванушка.

Котофей завопил сдавленно и хрипло – удушение явно не прошло для него даром. И дёрнулся так резко, что, будь он ящерицей, хвост его наверняка отвалился бы – остался в руке девицы в лазоревом. Но вырваться Рыжий не сумел. Как видно, слишком уж крепко его держали. Девица-кукла вскинула руку и сделала резкий замах, как если бы Эрик был камнем в праще. А затем метнула рыжего зверя прямо в ствол старой липы, росшей от неё саженях в двух с половиной или трёх.

Глава 12

До настоящего заката

1

Кошки всегда приземляются на четыре лапы – это Иванушка давно усвоил. Так что Эрик, хоть и едва живой после схватки с лазоревой, успел сделать в воздухе акробатический разворот – повернулся лапами к земле. Но летел-то он не на землю! Иванушка ахнул, понимая: спасти котофея он не успеет. Даже если мгновенно к нему ринется. Тот прямо сейчас размозжит себе рыжую башку о ребристый древесный ствол.

Однако до этого ствола Рыжий не долетел примерно треть аршина. Завис в воздухе, смешно раскинув все четыре лапы, как если бы он вознамерился изобразить бабочку. Однако коты не порхают, как бабочки. Будь иначе, на Иванушкиной голубятне давно не осталось бы ни одной живой птицы. И купеческий сын повернул наконец голову – посмотрел на своего деда, который по-прежнему стоял чуть позади него.

Лицо Кузьмы Алтынова было запрокинуто. И взгляд своего единственного глаза он вперил в кота. Глядел на него, не отрываясь.

Когда-то в одной из книжек, имевшихся в уездной библиотеке, Иванушка вычитал словечко «левитация». Оно означало фантастическую способность живых существ летать по воздуху. Но тогда, при чтении, купеческий сын ни на миг не поверил, что подобное возможно. Ну, не был же он и в самом деле Иванушкой-дурачком! И вот вам, пожалуйста: мало того что его дед левитировал давеча, когда перемещался в воздухе над землёй, так теперь купец-колдун ещё и заставил левитировать кота. Хотя Кузьме Алтынову это явно давалось нелегко. Вся его скрюченная фигура с несуразно отросшей рукой выражала крайнюю степень напряжения. А на согбенной спине широко разошлась прореха – сделанный каким-то острым орудием разрез. И сквозь эту дыру, располагавшуюся над левой лопаткой деда, Иванушка снова разглядел замаскированную кем-то смертельную рану.

– Дедуля, – прошептал купеческий сын – говорить громко он опасался, боясь, что это может прервать немыслимое парение Эрика в воздухе и котофей врежется-таки в дерево, – опусти его на землю! Пожалуйста!

И Кузьма Алтынов сделал даже больше, чем просил его внук: не просто вернул кота на землю – плавно перенёс его по воздуху к самым ногам Иванушки. И бережно опустил на траву. Эрик ошалело встряхнулся, как если бы на него выплеснули ковш ледяной воды. А потом запрокинул голову и уставился – не на своего хозяина, а на уродливую фигуру купца-колдуна.

«Интересно, – спросил сам себя Иванушка, – что может думать кот обо всех этих мертвецах-калеках? О девице с одной рукой, которая чуть было не убила его? О горбатом одноглазом мужике, который заставил его летать по воздуху? Кот может решить, что он сошёл с ума? Или нет?»

Однако Рыжего все эти странности, похоже, совсем не занимали. Он фыркнул и отвёл взгляд от купца-колдуна, словно бы говоря: подумаешь, ничего особенного. А потом – поразительное дело! – уселся на землю и с самозабвенной тщательностью принялся вылизываться.

Иванушка облегчённо выдохнул – он только теперь понял, как долго задерживал дыхание. А потом перевёл взгляд на своего деда – окинул взглядом его всего, от согбенной спины и до руки со множеством локтей. И снова едва не перестал дышать, когда увидел, как на сей раз преобразилась эта рука.

2

К голове Зины прилеплялось теперь не подобие пуповины. И даже не мнимая кровяная колбаса. Всего за пару минут рука Кузьмы Алтынова совершенно обесцветилась – стала походить оттенком на шляпку бледной поганки. Ладонь, что накрывала голову Зины, сделалась полупрозрачной. И сквозь неё частично просвечивали чёрные волосы поповской дочки. А пальцы купца-колдуна и вовсе были почти не видны – походили на истаявшие кривые сосульки на мартовском солнце.

Впрочем, говорить – устами Зины Тихомировой – Иванушкин дед пока ещё мог.

– Силы мои на исходе, Ванятка, – прошелестел он, – так что не стану рассусоливать. Ежели ты понял, что заставило меня вернуться, то поймёшь и остальное.

И дальше он говорил так тихо, что Иванушке пришлось целиком обратиться в слух, чтобы разбирать его слова. Что, возможно, было и к лучшему: так он мог не всматриваться в пергаментное лицо Зины. Не ужасаться его омертвелости. И не думать о том, что всё, с ней произошедшее, лежит на его совести.

Сказанное дедом отчасти подтвердило догадки Иванушки. Но во многом стало для него полным откровением. И он в изумлении покачал головой, когда дослушал Кузьму Алтынова.

– Так ты понял меня? – спросил купец-колдун. – Скоро зайдёт солнце, и мне пора уходить. Я не могу ждать.

– Я понял, – кивнул Иванушка – и обернулся к деду, вгляделся в его настоящее лицо. – И готов исполнить всё то, чего ты требуешь, дедуля. Но не мог бы и ты сделать для меня кое-что?

– Вернуть твою подругу к жизни я не могу. Не смог бы, даже если бы и захотел.

«А ты ещё и не хочешь этого делать, дедуля! – подумал Иванушка. – Ну, да ладно! Если Бог даст, я и сам с этим управлюсь».

– У меня другая просьба к тебе будет, – проговорил он. – Ответь мне: где сейчас батюшка? Тебе ведь это известно? Ты сказал: я снова его увижу, когда сделаю, как ты велишь. Но мне нужно знать: с ним ничего плохого не случилось? Ты говоришь, что я должен без промедления уходить отсюда, но я не уйду, пока этого не узнаю.

Кузьма Алтынов что-то ответил внуку. Но так тихо, что Иванушка опять повернулся к Зине, надеясь понять слова деда по движениям её губ.

– Дедуля, я не разобрал! Повтори, пожалуйста! – попросил он.

Однако его дед ничего ему не повторил. Его рука цвета бледной поганки отпала вдруг от головы Зины – с почти непристойным чмоканьем. А потом начала очень быстро, сустав за суставом, втягиваться в чёрный пиджачный рукав купца-колдуна. И только слышались частые сухие щелчки, когда очередной локоть входил в дедово плечо.

– Дедуля, нет! Погоди! – воскликнул Иванушка.

Но он уже и сам понял, что «годить» его дед не станет. Солнце вот-вот должно было закатиться по-настоящему, и, стало быть, Кузьме Алтынову всего ничего оставалось пребывать в более или менее человеческом облике. Эрик перестал наконец намывать морду лапой – снова вперил взгляд своих жёлтых глазищ в купца-колдуна. А тот крутанулся на месте – повернулся к внуку спиной, на которой зияла прореха. И прыгающей походкой устремился прочь.

Кузьма Петрович больше не левитировал – удирал некрасивой, какой-то крысиной побежкой. И бежал он в сторону алтыновского склепа, витражное окно которого переливалось многоцветным сиянием в лучах низкого солнца. Иванушка, пожалуй, легко мог бы догнать деда – если бы захотел. Однако у купеческого сына имелись дела поважнее.

3

Иванушка бросил наземь бесполезный для него сейчас шестик-махалку. И кинулся к Зине.

Поповская дочка лежала на земле всё в той же позе: руки вытянуты вдоль туловища, ноги в порванных чулках отведены чуть вбок, в точности как тогда, когда Иванушка запнулся о них. Купеческий сын хотел было одёрнуть на девушке юбку, но тут же решил: сейчас не до подобных пустяков. Он и без того потерял непозволительно много времени, разговаривая через Зину с дедом. И если его расчёты не оправдаются, если он, Иван Алтынов, не спасёт девушку, которую любит, как он, спрашивается, станет жить дальше? При условии, конечно, что это дальше у него будет.

Иванушка подхватил Зину за подмышки, рванул с земли вверх – поднял на вытянутых руках. И тут снова подала голос лазоревая – купеческий сын ухитрился почти позабыть про неё!

– Она уже не станет прежней, – выговорила девица-кукла с совершенно человеческой – злорадной – интонацией. – Теперь у тебя есть только я.

Иванушка ощутил, как по спине у него потёк пот. И, уж конечно, не от напряжения физических сил. Зина весила пуда[3] три, не более. Мешки с мукой в алтыновских лавках и то были тяжелее. А их купеческий сын поднимал легко, играючи. Холодный пот прошиб Иванушку, когда он заглянул в пергаментное лицо Зины. Только глаза – чёрные, блестящие – ещё напоминали на этом лице о Зине прежней. И ясно было: когда наступит настоящий, не мнимый закат, от неё не останется и этого.

Но пока что глаза эти смотрели на Иванушку, отображая мольбу, надежду, ужас – и что-то ещё. Что-то новое, чего раньше в них не было. Говорить поповская дочка явно не могла: только купец-колдун способен был заставить шевелиться её серые губы. Однако Иванушке и не требовалось, чтобы она говорила.

– Потерпи, Зинуша, – прошептал он. – Сейчас мы всё исправим.

Держа безмолвную Зину на весу, он почти бегом устремился к лазоревой. Зина болталась у него в руках даже не как марионетка с обрезанными нитками – как мокрая рубаха на бельевой верёвке.

– Хочешь сличить нас двоих? – снова подала голос девица в лазоревом. – Определить, кто лучше?

Она по-прежнему лежала на боку, как и тогда, когда метнула Эрика в дерево. Не делала попыток подняться. И купеческий сын подумал: она не без умысла продолжает лежать на левом боку. В такой позиции меньше было заметно, что правая рука у неё отсутствует. А сходство с живой, всамделишной Зиной казалось просто поразительным. Даже с учётом того, что из распоротого кошачьими когтями туловища лазоревой клочками лезла ватная набивка.

Иванушка не удостоил девицу-куклу ответом. Едва оказавшись рядом с ней, он встал возле её головы. И поднял Зину в воздух как мог высоко – по-прежнему на вытянутых руках.

Только тут, кажется, лазоревая начала понимать, что он собирается сделать. Она вскинулась, попыталась откатиться вбок, однако Иван Алтынов наступил ей на плечо ногой, обутой в разношенный сапог. Придавил самозванку к земле. А потом резко, с размаху, опустил безжизненную Зину в белом на её лазоревую двойницу. Так опустил, что ноги Зины, на одной из которых не было туфли, врезались лазоревой в голову.

«Плохо, что одна её нога не обута, – подумал Иванушка запоздало. – Ногой в чулке она её толком не ударит».

Так оно и вышло. Со стороны обутой Зининой ноги голова девицы-куклы промялась от удара, и лазоревая пронзительно завизжала, как если бы и вправду могла испытывать боль. Однако там, куда ударила Зинина нога в одном чулке, только растрепались чёрные кукольные волосы, которые сейчас куда больше походили на человеческие, чем сухие и тусклые волосы другой Зины.

– Не смей! – завопила Зина в лазоревом. – Её ты уже убил, когда ослушался деда! А теперь хочешь и меня убить?!

Иванушка поразился тому, как точно девица-кукла всё оценила – то, что произошло между ним и дедом. Пожалуй, другая Зина не сумела бы так. И впервые он ощутил сомнение: а вправе ли он делать то, что он делает? Кто из этих двух девушек в большей степени является сейчас человеком? И кто останется у него самого, если он и вправду убьёт их обеих?

Но тут что-то мягко ударило ему в ногу – в ту, которой он стоял на земле, не прижимал лазоревую. Иванушку словно бы хотели разбудить. И эту побудку устроил, конечно же, Эрик Рыжий. Даже если он и лишился своей способности отпугивать живых мертвецов, кошачьего чутья он явно не утратил – запросто мог отличить живое от неживого. А главное – Иванушка мгновенно вспомнил, что лазоревая всего несколько минут назад собиралась сделать с его котом. Его Зина – живая девушка, которую он любил – такого не сотворила бы ни за что на свете.

Купеческий сын снова воздел Зину в белом высоко над землёй и ещё раз ударил её ногами по голове девицы-куклы. А потом проделал это ещё раз. И ещё.

Девица в лазоревом снова визжала. И бранилась. И осыпа́ла Ивана Алтынова страшными проклятиями. Однако купеческий сын больше не вслушивался в её слова. А вскоре они стали такими невнятными, что их и разобрать уже было нельзя: Иванушка увидел, как изо рта девицы-куклы тоже полезла ватная набивка. Так что Зине в лазоревом приходилось сплёвывать большие её куски, чтобы продолжать свои выкрики. И это показалось купеческому сыну самым жутким из всего, что он видел за тот день.

Эрик зашипел и отскочил в сторону. Даже кота такое зрелище ужаснуло своей противоестественностью. Но, слава богу, очередной удар Зининой ноги, обутой в туфлю, достиг-таки цели. Набитая ватой голова девицы-куклы глубоко промялась, огромный ватный валик выкатился из неё на траву, и наконец-то наступила тишина.

Иванушка ощутил, что тело Зины больше не колыхается у него в руках, подобно мокрой рубахе. Девушка в белом в одно мгновение обрёла вес и плоть. А лицо её, на которое Иванушка поглядел с ужасом и отчаянной надеждой одновременно, тут же перестало быть пергаментным: стало наливаться румяной свежестью.

Зина смежила веки, и это напугало Иванушку до чёртиков. Но, когда купеческий сын опустил девушку наземь, глаза её тут же открылись вновь.

4

Зина сморгнула несколько раз, коротко выдохнула, а потом подняла на Ивана Алтынова широко распахнутые чёрные глаза – блестящие, глядевшие испытующе. В глазах этих плескалось несказанное изумление.

– А где же снег? – вопросила поповская дочка.

– Снег? – У Иванушки мелькнула нехорошая мысль: девушка, которую он любит, повредилась умом; однако потом он вспомнил про солнце, которое всё никак не желало закатываться, и спросил: – Когда ты видела снег?

– Да тогда, когда подошла к кладбищенским воротам! Он был такой сильный – прямо настоящий буран! Но сугробов я сейчас не вижу…

– А что ты помнишь после этого – после того, как попала в буран? – задал Иванушка вопрос, который более всего его волновал.

Он понятия не имел, что станет делать, если Зина вспомнит, как через неё с ним говорил Кузьма Алтынов. И что именно он говорил. И как она лежала на земле с задравшимся подолом, который теперь, по счастью, расправился сам собой. И как под её ногами развалилась на части голова девицы-куклы в лазоревом платье, которая до последнего мига продолжала говорить Зининым голосом.

Зина молчала целую минуту, морщила лоб, хмурилась, а потом произнесла:

– Ничего не могу вспомнить, хоть убей! Вот – шёл снег, а вот – я уже очутилась здесь. Но ты мне так и не сказал, куда весь снег подевался?

– Да что ты, Зинуша, – проговорил Иванушка с невыразимым облегчением, – какой же может быть снег в августе? Тебе всё примерещилось!

Не похоже было, что девушка ему поверила. Она уже открыла рот, явно собираясь спросить о чём-то ещё. Однако Иванушка её опередил.

– Пойдём! – сказал он и за руку поднял её с земли; рука Зины была тёплой, живой, и, главное, рук этих у неё было две. – Мы должны зайти кое-куда, а потом нам нужно будет уходить отсюда – возвращаться домой.

Он понятия не имел, сколько времени у них есть в запасе – как давно Кузьма Алтынов сказал, что до настоящего заката осталось три четверти часа? И первым побуждением купеческого сына было проводить Зину до ворот, отдать ей Рыжего, а потом вернуться сюда уже одному. Однако Иванушка помнил, что произошло после того, как некоторое время назад он отослал отсюда Зину. Да и не был он уверен, что девушка согласится уйти без него. Он видел, каким взглядом она окинула свою двойницу в лазоревом платье, которая походила теперь вовсе не на саму Зину, а на разлезшееся по швам огородное пугало. Во взгляде этом сквозило упрямое торжество, как если бы поповская дочка помнила что-то, о чём не желала сейчас говорить. Не сумел бы Иванушка во второй раз спровадить восвояси девушку, у которой был такой взгляд.

– Ты отправила телеграмму, о которой я тебе говорил? – спросил он.

– Да, – кивнула Зина, – сделала всё, как ты велел. Только я не поняла, кто она тебе – эта Татьяна Дмитриевна Алтынова, которой я телеграфировала в Москву?

– Я непременно представлю тебя ей, когда она приедет! – пообещал Иванушка. – Тогда ты всё и узнаешь.

«Если она приедет, – тут же поправил он себя мысленно. – Раз уж она ни разу не выбралась сюда за всё это время, то и теперь ничего знать наверняка нельзя…»

Да, получив такую телеграмму, какую отбила Зина, его мать не могла – не должна была – сделать вид, что это её не касается. Но в Москве ли она сейчас находилась? А что, если она отправилась путешествовать, как случалось уже не раз?

– Вот уж не думала, что ты, Ванечка, любишь интересничать! – рассмеялась между тем Зина, потом заозиралась по сторонам и спросила: – А где моя вторая туфля? Ты не знаешь?

Иванушка отыскал взглядом её туфельку и пошагал к ней, чтобы подобрать, говоря на ходу:

– Я видел закат, которого не было. Ты видела снег в августе. Кто-то заставил нас видеть всё это. Вот он и любит интересничать, а я просто…

Купеческий сын не договорил – осёкся на полуслове. И замер на месте, уже подняв Зинину туфельку и держа в руке. Только теперь Иванушка уразумел, почему его дед так настойчиво гнал его с погоста. И что он имел в виду, когда говорил: Эрик Рыжий не сможет больше его, Ивана Алтынова, защищать от ходячих покойников.

В предзакатном свете – который, похоже, теперь и вправду предвещал скорый заход солнца – Иванушка увидел, как с разных сторон к ним приближаются какие-то рваные, шатающиеся силуэты. Очертаниями они напоминали человеческие фигуры – что правда, то правда. Вот только в тех местах, где у людей находятся лица, у них имелись те самые скалящиеся хари, какие давеча напомнили Ивану Алтынову исступлённые от ярости морды бездомных псов.

В три прыжка Иванушка подскочил к Зине, бесцеремонно схватил её необутую ногу и вдел в туфельку. Потом левой рукой стиснул Зинину ладонь, правой – подхватил под брюхо Эрика и сунул его девушке в свободную руку, а затем подобрал наконец с земли свой шестик-махалку с изгвазданной белой тряпицей на конце.

– Бежим! – Купеческий сын потянул девушку за собой, однако не к воротам погоста – в противоположную сторону.

Глава 13

Пожарный

1

Если бы даже Иван Алтынов принял другое решение – бежать к воротам, – им с Зиной всё равно пришлось бы повернуть обратно. Восставшие мертвецы перекрыли бы им путь. Ведь бо́льшая их часть двигалась именно со стороны входа на погост. Так что решение Иванушки последовать за дедом в алтыновский склеп казалось не таким уж неразумным. Точнее, казалось бы – если бы не привело купеческого сына и его спутницу в западню.

Да и сам путь к каменному строению с витражным окном едва их не погубил. Эрик Рыжий хорошо видел восставших покойников в предзакатных сумерках, которые царили под столетними липами погоста. Смотрел на них с диким выражением в жёлтых глазах. И беспрерывно издавал угрожающее утробное гудение. Однако Кузьма Алтынов был прав: никого отпугнуть котофей уже не мог. Так что пришлось Иванушке отмахиваться от рваных шатунов своим шестиком-махалкой. Он даже не пытался наносить удары безобразным существам именно в голову – бил куда попало. Слишком уж мало времени оставалось до заката – настоящего заката. И слишком важно было купеческому сыну переговорить с Кузьмой Петровичем до того, как солнце зайдёт. Ведь Иванушкин дед не скрывал: после захода солнца он сам станет таким же, как другие восставшие мертвецы Духовского погоста.

И за всеми событиями этого бесконечного дня Иванушка ухитрился напрочь позабыть о том, что дверь, ведущая в фамильный склеп Алтыновых, сорвана с петель. Вспомнил об этом, лишь когда увидел пустой дверной проём, в котором стоял, будто поджидая их с Зиной, купец-колдун. Его согбенная фигура доходила лишь до середины дверной притолоки, так что хорошо было видно: внутри каменного строения царит уже и не сумрак, а почти что полная темнота.

– Дедуля! – Иванушка остановился так резко, что Зина, чью ладонь он по-прежнему стискивал, не успела замедлить бег и едва не упала.

Рыжий, которого девушка прижимала к себе одной рукой, вырвался и с возмущённым мявом махнул наземь. А Зина вымолвила, с несказанным изумлением уставившись на согбенную фигуру:

– Это твой дед?

Иванушку её вопрос мимолётно порадовал. Выходило: Зина Тихомирова совершенно ничего не помнит о своём тесном общении с купцом-колдуном! Но на то, чтобы порадоваться всерьёз, у Ивана Алтынова уж точно не было времени. Его не было у него даже на то, чтобы Зине ответить.

– Дедуля, – снова позвал Иванушка, – если ты не можешь сказать мне словами, то хотя бы знаками покажи: где сейчас батюшка?

В том, что его дед не сможет больше говорить, Иван Алтынов ничуть не сомневался. Он и в прежнем, дозакатном своём состоянии мог это делать только через Зину. Но вот чего Иванушка не ожидал, так это того, что именно покажет ему дед при помощи нехитрого знака. Купеческий сын чуть было не начал протирать глаза, думая, что зрение его обманывает.

В уездной библиотеке города Живогорска имелись, среди прочих, и книги по истории Древнего Рима. И на их страницах в деталях описывались бои воинов-гладиаторов, происходившие в древнеримском цирке – Колизее. Причём одна из книг снабжена была превосходными иллюстрациями. Они изображали не только самих гладиаторов и их боевое снаряжение, среди которого Иванушке более всего приглянулись трезубец и сеть, так походившие на шестик с сетью, которые купеческий сын использовал на своей голубятне. Помимо этого книга содержала картинку, на которой разгорячённые древние римляне призывали добить раненого гладиатора. И выражали это своё желание одинаковыми жестами: держали сжатые в кулак руки так, что оттопыренные большие пальцы указывали вниз.

В точности такой жест изобразил и Кузьма Алтынов своей эфиопской рукой, которая, правда, была теперь обычной длины и с единственным локтем.

Зина при виде этого ахнула – явно тоже была осведомлена о привычках и обычаях древних римлян. А Иванушка разозлился так, что едва не ткнул восставшего из мёртвых деда шестиком-махалкой в единственный открытый глаз. Купец-колдун явно издевался над своим внуком! И при этом добивался ещё, чтобы тот исполнял его поручения!..

И лишь мгновение спустя до Иванушки дошло: это сложенное пополам существо – уже не в полной мере его дед. Возможно, он не был в полной мере его дедом даже и тогда, когда вытягивал его нынче из колодца. А уж сейчас, когда вот-вот должна была опуститься ночь, от прежнего Кузьмы Алтынова и подавно мало что осталось. И глупо было обращаться к нему с расспросами. А ещё глупее – бежать следом за ним сюда.

Иванушка быстро огляделся, прикидывая, смогут ли они ещё пробиться к воротам. Может быть, им это и удалось бы, если бы он взял в руки вместо ненадёжного шестика-махалки чугунную пику, что лежала сейчас где-то за порогом склепа. И купеческий сын только успел подумать о том, что будет вернее: попросить деда освободить дорогу или набраться наглости и попросту его отпихнуть, – когда купец-колдун сам сделал несколько шагов назад. Скрылся в тёмной внутренности каменного строения. И тут же следом за ним устремился Эрик – вбежал прыгающей рысью. Впрочем, сразу за порогом он остановился и оглянулся на Иванушку с Зиной, словно бы говоря: поспешите!

Смысл этого взгляда купеческий сын понял только тогда, когда ещё раз оглянулся через плечо.

К алтыновской погребальнице ковыляли с разных сторон уже не просто отдельные рваные силуэты. Восставшие мертвецы сливались в самые настоящие отряды и шли вперёд плотными серыми скоплениями, отбрасывая длинные чёрные тени. Впрочем, света под деревьями погоста оставалось уже так мало, что было ясно: скоро этих теней не станет, а серая рваная масса обретёт чернильную густоту.

«Надо было всё-таки бежать к воротам», – снова подумал Иванушка, но как-то отрешённо. Он точно знал, что не смог бы уйти отсюда, не попытавшись ещё раз добиться правдивых ответов от деда. Если, конечно, в одноглазом согбенном покойнике от его деда хоть что-то ещё оставалось.

– Ванечка! – Зина с силой дёрнула его за рукав рубахи. – Ну, что же ты? Нам надо зайти внутрь!

Только тут купеческий сын сообразил, что он по-прежнему крепко сжимает руку Зины, не позволяя девушке переступить порог. А медлить и вправду было уже никак нельзя.

И, увлекая подругу за собой, Иванушка в два шага преодолел расстояние до отвёрстого проёма, в котором не было двери: она по-прежнему лежала на полу, сразу за порогом.

2

Кузьма Петрович Алтынов стоял в густой тени сбоку от пустого дверного проёма. И его единственный глаз то ли светился сам по себе, то ли каким-то образом отражал последние солнечные лучи, попадавшие внутрь через витражное окно. Первым побуждением Иванушки было тут же обратиться к деду с прежним вопросом – о своём отце Митрофане Кузьмиче. И любым способом добиться ответа от Кузьмы Алтынова. Да, говорить он явно больше не мог, а жест и вовсе изобразил такой, что и толкование ему давать не хотелось. Однако Иванушка думал, что убедил бы деда начертать для него пару слов своей невероятной рукой – хоть бы даже в пыли на полу. Готов был даже поторговаться с Кузьмой Петровичем – пусть и знал, как опасно того злить.

Но едва они с Зиной переступили порог алтыновского склепа, как следом за ними тотчас устремились из-под деревьев все те рваные силуэты, которые до этого всё-таки держались на расстоянии. И купеческий сын подумал: под открытым небом их всех худо-бедно продолжал сдерживать свет ещё не закатившегося солнца. А здесь, в сумраке каменной погребальницы, эти твари ощутили бы себя куда увереннее, чем снаружи. Вот они все и рванули сюда, тем паче что их добыча сама указала им дорожку.

– Ну уже нет, – прошептал Иванушка почти беззвучно. – Я этим исчадиям – не добыча. И Зина тоже. И Рыжий.

Иванушке показалось, что каким-то образом дед расслышал его слова. Во всяком случае, он обратил на внука взор своего единственного немигающего глаза. И словно бы даже коротко кивнул, соглашаясь с услышанным. Впрочем, в последнем Иванушка не был уверен: в каменном помещении царил слишком густой сумрак. Купеческий сын быстро развернулся, шагнул к пустому дверному проёму и взял свой шестик-махалку наперевес, словно казачью пику. Так же, как он давеча держал чугунный прут с острым наконечником.

– Зина! – теперь он уже говорил в полный голос. – Отходи к дальней стене! И Рыжего возьми с собой! Только под ноги смотри! Там в полу – колодец, не свались в него.

Он успел ещё увидеть, как Зина подхватила на руки Эрика и начала отступать от входа – спиной вперёд, не сводя глаз с него самого. И мимолётно попенял ей за это. Как, спрашивается, она могла бы при таком передвижении смотреть себе под ноги? Но уже в слдующий миг это соображение представилось ему несущественным: в дверном проёме возник силуэт самого быстрого из ходячих мертвецов, который опередил всех своих сотоварищей.

Это был молодой ещё мужик, проживший на свете не более тридцати лет, если судить по тому, что он сохранил целыми все зубы. И умер он явно не своей смертью. Полотняная рубаха, в которой его похоронили, вся обратилась в лохмотья. И сквозь неё отчётливо просматривалась грудь мужика, походившая на изломанную голубиную клетку, коих Иванушка повидал великое множество. Рёбра этого бедолаги были не просто поломаны, а будто перемолоты, как если бы их крушили кувалдой, и провалились внутрь в полудюжине мест. Но главное – на лице мужика только зубы и уцелели. Ни носа, ни каких-либо следов кожи Иванушка на нём не узрел. И тотчас припомнил историю, как года три или четыре тому назад в охваченной огнём избе погиб один из городских пожарных. На него рухнула крыша дома, из которого он пытался вывести его владелицу – старуху, торговавшую на рынке вязаными носками. Загоревшаяся от свечи шерстяная пряжа, которой её дом был набит битком, и вызвала, надо думать, тот пожар. В итоге пожарная команда Живогорска недосчиталась одного из лучших своих служителей, а носки на рынке с тех пор существенно вздорожали – никому не хотелось повторить старухину участь, закупая оптом более дешёвую шерсть.

И вот теперь бывший пожарный, страшно скалясь безносой рожей, прямо через порог простёр к Иванушке руки, которые обгорели так сильно, что даже пребывание под землёй не оказало на них воздействия: они походили на две обуглившиеся головни.

Иванушку аж передёрнуло – и от жалости, и от омерзения одновременно. Однако он отлично понимал: тому человеку, который погиб, пытаясь спасти одинокую бабку, уже нельзя ни помочь, ни навредить. Тот человек отправился туда, куда ему и положено было: в райские кущи. А эта неживая плоть, которую каким-то колдовством вернули к мнимой жизни, уже давным-давно не является тем отважным парнем. Но всё же рука Ивана Алтынова слегка дрогнула, когда он концом своей махалки ткнул погорелого покойника в голову. В результате он задел его череп лишь по касательной, не пробил кость. И руки-головни цапнули воздух на расстоянии меньше ладони от лица Иванушки.

Смутный свет, который сочился сквозь дверной проём, позволил купеческому сыну разглядеть, что ногти на этих руках уцелели – пусть даже почернели и потрескались. И ясно было: ходячий мертвец метил ногтями своему противнику в глаза.

– Ванечка! – закричала у него за спиной Зина. – Там второй!..

Но Иванушка и сам уже видел: следом за бывшим пожарным к порогу алтыновского склепа вихляющей походкой приближался ещё один восставший мертвец. Купеческий сын взмахнул палкой снова – и теперь уже не промазал: прошиб насквозь голову погорелого покойника. И тот упал, как если бы ему подрубили ноги. Однако, падая, он всё ещё продолжал двигаться вперёд. Напрасно купеческий сын попытался отодвинуть пожарного от себя, толкая махалку, застрявшую у того в голове. Шестик просто проскальзывал дальше. И обугленное тело рухнуло через порог прямо на Иванушку: сбило его с ног, придавило к каменному полу.

Купеческому сыну показалось, что на него свалилось сразу несколько мешков с булыжниками. Эта неимоверная тяжесть не позволяла ему не то что пошевелиться – он и дышать-то мог едва-едва. По разумению Иванушки, не могло быть такой тяжести в человеческом теле – ни в живом, ни в мёртвом. Даже если оно, обуглившееся, много лет впитывало подземную влагу. Иванушка дёрнулся раз, другой, пробуя стряхнуть с себя эту адскую тяжесть. А в следующий миг его придавило к полу так, что купеческий сын решил: сейчас его попросту расплющит в лепёшку. Он даже не сразу уразумел, из-за чего это происходит с ним. И понял всё только тогда, когда поверх пробитой головы бывшего пожарного возникла голова другого покойника – вполне себе целая.

3

Тот второй, о котором предупреждала Зина, моментально начал бы рвать зубами купеческого сына: челюсти восставшего мертвеца равномерно, однообразно клацали прямо над Иванушкиным горлом. Но добраться до него зубастая тварь пока что не могла: ей мешало тело сгоревшего пожарного. И это было хорошо – давало купеческому сыну хотя бы крохотную фору. Однако нехорошо, совсем уж дурно было другое: из-за навалившейся на Иванушку двойной тяжести воздуху в его лёгкие не попадало совсем.

– Дедуля, помоги мне! – прохрипел Иван Алтынов.

И теперь купец-колдун уж точно услышал своего внука: из рукава его чёрного пиджака начала выдвигаться многосуставчатая конечность. Иванушка понял это больше по звуку – уже знакомому ему щёлканью. Видеть своего деда он почти что не мог. И не только из-за сумерек вокруг. Тьма начала накрывать и самого купеческого сына – от удушья и страшного сдавливания. Он хотел было воззвать: «Поторопись, дедуля!» Но понял, что даже на эти два слова дыхания ему не хватит.

Чуть в стороне что-то кричала Зина. Однако у Иванушки так звенело в ушах, что разобрать её слов он не мог. И думал почти отстранённо: интересно, что произойдёт раньше – верхний мертвец доберётся до его горла или он сам лишится чувств?

И тут он вдруг ощутил: чьи-то пальцы просовываются в правый карман его заплатанных штанов, которые он всегда надевал, прежде чем подниматься на голубятню. В первый миг Иванушка решил: это верхний мертвец вознамерился, в дополнение ко всему прочему, ещё и обворовать его. Однако даже в своём полузадушенном состоянии купеческий сын понимал, насколько нелепой была эта мысль. Жуткому существу, чью оскаленную пасть Иванушка сейчас созерцал, уж точно не было дела до содержимого его карманов. У мертвеца на уме – если хоть что-то от его ума ещё осталось – было совсем иное.

Нет, в карман к Иванушке залезла тёмно-коричневая эфиопская рука его деда. Но купеческий сын вспомнил, что за вещь он сам в этот карман положил, только тогда, когда Кузьма Алтынов выдернул её наружу.

4

– Ванечка, ты должен сбросить их с себя! – кричала Зина. – Ну, пожалуйста, постарайся – сделай это! Там, снаружи, полно других! И все они идут сюда.

Рыжий кот, которого она прижимала к себе, извивался у неё на руках – норовил вырваться. Быть может, хотел поспешить на помощь к своему хозяину, но поповская дочка держала пушистого зверя крепко. Понимала: котофей ничем не поможет Ивану Алтынову. Да и она сама вряд ли сможет. Но Ванечка погибал у неё на глазах. И Зина сделала глубокий вдох, оттолкнулась спиной от стены, к которой прижималась, и вознамерилась уже бежать к своему другу. Однако замерла на полушаге – увидела фигуру у самого входа.

Там, в полумраке, стояло скрюченное существо, которое Ванечка назвал своим дедом. И теперь у этого якобы деда начала вдруг отрастать рука. Если только можно было назвать подобным словом ту длиннейшую, изломанную во множестве локтей часть тела, на конце которой Зина, почти не веря собственным глазам, разглядела подобие мужской ладони. Эрик на руках у девушки крутанулся с особенной силой, и она, отвлечённая немыслимым зрелищем, слегка разжала руки – упустила кота.

Рыжий – чуть бочком и как бы приплясывая – подскочил к Ванечке, выгнул спину дугой и зашипел. А тем временем тот монстр, который прятался в сумраке у входа, запустил свою руку в карман лежащего на полу Ивана Алтынова. И вытянул наружу какой-то продолговатый предмет, перламутрово блеснувший в солнечных лучах, что ещё пробивались внутрь через витражное окно.

Между тем тот умирашка, что клацал зубами, лёжа поверх своего неподвижного собрата, заметил Эрика. Запрокинув голову, ходячий мертвец повернул то, что ещё оставалось от его лица, к рыжему коту. И Зина подумала: он сможет в один укус отхватить котофею его круглую башку.

– Эрик, вернись! – позвала девушка и сделала к дверному проёму два или три замедленных шага; бежать она не могла – от вида жуткого существа с рукой-хоботом ноги Зины будто одеревенели.

Тут раздался металлический щелчок – почти мелодичный. И она поняла: из продолговатого предмета, оказавшегося складным ножом с перламутровой рукоятью, выскочило лезвие. И в тот же момент клацающий зубами умирашка скатился с Ивана Алтынова и простёр свои костлявые руки к Эрику, который, надо отдать ему должное, молниеносно отскочил в сторону. И тут же другая рука – та, что имела не менее десятка локтевых сгибов – сделала бросок к голове зубастого мертвеца и вонзила лезвие ножа в череп умирашки по самую перламутровую рукоять.

Раздался тошнотворный хруст, от которого у Зины что-то перекувырнулось в желудке. А в следующий миг живой мертвец прекратил вытягивать свои руки к Рыжему. И щерить пасть прекратил тоже. Его неживая плоть словно бы просела внутрь, сдулась, потеряла весь свой объём. И неподвижно распласталась на каменном полу.

А рука со множеством локтей даже не стала выдёргивать нож из черепа мертвеца. Равно как и не стала высвобождать Ванечку из-под того, первого умирашки. Существо, что пряталось в тени возле дверного проёма, явно имело представление о том, что происходит сейчас снаружи. И понимало, что случится, если оно промедлит.

Сорванная с петель дверь так и лежала на полу. И Зина была уверена: даже Ванечка, которого Бог силушкой не обделил, не сумел бы вернуть её на место в одиночку. Однако рука согбенного существа в один миг подняла над полом дубовую дверь, перенесла её к пустому проёму и даже приладила так, что она почти без зазоров встала на место. Внутри тотчас же стало ещё темнее, но Зина знала, куда идти. И ноги снова слушались её.

Она подбежала к Ванечке и хотела пинком скинуть с него обгорелого умирашку. Но не тут-то было! С ноги Зины во второй раз свалилась одна из туфель, а обгорелый даже не колыхнулся. И Зина поняла почему. Сумела-таки в густом сумраке рассмотреть спину обгорелого.

На этой чёрной, как печная копоть, спине что-то выпирало из-под разлезшейся рубахи. Сперва Зина решила, что это просто рёбра. Однако потом до неё дошло: человеческие рёбра не образовывают такие вот правильные прямоугольники! К спине мертвеца словно бы приросла раздвижная лестница. Судя по всему, чугунная.

Глава 14

За дверью

1

Иванушка понял: Зина углядела что-то диковинное на спине бывшего пожарного. Может быть, что-то, объяснявшее несообразную ни с чем тяжесть его тела. Но сейчас купеческому сыну уж точно было не до того, чтобы гадать – что это могло быть? Да, когда с него свалился тот, верхний мертвец – клацавший зубами, Иванушке стало полегче. По крайней мере, ему перестало казаться, что его рёбра вот-вот треснут. Однако для каждого вдоха ему приходилось напрягаться так, как если бы он вместо воздуха должен был бы втягивать в себя густую патоку.

– Зина! – с присвистом выговорил Иванушка. – Используй махалку как рычаг! Надави на неё всем своим весом!

Девушка мгновенно его поняла: схватилась руками за шестик, торчавший из головы обгорелого. А потом упёрлась в пол ногами (на одной из которых снова не было туфли) и потянула палку вниз.

Не слишком толстый шестик заметно выгнулся, и купеческий сын решил: сейчас его махалка переломится пополам. И тогда Зина уж точно ничем не сумеет ему помочь. Но нет: по счастью, палка была из ясеня. А его древесина не ломкая. Под давлением Зининого веса шестик как бы спружинил, чуть повернул голову обгорелого вбок, а потом обуглившееся тело начало сдвигаться с Иванушки. Вначале купеческий сын ощутил, как съезжает вбок верхняя часть тловища бывшего пожарного, потом руки-головни переместились от шеи Ивана в ту сторону, куда мертвеца толкала Зина. И, наконец, всё обгорелое тело сползло с купеческого сына, так что он смог снова втянуть в себя воздух, а не патоку и не густой мёд.

Зина разутой ногой ещё немного отодвинула обгорелого от Иванушки – откуда только силы взялись! Кашляя и хрипя, купеческий сын приподнялся с пола, поглядел на Зину, но даже не поблагодарил её. Просто позабыл, что нужно это сделать. Вместо этого он перевёл взгляд на дверь, которую подпирала многосуставчатая рука его деда.

– Зина, мне понадобится батюшкин нож. – Иванушка сам удивился тому, что голос его звучит хоть и сипло, но вполне отчётливо. – И где-то тут, на полу, должны быть дверные шурупы. Нужно, чтобы ты их нашла! Даже мой дед мертвецов не удержит, если они навалятся на дверь все разом.

«И сколько он ещё захочет их удерживать? – прибавил Иванушка мысленно. – С учётом того, что он и сам один из них».

2

Татьяна Дмитриевна Алтынова когда-то дала самой себе зарок: более в Живогорск не возвращаться. Случилось это почти пятнадцать лет тому назад, вскоре после того, как погиб её свёкор Кузьма Петрович. И, уж конечно, она сдержала бы это слово, когда б ни чрезвычайные обстоятельства.

Телеграмма, присланная из Живогорска, застала Татьяну Дмитриевну чуть ли не на полдороге: у неё уже были уложены вещи и куплены билеты на поезд до Санкт-Петербурга – для неё самой и для её пожилой горничной, которая во всех путешествиях её сопровождала. И с минуты на минуту должен был прибыть экипаж, который отвёз бы их обеих на Николаевский вокзал. Но вот поди ж ты, рассыльный из телеграфной конторы порушил все планы госпожи Алтыновой.

А теперь она и сама не знала, что ужасало её больше: мысль о том, что с её сыном могло приключиться непоправимое несчастье? Или осознание того, что она страшно раздражается из-за этой телеграммы, которая пришла так некстати? Ведь что стоило мальчишке-рассыльному задержаться на четверть часа! Тогда к моменту возвращения Татьяны Дмитриевны из столицы всё уже решилось бы и без её участия. И ехать в Живогорск ей бы уже не потребовалось. А сейчас увильнуть от этой поездки не представлялось никакой возможности. По крайней мере, если бывшая жена купца первой гильдии намерена была в дальнейшем сохранить хотя бы остатки душевного покоя.

Поезда в Живогорск не ходили – не проложили туда железную дорогу. Однако этот чёртов городишко отделяло от Москвы каких-то сто восемьдесят вёрст. И на перекладных можно было бы часов за шесть до него доехать. Но, во-первых, путешествовать таким манером Татьяна Дмитриевна Алтынова не привыкла. А во-вторых, ехать в Живогорск без сопровождения известного лица вовсе не имело смысла. Чем она могла бы помочь своему сыну, если события в том городишке и вправду приняли столь скверный оборот? Надо полагать, Иван потому и решил отбить ей ту телеграмму, что знал, с кем именно его мать в своё время Живогорск покинула. И рассчитывал на помощь этого человека в гораздо большей степени, чем на её собственную.

Однако в том и состояла главная трудность: человека этого сейчас в Первопрестольном граде не было. Собственно, именно к нему Татьяна Дмитриевна и намеревалась ехать нынче в Санкт-Петербург. Так что теперь уже она сама должна была отбить телеграмму – в столицу империи. А заодно ей пришлось отправить своего дворецкого, чтобы тот нанял для неё самой и её горничной спальную карету – дормез, чтобы они ещё с ночи могли пуститься в путь.

На следующее утро Татьяна Дмитриевна рассчитывала прибыть в Живогорск. Ну, самое позднее – завтра к обеду.

3

Иванушка в одну секунду выдернул ножик из головы того покойника, который всего минуту или две назад пытался вцепиться ему в горло. Хотя теперь казался грудой тряпья, брошенной на пол. А вот у Зины с поисками выпавших шурупов дело шло существенно медленнее. Два из них она отыскала и передала Иванушке почти сразу, а все остальные не находились, хоть убей!

Купеческий сын опустился на колени и тоже принялся шарить руками по серому каменному полу – увидеть на нём в сумерках дверные шурупы было совершенно невозможно. А тем временем дубовая дверь, которую Иванушкин дед держал почти что на весу, начала мерно содрогаться. В неё снаружи будто тараном лупили. Похоже было, что мёртвые гости умеют работать сообща – не хуже муравьев или пчёл. Про то, что у этих насекомых имеется нечто вроде единого для всех разума, Иванушка прочёл в какой-то книжке. Вот и «рой» восставших покойников действовал теперь на удивление слаженно, как если бы ими руководил кто-то, знавший толк в тонкостях осадного искусства.

– Нашла ещё один! – воскликнула Зина и на ладони протянула Иванушке заржавленный шуруп. – Сколько их ещё должно быть?

Этого Иван Алтынов не знал. И только пожал плечами, даже позабыв о том, что в сумерках склепа девушка вполне может не разглядеть этого. Купеческий сын понимал: им не отыскать всех этих шурупов без света, а взять его было неоткуда. Так что выход он видел только один.

– Дедуля! – Иванушка вскочил на ноги, быстро шагнул к двери, которой его дед придавал вертикальное положение, и подпёр её спиной. – Мы должны эту дверь закрепить! Я попробую её удержать, а ты найди для нас те шурупы, что выпали из петель. Используй свою руку!

Купеческий сын отнюдь не был уверен, что сумеет удерживать дверь в проёме в течение хотя бы одной минуты. И Зина явно тоже не была уверена в этом: она громко ахнула, когда поняла, что затевает Иванушка. Однако выбора-то у них не имелось: его дед вот-вот мог превратиться из их с Зиной союзника в пособника ходячих мертвецов. Так что действовать следовало немедленно. Может быть, они и так уже опоздали.

Купец-колдун словно бы и не услышал внука: продолжил держать дверь, вместо того чтобы шарить своей многосуставчатой рукой по полу. Так что Иванушка хотел уже воззвать к деду повторно. Но тут по изумлённому и восхищённому возгласу Зины понял: подле неё творится нечто невероятное. Иван Алтынов чуть отстранился от двери, из-за содроганий которой его спину сотрясало так, будто он лёжа ехал в телеге по дорожным ухабам. И смог увидеть, что происходит рядом с Зиной. А увидев, даже присвистнул от удивления, хоть ключница Мавра Игнатьевна и талдычила ему всегда: не свисти в доме – денег не будет. Но, во-первых, тут, слава богу, пока что был не его дом. А во-вторых, чтобы у Алтыновых перестали водиться деньги, свистеть пришлось бы лет десять. Да и то высвистеть всё без остатка вряд ли удалось бы.

И неспроста Иванушка пренебрёг предостережениями бабы Мавры – слишком уж диковинное зрелище предстало ему. Он-то думал: только дед Кузьма Петрович с его единственным сияющим глазом сможет разглядеть в полумраке мелкие металлические предметы. А если уж не разглядеть, то нашарить их своей удивительной рукой. Однако купеческий сын позабыл, что с ними вместе находится здесь и кое-кто другой, умеющий по ночам обходиться без света.

– Эрик!.. – прошептал Иванушка потрясённо. – Как же ты додумался до этого?

Впрочем, на вопрос – как ответ, вероятно, был очевиден: Кузьма Петрович каким-то способом сумел проникнуть в помыслы рыжего кота. И теперь тот грациозно, словно выполняя танцевальные па, правой передней лапой подкатывал к Зине по полу один шуруп за другим. И Зина – вот чудо из чудес! – тихонько смеялась от восторга и радости при виде этого. Как будто и не ломились к ним в дверь восставшие мертвецы. И как будто один из таких восставших не находился прямо сейчас рядом с ними – со своей многосуставчатой рукой и единственным глазом, который сиял во тьме ярче, чем жёлтые глазищи Эрика Рыжего.

4

Ключница Мавра Игнатьевна, которую теперь именовали по-заграничному – экономкой, проклинала себя за то, что она сотворила сегодня. Да и вправду были поводы для таких проклятий. Со своим воспитанником Иванушкой она поступила подло и гнусно. А уж с хозяином, Митрофаном Кузьмичом, и того хуже. И оправдать себя – хотя бы отчасти – она могла только тем, что не предполагала, как далеко зайдёт дело.

Но главное – она никак не могла отказать Валерьяну, который попросил её о содействии. Так же, как много лет назад не смогла отказать своей Танюше, когда та попросила её о помощи. Хотя, разумеется, Валерьяну она стала помогать совершенно по иным причинам.

И вот теперь, когда вся прислуга из купеческого дома сбивалась с ног, пытаясь найти хоть кого-то в Живогорске, кто знал бы о местонахождении отца и сына Алтыновых, Мавра Игнатьевна пряталась от всех в голбце – запечном чулане на большой и опустевшей в вечерний час кухне. Экономка – бывшая ключница – отлично слышала, как её выкликал старший приказчик из расположенной в доме алтыновской лавки – Лукьян Андреевич Сивцов. Как её звала хозяйская сестрица Софья Кузьминична. Как горничная и кухарка спрашивали друг у дружки, куда могла подеваться Мавра. Однако выходить к ним из своего укрытия преступница не собиралась.

Все её помыслы были сейчас даже не о Валерьяне, что было бы вполне объяснимо. Нет, ключница могла думать лишь о простофиле Иванушке, который за девятнадцать годков своей жизни только и успел, что повозиться с дурацкими птицами да начитаться книжек. Прямо помешан он был на этих книжках.

– Уж лучше бы он по девкам бегал, что ли… – шептала теперь Мавра и даже сама не замечала, что по лицу её текут слёзы. – А теперь вот, по всем вероятиям, ему спознаться с девками уж и не приведётся… Эх, Иван, Иван – доброе сердце, простая душа… И зачем я только дожила до того, как Софья с Валерьяном сюда воротились…

Тут наконец она почувствовала, что лицу её мокро. Утерев глаза рукавом летней полотняной блузы, Мавра поднялась с низенькой скамеечки, что стояла в голбце. И взяла с полки с десяток стеариновых свечей, что всегда хранились в чуланчике про запас. А заодно прихватила и лежавшее рядом огниво. После этого она высунулась на кухню, воровато огляделась по сторонам и, только когда удостоверилась, что никого из прислуги поблизости нет, выскочила из чулана и почти бегом устремилась к двери, что вела из кухни во двор.

По пути она схватила со стола простенький фонарь – без стекла, с единственным свечным огарком внутри. Да ещё прихватила стоявший возле печи чапельник – длинную съёмную ручку для сковороды.

5

Отцовским карманным ножом Иван Алтынов завинчивал один за другим дверные шурупы. И беззвучно ругался сквозь зубы, изо всех сил стараясь, чтобы не произнести какое-нибудь крепкое словцо громко, вслух. Зина-то стояла рядом – подавала ему шурупы один за другим!

Сквернословить Иванушка очень не любил, но теперь просто не мог сдержаться. Карманный ножик его отца явно не подходил для той работы, которой он занимался. И купеческий сын уже раскровенил себе все пальцы о его лезвие. Главное же – из-за того, что остриё ножа то и дело соскакивало со шляпок шурупов, дело не спорилось – шло непозволительно медленно. А между тем многоцветные отблески заката, пробивавшиеся в помещение сквозь витражное окно, становились всё более и более тусклыми. И, сколько бы Иванушка ни ругался теперь по-чёрному, это ничуть не помогало. Ну, разве что позволяло отвести душу.

И конечно, тормозила работу не только плохая пригодность перочинного ножика для завинчивания шурупов. Гораздо больше мешало купеческому сыну то, что полотно двери беспрерывно сотрясалось от мерных ударов: восставшие мертвецы продолжали осаду алтыновского склепа с упорством древних гуннов, осаждавших Рим. Иванушка правой щекой прямо-таки ощущал взгляд Зины. И знал, что девушка хочет сказать ему: поторопись. Но изо всех сил сдерживается. И даже Эрик, который сидел у самых ног хозяина, обмотав лапы хвостом, словно бы безмолвно того поторапливал. Да Иван Алтынов и сам отдал бы сейчас всё что угодно, лишь бы только дело у него пошло на лад. Глупо и обидно было бы погибнуть сейчас, когда спасение казалось таким близким.

«Раздарю всех своих голубей, – пообещал он мысленно, – если только нам с Зиной удастся выбраться из этой передряги!»

Ему показалось, что его дед-колдун каким-то образом уловил эту его мысль. И в его единственном глазу промелькнуло насмешливое одобрение. А затем Иванушку словно бы толкнуло что-то. Он снова подпёр спиной дверь, как давеча. Только теперь она худо-бедно была закреплена при помощи шурупов. И купеческий сын рассчитывал, что удержит её. А как только он прислонился к двери, Кузьма Петрович перестал её держать. Вместо этого он простёр свою чудовищную руку к раскрытой ладони Зины, взял оттуда очередной шуруп и – прямо пальцами, без всяких инструментов – удивительно ловко и быстро ввинтил его в дверную петлю. После чего так же поступил со следующим шурупом, а потом – с ещё одним.

6

Софья Кузьминична Эзопова, в девичестве – Алтынова, с самого утра ощущала, что в доме её старшего брата происходит что-то неладное. Да что там – в доме! Она испытывала непреложную уверенность: нечто неладное происходит и в самом Живогорске тоже. Если не во всём городе, то уж на Губернской улице – совершенно точно.

Собственно, неладное-то началось ещё давно – пятнадцать лет тому назад. И только часть этого составили тогда гибель их с Митрофаном отца и отъезд из города Софьиной невестки Татьяны. Даже мысленно Софья всегда именовала это бегство деликатным словом отъезд, как если бы Татьяна лишь на время отъехала из Живогорска с непременным намерением сюда вернуться. Как будто не сбежала она от мужа, бросив даже своего единственного сына, которому в ту пору и пяти лет ещё не сравнялось.

«Впрочем, – тут же одёрнула сама себя Софья Кузьминична, – не мне её осуждать».

Во-первых, кто бы не сбежал после такой истории, какая приключилась тогда с её свёкром? А во-вторых, Софья и сама поступила немногим лучше. Ну, разве что её собственное прегрешение было иного рода.

И вот теперь её Валерьян явно сотворил что-то такое, на возможность чего и намекал Кузьма Алтынов в разговоре с дочерью – тогда, пятнадцать лет назад, за несколько дней до своей гибели.

– А вот не зря есть присловье, батюшка: не говори обиняком – говори прямиком, – произнесла сегодняшняя Софья – молодящаяся состоятельная дама пятидесяти лет от роду. – Если бы ты не стал тогда темнить, может быть, жив был бы до сей поры. А теперь – ну, что, спрашивается, я должна с Валерьяном делать?

Но был ещё один вопрос – не высказываемый, который Софья и самой себе боялась задать: можно ли ещё было спасти её брата? Или хотя бы племянника? А если ни того, ни другого спасти нельзя, то есть ли шанс у неё самой спастись от Валерьяна?

7

Когда последний шуруп встал на место, Иван Алтынов отстранился от двери. Спина его всё ещё продолжала дрожать после всех тех ударов, которые он ощущал даже сквозь дубовое полотно. Но и дверь, и засов пока что встали на место. И купеческий сын рассчитывал, что эта преграда хоть ненадолго задержит тех, кто ломился сюда снаружи.

Он точно знал, что хочет сделать во время выгаданной передышки. Однако не успел задать деду свой вопрос. Он вообще ничего не успел.

Из густой тени рядом с дверной притолокой – оттуда, где стоял его дед – до Иванушки донеслись звуки, слышанные им сегодня с полдюжины раз: частые сухие пощёлкивания. И купеческому сыну даже не нужно было всматриваться в сумрак, чтобы понять: рука его деда снова втягивается обратно – в его плечо.

В шаге от Иванушки тихонько охнула Зина и встревоженно мяукнул Рыжий.

– Дедуля? – Иван Алтынов отчего-то перешёл на едва слышный шёпот. – Ты ещё здесь?

И вместо ответа перед Иванушкой в тот же миг выметнулась из темноты страшная оскаленная харя: с единственным глазом, с многоцветными пятнами на тёмных щеках и на лбу – от лучей заходящего солнца, проходящих сквозь витражные стёкла. Из-за согбенной спины Кузьмы Алтынова возникла эта харя не вровень с лицом самого Иванушки, а где-то на уровне его пояса. И воображение мгновенно нарисовало купеческому сыну картину – как зубы деда разрывают на нём рубаху, вгрызаются ему в живот, начинают пережёвывать его кишки.

Купеческий сын резко прянул назад, уже зная: это не поможет. Он только со всего маху треснулся спиной о дубовую дверь. Отцовский нож лежал на полу чуть ли не у самых ног Иванушки – брошенный дедовой рукой. Но наклониться за ним означало бы оказаться с Кузьмой Алтыновым лицом к лицу. В буквальном смысле. И купеческий сын откуда-то знал: случись такое – загляни он в единственный глаз своего деда, и от его собственной воли не останется ровным счётом ничего. Всё, что он сможет тогда – это выполнять безмолвные приказания купца-колдуна, как давеча выполнял их Эрик.

И тут голова Иванушкиного деда резко дёрнулась назад, как если бы её с силой рванули за волосы. В первый момент Иван решил: это Зина сумела подобраться к его деду со спины. Но нет: девушка стояла всё там же, где и тогда, когда подавала шурупы руке.

«Дедуля сам себя дёрнул!» – мелькнуло у Иванушки в голове. И эта мысль совсем не показалась ему невероятной.

А в следующий миг согбенный мертвец сорвался с места и дёрганой жучиной побежкой засеменил к дальней от входа стене склепа. Там, не замедляя бега, он перешагнул через край колодца, из которого недавно вытаскивал своего внука. И ухнул вниз, откуда донёсся едва слышимый всплеск.

Глава 15

Лестница

1

Иванушка ринулся бежать к колодцу раньше, чем успел осознать, что именно произошло. По сути, он даже и не бежал: сделал несколько длинных скачков и очутился у дальней от входа стены. Помещение-то было невелико! Купеческий сын позабыл о том, что его мёртвый дед только что едва не выпустил ему кишки. Не желал думать, как тот едва не погубил Зину. Всё, что понимал Иванушка: он решительно не желает, чтобы его дед утонул в этой жуткой впадине в полу, затопленной водой, с человеческими костями на дне. Ведь ясно же было: и до Кузьмы Алтынова там уже нашли свой конец многие.

Но купеческий сын не успел ещё к колодцу подскочить, как в голове у него словно бы раздался чей-то голос – странно знакомый. Хотя Иванушка не сразу сумел сообразить, кому именно он принадлежит.

«Даже если твой дед и утонет, – произнёс этот голос отчётливо, – вряд ли это сильно ему навредит. Он и так уже мёртв почти пятнадцать лет».

И купеческий сын разобрался, чей это был голос: его собственный!

– Ванечка! – крикнула у него за спиной Зина. – Постой!

Но он уже и сам остановился – примерно в шаге от колодца. Этот шаг он всё-таки сделал, но чуть помедлив. И заглянул в глубь чёрного провала.

Снизу на него пахнуло той затхлой сыростью, которой ему уже пришлось надышаться сегодня, пока не объявился его дед со своей немыслимой рукой. Но теперь к запаху застоявшейся воды прибавился другой: тяжёлый дух мокрой грязной одежды. Один только этот новый запах, пожалуй, и подтверждал, что купец-колдун в самом деле сиганул вниз, что Иванушке это не пригрезилось. Разглядеть хоть что-то в глубине чёрного провала купеческий сын не мог, сколько ни таращил глаза.

– Ванечка! – снова услышал он голос Зины, в котором теперь отчётливо сквозил испуг. – Они вылетают! Посмотри сам!

Иван Алтынов ощутил мимолётную вспышку раздражения – совершенно ему несвойственного. Но вызвано оно было, пожалуй, даже не тем, что Зина оторвала его от созерцания сырого провала. В нём всё равно ничего нельзя было разглядеть. Причина раздражения была иной: у Иванушки отчаянно урчало в животе, ибо он ничего не ел уже много часов. Ему самому было странно, что всё произошедшее не отбило у него аппетит на всю оставшуюся жизнь. Но, как видно, баба Мавра не зря любила повторять: голод не тётка. А голодать купеческий сын уж точно не привык. Да и никому в алтыновском доме голодать не приходилось. А Митрофан Кузьмич Алтынов, когда учителя жаловались ему, бывало, на бестолковость сынка, говаривал с усмешечкой: «Сытое брюхо к учению глухо».

– Батюшка, – Иван, вытянув шею, снова заглянул в колодец, пропустив мимо ушей слова Зины о том, будто что-то там вылетает, – как же мне теперь вас найти? И сдержит ли слово дедуля? Вправду ли я вас увижу, если исполню его приказание?

– Иван Алтынов! – снова заорали вдруг у него за спиной, так что Иванушка даже вздрогнул от неожиданности и не узнал в первый момент голос Зины. – Да ты оглох, что ли? Или не понял, что я сказала? Сейчас все умирашки будут здесь!

Собственно, только по этому словечку – умирашки – он Зину и опознал. Никогда ещё не случалось Иванушке слышать, чтобы поповская дочка так вопила. Больше из-за этого – а не из-за услышанных им слов – Иван Алтынов вскочил на ноги и устремился к двери. Ясно было: просто так девица Тихомирова не позабыла бы о хороших манерах – не пустилась бы в такой крик. И уж точно не стала бы именовать своего друга детства Иваном Алтыновым.

И одного взгляда на входную дверь Иванушке хватило, чтобы всё понять. Даже тусклое освещение не помешало ему разглядеть, что происходит.

2

Мавра Игнатьевна ходко вышагивала по Губернской улице, почти не глядя по сторонам. Она очень рассчитывала, что и на неё саму никто не обратит особого внимания. Не станет глазеть на неё из окон или, паче того, указывать на неё пальцем. Эка невидаль: алтыновская экономка навострилась под вечер идти куда-то со ржавым фонарём в руке и со сковородочной ручкой, зажатой под мышкой! Не украла же она эту ручку, в самом-то деле?

Мавра и самой себе не сумела бы внятно объяснить, почему она решила взять с собой чапельник. Ей, Мавре, уже почти пятнадцать лет не доводилось держать при себе хоть что-то, напоминающее оружие. А что длинная деревянная ручка с чугунным наконечником должна была послужить оружием, было яснее ясного.

– Но, может статься, до этого дело ещё и не дойдёт, – шептала купеческая экономка почти беззвучно. – Дай бог, чтобы не дошло!..

Но в одном Мавре Игнатьевне точно повезло: ни единого прохожего она на Губернской улице не встретила. Да что там – прохожие! Ни в окошках, ни на завалинках домов, ни во дворах – за дощатыми заборами – Мавра не заметила ни одного человека. То ли уж все здесь привыкли ложиться спать, что называется, с курами. То ли…

От воспоминания, внезапно посетившего её, Мавра остановилась так резко, что сковородочная ручка едва не выпала у неё из-под мышки. Вот так же безмолвно и безлюдно было пятнадцать лет назад в доходном доме купцов Алтыновых, где в номере на четвёртом этаже поджидал кое-кого тогдашний глава семейства – Кузьма Петрович. Пожалуй, во всём Живогорске одна только Мавра и могла теперь сказать, кого именно он поджидал. Равно как никто другой из горожан, включая её хозяина Митрофана Кузьмича, не знал доподлинно, что произошло в тот злосчастный день. А сейчас вот…

– Нет! – Мавра Игнатьевна даже головой потрясла – с такой силой, что взметнулись в воздух концы её цветастого павловопосадского платка. – Здесь не то! Не может быть, чтобы – то…

И она вновь заспешила по Губернской улице в сторону Духовского погоста, на который уже наползали густые тени от деревьев близлежащего леса. Фонарь она решила не зажигать так долго, как только сможет, однако уже вставила в него новую свечу. И пожалела, что вместо этого фонаря не взяла масляную лампу, коих в доме Митрофана Кузьмича имелось в достатке.

3

Иван Алтынов понял, из-за чего Зина впала в такую ажитацию. И что она имела в виду, когда кричала: «Они вылетают!» Только вот сделать хоть что-нибудь – предотвратить беду – он был не в состоянии.

Вылетали – из своих пазов – те самые дверные шурупы, которые только-только с неимоверным трудом удалось вернуть на место. Возможно, резьба на них оказалась частично сорвана – после того, как восставшие мертвецы высадили дверь в первый раз. Или же ни самому Иванушке, ни его одноглазому деду не удалось плотно шурупы закрутить, не имея подходящих инструментов. Да это теперь и не играло особой роли. Важно было другое: сколько ещё продержится дверной засов? И сколько простоит сама дверь, прежде чем её петли снова будут сорваны?

Рядом что-то тревожно произносила Зина, и Рыжий беспокойно сновал возле ног хозяина, задевая его пушистым хвостом. Иванушка это замечал, но одновременно с этим и не замечал. Всю свою жизнь он привык полагаться на отца, для которого все нестроения Ивановой жизни были пустяками, разрешимыми в одну минуту. Но теперь его отца здесь не было – по крайней мере, сам Иван Алтынов очень на это рассчитывал. Не хотел даже представлять себе, что (кто) могло находиться на дне колодца, помимо не-мёртвого тела его деда. А самому Иванушке, хоть убей, не приходил в голову никакой план спасения их троих – его самого, Зины и Эрика.

Если только…

Иванушка резко вскинул голову – поглядел на витражное окно, уже едва подсвеченное закатными лучами. Выбраться через него на крышу не составило бы труда, но как же оно было высоко! Иванушка прикинул: от пола расстояние до него составляло никак не меньше двух с половиной саженей. Если бы только у них с Зиной имелись крылья, как у тех птиц, которых Иванушка пообещал раздарить! Или если бы у него, Ивана Алтынова, отросла такая же рука, как у его деда. Тогда он выбил бы ею окно и поднял на крышу Зину и Рыжего. Да и сам сумел бы ухватиться за оконную раму – подтянуться…

Но тут Иванушку отвлекла от беспочвенных мечтаний Зина. Она явно проследила, куда именно смотрит её друг детства, и громко проговорила:

– Я знаю, как мы сможем туда попасть – на крышу!

И эти её слова Иванушка расслышал уже совершенно ясно.

4

Мавра Игнатьевна подошла к воротам Духовского погоста, когда солнце уже почти закатилось за горизонт. Но и в густеющих сумерках картина того, что происходило за чугунными воротами, открылась ключнице во всей красе. И у бедной женщины захолонуло сердце, когда до неё дошло, что (кого) она видит под столетними кладбищенскими липами. Она даже не могла успокоить себя мыслью, что всё это – просто морок, наведённый Валерьяном. Что страшные дёрганые фигуры на небольшом отдалении ей просто мерещатся. Она слишком хорошо понимала: у неё нет никакого права самой себе врать. Но как же ей не хотелось идти туда, где эти фигуры шастали сейчас, пошатываясь, словно перепившие гуляки!..

– Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей… – зашептала она слова из 50-го псалма, закрестилась торопливо и хотела даже отбить земной поклон, да вовремя опамятовалась.

Кому, спрашивается, она собиралась кланяться? Адским чудищам, что заполонили сейчас погост? Ну уж нет – до подобного святотатства она точно не дойдёт! Хватит с неё и других её грехов.

Она дочитала псалом и ещё раз осенила себя крёстным знамением. На сей раз – медленно, чинно. А потом шагнула к воротам и принялась разматывать на них цепь.

Когда минуту спустя она вошла на погост, в одной руке у неё был фонарь с уже зажжённой свечкой, а в другой – сковородочная ручка, которую она держала чугунным наконечником вперёд. Впрочем, фонарь-то ей как раз был и не особенно нужен – она запалила свечу в нём больше для поднятия собственного духа. Даже и в предзакатных сумерках она без труда могла отыскать дорогу туда, куда направлялась. Уж сколько раз она там побывала за минувшие пятнадцать лет! И всё равно теперь выходило: бывала она там недостаточно часто. Раз уж не сумела испросить прощения у своего убиенного полюбовника.

5

Иванушка думал: ему понадобится целый час, чтобы отодрать чугунную лестницу от спины погибшего пожарного. Зря, что ли, бедолагу так и похоронили – вместе с этой лестницей, вплавившейся в него? Стало быть, не сумели отделить её так, чтобы всё мёртвое тело не распалось на части. Но, как видно, долгое пребывание в земле сделало своё дело. Чёрная спина пожарного крошилась под лезвием Иванушкиного ножа так легко, как если бы это был графитовый стержень мягкого карандаша.

И всё равно купеческий сын не был уверен, что успеет вовремя. Часть шурупов уже вылетела из дверных петель, и не стоило даже тратить время на то, чтобы вернуть их на место. Ясно было: они продержатся ещё меньше, чем в прошлый раз. Но самое худшее – начали выпадать и те шурупы, которыми крепились петли дверного засова. И, едва они выскочат все, уже не будет иметь значения, устоит сама дверь или нет. Восставшие мертвецы прорвутся внутрь, даже если он, Иван Алтынов, попытается удержать эту дверь сам или чем-то её подопрёт. Их было слишком уж много – всех тех, что ломились сейчас сюда. И даже сквозь дверь до Иванушки и Зины долетали те надсадные звуки, которые можно было бы принять за дыхание восставших. Если только не брать в расчёт, что дышать они ну никак не могли!

Зина тоже помогала Иванушке всеми силами: долбила почерневшую спину пожарного концом шестика-махалки – отколупывала куски обуглившейся плоти от чугунной лесенки. Пожалуй что, если бы Иванушка сумел проникнуть в мысли Эрика – как давеча это сделал его дед, – рыжий котяра тоже взялся бы им содействовать: стал бы выцарапывать лестницу своими бритвенно острыми коготками. Что будет, если они трое отсюда не уберутся, явно и кот понимал. Рыжий стоял, обратив морду к двери, широко растопырив лапы. Он не издавал ни звука. И беспрерывно отмахивал вправо-влево пушистым хвостом.

Но наконец усилия Иванушки и Зины принесли результат. Раздвижная лестница с хрустом отделилась от спины пожарного. И купеческий сын, изо всех сил эту лестницу на себя тянувший, едва не повалился на пол. А одна из секций лестницы тут же выдвинулась у Иванушки в руках.

– Слава богу! – воскликнула Зина. – Я так боялась, что мы её не сможем раздвинуть!

– Мы её раздвинем! – заверил её Иван. – Лишь бы нам хватило её длины!

6

Когда Мавра Игнатьевна ещё только входила на Духовской погост, Иван Алтынов и Зина Тихомирова уже около часа восседали на двускатной каменной крыше алтыновского склепа. И оба отчётливо понимали, как им повезло, что они не остались там, внизу, за стенами испоганенного каменного сооружения. Иванушка без всяких сожалений выбил в склепе бесценное витражное окно венецианского стекла, для чего ему пришлось подняться почти на верхнюю ступеньку раздвижной пожарной лесенки, которую они с Зиной приставили к стене. А после этого он без церемоний подсадил в выбитое окно поповскую дочку, которой он велел лезть первой, и сам – с Эриком за пазухой – выбрался за ней следом.

Правда, он порезал себе осколками витража ладони обеих рук, когда подтягивался, уцепившись за оконную раму. Но это уж точно было лучше, чем куковать внутри погребальницы, где дверной засов уже вовсю трещал. Зина быстро оторвала от подола своего платья две батистовые полосы и перевязала ими руки Иванушки. А тот сразу же после этого втянул наверх чугунную лесенку, к верхней ступеньке которой они загодя привязали Зинин летний шарфик. Тот, по счастью, оказался шёлковым – очень прочным. И выдержал вес тяжёлой чугунной штуковины. Иван Алтынов не думал, что существа, ломившиеся внизу в дверь, способны были бы по лестнице вскарабкаться. Но всё же бережёного Бог бережёт.

И вот теперь Иванушка озирался по сторонам, снова сжимая в руках длинный шест с тряпицей на конце, которым он ещё нынче днём гонял голубей, сидя у слухового окна своей голубятни. Вот только тряпица эта больше не была белой, как раньше. Её всю изгваздало грязно-бурое вещество, которое даже и на кровь-то не походило.

– И что мы теперь станем делать? – обратилась к Иванушке Зина.

В отличие от Ивана, она не сидела на двускатной крыше верхом, словно на лошади. Но не потому, что девице было бы невместно так сидеть. Да и её теперешняя позиция вряд ли выглядела пристойнее. Дочка священника опустилась чуть ли не на четвереньки, свесила голову и безотрывно смотрела вниз.

Рядом с ней – почти в такой же позе, будто передразнивая девушку – застыл Эрик Рыжий. Он словно бы охоту вёл: мышцы напряжены, взгляд устремлён вниз – на тех, кто бряцал и шелестел чем-то на земле.

Услышав Зинин вопрос, Иванушка только пожал плечами – не знал, что девушке отвечать. Но Зина этого не увидела – не поворачивала к нему головы. А потому переспросила:

– Так что? Сколько нам тут сидеть?

– Я не знаю, – сказал Иван. – Вопрос в том, видят ли эти лю… эти существа в темноте. А солнце вот-вот зайдёт.

Закатные солнечные лучи так подсвечивали шатровый купол храма Сошествия Святого Духа, к которому примыкало кладбище, что церковное здание казалось скособоченным, перекошенным.

– А если они видят? – И Зина кивком указала на плотную толпу тех, кого Иванушка не решился назвать людьми. – Тогда-то что?

– Тогда, – сказал Иванушка, – мы побудем здесь до утра. А там – авось прихожане соберутся на службу и поймут, что дела плохи. Да и телеграмма, которую ты отправила, должна будет уже дойти.

Впрочем, на телеграмму особых надежд Иван Алтынов как раз и не возлагал. Его матери требовалось время, чтобы хотя бы сюда прибыть. А тем более – чтобы принять меры.

Но главное: они с Зиной оба понимали, что до утра им на крыше не высидеть. Над лесом, возле которого располагалась Свято-Духовская церковь, набухала тяжёлой влагой огромная иссиня-чёрная грозовая туча. И если бы дождь полил в полную силу, их с Зиной просто смыло бы с крыши – туда, где запрокидывали свои безглазые рожи восставшие покойники.

Следовало бы сказать: куда ни кинь, всюду клин. Но Иванушка по своему обыкновению выговорил:

– Пифагоровы штаны на все стороны равны… – А потом не удержался – прибавил: – Вот бы очутиться сейчас дома!..

И тут, в густеющих сумерках, он внезапно заметил нечто, до этого совершенно ускользавшее от его внимания. Иван Алтынов даже ахнул от изумления. Он понял: все те, кого Зина именовала умирашками, двигались там, внизу, совсем не хаотично!

– Правики и левики! – прошептал Иванушка, мгновенно вспомнив манеру полёта своих турманов. – Но, если это так, мы могли бы попробовать…

Он не договорил: ему внезапно почудилось, что в отдалении, за деревьями, мелькнул в сумерках тёплый жёлтый огонёк: пламя свечи. Но этого, само собой, никак не могло быть. Все те, кто внизу бродил – они свечи зажигать не стали бы. А никто из живых сюда сейчас не сунулся бы, имея при себе единственную свечку. Если этот живой, конечно, был не самоубийца.

Глава 16

Гроза

1

– Ты что-то углядел? Мы спасёмся? – вскинулась Зина. – Кто такие правики и левики?

– Правики и левики – это турманы, которые нарезают круги вправо и влево во время полёта. Ну, то есть когда уже спускаются к земле. – Иванушка изо всех сил всматривался в сумерки под деревьями, сам боясь поверить в собственную догадку. – И эти, которых ты называешь умирашками, – они вроде бы ходят такими же кругами…

Зина молчала, наверное, с четверть минуты. Потом выговорила с едва скрываемым разочарованием в голосе:

– Да нам-то что с того, Ванечка? Правики, левики – какая нам разница? Что в лоб, что по лбу!

«Да нет, Зинуша, – подумал купеческий сын, – это тебе не Пифагоровы штаны…»

– Разница есть! – Иванушка сам подивился тому, как твёрдо прозвучал его голос; наконец-то он удостоверился – понял, что не ошибся в своей догадке. – Между теми мертвяками, которых заносит вправо, и теми, кого ведёт влево, есть просвет. Зазор. Эти две стаи не встречаются друг с другом в движении. У них, как у птиц, нет такого в заводе. Ведь что будет, если две птичьи стаи сшибутся в небе?

Иванушка повернулся к Зине. И даже успел заметить, как лицо её озаряет смутная надежда. Но тут снизу до них донёсся страшный грохот. Эрик крутанулся на месте, как если бы вознамерился ухватить зубами собственный пушистый хвост. А Зина от неожиданности покачнулась, ахнула и, потеряв равновесие, стала сползать вниз по скату крыши. Иванушка резко дёрнулся, выбросил вперёд обе руки и успел-таки подхватить девушку, не позволил ей упасть. Однако свой шестик-махалку он при этом выронил – в который уже раз. Длинная палка с тряпицей на конце скатилась по каменной крыше и исчезла из глаз – беззвучно свалилась наземь.

– Я тебя держу! – воскликнул Иванушка, крепко прижимая к себе Зину; и поповская дочка даже не думала возражать. – Держу.

– Они прорвались – там, внизу? – Зина произнесла это почти беззвучно, но лицо её было так близко, что Иванушка легко понял сказанное по движению её губ. – Это ведь дверь так загрохотала? Они её выбили?

– Это теперь неважно, – сказал купеческий сын. – Всё равно мы туда не вернёмся.

И с этими словами он сделал то, на что уже года два не мог решиться: крепко поцеловал Зину в губы. На мгновение отстранился – желая выяснить, не станет ли поповская дочка возмущаться, – а потом поцеловал её снова, долгим поцелуем. Зина не разжала губ – на его поцелуй не ответила. Но и не оттолкнула его – не попыталась поцелуй прервать.

Вкус её губ показался Иванушке странным и сладким – похожим на имбирный пряник, покрытый жжёным сахаром. Чудеса, да и только! Впрочем, сравнивать-то Иванушке было не с чем. Никого прежде он в своей жизни в губы не целовал. Видел только, как это делают другие. А один раз – ему самому тогда было лет четырнадцать – наблюдал и кое-что почище: со своей голубятни. В тот день пронырливый приказчик из алтыновской лавки увлёк молодую купеческую кухарку за кусты сирени, буйно разросшиеся в прилегавшем к голубятне саду. И там они проделывали такие штуки…

При воспоминании об этом Иванушку словно окатило волной горячего воздуха – его даже пот прошиб. И он ощутил вожделение такой силы, что поспешил отстраниться от Зины – разжал объятия, оторвал свои губы от её губ.

– Мы должны спуститься вниз, – сдавленным голосом произнёс он. – Но не в склеп, конечно, а туда. – Он взмахом руки указал на землю. – Лестница у нас есть. Нам нужно будет только выбрать подходящий момент.

«И ещё – нам бы хоть немножко света!» – прибавил Иван Алтынов мысленно. Он обругал себя за то, что раньше не углядел деления на правиков и левиков среди восставших мертвецов. А сейчас подступала ночь – настоящая, не наведённая при помощи чьего-то колдовства. И света под столетними кладбищенскими липами уже почти что не оставалось.

Хотя тут Иванушке опять померещилось, что между деревьями движется маленький желтоватый огонёк. И он даже повернул голову в ту сторону – отвернулся от Зины. Однако ровно в этот самый момент стало ясно, что понапрасну Иван Алтынов сожалел об отсутствии освещения. Небо рассёк ярчайший бледно-голубой зигзаг, так что на земле высветились на миг чёткие тени и от деревьев, и от рваных человеческих силуэтов. А всего через пару секунд раздался оглушительный раскат грома – как будто где-то рядышком одновременно выстрелил целый десяток артиллерийских орудий.

– Господи, помилуй нас! – прошептала, перекрестившись, Зина.

А Иванушка тотчас вспомнил то, о чём многажды твердил ему домашний учитель: чем меньше промежуток времени между вспышкой молнии и раскатом грома, тем ближе молния ударяет. И ещё: учитель не забывал напомнить, что во время грозы нельзя быть ни на открытой местности, ни под высокими деревьями. А уж сидеть на крыше не следовало и подавно.

Однако теперь им нужно было дождаться новой вспышки молнии, чтобы знать, можно ли спустить вниз раздвижную чугунную лесенку, которую, уж конечно, тоже не следовало держать в руках во время грозы.

От резкого порыва ветра зашумели кроны деревьев, и купеческий сын вздрогнул: ему послышался в этом шуме отдалённый женский голос, который звал его:

– Иван! Иван Митрофанович, отзовись!

Только один человек мог бы так к Иванушке обращаться – его нянька, баба Мавра. Но она, несомненно, находилась сейчас далеко отсюда: в доме на пересечении Губернской улицы и Пряничного переулка. И всё же Иван Алтынов, не доверяя самому себе, повернулся к Зине:

– Ты это слышала?

Но поповская дочка только глянула на него недоумённо:

– Слышала – что?

– Неважно! – Иванушка взмахнул рукой. – Мне, видно, померещилось! Когда в следующий раз сверкнёт, хватай Рыжего и готовься слезать! Если можно будет, я сразу спущу лестницу. И тогда уж ни мгновения нельзя будет медлить.

2

В гостиной обширного купеческого дома на Губернской улице уже успели зажечь три большие масляные лампы. И теперь, чтобы разглядеть происходящее за окнами, нужно было чуть ли не носом утыкаться в оконное стекло. Именно это и приходилось сейчас делать хозяйскому племяннику. Валерьян Эзопов видел, что на Живогорск надвигается гроза. И это, с одной стороны, было хорошо: проливной дождь непременно уничтожил бы все те следы, которые Валерьян мог оставить на Духовском погосте. Но, с другой стороны, дождь смыл бы и следы Ивана Алтынова – буде таковые нашлись бы. А вот это уже было скверно! Ведь если всё сложится так, как он, Валерьян, рассчитывал, очень скоро начнётся следствие по делу об исчезновении купца первой гильдии Митрофана Кузьмича Алтынова. А может быть, даже и не об исчезновении…

– Что это ты, друг мой, высматриваешь там, за окошком?

Женский голос прозвучал за его спиной так неожиданно, что Валерьян чуть было не подпрыгнул на месте. Он оглянулся: позади него стояла Софья Кузьминична Эзопова.

– Как вы, маменька, всегда тихо входите! – попенял ей Валерьян.

– А что это ты такой нервный? – Софья Эзопова то ли потрепала его по руке, то ли предприняла попытку пощупать у него пульс. – И ты мне не ответил: что там, за окошком? Высматриваешь, не вернулись ли твои дядя и кузен? Им ведь давно пора быть дома!

Голос женщины звучал так безмятежно, что Валерьян задался вопросом: она непроходимо глупа или же великолепная актриса?

– Да, пора бы им воротиться! – кивнул Валерьян и в противоположность своей собеседнице подпустил озабоченности в голос. – А я смотрел, не началась ли ещё гроза? Хорошо бы Митрофан Кузьмич с Иваном успели прибыть домой, пока дождь не полил!

Уголки карминово-красных губ Софьи Кузьминичны слегка дрогнули. Но неясно было, что женщина хотела изобразить: улыбку или горестную гримасу. А Валерьян тотчас подхватил её под руку и увлёк от окна прочь – усадил на мягкое канапе, стоявшее возле противоположной от окон стены. Софья Кузьминична ему не противилась – уселась словно бы даже с охотой. А потом высвободила руку и мягко похлопала ею по диванной обивке рядом с собой:

– Присядь и ты, друг мой! – попросила она ласково. – Очень уж тревожный день сегодня выдался – давай хотя бы четверть часика побудем вдвоём, поговорим спокойно.

И на сей раз Валерьян почти что поверил в её искренность – таким грустным взглядом она сопроводила свою просьбу. Он опустился на мягкое сиденье с гобеленовой обивкой, однако откидываться на спинку не стал. Ему казалось отчего-то, что так он сделается беззащитным перед своей собеседницей. А Софья Эзопова между тем продолжала:

– И ведь надо ж такому случиться, что у нас теперь ещё одна пропажа возникла! Как будто мало нам того, что Митрофан с Иваном запропастились куда-то!

Валерьян ощутил, как все мышцы его будто закаменели.

– Разве кто-то ещё пропал? – быстро спросил он.

– А ты не знаешь? – Софья Кузьминична вскинула прорисованные сурьмой полукруги бровей. – Братнина экономка, Мавра Игнатьевна, исчезла из дому! Уже часа полтора никто её найти не может.

И Валерьяну всё-таки пришлось откинуться на диванную спинку. Если бы он этого не сделал, то просто упал бы лицом в пол – такое головокружение охватило его внезапно. То, что Мавра ушла из дому – это было полбеды. Но она ушла, ни слова никому не сказав. Ни слова не сказав ему, Валерьяну! И он только теперь об её уходе узнал – да ещё от кого узнал!

«К исправнику побежала! – мелькнуло у Валерьяна в голове. – Или хуже того: рванула к нотариусу, который ведает дядиными бумагами!»

Он понимал, что не имеет права думать так. Не имеет права показывать своё потрясение сидевшей рядом женщине, которая – он видел это краем глаза – так и впилась в него взглядом. Однако он ничего не мог с собой поделать: не в состоянии был выдавить из себя ни звука. Даже удивлённого возгласа не сумел издать.

– Впрочем, – произнесла Софья Кузьминична, явно понявшая, что Валерьян как бы обратился в соляной столп, – у меня имеется предположение, почему Мавра предпочла наш дом покинуть. То есть почему она предпочла покинуть его именно сейчас.

– Почему, маменька? – будто сами собой, без его участия, выговорили губы Валерьяна.

– Да вот, видишь ли: Лукьян Андреевич Сивцов, наш старший приказчик, принял сегодня посыльного с городского телеграфа. Тот ближе к вечеру прибегал к нам в дом, чтобы доставить срочную телеграмму из Москвы, адресованную Митрофану. Приказчик, правда, не потрудился мне о той телеграмме доложить, но я по чистой случайности сумела её прочесть, когда зашла в кабинет брата. Господин Сивцов оставил телеграмму там – на столе. Так что и Мавра вполне могла её прочесть – она ведь знает грамоту. Не то чтобы всё это стало для меня новостью, – Софья Кузьминична выдержала паузу – поглядела на Валерьяна со значением, – однако уездным кумушкам завтра уж точно будет о чём посудачить. А Мавра – мне это достоверно известно – с самого начала всё знала. И дурачила бедного Ивана все эти годы. Хотя давно могла бы ему раскрыть глаза. Мавре, конечно, так велел Митрофан, однако же мыслимо ли так попирать сыновние чувства? Она ведь всё-таки женщина – не идол какой-нибудь каменный, бессердечный!

– Да о чём вы говорите, маменька? – возопил Валерьян, который так разозлился, что даже его оцепенение частично прошло. – Можете вы яснее выражаться?

– Ну, зачем же ты так раздражаешься, друг мой? – укорила его Софья Кузьминична с прежней ласковостью в голосе. – Тебя-то эта история ни с какой стороны не затрагивает! Ну, скрыла Мавра от Ивана, что мать его жива – так тебе-то что за дело до этого? А теперь, конечно, все узнают правду, если Татьяна и вправду приедет в Живогорск, как она о том сообщила телеграммой. Но, по всем вероятиям, приедет, раз уж решила предупредить о том Митрофана.

– А не знаете ли вы, – спросил Валерьян, чувствуя, как холод поднимается по его спине: вдоль позвоночника вверх, к голове, – Татьяна Дмитриевна одна приедет? Или с нею вместе прибудет кто-то ещё?

– Не одна – ты прямо угадал! Так что завтра у кумушек будет двойной праздник: сразу двое восстанут из мёртвых!

При этих словах внутри Валерьяна словно бы переломилось что-то – со стеклянным хрустом. В основание черепа ему вонзилась сразу тысяча мельчайших осколков этого невидимого, но вполне осязаемого стекла. А в следующий миг взор его застлала тьма. И лицом в пол он всё-таки упал, по счастью – на дядин персидский ковёр.

Последним, что Валерьян Эзопов расслышал, был громкий возглас Софьи Кузьминичны. Причём в этом возгласе поровну смешались испуг и удивлённая радость.

3

Новая вспышка молнии не заставила себя ждать. И почти тотчас Иванушку и Зину оглушил новый раскат грома. Это было совсем уж нехорошо. Домашний учитель когда-то разъяснил Ивану Алтынову ещё одну важную практическую вещь: если время между вспышкой молнии и раскатом грома постепенно увеличивается, то это означает, что гроза отдаляется от того места, где вы сейчас находитесь. Если же наоборот – гроза идёт прямо на вас.

Однако яркий голубоватый свет позволил купеческому сыну разглядеть то, что происходило внизу – возле стен алтыновского склепа и дальше, под деревьями погоста. И да: между кругами, которые нареза́ли мёртвые правики и левики, действительно имелся небольшой промежуток. Сажени в три, не более. Однако проскользнуть в него можно было – прямо сейчас, не теряя ни мгновения.

Иванушка схватил с крыши раздвижную лесенку – не решился взять её в руки заранее при подступавшей к ним грозе. А потом изо всех сил дёрнул на себя верхнюю перекладину, приводя в действие раздвижной механизм. С лязганьем лестница мёртвого пожарного стала удлиняться – медленно, будто нехотя. В первый раз, когда они с Зиной раздвигали её внизу, дело шло куда быстрее. Иванушка ухватил лестницу обеими руками и резко, словно ударяя по чему-то невидимому, выметнул раздвижную часть в сторону земли.

– Зина! – крикнул он. – Давай!..

Лестница снова залязгала, загрохотала и стала раздвигаться. А Иванушка ещё раз встряхнул чугунную штуковину – так, что у него разом заныли и руки, и спина, и почему-то даже ноги. А потом повалился возле самого края крыши животом вниз, удерживая лестницу на вытянутых руках. Ладоням его под батистовыми повязками сделалось мокро – порезы явно открылись снова.

Купеческий сын понимал: даже достигнув своей полной длины, лестница не покроет всего расстояния между крышей и землёй. Но если бы он сумел спустить её вниз до конца и прислонить к передней стене каменного строения, до верхней перекладины должно было остаться расстояние с аршин, не более. Им с Зиной ничего не стоило бы тогда перебраться на лестницу со ската крыши. Однако пока – Иванушка видел это даже в густых сумерках – до поросшей травой земли оставалось расстояние не меньше Зининого роста. Чёртова железяка никак не желала выдвигаться.

Тут небо разорвал новый световой зигзаг. Купеческий сын собирался мысленно засечь время между вспышкой молнии и ударом грома, но напрочь позабыл про это своё намерение. Он даже и самого громового раската почти что не заметил. Поскольку узрел: расстояние между двумя стаями мертвецов составляло уже не три сажени, как было только что. Теперь оно, пожалуй, едва достигало двух саженей и продолжало убывать. Правики и левики – они походили сейчас на два мельничных жернова, между которыми вскоре вовсе не останется никакого зазора.

И купеческий сын принял решение.

– Зина! – снова крикнул он. – Обходи меня сбоку, перебирайся на лестницу и спускайся!

– А как же ты?

– Живо, не спорь! Делай, что я говорю! – Иванушка не разговаривал ни с кем таким беспрекословным тоном ещё ни разу в своей жизни.

И всё равно поповская дочка вздумала артачиться:

– Я тебя тут не брошу! Да ты и не удержишь на весу лестницу со мной вместе!

– А ты почём знаешь, удержу я или нет? Сказано тебе – лезь! – заорал Иванушка и повернул к Зине голову – всего на пару секунд, но и этого ему хватило, чтобы увидеть, как обида исказила лицо девушки; и даже морда Эрика, который высовывал рыжую башку у Зины из-за пазухи, явственно приняла оскорблённое выражение.

Но всё же окрик возымел действие, и поповская дочка стала приставными шажками обходить Иванушку с левого бока. Подошва её единственной уцелевшей туфли поехала было по каменному скату, но Зина тотчас её скинула, оставшись в одних чулках. Туфля скользнула по крыше, как лодка – по крутой волне, на миг зацепилась за невысокий поребрик, шедший по краю, и ухнула вниз. А Зина медленно (Слишком медленно, слишком!) перевернулась так, чтобы и ей лечь на крышу животом, свесила ноги и нашарила ступнёй верхнюю чугунную перекладину.

– Давай! – сквозь зубы выговорил Иванушка, когда Зина поймала его взгляд – её лицо было почти так же близко от него, как тогда, когда он её целовал. – Не мешкай!

Девушка ухватилась обеими руками за край крыши, ещё подалась вниз, покачнулась было – едва не упала, – но тут же и выровнялась: нащупала и второй ногой чугунную ступеньку, перенесла на неё свой вес.

Иванушке показалось, что его руки и плечи взорвались – такая их пронзила боль. Он испугался, что лестница сейчас утянет вниз его самого и он рухнет на землю вместе с Зиной и со своим котом. А чугунная штуковина, в довершение всего, ещё и огреет их по спинам и по головам. Но он всё-таки был гораздо тяжелее Зины. Да и каменный поребрик вдоль ската крыши – в пару вершков высотой – давал Иванушке хоть и небольшую, но опору.

Зина лезла вниз очень шустро, и лестница под её весом даже выдвинулась ещё немного. Но, увы, не настолько, чтобы существенно сократить расстояние до земли. Так что, когда девушка, перебирая руками, повисла на нижней ступеньке, между её необутыми ногами и землёй оставалось расстояние аршина в два. Эрик – тот даже и не стал дожидаться, пока девица Тихомирова примет какое-нибудь решение: выскользнул у неё из-за пазухи и прыгнул вниз. Только его пушистый хвост мелькнул в воздухе. И, надо думать, приземлился он мягко и удачно, потому как мгновенно сделал на земле разворот, вытянул шею и обратил к Зине запрокинутую морду. Иван Алтынов не мог как следует разглядеть кота в сумерках, однако готов был поклясться: рыжая морда Эрика выражала беспокойство и нетерпение.

– Зина, прыгай, не медли!.. – заорал Иванушка.

Мало того что жернова правиков и левиков сходились между собой, так ещё и те восставшие, которые не успели забрести внутрь алтыновского склепа, явно заметили Зину. И некоторые уже сменили направление своего движения – поволоклись в её сторону.

Впрочем, даже и не это беспокоило Иванушку более всего. Он начинал ощущать, что Зина была права, а сам он проявил самонадеянность и спесь, полагая, что удержит лестницу с нею вместе. Чугунная штуковина неотвратимо выскальзывала из его окровавленных ладоней. И купеческий сын понимал: ещё чуть-чуть – и он либо выронит лестницу с Зиной вместе, либо сам упадёт с крыши, этой лестницей увлекаемый.

Но Иван Алтынов ошибся. В действительности не случилось ни того, ни другого. Всё вышло куда хуже.

Зина наконец-то решилась – выпустила перекладину. И неловко шлёпнулась на траву: приземлилась не на ноги, а на ту часть тела, что находится пониже спины. Иванушка ещё успел услышать, как поповская дочка издала короткий болезненный вскрик. А затем небо над погостом прочертила очередная молния, почти тотчас прогромыхал гром, и купеческий сын увидел картину, которая поразила его едва ли не больше, чем всё, представавшее его взору в этот немыслимый день.

По воздуху, чуть пониже каменной крыши алтыновского склепа, плыл бело-голубоватый шар, издававший тихое, но совершенно отчётливое потрескивание и шипение. Он испускал во все стороны какие-то длинные искры. И летел прямиком к чугунной лестнице в руках Ивана Алтынова.

В этот момент Иванушка ещё мог бы лестницу бросить, однако испугался, что она насмерть зашибёт Зину. А втянуть чугунную раскоряку обратно на крышу он уже не сумел бы: руки его предательски ослабели, и все мышцы мелко подрагивали от изнеможения. Так что, когда шаровая молния врезалась в одну из чугунных перекладин, Иванушка по-прежнему держал лестницу обеими руками на весу. Держал крепко.

Часть вторая

Дело об убийстве купца первой гильдии

Глава 17

Всюду мрак

1

Зина Тихомирова ощутила где-то подле себя лёгкий сухой треск. И далеко не сразу уразумела: это трещат её собственные растрепавшиеся волосы. А короткие волоски около лба ещё и норовят встать дыбом. Однако всему этому поповская дочка не придала ровным счётом никакого значения. Всё её внимание поглотило зрелище: светящийся голубоватый шар, только что медленно плывший по воздуху, врезается в одну из чугунных ступенек раздвижной лестницы.

– Ванечка, бросай её! – как оглашённая, завопила Зина.

Рыжий, только что притиравшийся к её ногам, огромным прыжком от неё отскочил. И тут же развернулся мордой к Зине, явно на случай какой-то её новой непредвиденной выходки. Шерсть кота не только трещала, но также испускала хорошо заметные в сумерках искры.

Однако Иван Алтынов, который уж наверняка должен был услышать Зинин вопль, никак на него не среагировал. Продолжил удерживать на весу чугунную лестницу, которая явственно задрожала после соударения с ней голубого шара. И Зина увидела: почти так же подрагивают, вздымаясь вверх, и рыжеватые вихры на голове купеческого сына.

А голубоватый шар между тем распался на мелкие световые кляксы – медленно, будто нехотя. Эти неживые светляки ещё секунду-другую повисели в воздухе, испуская призрачное сияние, а затем один за другим погасли.

2

Мавра Игнатьевна несла фонарь со свечечкой внутри бережно, словно своё единственное дитя. У неё имелись при себе и запасные свечи, это верно. Однако, если бы свеча в фонаре погасла, Мавре понадобилось бы не меньше минуты времени, чтобы зажечь её снова. А лишних минут у алтыновской экономки уж точно не было.

Держа в одной руке свой блёклый фонарь, а в другой – ручку от сковороды, Мавра поспешала, как могла. И всё равно её не оставляло ощущение, что она непоправимо опоздала. Мало того что вечерние сумерки превращались уже в ночные. Мало того что грозовая туча, сиявшая огненными зарницами, вот-вот могла накрыть Духовской погост тяжёлой занавесью ливня. Так ещё и рваные тени впереди всё плотнее окружали алтыновский склеп. А перед храмом Мавра даже в полутьме разглядела, что осталось от алтыновский лошади. И теперь понимала: подступить к склепу, не подвергаясь опасности быть растерзанной заживо, она ни за что не сумеет.

«Да и стоит ли мне к нему подступать? – мелькнуло у ключницы в голове. – Чего я добьюсь-то этим?»

Однако эту мысль Мавра постаралась тут же из своей головы изгнать. Нет, она не может предать Митрофана Кузьмича и сына его Ивана окончательно. Она и так навредила им сверх всякой совести. Так что, когда путь ей заступил какой-то жуткий мужик в рванине – без глаз, однако сохранивший в целости все зубы, – Мавра отмахнулась от него сковородочной ручкой, даже не особенно его испугавшись. Ключницу обеспокоило только одно: как бы ещё не потерять драгоценное время. Чугунный наконечник чапельника вошёл в висок зубастого покойника так глубоко, будто череп у того состоял из пакли, а не из кости. Мертвец рухнул, словно был огородным пугалом, у которого подрубили основание. И Мавра едва успела выдернуть чапельник. А не то, чего доброго, его деревянная рукоять переломилась бы пополам.

Тут в небесах снова сверкнуло – да так ярко, что под деревьями сделалось светло, почти как днём. И в этом устрашающем свете Мавра Игнатьевна отчётливо увидела алтыновскую погребальницу, до которой оставалось не более трёх десятков шагов. А рядом с этим каменным строением… Ключница в изумлении хотела даже протереть глаза, да обе руки у неё были заняты.

Впрочем, несмотря на свой далеко не юный возраст, зрением Мавра Игнатьевна обладала отменным. И сразу поняла: картину, которую высветила молния, она разглядела верно, без обмана.

Возле передней стены алтыновского склепа, где вместо окна из цветных стёкол теперь зиял провал с оскольчатыми краями, стояла, запрокинув голову, поповская дочка Зина Тихомирова. Возле её ног выворачивал шею – тоже глядел вверх – рыжий кот: обжора и хитрюга Эрик. А наверху – там, куда они глядели – лежал на двускатной крыше Иван Алтынов, свешиваясь вниз чуть ли не до пояса. В руках он держал здоровенную бандуру: откуда-то взявшуюся здесь лестницу с перекладинами. На ней там и сям вспыхивали, перебегая с места на место, голубоватые искорки. И такие же в точности мелкие вспышки Мавра углядела в густых светлых волосах своего бывшего воспитанника.

Зина что-то крикнула, явно обращаясь к Иванушке. Однако её слов ключница не разобрала: их заглушил громовой раскат. Зато смысл открывшегося ей зрелища Мавра Игнатьевна уразумела моментально. Да, естественным наукам её никто не обучал. Но она прожила на свете достаточно долго. И что могут означать подобные искры при подступающей грозе, объяснять ей было не нужно.

С быстрого шага она перешла на бег, да так резко, что у неё сразу закололо в боку. И, не раздумывая, на бегу размозжила чапельником голову ещё одному ходячему мертвецу. Тот свалился ей под ноги, так что ключница запнулась о его туловище и едва не упала. Но, слава богу, сумела устоять на ногах. И во мраке, который почти не рассеивал свет единственной свечи в её фонаре, помчала дальше.

3

Даже в густых сумерках Зина видела, как тело Ванечки сотрясает крупная дрожь. И как мелкие искры, будто подмигивая, скачут по его голове. Но это было далеко не самое худшее. При новой вспышке молнии поповская дочка разглядела, что глаза её друга детства закатились под веки и его крепко стиснутые зубы обнажились в сардонической гримасе. А на приоткрытых губах Ивана Алтынова – тех, что совсем недавно целовали её – пузырилась белая пена. Зина в жизни своей не пугалась сильнее, чем при виде этого зрелища. Пожалуй, даже облик восставших покойников ужаснул её меньше.

А главное – она понятия не имела, как ей помочь Ванечке. Пожалуй, она повисла бы на нижней ступеньке лестницы, чтобы только выдернуть её из рук своего друга детства. И, уж конечно, ничем хорошим это для поповской дочки не закончилось бы. Однако нижняя лестничная ступенька была слишком далеко от земли. Так что Зина, на своё счастье, не смогла до неё дотянуться, даже когда подпрыгнула.

Между тем в воздухе стал отчётливо различаться запах, который уже не походил на тот, какой бывает при грозе. То была явственная вонь разложения, смешанная с густыми миазмами, какие исходят от застарелой грязной одежды. Зина обернулась и в первый момент почти ничего не смогла разглядеть. Когда она смотрела на Ивана Алтынова, мрак отчасти разгоняло мерцание страшных вспышек у него в волосах. И по сравнению с этим блёклым, но всё же светом, тьма под деревьями Духовского погоста казалась почти непроглядной.

Но потом поповская дочка увидела их. Охнув, она непроизвольно шагнула назад, запнулась о кота, который не отходил от неё, и чуть было снова не плюхнулась на землю – с трудом удержала равновесие. Эрик, которому она нечаянно наступила на лапу, при этом даже не мяукнул. Наверняка он тоже видел. И явно предпочёл никаких звуков не издавать.

Зина помнила, как Ванечка говорил про правиков и левиков. И теперь она сумела разглядеть и тех, и других. Двумя сходящимися кругами восставшие мертвецы двигались в сторону алтыновского склепа, как если бы им тут мёдом было помазано. Шли они, раскачиваясь, и некоторые падали, но с пути не сворачивали. И как же их было много! Зина подумала: столько народу одновременно она не видела, даже когда прихожане Свято-Духовской церкви собирались для крёстного хода. Впервые поповская дочка поняла: численность мёртвых в уездном Живогорске давно уже превзошла число его живых обитателей.

– Господи, помоги нам! – Зина трижды перекрестилась и заозиралась по сторонам, пытаясь отыскать для себя хоть какое-то оружие.

И на миг поповскую дочку посетила ужаснувшая её саму завистливая мысль: Ванечке, пожалуй, ещё повезло. По крайней мере, эти твари его не растерзают!

А потом она увидела кое-что ещё и сама себе удивилась: как она не заметила этого сразу? Прямо к ней между сближающимися правиками и левиками быстро двигался жёлтый огонёк.

4

Мавра Игнатьевна была уже не в тех летах, чтобы носиться очертя голову. Она проскочила между восставшими покойниками и вышла прямо к передней стене алтыновского склепа, но уже едва дышала, когда очутилась возле него. Снова полыхнула молния, и ключница увидела искажённое ужасом и оторопью лицо Зины Тихомировой. Но Мавре понадобилось ещё долгих пять или шесть секунд простоять на месте, наклонившись вперёд и опустив руки с фонарём и сковородочной ручкой, дабы восстановить дыхание.

– Мавра Игнатьевна? – Зина Тихомирова явно отказывалась верить собственным глазам. – Вы-то как здесь очутились? – И сразу же, без всякого перехода, не дожидаясь ответа Мавры, поповская дочка воскликнула – уже совсем другим, отчаянным голосом: – Ради бога, помогите Ванечке! Он же погибает!

И алтыновская экономка уже готова была признаться: она, хоть и бежала сюда опрометью, не имеет представления, как ему помочь. Она бы так и сказала и ничего не рассмотрела на земле, когда бы жестокая одышка не заставила её низко склонить голову. Но, благодаря тому что фонарь её оказался возле самой земли, ключница внезапно углядела в траве вещь, прекрасно ей знакомую: шестик-махалку своего воспитанника.

И Мавра уразумела, что ей делать, по какому-то наитию свыше.

Она бросила чапельник, ставший для неё совершенно бесполезным, а фонарь сунула в руки Зине со словами:

– Подыми его, девка, и держи высоко!

А сама подхватила махалку с земли, крепко сжала обеими руками и ринулась туда, где раскачивалась и подрагивала чугунная лестница, которая будто прикипела к ладоням несчастного Ивана Алтынова.

Мавра Игнатьевна не была особенно рослой. Но, приподнявшись на цыпочки, она сумела достать палкой до нижней перекладины лестницы. В первый раз конец шестика соскользнул, когда ключница надавила на махалку, чтобы вытянуть лестницу из рук Ивана. Но во второй раз Мавра просунула конец шеста так далеко, как только смогла, и навалилась на махалку всем своим весом.

Лестница колыхалась в руках купеческого сына так сильно, что эта дрожь передалась Мавре от ладоней до самых плеч. Но алтыновская экономка продолжала давить, и шестик даже слегка выгнулся у неё в руках.

– Ой, сейчас переломится! – испуганно вскрикнула Зина у Мавры за спиной.

«Замолчи, не каркай!» – тут же отозвалась ключница мысленно. Тратить силы и дыхание на то, чтобы произнести эти слова вслух, она позволить себе не могла.

Но поповская дочка будто услышала её мысли: больше ничего про палку говорить не стала. Вместо этого она прошептала едва слышно:

– Да ведь они уже совсем близко!

И снова Мавра не стала отвлекаться на то, чтобы ответить Зине. Или тем паче на то, чтобы оглянуться и поглядеть на тех, кто был близко. Ей на лицо падали крупные тёплые капли, но совсем не дождевые: изо рта Ивана Алтынова истекала белая, как при падучей болезни, пена. И ясно было: для купеческого сына каждое мгновение – на счёту. Близко находились ходячие покойники или далеко – для него это сейчас ни малейшего значения не имело. Отвлекись Мавра, и до их появления Иван не дотянул бы наверняка, хоть и был силён да крепок здоровьем.

Между тем шестик в руках ключницы не переломился: прочная древесина не подвела. И усилия Мавры дали наконец результат: лестница выдернулась из пальцев Ивана и сверзилась наземь, чуть не заехав алтыновской экономке по макушке. Женщина лишь чудом успела отскочить в сторону. А следом за лестницей, будто притянутый ею, рухнул с крыши на землю и сам Иван Алтынов.

5

Они все кинулись к упавшему одновременно: и Зина, и Мавра Игнатьевна, и даже рыжий проныра Эрик. Свеча в фонаре уже почти догорела, но и её крохотного свечения оказалось достаточно, чтобы они разглядели: Иван Алтынов сделался похож на тех выходцев с того света, что наводнили сейчас Духовской погост. Он упал навзничь, широко раскинув руки и ноги, да так и остался лежать. Даже мизинцем не пошевелил и не издал ни малейшего стона, хоть наверняка сильно расшибся при падении.

В одной книжке, которую Зине как-то принёс почитать Ванечка, имелась картинка: древнегреческие маски, отображавшие различные человеческие эмоции. И теперь тот страшный оскал, который застыл на лице самого Ивана Алтынова, более всего напомнил поповской дочке маску ужаса из той книги. Разве что глаза купеческого сына были сейчас закрыты. Что, может, было и к лучшему: Зина хотя бы не видела его белых глазных яблок на месте закатившихся под веки радужек.

– Ванечка! – Зина схватила друга детства за плечо, с силой дёрнула. – Ванечка, отзовись! Ну, пожалуйста!

А Мавра Игнатьевна, не тратя времени на разговоры, склонилась к своему бывшему воспитаннику и припала ухом к его груди.

– Что, Мавруша? – Зина от страха назвала алтыновскую ключницу так, как обращалась к ней только тогда, когда сама была маленькой девочкой и приходила в дом Митрофана Кузьмича на рождественскую ёлку. – Слышишь что-то? Бьётся у него сердце? Не молчи, ответь!

Однако ответить ей ключница не успела, поскольку в этот самый момент две вещи произошли одновременно. Тонкий фитилёк свечи в том фонаре, который держала Зина, мигнул напоследок коротенькой вспышкой, а затем свеча погасла. И тотчас же сверху – резко, словно то была струя из пожарного брандспойта – на них хлынула вода. Грозовая туча разродилась здоровенным ревущим дитятей: громогласным и не признающим никаких преград ливнем.

В один миг Зина совершенно оглохла и ослепла. И только ощутила, как к её необутой ноге притиснулось что-то мокрое и одновременно на удивление горячее. Поповской дочке потребовалось секунды три или четыре, чтобы понять: это к ней прижался Эрик. Может быть, рассчитывал, что её платье хотя бы немного защитит его от хлынувшей с небес рокочущей реки. А потом девушка ощутила чьи-то пальцы на своей руке. И даже взвизгнула от накатившего дикого страха: она решила, что к ней уже подобрался вплотную кто-то из умирашек. Но нет: тут же до неё донёсся голос ключницы, показавшийся Зине едва слышным, хотя та наверняка кричала:

– Дай мне фонарь, девка! И накрой меня своим подолом! Я заменю свечу в фонаре и попробую её запалить!

Зина сделала, как ей велели: раскинула вымокший подол над головой Мавры Игнатьевны. Благо, тут снова сверкнула молния, и поповская дочка сумела разглядеть и саму ключницу, и жавшегося к её собственным ногам кота, и неподвижное тело Ивана Алтынова в шаге от себя. А ещё девушка поняла, что хлынула на них не только вода с небес: к ним почти вплотную прихлынули умирашки. Те из них, которые не успели оказаться внутри алтыновского склепа, все ковыляли сюда. От троих людей и рыжего кота эти рваные фигуры находились теперь в десятке шагов самое большее.

– Поторопись, Мавруша! – крикнула Зина.

Но алтыновская ключница и сама не настроена была медлить. Быстро чиркая кресалом о кремень, она при помощи огнива всеми силами старалась поджечь фитиль свечи. Но тот заниматься не желал, хоть убей.

Зина ощутила, что Эрик отстранил свой жаркий бок от её ноги и, судя по всему, ринулся куда-то в сторону.

«Он тоже увидел умирашек, – мелькнуло у Зины в голове. – И решил спасаться один – без нас».

Да и то сказать: рыжий котяра наверняка и в этом мраке видел превосходно. Не то что они с Маврой, которые стали будто две слепые кротихи.

И тут снова сверкнула молния, так что поповская дочка чётко увидела скрючившуюся под её подолом Мавру Игнатьевну. А когда опять наступил мрак, а над Духовским погостом прокатился гулкий и протяжённый раскат грома, девушка услыхала изумлённый Маврин вскрик. И следом за этим прозвучал мужской голос, который показался Зине и знакомым и незнакомым одновременно:

– Дай-ка огниво мне! Я всё сделаю!

Должно быть, Мавра этого невидимку послушалась, поскольку ни слова протеста не произнесла. Ещё пару мгновений царила тьма, а затем под подолом Зины затеплился свет фонаря. Он показался поповской дочке таким ярким, что на миг она задохнулась от неловкости: её ноги в этом свете озарились от чулок до панталон. А фонарь при этом сжимала мужская рука.

Впрочем, этот мужчина тут же ловко выхватил фонарь у неё из-под платья – поднял высоко над головой. И вот тут-то поповская дочка задохнулась уже по-настоящему. На сей раз – от удивления. И даже перевела взгляд туда, где только что лежал её Ванечка без всяких признаков жизни. Но там лишь дождь накатами поливал траву. А Иван Алтынов – тот стоял сейчас рядом с Зиной и Маврой Игнатьевной в полный свой рост. Лицо его больше не казалось маской ужаса, напротив: оно отображало спокойствие и какую-то особенную, прежде Ивану несвойственную уверенность в себе. К правому сапогу купеческого сына притирался Эрик, и вид у котофея был самый что ни есть довольный. Даже невзирая на то, что шерсть его от дождя обратилась в подобие мелких сосулек и с двух сторон его лапы обтекала вода.

– Ванечка? – пролепетала Зина. – Это и вправду ты?..

Собственный вопрос отнюдь не показался ей глупым или неуместным. Что-то в купеческом сыне – в его осанке, в наклоне головы, в том, как он смотрел сейчас на Зину, – неуловимо преобразилось всего за четверть часа. Похоже, и Мавра заметила это: взирала на своего бывшего воспитанника, чуть приоткрыв рот.

– Да, это я, – сказал Иван Алтынов; и даже сквозь шум дождя Зина различила, что голос его стал звучать иначе – сделался глубже, богаче модуляциями. – Но скажи мне, пожалуйста, какой сейчас год?

Зину так ошеломил этот вопрос, что она чуть промедлила с ответом. А Мавра Игнатьевна, услыхав, о чём спрашивает Иван, принялась часто и быстро креститься, бормоча:

– Святые угодники!.. Да он никак умом двинулся, сердешный!.. Или уж молния так его шандарахнула, что всю память ему сожгла…

Но Зина совладала с собой – произнесла как могла спокойнее:

– Сейчас у нас год – одна тысяча восемьсот семьдесят второй от Рождества Христова.

При этих её словах на лице Ивана Алтынова возникло выражение, которое Зина истолковала сразу: то была смесь досады и обречённого понимания.

– Десять лет… – произнёс купеческий сын. – А здесь не переменилось ничего…

И Зина собралась уже спросить, что именно подразумевает её друг детства, говоря про десять лет. Но не успела: из-за пелены дождя, из мрака, что находился за пределами круга света от блёклого старого фонаря, к ним шагнули сразу три понурых существа в рваной одежде. Они ковыляли едва-едва, а ливень ещё больше замедлил их, но теперь это вряд ли имело значение: умирашки подобрались слишком уж близко.

– Зина, Мавра Игнатьевна – сюда, ко мне! – тут же велел Иван и подхватил с земли не свой шестик-махалку, а ручку от сковороды, с которой давеча пришла алтыновская ключница; в другой руке он по-прежнему сжимал фонарь.

И Зина не заставила звать себя дважды: тут же метнулась к своему другу детства, встала у него за спиной. Эрик Рыжий повторил её движение: тоже оказался позади хозяина, под его защитой. А вот Мавра Игнатьевна странно промешкала: стала оглядываться по сторонам, то ли всматриваясь в умирашек, то ли выискивая какие-то иные пути отступления.

– Мавруша, да что же ты? – крикнула Зина.

А Иван сделал шаг вперёд и перехватил своё новое оружие поудобнее. Однако пустить его в ход, увы, не успел. Три рваных существа как бы упали на ключницу с разных сторон, валя её наземь, подминая под себя. И даже рокот ливня не заглушил того страшного крика, который в следующее мгновение издала купеческая экономка.

Глава 18

Между Сциллой и Харибдой

1

При виде того, что случилось, кровь загрохотала в ушах Ивана Алтынова оглушительнее, чем до этого – гром, а перед глазами вспыхнули многоцветные круги. Крик Мавры Игнатьевны ещё не успел оборваться, а Иван уже подскочил к месту её падения, нанёс наотмашь три удара подряд чугунным наконечником чапельника по головам кадавров, напавших на экономку. Все три удара достигли цели: купеческий сын даже при скудном свете своего фонаря разглядел, как проломились, будто картонные, три черепные коробки восставших мертвецов. И они все трое разом перестали (рвать бабу Мавру зубами) двигаться. Не теряя ни мгновения, Иван тремя пинками сбросил упокоившихся покойников со своей бывшей нянюшки. А потом хотел уже склониться к ней: помочь ей подняться. Однако то, что он увидел, ожгло его сильнее, чем давешний удар молнии. И купеческий сын будто прирос к месту секунды на две или на три.

Там, где у Мавры ещё недавно находилось горло, теперь зияла рваная рана размером с куриное яйцо, из которой толчками била кровь. При свете фонаря рана эта казалась чёрной и блестящей, словно нефть. Однако Иван Алтынов мог бы поручиться отцовским состоянием: на деле она была ярко-алой, словно лепестки мака.

– Ванечка, она жива? Они её не покалечили? – заполошно крикнула у него за спиной Зина.

И её голос вывел наконец купеческого сына из ступора. Иван уронил сковородочную ручку в траву, упал на колени и стал свободной рукой зажимать пульсирующую на горле Мавры Игнатьевны артерию, как если бы он и вправду мог остановить биение алого фонтана. Зина уже не спрашивала ничего: подбежала к нему, тоже согнулась над бедной ключницей, которая всё ещё была жива. И явно силилась что-то выговорить.

– Молчи, Мавруша, молчи! – забормотала поповская дочка.

Её чёрные волосы совершенно растрепались – свисали длинными, липкими от воды прядями вдоль всей её спины. А промокшее батистовое платье так плотно облегало её тело и так сильно просвечивало, что девушка выглядела почти что обнажённой. Но в тот момент данное обстоятельство её наверняка ничуть не волновало.

«А я и забыл, какая она красивая», – подумал Иван Алтынов. Однако мысль эта оказалась мимолётной: всё внимание он сосредоточил на бедной своей нянюшке. Та и не думала внимать словам Зины: окровавленные губы Мавры Игнатьевны беспрерывно шевелились. И она даже нашла силы, чтобы схватить Ивана за рукав промокшей рубахи и притянуть к себе, чтобы заставить его услышать себя. Лицо ключницы омывали струи дождя, и оно выглядело почти обычным – не измазанным кровью. Притом его и страдальческая гримаса не искажала! Алтыновская ключница явно сосредоточилась на чём-то, настолько важном для неё, что и собственная неминуемая гибель словно бы перестала иметь для неё значение.

– Твой дед… – прохрипела она в самое ухо Ивану и закашлялась – поперхнулась то ли собственной кровью, то ли попавшей ей в горло дождевой водой. – Они закололи его… А потом – в окно… Он не сам…

– Да, да, я знаю – я давно понял! – Иван низко наклонил голову и непроизвольно дёрнул рукой, которой зажимал страшную рану Мавры Игнатьевны, так что кровь из горла экономки плеснула ему прямо в лицо, но он и внимания на это не обратил. – Дед – не самоубийца! Но кто его заколол? Скажи мне!

Однако Мавра Игнатьевна уже переключилась на какую-то другую свою мысль – очевидно, более значимую для неё.

– Твой дед и я… – выговорила она, а потом прибавила ещё какую-то фразу, но так тихо, что Иван Алтынов ни одного слова разобрать не сумел.

А вот Зина – хоть и находилась чуть дальше от истекавшей кровью Мавры – каким-то чудесным образом уловила смысл сказанного.

– Ребёнок? – переспросила она и тоже склонилась к самому лицу Мавры. – У вас родился рёбенок? Но что с ним сталось?

И на сей раз лицо ключницы исказилось, но снова не от боли, а от невероятного напряжения.

– Сес… тра… – в два слога произнесла она. – Обещала – она будет…

И это оказались последние её слова. Фонтанчик крови, бивший из сонной артерии Мавры Игнатьевны, вдруг резко иссяк – Иван ощутил это своей ладонью, которую перестал омывать горячий кровоток. Лицо ключницы запрокинулось, как если бы она возвела глаза к небесам, – и ровно в этот момент над деревьями Духовского погоста снова полыхнул зигзаг молнии. Так что Иван Алтынов именно в этом ярчайшем свете, а не в тусклом отблеске фонаря увидел: черты Мавры Игнатьевны сперва застыли, а потом мгновенно опали, расслабились. И только после этого разжались пальцы, что сжимали рукав Ивановой рубахи.

2

Иван Алтынов почти не заметил нового раската грома, что прогромыхал над деревьями. Дыхание будто застряло у него в груди, и ему пришлось напрячь все силы, чтобы сделать вдох. Зато он отлично расслышал вопль, который последовал сразу за этим – такой отчаянный и протяжный, что даже рокот ливня не смог его заглушить. Но на сей раз кричал не человек. Эрик Рыжий, который до этого не издавал ни звука, теперь подал голос. И не ограничился одним только мявом: его вопль перешёл в утробное завывание боевого клича. Так что купеческий сын мгновенно уразумел, что происходит.

Он вскочил на ноги, успев подхватить с земли сковородочную ручку, и высоко поднял фонарь. Зина, которая мгновение назад не отводила глаз от Мавры Игнатьевны, тоже вскинула голову. И в ужасе прижала к груди сцепленные в замок руки, так что рукава промокшего батистового платья задрались чуть ли не до самых плеч девушки, как если бы это была ночная сорочка.

– Вставай! – закричал Иван, успев ощутить, как сильно ему хочется провести кончиками пальцев по этим обнажившимся рукам – почувствовать их влажную гладкость. – Хватай кота – и бежим!

Купеческий сын помнил – не смутно, а на удивление отчётливо, – что он видел незадолго перед тем, как молния ударила в чугунную лестницу у него в руках. Правики и левики – он про них не забыл. И теперь молился только, чтобы ещё не стало слишком поздно. Чтобы два круга мертвецов не успели соединиться. Это было то единственное, на что они с Зиной могли рассчитывать. Эрик не зря вопил самозабвенно и яростно: ходячие мертвецы взяли алтыновский склеп в кольцо, которое вот-вот могло замкнуться. Пока Иван и Зина ловили слова истекавшей кровью ключницы, восставшие покойники подобрались к ним так близко, что лишь благодаря рыжему зверю не застали их врасплох. Дождь заглушил те отрывистые хрипы, которые издавали поднятые из могил мертвецы, оказавшиеся теперь от живых людей шагах в трёх, не более.

И всё же благодаря фонарю Мавры Игнатьевны купеческий сын и его спутница сумели разглядеть в цепи мертвецов небольшой, в полсажени, разрыв. Куда они и устремились со всех ног.

– Беги рядом со мной, чтобы я тебя видел! – крикнул Иван, и Зина даже не стала тратить время на ответ – только кивнула, давая понять, что услышала его.

Иван подумал мельком: хорошо, что девушка осталась в одних чулках. Не то она непременно стала бы оскальзываться на раскисшей земле. И запросто могла упасть, а заодно и выронить кота, который ошалело вертел круглой башкой у неё на руках. Тут им заступил дорогу один из восставших покойников – Иван даже не сумел понять, принадлежал прежде этот скелет в балахоне мужчине или женщине. Впрочем, никакого значения это не имело. Купеческий сын коротко и экономно взмахнул сковородочной ручкой, снёс кадавру половину черепа, и они с Зиной даже не остановились при этом.

Однако Иван Алтынов ощутил, как ладонь его правой руки начало болезненно саднить, когда он опустил чапельник на голову ходячего мертвеца. Да и левая рука, в которой Иван держал фонарь, была словно искусана десятком пчёл. Однако купеческий сын никак не мог припомнить, из-за чего это происходит. Про правиков и левиков он не забыл, но немаленькая часть других воспоминаний из его головы выветрилась начисто.

«Да и шутка ли, – подумал он, – когда минуло десять лет! И столько всего произошло со мною!»

Ни на миг купеческий сын не усомнился: всё то, что он видел и испытал, случилось с ним взаправду, не было наваждением. Иначе откуда, к примеру, ему было бы известно, что восставших покойников знатоки оккультизма именуют кадаврами? Да и откуда бы он узнал само это слово – оккультизм? И, главное, каким бы образом он, сын уездного купца, сумел понять, что стало первопричиной того малого Армагеддона, который случился на Духовском погосте?

Между тем они с Зиной успели уже отбежать от алтыновского склепа шагов на двадцать. И это следовало признать своего рода чудом: на них пока никто не напал, не считая того бесполого скелета, который встретился им вначале. Они бежали не к самым воротам погоста – те находились чуть в стороне от направления, которое выбрал Иван. Но он рассчитывал, что так они сумеют проскочить между Сциллой и Харибдой: между сходящимися кругами правиками и левиками. Если, конечно, он, Иван Алтынов, правильно вспомнил, где эти круги располагались. И если (Сцилла и Харибда) правики и левики не успели ещё сомкнуться между собой.

Между тем дождь начал понемногу стихать. Да и раскат грома после очередной вспышки молнии прозвучал только через пять или шесть секунд. Грозовая туча явно уходила в сторону от города Живогорска. Так что Иван Алтынов хотел уже слегка перевести дыхание, когда увидел их – память его не подвела: они нарезали круги именно там, где он и думал. Вот только численность правиков и левиков возросла теперь примерно раза в три. И на размокшей земле многие из них не устояли на ногах, попадали, создавая там и сям нагромождения, которые напоминали дёргающиеся сами собой вязанки хвороста. Об одну из таких вязанок и споткнулась Зина – даже отсутствие обуви её не выручило. И начала заваливаться вперёд – прямо туда, где из мнимого хвороста вздымались к небу костлявые сучья двух искривлённых рук.

3

Эрик Рыжий в темноте видел превосходно – уж всяко лучше людей, сопровождавших его! И он-то ещё за пару шагов заметил, куда именно несут ноги ту особу, которая крепко прижимала его к мягким выпуклостям на своём теле. Несли её ноги прямо к разлёгшемуся на земле жуткому существу, о которое она неизбежно должна была запнуться. И если бы Рыжий владел человеческой способностью произносить слова, он непременно предупредил об опасности девицу с растрёпанными чёрными волосами, которую его хозяин именовал Зиной. Но увы: разговаривать человеческим голосом коты не умеют. А тот короткий предостерегающий мяв, который Эрик успел издать, Зина за шумом дождя даже и не расслышала. Зацепившись ногой за костлявую конечность лежачего, она испуганно ахнула и начала падать, непроизвольно выбросив вперёд обе руки, как это свойственно людям.

Собственно, это Рыжего и выручило – то, что растрёпанная девица выставила руки перед собой. И перестала притискивать его к себе. Котофей совершил длинный и высокий прыжок, перескочил через лежачего и очутился шага на два впереди падающей Зины. Впрочем, едва Эрик приземлился, как тут же совершил разворот, с отвращением ощутив раскисшую грязь у себя под лапами. И страшно изумился, когда понял: растрёпанная девица всё-таки не упала! Каким-то невероятным образом её успел схватить поперёк туловища хозяин Рыжего – Иван, который, правда, стал вдруг каким-то не таким – перестал походить на себя прежнего, пусть даже внешне ничуть не преобразился. И котофею было невдомёк: как это Зина не замечает, что хозяин его теперь – другой?

Хотя, конечно, растрёпанной девице сейчас явно было не до того, чтобы вникать в подобные тонкости. Было просто чудом, что она не угодила прямо в почерневшие зубы существа, которое разевало пасть на земле и тянуло к Зине руки, более всего походившие на обглоданные собаками кости. Но, чтобы спасти свою подругу от падения, хозяину Эрика пришлось бросить наземь не только ту палку с железякой на конце, которая так пригодилась ему, когда он снёс ею башку ещё одному костлявому. Иван бросил себе под ноги также и фонарь, служивший двоим людям единственным источником света. При падении стекло фонаря не разбилось, однако вставленная в него свеча мгновенно погасла. И в этот же самый момент ночное небо пересёк очередной ослепительный зигзаг голубого цвета.

4

Иван Алтынов при вспышке молнии разглядел всё, что их окружало. Причём в таких деталях, какие он предпочёл бы не видеть вовсе. Ливень превратил восставших мертвецов в раскисшие подобия истлевших звериных чучел, которые не только скалили зубы, но и безостановочно ковыляли куда-то: подёргиваясь, приволакивая ноги, но при этом не сбиваясь с выбранного направления. Казалось, что некий безумный таксидермист, который создал их всех и придал им подобие жизни, вложил в их черепные коробки некую одну на всех идею, которая заставляла восставших покойников почти синхронно вышагивать по Духовскому погосту. И да: они по-прежнему двигались двумя сходящимися кругами. Однако никакого устойчивого расстояния между этими жерновами мертвецов больше не оставалось. Рваные силуэты то сходились между собой – возможно, сбивая друг дружку с ног, – то расходились. Так что мимолётные просветы меж ними всё-таки возникали. Вот только вспышка молнии промелькнула слишком быстро. А брошенный Иваном на землю фонарь погас. Да, они с Зиной и Эриком могли бы попытаться проскочить между Сциллой и Харибдой, но для этого им требовалось хоть сколько-нибудь света.

– Я поставлю тебя на землю – постарайся не упасть! – крикнул купеческий сын Зине в самое ухо.

И как мог бережнее опустил девушку на землю – туда, где, как Иван успел заметить при вспышке молнии, других вязанок хвороста не лежало. Он предпочёл бы и вовсе не выпускать Зину из своих рук; по крайней мере, держать её как можно дольше, ухватив поперёк талии, тонкой, горячей, слегка пульсирующей от биения сердца под рёбрами. Но, во-первых, требовалось соблюдать приличия. А во-вторых, он, Иван Алтынов, не имел никакого права растрачивать драгоценные секунды на потакание своим чувствам.

Между тем во мраке будто сверкнули два огромных топаза: Эрик Рыжий, о котором Иван вспоминал только что, оказался возле ног своего хозяина. И его глаза, способные улавливать и отражать даже самые ничтожные отблески света, горели во тьме словно звёзды.

«Путеводные звёзды!» – подумал Иван. И его наполнила смутная надежда.

Он сунул руку в карман своих заплатанных штанов, куда до этого опустил огниво, полученное от ключницы, нашарил на земле брошенный фонарь и, открыв его стеклянную дверцу, с первой искры заново запалил свечу внутри. А потом вручил фонарь Зине, а сам подхватил Рыжего с земли. Кот смотрел ему прямо в глаза, будто ждал чего-то.

Иван Алтынов провёл ладонью по мокрой шерсти на спине котофея и по его острым ушам.

– Слушай меня, малыш! – проговорил он, понимая, какое это безумие ставить на кон спасение их с Зиной жизней в расчёте только на то, что его кот верно сообразит, чего от него хочет хозяин. – Сейчас я опущу тебя на землю, и ты беги к воротам! Беги домой! А мы побежим за тобой. Увидишь что-то страшное – остановись! И мы тогда остановимся тоже. Но, уж если поймёшь, что дорога свободна, тогда несись что есть духу!

И с этими словами купеческий сын спустил кота с рук – поставил его на все четыре лапы возле своих сапог.

5

Зина поневоле вспомнила слова бабы Мавры о том, что Ванечка двинулся умом. Да и как ещё можно было истолковать то, что Зина сейчас услышала и увидела: её друг детства поговорил со своим котом – дал ему задание. А потом отправил Рыжего это задание выполнять!

Однако котофей явно не усомнился в умственных способностях своего хозяина. И словно бы понял всё, о чём тот ему говорил. Не успел Иван Алтынов опустить Эрика на землю, как тот ринулся вперёд – чуть ли не галопом. И Зина, отлично знавшая топографию Духовского погоста, должна была признать: устремился кот не куда-нибудь, а именно к воротам.

– За ним! – Иван выхватил у Зины фонарь, стиснул свободной рукой её оголённый локоть, повлёк за собой. – Мы не должны от него отстать.

Зина хотела было сказать своему Ванечке, чтобы он поднял с земли сковородочную ручку. Но они уже бежали прочь от того места, где осталась лежать эта кухонная принадлежность. И Зина видела, как впереди поднимается трубой, будто башня крохотного маячка, пушистый хвост Эрика Рыжего.

Огонёк свечи позволял людям видеть, куда бежит кот, и следовать за ним. Но не более того. А вот сам Рыжий наверняка видел куда больше. И Зина подумала: какое счастье, что она сама не обладает ночным кошачьим зрением, которое именуют мудрёным словом никталопия! Будь иначе – и открывшаяся ей картина наверняка свела бы её, Зину, с ума ещё раньше, чем до неё добрались бы умирашки. Ибо сквозь шум постепенно стихающего дождя она всё более явственно различала в окружающем мраке, как шлёпают по раскисшей земле их ноги. И как из их глоток вырываются звуки мнимого дыхания, сопровождаемые теперь водянистым бульканьем. Неживые создания явно успели если не наглотаться воды, то изрядно ею пропитаться. И теперь поглощённая ими влага стремилась вырваться наружу, как рвутся наверх газовые пузыри в болотистой трясине.

И едва Зина успела вспомнить о болотах, как ноги её словно бы и вправду погрузились в подобие неглубокой топи. Девушка снова поскользнулась, вскрикнула, но Ванечка держал её крепко, не позволил ей потерять равновесие. Тем не менее бег им пришлось замедлить. И, вероятно, только это их и спасло.

Эрик Рыжий внезапно резко метнулся вбок – влево. А потом совершил разворот и помчал назад, к Зине и её спутнику. Прямо возле них раскинул мокрые ветви гигантский дуб, и котофей в мгновение ока взобрался по его стволу вверх, будто взлетел. Саженях в трёх над землёй, где от ствола отходила толстая ветка, Рыжий остановился, улёгся на облюбованную ветку брюхом и свесил вниз круглую башку. Глаза кота сияли, отражая свет фонаря, и походили на два маленьких зеркальных колодца.

– Что это с ним? – изумилась Зина.

И только потом догадалась посмотреть вниз. Но лучше бы она и не смотрела: сердце у неё зашлось от ужаса и омерзения. Она поняла, в какое такое болото погрузились её необутые ноги.

Кляклое вещество у неё под ногами представляло собой раздавленных, превращённых в кисель умирашек. Сколько раз по их телам прошлись ступни их сотоварищей, оставалось только гадать. Зато о том, где находились эти сотоварищи сейчас, гадать не приходилось вовсе: они двигались по дуге в их сторону, заметно забирая вправо. От них-то явно и удирал Рыжий, когда совершал свой прыжок и карабкался на дерево.

– Это – правики, – произнёс Иван Алтынов громко; шептать и таиться явно уже не имело смысла. – А где-то рядом должны быть и левики. Именно здесь их круги смыкаются и размыкаются. Наши Сцилла и Харибда – это не чудища, живущие на скале и в водовороте, как в «Одиссее» Гомера. Это – два водоворота с чудищами, коим несть числа. Точнее, два кадавроворота. Уж извини меня за эту абракадабру, Зинуша…

– И что же нам теперь делать?!

– То же самое, что сделал Одиссей, когда спасался от Харибды. Других вариантов нет.

Глава 19

Новый Одиссей

1

Иван Алтынов в прежней своей жизни не сумел окончить даже начальную гимназию. А домашние учителя, которых нанимал для сына Митрофан Кузьмич, не особенно налегали на древнегреческую литературу. Так что несостоявшийся гимназист Иванушка читал в своё время Гомера только в переводе. И не особенно этими виршами впечатлился. Однако за десять лет много всего переменилось в купеческом сыне и его миросозерцании. Да и не играло сейчас особой роли знание или незнание Гомеровых строк. Ведь даже Эрик Рыжий понял, что нужно делать – без всякого знакомства с «Одиссеей».

Иван поднял фонарь над головой – стал торопливо оглядывать окружавшие их деревья. Но Рыжий и тут не сплоховал: выбрал единственный приемлемый вариант. Да, в десятке шагов росли деревья, нижние ветви которых располагались ближе к земле, чем у раскидистого дуба, на который взобрался котофей. Однако между Иваном, Зиной и теми деревьями вышагивали по двум сходящимся дугам ходячие покойники. Так что выбора не оставалось.

Мимолётно купеческий сын пожалел о брошенной возле фамильного склепа чугунной лесенке. Но возвращаться за ней не представлялось возможным. И, повернувшись к Зине, Иван Алтынов проговорил:

– Зинуша, мы должны взобраться на это дерево – на тот дуб, где сидит Рыжий. Сейчас я подниму тебя к себе на плечи, а потом подсажу, чтобы ты могла ухватиться за нижнюю ветку.

И с этими словами он поставил фонарь на землю, а потом простёр к Зине руки, чтобы принять её в подобие объятий.

– Понимаю, – быстро сказала Зина. – Одиссей, чтобы не угодить в водоворот Харибды, ухватился за ветви смоковницы, которая росла на берегу. Повис над водой.

– Точно! А сейчас – поторопись! Правики и левики вот-вот соединятся.

Однако поповская дочка вместо того, чтобы шагнуть к Ивану, отступила от него на шаг.

– Нет, – сказала она твёрдо, – я не полезу.

– Что?!

Иван Алтынов решил: он ослышался, неправильно понял Зинины слова из-за шума дождя. Ну, никак не могла его подруга детства – благоразумнейшея девица, дочь священника – заявить такое! Краем глаза Иван различил, как из сумерек, которые почти не рассеивал свет фонаря, к ним подступают рваные тени. Но взгляда от Зины он не отвёл и протянутых рук не опустил.

– Если ты останешься внизу, – произнесла Зина ровным тоном, как словно бы они беседовали в гостиной её отца, – то кто подсадит тебя самого? Ты не кузнечик и не австралийский кенгуру – до ветки не допрыгнешь.

Иван увидел, как от полукруга правиков одновременно отделились два силуэта и заковыляли к ним с Зиной – не быстро, но очень уж целеустремлённо. Точно по прямой – по кратчайшему расстоянию.

– Мне тоже кое-кто поможет забраться наверх, – сказал Иван. – Кто именно, сама увидишь. А сейчас прекращай свою эскападу! Лезь мне на плечи, живо!

И то ли Зину повергло в изумление слово эскапада, которое Иван Алтынов в прежней жизни никогда не употреблял, то ли она тоже заметила ту устрашающую парочку, что двигалась к ним. Но только на сей раз поповская дочка послушалась его: позволила Ивану взгромоздить себя на плечи. И ни слова протеста не произнесла потом, когда купеческий сын довольно-таки бесцеремонно подтолкнул её снизу. Можно сказать, забросил на нижнюю ветку величественного дуба к Эрику Рыжему.

Девушка перекинула ногу через толстую ветку, уселась на неё верхом, явно решив манкировать приличиями. Она даже и не заметила, что юбка её при этом задралась выше колен. Зато Иван заметил это и помимо воли задержал взгляд на стройных ножках Зины. Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы перестать неучтиво разглядывать дочку священника.

А Зина между тем свесилась с ветки, как если бы снова решила взять пример с Эрика.

– Но кто же тебе поможет? – крикнула она, и в её голосе прозвучали злость, обида и самый настоящий ужас. – Ты меня обманул, да?

– Я никогда тебя не обману, – сказал Иван, а потом обернулся – поглядел через плечо на две шатающиеся фигуры, которым оставалось до него не более пяти шагов.

2

Валерьян Эзопов открыл глаза и с четверть минуты не мог понять не только то, где он, но даже и то, кто он. Это место, где он сейчас пребывал, определённо была не его спальня – не та комната, какую выделил ему дядя Митрофан Кузьмич в своём доме. И только потом – при виде трёх масляных ламп, свет которых жёг ему глаза – Валерьян уразумел: он по-прежнему находится в гостиной большого купеческого дома на Губернской улице. Лежит на том диване, с которого он свалился во время беседы с Софьей Кузьминичной, сидящей сейчас у него в ногах.

– Ну, слава богу! – воскликнула она, когда заметила, что Валерьян разлепил веки и смотрит на неё. – А я уж боялась – придётся посылать за доктором. Ты изрядно меня напугал, друг мой, когда с тобой вдруг ни с того ни с сего приключился обморок!

Впрочем, ни по тону Софьи Эзоповой, ни по выражению её ухоженного, моложавого лица никто не сделал бы заключения, что она хоть в малейшей степени напугана.

– Кто уложил меня на диван, маменька? – спросил Валерьян, чтобы только не молчать; собственный голос показался ему тоненьким и жалким, как скрип наполовину оторвавшегося оконного ставня, раскачиваемого ветром.

– Да я и уложила! Мы, женщины, совсем не так слабосильны, как ваш пол привык о нас думать. Не звать же мне было, в самом деле, прислугу? Завтра весь дом стал бы судачить, что мой сын лишился чувств во время самого обыкновенного разговора.

Когда она произносила последнюю фразу, тон её переменился, что Валерьян тотчас же отметил. Вот только что она говорила спокойно, даже насмешливо. А затем в голосе её внезапно прорезались нервические, беспокойные ноты. И, говоря, она так и вцепилась взглядом в Валерьяна. Поглядела на него не то чтобы испытующе, а как будто с неким подспудным смыслом.

«Она хочет понять, помню ли я, о чём шёл наш с ней разговор перед самым моим обмороком, – подумал Валерьян. – Но вернее всего, она пытается выяснить, какая именно её фраза так на меня подействовала? Из-за чего я потерял сознание, как экзальтированная барышня в театре, на постановке трагедии Шекспира?»

Сам-то Валерьян хорошо помнил, по какой причине на него накатила дурнота. Но, уж конечно, помогать Софье Кузьминичне, давать ей подсказки относительно себя он отнюдь не планировал.

– Не вернулись ли дядя Митрофан Кузьмич и кузен Иван? – перевёл он разговор на другую тему.

И с удовольствием отметил: его собеседница издала короткий разочарованный вздох.

– Увы, нет, друг мой, – сказала она. – И Лукьян Андреевич думает уже: а не послать ли за исправником? Ведь куда, спрашивается, они оба могли запропаститься? Лукьян сказал: подождём ещё час, а потом он заложит коляску и сам поедет к исправнику домой. Не в полицейскую же управу нам обращаться – семейству купца первой гильдии? А ну как Митрофан с Иваном попросту заночевали у каких-либо из знакомых и к утру объявятся? Мы тогда для всего Живогорска станем посмешищем.

Валерьян мог бы дать голову на отсечение, что купец первой гильдии и его придурковатый сынок ни у каких знакомых сейчас не ночуют. Но вслух произнёс:

– Уверен: Лукьян Андреевич прав. – А потом прибавил, будто спохватившись: – А что Мавра Игнатьевна? Не объявилась ещё?

– Увы, нет. Потому-то я и предпочла сама тебя уложить на диван, друг мой. Будь она дома – я, уж конечно, не преминула бы позвать её на помощь. Уж кто-кто, а Мавруша точно не стала бы болтать о наших с тобой секретах.

3

Иван Алтынов одним рывком выдернул кожаный пояс из своих заплатанных штанов, которые, по счастью, и без того на нём сносно держались. А потом сделал из этого пояса подобие петли и сам шагнул навстречу тому из двух восставших покойников, который был к нему ближе.

– Ванечка, стой! – закричала сверху Зина.

«Только бы она не удумала спрыгнуть вниз – спасать меня!» – мелькнуло в голове у Ивана. Однако у него не оставалось даже лишней доли секунды, чтобы поглядеть, не оправдались ли его опасения. Резкой подсечкой он ударил по ногам первого из ходячих мертвецов, и тот упал на размокшую землю, протягивая к Ивану костлявые руки с безобразными скрюченными пальцами. А купеческий сын уже произвёл аналогичный манёвр со вторым из мертвецов, направлявшихся к нему. Тот упал, как и первый. Но тут же стал делать попытки подняться: принялся извиваться на мокрой земле, работая коленями и локтями, чтобы от неё оттолкнуться.

– То, что надо, – прошептал Иван.

Он повернулся к первому из восставших покойников, сбитых им наземь, и обнаружил то, что и предполагал: удар по ногам перешиб тому обе голени. Даже в тусклом свете фонаря, стоявшего на земле, это было видно вполне отчётливо. Злосчастное мёртвое существо явно было бесполезно для плана, который измыслил Иван. Купеческий сын шагнул к голове упавшего и, ударив сверху ногой, проломил ему череп. Костлявые руки немедленно упали, и скрюченные пальцы перестали сжиматься и разжиматься. А Иван тут же поспешил ко второму из мертвецов, костяк у которого явно оказался гораздо более крепким: его ноги после удара остались в целости. И он вот-вот мог снова на них встать.

Зина продолжала что-то кричать сверху, но, по крайней мере, не пыталась предпринять ничего безрассудного. И купеческий сын даже не вслушивался в её слова – ему было не до того.

Ухватив свой ремень наподобие конской уздечки, он вплотную подступил к извивавшемуся на земле мертвецу – склонился над его головой. И одним движением набросил ему на голову свой ремень – так, чтобы тот, полностью уподобляясь уздечке, очутился точно между истлевшими мёртвыми губами. Закрыл бы восставшему покойнику его разинутую пасть.

Мертвец немедленно стал кусать кожаный ремень, быстро и часто вонзая в него почерневшие зубы. И от вида этих зубов купеческий сын испытал приступ дрожи, которая пробила его от пяток до самой макушки. Тот страх, который он, Иван Алтынов, преодолел давным-давно, не вернулся к нему – всего лишь вспомнился ему. Но одного воспоминания хватило, чтобы купеческий сын промешкал лишнюю секунду – с такой силой пережитый в детстве ужас довлел над ним когда-то. И мертвец, крутанув безволосой головой, едва не сбросил с себя узду, наброшенную на него Иваном.

Но тот уже совладал с собой. Дёрнув ремень на себя, купеческий сын стянул его с такой силой, чтобы захрустели зубы мертвеца, в этот ремень впивавшиеся. А два или три зуба так и вовсе вывалились из челюстей ходячего покойника, в которых ничего не осталось от дёсен. Будь это существо живым, оно наверняка взвыло бы от дикой боли. Но живой мертвец, уж конечно, не ощутил ничего. И возобновил свои попытки встать на ноги, разве что кусать ремень перестал, поскольку прочная полоса кожи не позволяла ему больше смыкать уцелевшие зубы. Так что настало время для главной части того сумасбродного плана, который хотел привести в исполнение Иван Алтынов.

Он быстро поглядел направо и налево: круги мертвецов неумолимо приближались друг к другу, но пока не смыкались. И самым ближним из ходячих покойников оставалось ещё около десятка шагов до того дуба, под ветвями которого укрывался Иван.

«Пора!» – подумал он, ибо несчастное создание, на которое была наброшена узда, стало подниматься с земли, явно намереваясь встать в полный рост. И рост этот, по счастью, был не маленьким.

Иван Алтынов не умел прыгать так, как это делают кузнечики или, паче того, кенгуру. Зина Тихомирова не ошиблась. Однако сие не означало, что Иван не сумел бы вскарабкаться на небольшое дерево, подобие коего и являл сейчас собой восставший покойник. Это псевдодерево не могло похвастаться устойчивостью, поскольку не имело корней. Но зато оно обладало непоколебимым упорством, которое заставляло его сохранять вертикальное положение, даже когда на него навалился вес человека, взбиравшегося на него. А Иван Алтынов телосложением обладал отнюдь не субтильным и весил никак не меньше пяти пудов.

«Только бы его скелет выдержал – не подломился!» – подумал купеческий сын.

А потом стянул ремень на голове мертвеца тугой петлёй и, всеми силами стараясь держать балансировку, встал мертвецу на плечи и стал распрямляться.

4

Сказать, что Зина удивилась и ужаснулась при виде того, что вытворяет её друг детства, означало бы непомерно приуменьшить её эмоции. Если бы неживое существо, на плечах которого раскачивался сейчас Ванечка, решило сойти со своего места, то купеческий сын не просто свалился бы наземь. Он угодил бы прямо в объятия тех правиков и левиков, что подступали к ним под затихающим дождём.

– Давай руку! – крикнула Зина, свешиваясь с толстой дубовой ветки.

Вряд ли она сумела бы удержать Ивана Алтынова, однако в тот момент Зине такая мысль даже в голову не пришла. Впрочем, Иван почти тут же сам – с ловкостью мартышки – уцепился обеими руками за дубовую ветку, которая простиралась прямо у него над головой. И на этой ветке повис, держась, как показалось Зине, одними только кончиками пальцев. Девушка тут же подалась к своему Ванечке, схватила его за правое запястье, потянула на себя. И одновременно с этим купеческий сын отпихнул ногами того умирашку, с плеч которого он перебрался на дерево. Каким-то образом, не глядя, он ухитрился попасть каблуком своего сапога по виску этого жуткого существа – пробить ему голову. Ходячий мертвец упал ничком. И новых попыток подняться уже не предпринимал.

Впрочем, падение умирашки Зина увидела мимолётно, краем глаза. Всё своё внимание она сосредоточила на Ванечке. Пытаясь втянуть его на ветку, девушка чуть было сама не сверзилась вниз. Но Иван Алтынов снова показал себя невероятным ловкачом. Мало того что он смог подтянуться на одних только кистях рук, уподобляясь цирковому акробату. Так он успел ещё и Зину поддержать, когда та вздумала терять равновесие. Он уселся на ветку не верхом, а боком, что, пожалуй, могло бы показаться ироничным. Мужчина сидел на дереве, словно в дамском седле, а дама – словно в мужском. Однако Зина пребывала совсем не в том состоянии, чтобы оценить иронию сложившейся ситуации. Её только что качнуло вбок так резко, что не поддержи её Иван – и она уже лежала бы на земле. По всем вероятиям, с переломанными костями.

– Держись за ветку обеими руками – как можешь крепко! – велел ей Иван.

И Зина в который уже раз удивилась этому его новому тону: твёрдому, не предполагающему возражений. И снова ей страшно захотелось спросить своего Ванечку, что тот имел в виду, когда упомянул про десять лет. Но купеческий сын, велев ей крепче держаться, сразу же устремил свой взор вниз. И Зина вслед за ним стала глядеть в ту же сторону.

Дождь почти перестал, и только редкие капли шлёпали теперь по дубовым листьям. А фонарь, оставленный Иваном на земле, всё ещё продолжал гореть. Так что сама Зина, Иван и, несомненно, Эрик могли ясно видеть, что происходило сейчас внизу.

Там, почти точно под дубом, на который они все трое влезли, соединились Сцилла и Харибда. Правики и левики, которые до этого только нарезали сходящиеся круги, теперь не просто сошлись вплотную. Они сшиблись, как древнеримские гладиаторы на арене. И падали на землю там и сям, сбиваемые с ног своими неживыми соплеменниками, которые, впрочем, зачастую повторяли их участь. Теряли равновесие при соударении с другими умирашками или же валились под напором более крупных, чем они сами, созданий. Всех, кто падал, тут же начинали затаптывать – вминать в размокшую землю. И уже через минуту траву под дубом почти сплошь покрыл гнусный ковёр из раздавленных мертвецов.

Некоторые из них продолжали шевелиться, подёргивали руками и ногами, явно порываясь подняться. Но стоило чьей-либо ступне продавить им голову, тут же затихали. Увы, и на фонарь с единственной свечкой кто-то из умирашек тоже вскоре наступил. Зина услышала хруст стекла, и на несколько мгновений перестала видеть что-либо вообще – из-за контраста наступившего мрака с тусклым, но всё же освещением. А когда Зинины глаза чуть-чуть привыкли к темноте и девушка смогла различать очертания силуэтов внизу, ей сделалось ясно: правики и левики, продолжая своё коловращение, движутся дальше. Отступают от старого дуба. И круги их постепенно начинают отдаляться один от другого.

– Мы должны слезать! И немедленно! – Иван Алтынов прикоснулся было к плечу Зины, но тотчас отдёрнул руку, словно обжегшись, и дальше говорил слегка сдавленным голосом: – Пожалуй, это хорошо, что земля внизу теперь не твёрдая. Ведь нам придётся прыгать, а света у нас больше нет. Одна надежда на него. – И он потянулся к рыжему коту – вероятно, с намерением спустить его вниз.

Однако Эрик не стал этого дожидаться – спрыгнул с дерева сам. Что ему была высота в две с половиной сажени? Крутанувшись на месте, Рыжий молниеносно огляделся по сторонам. И по кошачьему силуэту, который смутно обрисовался во тьме, Зина поняла: Эрик запрокинул башку и смотрит сейчас прямо на них с Ванечкой. Явно давая понять, что время дорого и долго их ждать он не станет.

Глава 20

Глаза не лгут, и не обманывает слух

1

Отец Александр Тихомиров вернулся из своей пастырской поездки, когда время уже перевалило за полночь. И не удивился тому, что в его собственном доме на Губернской улице ни одно окошко не светится. Ничего иного он увидеть и не ожидал. Его дочь давно уже должна была улечься спать – у них заранее было уговорено: если отец допоздна задержится, она его возвращения дожидаться не станет.

Однако протоиерей, сходя со своей брички, которой он сам же и правил всю дорогу, не сумел разглядеть ни одного огонька и на всей Губернской улице. Только в отдалении – там, где на пересечении Губернской и Пряничного переулка стоял дом купца Алтынова – желтели освещённые окна. Похоже было, что все соседи протоиерея спали сейчас непробудным сном. Что казалось весьма странным, если принять во внимание отгремевшую только-только грозу. При таких громовых раскатах, а паче того – при таких высверках молний, какие отец Александр наблюдал всю дорогу, мудрено было бы забыться сном.

Впрочем, размышлять об этом прямо сейчас священнику не хотелось. Он весь промок насквозь в своей не имевшей козырька бричке и полагал необходимым как можно скорее переодеться, чтобы, чего доброго, не схватить простуду. Но сперва ему нужно было распрячь лошадь, завести её в конюшню и задать ей овса. Обычно священнику помогал с бричкой приходящий работник, живший в соседнем доме, и батюшка даже постучал несколько раз к нему в окошко и окликнул по имени. Но никто не отозвался. Всё указывало на то, что соседи его и вправду крепко спят – их не добудиться.

Протоиерей вздохнул, взял лошадь под уздцы и собрался уже завести её во двор, чтобы там собственноручно распрячь. Да так и застыл на месте, поскольку случайно поглядел в ту сторону, где располагался Духовской погост со Свято-Духовским храмом.

В первый момент священник решил: зрение его обманывает. Да и потом, Губернская улица была почти вся погружена во мрак. Лишь два фонаря, прикреплённые к бричке отца Александра, давали какое-никакое освещение. В их неярком свете ему и предстала картина, ошеломившая его куда больше, чем недавняя гроза. И даже больше, чем непробудный, необъяснимо крепкий сон всех его соседей.

Эти фигуры, которые двигались сейчас в его сторону, – они просто не могли являть собой то, о чём он подумал. Такого просто не могло быть.

2

Чтобы спуститься с ветви старого дуба, Ивану и Зине пришлось прыгать. И, конечно же, Иван спрыгнул первым, почти чудом сумев приземлиться на ноги. Впрочем, как он и думал, почва внизу отнюдь не была твёрдой – и ливень размочил её, и ходячие мертвецы добавили ей грязевой слякоти своими раздавленными телами. Так что расшибиться всерьёз даже при неудачном падении вряд ли здесь было бы возможно.

– Прыгай! – крикнул он Зине, быстро оглядевшись по сторонам. – Я тебя поймаю!

Во мраке трудно было рассмотреть что-то определённое, но всё-таки Иван понадеялся, что правики и левики продолжают сейчас своё коловращение на некотором расстоянии от них с Зиной и Эриком. Рыжий не убежал – застыл в напряжённой позе у ног своего хозяина, нервно отмахивал вправо-влево пушистым хвостом и явно вслушивался в то, что происходило в ночи: уши его стояли топориком. Но похоже было, что котофей, как и сам Иван, не слышит тех звуков, которые предваряли приближение восставших покойников, – сиплого посвиста, который издавали их мёртвые глотки.

Зина не заставила просить себя дважды – сползла с ветки, держась за неё обеими руками, а потом спрыгнула. И её белая батистовая юбка мелькнула в воздухе, надувшись колоколом. Иван поймал девушку у самой земли, крепко ухватив её за подмышки. И ощутил, сам себя стыдясь, горячую мягкость её груди и скользкую гладкость кожи под мокрым платьем. Но он тут же поставил девушку на ноги. Так что она, по счастью, не успела заметить того краткого смятения, которое испытал Иван.

Эрик Рыжий, словно бы только этого момента он и дожидался, тут же сорвался с места и помчал к воротам погоста. А его хозяин крепко сжал руку поповской дочки, и они вдвоём устремились за рыжим котярой следом.

Иван и сам не помнил, как они добежали до чугунных ворот. Эрик мгновенно ввинтился между двумя прутьями с острыми навершиями на концах и выскочил наружу. А Ивану пришлось ещё разматывать цепь, соединявшую створки ворот. Но и тогда он ладонь Зины не выпустил: действовал одной свободной рукой.

Ворота распахнулись, выпуская двух людей за пределы погоста. И после этого купеческий сын не поленился – вернул цепь на прежнее место. Он планировал вскоре возвратиться сюда и совсем не жаждал, чтобы к его возвращению кладбищенские обитатели разбрелись кто куда. Это уж никак не согласовалось бы с тем, что он замыслил.

Но, едва выбравшись на дорогу, что вела к погосту, они с Зиной оба осознали, что бежать больше не могут – просто упадут, если попробуют это сделать. И, по-прежнему держась за руки, они не побежали – побрели по Губернской улице: прочь от страшного места, где мертвецы расхаживали кругами по раскисшей земле. Эрик Рыжий, который явно вымотался ничуть не меньше, чем его люди, так жалобно мяукал у ног Ивана, что тому пришлось поднять кота с земли и сунуть себе за пазуху. И только рыжая кошачья голова высовывалась теперь из горловины Ивановой рубахи.

Иван понимал: им следовало бы поспешить, прибавить шагу. Но даже у него самого не оставалось на это сил, а у Зины, надо думать, и подавно. Они шли, почти приволакивая ноги, на которых у Зины оставались одни чулки. И не глядели ни по сторонам, ни вперёд – только вниз, чтобы в дополнение ко всем злоключениям этой ночи не запнуться обо что-нибудь и не растянуться на дороге. Точнее, это сам Иван по сторонам не глядел, поскольку вёл за собой Зину, держа её за руку. А вот у Зины благодаря этому имелась возможность худо-бедно оглядывать окрестности. Так что именно она, а не купеческий сын, заприметила свет впереди.

– Смотри, Ванечка! – воскликнула она. – Да ведь это папенькина бричка!

Иван вскинул голову. Впереди и вправду маячили очертания одноконной брички с двумя фонарями по бокам. А рядом застыл, будто в оцепенении, дородный мужчина в священнической рясе.

3

Протоиерей Тихомиров видел в тусклом свете, как к нему приближаются медленным шагом две фигуры. Одна из них, вне всякого сомнения, принадлежала его дочери Зинаиде – уж её-то он при любом освещении узнал бы. А вот насчёт её спутника у священника в первый момент возникли сомнения. С одной стороны, этот рослый, плечистый молодой человек по внешним приметам походил на сына церковного старосты, купца Алтынова – Иванушку. Но, с другой стороны, назвать Иванушкой этого молодого человека у отца Александра сейчас не повернулся бы язык. Что-то неуловимо, но явственно переменилось в Иване Алтынове за то короткое время, что минуло с момента их последней встречи. И походка его сделалась иной, куда более твёрдой. Это виделось отцу Александру совершенно отчётливо даже сейчас, когда молодой человек переставлял ноги в явном утомлении. И голову он держал теперь как-то не так. Если бы священник не знал Ивана Алтынова с самого его появления на свет, то мог бы решить, что в посадке его головы проглядывает самый натуральный аристократизм. А главное – Иван крепко держал за руку его дочь Зину, чего прежде никогда в жизни себе не позволил бы!

Впрочем, даже не это поразило отца Александра более всего. Да что уж там говорить – привело кроткого священника в состояние, которое вполне можно было охарактеризовать словом «ярость». Вид этих двоих свидетельствовал… Впрочем, о чём именно он свидетельствовал, священник не решился додумать. Иначе, чего доброго, он ещё набросился бы с кулаками на Ивана Алтынова, которого он когда-то крестил и к которому относился чуть ли не как к родному сыну!

– Папенька! – воскликнула Зина, заметившая отца, и попыталась высвободить ладонь из руки своего спутника, чтобы к отцу подбежать.

Но не тут-то было: Иван Алтынов её руки не выпустил – только пошёл чуть быстрее. Так что очень скоро они оба предстали перед протоиереем Тихомировым во всём своём безбожном безобразии.

Зина мало того что оказалась простоволосой – она вдобавок задевала куда-то свои туфли: шла по лужам в одних чулках. Причём чулки её успели уже так изорваться, что на обеих ногах из них выглядывали пальцы. Но это было ещё что! Зинино платье превратилось чуть ли не в клочья, так что сквозь прорехи в нём проглядывали не только руки и плечи дочери священника, но даже и её панталоны. Длинные чёрные волосы девушки растрепались и свисали по плечам и вдоль спины. А лицо Зины выглядело так, как если бы она только что умывалась грязью или лежала лицом вниз на земле.

Да и её спутник смотрелся соответствующе. Изгвазданные, заплатанные штаны с него сползали – не сильно, но вполне заметно, – поскольку в них не было пояса. На обеих ладонях Ивана Алтынова темнели какие-то заскорузлые повязки. Его светло-русые, с рыжеватым оттенком волосы чуть ли не стояли дыбом. А рубаха, когда-то наверняка белая, стала похожа своими фигурными пятнами на размытое водой акварельное полотно. И в довершение всего под рубахой он тащил своего кота.

Священник знал, что этого наглого зверя зовут Эриком Рыжим, в честь знаменитого викинга. И впервые ему пришло в голову: да ведь и сам Иван Алтынов смахивает и телосложением, и светлой мастью на какого-нибудь скандинавского воина! Пожалуй что Иванушка всегда на него смахивал. Но, покуда он оставался Иванушкой, сходство это совершенно невозможно было заметить. Зато теперь оно проступило столь явственно, что Александру Тихомирову, хочешь не хочешь, вспомнились исторические сведения о том, как вольно вели себя варяжские воины с девицами. И протоиерей раскрыл уже рот, чтобы вопросить грозно: «И как это всё понимать?» Однако ничего произнести не успел – его опередил спутник Зины.

– Добрый вечер, отец Александр, – проговорил он так спокойно и с таким достоинством, что священник снова усомнился на миг: а не ошибся ли он всё-таки, приняв этого человека за Иванушку Алтынова?

Но уже в следующий момент на священника накатил праведный гнев, и он возопил:

– По-твоему, негодник, сейчас вечер? И, по-твоему, его можно счесть добрым?

Как ни странно, когда Иван Алтынов услышал в свой адрес слово негодник, губы его тронуло подобие улыбки. Никаких угрызений совести он явно не испытывал.

– Папенька, это совсем не то… – начала было оправдываться Зина.

Однако бессовестный молодой человек крепче сжал её руку, призывая к молчанию, и она не договорила.

– Прошу прощения за наш вид, – произнёс Иван – снова без малейших признаков волнения или вины. – Зина и я – мы попали в весьма неприятную историю на Духовском погосте. Потому-то наша одежда и выглядит так скверно. Однако спешу вас заверить, чтобы предварить возможные упрёки с вашей стороны: ничего предосудительного мы не совершали. Я счёл бы для себя позором, если бы честь вашей дочери пострадала. И я рад, что вы уже вернулись в город. Ваша помощь может мне очень пригодиться.

Отец Александр сам ощутил, как у него раскрывается от изумления рот. И захлопнул его так поспешно, что у него клацнули зубы. Ещё никогда – ни разу за всю жизнь – Иван Алтынов не говорил вот так. Священник не только не слыхивал от него подобных оборотов речи, но даже и не предполагал, что купеческий сын способен их употребить.

– М-м-м… – Это нелепое мычание оказалось единственным, что потрясённый священник сумел из себя выдавить.

А Иван Алтынов между тем продолжал – по-прежнему без тени смущения:

– Я должен сейчас отправиться домой. И собираюсь пробыть дома до рассвета. А потом я вернусь сюда, к вам и к Зине. Надеюсь, вернусь не с пустыми руками. И расскажу вам, что я стану делать. А до этого времени я настоятельно прошу вас обоих никуда не уходить дальше собственного двора. От этого будет зависеть ваша жизнь.

Отец Александр снова попробовал что-то промычать, на сей раз – с вопросительной интонацией. И, кажется, Зина поняла его без слов – тут же сказала:

– Я всё вам объясню, папенька, как только переоденусь и умоюсь.

– И я настоятельно рекомендую вам словам Зины поверить, – опять встрял в разговор новый Иван Алтынов. – Заранее предвижу, что рассказ вашей дочери может показаться вам немыслимым, а потому считаю своим долгом вас предупредить: вплоть до моего возвращения вы ни в коем случае не должны пытаться проверить истинность её слов. Идти на Духовской погост сейчас, пока не рассвело, равносильно самоубийству. Да, и вот ещё что. – Купеческий сын вытащил из-за пазухи своего кота и протянул его Зине, которая тут же приняла упитанного зверя на руки. – Пусть Рыжий пока побудет у тебя, Зинуша. Не хочу тащить его сейчас в свой дом.

4

Валерьян Эзопов превозмог себя. Кое-как он поднялся с дивана в гостиной и вышел на освещённое масляными лампами парадное крыльцо дядиного дома, подле которого уже стояла наготове запряжённая парой лошадей коляска. Валерьян не имел намерения ехать к исправнику вместе с Лукьяном Андреевичем Сивцовым, который в эту коляску уже забрался. Нервы Валерьяна и без того были на пределе. Однако он решил, что будет странно и даже подозрительно, если он не выйдет, чтобы дать напутствие дядиному старшему приказчику. В конце концов, в отсутствие Митрофана Кузьмича и его сына именно Валерьян становился главным мужчиной в доме.

– Скажите исправнику, – обратился он к Сивцову, – что Митрофан Кузьмич с Иваном должны были вернуться много часов назад. И что мы с моей матушкой ужасно обеспокоены их отсутствием, потому как…

И тут с Валерьяном случилась по-настоящему страшная вещь: он позабыл, что именно он собирался сказать. Да и какие-либо слова вообще он не мог вспомнить. Так и застыл, осёкшись на середине фразы и глядя в тот конец улицы, где располагался дом священника Тихомирова, а ещё дальше находился Духовской погост. Оттуда катила – не быстро, явно увлекаемая усталой лошадью – одноконная бричка с двумя фонарями по бокам. И хоть светили они отнюдь не ярко, и этого света Валерьяну хватило, чтобы разглядеть того, кто бричкой правил. На козлах сидел, держа в руках вожжи, плечистый детина – его двоюродный брат Иван Алтынов.

Приказчик Лукьян Андреевич был отнюдь не дурак – мгновенно смекнул, что хозяйского племянника лишило дара речи некое диковинное зрелище, созерцаемое им. Лукьян тотчас же высунулся из-под опущенного тента коляски – развернулся всем корпусом в ту сторону, куда Валерьян глядел. И с уст приказчика сорвался радостный возглас:

– Иван Митрофанович! Слава Тебе, Господи!..

Выскочив из коляски, приказчик устремился навстречу подъезжающему Ивану, который вскинул одну руку, приветствуя его, и чуть придержал лошадь. Странный это был жест – не-Иванов. И, когда б ни слова приказчика, Валерьян, пожалуй что, решил бы, что обознался – принял за своего кузена какого-то неизвестного господина, старше летами и совершенно иного воспитания. И ощущение этого – что он всё-таки ошибся в опознании – усилилось у Валерьяна многократно, когда сидевший на козлах брички человек произнёс:

– Возвращайтесь к дому, Лукьян Андреевич. На улице сейчас может быть не вполне безопасно. У меня много новостей, и я вам их все расскажу, как только приведу себя в порядок. Да, и распорядитесь, пожалуйста, чтобы лошадь выпрягли из брички и задали ей корму на конюшне. Лошадь эта чужая, и за ней надобно надлежащим образом приглядеть.

Новый Иван Алтынов соскочил с брички и передал вожжи одному из работников своего отца, тут же подскочивших к нему. Валерьян решил: после этого его двоюродный брат сразу же захочет пройти в дом, и даже чуть посторонился на крыльце, чтобы дать тому дорогу. Однако Иван взойти на крыльцо не поспешил. Вместо этого он поднял взгляд и, будто рыболовным крючком, зацепил им Валерьяна. Формально кузен смотрел на него снизу вверх – стоял перед высоким крыльцом, на котором переступал с ноги на ногу Валерьян. Однако это обстоятельство не помешало Ивану Алтынову поглядеть на своего двоюродного брата так, словно тот был ничтожным насекомым, которого энтомолог пришпилил булавкой к листу картона.

Наверняка и сам Иван при этом видел, каким взглядом смотрит на него кузен. Потому как на Ивановых губах возникла на миг усмешка, которая выражала не только сарказм, но ещё и – удивительное дело! – брезгливую жалость. Впрочем, не исключено, что такое двойное значение саркастической усмешки Валерьяну просто примерещилось, поскольку его двоюродный брат почти сразу улыбаться перестал. Не сводя глаз с Валерьяна, он в несколько размашистых шагов поднялся на крыльцо. А потом, по-прежнему удерживая двоюродного брата своим взглядом-крючком, выговорил – едва слышно, так что его слов не смогли бы разобрать ни купеческие работники, ни отдававший им распоряжения Лукьян Андреевич:

– Сейчас я пойду умоюсь и сменю одежду, а ты, братец, шагом марш к себе! И приготовь свой гримуар, где бы ты там его ни прятал. Через десять минут я буду у тебя – и ты мне его предъявишь. Да, и не трудись убеждать меня, будто не понимаешь, о чём речь. Я бы сдал тебя исправнику прямо сейчас, но благодаря твоему гримуару ты мне пока нужен здесь.

И тут уж Валерьян не сдержался – прошипел прямо в ухо своему обнаглевшему двоюродному братцу:

– Гляди, как бы тобой самим полиция не заинтересовалась! Где сейчас твой отец? Что ты с ним сделал?

Глава 21

Родственные узы

1

Иван Алтынов непроизвольно отпрянул назад, когда Валерьян упомянул о его отце. И с неприятным чувством прочёл выражение злобного удовлетворения на лице своего кузена. Но тот, конечно, и предположить не мог, что повергло Ивана в смятение. То был отнюдь не страх, что его, сына купца первой гильдии, заподозрят в том, будто он чем-то навредил своему отцу. Ивана ошеломило, что он ухитрился почти позабыть о предстоящих поисках отца. Равно как почти позабыл и о том обещании, которое истребовал с него дед. И о данном самому себе обете раздать всех своих голубей. Да и мудрено было бы всё это беспрерывно держать в памяти, когда столько времени прошло!

Впрочем, Иван ясно осознавал, что время-то это прошло только для него одного. Для всех остальных и суток не минуло с того момента, как Митрофан Кузьмич Алтынов покинул свой дом. Да и потом – Иван почти забыл. Внутри себя, в глубине сознания, он не расставался с этими воспоминаниями ни на минуту. И не только в его сознании мысли об отце продолжали существовать. Каждая клеточка его тела, казалось, прятала в себе частички того давнего ужаса, который он испытал в разорённом фамильном склепе. И уж точно не его кузену – преступнику и чернокнижнику – было смотреть на него сейчас с таким злорадством.

– Очень скоро я выясню, что ты сделал с моим отцом, – бросил Иван. – Начну выяснять уже через десять минут. Для того мне твой гримуар и потребен.

И, отстранив Валерьяна с дороги, он переступил порог отчего дома.

Внутри, как он и помнил, сладко пахло пряниками, а ещё отчётливо ощущались ароматы кофе, чая, шоколада и сдобного дрожжевого теста. Иван сделал глубокий вдох, задержал дыхание, и секунды две или три ему казалось даже, что он этот дом никогда не покидал. По крайней мере, не покидал надолго. А потом он услышал голос Валерьяна у себя за спиной:

– Через десять минут вряд ли у тебя получится. Наша Мавра Игнатьевна куда-то запропала. Так что она, нянюшка твоя, не принесёт тебе ни свежую одежду, ни кувшин для умывания, как ты, братец, привык.

Иван, который уже сделал шаг к лестнице, ведшей на второй этаж дома, застыл на месте. Наверное, с четверть минуты он колебался: говорить ли? Но затем всё-таки повернулся к своему кузену.

– О Мавре Игнатьевне мне известно более, чем тебе, – сказал он. – В этот дом она уже не вернётся.

– Что, экономка сбежала? – Валерьян глумливо вздёрнул брови.

Однако Ивана это ничуть не обмануло. Он отлично понял, что сказанные им слова вогнали кузена в сильнейшее беспокойство. И от всей фигуры Валерьяна словно бы начало исходить не видимое глазу, не физическое, но при этом совершенно реальное трепетанье.

Но ответить на вопрос двоюродного брата Иван Алтынов не успел.

– Дружочек! – воскликнула его тётка Софья Кузьминична, невесть откуда возникшая на верхней ступеньке лестницы; он и теперь удивлялся этой её манере без конца выражать дружеские чувства в равной мере и ему самому и Валерьяну. – Ты вернулся! Я твой голос услышала, но даже испугалась поверить, что это и вправду ты! А что ты там говорил о Мавруше? И где сейчас Митрофан?

Иван подавил вздох: объясняться с тёткой он не имел ни времени, ни желания.

– Где сейчас мой отец, я не знаю, – честно сказал он. – А вот Мавра Игнатьевна совершенно точно – на Духовском погосте. Она погибла, спасая меня и Зину Тихомирову. Если я вернулся домой, то исключительно благодаря ей.

Он услышал, как у него за спиной Валерьян издал то ли вздох облегчения, то ли стон. Но Иван даже не повернул головы к своему кузену – слишком уж поразило его выражение лица тётки Софьи Кузьминичны. На миг – когда она только услышала слова племянника – лицо её озарилось ярким, как магниевая вспышка, торжеством. И лишь потом тётка Ивана изобразила приличествующую печаль.

– Что же у вас там приключилось, дружочек? – вопросила она, а затем, не дожидаясь ответа племянника, прибавила: – И как жалко, что Мавруша не дождалась приезда своей дорогой Танюши! Ведь твоя матушка телеграфировала сегодня, чтобы не позднее завтрашнего полудня мы ждали её в Живогорске. – А затем, будто спохватившись, она прибавила: – Но я надеюсь, дружочек, для тебя не сюрприз, что она жива? Ты ведь об этом знал? Я тебя таким известием не огорошила?

– Уже не завтрашнего полудня – сегодняшнего, – поправил её Иван. – А насчёт матушки вы меня нимало не огорошили, тётенька. Я сам и вызвал её в Живогорск. – И он быстро, перешагивая через две ступеньки, стал подниматься по лестнице.

2

Валерьян Эзопов ощущал себя так, словно он очутился в какой-то кошмарной фантасмагории. Не то чтобы это ощущение было новым для него – он чувствовал себя так ещё со вчерашнего вечера. Из него словно бы высасывал все силы демон-суккуб – похотливая сущность в женском обличье, которая поминутно покрывала всё его тело ледяными поцелуями. Причём ясно было, что одними лобзаньями она не довольствуется. Однако появление нового Ивана потрясло его сильнее, чем все новости, какие он услышал накануне. И даже сильнее, чем известие о гибели Мавры Игнатьевны – по сути дела, от его, Валерьяна, руки. Уж это-то он должен был признать. Но вот чего он признавать не желал, так это особой связи, всегда существовавшей между ним и этой женщиной, которая, однако, отдала жизнь, спасая своего воспитанника Иванушку. И ведь не могла же она не понимать, что этот самый Иванушка является теперь его, Валерьяна, первейшим врагом!

Так что Валерьян очень быстро прогнал от себя и сожаление, и раскаяние. Да и некогда ему теперь было сожалеть и раскаиваться. Его кузен, так некстати спасённый дурой-экономкой, откуда-то узнал про красный гримуар. Хотя Валерьян ни одной живой душе об этой книге не рассказывал. А книготорговец, продавший ему книгу в красной обложке, никаким образом не мог сообщить о ней Ивану Алтынову. И что же тогда выходило? Его братец-дурачок сам обо всём догадался?

Впрочем, а такой ли уж он был дурачок? Демон-суккуб снова навалился на Валерьяна, заключил его в свои объятия, выпачкал его липким страхом с головы до пят. И, взбегая вслед за Иваном по лестнице, Валерьян почти оттолкнул с дороги Софью Кузьминичну, которая странным взором глядела вслед Ивану, быстро прошагавшему в свою комнату. Но грубости Валерьяна женщина словно и не заметила – прошептала рассеянно:

– Вот ведь чудеса… Это как будто и не он вовсе… Или он всегда был таким, да мы этого не могли разглядеть?..

На Валерьяна она и не посмотрела. Чему тот, пожалуй, был даже рад. Почти бегом он устремился к себе – дядя разместил его в гостевой спальне, в противоположном конце коридора от комнаты Ивана. И дверь своей спальни Валерьян всегда запирал на замок, хоть в доме Алтыновых такое и не было принято. Ещё на ходу он нашарил в кармане ключ, выхватил его, а потом в одну секунду отпёр дверь, проскользнул внутрь и тут же дверь захлопнул, привалившись к ней спиной.

Что ему делать дальше, Валерьян не знал.

Он окинул взглядом комнату, которую он так и не признал своей. Высокий – не меньше полутора саженей – потолок. Два окна, выходившие в Пряничный переулок. Массивный шифоньер красного дерева. Широкая кровать с резными столбиками по углам – разве что балдахина над ней не хватало. Круглый прикроватный столик, тоже краснодеревный. Горничная оставила на нём зажжённую масляную лампу под абажуром из цветного стекла. Четыре мягких стула с гнутыми ножками, изготовленных на петербургской мебельной фабрике мастера Гамбса. Умывальный столик – с фарфоровой раковиной и фарфоровым же кувшином, который горничная каждый вечер наполняла горячей водой. Дядя явно не поскупился на обстановку для своего дома.

Вот только для его племянника этот комфорт не значил ровным счётом ничего. Это был чужой комфорт, ему не принадлежавший. А ничто чужое не может иметь ценности. Только одна вещь в этой комнате составляла подлинную собственность Валерьяна. И лишь эту вещь он ценил по-настоящему. Поэтому-то и озаботился спрятать её так, чтобы она даже ненароком не попалась на глаза ни чрезмерно любопытной горничной, ни Мавре Игнатьевне, которая всегда неумеренно пеклась о его, Валерьяна, благополучии. Пусть ни горничная, ни экономка ничего не поняли бы в латинском трактате по чёрной магии.

Отдавать гримуар двоюродному брату Валерьян, уж конечно, не собирался. И первым его желанием было снова замкнуть на ключ дверь своей спальни. Хоть ненадолго поставить преграду между собой и тем чудовищным, изматывающим страхом, который мог в любой момент его задушить – не в фигуральном смысле, а в самом буквальном. Но, во-первых, его двоюродный братец вполне сумел бы раздобыть запасной ключ от этой комнаты – как-никак это был его дом. А во-вторых, он легко мог бы войти и без ключа – просто вышибив дверь своим плечищем. Конечно, дверь можно было бы чем-нибудь подпереть, однако Валерьян даже не успел додумать эту мысль: в дверную панель, находившуюся у него за спиной, кто-то трижды стукнул – негромко, но с явными признаками нетерпения.

«Да ведь не прошло ещё десяти минут!» – мелькнуло у Валерьяна в голове.

И тут он услышал женский голос:

– Валерьян, друг мой, я могу войти?

Парализующий страх сдавил всё существо Валерьяна, и в голове у него помутилось. Он понял: вожделеющая его демоница-суккуб, которую он себе навоображал, теперь материализовалась и рвётся в его спальню. Но тут, не дожидаясь его ответа, на дверь надавили из коридора, так что Валерьяну, хочешь не хочешь, пришлось податься назад и впустить незваную визитёрку. И он почти уже готов был произнести латинское заклятие, которое вычитал в одной книге семнадцатого века – для возвращения демона в его (её) инфернальное обиталище. Даже набрал в грудь воздуху, чтобы начать произносить эти магические формулы. Но в спальню его проник отнюдь не суккуб.

– Что вам угодно, маменька? – сухо спросил Валерьян, когда женщина вошла и прикрыла за собой дверь.

– Ты о чём-то говорил на крыльце с Иваном. – Она опустилась на один из мягких гамбсовских стульев. – И я хотела бы знать о чём.

– Я спросил его, известно ли ему, где сейчас находится дядя Митрофан Кузьмич. Но вразумительного ответа не получил.

– И это всё?

– По-вашему, этого недостаточно? Вас-то разве не беспокоит вопрос, куда подевался ваш брат?

– Меня много что беспокоит.

И Валерьян подумал: она сказала чистую правду. Её ухоженное лицо как-то внезапно постарело, будто опало. Резкие носогубные складки придали ему выражение даже не озабоченности – скорби. А карминная помада на губах смотрелась так неуместно, что создавалось впечатление: женщина в кровь искусала себе губы. Или только что припадала ими к чьей-то кровоточащей ране. Так что мысли о демонице-суккубе снова нахлынули на Валерьяна. Окатили его ледяной волной – такой обжигающей, что она казалась нестерпимо жаркой, а не холодной.

– Ну, так и расспросите вашего племянника сами. Он вот-вот появится здесь.

– Что он появится, я поняла, – кивнула Софья Кузьминична Эзопова. – Я слышала окончание вашей беседы. Только не уразумела, о каком гримуаре Иван вёл речь? Об одном из тех, что остались от его деда? Или о какой-то книге твоего отца, которого все так упорно считают покойным? Но ты-то хотя бы на сей счёт не заблуждаешься, друг мой?

– Думаю, он не заблуждается, – раздался голос от двери.

Валерьян и Софья Кузьминична обернулись одновременно. Иван Алтынов – умытый, в чистой пиджачной паре, белоснежной сорочке и новых чёрных ботинках – закрыл дверь так же беззвучно, как до этого её открыл. А потом протянул руку к Валерьяну – вверх ладонью, на которой белела свежая бинтовая повязка:

– Ключ! Дела нашей семьи лучше обсуждать без свидетелей. Так что дверь уж точно следует запереть.

3

Софья Эзопова появлению такого Ивана не удивилась. Она уже уразумела: за минувший день с её племянником произошло нечто такое, что навсегда его преобразило. Но чему она и вправду удивилась, так это тому, что Валерьян без звука отдал ему требуемый ключ. Так что Иван тут же запер дверной замок на два оборота, после чего опустил ключ в карман своего пиджака. И тоже уселся на стул – на некотором отдалении от Софьи Кузьминичны. А потом указал своему двоюродному брату на один из двух стульев, оставшихся свободными.

– Присядь и ты, кузен, – сказал он. – Время у нас пока что имеется – до рассвета ещё почти четыре часа. Я сверился с календарём. А побеседовать нам есть о чём.

– Что же, можно и присесть. – Валерьян недобро усмехнулся, опускаясь на стул. – Хотя сидеть ли, стоять – разница невелика. Пифагоровы штаны на все стороны равны, правда, братец?

Странное дело: при этих словах на лице Ивана возникло выражение полного непонимания. Он нахмурил лоб, будто силясь припомнить что-то, потом коротко улыбнулся:

– Ах, ну да: мой учитель геометрии когда-то пытался мне это втолковать. Но не о том сейчас речь. Так где же тот гримуар, который помог тебе поднять из могил покойников с Духовского погоста?

Софья Кузьминична не сдержалась – издала потрясённый вздох. Однако ни Иван, ни Валерьян явно не обратили на это никакого внимания.

– Я не понимаю, о чём ты ведёшь речь, – ответил Валерьян спокойно, но как-то слишком уж быстро. – Но готов над твоим вопросом подумать. Вот только и у меня к тебе будет вопросец: что всё-таки произошло с моим дядей Митрофаном Кузьмичом? Или ты по-прежнему станешь утверждать, что ничего не знаешь, братец?

В голубых глазах Ивана словно бы огонь полыхнул – Софья Кузьминична даже отпрянула при виде этого: резко откинулась на спинку стула. А затем губы её племянника искривились в усмешке, которая, впрочем, глаз его совершенно не затронула: в них плескалась ярость.

– Полагаю, – произнёс Иван, – пора нам разобраться, кто и с кем в каких родственных связях состоит. Правда, тётенька? – Он повернулся к Софье Эзоповой, и та отметила: в глазах племянника ярость на миг сменилась сочувствием, пожалуй что даже жалостью.

И Софья Кузьминична поняла: всем увёрткам – конец. Да ей и самой бесконечные увёртки надоели – за столько-то лет!

– Да, правда, – кивнула она, обращаясь при этом не к Ивану, а к Валерьяну. – Хотя, надо думать, Мавра Игнатьевна уже успела тебя, друг мой, на сей счёт просветить.

Валерьян и бровью не повёл.

– Вы правы, маменька. – На последнем слове он сделал насмешливый акцент. – Мавра Игнатьевна поведала мне о том, как много лет назад она произвела на свет ребёнка – мальчика. И как вы, остававшаяся в браке бездетной, решили этого рёбенка признать своим, раз уж отцом его был ваш супруг, Пётр Филиппович Эзопов. Хотя присутствующий здесь господин Алтынов всё же приходится мне братом. Только не двоюродным, а сводным – в свете последовавших затем событий.

И на сей раз уже сама Софья Кузьминична проявила полную индифферентность – только плечами пожала. Но тут в разговор снова вступил Иван:

– Де-факто, возможно, ты и прав, – сказал он, и у Софьи Эзоповой вновь зародились сомнения: да тот ли это Иванушка, который даже гимназию окончить не сумел? – А де-юре – нет. Какие бы отношения ни связывали сейчас мою матушку и Петра Филипповича Эзопова, с юридической точки зрения они не муж и жена. Да и будь они обвенчаны – это ничего не меняло бы.

– Ну да, – Валерьян саркастически искривил губы, – братом ты меня всё равно бы не признал.

– Не признал бы, верно. Но не из-за каких-то там фанаберий, а просто из нежелания искажать истину. Мавра Кузьминична открыла перед своей смертью всю правду – насчёт того, кто был твоим настоящим отцом. Так что никакой ты мне не брат. Вспомни-ка, что писал Пушкин своему дяде Василию Львовичу:

Нет, нет, вы мне совсем не брат;

Вы дядя мне и на Парнасе.

Молчание, которое повисло в комнате, показалось Софье Кузьминичне тугим и упругим, как надутый воздухом гигантский монгольфьер. Длилось оно минуту – не менее. Но этого времени Софье Эзоповой всё же не хватило, чтобы вникнуть в смысл того, что сказал её племянник. А вот Валерьян – тот явно что-то уразумел. И, очевидно, это разумение проняло его до самых печёнок. Или, быть может, его доконало упоминание поэта Александра Пушкина, стихи которого Валерьян с самого детства на дух не переносил. Но только приёмный сын Софьи Кузьминичны внезапно вскочил с гамбсовского стула. После чего схватил его за одну ножку – откуда силы взялись, стул-то был тяжеленный! – и швырнул его в Ивана Алтынова, который назвал его своим дядей.

Глава 22

Перевод с латыни

1

Иван уловил движение мнимого кузена, приходившегося на деле ему дядей. Даже успел чуть привстать и слегка податься в сторону – в попытке уклониться от брошенного стула с цветной гобеленовой обивкой. Однако события последних часов не прошли для Ивана даром: он слишком устал и упустил драгоценные доли секунды. И, когда б ни тётенька Софья Кузьминична, вряд ли это спасло бы купеческого сына. Гамбсовский стул если бы и не раскроил ему череп, то наверняка оглушил бы, а то и серьёзно покалечил. Однако тётенька внезапно проявила такое проворство, какому могли бы позавидовать и гораздо более молодые женщины. Софья Эзопова вскочила с места и метнулась к своему племяннику, самоотверженно подставляя под удар самое себя, закрывая его от брошенного предмета мебели. И, поскольку Валерьян целил сидящему Ивану в голову, а тётенька была чуть ли не на пол-аршина ниже Ивана ростом, стул угодил ей гнутой ножкой в плечо. После чего – уже на полу – развалился: от него отпало обтянутое гобеленовой обивкой сиденье, а потом вывалилось что-то ещё. Однако что именно, Иван разглядеть не успел. Ему стало не до подобных мелочей.

Софья Кузьминична издала громкий болезненный стон и осела на покрытый персидским ковром пол. Даже сквозь тёткино платье Иван увидел, что её правая ключица искривилась, словно бы вдавилась внутрь. Но купеческий сын разглядел это за долю секунды, потратив на тётеньку лишь мимолётный взгляд. Он удостоверился, что она жива и даже сознания не потеряла, так что к Софье Кузьминичне он не ринулся. Да что там – он через свою упавшую тётеньку попросту перескочил, когда с яростным воплем бросился на мнимого кузена.

Валерьян, однако, не намерен был отступать. Схватив с умывального столика фарфоровый кувшин с водой, он и его метнул в Ивана. Но теперь уж тот не оплошал: уклонился так ловко, что его даже не облила выплеснувшаяся из кувшина вода. Упавший сосуд с мелодичным звоном разлетелся вдребезги. А Иван прыгнул на своего родственника, сшиб его на пол, придавил его руки к туловищу. Валерьян извивался, пробовал ударить Ивана головой в лоб, а потом плюнул в него. Но купеческий сын своего недруга не отпустил – даже ради того, чтобы утереть лицо после его плевка. Стиснул Валерьяновы руки с такой силой, что обе ладони Ивана, на которых он только-только сменил повязки, болезненно засаднило, а свежие бинты на них окрасились кровью и сукровицей.

– Прекратите! Прекратите сейчас же! – словно откуда-то издалека услышал Иван голос тётки Софьи Кузьминичны; звучал этот голос глухо и сдавленно – женщина явно превозмогала сильнейшую боль в сломанной ключице.

И всё же купеческий сын попросил тётеньку – больше-то просить было некого:

– Matante[4], если вы сможете встать, дайте мне что-нибудь, чем я мог бы его связать! Хоть полотенце!

И его тётушка, кряхтя и постанывая, всё-таки поднялась с пола. Как-никак она тоже была из семейства Алтыновых, где все были несгибаемыми упрямцами. Придерживая правую руку левой, она кое-как доковыляла до умывального столика своего приёмного сына. И сумела указательным и средним пальцами левой руки ухватить конец длинного белого полотенца. Сдёрнув его со стола, она перебросила его Ивану. И тот, придавив Валерьяна к полу коленями, соединил его запястья у него перед грудью и принялся стягивать их белым полотном.

Странное дело: Валерьян теперь сопротивляться перестал. То ли – смирился, то ли – обеспокоился тем, что шум и крики могут привлечь в его спальню прислугу. Что уж точно было против его интересов. Да и так уже походило на чудо, что никто не сбежался сюда – после грохота падающего стула и звона разбитого кувшина. Быть может, всё объяснялось тем, что спальня Валерьяна располагалась в гостевой части дома, в ночное время обычно пустовавшей. А не то к ним в дверь наверняка уже барабанил бы Лукьян Андреевич, и так не находивший себе места от беспокойства после пропажи своего хозяина.

– Давай, давай, – сквозь зубы процедил Валерьян, – вяжи меня крепче! Если думаешь, что тебе это поможет.

Ивану почудилось, что голос родственника звучит как-то неестественно. Да, в нём звучала злоба, однако она казалась какой-то деланой, ненатуральной. А ещё Иван отметил мимоходом: смотрел Валерьян не в лицо ему, а через его плечо, ему за спину.

Впрочем, Иван не успел выяснить, куда именно тот смотрит. Отвлёкся на другое. Из кармана сюртука, что был на Валерьяне, вдруг выпал предмет, отлично знакомый купеческому сыну, – серебряные часы на длинной цепочке, подарок его отца. При виде их Иван Алтынов замер на миг, но потом просто поднял серебряный предмет и опустил в карман своего пиджака. Ему очень хотелось расспросить родственника о том, как тот использовал его часы. Однако сейчас уж точно момент для расспросов был совершенно неподходящий.

Тётенька между тем подошла к одному из уцелевших гамбсовских стульев и буквально рухнула на него, продолжая придерживать правую руку, которая повисла у неё плетью. Удивительно, но и она не выказывала намерений позвать на помощь прислугу – хотя бы для того, чтобы привести доктора. Что-то и её заставляло медлить. И очень скоро Иван понял, что именно.

Едва только он закончил связывать родственника и встал на ноги, оставив того лежать на полу, как тётенька заговорила:

– Верно ли я поняла, что его отцом, – она указала подбородком на связанного, – был в действительности не мой муж, а мой отец – Кузьма Петрович Алтынов?

– Да, matante, всё верно, – кивнул Иван. – Мавра призналась, что у неё была связь с моим дедом – вашим батюшкой. А с вашим мужем Петром Филипповичем она в связи не состояла. По крайней мере, так поняла из её слов Зина Тихомирова.

– Ты врёшь, всё врёшь, – подал с полу голос Валерьян; но произнёс он это как-то вяло, чуть ли не равнодушно.

Иван на его реплику даже головы не повернул.

– Поначалу я не догадался, – продолжал он, – о какой сестре Мавра Игнатьевна вела речь, когда мы спросили её о судьбе внебрачного рёбенка. А потом до меня дошло: да о сестре этого самого ребёнка! О вас, тётенька.

Бедная Софья Кузьминична только головой покачала.

– Но ведь я-то считала, что Мавра родила мальчика от моего Петруши! Потому-то и согласилась признать этого ребёнка своим – заботиться о нём, как о собственном сыне. Ведь Петруша пришёл тогда ко мне в совершенно покаянном настроении. Сказал, что ключница от него родила и что он умоляет меня выправить этому ребёнку метрику, в которой его родителями будем значиться мы двое. Вот я и подумала тогда: раз уж нам с Петрушей не дал Бог деток, то пусть, по крайней мере, при нас будет его сынок от другой женщины. Хоть бы и от Мавры. Только это всё равно не помогло… – Она то ли издала влажный смешок, то ли всхлипнула.

– Ну да, – снова встрял Валерьян, – муженёк ваш всё равно пустился в бега!

И после этих слов Иван Алтынов не сдержался: пнул родственника в бок носком ботинка. Не сильно, впрочем, пнул – просто чтобы привлечь его внимание.

– Замолчи, дядюшка! – приказал он ему. – Лежачих не бьют, но я ведь могу об этом и позабыть. – А затем снова обратился к Софье Кузьминичне: – Так что же выходит: связь между вашим мужем и Маврой всё-таки имела место? Или…

Осенённый догадкой, купеческий сын умолк на полуслове. А тётенька глянула на него пристально, цепко. Явно и ей самой пришла в голову та же мысль, что и ему. Только пришла раньше. Поэтому-то она и решила, что не время сейчас звать сюда прислугу, пока они не обсудят всё между собой. В кругу семьи, так сказать.

– Я думаю, – сказала Софья Эзопова, – твоя Зина верно поняла последние слова Мавры. Я и сама тогда, много лет назад, подивилась: с чего бы это Петруше было связываться с ключницею? Она ведь и старше его была, и красотой не блистала. А главное… – Она замолчала и посмотрела на племянника словно бы с жалостью.

Впрочем, тот сперва о смысле этого взгляда не догадался. Ивана будто тёплой волной окатило, когда он услышал от тётеньки: твоя Зина. И он чуть ли не полминуты лелеял в себе это ощущение, смаковал его – так оно ему оказалось приятно. Но тётенька не отводила от него глаз, и он опамятовался, проговорил:

– Вы хотели сказать: главное – у него уже тогда начинался роман с моей матушкой? Выходит, вы об этом знали ещё до того, как они решили вместе покинуть Живогорск?

– Вместе сбежать, – хохотнул Валерьян; но на сей раз его кузен-племянник бить его не стал – отнюдь не та давняя история волновала его теперь.

– Я догадывалась об этом, – сказала Софья Кузьминична, – и твой батюшка догадывался тоже. У Петруши по всем признакам был с кем-то роман на стороне, вот только мы не знали наверняка – с кем. А теперь я думаю: может, он с Маврушей нарочно сговорился, чтобы она ему подыграла? Создала для всех видимость, будто ребёнок от него, чтобы снять с Татьяны подозрения в адюльтере?

– Скорее уж, – заметил Иван, – Мавру Игнатьевну уговорила так поступить её воспитанница Татьяна – моя мать.

И тут Валерьян снова подал голос с пола:

– Вот они прибудут завтра в Живогорск – вы их обоих и сможете обо всём расспросить: и Татьяну Дмитриевну, и моего не-отца Петра Филипповича.

– Да с какой же стати Петру Филипповичу завтра сюда прибывать? – изумилась Софья Кузьминична – даже перестала баюкать безжизненную правую руку левой рукой.

Но Валерьян изумился ещё больше, чем она. Даже перекатился на бок – явно для того, чтобы вглядеться в её лицо. Оценить, не морочит ли она ему голову? А потом – быть может, сам того не замечая – снова поглядел куда-то Ивану за спину.

– Разве ж не вы сами вели о том речь давеча, маменька? – медленно выговорил он.

И, к удивлению Ивана, его тётенька вдруг рассмеялась – смехом звонким и молодым. Как будто ей не пятьдесят лет было, а самое большее двадцать пять. Казалось, она даже боль в сломанной ключице перестала ощущать.

– Так вот почему, друг мой, ты грянулся в обморок при нашем прошлом разговоре? – воскликнула она. – Испугался, что твой так называемый батюшка едет в Живогорск?

– Но разве не это вы имели в виду, когда сказали… – начал было спрашивать Валерьян, но осёкся на полуслове.

Иван проследил наконец-то направление его взгляда. И, шагнув к развалившемуся на части гамбсовскому стулу, выдернул из-под лопнувшей гобеленовой обивки толстую книгу в ярко-красном переплёте.

2

Зина даже не предполагала, что её папенька станет так бушевать, когда поймёт, что она поднималась на чердак и копалась в вещах своей бабки Агриппины. Да что уж там: куда больше поповская дочка опасалась отцовского гнева, вызванного её возвращением домой посреди ночи в обществе Ивана Алтынова. Но об этом её папенька будто совсем позабыл. Когда они после отбытия Ивана вошли в дом (Зина – с рыжим котом на руках), отец Александр отправился к себе – переодеваться в сухое. И только на ходу бросил дочери:

– Поди умойся да смени платье! А то, не ровён час, простынешь.

И Зина облегчённо перевела дух.

А вот теперь, когда она стояла перед папенькой в сухом и чистом домашнем платье, с убранными в пучок волосами и умытым лицом, тот вёл себя так, будто рассудком повредился.

– Я миллион раз тебе говорил, – орал он, словно полоумный, – чтобы ты не смела даже прикасаться к бабкиным пожиткам! И матушка твоя миллион раз тебе о том напоминала. А ты – что?! Как мы из дому, так сразу лезть в бабкин сундук?

Зина мысленно ругала себя последними словами за то, что забыла убрать от чердачного люка лестницу – слишком торопилась к Ванечке, выручать его. И, само собой, папенька мгновенно догадался, для чего его единственная дочь на чердак поднималась.

– На всех её вещах проклятие! – продолжал между тем буйствовать отец Александр. – И ты уже не дитя, должна это понимать! Неужто ты душу свою бессмертную погубить решила?..

И это было уж слишком! Не верила Зина, что погибель её души спрятана под крышкой бабкиного сундука. Ну, вот что хотите делайте – не верила! И она воскликнула, понимая, что позволяет себе непростительную дерзость:

– Ну, так что же вы, папенька, все эти вещи не выбросили, ежели они так опасны? Знаю, сжечь их вы не решались, ну, так закопали бы их где-нибудь – и вся недолга! Отчего ж вы не удосужились этого сделать – оставили их в доме?

Из её отца при этих словах будто вышел весь воздух. Плечи его поникли, углы губ опустились книзу, и даже его чёрная борода словно бы обвисла – стала походить на грязную паклю.

– Да, верно, есть и на мне грех… – Теперь он уже не кричал – шептал едва слышно, так что Зина даже сделала к нему полшага, чтобы разбирать его слова. – Матушка твоя всегда говорила, что Агриппина её предупреждала – дескать, она и с того света вернётся, если кто-то решит уничтожить её имущество. Вернётся и покарает расхитителя. Вот я и малодушничал… И справедливо, дочка, ты меня пристыдила. Но теперь моему малодушию конец.

И с этими словами он пошагал к приставной лестнице, которая так и стояла, упёршись верхней частью в край распахнутого чердачного люка.

3

Валерьян чуть не завопил в голос: «Положи на место!» – когда увидел в руках Ивана красный гримуар. Однако сумел сдержать крик – понимал, что это ничему не поможет. Все свои надежды он возлагал теперь на иное. А потому только процедил сквозь зубы:

– Ну, вот, братец Иванушка, ты хотел изучить эту книгу, так давай, изучай!

Между тем Софья Эзопова тоже страшно заинтересовалась находкой Ивана. Она встала со стула (поморщившись – явно от боли, – но не издав ни малейшего стона) и, продолжая придерживать повреждённую правую руку, подошла к своему племяннику вплотную. Встала так, чтобы и ей видеть страницы книги, которую тот раскрыл на оглавлении.

И тут Валерьяна ожидал очередной сюрприз. А ведь к ним-то он мог бы уже и привыкнуть! Взять хотя бы маменькино заявление насчёт того, что кумушек Живогорска ожидает известие о двух мнимых покойниках – не об одной только Татьяне Дмитриевне Алтыновой. Валерьян-то решил: вторым возвращенцем с того света окажется его отец, Пётр Филиппович Эзопов. А теперь всё указывало на то, что тот и не отец ему был, и в Живогорск приезжать не собирался. По крайней мере – завтра. Так что хоть в этом смысле можно было ненадолго перевести дух.

Но вот сюрпризец, который он наблюдал теперь, представлялся уже куда менее приятным. Иван Алтынов не просто разглядывал оглавление книги, отнюдь нет! Валерьян даже с пола мог видеть: зрачки его мнимого двоюродного брата быстро движутся вправо-влево, как будто он пробегает глазами строки. И это выглядело не просто странным – по мнению Валерьяна, это выглядело невозможным.

– Нашёл! – воскликнул вдруг Иван, ткнув пальцем в страницу латинской книги. – Полагаю, это именно то, что нужно!

И он моментально пролистал гримуар – отыскал страницу с тем номером, который ему требовался.

– Что там, дружочек? – Софья Эзопова даже на цыпочки привстала, чтобы заглянуть в книгу поверх локтя своего высокорослого племянника. – Там сказано, как обратить вспять то, что он вчера натворил? – И она кивнула в сторону Валерьяна, даже не поглядев на него при этом.

– Сейчас узнаем, – сказал Иван.

И дальше произошла уже не просто невозможная вещь. Стало твориться нечто, вообще недоступное пониманию: Иван Алтынов, которого выперли за дурость ещё из приготовительного класса гимназии, принялся с листа переводить латинский текст.

– Дабы обратить вспять два взаимосвязанных заклятья, – громко говорил Иван, – заклинатель должен вернуться на то место, где было наложено первое из них. И вернуть себе все те атрибуты, которые он для этого использовал.

– Ничего не понимаю!.. – воскликнула приёмная мать Валерьяна. – Что же – заклятий было два?..

И что бы вы думали: Иванушка-дурачок ответил ей так, словно он лично при наложении обоих заклятий присутствовал:

– Несомненно – два. Первым из них мой дядя Валерьян Петрович поднял из могил мертвецов Духовского погоста. Я догадываюсь, для чего именно он это сделал, но сейчас не о том речь. А при помощи второго заклятия он каким-то образом удалил с Губернской улицы тех её обитателей, которые жили близ погоста. И вот этого я уж точно понять не могу. Ну, то есть ясно, что он не желал попасться на глаза свидетелям. Но вот вопрос: где сейчас все эти люди? – И он глянул на Валерьяна так, будто ожидал, что тот на его вопрос ответит.

Однако Валерьян не сумел бы ответить, даже если бы пожелал это сделать. Изнанка заклятий – механизмы их действия – были ему неведомы. Либо в красном гримуаре ничего об этом не говорилось, либо у Валерьяна не хватало познаний, чтобы вникнуть в суть сделанных разъяснений.

А вот Иван, похоже, пожаловаться на недостаток познаний теперь не мог. По крайней мере, познаний в классической латыни.

– Ладно, – сказал он, отвернувшись от Валерьяна и опять устремив взгляд на страницы книги, – посмотрим, что здесь говорится об этом. – И он продолжил переводить: – Вернув предметы, нужно произнести изначальное заклятие задом наперёд – vice versa, как тут сказано. Но обратить его вспять удастся только после того, как подобным образом заклинатель поступит и со вторым заклятием. И его обратное произнесение также должно быть в точности сопряжено с тем местом, где было наложено заклятие изначальное. Причём сделать всё перечисленное нужно… – И тут Иван внезапно осёкся, ахнул и захлопнул книгу.

Выхватив из кармана возвращённые часы, он отщёлкнул на них крышку. И несколько секунд взирал на циферблат с таким видом, словно созерцал у себя на ладони положенный туда вместо милостыни камень. Наконец он захлопнул крышку на часах и явно машинально опустил их обратно в карман пиджака. После чего, не мигая, уставился на Валерьяна.

– Что? – забеспокоилась Софья Эзопова. – Что ты там вычитал, дружочек?

Вместо ответа Иван-умник быстро шагнул к Валерьяну, подхватил его за связанные полотенцем запястья, рывком поднял на ноги и проговорил, глядя ему куда-то в переносицу:

– Придётся нам пойти прогуляться, не дожидаясь рассвета.

– Да что ты там прочёл-то?.. – снова вопросила Софья, уже сбиваясь на крик, а ведь она не кричала, даже когда стул сломал ей ключицу!

– Я прочёл, – Иван наконец-то повернулся к ней, – что для обращения обоих заклятий существует императивное условие. Прочесть их vice versa нужно до восхода солнца следующего дня. Иначе будет поздно.

– В каком смысле? – Софья Эзопова то ли и вправду его не поняла, то ли поверить в услышанное просто не решилась.

– В том смысле, – проговорил Иван, – что иначе восставших покойников упокоить мирно не удастся. Да это бы ещё полбеды! Ведь не удастся вернуть и тех, кто пропал невесть куда с Губернской улицы! Где они останутся, я понятия не имею. Но вот что до рассвета осталось чуть больше трёх часов – это мне известно доподлинно.

И тут только до Валерьяна дошло, на какую прогулку его намерены вывести.

– Нет! – Он мотнул головой и упёрся обеими ногами в пол. – Я с тобой никуда не пойду, даже не мечтай!

– Зачем же мне мечтать? – Иван Алтынов недобро усмехнулся. – Если не пойдёшь сам, я тебя переправлю хоть волоком. Те предметы, которые ты оставил на погосте – без тебя мне их не отыскать. Равно как и не определить, где именно ты бубнил заклятие, из-за которого пол-Губернской обезлюдело.

И с этими словами он, как и обещал, волоком потащил Валерьяна к дверям.

Однако раньше, чем он довёл упиравшегося родственника до порога, в дверь снаружи загрохотали кулаком. И послышался голос Лукьяна Андреевича Сивцова:

– Эй, есть там кто? Отпирайте! У нас гости!

Ещё никогда старший приказчик купцов Алтыновых не позволял себе обращаться к кому-либо из своих господ в таком тоне.

Глава 23

Беглецы

1

Валерьян Эзопов так удивился бесцеремонным словам старшего приказчика, барабанившего в дверь его спальни, что даже перестал упираться. Так что Иван в один миг мог бы подтащить его к двери. Но он и сам, похоже, не ожидал появления Лукьяна Андреевича с какими-то там гостями. Так что застыл на месте и даже несколько ослабил хватку на связанных полотенцем запястьях пленника – перестал вздёргивать их вверх.

А вот приёмная мать Валерьяна ничуть не стушевалась – крепкая оказалась дама, ничего не скажешь. Словно бы позабыв о сломанной ключице, Софья Эзопова лёгкой тенью скользнула к порогу. И движения её показались Валерьяну завораживающе грациозными, так что ему поневоле подумалось: а может, не случайно в его воображении маменька представилась ему давеча в виде демоницы-суккуба – соблазнительницы и погубительницы мужчин? Впрочем, когда Софья Кузьминична заговорила, голос её по-прежнему выдавал боль, которую она испытывала. А правую руку она продолжала баюкать левой рукой. И Валерьян ощутил даже короткий всплеск раскаяния – он уж точно не планировал попадать стулом в маменьку и калечить её!

– Лукьян Андреевич, ты что так расшумелся? – спросила Софья Эзопова с интонацией снисходительного недовольства, по своему обыкновению обращаясь к старшему приказчику на «ты». – У нас тут важные семейные дела, а ты нас от них отрываешь. Каких таких гостей ты нам привёл?

Последовала недолгая пауза – Лукьян Сивцов, похоже, не ожидал найти тут хозяйскую сестрицу. И, когда он заговорил, голос его звучал уже куда тише и почтительнее:

– Покорно прошу меня извинить, Софья Кузьминична, ежели побеспокоил не вовремя. Но тут со мной Денис Иванович Огурцов, и с ним – городовой. Они говорят: им надобно немедля побеседовать с кем-либо из господ.

Валерьян поневоле вздрогнул, что явно не укрылось от внимания Ивана Алтынова, бросившего на него быстрый, недобрый взгляд. Господин Огурцов состоял в должности исправника – начальника уездной полиции Живогорска. И то, что он заявился посреди ночи в дом купца первой гильдии Митрофана Кузьмича Алтынова, да ещё и в сопровождении городового, ничего хорошего не предвещало.

Между тем Софья Эзопова повернулась к племяннику и взглядом как бы спросила его: отпирать ли дверь? Иван секунду поразмыслил, а потом наклонился к самому уху Валерьяна и быстро прошептал:

– Сейчас я тебя развяжу, родственничек, но не вздумай выкинуть какой-нибудь номер! Просто стой рядом со мной и помалкивай. А не то я прямо сейчас уведомлю господина Огурцова о том, что именно ты задумал и воплотил, когда узнал, что мой отец намеревается внести изменения в своё завещание.

И уж этого-то Валерьян точно не ждал! Иван-умник никак не мог проведать о том, что его отец хочет переписать духовную! Валерьяну и самому пришлось потратить на подкуп помощника нотариуса две сотни рублей, чтобы тот рассказал ему о новом завещании купца первой гильдии – подготовленном, но ещё не подписанном. И Валерьян так погрузился в изумлённые мысли, что даже не понял, какой вопрос задаёт ему Иван. И тот основательно дёрнул его за связанные руки, заставив к себе прислушаться.

– Ты понял меня? – вопросил он явно не в первый раз.

И Валерьян нашёл в себе силы кивнуть в ответ. Так что Иван быстро распутал полотенце на его руках и швырнул белую тряпицу на умывальный столик. После чего шагнул к двери, вытянул из кармана пиджака ключ и отпёр дверной замок. Но сперва он засунул сзади под пиджак, за пояс брюк, латинскую книгу в красной обложке.

2

Иван не забыл спрятать гримуар, а вот про поломанный гамбсовский стул вспомнил только тогда, когда порог комнаты уже переступили исправник Огурцов, неизвестный городовой, пришедший с ним, и Лукьян Андреевич Сивцов – именно в таком порядке. И тогда прятать обломки предмета мебели было уже поздно. Все трое вошедших воззрились на искорёженный стул, но Софья Кузьминична, упреждая их вопросы, тут же проговорила:

– Со мной, господа, произошла неприятность: я, словно дитя малое, раскачивалась на стуле и с него свалилась. – Она издала очень натуральный смущённый смешок. – И мало того что сломала сам стул, так ещё и себе повредила плечо. Так что тебе, Лукьян Андреевич, придётся послать за доктором, как только мы завершим нашу общую беседу. Итак, господа, – она ухитрилась глянуть на исправника и городового свысока, хоть и была чуть ли не на голову ниже их ростом, – чем обязаны мы вашему визиту в столь поздний час?

Денис Иванович Огурцов явно смутился – заговорил сдержанно, почтительно:

– У нас, милостивая государыня, возникла потребность узнать, известно ли кому-либо в этом доме, где находится сейчас ваша экономка, Мавра Игнатьевна Топоркова?

Иван даже удивился: он и не знал прежде, что Мавра была Топорковой! Никто отродясь не именовал её по фамилии. А с исправником снова заговорила тётенька:

– Вы, Денис Иванович, странные вопросы нам задаёте. Мы же давно не при крепостном праве живём! Мавра Игнатьевна может уходить из дому, ни у кого не испрашивая разрешения и не делая доклада о том, куда именно она направляется.

– Прошу меня извинить, – повторил исправник недавние слова Лукьяна Андреевича, – но я задаю свой вопрос не без причины. Ко мне домой, видите ли, прибежала с полчаса назад ваша соседка, мещанка Волкова. Можно сказать, с постели меня подняла. – Исправник изобразил усмешку, однако глаза его при этом остались серьёзными, цепкими. – Волкова с Маврой Игнатьевной много лет накоротке знакома и уверяет, что в последние дни экономка ваша постоянно впадала в сильное душевное волнение. А вчера вечером, незадолго перед тем, как разразилась гроза, Волкова выглянула из окна своего дома и увидела, как Мавра Топоркова идёт по Губернской улице, имея при себе незажжённый фонарь и сковородочную ручку.

При упоминании этой ручки тётенька Ивана насмешливо вздёрнула брови. Ей, уж конечно, неведомо было, для чего именно Мавра прихватила из дому чапельник и как она его использовала.

– Хотите сказать, – спросила Софья Кузьминична, – что экономка наша покинула дом, находясь в помутнении рассудка?

– Возможно, так оно и было, милостивая государыня, – кивнул Денис Иванович, – но надёжных подтверждений этому нет. Зато есть свидетельства, что она ушла в сторону Духовского погоста, на который утром уехал на телеге Митрофан Кузьмич Алтынов.

– Его тоже видела мещанка Волкова? – На сей раз вопрос задал уже сам Иван, которого этот допрос пока что не пугал, зато раздражал до крайности; купеческий сын едва удерживался от того, чтобы вытянуть из кармана часы – проверить, сколько времени остаётся до рассвета.

Однако исправник Огурцов, хоть и не утратил почтительности, при вопросе Ивана как-то весь подобрался и молвил:

– О батюшке вашем я тоже хотел бы поговорить. Лукьян Андреевич сообщил мне, что и он домой не воротился. Но сейчас давайте всё же вернёмся к Мавре Топорковой. Мещанка Волкова даже и в грозу не отходила от окна – всё ждала, когда Мавра воротится. А когда та и после полуночи домой не пришла, соседка ваша ко мне и поспешила.

– Но от нас-то вы чего хотите, господин Огурцов? – снова вступила в разговор Софья Кузьминична, а перед тем так глянула на старшего приказчика, что тот под её взглядом словно бы уменьшился в росте.

«Наверняка жалеет уже Лукьян Андреевич, что сболтнул лишку», – подумал Иван; подумал, впрочем, как бы мельком – терзания Лукьяна Сивцова нисколько его сейчас не волновали.

– От вас я хочу, – веско произнёс между тем Денис Иванович Огурцов, – чтобы вы все по очереди сообщили мне, что вам известно о теперешнем местопребывании купца первой гильдии Митрофана Алтынова и экономки его, Мавры Топорковой. И я намерен выслушать ваши ответы прямо сейчас.

С этими словами исправник шагнул к тому стулу, на котором незадолго перед тем сидела Софья Кузьминична, и вознамерился было усесться на него, но тут уж Иван не стерпел – произнёс гневно:

– Неужто вы, милостивый государь, собираетесь сидеть, когда перед вами стоит дама – да ещё и нуждающаяся во врачебной помощи? В уездной полиции что – о хороших манерах напрочь позабыли? – И, произнеся это, Иван всё-таки извлёк часы из кармана, глянул на них и против воли поморщился: до рассвета оставалось ровно три часа, минута в минуту.

Исправник от стула даже отшатнулся и глянул на Ивана с откровенной оторопью – явно не ожидал подобных речей от купеческого сынка-балбеса. Но, впрочем, тут же и взял себя в руки – подвинул стул к Софье Кузьминичне, сказал:

– Да и вправду, сударыня, я забылся! Прошу вас – присядьте! И я готов заслушать вас первой, а господин Сивцов тем временем может послать кого-нибудь за доктором.

Но, хотя голос исправника звучал ровно, на скулах его отчётливо заиграли желваки. И он одарил Ивана Алтынова таким взглядом, что тот, пожалуй, пожалел бы о сделанном замечании, если бы все его мысли не были поглощены другим. Время бесповоротно уходило, и с нервным внутренним смешком Иван подумал: «А вот кого Огурцов станет допрашивать, ежели завтра выяснится, что половина жителей Губернской улицы пропала невесть куда? Мещанку Волкову?»

И тут неожиданно заговорил Лукьян Андреевич Сивцов:

– За доктором я пошлю, но позвольте всё-таки именно мне высказаться первому.

Софья Кузьминична, которая успела уже усесться на подставленный ей стул, снова ожгла старшего приказчика гневным взглядом. Но Лукьян Андреевич в тот момент на неё не смотрел, а потому ничего не заметил. Пристальный его взор был прикован к лицу Ивана Алтынова.

3

Иван встретился глазами с Лукьяном Андреевичем и уловил, что тот хочет о чём-то ему намекнуть этим своим долгим взглядом. Но – купеческому сыну было сейчас не до того, чтобы разгадывать шарады. Проникнуть в смысл этого взгляда не сумел. А между тем старший приказчик Алтыновых, который до этого встал у самого порога – не стал заходить в комнату Валерьяна, – сделал теперь несколько шагов вперёд. И остановился примерно на полпути между открытой дверью и застывшим возле одного из окон исправником. При этом потолочная масляная лампа оказалась у Лукьяна Сивцова прямо над головой. Так что лицо его осветилось ярко, и черты этого лица, знакомые Ивану с детства, выражали напряжённую решимость.

– Я знаю, что Митрофан Кузьмич Алтынов имел намерение изменить свою духовную. Однако не знаю, исполнил он это намерение или пока что нет. – Голос старшего приказчика прозвучал на неестественно резкой, почти металлической ноте, а глаза свои он воздел к потолку, когда эти слова произносил.

– Вот оно что! – протянул исправник Огурцов, и у него даже встопорщились усы – в такое воинственное настроение привела его услышанная новость. – И какого же рода были эти изменения?

Иван заметил, как удивила Валерьяна осведомлённость старшего приказчика – он даже головой слегка покачал, будто не веря собственным ушам. А на самого Ивана наконец-то нашло просветление: он понял, на что желал ему намекнуть Лукьян Андреевич! И купеческий сын смежил веки, но так, чтобы наблюдать за происходящим сквозь полусомкнутые ресницы.

– Какие именно поправки Митрофан Кузьмич желал внести в духовную – сие мне неведомо. Но вот что я знаю доподлинно: третьего дня он вызывал в свой кабинет Мавру Игнатьевну и имел с нею беседу, продлившуюся не менее часу. Именно после этого он и послал за нотариусом.

Исправник хмыкнул, потёр подбородок и в задумчивости опустил глаза к полу. И, как оказалось, именно такого момента Лукьян Андреевич и ждал. Вскинув руку, он мгновенно подкрутил фитиль потолочной лампы у себя над головой. И спальня Валерьяна погрузилась во мрак. Только обозначился прямоугольник дверного проёма, возле которого вертел головой в фуражке городовой, прибывший вместе с исправником. От внезапного контраста между светом и тьмой он явно ослеп на время, как и все, кто находился в помещении. За исключением самого Ивана, который загодя принял меры. А теперь широко открыл глаза, крепко схватил Валерьяна за запястье и повлёк его за собой к распахнутой двери.

– Это ещё что за шутки? – успел он услышать у себя за спиной возмущённый возглас исправника.

Однако ни сам Денис Иванович, ни стоявший подле дверей городовой даже не попытались задержать Ивана Алтынова и его спутника. По всем вероятиям, из-за того, что в наступившей темноте не догадались об их побеге. Но вряд ли они остались бы в неведении надолго.

– На чёрную лестницу! – почти беззвучно скомандовал Иван, и они вдвоём с Валерьяном Эзоповым нырнули в низкую дверку чёрного хода, располагавшуюся в торце гостевого крыла дома Алтыновых.

В один миг они спустились во двор, который ярко освещала луна: после грозы небо уже совершенно очистилось. Так что Иван заметил возле двери два весьма полезных предмета, которые он и не преминул прихватить. Первый предмет был ещё одна масляная лампа, незажжённая, стоявшая на земле. А вторым предметом являлась прислонённая к стене дома коса, отточенная так остро, что в лунном свете кромка её лезвия сияла ледяным блеском.

4

В отличие от Лукьяна Андреевича, Иван Алтынов точно знал, что намеревался поменять в своём завещании его отец. И, когда они с Валерьяном пробирались сквозь яблоневый сад Алтыновых к дальней калитке, которая выводила на Губернскую улицу, купеческому сыну пришлось выложить всё, что он знал, без обиняков. Ибо его кузен снова вздумал артачиться: застыл на месте и даже обхватил обеими руками мокрый после дождя ствол одной из яблонь.

– Если ты думаешь, – зло прошептал Валерьян, – что я пойду с тобой на Духовской погост, то ты просчитался, братец. И волоком ты меня туда не потащишь. Только попробуй – и я такой шум подниму, что исправник вместе со своим клевретом в один миг тут окажутся!

– Ну, что же, – сказал Иван и встал возле той же яблони, – давай – поднимай шум. Денис Иванович очень хотел узнать, какие изменения предполагались в духовной моего отца, так я его на сей счёт просвещу. Я знаю, что ты задумал. Для чего затеял всю эту гнусность с извлечением мертвецов из могил. У нашего уездного нотариуса сейчас лежит новое завещание, которое батюшка попросил подготовить, но ещё не успел подписать.

И купеческий сын вполголоса, почти скороговоркой изложил Валерьяну всё то, что его родственник и без него отлично знал.

По новому завещанию основным наследником всех деловых предприятий Алтыновых становился именно Валерьян, тогда как Ивану доставались лишь денежные суммы на банковских счетах и дом на Губернской улице. Только Валерьяну дело Алтыновых даром было не нужно. К негоциантству он вообще никакой склонности не имел. А усердие перед дядей изображал только в расчёте на крупное денежное наследство в будущем. Однако перестарался. В том завещании Митрофана Кузьмича, которое всё ещё оставалось в силе, Валерьян и без того был упомянут: ему отходило пятьдесят тысяч рублей серебром. Их-то Валерьян и желал получить. И не хотел ждать естественной кончины дяди. А вдобавок решил: нужно представить дело так, будто это Иван Алтынов убил своего отца, пока тот не изменил завещание. Тогда стать наследником Митрофана Кузьмича его сын по закону не смог бы. А если бы Иван и сам погиб вместе с отцом, так это оказалось бы ещё удачнее. Тогда Валерьян и Софья Эзопова сразу же унаследовали бы всё. Важно было только не попасться и устранить возможных свидетелей.

– Что ты и сделал, – завершил свой краткий монолог Иван. – И тот письмоводитель в нотариальной конторе, которого ты подкупил, несомненно, подтвердит твою осведомлённость – как только Денис Иванович Огурцов его прижмёт. Так что выбирай сам: или ты сейчас идёшь со мной, или в ближайшем будущем идёшь в каторгу.

В лунном свете лицо Валерьяна было видно плоховато, однако Иван с удовлетворением отметил, что цепляться за ствол яблони его родственник перестал. И только спросил с удивлением, в котором – странное дело! – Ивану послышался даже оттенок восхищения:

– Каким же образом ты сумел разузнать всё это? И когда ты успел выучить латынь?

– Да уж было у меня время для учёбы! – усмехнулся Иван.

И в этот самый момент в недалёкой от них части сада раздались голоса:

– Как Бог свят, они сюда побежали! – Это явно выговорил городовой, слегка запыхавшийся от погони.

– Ну, так скоро их беготня завершится, – произнёс в ответ на это исправник Огурцов, а потом прибавил: – Как видно, не зря мне прислали давеча ту записку!

Глава 24

Ведьмовской сундук

1

Иван Алтынов совсем не удивился, когда услышал, как исправник Огурцов говорит о некой полученной им записке. Во внезапном появлении Дениса Ивановича Огурцова и в той настырности, которую он проявлял, Ивану с самого начала виделась какая-то непонятная чертовщина. Ну, не мог грозный начальник уездной полиции сорваться с постели посреди ночи только из-за того, что некая мещанка не увидела, как возвращается домой её пожилая подруга! Мещанку Волкову просто-напросто выставили бы из дома исправника, заявись она туда глубокой ночью. И в лучшем случае велели бы ей прийти наутро в здание уездной полицейской управы. А скорее всего, послали бы чересчур беспокойную бабу по какому-нибудь неприличному адресу. Невместно было исправнику Огурцову заниматься пропавшими купеческими ключницами! Однако исправник, известный всему Живогорску своим крутым нравом, отправился по одному слову безвестной мещанки с Губернской улицы в дом купца-миллионщика. Учинил там допрос купеческих домочадцев. Да ещё и ринулся в погоню за купеческим сыном и купеческим племянником, как если бы те подозревались в смертоубийстве. А то и вовсе состояли бы в одной из тайных организаций, участники коих устраивают покушения на особу государя императора.

– Что это за записка такая? – шёпотом вопросил Валерьян, который тоже выцепил главное слово из тех, что произнёс Огурцов.

Но Ивану было не до того, чтобы ему отвечать. Да и не знал он точного ответа на этот вопрос, хоть кое-какие догадки у него имелись.

– Тише… – Иван выговорил это едва слышно, а потом ещё и прижал к своим губам палец. – Они слишком близко.

И Огурцов с городовым находились не просто близко. Судя по влажному шелесту травы, направлялись они прямёхонько к ним с Валерьяном. Шли в темноте, никакого источника света при себе не имели. И если бы они не заговорили, беглецы вполне могли и не заметить их приближения.

«Повезло», – подумал Иван, отлично понимая, что это их с Валерьяном везение грозит закончиться в один момент.

Однако тут неподалёку от беглецов послышалось тихое хлопанье крыльев: всего в паре саженей находилась Иванушкина голубятня, о которой купеческий сын ухитрился почти позабыть. Но этот тихий звук, который произвела в полусне какая-то из его птиц, тут же навёл его на мысль. Иван поставил на траву свою незажжённую лампу и, опираясь оземь рукоятью косы, опустился на корточки. После чего пошарил свободной рукой по земле, подобрал одно из упавших во время грозы яблок и снова встал на ноги. А потом с размаху швырнул яблоко в стену голубятни.

Звук удара почти потерялся в громком, словно мельтешение ветряной мельницы, хлопанье голубиных крыльев: все птицы пробудились разом и заполошно заметались по своему жилищу.

– Он там – на голубятне своей! – громко, уже ничуть не таясь, возгласил исправник. – Быстро туда!

И вместе с городовым Денис Иванович Огурцов устремился к птичьему дому. А Иван Алтынов, не теряя ни секунды, крепко ухватил Валерьяна за локоть – повлёк его к той калитке, что выводила на улицу. И на сей раз его дядя-кузен уже никакого сопротивления оказать не пытался.

2

По Губернской улице они пробежали саженей с полста и лишь после этого перешли на быстрый шаг. Причём замедлить ход им пришлось не только из-за того, что оба запыхались. Зажигать взятую из дому лампу Иван не решался, так что бежали они в полной темноте. А в этой своей части Губернская была немощёной. Так что лишь по счастливому стечению обстоятельств ни сам Иван, ни его родственник не поскользнулись на мокрой земле и не растянулись на ней во весь рост, что было бы чревато не только опасностью расквасить себе носы – ведь Иван во время бега держал наперевес бритвенно острую косу! Да и Валерьян размахивал на бегу масляной лампой, передоверенной ему Иваном. Однако им обоим фортуна снова благоволила. Так что когда беглецы поспешным шагом приблизились к дому священника Александра Тихомирова, оба физически были в полном порядке.

– Мы должны заглянуть к отцу Александру, – сказал Иван, – сообщить, что его помощь пока не понадобится.

На деле-то, конечно, Иван хотел в первую очередь проверить, всё ли в порядке с Зиной. Ему ещё памятны были события, связанные с девицей-куклой. И хотя для него самого с того времени минуло уже десять лет, для самой-то Зины и одного дня не прошло.

Они с Валерьяном молча взошли на крыльцо отца Александра, и купеческий сын приткнул свою косу возле самых дверей – не хотел напугать священника. Но едва только они переступили порог и вошли в сенцы, освещённые единственной тусклой лампой под потолком, как столкнулись с Зиной, которая уже выглядела насмерть перепуганной.

– Слава богу! – вскричала она. – Какое счастье, что вы пришли! Я собиралась бежать за помощью, но боялась надолго оставить папеньку одного.

– А что – ваш папенька пребывает в таком состоянии, что нуждается в безотлучном присмотре? – с неуместной ехидцей вопросил Валерьян.

Однако Зина даже не уловила его сарказма.

– Он решил выбросить сундук моей бабки Агриппины – вместе со всеми её вещами! – произнесла девушка и залилась слезами.

3

Иван догадался, что со священником приключился несчастный случай, но какой именно, понять было невозможно: в рассказе поповской дочки всхлипываний оказалось куда больше, чем слов.

– Идём! – велел он Валерьяну, и следом за Зиной они поспешно вошли в дом; при этом под ноги им откуда-то выметнулся Эрик, так что Иван Алтынов едва не упал, споткнувшись о собственного кота.

Протоиерей Александр Тихомиров лежал в дальней от входа части сенцев, под распахнутым чердачным люком, к которому была приставлена лестница. Бедный священник громко и протяжно стонал, а поперёк его туловища, придавив его к полу, боком лежал здоровенный сундук, запертый на висячий замок. Поразительно, но при падении – а сундук явно рухнул с чердака – дужка замка не отвалилась, равно как и петли, сквозь которые она была продета.

– Отец Александр! – Иван бросился к священнику, который поглядел на него, запрокинув голову и страдальчески закатив глаза. – Потерпите, сейчас мы вас освободим!..

И да: вдвоём с Валерьяном они и вправду сумели приподнять тяжёлый сундук и переставить его на пол. При этом про себя Иван подивился: как после такого происшествия отец Александр вообще остался жив? И даже сознания не потерял!

– Она своё обещание исполнила, – пробормотал несчастный протоиерей. – Поквиталась со мной за то, что я посягнул на её имущество…

Странное дело, но замок сундука, до перестановки державшийся крепко, теперь вдруг взял да и отвалился! При этом наружу будто сам собой выкатился какой-то предмет, в котором Иван Алтынов даже не сразу распознал глиняную миску с высокими бортами. При падении она не разбилась, но из неё на пол выпала какая-то разноцветная тряпица, вся утыканная иголками. Зина тихонько ахнула, наклонилась и подобрала всё это с пола – положила на стоявший рядом табурет. Под ним уже устроился Эрик Рыжий, жёлтые глазищи которого ярко вспыхивали в полумраке.

Иван хотел было спросить у Зины, что это за вещи вывалились из сундука, однако решил: сейчас девушке не до того, чтобы пускаться в объяснения. Её отец явно мог лишиться чувств в любой момент. Даже при том скудном освещении, которое имелось в сенцах, Иван видел, каким синюшно-бледным сделалось лицо отца Александра и как посерели его губы.

– Папенька, как вы себя чувствуете? Вам больно? – Зина склонилась к отцу, хотела приподнять его голову, однако Иван придержал её за плечо – не позволил ей прикоснуться к пострадавшему.

– Лучше его сейчас не трогать, Зинуша, – произнёс купеческий сын. – Мы не знаем, какие травмы он получил, и можем только причинить ему вред.

– Так нужно тогда послать за доктором! – вскинулась Зина. – Может быть, ты или Валерьян за ним съездите? Вы ведь, наверное, прибыли сейчас на нашей бричке?

Зина явно не выглядывала в окно – да и что она увидела бы в темноте? Хотя, пожалуй что отсутствие запряжённой брички во дворе она всё-таки могла бы заметить. И купеческий сын знал: он должен сказать Зине о том, что бричка осталась подле алтыновского дома и что пешком пойти за доктором они не смогут – нет у них никакой возможности тратить на это время. Но тут снова встрял Валерьян:

– Сейчас в дом Алтыновых должен прибыть врач, чтобы осмотреть Софью Кузьминичну. А после этого он мог бы заняться и отцом Александром. И я готов прямо сейчас в алтыновский дом сбегать – привести доктора сюда, как только он освободится.

Иван не мог не отметить, что Валерьян сказал Софья Кузьминична вместо обычного маменька. Но Зина, похоже, на это никакого внимания не обратила.

– Валерьян, голубчик, сбегай! – воскликнула она и прижала к груди молитвенно сложенные руки, что Ивану Алтынову не особенно понравилось – в совокупности с обращением «голубчик» по отношению к Валерьяну.

– Нет, – Иван покачал головой, – это исключено! Ни Валерьян, ни я вернуться домой сейчас не можем.

– Так что же, – воскликнула Зина, и такое негодование прозвучало в её голосе, что Эрик, по-прежнему сидевший под табуретом, издал короткое удивлённое мяуканье, – мой папенька будет лежать без всякой помощи? Ежели вы двое по каким-то своим резонам не желаете возвращаться домой, тогда я сама к вам в дом сбегаю – прямо сейчас!

«А ведь она и впрямь побежит!» – подумал Иван почти что с восхищением. Но, уж конечно, ни за что на свете не отправил бы он Зину бегать по улицам одну. И Валерьяна одного тоже не отправил бы: попадись он только в руки исправника, тотчас угодил бы под арест. Равно как и сам Иван. Однако выход Валерьян предложил совсем даже не глупый – следовало отдать ему должное. Вот только его план нужно было подправить.

4

Отец Александр продолжал жалобно стонать, но, по крайней мере, Иван не замечал кровавой пены у него на губах. Хотя бы это внушало надежду. Ясно было: свалившийся на священника сундук сломал ему несколько рёбер, однако отсутствовали признаки, что сломанные кости повредили ему лёгкие. Так что шансы дождаться прихода врача у Зининого папеньки имелись. Дело оставалось за малым: добиться, чтобы эскулап здесь появился. И мысль о том, каким именно способом можно было бы обеспечить его визит, посетила Ивана Алтынова благодаря недавним словам исправника Огурцова, услышанным в саду.

– Что за записку ты пишешь? – спросил Валерьян, когда Иван стал торопливо черкать строки карандашом на листе бумаги, который принесла ему Зина. – Хочешь при помощи этой эпистолы вызвать сюда доктора? А доставлять твоё письмо кто будет? Меня, как я понимаю, ты отправлять с ним не пожелаешь.

– Не пожелаю, – подтвердил Иван. – У меня имеется другой почтальон на примете.

Закончив писать, Иван свернул лист бумаги вчетверо, вложил в него ещё одну бумажку, а потом повернулся к Зине, которая опустилась на колени подле своего отца и шептала ему что-то успокоительное, к нему самому, впрочем, не притрагиваясь.

– У тебя, Зинуша, найдётся какой-нибудь тонкий платок или недлинный шарфик? – спросил купеческий сын.

Зина повернула голову – глянула на Ивана без всякого удивления. Всё, что приключилось с ней за минувшие сутки, явно уменьшило её способность удивляться.

– Да, – сказала она и, не раздумывая и не задавая никаких вопросов, быстро сняла со своей шеи тонкую косынку из бежевого муслина и протянула её Ивану.

– То, что нужно! – Иван принял этот шелковистый треугольник ткани, ещё тёплый от соприкосновения с Зининой кожей, и снова – уже не в первый раз после своего возвращения – ощутил совсем не своевременный внутренний трепет.

То, как стала воздействовать на него Зина, даже немного пугало купеческого сына. Прежде (десять лет назад) он не вполне отдавал себе отчёт в своих истинных к ней чувствах, а теперь – весьма некстати – ощущал всё возраставшее своё к ней влечение. Не то чтобы это было ему неприятно, но слишком уж сильно отвлекало от правильных мыслей и насущных дел.

– Эрик, малыш, иди сюда! – позвал Иванушка.

И его кот, хоть и не моментально, выбрался из-под табурета, а затем неторопливый рысцой приблизился к нему. Иван подхватил его свободной рукой под упругий живот, поднял с пола и почесал котофею шею под подбородком костяшками пальцев той руки, в которой были зажаты записка и Зинина косынка.

– Ну, – проговорил купеческий сын, – в гостях хорошо, а дома лучше. Правда ведь? И пора тебе возвращаться домой, кот-путешественник!

5

Эрик не подкачал: повёл себя в точности так, как и рассчитывал Иван Алтынов. Он повязал котофею бежевую Зинину косынку, упрятав под нею свою записку с вложением – так, чтобы белый уголок торчал наружу. А потом вынес рыжего зверя из дому, донёс до калитки и опустил на землю. И да: Эрик тотчас же, не медля ни мгновения, рванул по Губернской улице в сторону Пряничного переулка, по направлению к алтыновскому особняку.

– Думаешь, твоё послание заметят? – спросил Валерьян, который вышел из дому следом за Иваном и встал рядом с ним.

– Лукьян Андреевич наверняка заметит. Но мы всё равно должны подождать здесь, пока не увидим коляску доктора. – Иван с трудом подавил вздох: на часы он глядел пару минут назад и знал, что до рассвета остаётся примерно два с половиной часа.

– А ежели исправник Огурцов прочтёт твою эпистолу?

– Да хоть бы и прочтёт! Почерка моего он не знает, а по содержанию вряд ли сумеет что-то понять. Не ясновидящий же он!

И вправду, Иван составил текст с таким расчётом, что об авторстве мог догадаться старший приказчик его отца Лукьян Андреевич, но уж никак не исправник. В записке, которую купеческий сын начертал своим каллиграфическим почерком, говорилось следующее:

«Для доктора Краснова, который должен прибыть в дом купца Алтынова.

Милостивый государь!

Покорно прошу извинить за странный способ отправки Вам приглашения. Но смею Вас уверить: этот зверь и от собак, случалось, спасался, и от кого пострашнее – тоже. Так что уповаю на его благополучное возвращение домой. И прошу Вас немедля прибыть в дом протоиерея Тихомирова, как только вы завершите визит свой к госпоже Эзоповой. Ибо священнику срочно надобна Ваша помощь – без оной ему, возможно, не удастся и до рассвета дотянуть. Дочь священника, Зинаида, впустит Вас в дом. Прилагаю авансовую плату за Ваши услуги».

Подписи Иван под запиской не поставил, зато внутрь сложенного листа вложил банкноту с портретом императрицы Екатерины Второй: сто рублей. Благо он догадался опустить в карман своего пиджака портмоне с деньгами, когда давеча переодевался.

– Ладно, тебе виднее, – сказал Валерьян.

Какое-то преображение произошло в нём: он словно весь подобрался, заключил себя в подобие брони. И хотя перед тем он изъявлял намерение вернуться домой, однако новых попыток к бегству больше не предпринимал. По крайней мере, пока. Впрочем, Ивана не особенно поразил случившийся с Валерьяном переворот – как-никак он тоже оказался из Алтыновых.

– Пойдём посидим на крыльце, раз уж нам нужно дожидаться доктора, – сказал он Ивану. – Нам с тобой хорошо бы обговорить кое-что.

Так что они вернулись к дому священника и уселись там рядышком на нижней ступеньке крылечка. Иван подумал: ему следует зайти в дом – проведать Зину и священника; но сперва он решил послушать, что хочет сказать ему родственник.

– Я должен тебя предупредить, – произнёс Валерьян, – о том обстоятельстве, которое и для тебя самого не должно составлять сюрприза. Ты знаешь, что нас с тобой ожидает, когда мы вернёмся на Духовской погост. Возможно, я и сам готов порадеть об успехе твоей затеи. В конце концов, я тоже хочу узнать, окажется ли всё, что написано в той книге, правдой. Вот только вряд ли я сумею найти драгоценные камни, оставленные на погосте утром. Их, видишь ли, должно было смыть водой – они теперь совсем не там, где я их положил. Я, пожалуй, и днём не сумел бы их отыскать, а уж ночью – и подавно.

Иван хмыкнул, проговорил:

– Ничего, ты сможешь попросить помощи у своего отца и моего деда Кузьмы Петровича.

Валерьян Эзопов ничуть этому предложению не удивился. Только покачал головой:

– Не думаю, что он станет мне помогать.

Сказать по правде, Иван и сам так не думал. Купец-колдун после захода солнца явно переметнулся в стан мертвецов. Особенно с учётом того, что внук так и не исполнил его поручение. Иван прикинул, что хорошо бы расспросить Валерьяна, не откровенничала ли с ним Мавра о том, кто убил Кузьму Алтынова? Но тут вдруг позади них раздался голос Зины Тихомировой:

– Если вам потребно отыскать что-то, потерянное на Духовском погосте, то у меня, пожалуй, найдётся средство вам помочь.

Иван и его родственник одновременно повернулись к двери дома. На пороге стояла поповская дочка, и в одной её руке круглилась терракотовым боком та самая миска, что недавно выкатилась из сундука. А в другой своей руке Зина держала – чуть наотлёт, не прижимая к себе – тряпицу с воткнутыми в неё иголками.

Глава 25

Водяной компас

1

Иван не был уверен, что его план с «кошачьей» запиской сработает, пока не разглядел в дальнем конце Губернской улицы докторский экипаж с двумя фонарями. Только тогда купеческий сын позволил себе выдохнуть и ещё раз посмотреть на часы.

– И сколько времени у нас осталось? – спросил Валерьян, который выглядел спокойным, хотя на деле наверняка был взвинчен до крайности: он слышал, что рассказала Зина о миске с иголками, но никакого доверия к её рассказу не выказал.

– Около полутора часов, – пробормотал Иван; на деле до восхода солнца должен был пройти час и двадцать минут. – Так что нам пора бежать!

– Да мы всю ночь только этим и занимаемся! – Валерьян, однако, тотчас шагнул к калитке, которую Иван загодя распахнул; незаконнорождённый сын Кузьмы Алтынова явно более не собирался противиться неизбежному.

А Иван повернулся к Зине, которая стояла позади них – дожидаясь приезда доктора, – хотя, вероятно, ей лучше было бы оставаться со своим покалеченным отцом.

– Мы к утру вернёмся, Зинуша, – сказал ей Иван. – А ты скажи доктору, что это ты написала записку, если он об этом спросит. Ну а если не спросит, то ничего не говори. Услуги его оплачены, и он, я полагаю, вдаваться в расспросы не станет.

– Ты забыл про воду, Ванечка! – Зина шагнула к нему, протянула заткнутую пробкой бутылку из-под церковного кагора, в которой, однако, плескалось явно не вино для причастия. – И косу свою, уж пожалуйста, не оставляй здесь! Меня от её вида дрожь пробирает – на неё даже глядеть не хочется…

И девушка кивнула на сельскохозяйственный инструмент, который Иван прислонил к забору, окружавшему дом священника. Но, прежде чем купеческий сын взял в руки это жутковатое орудие, Зина вдруг сделала два быстрых шага вперёд и запечатлела на губах Ивана Алтынова краткий поцелуй, для чего ей пришлось на миг приподняться на цыпочки. Только после этого поповская дочка побежала в дом, а Иван вместе со своим дядей-кузеном бегом устремился к Духовскому погосту. Губы купеческого сына слегка покалывало, и на них он снова ощущал вкус имбирного пряника, покрытого жжёным сахаром, как и в тот, прошлый раз.

Однако предаваться воспоминаниям ему было некогда. Меньше чем через пять минут они с Валерьяном подбежали к чугунной ограде, за которой мельтешили хорошо знакомые Ивану рваные тени. В предрассветных сумерках они выглядели почти бесплотными, как если бы составляли армию призраков. И только мерное шлёпанье их ног по раскисшей земле разрушало эту иллюзию.

2

Иван Алтынов знал, что драгоценные камни нужно извлечь из земли в том порядке, в каком Валерьян использовал их, производя накануне утром свой нечестивый обряд. И, прежде чем войти на погост, купеческий сын вытянул из-за пояса гримуар в красной обложке и передал его своему родственнику. Как передал ему же и глиняную миску Зининой бабки.

Миску Валерьян принял, а вот латинский трактат по чёрной магии взять отказался, весьма удивив Ивана.

– Мне эта книга не нужна – я и так помню, какие камешки оставил тут вчера утром. – Валерьян криво усмехнулся, и, поскольку их единственная масляная лампа находилась сейчас у него в руках, эта подсвеченная снизу усмешка показалась Ивану похожей на гротескную сардоническую гримасу какого-нибудь персонажа с картин фламандского живописца Босха.

Иван Алтынов спорить не стал – на это у него даже единственной лишней минуты не оставалось. Он с трудом подавил желание достать часы и ещё раз на них взглянуть – бессмысленное действие: он и без того знал, что рассвет наступит менее чем через час. Сунув гримуар обратно за пояс брюк, купеческий сын вытащил из внутреннего кармана пиджака Зинину бутылку из-под кагора и протянул Валерьяну и её тоже.

– Когда мы окажемся на месте, – сказал Иван, – ты выльешь воду в миску, а потом будешь пускать по воде иголки – одну за другой. Ну, да ты и сам слышал, что говорила Зина про принцип работы этого компаса.

– Насчёт принципа я всё понял, – заверил его Валерьян Эзопов. – Я другого не могу понять: каким образом мы доберёмся до нужного нам места? Ты что – намереваешься скосить головы им всем? – И он повёл рукой, указывая на обитателей Духовского погоста, им же самим поднятых на поверхность земли.

– Не всем. – Иван перехватил свою косу поудобнее, не переставая вглядываться в перемещения рваных теней за оградой. – Кое-кого мне придётся оставить без головы, это уж точно. Но злоупотреблять таким вот обезглавливанием я совсем не жажду. Надеюсь, что этого и не понадобится. Ты ведь так и не спросил меня: каким образом мы с Зиной сумели в прошлый раз отсюда выбраться?

3

Именно Лукьян Андреевич Сивцов оказался тем человеком, который первым заметил рыжего котяру Эрика, когда тот ещё только нёсся к дому. Старший приказчик Алтыновых перехватил котофея, которому кто-то повязал шейный платок, обнаружил записку и моментально узнал почерк Ивана. Однако никому об этом не сообщил. И просто сказал доктору, прибывшему по вызову, что тот должен будет отправиться в дом протоиерея Тихомирова, когда закончит заниматься Софьей Кузьминичной.

Доктор так и поступил, благо перелом ключицы у хозяйской сестрицы оказался не таким уж сложным. Да и банкнота с портретом императрицы Екатерины сыграла роль: получив такой задаток, эскулап немедленно уселся в свой экипаж и покатил по Губернской улице к новому пациенту.

Но как ему самому быть дальше, Лукьян Андреевич понятия не имел. Он ни на секунду не поверил в то, что Иван Алтынов хоть как-то причастен к исчезновению Мавры и своего отца. Однако у приказчика имелись основания опасаться, что полиция может получить разрешение провести обыск в доме купца первой гильдии. Слишком уж странно вёл себя исправник Огурцов: темнил, наводил тень на плетень. И что было у него на уме, не представлялось никакой возможности понять.

А между тем Лукьян Андреевич точно знал: в доме Митрофана Кузьмича Алтынова хранятся бумаги, способные пролить свет на обстоятельства гибели его отца, Кузьмы Петровича. Равно как известно было старшему приказчику, что выпадение Кузьмы Алтынова из окна собственного доходного дома отнюдь не являлось самоубийством. Лукьян Андреевич перепрятал бы эти изобличительные бумаги, однако он понятия не имел, в каком именно месте они сейчас находятся. Около года тому назад он самолично порекомендовал Митрофану Кузьмичу спрятать их понадёжнее и никому не сообщать, куда именно он их поместил.

Конечно, оставалась крохотная надежда, что Митрофан Алтынов не в полной мере внял этому совету. И всё ж таки поделился сведениями о местонахождении тех документов со своей сестрицей, которая была заинтересована в раскрытии позорной семейной тайны ничуть не больше самого Митрофана Кузьмича. И Лукьян Андреевич собрался уже поговорить с Софьей Кузьминичной об этих бумагах – даже направился в её комнату. Но ещё на полпути его перехватила горничная – сказала, что хозяйская сестрица спит непробудным сном, поскольку доктор впрыснул ей морфин.

Одно только и было хорошо: исправник Огурцов покинул дом Алтыновых, после того как уразумел: ни Ивана, ни Валерьяна Эзопова он до утра отыскать не сумеет. И да, он пообещал вернуться утром. Однако это давало хоть какое-то преимущество по времени старшему приказчику Лукьяну Сивцову. И тот, ничтоже сумняшеся, решил отправиться следом за доктором в дом протоиерея Тихомирова. Где, как полагал Лукьян Андреевич, скрывался Иван вместе со своим двоюродным братом Валерьяном Эзоповым.

4

– Держи фонарь повыше! – велел Иван Алтынов. – Эти существа, как я понял, на свет не особенно реагируют. – А мысленно купеческий сын прибавил: «У многих из них и глаз-то не осталось – столько времени они пролежали в земле, пока ты их оттуда не поднял!»

Но Валерьян, похоже, и сам отлично уразумел теперь, что он сотворил своими деяниями. Он вскинул над головой руку с лампой, и в её свете Иван увидел, как лицо его двоюродного брата болезненно кривится – то ли от раскаяния, то ли просто от отвращения.

Купеческий сын перевёл взгляд на рваную толпу за чугунной оградой и с удовлетворением кивнул самому себе: толпа эта по-прежнему отчётливо разделялась на две части, в каждой из которых происходило круговое движение. Одну часть составляли правики, другую – левики.

Иван шагнул к воротам и принялся разматывать на них цепь.

– Когда я скажу, – не поворачивая головы, обратился он к Валерьяну, – иди следом за мной, шаг в шаг. И держи расстояние не больше аршина. Коли отстанешь, сам сделаешься таким, как они все. – И он коротко взмахнул рукой в сторону погоста, одновременно толкнув створку ворот.

Зазор между правиками и левиками оказался узким. Иван понимал: следовало бы ещё подождать; вот только времени на это не оставалось вовсе. Так что он ухватил обеими руками рукоять косы, чуть согнул колени – как учил его когда-то делать при косьбе приказчик Лукьян Андреевич – и на резком выдохе взмахнул страшным орудием. Голова подступавшего к нему мертвеца отлетела и покатилась по мокрой траве раньше, чем купеческий сын разогнул ноги, нанеся свой удар. Он услышал, как за спиной у него Валерьян издал потрясённый возглас, но снова к нему даже не повернулся. А обезглавленный мертвец, ухитрившись сделать ещё два или три шага, животом вперёд повалился наземь. Руки его так и висели плетьми вдоль тела – это только живые выставляют их перед собой при падении. Так что, упав, он словно бы принял стойку «смирно»: замер в абсолютной неподвижности.

– Идём, быстро! – бросил Иван через плечо. – И не опускай фонарь!

Дорогу к фамильной усыпальнице Алтыновых он и без света сумел бы отыскать, однако ему требовалось освещение на случай новой косьбы. Бритвенно наточенное лезвие косы блеснуло в свете лампы, которую держал Валерьян, но блеснуло уже не так ярко, как прежде. Его теперь пятнало вещество, название которому Иван Алтынов даже придумывать не хотел. Почти бегом, временами скользя на непросохшей после дождя земле, он устремился туда, где вздымалось каменное сооружение с двускатной крышей и с чёрным провалом на месте витражного окна.

5

Лукьян Андреевич не стал, конечно же, закладывать посреди ночи коляску. Во-первых, идти до дома отца Александра ему было всего ничего. А во-вторых, по пути он желал ещё раз обдумать сложившуюся ситуацию. Решить, что именно он станет говорить Ивану Митрофановичу Алтынову, а о чём предпочтительнее будет умолчать.

Мысленно Лукьян Сивцов уже величал хозяйского сына именно так – Иваном Митрофановичем. Ибо предощущал, что вскорости тот сделается его новым хозяином – наследником алтыновского дела.

– Если только… – прошептал едва слышно Лукьян Андреевич, ходко вышагивая по Губернской улице; но не стал до конца проговаривать свою мысль вслух.

Это его «если» подразумевало отнюдь не возвращение домой Кузьмы Петровича. В том, что тот уже не воротится, приказчик уверился почти что без сомнений. Нет, «если» означало: Иван унаследует отцовский капитал и все предприятия Алтыновых, если его не обвинят в убийстве и отца, и бывшей няньки Мавры. Облыжно обвинят – в этом у Лукьяна Андреевича тоже не имелось ни малейших сомнений. Но ежели эти обвинения опровергнуть не удастся, Ивана Алтынова будет ждать не отцовское наследство, а Владимирский тракт. И, возможно, пойдёт он по этапу на каторгу не один, а в компании кое-кого из своих родственников. Лукьян Андреевич не знал точно, существует ли срок давности по делам об убийстве. Да и в любом случае, если правда о гибели Кузьмы Петровича Алтынова раскроется, не поздоровится не только его убийце. Не поздоровится всем, кто оказался причастен к сокрытию улик по этому делу. Включая и самого приказчика Сивцова.

Потому-то он и решил для себя: пока что выкладывать Ивану Митрофановичу всю правду нельзя никак. С такой мыслью он и подошёл к поповскому дому, от которого уже отъезжал докторский экипаж.

– Погодите минутку, сударь! – крикнул Лукьян Андреевич и крепко ухватил под уздцы кобылу, впряжённую в одноконную коляску. – Мне надо бы задать вам вопросец-другой!

Доктор – это было видно даже при неярком свете фонарей, крепившихся к верху его экипажа – при словах приказчика поморщился. Однако спорить с Лукьяном Андреевичем не стал: спустился наземь. И они вместе отошли к ограде дома отца Александра.

– Со священником всё будет в порядке! – поспешил заверить эскулап своего собеседника. – Я туго перетянул ему рёбра. И признаков пневмоторакса не обнаружил. Сейчас он находится на попечении дочери, а уже завтра должна воротиться домой его супруга.

– Хорошо, что отец Александр не сильно пострадал, – сказал Сивцов. – Но я не только об этом хотел вас спросить. Был один случай, по которому вы давали своё заключение – около пятнадцати лет тому назад…

6

Расчёты не подвели Ивана Алтынова: до фамильного склепа они с Валерьяном добрались почти что без препон. Всего один раз купеческому сыну пришлось снова пустить в ход свою косу, когда дорогу им заступил безглазый мертвец, отбившийся то ли от правиков, то ли от левиков. Но он почти что не замедлил продвижение Ивана и его спутника: безглазая голова покатилась в кусты бузины, и молодые люди побежали дальше. До рассвета, по прикидкам Ивана, оставалось менее часа. У него не было времени, чтобы поглядеть на часы и проверить это, однако он заметил, что небо на востоке уже начало сменять чернильно-синий оттенок на серо-лиловый.

Саженях в пяти от склепа Валерьян остановился, повернулся к Ивану:

– Примерно здесь я был утром.

– Тогда, – сказал купеческий сын, – отсюда поиски и начнём. Наливай в миску воду!

Валерьян сделал, как ему велели: поставил наземь глиняную миску и наполнил её до самых краёв водой из бутылки. А потом бросил в воду первую из иголок, переданных им Зиной.

Игла моментально ушла на дно глиняного сосуда, и в голове у Ивана мелькнуло: «Наврала Зинина бабка: никакой это не компас». Однако уже через секунду утопленная иголка словно бы шевельнулась, сделавшись похожей на тощего малька. А потом сама собой всплыла. И начала вращаться против часовой стрелки, вначале медленно, затем всё быстрее.

Как заворожённые, Иван и Валерьян следили за ней, из-за чего едва не проморгали появление ещё одного мёртвого гостя, которому пришлось отсечь голову. Но за то время, пока купеческий сын махал косой, игла как раз успела своё движение прекратить: замерла на поверхности воды, чуть утопив острый кончик – так, что он указал на определённую точку на земле, примерно в аршине от них.

Валерьян тотчас опустился на колени и принялся руками разгребать в этом месте размокшую почву. Лампу он при этом поставил рядом с собой на землю, и в её свете сумеречно блеснул первый из камней, оставленных здесь: морион – чёрный хрусталь.

Они ещё раз повторили операцию поиска – уже с другой иглой. И снова оказались вознаграждены находкой – кроваво-красным рубином. Аналогичным образом найдены были также и обсидиан, и хризопраз.

– Остался всего один камень, – сказал Валерьян; голос его чуть дрожал не то от волнения, не то от возбуждения. – Самый важный: чёрный бриллиант.

И едва он это произнёс, как зашуршали кусты позади них. И двое родственников увидели ещё одну гостью.

Мавра Игнатьевна – о которой Иван только сегодня узнал, что она носила фамилию Топоркова – шла к ним, почти что и не похожая на рваную тень. Да что там: она выглядела именно так, как несколько часов тому назад – хоть и в окровавленной одежде, но с абсолютно человеческим обликом.

Из-за этого её вида Иван Алтынов и дал слабину. На миг ему померещилось: его бывшая нянюшка всё ещё жива. И руки купеческого сына сами собой опустились, остриё косы вонзилось в землю и ушло в неё сразу вершка[5] на три.

– Да что же ты?.. – услышал он откуда-то – словно издалека – крик Валерьяна.

Но ключница уже налетела с ходу на Ивана – валя его наземь, заставляя выпустить рукоять косы. Бледное, обескровленное лицо Мавры показалось Ивану даже не маской – подобием лика чудовищной мраморной статуи. Вот только статуи не имеют привычки клацать зубами, стремясь впиться ими кому-либо в горло. А ключница Топоркова именно это и делала теперь, обратившись в подобие Щелкунчика из сказки немца Эрнста Гофмана.

– Баба Мавра, нет! – Иван мгновенно понял, как глупо было взывать к погибшей ключнице, словно к человеку, вот только ничего иного он измыслить не мог и лишь упёрся ей в грудь обеими руками, пытаясь хоть как-то отстранить от себя страшную скалящуюся личину.

Жуть охватила его. Ему вспомнились даже не псы, едва не растерзавшие Эрика много лет назад – купеческий сын будто снова увидел страшный лик своего неживого деда Кузьмы Петровича: такой же тёмный, как у ключницы. Он хотел зажмурить глаза, чтобы не видеть нависшей над ним безобразной личины, и не смог этого сделать. Хотел сделать вдох, но его грудь так сдавило, словно это на него самого, а не отца Александра свалился ведьмовской сундук. Иван попытался согнуть в колене одну ногу, чтобы упереться бабе Мавре в живот, отодвинуть её от себя; однако ботинок на кожаной подошве лишь заскрёб по мокрой земле – не нашёл точки опоры. И всё это означало: он сам, по своей воле, подыграл Валерьяну – помог ему исполнить его изначальный замысел.

А в следующий миг что-то вдруг произошло. Иван услышал звук удара, костяной хруст, и после этого по лицу его заструилась вода. И Мавра Игнатьевна как бы отвалилась от него: скатилась наземь с разбитым черепом, когда Валерьян толкнул её в бок ногой в сапоге.

Иван со свистом втянул в себя воздух, сглотнул несколько раз и только после этого вскинул взгляд на своего кузена-дядю, понимая, что нужно его поблагодарить. Однако слов благодарности купеческий сын выговорить не сумел: в руках своего родственника он увидел глиняный осколок с неровными краями – всё, что осталось от водяного компаса, которым Валерьян Эзопов разбил голову восставшей из мёртвых ключнице.

Глава 26

Фальсификация

1

Иван Алтынов не видел нигде поблизости новых рваных теней. И уже одно это следовало считать благословением. Вероятно, Мавра Игнатьевна выметнулась сюда так внезапно лишь потому, что не успела ещё прибиться ни к правикам, ни к левикам. Слишком уж недолгое время провела она в стане ходячих мертвецов.

Но все эти соображения очень мало утешали купеческого сына. Он ощущал себя потрясённым, пристыженным и раздосадованным одновременно. Потрясло его, главным образом, то, что Валерьян его спас. Иван его мотивов не понимал и подозревал, что Валерьяну они и самому не до конца понятны. Ведь сколько усилий тот приложил накануне, чтобы с Иваном расправиться! И вот поди ж ты: вместо того чтобы позволить Мавре сожрать или просто загрызть его, Валерьян спас ему жизнь, раскроив череп собственной матери, пусть даже это ей уже никак не могло навредить.

И конечно, Иван ощущал жгучий стыд из-за того, что сплоховал в самый ответственный момент, чуть было не погубив всё их нынешнее дело. Да, Мавра Игнатьевна очень уж походила на ту его нянюшку, которая с раннего детства опекала и пестовала его. Но ведь он отлично знал, что никакая это теперь не баба Мавра, а просто ходячая покойница – умирашка, как окрестила этих существ Зина. И трудно было измыслить бо́льшую глупость, чем испытывать жалость или сочувствие к подобному существу.

Однако самым скверным чувством стала для Ивана та огромная досада, которую он испытал, увидев, что от Зининого водяного компаса остались одни только глиняные осколки. Поднявшись с земли, Иван медленно, словно измождённый старик, вытянул из внутреннего кармана пиджака серебряные часы, отщёлкнул на них крышку и поднёс их поближе к лампе, стоявшей на земле. Что, впрочем, было теперь не так уж необходимо: непроглядная чернота под кронами вековых деревьев сменилась мутной серостью предрассветных сумерек.

– Меньше часа осталось, – сказал он Валерьяну.

И тот его словам не особенно удивился – молча бросил наземь глиняный осколок и протянул к Ивану руку раскрытой ладонью вверх:

– Дай мне часы!

И вот это более всего удивило Ивана. Он и сам намеревался предложить своему дяде-кузену повторить давешний трюк с часами. Только теперь отсрочить наступление рассвета, а не заката, как накануне. Но того, что Валерьян сам вызовется это сделать, купеческий сын уж точно не ожидал.

Конечно, не было никакой ясности с тем, сработает этот трюк повторно или же нет. Но ничего другого им попросту не оставалось. Так что Иван Алтынов отдал часы своему родственнику, а потом ещё минут пять наблюдал, как тот поворачивает их стрелки, едва слышно бормоча что-то себе под нос. Иван понял, что Валерьян произносит слова на латыни, но ни одного из них разобрать не сумел.

2

Пока Иван Алтынов и Валерьян Эзопов вершили свои дела на Духовском погосте, алтыновский старший приказчик Сивцов возле дома священника беседовал с доктором Сергеем Сергеевичем Красновым, который явно никакого удовольствия от этой беседы не испытывал.

– Да вы и сами наверняка обо всём догадываетесь, – говорил он, пряча глаза. – Что вы хотите от меня услышать? Что я нарушил закон – фальсифицировал заключение по делу Кузьмы Алтынова: сделал вид, будто не заметил на его теле колотую рану? Так я признаю́: фальсифицировал. Но не сам я это придумал, уж поверьте. Кое-кто мне заплатил за то, чтобы я сделал вид. Да и ладно бы – только заплатил! Ещё и пригрозил так, что выбора у меня, по сути дела, не осталось. Этот кое-кто умеет грозить, вам ли не знать!

И Сергей Сергеевич бросил на приказчика выразительный взгляд, словно побуждая его задать новый вопрос. Однако Сивцов не стал спрашивать, кто именно платил и грозил уездному эскулапу. Ибо и так знал: это был Митрофан Кузьмич Алтынов, семейству которого он служил верой и правдой вот уже более двух десятков лет. Татьяна Дмитриевна Алтынова тоже узнала в своё время об этом поступке своего мужа и, по всем вероятиям, сделала неправильный вывод: решила, что тот сам убил своего отца. Быть может, именно поэтому она и решила из города Живогорска сбежать. По крайней мере, Лукьян Андреевич Сивцов полагал, что всё обстояло так. И потому он задал доктору Краснову совершенно другой вопрос:

– А что было в том заключении? Я хочу сказать: в подлинном, не фальсифицированном? Вы это помните или позабыли за давностью лет?

Сергей Сергеевич Краснов с оскорблённым видом хмыкнул.

– Позабыл! Да неужто вы думаете, что меня соблазняла перспектива пойти по этапу, если бы всё раскрылось? Я оставил себе копию подлинного заключения – и не трудитесь спрашивать, где она находится в данный момент. Я вам этого всё равно не открою. А в том заключении я написал подлинную правду: что Алтынов Кузьма Петрович скончался от колотой раны, нанесённой ему в область сердца тонким и чрезвычайно острым орудием – сзади, под лопатку, снизу вверх, справа налево.

– То есть убийца являлся правшой и был ниже ростом, чем Кузьма Петрович?

– Больше вам скажу: единственный удар, полученный им, был исключительной точности, но относительно небольшой силы. Так что его вполне могла нанести и женщина. Или же мужчина, хорошо знакомый с человеческой анатомией. Тот, кому не требовалось прикладывать большую силу, чтобы гарантированно достичь результата.

Лукьян Андреевич некоторое время обдумывал услышанное, соотнося всё это с тем, что он и сам уже знал. А потом старшего приказчика вдруг осенило, и, будто по наитию, он спросил:

– Ну а с исправником Огурцовым вы в последнее время не общались ли, сударь?

И по переменившемуся лицу доктора, по выражению ужаса на этом лице, когда Сергей Сергеевич отшатнулся в сторону, Лукьян Сивцов понял: он попал не в бровь, а в глаз.

– Как вы узнали? – Доктор Краснов перешёл на шёпот, хотя на всей Губернской улице не нашлось бы ни одного человека, которой мог бы услышать их разговор.

И Лукьян Андреевич, который был совсем не лыком шит, тотчас же ответил:

– Исправник сам нынче вечером мне обо всём рассказал.

Лицо доктора преобразилось во второй раз: стало жалобным, словно у маленького ребёнка.

– Так ведь я не сам придумал написать ему ту записку! – воскликнул он. – Мне вчера днём пришла телеграмма – от Петра Эзопова, вам небезызвестного, которого, между прочим, в Живогорске уже пятнадцать лет считают умершим чуть ли не все горожане.

– Все да не все. Вы-то сами, сударь, явно не заблуждались на сей счёт, коль скоро взялись исполнять указания господина Эзопова. Однако проясните для меня одну вещь: какой аргумент вы привели, чтобы побудить Дениса Ивановича Огурцова вломиться посреди ночи в алтыновский дом?

– А разве Денис Иванович вам этого не сказал? – Глаза доктора сузились, и он даже слегка возвысил голос.

– Денис Иванович мне много чего сказал. Однако не всему я желаю верить. Оттого и хочу сравнить вашу историю и его.

Сергей Сергеевич бросил на собеседника короткий диагональный взгляд, повздыхал, пожевал губами, а потом с явной неохотой проговорил:

– Я отправил исправнику Огурцову записку, в которой было сказано: Из надёжных рук я получил сведения, что в семействе Алтыновых не всё ладно: готовится покушение на убийство. Примите меры. Вот, собственно, и всё – именно это и велел мне написать Пётр Эзопов. А исправник моими словами не пренебрёг – как-никак я единственный врач в городе, который соглашается безвозмездно оказывать помощь уездной полиции.

– Это-то я понимаю, – кивнул Сивцов. – Мне другое неясно: почему вы беспрекословно подчинились требованию Петра Эзопова, да ещё и высказанному в телеграмме? Вы ведь, кажется, были с ним едва знакомы.

Доктор словно бы даже обрадовался этому вопросу.

– Мы с господином Эзоповым когда-то учились вместе на медицинском факультете Петербургского университета. Вот только Петя так и не кончил курса – его выперли за полгода до выпуска. С формулировкой: за неподобающее поведение. Ходили слухи, будто он увлекался всякими нечестивыми экспериментами. И его поймали, когда он пытался выкрасть из университетского анатомического театра тело какого-то старика. К слову сказать, прежний ваш хозяин, Кузьма Петрович, об этой пренеприятной истории знал!

3

Иван Алтынов испытывал теперь уже не досаду, а самую настоящую злость. А ещё его грыз нешуточный страх, притом что совсем недавно он самонадеянно полагал, будто за прошедшие десять лет отвык чего-либо бояться. Да, Валерьян, поколдовав с его часами, сумел иллюзорно отсрочить наступление рассвета на Духовском погосте. Вот только проку им двоим с этого не вышло никакого. Напрасно они чуть ли не носами рыли землю у себя под ногами. Напрасно светили фонарём туда и сюда. Напрасно все изгваздались в размокшей земле, шаря по ней руками. Последний камень – бесценный чёрный бриллиант – будто сквозь землю провалился. В буквальном смысле.

– Я могу попробовать ещё раз… это проделать с часами, – предложил Валерьян; дыхание у него сбилось, и свою фразу он произнёс в два приёма.

Но имело ли хоть какой-то смысл тратить время на подобные манипуляции? Ясно было: им с Валерьяном даже недели не хватит, чтобы выкопать из земли камень размером с ягоду рябины. Возможно, им никакого времени на это не хватит. И купеческий сын решился.

– Вот что, – сказал он, – нам двоим с этим делом не справиться, хоть мы сами тут костьми ляжем. Ты должен позвать кое-кого на помощь. Да, да, не мотай головой: меня эта идея тоже не особенно вдохновляет. Только выхода я не вижу. Твой настоящий отец, Кузьма Петрович, – я думаю, он твой призыв игнорировать не станет.

– Так что же ты сам его не позовёшь?! Он ведь не только мой отец – он и твой дед, между прочим!

– Я бы позвал, – сказал Иван, поднимаясь с земли и безуспешно пытаясь отряхнуть безобразно перепачканные брюки, – только он не станет оказывать мне никаких услуг. Я, видишь ли, кое-что ему пообещал. И пока что своего обещания не исполнил.

4

Татьяна Алтынова ехала в Живогорск в карете-дормезе, имевшей внутри два спальных места. Но за всю дорогу ей так и не удалось сомкнуть глаз в отличие от её пожилой спутницы. Та, как уснула ещё на выезде из Москвы, улёгшись лицом к стене кареты на своей лежанке, так и не просыпалась ни разу. По крайней мере, видимость создавалась такая. Ощущать себя в чём-либо полностью уверенной, когда дело касалось этой женщины, было не просто невозможно – было к тому же глупо и опасно. Уж Татьяна-то Дмитриевна хорошо это понимала!

Она даже самой себе не хотела в этом признаваться, но в основном именно из-за этой пожилой особы и сама Татьяна Дмитриевна не оформила развод с Митрофаном Алтыновым, когда покидала Живогорск, и Пётр Эзопов не развёлся со своей женой Софьей. Ибо женщина эта – которая в ту пору была на пятнадцать лет моложе – без обиняков поведала им обоим, в чём состояла первопричина неодолимой тяги, которую Татьяна Алтынова и Пётр Эзопов друг к другу испытывали. Той страсти, которой они вдруг ни с того ни с сего воспылали друг к другу. Правда, нынешняя спутница Татьяны Дмитриевны нарекла эту страсть иначе: бесовское наваждение. И двое любовников, выслушав всё то, что она им поведала, вынуждены были с подобной дефиницией согласиться. А Пётр Филиппович прибавил тогда к этому определению ещё один термин, латинский: maleficia[6]. Но, по мнению Татьяны Дмитриевны, что наваждение, что чернокнижное колдовство – разница была невелика. Результат-то вышел один!

И как могли они двое – Татьяна Дмитриевна и Пётр Филиппович – начать бракоразводные процессы, узнав правду об истинной природе собственных чувств? Мало того что по законам Российской империи для получения развода требовалось доказать в суде супружескую неверность их обоих и привести свидетельские показания! Что неизбежно покрыло бы позором не только их самих, но и их обманутых супругов. Так ведь и резонов затевать процессы о расторжении двух браков у них не было: их обоюдные чувства могли растаять с такой же лёгкостью, с какой и возникли.

Собственно, пожилая спутница Татьяны Дмитриевны, пребывавшая сейчас в объятиях Морфея, в своё время пыталась сделать так, чтобы эти выморочные чувства растаяли. Но не тут-то было. Все её старания имели своим итогом только одно: преступление, последствия которого по сей день довлели над всем алтыновским семейством. А к этому семейству Татьяна Дмитриевна, вопреки логике и здравому смыслу, по-прежнему себя причисляла. И, когда б ни расторопность Митрофана Кузьмича Алтынова, которому Татьяна без утайки рассказала обо всём произошедшем, за свои деяния преступникам пришлось бы отправиться далеко за Урал – в сибирскую каторгу.

– Я устрою всё так, – сказал пятнадцать лет назад Митрофан Алтынов своей жене, – что никакого дела об убийстве не будет вовсе. Но ты должна будешь из Живогорска уехать – вместе с Петром Филипповичем. Где вы поселитесь, ваше дело. И деньгами я вас обоих снабжу. Но открыто жить вместе вы не сможете – ты и сама это понимаешь. А мы с Софьей станем говорить, что и моя жена отправилась в лучший мир, и её муженёк Пётр – тоже.

Татьяна Дмитриевна даже не спросила тогда, поверит ли хоть кто-то в подобное совпадение: в то, что и брат, и сестра овдовели в одно и то же время. Спросила она о другом:

– А как же Иванушка? Неужто ты не позволишь мне видеться с ним?

Вот тут-то Митрофан и рассказал ей – впервые! – какие обстоятельства сопровождали появление на свет её единственного рёбенка. А также высказал подозрение (не такое уж нелепое, как могло представляться на первый взгляд), что жизнь Иванушки была спасена тогда не вполне обычным способом. И с учётом того, что Татьяна Дмитриевна, его мать, оказалась сейчас под воздействием тёмных и нечестивых чар, лучше ей было держаться от сына подальше.

– Думаю, – сказал тогда Митрофан, – ты в своём нынешнем состоянии можешь только всё усугубить для Ивана. Он и без того растёт как бы не от мира сего. А под твоим воздействием ещё, чего доброго, и вовсе умом двинется.

И впустую Татьяна пыталась тогда возражать. Зря говорила, что тот, кто наложил чары на неё и на Петра Эзопова, уж точно не допустил бы хоть какого-то вреда для Иванушки. Митрофан был неумолим: или она немедленно уедет из города вместе с Петром Филипповичем, или делу об убийстве купца первой гильдии Кузьмы Алтынова будет дан законный ход.

5

Иван Алтынов успел уже истерзаться угрызениями совести по поводу того, что побудил Валерьяна звать на помощь долгорукого колдуна. Сколько времени оказалось потрачено впустую! Сколько всего было совершено зря! Иван испытывал такое ощущение, будто он проглотил камень, и не маленький, как пропавший чёрный бриллиант, а размером с булыжник. И, почти сам того не замечая, купеческий сын изо всех сил прижимал перетянутую бинтом ладонь к солнечному сплетению.

– Отец! – звал Валерьян. – Батюшка, Кузьма Петрович!

Никакого ответа.

– Батюшка, это Валерьян – ваш сын! Ваш – и Мавры Топорковой!

Хоть бы что! У Ивана даже глаза начали слезиться, так пристально он всматривался в сумерки. Но он лишь видел, как рваные тени, до этого маячившие в отдалении, словно бы начали спотыкаться на ходу, устремляя своё движение к двум живым людям, посмевшим поднять крик в их владениях. Валерьян тоже наверняка заметил это: голос его в конце каждого возгласа срывался на паническую фистулу. Ивана донимало желание сказать ему: хватит, бесполезно; и всё же он молчал – только давил рукой на камень у себя в подреберье.

А потом что-то произошло. Валерьян ни с того ни сего рухнул на колени (на миг Ивана охватила оторопь: он решил, что дядя-кузен устроил перед ним коленопреклонение) и принялся обеими руками рыть землю, словно пёс в поисках спрятанной кости. Иван подхватил с земли лампу, поднял её высоко над головой, и почти тотчас Валерьян вскочил на ноги и победно вскинул руку. На его перепачканной грязью ладони испускал длинные искры сиявший мелкими гранями бриллиант.

– Нашёл?! – Иван Алтынов едва мог поверить собственным глазам.

– Нашёл, – подтвердил Валерьян Эзопов со странно насмешливой интонацией, а потом прибавил: – Помни о том, что ты мне пообещал, Ванятка на белой лошадке!

И после этого кулём повалился наземь, бриллиант, впрочем, не выпустив: стиснув его в кулаке. Иван кинулся к родственнику, стал трясти его за плечи, но с минуту или даже более того ничего не происходило. А потом Валерьян вдруг резко сел на земле, как если бы его внезапно разбудили во время глубокого сна.

– Что? – спросил он Ивана. – Почему ты так на меня смотришь?

– Ты ничего не помнишь. – Это не был вопрос.

Да и о чём тут было спрашивать? Только один человек на свете мог назвать Ивана Алтынова вот так – Ваняткой на белой лошадке. Так что по всему выходило: купец-колдун всё-таки не оставил без внимания призывы своего незаконнорождённого отпрыска. Только оказать ему помощь он предпочёл не извне, а, так сказать, изнутри.

– Погляди, что у тебя в правой руке! – велел Иван.

А сам вытащил из-за пояса брюк красный гримуар. И протянул книгу своему родственнику, который с нескрываемым изумлением разглядывал драгоценный камень, лежавший у него на ладони. В предрассветных сумерках бриллиант казался не чёрным, а серым – как серыми выглядели и те рваные силуэты, которые явственно приближались к Ивану Алтынову и Валерьяну Эзопову.

Глава 27

Оборотное заклятие

1

Валерьян Эзопов дураком самого себя отнюдь не считал. И хорошо понимал, почему вышло так, что он внезапно лишился чувств – здесь, на Духовском погосте. Это был совсем не тот нервный обморок, какой случился с ним давеча в доме Алтыновых. Тогда-то Валерьян памяти не лишился, а в этот раз, когда пришёл в себя, не мог припомнить – хоть убей! – каким образом последний камень оказался зажат у него в руке. Тут и сомневаться не приходилось: на время он сделался одержим духом своего незаконного отца Кузьмы Петровича Алтынова. И открытым оставался для Валерьяна лишь один вопрос: покинул ли этот дух его теперь? Или просто укрылся где-то на самом донышке его, Валерьяна, сознания? Чтобы потом вынырнуть наружу в любой удобный для себя момент. Выскочить, словно чёрт из табакерки.

Впрочем, у них с братцем Иванушкой совсем уже не оставалось времени в запасе. И если они рассчитывали всё-таки обратить вспять тот обряд, который Валерьян столь самонадеянно осуществил накануне, приступать следовало немедленно. А все размышления и сомнения можно было отложить на потом. Если, конечно, это потом настанет для них двоих. Валерьян даже в предрассветных сумерках не мог не заметить, на что – на кого – безотрывно глядит сейчас Иван Алтынов.

Валерьян раскрыл красный гримуар на той странице, которую его кузен-племянник загодя заложил голубиным пёрышком. И, взяв в другую руку лампу, сначала просто пробежал глазами тот текст, который ему надлежало произнести. Без подготовки, с листа, читать заклятие vice versa – задом наперёд – Валерьян не рискнул бы.

– Поторопись! – крикнул ему Иван.

И по его напружинившимся мышцам, по тому, как он стиснул ручку косы, Валерьян мгновенно понял: их мёртвые гости уже совсем близко. Однако даже не повернул головы, дабы проверить, где именно они сейчас. Странное чувство, походившее то ли на прострацию, то ли на экстаз, охватило Валерьяна. И он начал произносить слова, каждое из которых словно царапало его язык и забивало ему уши, так что он сам себя едва слышал. А Иван Алтынов между тем вскинул свою косу и застыл, чуть отведя её назад и слегка согнув колени.

2

Иван видел, когда листал гримуар, что латинский текст, который Валерьяну надлежало проговорить в обратном порядке, занимал не более одной страницы. Однако сейчас купеческому сыну казалось, что обратное заклятие выходит из уст его дяди-кузена столь медленно-тягуче, словно оно состоит из густой патоки. Или – хуже того – из застывающего клейстера. Слова как бы прилеплялись одно к другому – не желали отлетать в воздух.

А между тем первая из рваных теней, чьё внимание они с Валерьяном к себе притянули, уже появилась рядом с алтыновским склепом. То был мужик лет сорока: с широкими плечами, с большой проплешиной на круглой башке. Эту башку Иван снёс ему в один миг, стараясь не думать о том, мог ли он знать её обладателя, когда тот был ещё жив.

Следующий гость оказался куда более мелким – почти тщедушным. И вот его-то Иван мигом припомнил! А припомнив, едва не опустил косу. Однако стыд, который был памятен ему после его промедления с Маврой, удержал купеческого сына от этого. Когда-то – для самого Ивана Алтынова уже очень давно – сей тщедушный господин, звавшийся Василием Галактионовичем Сусликовым, сделался домашним учителем Иванушки, когда того отчислили из гимназии. И надо же было такому случиться: теперь именно он объявился здесь! А Иван даже и не знал о его кончине.

– Пифагоровы штаны на все стороны равны… – прошептал купеческий сын, вспомнив фразочку, которую от Василия Галактионовича перенял, и снова взмахнул косой.

Только чудо заставило его чуть придержать руку: при упоминании Пифагоровых штанов тщедушный господин вскинул на Ивана хоть и мутноватые, но совершенно не мёртвые глаза.

– Что? Что вы говорите? – вопросил он заплетающимся языком.

Бывший домашний учитель Ивана, невесть как забредший в предрассветный час на Духовской погост, явно был вусмерть пьян. Но столь же явно он был жив.

– Чёрт, вот чёрт!.. – пробормотал Иван, холодея при мысли о том, что едва не прикончил изуверским способом своего бывшего ментора.

А тот вдруг запнулся на ровном месте, повалился на бок, да так и остался лежать – даже не попробовал подняться. Мало того, ещё и свернулся калачиком, оказавшись под раскидистым кустом сирени. И почти мгновенно захрапел. Как ему удалось добраться сюда целым и невредимым, представляло собой абсолютную тайну. Иван подумал: быть может, ходячим мертвецам пришёлся не по нутру густой сивушный дух, которым даже с такого расстояния разило от учителя? Или – правду говорят: у всех пьяных есть свой ангел-хранитель?

Иван опустил косу и чуть дрогнувшей рукой отёр пот со лба. А потом перевёл взгляд на Валерьяна.

Тот явно не замечал ничего, что вокруг него творилось – слишком поглощён был своим делом, которое теперь, очевидно, подходило уже к финалу. Произнеся очередную фразу, Валерьян возвысил голос в конце, как порой делают театральные актёры, завершая чтение монолога. А потом захлопнул книгу в красной обложке. И только после этого огляделся по сторонам. Он, вероятно, хотел о чём-то спросить Ивана – даже чуть приоткрыл рот. Да так с раскрытым ртом и застыл. Ибо всё вокруг пришло в тот же момент в движение.

Земля под их ногами мелко завибрировала и начала зримо разглаживаться – везде, где её успели избороздить своими костлявыми ступнями восставшие мертвецы. Тогда как сами они словно бы опамятовались. Все, кто ковылял сейчас сюда – и кому оставалось идти всего ничего до полуразорённого алтыновского склепа, – сперва застыли на месте. А потом преспокойно улеглись наземь – именно что улеглись, не упали! И ползком, по-пластунски, устремились куда-то. Иван с Валерьяном, быть может, и не поняли бы, куда именно они все направляются – да тут прямо рядом с ними появился один из ползунов. И стал неспешно, даже с некоторой аккуратностью, заползать в землю – там, где до этого, похоже, находилось место его последнего приюта. Полз он головой вперёд, помогал себе руками и весьма ловко закапывал самого себя.

– Сработало!.. – прошептал Валерьян; и по тону его было совершенно ясно: в успех их с Иваном затеи он до конца так и не верил.

Впрочем, сработало-то оборотное заклятие, увы, не для всех. С тяжёлым сердцем Иван смотрел на тело Мавры Игнатьевны и на круглую голову мужика, обезглавленного им только что. Эти останки по-прежнему лежали без движения. И купеческий сын тщетно попытался припомнить, скольким ещё восставшим покойникам он повредил головы минувшей ночью. Десяти? Двадцати? Полусотне? И представил, как с наступлением утра все они так и будут лежать посреди погоста, когда прихожане явятся на церковную службу.

Впрочем, тут же поправил сам себя купеческий сын, служить-то завтра в церкви будет некому: отец Александр уж точно с такой задачей не справится. И, едва подумав о священнике, Иван Алтынов тут же перелетел мыслями к Зине Тихомировой. Но не успел свою мысль додумать: первый луч восходящего солнца скользнул низко над горизонтом, почти параллельно земле. И, пробившись сквозь древесную листву, упал точно туда, где лежал обезглавленный здоровяк.

Иван и его двоюродный брат ахнули почти в унисон – да и было отчего!

3

Солнечный свет косыми лучами ложился на мокрую землю, на траву, источавшую одуряюще свежий аромат, на вывороченные из земли кресты, на глубокие провалы возле них, на алтыновский склеп с разбитым витражным окном и на мёртвое тело рядом: на Мавру Игнатьевну, которая, невзирая на изувеченную голову, приобрёла внезапно вид спокойный и даже умиротворённый.

А Иван с Валерьяном лишь стояли на месте, будто обратившись в два соляных столпа, и могли только созерцать открывавшееся им зрелище.

Солнце оказывало моментальное и чрезвычайное по силе воздействие на всё, к чему его лучи прикасались. Тот неизвестный мужик, которого вынужден был обезглавить Иван, не стал зарываться в землю, как его сотоварищи с целыми головами, нет! Вместо этого он сам начал становиться землёй: тело его вмиг почернело, обрёло крупитчатую структуру, а затем распалось почти что в пыль, как распадаются высушенные солнцем куличики из песка, вылепленные маленькими детьми.

А вся земля вокруг под солнечным светом снова завибрировала, но теперь уже куда более отчётливо, и пошла широкими волнами. Каждый накат этих волн как бы размывал глубокие рубцы, оставленные на земле выбиравшимися из неё мертвецами. И на месте этих рубцов возникали лишённые травы участки, походившие на отметины после стригущего лишая. Но ясно было: пройдёт не так много времени, и они затянутся сами собой. Земля обретёт свой прежний, благопристойный вид.

И только бедная Мавра Игнатьевна оказалась не затронута всеми этими преображениями. Восставшая из мёртвых не в результате Валерьянова колдовства, а вследствие ядовитого воздействия укусов ходячих мертвецов, она так и лежала на прежнем своём месте, даже и не думая обращаться в прах.

4

– Вот что, – сказал Иван Алтынов, когда ему самому и Валерьяну удалось наконец оторваться от поразительной картины, представшей им, – теперь, когда мы видим, что твоё оборотное заклятье подействовало, нам нужно решить, что делать дальше. Ведь всякому будет видно: здесь творились всяческие бесчинства. – Он повёл рукой, обводя лысые участки земли, видневшиеся там и сям, а потом со вздохом указал и на обезображенное тело алтыновской ключницы.

– И что ты предлагаешь? Представить дело так, будто на Духовском погосте покуролесила банда осквернителей праха?

Иван снова вздохнул. Уж конечно, он отнюдь не рассчитывал, что Валерьян явится к исправнику с повинной и сознаётся, что все эти бесчинства – его, Валерьяна, рук дело. Однако после всего, что произошло минувшей ночью, Иван всё-таки надеялся увидеть в своём родственнике хоть какие-то признаки раскаяния. Напрасно надеялся, как оказалось.

– Я предлагаю тебе остаться здесь и перенести тело твоей… – Иван Алтынов чуть было не сказал твоей матери, но на полуслове осёкся, поправил сам себя: – …Тело Мавры Игнатьевны в склеп. Там, конечно, тоже обстановка сейчас не ахти, но всё же это лучше, чем оно останется лежать под открытым небом. Да и потом, желательно, чтобы его здесь не было, когда он соблаговолит пробудиться. – Иван кивнул на господина Сусликова – своего бывшего учителя, который продолжал храпеть под сиреневым кустом.

– А ты что собираешься делать?

– А я тем временем сбегаю в дом отца Александра Тихомирова. – Иван отметил, как Валерьян едва заметно хмыкнул при этих его словах. – Попрошу, чтобы батюшка своей рукой написал извещение о том, что с ним приключился несчастный случай и в ближайшую неделю церковных служб в Свято-Духовском храме проводиться не будет. Надеюсь, держать в руках карандаш отец Александр сможет. И, надеюсь также, недели нам с тобой хватит, чтобы привести всё здесь в относительный порядок.

– А исправник?..

– Ну, – сказал Иван Алтынов, – для исправника у меня имеются кое-какие сведения. Да не бледней ты так! Сдавать ему тебя я не собираюсь. Пусть даже тебе за твои художества и следовало бы поплатиться. Но как ни крути, а ты сегодня спас мне жизнь. Так что я перед тобой в долгу. И, по крайней мере, от меня никто не узнает о том, что на самом деле здесь произошло.

5

Часом позже Иван Алтынов возвращался на Духовской погост, весьма довольный результатами своего краткого похода. Во-первых, в кармане у него лежало объявление, написанное самолично отцом Александром, который после отбытия доктора хоть и чувствовал себя получше, но, даже уложенный в постель, не мог уснуть. Протоиерей просил извинения у прихожан за то, что пока не сможет исполнять свои обязанности, и заочно давал им всем благословение временно окормляться в других приходах города Живогорска.

Во-вторых, на Губернской улице купеческий сын видел явственные и несомненные признаки того, что все её жители вернулись обратно, где бы они там ни находились весь минувший день. С одного крыльца спускалась молодая баба с подойником в руках, направляясь к своей корове, которая, надо полагать, пребывала вчера невесть где, как и её хозяйка. В другом доме из приоткрытого окна слышался пронзительный младенческий плач. Во дворе третьего затейливо переругивались старик и старуха, наверняка – супруги. Словом, жизнь катилась своим чередом. Причём совершенно не похоже было, что кто-то из обитателей Губернской улицы испытал накануне какие-либо неудобства – во время своей непонятной отлучки. И тому могло иметься два объяснения. Либо все эти люди сами ничего не знали о собственном отсутствии. Либо – Иван склонялся именно к такой мысли – их отсутствие оказалось чисто иллюзорным. Они своих домов не покидали вовсе, просто не видели того, что происходило снаружи. Равно как никто, на кого не распространилось заклятие Валерьяна, не мог видеть их самих.

Но главной радостью для Ивана Алтынова всё же явилось то, что он сумел ещё раз повидать Зину. И успокоить её: сказать, что светопреставление, творившееся на Духовском погосте, наконец-то завершилось. Зина даже немножко всплакнула – от радости и облегчения, – когда Иван сообщил ей эту новость. И поглядела на него так, словно он был мифическим героем, которому посчастливилось уничтожить страшное чудовище – этаким Персеем, одолевшим горгону Медузу.

Одно только омрачило Ивану счастье той минуты. В голове у него вспыхнуло: а что произойдёт в их с Зиной взаимоотношениях после того, как он предаст огласке те сведения, о которых давеча намекал Валерьяну? Увы: в том, что предать их огласке непременно придётся, Иван Алтынов не сомневался. Документы, которые ему удалось исследовать за десять лет своего отсутствия, не только могли пролить свет на тайну гибели его деда, Кузьмы Петровича Алтынова. Они могли также очень сильно осложнить жизнь и самой Зине, и всему семейству протоиерея Тихомирова. Потому-то Иван и помалкивал пока обо всём, что ему стало известно. Тянул время, твердя мысленно, что ему нужно всё хорошенько обдумать. Ну а в действительности просто малодушничая. Уж самому-то себе он должен был в этом признаться.

Но всё же, когда купеческий сын снова – в который уже раз за минувшие сутки – вошёл на Духовской погост, никаких по-настоящему дурных предощущений он не испытывал. Прикрепив записку отца Александра к створке ворот (и понадеявшись, что новых ливней, которые могли бы размыть текст, в ближайшее время не случится), Иван Алтынов быстро дошагал до фамильного склепа. Там-то его и ждал первый неприятный сюрприз.

Под кустом сирени уже не храпел Василий Галактионович Сусликов, бывший домашний учитель Ивана. В том месте, где ментор недавно отдыхал, осталась одна только примятая трава. Когда именно он пробудился, куда отправился после пробуждения, оставалось лишь гадать. «Впрочем, – сказал себе Иван, – теперь уже и неважно – куда. Пифагоровы штаны на все стороны равны…»

И он, шагнув к проёму с высаженной дверью, переступил порог алтыновской погребальницы. Где его ждал второй сюрприз.

Валерьян Эзопов стоял, как истукан, возле колодца, что обнаружился в дальней от входа части склепа. И смотрел вниз, где должна была плескаться вода, в которой Иван Алтынов едва не утонул вчера. Что уж там рассчитывал узреть Валерьян, бог знает; он даже не заметил появления Ивана, когда тот вошёл – головы в его сторону не повернул.

Но всё же это был пустячный сюрприз в сравнении с третьим – самым главным и удручающим: сколько Иван ни оглядывал разорённое пространство алтыновского склепа, тела Мавры Топорковой он нигде не видел. «Баба Мавра ещё раз восстала из мёртвых – повторно», – подумал он, похолодев. И когда он обратился к Валерьяну, то сам поразился тому, как сдавленно, почти по-стариковски прозвучал его голос:

– А где Мавра Игнатьевна? И где Василий Галактионович, который спал под кустом?

Только тут Валерьян повернулся к нему – с абсолютно отрешённым выражением лица. И купеческий сын моментально решил: сейчас его родственник сообщит ему, что покойная ключница загрызла господина Сусликова, тот сразу же восстал из мёртвых, и они вдвоём отправились бродить по Духовскому погосту. Однако Валерьян Эзопов сказал нечто совершенно иное – Иван даже не сразу вник в смысл его слов, настолько они поразили его:

– Я сбросил тело Мавры Игнатьевны в колодец – сам не пойму зачем. И теперь оно, похоже, утонуло. – Валерьян выдавил кривую усмешку, которая в сумерках склепа превратила его красивое лицо в подобие шутовской маски. – А тот пьянчужка – он, по-моему, увидел, что я делаю. Когда там, – он кивнул на колодец, – раздался всплеск, я услышал, как возле порога кто-то вскрикнул, явно в испуге. Правда, когда я в ту сторону посмотрел, на пороге уже никого не было… Но кто другой мог там кричать, кроме него?

На последний вопрос у Ивана Алтынова ответа не имелось. Но, по крайней мере, он мог бы просветить своего родственника относительно того, зачем он сбросил в колодец тело бедной ключницы. Впрочем, Иван почти не сомневался: Валерьян и сам понимал, из-за чего – из-за кого – он столь дикий поступок совершил. Просто не желал даже самому себе в этом понимании признаваться. Та одержимость духом купца-колдуна, которая помогла Валерьяну отыскать последний камень, потребный для оборотного заклятья, и побудила его затем отправить к Кузьме Петровичу тело его давнишней любовницы.

– Уходим отсюда, – сказал Иван. – Тебе нельзя здесь оставаться ни одной лишней минуты.

Глава 28

Десять лет Ивана Алтынова

1

Иван подумал запоздало: не следовало ему оставлять Валерьяна возле склепа одного – даже на час. Да, он и так уже сделал своему дяде-кузену незаслуженное снисхождение: пообещал молчать обо всех его художествах. Но, если говорить начистоту, снисхождение это было не так уж и велико. Чем обернулось бы дело, если бы он, Иван Алтынов, принялся рассказывать каждому встречному и поперечному о том, что его родственник при помощи колдовской книжицы поднял из могил мертвецов на Духовском погосте? Скорее всего, обернулось бы это тем, что его, Ивана, сочли бы ещё большим дураком, чем считали сейчас, коль уж он буровит подобную ахинею, причём делает это на полном серьёзе. А может, всё и вовсе кончилось бы тем, что его упекли бы в сумасшедшие палаты. Тогда как Валерьяну стали бы даже сочувствовать: дескать, вот какую несусветную напраслину возвёл на него родственничек!

Но одержимость духом купца-колдуна – это была история уже совершенно иного рода. Не самоубийца Кузьма Петрович мог сотворить со своим незаконнорождённым сыном всё, что ему заблагорассудилось бы. Даже если Кузьме Петровичу было и неведомо, какую роль в его убийстве сыграла пятнадцать лет назад настоящая мать Валерьяна – Мавра Топоркова.

Иван бросил короткий взгляд на своего мнимого двоюродного брата, который шагал рядом с ним по Губернской улице в сторону Пряничного переулка. И похолодел: у его родственника оставался открытым только один глаз! А второй плотно смежился – должно быть, из-за того, что веки соединяла тонкая шёлковая нитка телесного цвета. Иван при виде этого вздрогнул и запнулся на ровном месте, прочертив ногой длинную грязную полосу на уличных тротуарных досках. Внутри у него всё будто налилось свинцом: купеческий сын решил, что его дед снова, в который уже раз, вернулся в мир живых.

Только тогда, когда Валерьян замедлил шаг, заметив, что его спутник споткнулся, и повернулся к нему, Иван Алтынов осознал свою ошибку. И даже издал облегчённый смешок, явно удивив Валерьяна. У того и вправду один глаз был сощурен, однако вовсе не потому, что его зашили. Просто восходящее солнце било своими лучами в лицо Валерьяну, что и вынудило его держать один глаз прикрытым.

– Ты чего смеешься-то? – спросил он. – Наверное, надо мной потешаешься? Над тем, что все мои экзерсисы закончились ничем – одним пшиком?

Но ответить ему Иван не успел. Из-за угла ближайшего к ним дома выбежал запыхавшийся алтыновский приказчик – Лукьян Андреевич Сивцов.

– Ну, слава богу! – воскликнул он. – Я всё-таки успел вас обоих перехватить.

– Что-то случилось? – Иван напрягся, уже догадываясь, что именно он услышит в ответ; и на сей раз не ошибся.

– Вам с господином Эзоповым никак нельзя возвращаться домой! Вас там будет поджидать исправник. И, надо думать, прихватит с собою городовых.

Иван хотел было сказать: нестрашно, я готов с исправником Огурцовым встретиться. Но потом понял: нет, пока что не готов! И спросил:

– Матушка моя ещё не прибыла?

Лукьян Андреевич если и удивился вопросу, то виду не подал.

– О Татьяне Дмитриевне никаких известий я покуда не имею, – сказал он.

– Тогда поступим так. – Иван повернулся к Валерьяну. – Нам с тобой нужно будет пересидеть где-то вплоть до того времени, пока она не появится в Живогорске. – А потом снова обратился к приказчику: – Я вот о чём вас попрошу, Лукьян Андреевич. Вы ведь можете незаметно нас провести в наш доходный дом, что на Миллионной улице? И хорошо бы отвезти туда же и мою мать, когда она прибудет в Живогорск.

– Всё сделаю! – пообещал Сивцов.

И меньше чем через полчаса они трое уже вышли – переулками и подворотнями – на Миллионную улицу.

– Вот что, – сказал приказчик, когда они встали в створе последней подворотни так, чтобы их нельзя было увидеть с улицы, – я сейчас возьму для вас на конторке ключ от какой-нибудь свободной комнаты, а потом впущу вас через чёрный ход.

– Насчёт комнаты, Лукьян Андреевич, – сказал Иван, – у меня будет к вам сугубая просьба. Мне нужно, чтобы нас с Валерьяном поселили именно в ту комнату на верхнем этаже, из окна которой выпал когда-то мой дед Кузьма Алтынов. Можно это устроить?

Сивцов даже дара речи на какое-то время лишился. Только уставился на Ивана, часто моргая и наполовину раскрыв рот. Так что первым задал вопрос Ивану не он, а Валерьян.

– Да зачем тебе это? – изумился он.

– И вправду, Иван Митрофанович, зачем? – эхом вопросил Сивцов, который наконец-то сумел опамятоваться.

– Пока не могу сказать. – Иван в извиняющемся жесте вскинул обе ладони, с которых он снял перепачканные землёй бинты, обнажив едва затянувшиеся рубцы на месте порезов от венецианского стекла. – Но, поверьте, мне это совершенно необходимо.

– Так ведь ту комнату заперли ещё пятнадцать лет назад и с тех пор не отпирали! Батюшка ваш так распорядился. И там сейчас, должно быть, такая пылища и грязюка, что дышать невозможно.

– Ничего, – заверил приказчика Иван, – мы уж как-нибудь найдём для себя воздуху! Откроем окна, если что.

Лукьян Андреевич даже руками всплеснул. Однако вслух возражать более не стал. С явной неохотой, бурча что-то себе под нос, он пошагал к парадному входу алтыновского доходного дома.

– Ты что задумал? – спросил между тем Валерьян.

И от звука его голоса Иван Алтынов даже вздрогнул. Вновь померещилось ему, что рядом с ним не Валерьян вовсе. Не так звучал его голос, как прежде: казался сухим и словно бы старческим. Но, памятуя о своей недавней ошибке с глазом, Иван постарался от себя это наваждение отогнать, проговорил спокойно:

– Скоро сам всё узнаешь. Да мы надолго в той комнате и не задержимся, не беспокойся.

И, выждав условленное время, они с Валерьяном двинулись к чёрному ходу четырёхэтажного каменного здания с лепниной на фасаде. За дверью их уже поджидал Лукьян Андреевич Сивцов.

2

Комната, располагавшаяся на четвёртом этаже великолепного доходного дома, совсем не соответствовала в своём нынешнем состоянии его великолепию. Как и предупреждал господин Сивцов, вся она была наполнена пылью и паутиной, а оконные стёкла посерели от грязи. Впрочем, внешний облик и самого Ивана, и Валерьяна Эзопова оказался вполне под стать здешней обстановке. Оба грязные, взлохмаченные, они выглядели так, что швейцар, стоявший у парадного подъезда, их, пожалуй, и на крыльцо не пустил бы. Иван Алтынов с мрачной иронией оглядел самого себя в зеркале, тоже мутно-пыльном. Сшитая на заказ пиджачная пара, белая сорочка, новые чёрные ботинки – всё это приобрёло сейчас такой вид, что Иван даже пожалел о том, что показался в подобном отрепье на глаза Зине.

– Да, и ещё одна просьба, Лукьян Андреевич. – Купеческий сын повернулся к приказчику, который так и стоял возле порога, не желая заходить в само помещение. – Принесите, будьте так любезны, нам с Валерьяном Петровичем чистую одежду из дому. Только сделайте это сами – прислугу не посылайте.

– Ну, я бы и сам уразумел, что прислуге знать о вашем местопребывании не нужно. – Лукьян Андреевич даже слегка обиделся. – Не будет ли каких других распоряжений, Иван Митрофанович?

Иван сказал, что не будет, и приказчик с явным облегчением ушёл, плотно прикрыв за собой дверь. Язычок новомодного английского замка щёлкнул, войдя в паз: и она захлопнулась.

Валерьян заметил:

– Нам бы ещё воды для умывания доставить не помешало бы.

Но Иван только усмехнулся – с некоторым самодовольством – при этих его словах. В алтыновском доходном доме имелось, среди прочего, некое подобие водопровода: на крыше располагалась водяная цистерна, которую работники, правда, наполняли вручную, таская ведра с водой вверх по лестнице. И сейчас купеческий сын указал своему дяде-кузену на дверку маленькой ванной комнаты в углу:

– Вода там! Иди умойся первым, а я после тебя.

И когда Валерьян за дверкой скрылся, сам Иван шагнул к немытому пятнадцать лет окну. И глянул на улицу – попытался рассмотреть булыжную мостовую, на которую грянулся когда-то его дед. Разводы и потёки на стекле делали картину словно бы затуманенной, но Иван всё равно продолжал смотреть.

– Теперь мы видим как бы сквозь мутное стекло, гадательно, – прошептал он, – тогда же лицем к лицу[7].

И он взаправду увидел всё с необычайной ясностью. Однако лицом к лицу он оказался не с той давней историей, что привела к погибели Кузьму Петровича Алтынова. Ивана окатило внезапной волной воспоминаний о нём самом – о том, что происходило с ним после того, как шаровая молния угодила в чугунную лестницу, которую он сжимал в руках.

3

Первое, что Иван явственно помнил из того диковинного десятилетия, которое началось для него с приснопамятного удара молнии, была почти такая же комната в дорогом доходном доме. Такая же – по размерам и убранству. Содержалась она, конечно же, в куда большей опрятности. Съёмное помещение состояло из спальни, кабинета и гостиной, в которой Иван Алтынов и обнаружил самого себя – стоявшего перед зеркалом, как и нынче.

В зеркале этом Иван увидел, что на нём не та затрапезная одежда, в которой он гонял голубей и побежал затем на Духовской погост, а щегольской партикулярный костюм: тёмно-серый сюртук и брюки, красивый жилет в полоску, белоснежная крахмальная сорочка, пёстрый галстук из лионского шёлка. Такого платья у Ивана Алтынова никогда в гардеробе не имелось – да и куда бы он стал в нём выходить?

Осмотрев себя в гостиничном зеркале, купеческий сын с удивлением обнаружил также, что у него откуда-то появились усы, а волосы его подстрижены и аккуратно уложены – явно опытным парикмахером. Но главное – выражение его лица преобразилось: сделалось серьёзным, сосредоточенным.

«Я грежу, – подумал Иван. – Молния ударила в меня, я лишился чувств, и мне мерещится теперь всякая всячина!»

Однако прежде Ивану никакой всячины не мерещилось никогда – даже после того, как в детстве с ним один раз случился солнечный удар, когда он без шапки проторчал на голубятне в июльский зной добрых шесть часов. Да и потом, он отчего-то ощущал себя в этой квартире так, словно был здесь хозяином. Имел полное право здесь находиться. И к тому же он знал откуда-то, что этот доходный дом располагается в Москве и что квартиру свою он снимает на деньги, регулярно пересылаемые ему отцовским поверенным из Живогорска. А ещё – и это уж вовсе казалось невероятным! – что из своей со вкусом обставленной квартиры он регулярно отправляется на занятия в Московский университет, где состоит студентом юридического факультета.

– Бред какой-то… – пробормотал Иван. – Кто принял бы меня в университет, когда у меня нет аттестата зрелости – я так и не окончил гимназии!

Но даже в звуке собственного голоса ему почудилось нечто такое, что с его словами не вязалось. Голос его звучал по-новому: уверенно, чётко, словно он выговаривал слова, отвечая у доски отлично знакомый ему урок. И одновременно с этим он (вспомнил) понял, каким таким манером ему удалось попасть на университетскую скамью. Каким-то образом он ухитрился сдать экстерном все экзамены за гимназический курс. Самого момента их сдачи Иван Алтынов не припоминал, хоть убей, зато перед мысленным взором у него отчётливо возникали обложки учебников, по которым он к этим экзаменам готовился: тригонометрия, латинский язык, греческий язык, древняя история, русская словесность…

Иван так резко встряхнул головой, что его аккуратно причёсанные волосы моментально растрепались и снова стали похожи на те вихры, с какими купеческий сын помнил самого себя. Являлось ли его преображение бредом или галлюцинацией (это слово Иван откуда-то знал теперь), он должен был в происходящем разобраться, пока не тронулся умом.

Крутанувшись на месте, Иван быстро оглядел помещение вокруг. В превосходно обставленной гостиной всё блистало чистотой: и паркетный пол, и хрустальная ваза на столе, покрытом камчатной скатертью, и стёкла в окне, подле которого примостился низенький, но явно очень удобный диванчик, и графин с водой и двумя стаканами, что стояли тут же, рядом – на ломберном столе.

И здесь же белел прямоугольный предмет: свёрнутая в несколько раз газета. Купеческий сын шагнул к столу, взял газету и с нею в руках опустился на диванчик.

Машинально Иванушка принялся выискивать, не пишут ли что-то новое о стачке кренгольмских ткачей, которая давеча так заинтересовала его. Но ни об этом, ни о Поти-Тифлисской железной дороге, ни даже о готовящейся встрече государя Александра Второго с германским кайзером и австро-венгерским монархом в газете не нашлось ни строчки. Зато Иван Алтынов обнаружил в ней вещи почти что невероятные.

– В соответствии с Манифестом государя императора о всеобщей воинской повинности, оглашённым в январе, – прочёл он, – на военную службу из числа представителей различных сословий в апреле сего года было призвано… – и далее шла колонка цифр, согласно которым армию Российской империи пополнили не только рекруты из крестьянских детей, но и сыновья дворян, купцов и даже лиц духовного звания.

Впрочем, о военной реформе, которую осуществлял по поручению государя императора министр Милютин, Иванушка и прежде краем уха слышал. А потому куда большее впечатление произвела на него статья иного содержания.

«Как сообщают нам представители Петербургской академии наук, – писал автор другой поразительной заметки, – Ломоносовская премия нынешнего года будет присуждена выдающемуся электротехнику Александру Николаевичу Лодыгину – за изобретение лампы накаливания, которая позволяет производить освещение при помощи электрической энергии. Уходят в прошлое времена тусклого света – благодаря господину Лодыгину всех нас ожидает лучезарное будущее!»

– Да это прямо роман Жюля Верна! – воскликнул Иванушка в полный голос. – Может быть, тут и о путешествии из пушки на Луну что-нибудь сказано?

Но о таких путешествиях газета ничего не писала. Зато Иван отыскал небольшую заметку о перемещениях куда более прозаического свойства. «Послезавтра, 17 мая, – говорилось в заметке, – ожидается знаменательное событие в развитии железнодорожного сообщения на Кавказе: прохождение первого поезда через станцию Тихорецкая Владикавказской железной дороги».

Только тут купеческий сын додумался вернуться к первой странице газеты и взглянуть на дату. 15 мая 1874 года – вот что увидел он. И потрясло его даже не то, что напечатанная дата почти на два года отстояла от времени, которое он помнил ясно и отчётливо. Нет, куда сильнее купеческого сына поразило совпадение: это число являло собой его собственный день рождения, в который ему сравнялся бы двадцать один год.

– Так он и сравнялся, – услышал Иван голос и только четверть минуты спустя осознал, что снова заговорил вслух он сам. – Причём твой день рождения был ещё вчера. Потому-то сегодня к тебе и прибудет визитёр из Живогорска: господин Мальцев, уездный нотариус.

4

Мальцев Николай Степанович состоял поверенным в делах купца первой гильдии Митрофана Кузьмича Алтынова почти двадцать лет. Так что его прибытие из Живогорска вряд ли могло считаться чем-то необычным – с учётом того, что Иван Алтынов достиг возраста совершеннолетия. Однако фраза, с которой Николай Степанович начал свой разговор с Иваном, всё равно неприятно поразила купеческого сына.

– Ваш батюшка, – сказал господин Мальцев, – оставил мне чёткие распоряжения по поводу вашего совершеннолетия – на случай своей смерти или безвестного отсутствия.

– Или безвестного отсутствия… – как эхо, повторил за ним Иван.

Однако нотариус эти слова истолковал неверно. Изобразив на лице приличествующую случаю озабоченность, он произнёс:

– Да, я понимаю: я сам, как и вы, Иван Митрофанович, удручён тем, что почти двухгодичные поиски вашего батюшки ни к чему не привели. Однако закон есть закон: я обязан исполнить миссию, которая на меня возложена. И, во-первых, объявляю вам: с этого дня вы становитесь полным, без всяких ограничений, владельцем семейного дела купцов Алтыновых и всех сумм на банковских счетах, принадлежавших вашему отцу. А во-вторых, согласно распоряжению вашего батюшки я передаю вам документы, которые он оставлял мне на хранение. Ну и, разумеется, копию его завещания, чтобы вы могли лично с ним ознакомиться. – С этими словами Мальцев протянул Ивану пухлый пакет из коричневой манильской бумаги.

– Завещание моего отца? – вновь переспросил Иван.

И нотариус опять неверно истолковал тот сомневающийся тон, каким купеческий сын это произнёс. Но теперь он заметно смутился, даже взгляд на миг опустил. Но потом, впрочем, совладал с собой – поглядел Ивану прямо в глаза.

– Быть может, – сказал Николай Степанович, – до вас доходили слухи о том, что батюшка ваш перед самым исчезновением имел намерение свою духовную переписать? Так вот, это не слухи: Митрофан Кузьмич и вправду это со мною обсуждал. И я даже подготовил ему для подписи соответствующую бумагу. Однако я должен сказать вам и другое: Митрофан Кузьмич сильно колебался относительно предполагаемых изменений, оттого новый документ и остался не подписанным. Полагаю, теперь-то уж точно он его подписывать не стал бы – никогда не передал бы семейное дело в управление вашему двоюродному брату Валерьяну. Батюшка ваш гордился бы тем, что делаете сейчас – что учитесь в университете и что изучаете, среди прочего, коммерческое право. И я не сомневаюсь: лучшего наследника, чем вы, Митрофан Кузьмич и пожелать не мог бы. Но позволю себе спросить: каковы ваши дальнейшие планы? Намерены ли вы вернуться в Живогорск по окончании курса? Пока что ваша маменька управляет всеми делами, но теперь у вас есть законное право её сменить.

Иван не меньше минуты молчал – пытался хоть как-то осознать всё то, что нотариус на него излил. Но потом всё-таки ответил:

– Я, пожалуй что, повременю с окончательным решением. Быть может, вернусь. А может статься, продолжу обучение за границей. Да и потом, – он кивком указал на газету, – мне по жребию может и воинская служба выпасть. Но сменять маменьку во главе семейного дела я пока что точно не планирую.

– Ну, – сказал господин Мальцев, – вас, как единственного сына у родителей, на воинскую службу призвать не могут. А обучение за границей – дело, конечно, достойное и полезное. Но к этому вопросу мы ещё сможем вернуться позже. Теперь же я, с вашего позволения, вас ненадолго покину: отправлюсь к себе в гостиницу. Мне надобно подготовить вам на подпись доверенность на временную передачу управления вашим наследством Алтыновой Татьяне Дмитриевне.

5

Когда нотариус ушёл, Иван Алтынов ещё минут пять просидел в задумчивости, не распечатывая принесённого Мальцевым конверта. Но потом всё-таки разломил на конверте сургучную печать, поморщившись от скрипучего хруста, который она издала. И вытянул, не глядя, первый попавшийся листок из довольно внушительной пачки документов.

Это оказалось письмо, написанное изящным женским почерком – адресованное его отцу. И тут уж Иван не сплоховал: первым долгом глянул на подпись в конце.

– Аглая Тихомирова! – ахнул он. – Мать Зины!..

Черноглазую красавицу-жену священника, на которую Зина чрезвычайно походила лицом, он знал много лет. Однако понятия не имел, что она состояла с его отцом в конфиденциальной переписке. Текст её письма был следующим:

«Милостивый государь Митрофан Кузьмич!

Чрезвычайные обстоятельства вынуждают меня обратиться к Вам таким образом, поскольку переговорить с Вами с глазу на глаз я, увы, не имею возможности. А события, к которым я по недомыслию своему оказалась причастна, касаются Вас более чем кого бы то ни было.

Трагическая кончина отца Вашего, Алтынова Кузьмы Петровича, произвела тягостное впечатление на весь наш город Живогорск. И я приношу в связи с нею самые искренние соболезнования Вам и всему Вашему семейству. Однако долг повелевает мне, глубокоуважаемый Митрофан Кузьмич, раскрыть Вам глаза на подлинные обстоятельства, к этой трагедии приведшие.

Да будет Вам известно, что Ваш покойный ныне отец в течение почти что года оказывал мне знаки внимания, совершенно неуместные и непозволительные по отношению к любой замужней женщине, а тем паче – по отношению к жене священника. Я не стала бы называть его действия прямыми домогательствами, однако отец Ваш – в письмах и при всех возможных случаях увидеться лично – всячески выказывал мне своё «восхищение» и ясно давал понять, насколько он был бы заинтересован в приватной встрече со мною. Я полагаю, Вам понятны причины, по которым я никому не рассказывала об этих предложениях. Но, разумеется, принимать их я никогда намерения не имела.

Тем не менее некая особа, близкая Вашему семейству, откуда-то узнала о том интересе, который ко мне проявлял Ваш отец. Имени особы этой я Вам называть не стану, но Вы, вероятно, и сами понимаете, о ком я веду речь. Так вот, за два дня до прискорбных событий, приведших к кончине Кузьмы Петровича, особа эта пришла ко мне со слёзной просьбой написать Вашему отцу записку и назначить ему свидание в доходном доме на Миллионной улице, принадлежащем Вашему семейству.

Само собой, я сперва от данного непристойного предложения отказалась наотрез. Однако женщина, явившаяся ко мне, клятвенно заверила меня, что честь моя при этом нисколько не пострадает, поскольку в действительности мне не придётся с Кузьмой Петровичем встречаться. Я должна буду лишь забрать ключ от комнаты, куда отец Ваш придёт для встречи со мною, а потом передать этот ключ ей. Она объяснила мне, что переговорить с Кузьмой Петровичем без свидетелей ей необходимо для решения дела, которое является для неё главнейшим во всей её жизни. Тогда как отец Ваш неизменно ей в таком разговоре отказывает.

И когда она поведала мне о причинах, по которым ей этот разговор необходим, я сдалась: дала своё согласие на участие в предлагаемой ею авантюре. О чём теперь горько сожалею. Я написала Вашему отцу, что приду в известный Вам доходный дом, но приду тайно, под вуалью, и никому своего имени называть не стану. А он должен будет оставить для меня ключ от подходящей комнаты на конторке управляющего и прийти в доходный дом не менее чем через час после меня. Тем же вечером отец Ваш прислал мне ответную записку, в которой выражал восторженное согласие сделать всё по моему слову.

Вот так и вышло, что в день гибели Вашего отца я появилась в том месте, где быть мне совершенно не надлежало. Забрав оставленный для меня ключ, я поднялась в ту комнату на четвёртом этаже, из окна которой выпадет затем Кузьма Петрович. И через пять минут в дверь постучала та женщина, что вовлекла меня в это неподобающее дело. Я впустила её и, как между нами было условлено, передала ей ключ от комнаты. А сама, спустившись по чёрной лестнице и, слава богу, никого не встретив по пути, вышла из того ужасного дома и отправилась восвояси.

Только на другой день я узнала о том, что произошло. И теперь страшное подозрение терзает меня: не завлекла ли я невольно отца Вашего в смертельную ловушку? Не приняла ли страшный грех на душу? Если Вы, милостивый государь Митрофан Кузьмич, можете хоть как-то развеять сомнения мои на сей счёт, умоляю: сообщите мне об этом! Любая правда будет для меня лучше неведения.

С величайшим почтением к Вам —

Аглая Тихомирова».

Когда Иван Алтынов дочитал эту эпистолу, никаких сил удивляться у него уже не осталось. Так что, дочитав, он просто заглянул в коричневый конверт и быстро, как если бы это были мелкие купюры, пересчитал бумаги внутри. Их оказалось шестьдесят семь листов.

– И сколько же времени мне понадобится, чтобы во всём этом разобраться? – Иван сам удивился тому, что произнесённый им вопрос прозвучал почти иронически.

А затем он услышал прозвучавший у него в голове голос, снова свой собственный: «У тебя будет время – лет пять или шесть. Но никак не больше восьми лет – начиная с этого дня».

6

Пока Иван вспоминал о своём диковинном будущем, в августовском Живогорске 1872 года прошло минут пять, не более. Из потока воспоминаний его выхватил голос Валерьяна, который только-только вышел из маленькой ванной комнаты:

– Погляди-ка, что мне попалось на глаза, когда я умывался!

Иван повернулся к своему родственнику – скорее машинально, чем взаправду желая увидеть, что именно тот обнаружил. И внезапно сердце его пропустило удар, а потом застучало вдвое чаще, чем до этого. Валерьян Эзопов держал в руках словно бы некую пыльную тряпку, покрытую многоцветными узорами. Вот только никакая это была не тряпка. Иван мгновенно уразумел, что он видит перед собой: цветастый павловопосадский платок, пятнадцать лет провалявшийся здесь.

– Я знаю, что произошло с моим дедом, – сказал Иван. – Но мне требовались вещественные доказательства. И как минимум одно у меня теперь есть. Скажи, ты голоден?

При последних его словах Валерьян удивлённо сморгнул.

– Я что-то не могу уследить за ходом твоей мысли, – признался он. – Но да: я изрядно проголодался.

– Тогда, как только я умоюсь и Лукьян Андреевич доставит нам чистое платье, мы отправимся в здешний ресторан. Помнится мне, там есть специальный зал для торжественных приёмов. – Прежний Иван произнёс бы «зала», а не «зал»; однако пребывание за границей, где он прожил некоторую часть от десяти лет, приучило его употреблять это слово в мужском роде. – И вряд ли этот зал будет занят в утренний час, – прибавил он. – Так что мы сможем там основательно перекусить и подождать прихода наших гостей. Но сперва мы всё здесь осмотрим – самым тщательным образом.

– А исправник? Ты не думаешь, что он может узнать о нашем торжественном приёме?

– Он непременно узнает, – усмехнулся Иван. – Я сам его на этот приём приглашу.

Глава 29

Подозреваемые в сборе

1

Иван Алтынов ощущал такую взвинченность нервов, какая не была ему свойственна ни прежде, когда он пребывал в ипостаси Иванушки-дурачка, ни потом, когда он преобразился в Ивана-умника. И взвинченность эту вызывали даже не мысли о том, удастся ли ему самому и его злополучному родственнику Валерьяну объясниться с исправником, который, впрочем, должен был прибыть на задуманную Иваном встречу одним из последних. Нет, купеческого сына беспокоили соображения иного рода.

Теперь, когда обратной дороги не было, он уже почти сожалел о своём решении устроить весь этот спектакль в духе Гамлета, принца Датского. И отчаянно завидовал Валерьяну. Тот, едва они спустились в зал для торжественных приёмов и вызвали метрдотеля, тут же без всякого стеснения назаказывал себе всяческой снеди. И сейчас уписывал её за обе щеки. Иван же, хоть и сам сделал заказ на обильный завтрак, теперь едва-едва заставлял себя проглатывать кусок за куском. Все его мысли были о Зине Тихомировой и о том, как она станет смотреть на него, когда он сделает свои нынешние разоблачения.

Между тем в просторном зале уже вовсю суетились официанты: накрывали белоснежными скатертями длинные столы, сервировали их и раздёргивали шторы на окнах, как Иван и распорядился. По счастью, в его портмоне оставалось ещё предостаточно денег, чтобы оплатить тот приём, который он затевал.

«А впрочем, если бы денег у меня при себе не оказалось вовсе, мне мгновенно открыли бы тут неограниченный кредит», – с усмешкой подумал он. Да, быть Алтыновым в городе Живогорске что-то да значило! И теперь Иван ничуть не сомневался, что и другое его распоряжение будет исполнено неукоснительно: никто из обслуги не обмолвится ни словом никому из посторонних о том, что сын и племянник Митрофана Кузьмича Алтынова находятся сейчас здесь.

Иван, конечно, мог бы вернуться в комнату на четвёртом этаже, откуда они с Валерьяном пришли сюда – не мозолить глаза обслуге. Но, во-первых, они в той комнате уже всё обследовали, и вряд ли там отыскалось бы что-то новое. А во-вторых, Иван не мог знать с абсолютной точностью, в каком порядке начнут сходиться сюда его гости. И желал присутствовать лично при их приходе – во избежание непредвиденных инцидентов.

Хотя что уж там было обманывать самого себя: он не уходил, потому как ни в коем случае не желал пропустить появление Зины. И даже рассчитывал: если повезёт, он успеет сказать ей несколько слов наедине. Что, конечно, вряд ли сможет компенсировать тот ущерб, какой он мог нанести всему её семейству. Но, по крайней мере, даст ему возможность объяснить подоплёку своих действий. Он должен был исполнить обещание, данное купцу-колдуну Кузьме Петровичу, если рассчитывал снова увидеть своего отца.

«Да и потом, – попытался Иван успокоить самого себя, – главной виновницы всего произошедшего всё равно уже нет в живых. И, что бы она там ни натворила пятнадцать лет тому назад, сильно навредить Зине это уже не сможет».

Но, конечно, оставался ещё отец Александр… И вот его-то репутация почти наверняка окажется подорвана таким родством. Впрочем, если уж и раньше это родство не мешало ему исполнять пастырские обязанности, то не помешает и теперь. Ну, будут горожане чесать языками – так что с того? Как говорится, собака лает – ветер сносит. Или, как любила говаривать Мавра Игнатьевна, на каждый роток не накинешь платок. А ещё есть пословица…

Однако тут Иван от размышлений отвлёкся, поскольку Валерьян, до этого преспокойно доедавший свой десерт, вдруг отодвинул стул и встал из-за стола, явно приветствуя кого-то.

Иван резко повернулся к дверям – он сидел к ним боком. И тоже со своего стула поднялся.

В зал входила высокая, статная женщина годами за сорок, с золотисто-русыми волосами, убранными в модную причёску, и с изумрудными серёжками в ушах. Именно по этим зелёным искрам, а вовсе не по чертам лица, почти ему не памятным, Иван Алтынов и узнал свою мать Татьяну Дмитриевну.

А следом за ней вошла ещё одна женщина: старше годами на добрый десяток лет, в платье, какое обычно носят горничные. И при виде неё Иван снова вспомнил словечко галлюцинации. Даже захотел ущипнуть себя за запястье – проверить, не задремал ли он часом, после бессонной ночи, так и продолжая сидеть за столом.

Однако же все его подозрения тотчас развеял Валерьян, который с галантной любезностью выговорил:

– Я рад приветствовать вас, сударыни! Вы наши первые гостьи.

То есть он тоже явно видел двух женщин! И у Ивана упало сердце: как оказалось, все его давешние успокоительные соображения гроша ломаного не стоили.

А Татьяна Дмитриевна между тем произнесла, стягивая с рук длинные перчатки:

– Я тоже рада, что мы наконец-то добрались! Путешествие оказалось весьма утомительным. Но, разумеется, я не могла пренебречь твоей, сын мой, настоятельной просьбой прибыть в Живогорск. – И она улыбнулась Ивану – несколько принуждённо, как тому показалось.

– Благодарю вас, маменька, что вы так быстро на мою просьбу откликнулись, – выговорил Иван внезапно осипшим голосом и попытался откашляться: ему в горло будто сухих опилок насыпали; не отрываясь, он глядел на спутницу своей матери.

Татьяна Дмитриевна его взгляд перехватила и снова улыбнулась, на сей раз – насмешливо.

– Вижу, – сказала она, – ты узнал Агриппину Ивановну. Но, должно быть, ты, как все в Живогорске, поверил россказням о её кончине, оттого и удивлён теперь.

– Россказням? – переспросил Иван, невольно возвышая голос; даже его хрипота вдруг прошла сама собой. – Как по мне, известиям о кончине этой особы следует дать совершенно иное наименование: злонамеренная мистификация. Вряд ли я ошибусь, если предположу, что ваша теперешняя спутница, Агриппина Ивановна Федотова, умышленно ввела в заблуждение семейство своей дочери Аглаи, когда убедила какую-то приятельницу отправить в Живогорск сообщение о её, Агриппины Федотовой, смерти. Очевидно, у Агриппины Ивановны были резоны поступить так.

По мере того как он говорил, изящно очерченные брови его матери поднимались всё выше и выше. И когда Иван наконец умолк, Татьяна Дмитриевна, не скрывая изумления, произнесла:

– А до меня, представь, доходили из Живогорска слухи, что ты, сын мой, совсем умом не блещешь! Счастлива обнаружить, что это неправда! Или, быть может, ты умышленно изображал недалёкого умом недоросля? Может, и у тебя имелись для этого какие-то резоны?

– Можете считать, маменька, – проговорил Иван Алтынов жёлчно, – что вам тоже преподносили под видом правды нелепые россказни.

Тут Валерьян у него за спиной нарочито громко закашлялся, и до Ивана дошло: надо бы сбавить обороты! Он явно взял недопустимый тон в разговоре с матерью, которая всё-таки на его телеграмму отозвалась: подхватилась и прикатила в Живогорск, пусть и в сопровождении мнимоумершей Зининой бабки. Да и официанты, сновавшие по залу, начали бросать на Ивана недоумённые взгляды.

– Однако, – произнёс Иван уже с иным выражением, – это всё мелочи. А нам с вами, маменька, следовало бы переговорить по существу дела.

– Да, несомненно! – Татьяна Дмитриевна с заметным облегчением выдохнула. – Наверняка здесь найдётся свободная комната, где ты сможешь обо всех здешних неурядицах мне поведать.

Но ничего поведать своей матери Иван Алтынов не успел. Ибо в этот самый момент от дверей зала для приёмов донёсся потрясённый женский возглас. И купеческий сын, поглядев в ту сторону, понял: сюда явились две новые посетительницы.

2

– Да неужто это и вправду ты, баушка? – воскликнула Зина Тихомирова, делая несколько шагов вперёд; на лице поповской дочки читалась изумлённая радость.

Однако потрясённый возглас, услышанный Иваном, издала вовсе не она. Возле самого порога, держась рукой за сердце, застыла в неподвижности другая женщина: красивая брюнетка лет тридцати пяти, черноглазая, с молочно-белой кожей и тонкой, как у юной девушки, талией. Вид у женщины был довольно-таки утомлённый: под глазами залегли тени, и лицо слегка осунулось. Не вызывало сомнений: попадья только-только вернулась домой с богомолья. А дома её ждала новость, что её мужа едва не прикончил колдовской реквизит её матери. Наверняка Аглая Тихомирова лишь потому решила отозваться на отправленное Иваном приглашение, что её уговорила Зина.

Впрочем, и сейчас попадья была чудо как хороша. Одно только её красоту портило – выражение ужаса, застывшее в её больших, цвета спелых маслин глазах.

– Так значит, – выговорила Зинина мать полушёпотом, не отводя глаз от Агриппины Федотовой, – ты своё обещание сдержала: явилась с того света по наши души! И что теперь: ты изведёшь и меня, и мужа моего Александра за то, что мы покусились на твоё имущество? Так муж мой и сейчас не может даже с постели подняться – после того, как на него рухнул твой ведьмовской сундук! И мне пришлось оставить его на попечении сиделки, чтобы сюда прийти. – И красавица-попадья не упустила возможности бросить укоризненный взгляд ещё и на Ивана.

Агриппина же при этой тираде своей дочери не произнесла ни слова. Но на губах её заиграла усмешка – довольно-таки ядовитая, но вместе с тем и завораживающая. Так что Иван Алтынов будто воочию увидел, какой была эта женщина лет этак двадцать тому назад. Пожалуй что, красотой она ничуть не уступила бы тогда своей дочери Аглае. Да и сходство между этими тремя – бабушкой, дочерью и внучкой – показалось Ивану поразительным.

– Да что вы, маменька! – Зина даже руками замахала, повернувшись к своей матери. – Неужто не видно: баушка никакая не покойница – она жива-здорова! Разве ж вы этому не рады?

Иван подумал мимолётно: благодаря событиям прошлой ночи его Зина уж точно способна была отличить живого человека от умертвия! А вслух произнёс:

– Зинаида Александровна права: извещение о кончине мещанки Федотовой было отправлено в Живогорск по недоразумению. Она вполне себе жива!

Но Аглая Тихомирова словно бы не услышала ни этих слов Ивана, ни того, что перед тем говорила её дочь. Будто заворожённая, она глядела на Агриппину и беззвучно шевелила при этом губами. Наверняка читала охранительную молитву.

И тут Агриппина Ивановна наконец-то заговорила.

– Вот уж не ожидала я, что моё возвращение произведёт этакий фурор! – Голос её звучал мягко и как-то по-особенному гладко – не как у мещанки, а как у особы, получившей вполне приличное образование; да и словечко «фурор» явно не входило в обычный лексикон представителей мещанского сословия. – Но ты, внучка, конечно же, права! И вы, господин Алтынов, тоже не ошибаетесь. – Она с прежней усмешкой бросила взгляд на Ивана. – К выходцам с того света я отнюдь не отношусь. Хотя и ощущаю: эти самые выходцы тут неподалёку бродили в большом числе и совсем недавно. Надеюсь, что теперь они упокоились с миром.

При этих её словах Иван едва сдержал изумлённый вздох. Обитатели уездного Живогорска – за исключением тех, кому прошлой ночью довелось посетить Духовской погост – представления не имели о том, кто тут недавно бродил. А эта пожилая женщина будто учуяла что-то. Хотя кто знает: может, и вправду учуяла? Не зря же все родственники дружно величали её ведуньей: и её внучка Зина, и её дочь Аглая, и её зять – протоиерей Александр Тихомиров.

Иван услышал, как Валерьян тихо ахнул у него за спиной. А изящные брови Татьяны Алтыновой взметнулись ещё выше, когда она глянула на свою горничную, которая, как видно, не известила хозяйку загодя об этом собственном прозрении. Или Татьяна Дмитриевна была очень уж хорошей актрисой. А черноглазая попадья Аглая уже набрала в грудь воздуху, явно намереваясь вопросить свою мать: что такое та несёт? Однако задать вопроса не успела. Поскольку из-за спины у Аглаи Тихомировой вдруг донёсся хорошо знакомый Ивану мужской голос:

– Не могли бы вы чуть посторониться, сударыня? Нам надобно пройти.

Тут только Зинина мать словно бы очнулась и отступила в сторону от порога зала. А внутрь, катя перед собой кресло на колёсиках, вошёл Лукьян Андреевич Сивцов. Сбоку это кресло без особой необходимости поддерживал доктор Сергей Сергеевич Краснов, которого, впрочем, Иван тоже сюда пригласил. Должно быть, именно уездный эскулап и одолжил алтыновскому приказчику движущийся предмет мебели: купеческий сын не помнил, чтобы у них дома имелось нечто подобное.

В кресле же этом – величественная, как жена фараона – восседала тётка Ивана Алтынова, Софья Кузьминична. Правая её рука покоилась на белоснежной полотняной повязке; но, пожалуй, только это – да ещё диковинный способ передвижения – и напоминало теперь о пренеприятном ночном происшествии. Причёска Софьи Эзоповой выглядела так, словно она только что посетила куафера. Лицо её было подкрашено столь искусно, что грим почти невозможно было заметить. А платье Софьи Кузьминичны явно входило в число тех баснословно дорогих туалетов, которые она привезла из-за границы. С надменной приветливостью она оглядела всех присутствующих, прежде чем остановила взгляд на своей невестке – Татьяне Алтыновой.

– Вижу, ты, ma chere[8], и в самом деле решила почтить нас своим присутствием, – проворковала тётушка Ивана. – Я, признаться, до последнего сомневалась: вправду ли ты прибудешь? Как досадно, что твой супруг не может тебя повидать! Ты ведь знаешь уже, что он пропал? Для тебя это известие не сюрприз?

– Не сюрприз. – Эти слова, однако, не Татьяна Дмитриевна произнесла: их выговорил новый гость, возникший на пороге зала для приёмов. – Будь Митрофан Алтынов дома, его сын уж точно не рискнул бы вызывать сюда свою матушку!

3

Этого мужчину Иван Алтынов мгновенно узнал, хоть прежде видел только дагеротип с его изображением. Впрочем, не исключено, что в своём далёком детстве Иванушка встречал его и в материальном, так сказать, виде. Однако сам он этого совершенно не помнил.

Рослый, широкоплечий, с длинными усами, когда-то наверняка ярко-чёрными, а теперь пегими из-за проступившей в них седины, в зал для приёмов ступил Пётр Филиппович Эзопов собственной персоной. Иван быстро глянул через плечо на Валерьяна, опасаясь, как бы с тем не приключился очередной нервный припадок. Поскольку, неверно истолковав некое сделанное ему предупреждение, он просто до дрожи в коленях боялся Петра Эзопова. Но Валерьян, хоть и тискал в руках ресторанную льняную салфетку, никаких иных признаков волнения не выказывал. «Уразумел, должно быть, – решил Иван, – что вовсе не Пётр Эзопов ему опасен».

А Пётр Филиппович между тем церемонно кивнул Татьяне Дмитриевне и Софье Кузьминичне, после чего сделал несколько шагов к Ивану, протягивая ему руку.

– Рад видеть тебя в добром здравии, племянник, – сказал он. – Танюша сильно меня напугала, когда сообщила, что ты просишь её срочно прибыть в Живогорск вместе со мною из-за какого-то небывалого несчастья, разразившегося здесь. Так что я от самого Петербурга летел сюда на почтовых. Прямо как Онегин. – Господин Эзопов хохотнул. – Но не подумай, что я попрекаю тебя этим! Для меня в действительности большое облегчение, что тут всё благополучно разрешилось и без моего участия.

Говоря это, он подошёл к Ивану почти вплотную, так и держа на весу руку с раскрытой ладонью. Однако Иван демонстративно вскинул – чуть ли не ткнул Петру Эзопову в лицо – обе свои ладони со следами глубоких порезов на них.

– Увы, – проговорил купеческий сын, – сообщить вам о благополучном разрешении всех здешних дел я не могу. Вы и сами очень скоро поймёте почему. И я вынужден отказаться от рукопожатия – из-за полученных мною ран.

Пётр Эзопов секунды две-три взирал на изрезанные ладони своего родственника – то ли племянника, то ли пасынка. А потом протянутую руку опустил. Но тёмные его глаза при этом недобро блеснули.

– Я надеюсь, – теперь он повернулся к Валерьяну, – хотя бы ты, сынок, не откажешься дружески поприветствовать меня? Ты ведь, я полагаю, не поверил байкам о моей смерти, которые распространяла твоя мать?

Однако ответил ему не Валерьян: со своего кресла-трона подала голос Софья Кузьминична.

– Брось, хватит уже ломать комедию! – В голосе её слышалось столько презрения, что Пётр Эзопов вздрогнул, словно от пощёчины. – Валерьян теперь знает, что ты ему отец в такой же степени, в какой я ему – мать. Мавра призналась во всём! Да, и хочу упредить твои вопросы: сама она на эту встречу не придёт.

И тут, как чёрт из коробочки, возник другой гость, вопросивший прямо с порога начальственным басом:

– Хотел бы я получить разъяснения относительно того, почему именно она не придёт.

Иван Алтынов так поморщился, словно его, как в детстве, заставили проглотить одним махом целую ложку рыбьего жира. Причём самой неприятной неожиданностью стало для него даже не то, что исправник Огурцов заявился сюда на добрых полчаса раньше, чем Иван ожидал. Куда неприятнее оказалось обнаружить, что из-за спины у Дениса Огурцова выглядывает незваный посетитель – Василий Галактионович Сусликов.

Но когда Иван заговорил, голос его прозвучал не просто спокойно – радушно:

– Прошу вас, Денис Иванович, проходите и располагайтесь на любом удобном для себя месте! – Купеческий сын повёл рукой, указывая на накрытые столы. – А разъяснения вы непременно получите, но чуть позже.

– Что, вы ещё кого-то ожидаете? – Исправник, проходя в зал, осклабился, а учитель Сусликов просеменил рядом с ним как прилепленный, явно стараясь спрятаться за его корпулентной фигурой. – Ваши гости не все в сборе? Или, может статься, вы рассчитываете, что к вам всё-таки присоединится ваш батюшка – Митрофан Кузьмич?

– По всей видимости, Иван Митрофанович ожидает меня, – произнёс ещё один гость, теперь уж точно последний.

В зал для торжественных приёмов размеренным шагом вошёл Николай Степанович Мальцев, уездный нотариус. И в руках он держал пухлый конверт из коричневой манильской бумаги – с целой сургучной печатью.

Глава 30

Разоблачение

1

– Все, кого я пригласил сюда нынче, – заговорил Иван Алтынов, который снова поднялся из-за стола, в то время как его гости расселись по своим местам, а некоторые даже заложили салфетки и без стеснения принялись угощаться, – оказались здесь по одной общей причине: из-за событий, случившихся в этом доме пятнадцать лет тому назад. И я считаю своим долгом поставить вас в известность: я точно знаю, из-за чего и из-за кого погиб мой дед, Кузьма Петрович Алтынов. Впрочем, говоря, из-за кого, я вынужден констатировать: главным образом – из-за самого себя. Конечно, de mortuis aut bene, aut nihil[9]. Однако во имя того, чтобы справедливость восторжествовала, мне придётся пренебречь этой максимой. Да, мой дед был убит – это мне доподлинно известно. Однако мне известно и другое: он отнюдь не был невинной жертвой. Все деяния, какие он совершал, вели его именно к такому финалу.

Пока он это произносил, все присутствующие – за исключением разве что Софьи Кузьминичны и Валерьяна – глядели на него с таким выражением, с каким, вероятно, сам Иван взирал бы на своего кота Эрика Рыжего, если бы тот заговорил с ним человеческим голосом. Даже Зина – и та воззрилась на своего Ванечку чуть ли не как на незнакомца. Один только Василий Галактионович Сусликов не смотрел на Ивана Алтынова вовсе: упоённо опохмелялся дармовой водкой и закусывал её пожарскими котлетами, источавшими сладкий аромат жареного куриного мяса.

Иван выдержал короткую паузу, обводя взглядом присутствующих, и Софья Кузьминична не преминула воспользоваться этим – подала голос:

– Да стоит ли нам сейчас копаться в грязном белье твоего деда, дружочек? Ты ведь правильно сказал: о мёртвых или хорошо, или ничего. Все знают, что Кузьма Петрович не был святым. Но ведь его смерть официально признали несчастным случаем – пусть сплетники и болтали о самоубийстве! Так неужто сейчас, пятнадцать лет спустя, ты рассчитываешь отыскать иную причину его гибели?

Однако ответить тётеньке Иван Алтынов не успел: вместо него это сделал Пётр Филиппович Эзопов.

– Нет уж, дражайшая Софи! – Он изобразил улыбку, от которой его пегие усы стали похожи на вздыбившиеся петушиные перья. – Пусть наш племянник поделится своими предположениями! Он, как я посмотрю, когда-то успел весьма основательно пообтесаться – вопреки тому нелицеприятному мнению, какое о нём высказывали некоторые.

При своих последних словах Пётр Филиппович бросил столь выразительный взгляд на господина Сусликова, что тотчас сделалось ясно, кто именно писал невыигрышные для Ивана реляции его матери и её незаконному супругу. Однако сам Василий Галактионович взгляда этого явно не заметил: слишком был увлечён поглощением напитков и яств, выставленных на стол.

– Благодарю за поддержку! – Иван коротко кивнул Петру Эзопову, ухитрившись при этом на него не посмотреть. – Однако смею вас уверить: речь пойдёт отнюдь не о предположениях. Я намерен представить вам неоспоримые факты.

И с этими словами он повернулся к Николаю Степановичу Мальцеву, на которого поглядел пристально, но при этом как бы сочувственно. Уездный нотариус под его взглядом даже слегка поёжился, однако глаз не отвёл – вместо этого опустил обе ладони на коричневый конверт, лежавший перед ним на столе. Можно сказать, припечатал его к полотняной скатерти. Иван Алтынов смысл этого его жеста отлично понял и едва заметно усмехнулся – кривовато, одним уголком губ.

– Я знаю, – сказал он, – что вы, Николай Степанович, не вправе разглашать содержание конфиденциальных документов, которые оставил вам на хранение мой отец. Однако мне содержание этих бумаг известно. Так что я попрошу вас только об одной вещи: когда я буду о принесённых вами документах рассказывать, поправьте меня, если я в чём-либо ошибусь. А ежели никаких ошибок в моих словах не будет, то просто молчите. Так вы никоим образом не нарушите волю моего батюшки.

– Выходит, – воскликнул Валерьян, явно удивлённый настолько, что утратил всякую осторожность, – Митрофан Кузьмич всё-таки тебе сообщил обо всех своих делах и планах!

– В конечном итоге сообщил, да, – кивнул Иван, ни слова не прибавив о том, где и, главное, когда он это сообщение получил; но, впрочем, его об этом никто и не спрашивал. – И начать я вынужден с пересказа того письма, которое батюшка мой получил от своего отца, Кузьмы Петровича Алтынова, за два дня до его гибели. Вначале мне показалось странным, что мой дед решил вступить в переписку с моим отцом, хотя тот проживал в одном с ним доме. Но потом я понял: у Кузьмы Алтынова просто духу не хватило рассказать всё это в беседе с глазу на глаз, невзирая на то, что он – дед мой – уж точно был не робкого десятка.

2

Иван Алтынов помнил почти что наизусть содержание того необычайного покаянного письма, отправленного его дедом. Письма, которое в данный момент лежало в запечатанном сургучом конверте у нотариуса Мальцева.

Во-первых, Кузьма Петрович без обиняков сознавался в том, что примерно за десять лет до написания этого письма он вступил в связь с ключницей Маврой, которая от него понесла. И произвела на свет сына, которого Кузьма Алтынов решил назвать Валерьяном. А ещё он решил, что ответственность за рождение бастарда должен взять на себя его зять – Пётр Эзопов. На что тот согласился почти что с восторгом, поскольку в благодарность за это получил от Кузьмы Петровича сто тысяч рублей: «на воспитание дитяти».

Во-вторых, дед Ивана сразу же после этого признания сделал предостережение, которое Митрофан Кузьмич Алтынов явно довёл впоследствии до сведения своей сестры Софьи, а та передала его приёмному сыну. «Мне горько говорить об этом, – писал Кузьма Петрович, – но Валерьян должен знать, что более всего на свете ему следует остерегаться своего отца. А наравне с этим – остерегаться собственных дурных наклонностей, к нему от отца перешедших». Почему Кузьма Алтынов решил высказаться в такой завуалированной манере, Иван не знал. Зато для него было очевидным другое: его тётенька Софья Кузьминична слышала всего лишь пересказ этого письма от своего брата – сама она отцовского признания не видела. Потому как до последнего времени ничего достоверного об истинном отце Валерьяна не знала. Равно как и сам Валерьян не знал, кто был его отец. Потому-то и боялся до одури Петра Филипповича Эзопова.

В-третьих, Кузьма Алтынов сообщал своему сыну Митрофану, что слухи о давнем романе его жены Татьяны с Петром Эзоповым не имели под собой никакой почвы. Да, такой роман и вправду возник, но уже много позже, незадолго до написания самого этого письма. И о том Кузьма Петрович намерен был поведать отдельно. А для начала он сообщил, что в действительности Пётр Филиппович много лет состоял в любовных отношениях не с кем-нибудь, а с Агриппиной Федотовой – своей сверстницей и соратницей по «особым» (как их назвал Кузьма Алтынов) деяниям. Деяния эти, как понял Иван, представляли собой разнообразные колдовские практики, коими любовники увлекались не менее страстно (а может, и более), чем друг другом. И теперь, зная то, о чём не мог знать его дед: что Агриппина Федотова покинула Живогорск, дабы поступить в услужение к своей формальной сопернице, Татьяне Алтыновой – Иван именно к такой мысли и склонялся. Отношения между Петром Эзоповым и ведуньей Агриппиной куда более походили на преступное сообщничество, чем на романтическое увлечение.

Однако главное – и самое нелицеприятное своё откровение – Кузьма Алтынов приберёг напоследок. И касалось оно уже непосредственно Митрофана Кузьмича и его брака. Ивана откровение это поразило сильнее, чем все остальные дедовы самообвинения. Что было и неудивительно.

«Должен признаться тебе, сын мой, – писал Кузьма Петрович, – что брак твой с дворянской дочерью Татьяной Дмитриевной порушил когда-то все те надежды, которые я много лет лелеял. Ибо я присмотрел для тебя совсем другую невесту. Но, увы, она была слишком юной для тебя. Требовалось ждать не менее десяти лет, пока она подрастёт. А ты тем временем взял да и обвенчался со своей Татьяной. Тогда как я желал видеть твоею женой Аглаю Федотову, дочь Агриппины. И мне этот союз потребен был паче хлеба насущного, поскольку давал возможность замириться с её матерью, которая долгие годы плела против меня козни. Вначале – одна, а потом вместе со своим полюбовником – моим зятем Петром Эзоповым».

Дед Иванушки не давал в своём письме никаких разъяснений относительно того, чем именно вызвано столь враждебное отношение к нему Агриппины Федотовой. И купеческий сын понятия не имел, знал ли его отец о причинах этой вражды. Но для него самого после недавних событий на Духовском погосте всё было яснее ясного: купец первой гильдии Кузьма Петрович Алтынов и будущая тёща священника Агриппина Ивановна Федотова вступили в непримиримое соперничество на колдовском поприще. Кто в этом соперничестве в конце концов одержал победу, было очевидно. И купец-колдун явно опасался ещё задолго до собственной гибели, что дело закончится его поражением. Потому-то и жаждал женить сына на юной дочери своей врагини. А впоследствии, надо думать, по той же причине упорно ухаживал за Аглаей сам, надеясь, что Агриппина умерит свои нападки на него, если на кону будет стоять честь её дочери.

– Ну, дедуля, ты был и фрукт! – невольно воскликнул Иван, когда впервые это письмо прочёл – будучи студентом-правоведом Московского университета.

Однако за иронией Иван Алтынов пытался спрятать от самого себя тот жаркий гнев, который его охватил, когда он дочитал дедово письмо до конца. Ибо в последних его строках Кузьма Алтынов открыто сообщал о том, что он умышленно довёл свою невестку до прелюбодеяния, при помощи колдовских чар влюбив её в Петра Филипповича Эзопова, который под воздействием схожих чар тоже проникся неотвязной страстью к Татьяне Дмитриевне, хотя отнюдь этого не желал. Зато Кузьма Петрович положил конец любовной связи своего зятя с Агриппиной Федотовой. Чего, собственно, он и добивался.

3

Но всех этих подробностей Иван Алтынов не стал сообщать своим гостям, собравшимся в зале для торжественных приёмов. Ограничился сокращённым пересказом: упомянул о том, что Кузьма Алтынов так сильно недолюбливал невестку, что выступил в роли сводника между нею и своим зятем Петром Эзоповым. Впрочем, если эти экивоки кого-то и могли обмануть, то уж точно – не самого Петра Филипповича и не Татьяну Дмитриевну, которые во время этого пересказа лишь мрачно переглядывались. А тётушка Ивана, Софья Кузьминична – та и вовсе издала горький и какой-то каркающий смешок, когда её племянник договорил.

– По всем вероятиям, – заметила она, – батюшка, помимо того, сильно недолюбливал и нас с Митрофаном, коль скоро выставил нас на такое позорище перед всем городом!

И снова ей ответил не Иванушка, а Пётр Эзопов:

– Племянник наш не зря сказал: старик сам напрашивался на неприятности! И очень долго напрашивался. Теперь ты и сама это понимаешь. – И он поглядел на Ивана, ожидая, что тот его слова дополнительно подтвердит.

Но купеческий сын вместо этого обратился к нотариусу Мальцеву:

– Что вы скажете, Николай Степанович? Не исказил ли я смысл письма, написанного моим дедом моему отцу?

Нотариус размышлял не менее минуты, прежде чем ответить. И всё это время в зале стояла абсолютная тишина: даже Василий Галактионович Сусликов перестал скрести вилкой по тарелке. Однако потом господин Мальцев проговорил веско и убедительно:

– Смысл написанного вы передали верно, ничуть не погрешили против истины. А если вы решили не предавать огласке некоторые детали, то я могу лишь одобрить, что вы не стали их обнародовать.

– Детали? – вскинулся Валерьян – наверняка понял, что имелось в виду, среди прочего, и то предостережение, которое сделал в отношении него купец-колдун. – А нельзя ли хотя бы частично их раскрыть?

– Не сейчас. – Иван качнул головой и, не удержавшись, поморщился: впереди его ждала самая сложная часть рассказа. – Но потом мы с тобой кое-что обсудим. Обещаю.

А вот Зина – та не позволила сбить себя с толку.

– И каким же образом, – обратилась она к Ивану, – эта выходка твоего деда его сгубила? – Ясно было: у внучки ведуньи нет никаких сомнений в том, что при помощи колдовского приворота можно и вправду заставить человека кинуться в объятия того, к кому прежде он не испытывал ни малейшего влечения.

Дорого бы дал Иванушка, чтобы на этот вопрос не отвечать! Однако купец-колдун высказался с предельной ясностью: своего отца он, Иван Алтынов, увидит лишь после того, как разоблачит дедовых убийц.

Иван подавил вздох, помолчал с четверть минуты, а потом заговорил – медленно, тщательно взвешивая каждое слово:

– Дело в том, что приворот, сделанный моим дедом, можно было обратить вспять. И об этом узнала Мавра Игнатьевна Топоркова, бывшая нянюшка моей матери. Ради своей воспитанницы она уговорила одну из городских красавиц, за которой пытался ухаживать мой дед, изобразить капитуляцию. И назначить Кузьме Алтынову свидание в этом самом доходном доме.

Он увидел, как при этих его словах Аглая Тихомирова вскинула ко рту ладонь, словно пытаясь подавить какой-то возглас. Однако, кроме самого Ивана, никто этого не заметил: все взоры были устремлены на него.

– Никакого свидания, – продолжил купеческий сын после коротенькой паузы, – в действительности не состоялось. Назначившая его женщина передала Мавре Игнатьевне ключ от комнаты, куда должен был прийти Кузьма Петрович, а сама поспешила домой. Но и Мавра не должна была в этой комнате надолго оставаться. Её роль состояла в том, чтобы обеспечить появление моего деда, а потом предоставить сцену другим актёрам. Точнее, одному актёру и одной актрисе. Они оба сейчас присутствуют здесь. И что касается актрисы, то я не мог поначалу понять, для чего ей понадобилось посредничество Мавры Топорковой в назначении того свидания. Лишь сегодня до меня дошло: молодая красавица, которую вожделел мой дед, ни за что не согласилась бы просьбу той «актрисы» исполнить. Ибо между этими женщинами отношения были, мягко говоря, прохладные.

Тут Аглая Тихомирова испустила довольно громкий вздох. И на сей раз ещё двое заметили её реакцию на слова Ивана: Зина и Агриппина Ивановна. Обе они вперили взгляды в красавицу-попадью: Зина глядела недоумевающе, а её бабка – с откровенной насмешливостью.

Но тут счёл своим долгом вмешаться исправник Огурцов.

– Может быть, хватит вам уже интересничать, господин Алтынов? – густым, как у дьякона, басом проговорил он. – Какой актёр, какая актриса? Ежели вы знаете, кто составил заговор против вашего деда, так уж будьте любезны: назовите нам их имена!

– Это были, – сказал Иван Алтынов, – хорошо известные вам лица: Агриппина Ивановна Федотова и доктор Сергей Сергеевич Краснов.

4

Сказанное Иваном неодинаково подействовало на тех, чьи имена он назвал. Зинина бабка – та и бровью не повела, только усмехнулась более явственно. Хотя на лицах её дочери и внучки отобразился откровенный ужас. А вот уездный эскулап, сидевший подле своей пациентки, Софьи Кузьминичны Эзоповой, сотворил такое, чего не сумел предвидеть ни сам Иван, ни даже многоопытный Огурцов.

Доктор схватил со стола большую вилку с двумя острыми зубьями, какой раскладывали по тарелкам ростбиф. И мгновенно приставил этот двузубец к шее Софьи Эзоповой. Причём доктор явно своё дело знал: вдавил вилку именно в то место, где пульсировала сонная артерия.

Иванушкина тётушка только охнула – едва слышно. А вот Лукьян Андреевич Сивцов, сидевший от неё по другую сторону – тот вскочил со своего места так резко, что стул его с грохотом упал на пол. Однако звук этого удара не заглушил слов, произнесённых господином Красновым:

– Все сидите на своих местах! Я выйду отсюда вместе с госпожой Эзоповой, оставлю её в кресле снаружи, а потом…

Однако исправник не позволил ему договорить.

– Ах ты… – Он произнёс несколько непечатных выражений, намекая на неприличное поведение матушки доктора. – Не будет для тебя никакого потом! Зато будет Владимирский тракт!.. – И он одним движением выхватил из кармана форменных бриджей полицейский свисток, явно намереваясь вызвать с его помощью городовых, которые, как подозревал Иванушка, дежурили где-то снаружи.

Однако свистнуть он не успел.

– Нет! – Иван Алтынов вскинул руку изрезанной ладонью вперёд, изо всех сил стараясь не глядеть на тётушку, по шее которой уже текли две тонкие алые струйки. – Погодите, Денис Иванович! И вы, Сергей Сергеевич, умерьте свой пыл. Не совершайте преступления, за которое вас в самом деле можно будет взять под арест.

– Что значит – в самом деле? – Голос Огурцова прозвучал надменно и саркастически. – Намекаете, Иван Митрофанович, что сейчас я этого прохвоста арестовать не могу?

– Должен вас огорчить, – сказал Иван Алтынов, – но, согласно Уложению об уголовных наказаниях Российской империи, такого права у вас нет. Вчера исполнилось ровно пятнадцать лет со дня гибели моего деда. И, стало быть, срок давности по делу о его убийстве истёк. Если не верите мне, можете спросить у господина Мальцева!

– Он прав, – с огромной неохотой проговорил уездный нотариус. – Понятие срока давности было закреплено ещё в Манифесте государыни императрицы Екатерины Второй от 28 июня 1787 года. И по истечении установленного законом времени никакие обвинения предъявить уже нельзя, сколь бы ни были вескими доказательства вины того или иного лица.

Произнося это, он глядел не на исправника: он не отводил взгляда от Ивана Алтынова. И взгляд этот совершенно отчётливо вопрошал: «Но вам-то, юноша, откуда это известно?»

Исправник, не сдержавшись, снова шёпотом выматерился. Пётр Эзопов безо всякого стеснения захохотал. А Сергей Сергеевич Краснов разжал пальцы, так что двузубая вилка со звоном упала на пол; и доктор проводил её столь удивлённым взглядом, словно и сам недоумевал: с какой стати он взял сей предмет в руки?

Иван кинулся к тётеньке, выхватывая на бегу из кармана носовой платок – отдать ей, чтобы она зажала раны. Однако Софья Кузьминична только отмахнулась – просто стёрла кровавые полоски ладонью.

– Не нужно, дружочек, – сказала она. – Доктор хоть сколько-нибудь существенного вреда мне не причинил. Да и не планировал причинять, правда, Сергей Сергеевич? Это ведь была просто неудачная шутка с вашей стороны.

В последней её фразе не слышалось вопроса. А потом Софья Кузьминична, окончательно всех удивив, повернулась к исправнику.

– И у вас, Денис Иванович, – сказала она, – нет ни малейших оснований заводить дело о покушении на мою скромную персону. Ибо никакого покушения не было вовсе.

5

Иван Алтынов заметил, что доктор Краснов хотел вернуться на прежнее своё место – рядом с Софьей Эзоповой. Однако приказчик Сивцов так на него зыркнул, что уездный эскулап почёл за благо отсесть подальше от своей пациентки, над которой он вот так подшутил. Он, может, и вовсе предпочёл бы покинуть зал для приёмов, однако туда уже вошли двое городовых – даже и без зова со стороны исправника. Один из них что-то сообщал сейчас господину Огурцову, склонившись к самому его уху. А другой застыл возле входных дверей зала с непреклонным видом часового. И, что бы там ни говорила Софья Кузьминична, закон здесь представляла не она. Так что, если бы исправник решил отдать приказ об аресте доктора за «шутку» над купеческой сестрой, городовые без звука подчинились бы. И Сергей Сергеевич сидел сейчас тихохонько за противоположным от своей пациентки концом стола.

Впрочем, Иван зафиксировал всё это чисто машинально: внимание его приковали к себе переговоры исправника с подчинённым. Купеческий сын так напряжённо – хоть и безрезультатно – вслушивался в слова, которые шёпотом произносил городовой, что даже не сразу уловил, что к нему самому обращается Лукьян Андреевич Сивцов. Тому пришлось, очевидно, раза два или три повторить свой вопрос, прежде чем Иван обратил на это внимание.

– Что, простите? – переспросил он, наконец-то поглядев на бедного Лукьяна Андреевича.

– Я хотел узнать, как вы догадались о том, что именно доктор и Агриппина Федотова убили вашего деда? – повторил приказчик свой вопрос.

– Ну, догадаться было не так уж трудно. С Агриппиной Федотовой дед много лет враждовал – об этом, среди прочего, говорится в бумагах моего отца. А что касается доктора… Скажите, Пётр Филиппович, – обратился Иван к господину Эзопову, – для чего вы отбили телеграмму своему однокашнику с просьбой послать записку исправнику Огурцову и сообщить о том, что в доме Алтыновых замышляется убийство?

– Да с какой же стати мне было бы такую телеграмму отбивать? – Пётр Эзопов изумился самым искренним образом.

– Вот и я подумал о том же: с какой стати? И, когда Лукьян Андреевич об этой телеграмме упомянул, я на всякий случай решил произвести проверку: отправил здешнего мальчишку-посыльного на телеграф. И велел узнать, не приходило ли минувшим днём каких-либо телеграмм из города Санкт-Петербурга от господина Эзопова. Якобы телеграмму эту могли доставить по неверному адресу, а её с нетерпением дожидается один из постояльцев доходного дома. И знаете, какой ответ посыльному дали на телеграфе? – Теперь Иван обратился уже к доктору, но тот демонстративно отвернулся; и купеческий сын продолжал: – Из столицы империи в Живогорск вчера вообще не поступало никаких телеграмм. Доктору нужно было отвлечь внимание от себя самого. Возможно, он каким-то образом узнал, что мой батюшка исчез, и забеспокоился: не свяжут ли это исчезновение с теми давними событиями? Вот он и отправил Денису Ивановичу ту записку.

– Матушки мои!.. – воскликнул Лукьян Андреевич. – Так ведь я сам посылал вчера к доктору нашего дворника узнать, не обращался ли к нему Митрофан Кузьмич за помощью. Не чувствовал ли он себя плохо? А дворник, надо думать, проболтался, что хозяин наш куда-то запропал!..

И тут же двое городовых, одинаково насупив брови, как по команде повернулись к доктору. Однако никаких распоряжений в отношении уездного эскулапа исправник им отдать не успел, поскольку приказчик Сивцов, быстро опамятовавшись, задал Ивану новый вопрос:

– Так выходит, доктор наш вообще обо всём врал? И в том медицинском заключении о смерти Кузьмы Петровича, которое он якобы до сих пор прячет, тоже враньё? Не женщина убила вашего деда, а сам господин Краснов? Или всё-таки… – Он не закончил фразу, но с недвусмысленным выражением поглядел на Агриппину Ивановну Федотову.

– Баушка!.. – ахнула Зина. – Да неужто это и вправду ты убила Кузьму Петровича?

Но, не успела девушка договорить, как свой вопрос задала её мать:

– Любопытно узнать, каким же образом тебе и доктора удалось на свою сторону привлечь?

Агриппина Ивановна хмыкнула; всё происходящее словно бы забавляло её.

– А скажи мне, дочура, – проговорила она, – как тебя звать-величать по имени-отчеству? И видела ли ты хоть раз в глаза собственного отца?

Тут же громко задребезжала посуда: Аглая ухватилась обеими руками за скатерть – явно для того, чтобы удержаться от падения со стула. И ответила за неё Зина:

– Тихомирова Аглая Сергеевна… – едва слышно прошептала она. – А я-то всегда считала, что дедушка давно умер…

– Как видишь, он жив! – Агриппина кивком головы указала на доктора. – Но помогать он мне взялся отнюдь не из сентиментальных побуждений. Ведь, как ни крути, венчанным мужем он мне не был. И, как говорится, чей бы бычок ни гулял, а теля – наше. Нет, Серёженька задолжал мне за ту помощь, что я ему оказывала по части врачевания. Кабы не мои настойки и порошки, разве он стольких пациентов на ноги поставил бы? Не то чтобы он уж совсем бесталанный доктор, но звёзд с неба не хватает, это точно.

Сергей Сергеевич при этих её словах понурился, но и исподлобья бросил на свою бывшую пассию злобный взгляд. А та между тем прибавила, обратившись к Зине:

– Но Кузьму Алтынова я, внучка, не убивала.

– Это правда, – подтвердил Иван Алтынов, не дожидаясь вопроса Зины. – Однако и сам господин Краснов убийства не совершал – с формальной точки зрения.

– Так что ж вы всё, право, интересничаете! – снова возмутился было исправник, но Иван взмахом руки призвал его к молчанию; и чудо из чудес: Денис Иванович, сам не зная почему, этому жесту подчинился.

А Иван тем временем сунул руку в карман пиджака и вытащил оттуда что-то маленькое – размером со школьный мелок, – завёрнутое в полотняную салфетку.

– Вот это, – сказал купеческий сын, – я нашёл в углу комнаты, из окна которой выпал мой дед. И поскольку в этом же номере я обнаружил брошенный головной платок Мавры Игнатьевны, картина для меня вырисовалась абсолютно ясная.

Положив маленький свёрток на стол перед собой, Иван салфетку развернул. И все увидели засохший, пропылённый, но непреложно узнаваемый предмет: леденец на палочке – красного петушка, каких живогорские детишки так любили покупать в кондитерских лавках купцов Алтыновых.

Не меньше минуты в зале царило полное молчание. Но наконец исправник Огурцов снова подал голос:

– Благоволите объяснить: что эта фитюлька означает?

– Она означает, – сказал Иван, – что Мавра Игнатьевна Топоркова не одна пришла в ту злополучную комнату, ключ от которой ей передала одна из живогорских дам. С нею вместе пришёл ребёнок. И он не просто видел, что случилось с моим дедом. Он ещё и стал ключевым участником тех событий. Но не актёром, как двое других, нет: марионеткой в их руках.

Глава 31

Оклеветанный убийца

1

Если бы Иван Алтынов допускал мысль, что его покойный дед мог повелевать силами природы, то решил бы: Кузьма Петрович умышленно подстроил всё так, чтобы в его внука, Ванятку на белой лошадке, ударила шаровая молния. И чтобы благодаря этому внук его загадочным образом прожил десять вневременных лет. Узнал всё то, что ему довелось узнать. Выучился тому, чему прежде даже и не помышлял учиться. Ведь без всего этого он, Алтынов Иван Митрофанович, никогда не сумел бы проникнуть в тайну той комнаты на верхнем этаже фамильного доходного дома.

Но, сколь бы ни была велика вера Ивана в могущество собственного деда, до управления молниями оно вряд ли простиралось. Так что по всему выходило: только счастливый случай да собственное озарение помогли Ивану Алтынову увидеть картину всего, что произошло с его дедом пятнадцать лет назад. Увидеть так ясно, будто он сам присутствовал при этом.

Вот Мавра Игнатьевна поднялась по чёрной лестнице на четвёртый этаж доходного дома купцов Алтыновых, где было до странности тихо и безлюдно. Вот она вошла в комнату, ключ от которой ей передала Аглая Тихомирова. А вот следом за нею туда вприпрыжку вбежал десятилетний мальчик: темноволосый, долговязый, с леденцовым петушком в руке. Иванушка не знал, сама ли алтыновская ключница додумалась привести сюда своего отданного на воспитание Софье Кузьминичне сынка – Валерьяна, или её надоумила сделать это Агриппина. Однако рассчитывал, что сегодня он это всенепременно выяснит.

– А кукловодами для этой марионетки были вы с доктором Красновым, правда, Агриппина Ивановна? – обратился Иван к бабке Зины Тихомировой.

Сергей Сергеевич Краснов предостерегающе вскинул руку, призывая свою бывшую пассию не отвечать. Однако ведунья явно уразумела, что значит срок давности. И выговорила с прежней своей усмешечкой:

– Ты, мил друг, правильно всё понял. Но, быть может, тебе известно также, для чего нам эта марионетка понадобилась?

Иван ответил раньше, чем успел свой ответ обдумать. И уж точно раньше, чем представил, как слова его воспримут все те, кого он пригласил на свой торжественный приём.

– Полагаю, – сказал он, – вам было известно, что моего деда сможет убить лишь тот, в чьих жилах течёт его собственная кровь.

Все, кто сидел за столами, перестали есть при этих словах: заахали, зашушукались. Исправник Огурцов сурово нахмурился. Софья Кузьминична приложила к груди левую руку – правая-то покоилась у неё на перевязи. А Валерьян Эзопов воззрился на Ивана так, словно тот объявил ему, что он, Валерьян, дракон о семи головах. Или бомбист, готовящий покушение на особу государя императора.

– Ты что такое говоришь? – У Валерьяна вдруг сделался голос, как у маленького мальчика: жалобный дискант. – Я не убивал Кузьму Петровича Алтынова, могу присягнуть в этом!

Агриппина же Федотова глянула на него с прежним ироническим выражением и даже махнула на него рукой:

– Да ещё бы ты не присягнул! Ты ведь позабыл о том напрочь! Уж я расстаралась: дала тебе потом такую настойку, что у тебя память отшибло. А ты, Серёженька, не хватайся за голову! – Теперь она повернулась к доктору Краснову. – Тебе же сказали: за всё, что мы тогда сделали, привлечь нас к суду уже нельзя!

Исправник Огурцов даже крякнул от досады, а Иван подумал мимолётно: как бы узнать, о чём исправнику только что сообщил городовой? Но вслух спросил о другом – и спросил опять-таки Агриппину Ивановну:

– Но как вы добились того, чтобы мой дед подставил свою спину под нож? Неужели вы и его чём-то опоили?

И тут, удивив Ивана, заговорил Сергей Сергеевич Краснов – его будто прорвало:

– Его опоила Мавра – подала ему чай, в который я добавил настойку лауданума. Однако ваша ключница ничего не знала о том, что в чае – опиат. Она пришла в тот день сюда, в этот доходный дом, рассчитывая как-нибудь уговорить Кузьму Петровича вернуть ей сына. Ведь она узнала, что Софья Кузьминична намерена ехать за границу, и понимала: Валерьяна она, Мавра, может не увидеть долгие годы. А мы с Агриппиной сказали ей: пусть Кузьма Алтынов выпьет нашего чаю – сразу станет сговорчивым. Правда, Кузьма Петрович сперва впал в сильнейшее раздражение, когда поднялся в ту комнату и обнаружил: дама, назначившая ему свидание, оставила его с носом. Но потом увидел Валерьяна и перестал бушевать: видно, неловко ему стало устраивать скандал при собственном ребёнке. Ну а когда он тот чай выпил, то, само собой, очень быстро уснул.

– Тогда-то вы с Агриппиной Ивановной и велели Валерьяну ударить его ножом в спину… – прошептал Иван.

Какие бы номера ни откалывал его дед, что бы он ни вытворял, он уж точно не заслужил того, чтобы его закололи вот так – сонного. А потом ещё и выбросили из окна.

– Точно! – Доктор Краснов будто обрадовался догадливости Ивана. – Мы уложили вашего деда грудью на подоконник, чтобы мальчишке было сподручнее достать до его спины, а потом…

– Я этого не делал! – Валерьян вскочил со своего места, опрокинув бокал с красным вином, и по белой скатерти тотчас начало расплываться багровое пятно. – Никто бы меня не заставил этого сделать! Ни вы, ни Мавра, ни эта ведьма!.. – Он ткнул пальцем в Агриппину.

– А ты не понимал, что это нож, – всё тем же насмешливым тоном выговорила та. – У тебя в руках был леденец на палочке, и, когда я его поменяла на нож, ты этого даже не заметил. Я тебе сказала: «Подойди к Кузьме Петровичу – угости его своим леденчиком!» И ты пошёл. Хотя Мавра, надо отдать ей должное, пыталась тебя остановить, кричала: «Не надо!» Ну а меня пыталась пришибить подносом, на котором до этого подавала чай. Ежели бы я не увернулась, пробила бы мне им голову как пить дать. Так что пришлось нам с Серёженькой затолкать её в ванную комнату и там запереть. И ты сделал всё, что требовалось: подошёл к старому волку и ударил его в то место, которое мы тебе указали. Но, правда…

Агриппина вдруг запнулась, и ясно было: ей не очень-то хочется выдавать какую-то особенную деталь того происшествия.

– Мой дед очнулся в последний момент? – спросил Иван, осенённый очередным озарением. – Увидел, что это Валерьян нанёс ему удар?

– Очнулся! И весь изогнулся! – Это продолжил свои откровения Сергей Сергеевич Краснов. – Потому-то, я думаю, спину ему после так и не смогли разогнуть. Но видел он только Валерьяна. Может быть, даже одну только его руку. А когда Валерьян его ударил, мы тут же сбросили старого волка вниз.

– Вы чудовища! Монстры! – прошептала Зина Тихомирова, с ужасом переводя взгляд со своей бабки на новообретённого деда и обратно. – Как вас только земля носит!..

– Да не верьте вы им! – закричал Валерьян и хлопнул рукой по скатерти с винным пятном, так что правая его ладонь вмиг сделалась красной. – Никакая настойка не заставила бы меня забыть такое! Я точно знаю, что этого не делал!

И тут вдруг подал голос Василий Галактионович Сусликов, про которого Иван совершенно позабыл.

– Вы ещё скажите, Валерьян Петрович, – с ехидцей выговорил он, – что Мавру Топоркову вы тоже не били по голове – там, на Духовском погосте! И что не швыряли потом её тело в колодец!

2

Иван решил: сейчас Валерьян Эзопов уж точно грянется в обморок. Однако тот лишь рухнул обратно на свой стул да стиснул в кулаке край изгвазданной вином скатерти, пятная её ещё больше. Поменять скатерть было некому: Иван сам распорядился, чтобы официанты покинули зал до того, как там начнётся разбирательство дела. Глаза Валерьяна метались вправо-влево, как у часов-ходиков с кошачьей мордой, а губы что-то беззвучно шептали.

– Вы, Василий Галактионович, ничего не напутали? – Иван произнёс эти слова, как мог, веско и сопроводил их соответствующим взглядом. – Может, вы были нездоровы и вам что-то примерещилось?

Но учитель Сусликов нимало не стушевался.

– Ежели вы, господин Алтынов, намекаете, что я был нетрезв, – что же, я и сам того не отрицаю. Но не вам ставить под сомнение мои слова: вы и сами присутствовали при том, как ваш родственник огрел вашу ключницу каким-то горшком по макушке. Я не спорю: Мавра Топоркова вела себя при этом довольно-таки странно. И, быть может, господин Эзопов даже имел основания ударить её. Однако же тот факт, что затем он пожелал произвести сокрытие улик и спрятать мёртвое тело, явственно наводит на мысль: у вашего родственника имелся преступный умысел, когда он свои деяния совершал.

Иван попытался придумать, что Василию Галактионовичу на это возразить, но ни одного стоящего аргумента в голову ему решительно не приходило. И тут вдруг заговорил исправник Огурцов:

– А ведь Иван Митрофанович Алтынов прав! Ваши показания, господин Сусликов, вещественными уликами не подкрепляются. Городовые только что сделали мне донесение: они осмотрели колодец в алтыновском склепе. Один даже обвязывался верёвкой и нырял в воду. И что же? Никаких мёртвых тел там не обнаружилось. Я-то, впрочем, сам должен был сообразить, что ваши слова нельзя полностью принимать на веру, ещё когда нынче утром вы подскочили ко мне тут, возле доходного дома, и начали свою ахинею нести! Я ведь сразу учуял, что от вас перегаром разит за версту!

– Но разве ж вам не сообщили, в каком состоянии находится сам погост?! Там будто Мамай прошёл! Что, разве это не служит подтверждением моего рассказа?

Тут городовой, до этого шептавший что-то Огурцову, взглядом испросил разрешения у своего начальника и выговорил с ленивой растяжечкой:

– Ну, ежели после ночной грозы там и вправду не всё благополучно, это ваших баек, господин учитель, совершенно не подтверждает!

У Василия Галактионовича от возмущения вытянулось лицо, и он набрал уже в грудь воздуху – явно собрался возразить оскорбителям. Но неожиданно со своего кресла подала голос Софья Кузьминична:

– А вот я не стала бы сбрасывать показания господина Сусликова со счётов! В свете того, что сегодня открылось, не может быть сомнений: Валерьян имел основания убить Мавру Игнатьевну. Она ведь знала о его преступлении – пусть и совершённом много лет назад и в детском возрасте! Ведь неизвестно было, сколько впредь она станет его покрывать. И если даже ему и не грозило уголовное преследование за убийство Кузьмы Петровича, то ведь имелось ещё алтыновское наследство, на которое он претендовал! Наверняка Митрофан вычеркнул бы его из своего завещания, коли до него дошли бы сведения, что Валерьян убил нашего отца!

А дальше случилось нечто, чего не мог предвидеть ни Иван Алтынов, ни исправник Огурцов, ни, вероятно, сама Софья Кузьминична, которая невесть зачем решила подгадить своему приёмному сыну. Возможно, сочла, что это будет справедливым возмездием за то, что юный Валерьян когда-то сотворил – пусть даже и не по собственной воле. Но Иван думал потом: просто его тётенька никогда своего приёмного сына не любила. А в тот день нашёлся повод всю эту нелюбовь выплеснуть.

Валерьян же медленно поднялся со стула, аккуратно задвинул его и размеренным, как на военном параде, шагом двинулся к своей приёмной матери. Ещё на полдороге он выбросил вперёд правую руку, указав на Софью Кузьминичну. А потом заговорил – удивительно зычным голосом, в котором рокотало радостное безумие:

– Я всегда знал, что ты, Софья, суккуб. Демоница, которая жаждет осквернить мою плоть. А когда ты поняла, что тебе это не удастся, ты решила меня оклеветать и погубить. Вот только моей погибели ты уже не увидишь!

С этими словами он вскинул и вторую руку – явно с намерением вцепиться в горло своей приёмной матери, которая едва успела оттолкнуться рукой от края стола и чуть откатить кресло назад. Так что скрюченные пальцы Валерьяна только цапнули воздух.

И теперь уж не оплошали двое городовых, что находились в зале. Оба они ринулись к Валерьяну Эзопову, словно коршуны, схватили его за руки и повалили на пол.

Валерьян тотчас принялся биться, пинать своих пленителей, плеваться в них и даже попробовал укусить одного из городовых за руку. Но тут подскочил доктор Краснов, у которого оказался при себе его медицинский саквояж. И, прежде чем его успели о чём-либо спросить или попросить, сделал обезумевшему Валерьяну какой-то укол.

– Я впрыснул ему морфий, – быстро пояснил доктор. – Сейчас он успокоится – уснёт.

– Я надеюсь, не вечным сном, – пробормотал Иван себе под нос.

Он думал, что в поднявшейся суматохе никто его слов не расслышал. Ан нет: исправник Огурцов тут же отозвался:

– И я тоже на это надеюсь, доктор! Новые мертвецы нам тут ни к чему. У нас в Живогорске и так уже объявилось без счёта живых мертвецов! – И Денис Иванович хохотнул, произнося это.

Иван Алтынов даже слегка подпрыгнул при этих его словах. А лицо Зины залила бледность мелового оттенка. И только потом купеческий сын догадался поглядеть, на кого с саркастической ухмылкой указывает Денис Иванович Огурцов. Поводя рукой вправо-влево, исправник наставлял указующий перст то на Татьяну Дмитриевну Алтынову, то на Петра Филипповича Эзопова, то на бабку Зины Тихомировой – Агриппину.

3

В городе Живогорске имелся свой дом для умалишённых – не очень большой, на тридцать или около того мест. И удивительное дело: он почти никогда не пустовал. То ли в самом воздухе уездного города витало нечто, способствовавшее помрачению рассудка его жителей, то ли в воде, то ли просто дурная кровь играла в их жилах. И в живогорских сумасшедших палатах всегда стояла наготове крытая повозка с двумя здоровенными санитарами – на случай срочного вызова к какому-нибудь ополоумевшему горожанину, впавшему в буйство.

Однако дом скорби находился на другом конце города. А потому, хотя Лукьян Андреевич тотчас подсуетился – отправил туда нарочного за санитарами, – их прибытия пришлось дожидаться около часа. И за это время гости Ивана Алтынова почти все успели покинуть зал для торжественных приёмов. Раньше всех это сделал бы доктор Краснов, но, когда уездный эскулап уже семенил к дверям вороватой побежкой, раздался начальственный бас исправника Огурцова:

– Куда это вы разлетелись, доктор? Вы останетесь тут, покуда за вашим пациентом не прибудут! – И он указал на Валерьяна Эзопова, который лежал на полу, спелёнатый, словно младенец: невзирая на впрыскивание морфия, его решили ещё и связать кухонными полотенцами.

И доктор, понурившись, побрёл обратно к своему стулу.

Но зато всем остальным Денис Иванович Огурцов не стал чинить препятствий к тому, чтобы помещение покинуть. Только провожал расходившихся гостей недобрым, тяжёлым взглядом. Ни сам исправник, ни городовые уходить пока что явно не собирались.

Первыми из зала вышли Аглая Тихомирова с дочерью Зиной, которая на ходу то и дело оборачивалась, глядя то на Иванушку, то на свою бабку. Иван попытался улыбнуться девушке, но та на его улыбку не ответила: глядела сумрачно. А вот Агриппина Федотова ни дочь, ни внучку словно бы и не замечала больше: её внимание приковал к себе спящий Валерьян Эзопов. Пожилая ведунья с таким выражением всматривалась в его лицо, будто выискивала в нём что-то.

Тем временем Пётр Филиппович Эзопов подошёл к Татьяне Алтыновой и прошептал несколько слов ей на ухо. После чего Татьяна Дмитриевна взяла его под руку, быстро повернулась к Ивану, бросив ему: «Увидимся в нашем доме на Губернской!» – и они вдвоём с Петром Эзоповым вышли за порог. Впрочем, Иван особого значения их уходу не придал: он следил за дверьми зала с одной целью – определить, кто будет входить в них. И уж он-то поджидал вовсе не санитаров из дома для умалишённых.

Тут и бывший учитель Ивана, господин Сусликов, решил отправиться восвояси. Ни на кого не глядя, он поднялся из-за стола и постарался прошмыгнуть к выходу, как мог, незаметно. Ни с Иваном, ни с исправником, ни с кем-либо другим попрощаться он не пожелал.

– Поеду, пожалуй, и я домой, дружочек, – со вздохом обратилась к Ивану Софья Кузьминична. – Что-то плечо у меня разнылось… Надо бы прилечь, отдохнуть после всех нынешних треволнений. Лукьян Андреевич меня отвезёт.

– Да, matante, поезжайте! – кивнул ей Иван. – Я прослежу, чтобы о Валерьяне позаботились, а потом и сам отправлюсь домой.

И его тётенька ушла – точнее, уехала на кресле, которое выкатил из зала старший приказчик Сивцов.

«Все они уходят, – подумал Иван, – и никто даже не спросит, что сталось с моим отцом. И ведь я изобличил дедовых убийц, как обещал! Неужто старик забыл о собственных словах? Он ведь сказал: я увижу батюшку снова, когда исполню все свои обещания!»

Тут за входными дверьми громко затопали, и купеческий сын даже вскочил со своего места, чтобы поскорее увидеть: кто сейчас войдёт? Вот только это был не Митрофан Алтынов, а двое дюжих молодых мужиков в белых балахонах: санитары из сумасшедших палат. С наработанной ловкостью эта парочка подхватила бесчувственного Валерьяна с пола, уложила на носилки и понесла к выходу.

И там-то, возле самых дверей, кое-что произошло.

Когда санитары дотащили носилки до порога, Валерьян вдруг распахнул глаза. И мгновенно вцепился взглядом в лицо Ивана Алтынова.

– Когда ты исполнишь все свои обещания, тогда и я исполню свои, – сказал он.

Агриппина Федотова при этом громко ахнула, да и сам Иван едва сдержал крик. Ибо прозвучавший голос он узнал: именно таким голосом говорил с ним человек, называвший его Ваняткой на белой лошадке.

Странное дело: санитары этой фразы словно бы и не услышали. Не замедляя шага, они вышли из зала, и двери за ними закрылись. Да и Валерьян больше ничего не произнёс: веки его снова сомкнулись, и он продолжил спать, будто и не просыпался вовсе. И, если бы не возглас Агриппины, Иван Алтынов решил бы, пожалуй, что ему просто померещилось, будто его дед заговорил с ним чужими устами.

Глава 32

Обещания исполнены

1

Ивану Алтынову казалось: в голове у него с рокочущим грохотом перекатывается не менее дюжины чугунных гирь – таких, какие в алтыновских лавках использовали для взвешивания товаров, приобретаемых десятками фунтов зараз. Сахара, к примеру, или муки. Из-за этого-то Иван и пошёл к себе домой, на Губернскую улицу, пешком. Не воспользовался экипажем, который поджидал его возле крыльца доходного дома. По пути купеческому сыну многое следовало обдумать. А на свежем воздухе перекатывание гирь в его голове делалось не таким оглушительно громким.

Опустевший зал для торжественных приёмов в алтыновском доходном доме заперли уже около часу назад. Но Иван отправился восвояси не сразу: ему нужно было подписать ресторанные счета, а после того – ещё раз побеседовать с исправником Огурцовым, который упорно пытался вызнать у Ивана, что всё-таки ему известно о нынешнем местопребывании Митрофана Кузьмича Алтынова. И от вопросов этих чугунные цилиндры в голове у Иванушки начинали перекатываться с размеренной непреклонностью, как паровозные колёса. Так что Иван был весьма благодарен отцовскому нотариусу, господину Мальцеву, который покинул зал для приёмов последним – только после того, как оттуда вышел и сам Иван, и Огурцов со своими городовыми.

– Вы, Денис Иванович, – сказал исправнику Мальцев, – не имеете никаких юридических оснований проводить дознание по делу Митрофана Кузьмича Алтынова. И сами об этом знаете. Corpus delicti[10] отсутствует.

После чего исправнику только и оставалось, что удалиться ни с чем.

А теперь время уже далеко перевалило за полдень, и шёл Иван медленно: жара и усталость будто придавливали его к земле.

Он понимал: если бы Денис Иванович Огурцов мог обвинить его в убийстве отца, то сделал бы это с превеликим удовольствием и даже со злорадством. В отместку за то, что именно он, Иван, а не сам исправник раскрыл дело Кузьмы Алтынова. Но предъявить обвинения в убийстве купца первой гильдии Митрофана Алтынова невозможно было не только Ивану. Их по закону вообще никому нельзя было предъявить. Равно как никому не могло быть предъявлено обвинение в убийстве Мавры Топорковой. Ведь напрасно городовые всё утро напролёт обследовали колодец в алтыновском склепе – ничего, кроме застоявшейся воды, в колодце этом не обнаружилось. Выходило, что и кости, которые Иван видел накануне, теперь бесследно исчезли.

Так что если бы даже Валерьян не загремел в дом для умалишённых и был взят под арест, его уже сегодня пришлось бы отпустить на свободу. Как говорится, нет тела – нет дела. А показания учителя Сусликова о том, что он видел, находясь на Духовском погосте – в состоянии сильнейшего опьянения, – ни один суд к сведению не принял бы. Особенно если бы он поведал обо всём, чему стал свидетелем. Кому-то спьяну черти зелёные мерещатся, а вот Василию Галактионовичу примерещились ходячие мертвецы. И что же, ему теперь следует верить? Уж конечно, Иван Алтынов подтверждать его слова не собирался. И рассчитывал, что Зина Тихомирова тоже не станет этого делать.

При мысли о Зине у Ивана болезненно сдавило грудь. Он понятия не имел, как скажется возвращение и последовавшее затем разоблачение Агриппины Федотовой на всём семействе священника. И тот взгляд, каким Зина одарила, уходя, своего Ванечку, ничего хорошего ему не сулил.

И всё же куда больше, чем все эти соображения, Ивана Алтынова занимала другая мысль: о словах, с какими обратился к нему дед через Валерьяна. Только одно обещание, которое он ещё не исполнил, приходило Ивану на ум: он пообещал раздать своих голубей, если ему удастся выбраться живым с Духовского погоста. Но чтобы их раздать, он должен был вначале оповестить и собрать у себя других живогорских голубятников, хотя бы даже мальчишек с Губернской улицы. А раньше завтрашнего утра они вряд ли собрались бы, поскольку сейчас наверняка сами гоняли своих птиц. И купеческий сын решил: сегодня он велит приказчику из кондитерской лавки, что располагалась на углу Губернской улицы и Пряничного переулка, вывесить соответствующее объявление. А заодно и на словах оповещать покупателей о том, что завтра поутру Иван Митрофанович Алтынов намерен раздарить желающим своих породистых птиц. Так что утром наверняка от желающих не будет отбою.

С этими мыслями Иван подошёл к своему дому, свернул во двор и с чёрного хода, через кухню, вошёл внутрь.

2

Первым, кого Иван увидел, был его котофей. Эрик Рыжий устроился на кухонном полу: свернулся калачиком, спиной привалившись к беленой печи, которая топилась даже летом.

– Кис-кис! – позвал Иван и несколько раз провёл ногтями по своей штанине, отчего возник скребущий звук, отлично знакомый пушистому зверю; тот всегда при этом звуке устремлялся к Ивану: знал, что хозяин обычно так подзывает его, чтобы угостить чем-нибудь вкусненьким.

Однако на сей раз рыжий котяра только дёрнул слегка одним ухом, но даже не приоткрыл глаза. А бок его продолжал равномерно вздыматься и опадать.

– Зря зовёшь его, Иван Митрофанович! – проговорила алтыновская кухарка Степанида, суетившаяся тут же, возле печи. – Спит твой Рыжик непробудным сном с самой ночи. Только один раз на четверть часика и просыпался. Я накормила его мясными обрезками, он сбегал во двор по своим делам, а потом опять сюда завалился. И снова на боковую: дрыхнет без задних ног!

Оно было, конечно, и неудивительно: приключения на погосте вымотали Эрика ничуть не меньше, чем самого Ивана, который тоже охотно завалился бы сейчас спать. Вот только он себе такого позволить не мог. Слишком уж много имелось у него незавершённых дел.

– А птиц моих покормили сегодня? – спросил он у кухарки.

– А то как же! – Кухарка Стеша даже слегка обиделась: Иванушкиных голубей в его отсутствие всегда кормил её муж, алтыновский садовник. – Мой Алексей ещё с утра и зёрна им насыпал, и водицы свежей налил.

– Хорошо, – кивнул Иван. – Я, может, и сам поднимусь к ним чуть позже…

Он едва не прибавил: «Попрощаюсь», но прикусил язык. После всего, что произошло с ним за (десять лет) минувшие сутки, нелепо было бы сентиментальничать и переживать из-за расставания с птицами. И всё же на душе у купеческого сына сделалось вдруг так тягостно, словно какой-то его дурной сон грозил вот-вот сбыться.

Иван попробовал дать своим предчувствиям хоть какое-то рациональное объяснение. Но привело это лишь к тому, что дюжина гирь у него в голове заворочалась яростно, как стая слепых подвальных крыс, сцепившихся хвостами и образовавших «крысиного короля».

3

Со своею матушкой Татьяной Дмитриевной он рассчитывал переговорить наедине. Но не тут-то было. Как оказалось, нотариус Мальцев опередил Ивана: явно прибыл на Губернскую улицу в своём экипаже, пока купеческий сын вышагивал по жаре пешком. И горничная, которая проводила молодого хозяина до дверей комнаты, выделенной его маменьке, предупредила:

– У Татьяны Дмитриевны сейчас посетитель: законник наш – Николай Степанович.

Иван постучал и, когда его маменька крикнула: «Войдите!» – распахнул дверь.

В комнате, располагавшейся в гостевой части алтыновского дома и почти полностью повторявшей убранством спальню Валерьяна, он обнаружил не только свою мать и «законника». Рядом с нотариусом, который восседал на гамбсовском стуле, стоял Пётр Филиппович Эзопов и что-то горячо говорил, обращаясь к господину Мальцеву. А чуть поодаль сидела всё в том же кресле на колёсиках Софья Кузьминична. Этих двоих горничная, как видно, за посетителей не сочла и об их присутствии Ивана не предупредила.

Пётр Эзопов при появлении Ивана мгновенно замолчал, а Софья Кузьминична, напротив, сразу же заговорила:

– Ну, наконец-то ты пришёл, дружочек! Мы уже получили известие о Валерьяне: ему будет обеспечен надлежащий уход. Однако не о нём сейчас речь.

«Тётенька могла бы, по крайней мере, сделать вид, что участь приёмного сына ей небезразлична», – подумал Иван мимолётно. Однако Софья Эзопова явно не хотела тратить время и силы на то, чтобы притворяться.

– Речь о тебе, – продолжала она. – И о том, что все мы должны предпринять в свете исчезновения Митрофана.

– С точки зрения закона всё ясно, – вклинился в разговор нотариус, – поскольку Митрофан Кузьмич оставил недвусмысленные распоряжения на случай своей внезапной кончины или безвестного отсутствия. До тех пор, пока его сыну Ивану не исполнится двадцать один год, управление алтыновским делом должно быть передано законной супруге Митрофана Кузьмича – Татьяне Дмитриевне Алтыновой. А буде она откажется от исполнения возложенной на неё миссии, управлять всем станет Софья Кузьминична Эзопова. Но лишь при условии, что она в официальном порядке разведётся с супругом своим, Петром Филипповичем. Впрочем, – нотариус бросил быстрый взгляд на Ивана, – батюшка ваш оговорил и ещё одну возможность. Вы сможете в его отсутствие приступить к управлению делом Алтыновых и до того, как вам исполнится двадцать один год, ежели сдадите экзамены за полный курс гимназии и получите аттестат зрелости.

Пётр Эзопов хохотнул было при этих словах, однако смешок его вышел коротким: должно быть, ему припомнился нынешний – неведомый ему – Иван.

– Погодите, Николай Степанович! – Иван вскинул руку. – Я думаю, у нас ещё остаётся надежда, что батюшка вскоре вернётся домой!

– Надежда остаётся, – согласился нотариус. – Но мы обязаны рассмотреть все возможные шаги в той ситуации, которая сложилась в данный момент. Матушка ваша не выказывает особого желания осуществлять управление предприятиями Алтыновых, о чём она мне сообщила непосредственно перед вашим приходом. Она желала бы вернуться обратно в Москву. И в Живогорске готова задержаться на месяц, самое большее – на два. А за столь короткое время, как мы только что говорили с господином Эзоповым, произвести расторжение брака между ним и его супругой Софьей Кузьминичной не представляется возможным. На бракоразводный процесс уйдёт полгода минимум. Так что ситуация, сами понимаете, патовая.

– Не патовая! – Иван мотнул головой, но тут же сморщился от боли: чугунные гири снова пришли в движение. – Ежели в ближайшие дни мой батюшка не вернётся, я берусь сдать все гимназические экзамены экстерном. Полагаю, двух месяцев на подготовку мне вполне хватит.

Да, подобное развитие событий отличалось бы от того, что происходило с ним в пропавшие (или, напротив, невесть откуда взявшиеся) десять лет. Тогда он, Иван Алтынов, сдал экзамены на аттестат зрелости и уехал учиться в Москву, а его маменька, напротив, осталась в Живогорске и взяла на себя управление семейными делами. Однако Иван уже понял: полного повторения всего, что он помнил о времени своего десятилетнего отсутствия, не будет. Взять хотя бы то, что Николай Степанович Мальцев теперь уверен: Ивану уже известно всё о содержимом конверта из коричневой манильской бумаги. Так что законнику не будет нужды сообщать о запечатанных в этом конверте документах Ивану – в тот день, когда ему исполнится двадцать один год. Какое бы будущее ни было предначертано купеческому сыну ранее, теперь оно необратимо поменялось.

Почти минуту все хранили молчание, и только потом нотариус произнёс с нарочитой бодростью:

– Ну, в этом случае всё устроится наилучшим образом! А пока что Софья Кузьминична мне поручила… – Он осёкся было, но тётушка Ивана взглядом показала господину Мальцеву, что тот может говорить, и он закончил фразу: – Поручила мне выправить необходимые документы, касающиеся пребывания Валерьяна Петровича Эзопова в лечебнице для душевнобольных. И, боюсь, мне придётся прибегнуть для этого к помощи доктора Краснова, невзирая на все те чудовищные обстоятельства, которые нынче в отношении него выяснились.

– Боюсь, – Софья Кузьминична вздохнула, – что следующей в очереди за его помощью могу оказаться я. Ежели не удастся отыскать в городе другого подходящего доктора, я вынуждена буду снова вызывать его – убийцу моего отца! Остаётся только уповать, что он вместе со своей Агриппиной не решит прикончить и меня тоже!

При этих её словах матушка Ивана поморщилась так, словно ей пришлось глотнуть хинной настойки, а Пётр Эзопов сказал:

– Агриппина Федотова уже обратилась к Татьяне Дмитриевне с просьбой о расчёте. Полагаю, она собирается не позднее завтрашнего дня покинуть Живогорск.

4

Когда Иван вышел из комнаты, которую занимала Татьяна Дмитриевна, первым его побуждением было пойти к себе и всё-таки завалиться спать. Взять пример с Эрика Рыжего. Тогда – кто знает? – могла бы схлынуть и та тяжесть в голове, из-за которой всё окружающее для купеческого сына словно бы подёрнулось туманной пеленой. Но на полпути к своей комнате он столкнулся с запыхавшимся садовником Алексеем, кухаркиным мужем, который в господскую часть дома и не заходил-то никогда.

– Вы уж не прогневайтесь, Иван Митрофанович, на мою бесцеремонность! – смущённо проговорил он. – Но я побоялся опоздать! Приказчик в лавке мне сказал: вы решили раздать ваших голубей тем, кто пожелает их забрать. Вот я и подумал: нельзя ли и мне получить пару? Наш со Стешей младший сынок, Парамоша, тоже голубей разводит, как и вы. У него, конечно, таких породистых птиц нет, но очень уж он любит с ними возиться!.. Так, может быть…

– Идём, Алексей! – перебил его Иван. – У меня найдётся отличная пара турманов – как раз для твоего сына.

И они, выйдя из дому, зашагали к Иванушкиной голубятне.

С тяжёлым сердцем Иван туда поднимался. Голуби составляли самое светлое, что оставалось у него с детства. И даже теперь, по прошествии десяти лет, расставаться с ними ему страшно не хотелось.

Именно поэтому он и решил отдать Алексею пару московских серых турманов – самых дорогостоящих своих птиц, за которых он заплатил больше пятисот рублей. После такого было бы уже просто смешно сожалеть об остальных голубях – или, паче того, идти на попятный.

Хотя Иванушка отчасти лукавил, обманывал себя. Для него-то самой дорогой птицей был белый орловский турман: его любимец – Горыныч. И отдать его прямо сейчас, сегодня, Иванушка не мог, какие бы резоны для этого ни существовали. Не хватало у него на это духу.

«Ведь ещё один день ничего не решит, – говорил он самому себе, взбираясь на голубятню по приставной лесенке. – И если уж и Горыныча надо отдать, то пусть его возьмёт кто-нибудь из соседей – хотя бы мальчишки с Губернской улицы…»

Алексей остался ждать его внизу, так что Ивану пришлось идти одному. И когда он поднялся на голубятню, то ощутил чувство, напоминавшее прострацию. Ему вдруг показалось, что воздух внутри этого не слишком большого помещения ходит волнами, как штормовое море. А тени по углам становятся трёхмерными: обретают объём.

Иван снова встряхнул головой – и снова от этого сделалось только хуже: внутри его черепа задвигались прежние гири. Но даже это не помешало ему заметить, как встревоженно мечется и бьёт крыльями Горыныч внутри своей отдельной клетки, куда Иван отсадил его из-за драчливого норова. Белый орловец словно бы ощущал то же самое, что и его хозяин: грядёт что-то скверное. И не желал с этим мириться.

– Ну, ну, – Иван шагнул к клетке своего любимца, открыл её и сунул внутрь правую руку, – что ты так разволновался?

Он хотел было привычно взять Горыныча, но тут белый орловец отколол такой номер, каких даже он прежде никогда себе не позволял: пребольно клюнул своего хозяина в ладонь – как раз туда, где краснел один из незаживших порезов от стекла. Иванушка вскрикнул, выдернул руку из клетки и тут же краем глаза уловил: та тень в углу, которая давеча показалась ему трёхмерной, шевельнулась сама по себе. Он напряг глаза, пытаясь понять: что там? И не обманывает ли его зрение после бессонной ночи и безумного утра? Однако в углу вроде бы только пылинки плясали в тусклом свете, проникавшем внутрь сквозь слуховое окно голубятни.

– Иван Митрофанович, может, мне подняться – помочь вам? – послышался снизу голос Алексея.

И купеческий сын опамятовался: вспомнил, для чего он поднялся сюда. Из другой клетки он вытащил двух серых московских турманов – самца и самку; и уж они-то клевать его не пытались. А потом, ловко ухватив одной рукой обеих птиц за лапки, спустился обратно – в сад.

5

Отправляясь спать, Иван предупредил, чтобы его не будили до самого утра. Сказал, что даже и ужинать не станет. И уснул, рухнув на постель прямо в одежде – спасибо, хоть ботинки сумел снять! Вероятно, он проспал бы не то что до утра – до следующего полудня; однако отоспаться ему не дали.

Посреди ночи – часу, должно быть, в третьем – купеческий сын проснулся: его разбудили громкие голоса и топот в доме. Отдавал какие-то распоряжения Лукьян Андреевич; слышался недовольный и непривычно плаксивый голос Софьи Кузьминичны; и даже матушка Ивана, Татьяна Дмитриевна, что-то спрашивала – без малейшего намёка на сонливость в надменном тоне.

Иван выскочил за дверь, благо одеваться ему не пришлось. И отметил про себя, что те гири, которые ворочались у него в голове, хоть и не пропали вовсе, но сделались как бы менее увесистыми. Тут же, чуть ли не нос к носу, он столкнулся с Лукьяном Сивцовым – тот явно спешил именно в его комнату. Намеревался, несмотря на запрет, разбудить молодого хозяина.

– С доктором Красновым беда приключилась, Иван Митрофанович! – Голос старшего приказчика при этом звучал так, словно он сам не знает, а вправду ли это беда. – Софья Кузьминична велела послать за ним – плечо у неё среди ночи разболелось не на шутку. И я отправил к доктору коляску с нашим кучером. Только вот…

– Да говорите уже: что стряслось?

– Дверь в докторский дом оказалась распахнута настежь. Кучер наш вошёл внутрь и хотел доктора позвать, да тут вдруг его и увидел. Тот прямо за порогом лежал – растерзанный собаками.

– Что?! Что вы такое говорите, Лукьян Андреевич? Краснова растерзали собаки прямо в его собственном доме?

– Точно так-с. Надо бы, наверное, известить о том полицию. Но я решил: сперва спрошу у вас, как поступить.

– Собаки… – Ивана прошиб холодный пот: но это была не его детская фобия – всего лишь воспоминание о ней; а ещё ему тотчас вспомнились совсем другие оскаленные пасти. – Вот что, Лукьян Андреевич. В полицию о произошедшем мы, конечно же, сообщим. Но сперва сами съездим на место и всё там осмотрим.

6

Растерзанное тело Сергея Сергеевича Краснова и вправду обнаружилось сразу за порогом. Войдя, Иван чуть было не споткнулся о ноги доктора. Ночь стояла дивная: ярко сияли звёзды на безоблачном небе, благоухала зелень, омытая вчерашней грозой, стрекотали в траве кузнечики, и после жаркого дня на город опустилась упоительная прохлада. А здесь, в просторных сенцах двухэтажного бревенчатого дома, который служил доктору жилищем, стоял такой густой запах крови, что гири у Ивана в голове мгновенно сделались вдвое тяжелее прежнего.

Лукьян Андреевич не забыл захватить с собой фонарь. И когда он поднял его над головой, их с Иваном взорам открылась почти фантастическая по своему чрезмерному безобразию картина.

Доктор лежал на спине – в одном исподнем. Как видно, он крепко спал, а потом что-то заставило его вскочить с постели и неодетым поспешить к входной двери. Его рубаха и кальсоны были вымазаны кровью почти сплошь, и на них там и сям зияли огромные, с рваными краями прорехи. Сквозь них отчётливо просматривались многочисленные повреждения на теле уездного эскулапа: вырванные куски плоти и следы зубов. Но причиной его гибели явно послужила рана, зиявшая в его горле, которое было словно бы выедено, с жадностью сожрано. Так, что Иван заметил в глубине раны желтоватый костяной столб – обнажившийся позвоночник.

– Святые угодники!.. – Лукьян Сивцов осенил себя крёстным знамением. – Да сколько же собак тут было?.. И почему они на него набросились?

– Вы, Лукьян Андреевич, думаете: доктор отпёр бы дверь собакам? – Иван Алтынов склонился над телом Сергея Сергеевича Краснова, хоть и ощутил новую волну холода, прокатившуюся по спине. – И почему он сам пошёл к двери? У него не было прислуги?

– Я слышал, – алтыновский приказчик понизил голос, будто в этих сенцах, где царил запах скотобойни, кто-то мог его услышать, – что двое его прислужников, муж и жена, прямо вчера взяли расчёт, когда узнали… Ну, вы сами понимаете о чём.

Иван понимал, о чём – ещё как понимал! Равно как не вызывали у него сомнения и кое-какие иные вещи. Во-первых, следы от зубов, оставшиеся на теле Сергея Сергеевича Краснова, уж точно оставили не собаки. В те десять лет, когда Иван Алтынов, помимо прочего, изучал уголовное право, он прочёл монографию по трасологии – новейшей науке о следах. И такая дифференциация зубов, о какой свидетельствовали оставленные следы, была присуща не собакам – человеку. А во-вторых, Иван Алтынов наконец-то понял, в чём состоял истинный замысел его деда.

Нет, купец-колдун вовсе не просчитался, побудив Валерьяна совершить обряд с камнями и водой именно в тот день, когда истёк срок исковой давности по делу о его, Кузьмы Алтынова, убийстве. Напрасно Иван заподозрил своего деда в юридической неосведомлённости. Всё обстояло как раз наоборот! Кузьма Алтынов отлично был знаком с Уложением об уголовных наказаниях. И не желал, чтобы его убийц после разоблачения отправили за решётку. Ибо, находись они в узилище, вряд ли ему удалось бы до них добраться. Нет, Кузьме Петровичу требовалось, чтобы его убийцы оставались на свободе, где он сумел бы поквитаться с ними.

И тут купеческого сына словно бы ударили изнутри по голове те самые чугунные громыхалки, которые со вчерашнего дня истязали его. «Агриппина Федотова», – подумал он. А потом произнёс в полный голос: «Зина!» И, сорвавшись с места, выскочил на улицу, где они с Лукьяном Андреевичем оставили пароконный экипаж.

7

Отец Александр Тихомиров твёрдо решил: в самое ближайшее время он испросит для себя перевода в другой приход. И они с Аглаей туда отправятся, как только это ему позволит здоровье. Лучше всего, чтобы приход находился в какой-либо отдалённой губернии, но главное – чтобы он был подальше от Живогорска. Там, куда не доползут слухи о родственных связях протоиерея с ведуньей-убийцей.

Конечно, они с Аглаей не смогут сразу же забрать с собой Зину. Сначала им нужно будет обустроиться на новом месте. А до этого времени девочка сможет пожить у своей второй бабушки, матери самого Александра Тихомирова, которая, рано овдовев, много лет назад снова вышла замуж – за богатого московского книготорговца. И теперь, когда тот решил уйти на покой, проживала с ним вместе в его подмосковной усадьбе.

Однако пока что следовало уладить все дела с другой Зининой бабкой: мнимоумершей тёщей отца Александра – Агриппиной Ивановной. Когда она объявилась вчера днём у них в доме, бедного священника чуть было кондратий не хватил. И только одно успокаивало: Агриппина обещала, что завтра – а по сути, уже сегодня – она Живогорск покинет. Поэтому-то сейчас в доме протоиерея на Губернской улице никто и не спал: Аглая и Зина собирали Агриппину в дорогу, помогая ей перекладывать её имущество из огромного сундука в два дорожных кофра, которые ей подарила Татьяна Дмитриевна Алтынова. Да и сам отец Александр не ложился, невзирая на просьбы жены и дочери. Устроившись кое-как в старинном вольтеровском кресле, он сидел, держа двери открытыми, в своей маленькой библиотеке, служившей ему также и кабинетом: следил, как мог, за тёщей. И вышло так, что именно он первым услышал на крыльце дома тяжёлые шаги. За которыми последовал громкий и размеренный, словно бой часов в полночь, стук в дверь.

Однако на деле полночь миновала три с лишним часа назад. И когда Агриппина проговорила, распрямившись над своим сундуком: «Кого там ещё черти принесли?» – отец Александр вынужден был признать, что ведунья попала в самую точку. Добрые люди вряд ли станут ходить по ночам в гости без приглашения. Хотя существовала всё-таки одна вероятность, пренебрегать которой священник не имел права.

– Аглая, отопри! – крикнул он. – Может статься, кому-то из моих прихожан срочно потребовалась пастырская помощь. И они не знают о том, что я нездоров.

– Дочка, погоди! – быстро проговорила Агриппина, и Александр Тихомиров со своего места увидел, как она пытается придержать Аглаю за рукав. – Дай-ка я сначала возьму оберег…

Однако жена священника слушать свою мать не стала: высвободила руку, поспешила к двери, в которую снова постучали, и, ничего не спрашивая, отодвинула засов.

– Вы?! – услышал отец Александр изумлённый возглас своей жены. – Так, значит, вы всё-таки вернулись в Живогорск? А здесь уж все с ног сбились – ищут вас!.. Особенно переживает ваш…

И тут вдруг голос Аглаи пресёкся на полуслове: до священника донёсся звук удара, за которым последовал грохот, как если бы что-то с размаху ударилось о стену. Александр Тихомиров попытался привстать с вольтеровского кресла – поглядеть, что случилось. Но его рёбра пронзила острая, как мясницкий нож, боль. И он со стоном рухнул обратно на сиденье.

– Изыди! – страшным голосом завопила Агриппина. – Сгинь, нечистый дух!..

А затем послышался испуганный голосок Зины:

– Ох, да что же это с вами приключилось-то?..

Никакого ответа протоиерей Тихомиров не услышал. Зато распахнутая дверь библиотеки позволила ему разглядеть ночного гостя: по коридору тяжкой поступью прошёл высокий мужчина в рваном чёрном сюртуке, с всклокоченной бородой и с руками, по локоть выпачканными в крови. Грязно-кровавые следы оставляли на дощатом полу и его босые ноги: никакой обуви на Митрофане Кузьмиче Алтынове, купце первой гильдии, не было.

8

Ивану показалось, что пароконный экипаж вёз его до Губернской улицы – до дома протоиерея Тихомирова – не менее часа. Хотя на деле, должно быть, и десяти минут не прошло с момента, как он отъехал от докторского дома. Иванушка так нахлёстывал лошадей, как в жизни не позволил бы себе, когда б не крайняя надобность. И проклинал себя за то, что столько времени он потерял: не поехал к Зине сразу же, как получил известие о нападении на доктора Краснова собачьей своры.

Едва доехав до места, купеческий сын выскочил из коляски, бросил вожжи и помчал к крыльцу дома. Крыльцу, на котором лежал прямоугольник света, падавшего из распахнутой настежь двери. Дорожка, что вела к дому от калитки, ещё не просохла до конца после вчерашнего ливня. И на мягкой земле отчётливо проступали следы босых мужских ступнёй.

– Зина! – закричал Иван во весь голос. – Аглая Сергеевна! Отец Александр!..

Никто из тех, кого он звал, не откликнулся. Зато из дома до него донёсся резкий, будто каркающий голос Агриппины:

– Уйди, супостат! Нечистая сила! Повелеваю тебе!.. – И тут же ведунья словно бы поперхнулась – умолкла на полуслове.

Иван одним прыжком вскочил на крыльцо, вбежал в распахнутую дверь и понял, что его дед, Кузьма Петрович, исполнил-таки своё обещание. Хоть он, Иван Алтынов, из всей голубятни отдал пока только двух птиц.

Возле самой входной двери, у стены, лежала неподвижно Аглая Тихомирова. Зины нигде не было видно. Из открытых дверей комнаты, служившей отцу Александру библиотекой, раздавались такие звуки, словно там двигали мебель. А в дальнем от входа конце коридора нависал над лежавшей на полу Агриппиной Иванушкин отец – Митрофан Кузьмич. Потемневшими, заскорузлыми от крови руками он сдавливал горло Зининой бабки, но явно не собирался останавливаться на одном только её удушении. Оскаленные зубы клацали прямо рядом с лицом ведуньи, и напрасно она пыталась оттолкнуть нападавшего от себя какой-то клюкой с вырезанной на конце гротескной мордой то ли медведя, то ли собаки. Колдовские чары Агриппины наверняка могли воздействовать на живых. Но у Ивана Алтынова даже на миг не возникло сомнений в том, что его отец к числу живых более не относится.

– Батюшка, нет! – закричал Иван. – Не берите греха на душу!

Но Митрофан Алтынов даже не вздрогнул при звуке голоса своего сына. Жуткий кадавр наметил себе жертву и, кроме неё, не замечал ничего.

Иван испытал страшное искушение – позволить ему убить Агриппину, раз уж та погубила его деда. Но уже через миг он этой своей мысли устыдился. Будь его батюшка прежним, никогда не стал бы он вершить возмездие подобным образом. Агриппина же начала отчётливо хрипеть, задыхаясь. И руки её, которыми она держала магический посох, уже почти опустились. Ясно было: ещё пара мгновений – и ведунью ждёт та же участь, что постигла её давнишнего любовника, доктора Краснова.

Иван заозирался по сторонам, ища хоть какое-то подобие оружия. Он знал: разбить голову своему отцу он не сможет. Однако можно было бы просто отогнать его от Агриппины. По крайней мере, попробовать это сделать.

«А если он и тебя попытается загрызть? – услышал Иван у себя в голове словно бы и не свой голос. – Или Зину?..»

И едва он о ней подумал, как тотчас и увидел её.

Сундук ведуньи Агриппины стоял с откинутой крышкой на том же месте, где и вчера. Из-за этой крышки и выскочила вдруг, словно кукла на пружине, Зина Тихомирова, которая, оказывается, в сундуке пряталась.

Впрочем, поповская дочка не имела сейчас ничего общего с куклой. Зато самую настоящую тряпичную куклу она держала перед собой – двумя руками: за голову и за туловище, как если бы намеревалась свернуть ей шею.

– Нарекаю тебя, – возвестила Зина, – Митрофаном Алтыновым!

Однако больше она ничего сделать не успела. Иванушка выхватил у неё тряпичного купца первой гильдии, вскинул его высоко над головой и крикнул:

– Оба Митрофана – идите прочь! – А затем размахнулся и вышвырнул куклу в распахнутую входную дверь – за порог, в ночную тьму, наполненную свежестью и стрёкотом кузнечиков.

Того, что произошло следом за этим, Иван не ожидал, хоть на определённый эффект, конечно же, рассчитывал. Однако произошло нечто, во что глаза просто отказывались верить. Кадавра, в которого обратился Митрофан Кузьмич, словно бы рванула назад невидимая верёвка. И он, так и не выпустив шею Агриппины, спиной вперёд устремился к распахнутой входной двери. Однако в этот самый момент на пороге библиотеки возник отец Александр, который каким-то образом ухитрился пододвинуться к двери вместе с массивным креслом. И священник так ловко поставил кадавру подножку, будто всю жизнь только подобными вещами и занимался.

Митрофан Кузьмич повалился навзничь, и при этом падении Агриппина сумела-таки вывернуться из его рук и отпихнуть его от себя своим посохом. Так что дальнейший путь до порога – спиной по полу – кадавр проделал уже в одиночестве. Когда он проезжал мимо Иванушки, тот уловил шедший от жуткого существа запах сырой земли, затхлой воды и свернувшейся крови. Но ещё от него исходил почему-то отчётливый запах ладана.

Правда, в последнем Иванушка уверенности не испытывал. Его покойный батюшка выскочил за порог так быстро, что принюхиваться было некогда. И, едва очутившись на крыльце, кадавр тут же поднялся на ноги.

– Сейчас вернётся! – заполошно воскликнула Аглая Тихомирова, которая больше не лежала на полу – сидела, привалившись спиной к стене. – И всех нас прикончит.

Но, по счастью, жена священника ошиблась. Кадавр вскинул страшное своё лицо к небу, на котором уже начинали приступать серые полосы, предвещавшие приближение рассвета. А потом развернулся на босых пятках и помчал прочь: выскочил на улицу через открытую Иваном калитку, пробежал мимо испуганно заржавших лошадей, впряжённых в алтыновский экипаж, и скрылся во тьме.

9

Ещё ни разу в жизни Иван Алтынов не испытывал такого нежелания подниматься на свою голубятню, как в то утро. Отыскать сбежавшего кадавра ему так и не удалось, зато купеческому сыну открылся наконец весь ужас того замысла, который взлелеял и воплотил его дед – уже после собственной смерти. Дед, которому Иван теперь уж точно ничего не был должен. Но он ведь уже пообещал вчера, что раздаст своих голубей всем желающим. А купеческое слово крепче железа. Не сдержать его – позор.

И морщась от беспрерывного рокота в голове, Иван медленно, словно столетний старик, потащился к голубятне. Стояло раннее утро, траву густо покрывала роса, и от аромата спелых яблок захватывало дух, как на богослужении в храме по случаю праздника Преображения Господня.

Да, теперь Иван понимал всё. Кузьма Петрович всегда знал, кто убил его, не зря же говорят: мёртвые всеведущи. Но ему нужно было заманить Агриппину Федотову в город. Что он и сделал, каким-то способом надоумив своего внука, Ванятку на белой лошадке, отправить ту телеграмму матери, которая должна была прибыть в Живогорск с Агриппиной вместе. После чего Кузьма Петрович намеревался убить ведунью руками Митрофана Кузьмича. Для того он и обратил его в кадавра: знал, что обычный человек навредить Агриппине не сумеет. И ради своей мести Кузьма Алтынов не пощадил даже собственного сына. Как видно, оказывать ментальное воздействие купец-колдун мог только на тех, кого связывали с ним узы крови: на своих сыновей Митрофана и Валерьяна, на внука Ивана. Неясно было, только почему он собственными руками – точнее, одной, длиннейшей рукой – ведунью не прикончил?

Впрочем, Иван ведь не знал, где купец-колдун сейчас. И что сталось с ним после того, как Валерьян произнёс своё оборотное заклятие. Чтобы выяснить это, следовало как минимум вернуться на Духовской погост. А стоило Ивану только подумать о таком возвращении, как его голову раскалывал очередной взрыв чугунного рокота.

Купеческий сын так погрузился в свои невесёлые раздумья, что чуть было не наступил на Эрика Рыжего. Котофей больше не дрых возле кухонной печи: сидел посреди ведшей к голубятне садовой дорожки, обернув лапы пушистым хвостом.

– А вот и ты! – Иванушка даже сам не ожидал, что так обрадуется при виде рыжего зверя. – Иди сюда, разбойник! – И, склонившись над дорожкой, он протянул к котофею руку, намереваясь почесать ему за ушами.

Однако Эрик не подался в его сторону, как Иван ожидал – остался сидеть на месте. И глядел на хозяина так, словно прямо-таки жаждал на что-то ему намекнуть. А может быть, даже и не намекнуть – без обиняков указать. И купеческий сын, ещё ниже склонившись к коту, внезапно охнул и чуть было не свалился прямо к рыжим лапам: понял, что Эрик имел в виду, в упор глядя на него своими жёлтыми глазищами.

На садовой дорожке, которая оставалась такой же мягкой, как и тропка во дворе протоиерея Тихомирова, отпечатались следы босых мужских ног. И вели они к лесенке, которая не была приставлена к стене голубятни – валялась рядом в траве. Но уж это обстоятельство никак не могло обмануть купеческого сына.

Первым побуждением Ивана было схватить под мышку Эрика и рвануть отсюда прочь. Но его остановил даже не стыд – его остановило соображение насчёт отброшенной лестницы. Она не осталась стоять возле голубятни, и это ясно показывало: у того, кто её сбросил в траву, имелось намерение скрыть улики.

– Может статься, после рассвета он изменился… – едва слышно произнёс Иванушка, а потом велел Рыжему: – Беги домой, малыш! – И для вящего эффекта подтолкнул Эрика ладонью в упругий горячий бок.

Котофей словно бы понял хозяина: сорвался с места, вприпрыжку помчал к дверям кухни. А Иван Алтынов, переведя дух, осенил себя крёстным знамением.

– Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей… – начал он шёпотом произносить слова 50-го псалма, который так любила его нянюшка Мавра Игнатьевна.

И так, шепча их, приставил к стене голубятни лестницу и стал по ней взбираться.

10

Иван в первый момент решил: Эрик Рыжий всё-таки успел забраться на голубятню. И обошёлся с её обитателями так же, как тогда – в тот день, когда котофея едва не растерзали собаки, а Иванушка лишился переднего зуба. Слуховое окно голубятни было сейчас приоткрыто, и ветерок, проникавший из сада, гонял по полу туда-сюда целые заносы из птичьих перьев. А в распахнутых клетках не осталось ни единого живого голубя. В самих клетках и на полу возле них валялись одни только кровавые ошмётки мяса, облеплявшие тонкие птичьи косточки.

Ивана Алтынова замутило сильнее, чем давеча при виде живых мертвецов на Духовском погосте. И всё же, несмотря на это, невзирая на новый взрыв боли в голове, купеческий сын понял: Эрик уж точно не имел отношения к учинённой здесь расправе. Открыть клетки он ни за что не сумел бы.

– Но я не запер вчера клетку Горыныча! – вспомнил вдруг Иван.

Он резко развернулся в ту сторону, где находилась отдельная «квартира» его любимца, однако останков белого турмана внутри не увидел.

И тут вдруг до Иванушки донёсся голос:

– Прости, сынок, я не смог удержаться – такой меня обуял голод. Я понимал, что я делаю, но прекратить всё равно не мог.

Иван Алтынов очень медленно повернул голову. В том углу, где вчера ему померещились трёхмерные тени, теперь явственно темнела фигура человека. Обе его руки, соединённые в запястьях, словно бы что-то притягивало к вделанной в стену опустевшей птичьей клетке, что стояла рядом.

– Батюшка? – Иван ощутил, что губы его будто прихватило морозом. – Так вы всё-таки можете говорить?

Вопрос его, конечно, не имел смысла: голос отца он узнал мгновенно. Однако он слишком хорошо помнил, как вели себя восставшие покойники на Духовском погосте: издавали только свистящие звуки, напоминавшие затруднённое дыхание. Хотя, к примеру, с Кузьмой Петровичем всё обстояло иначе…

И Митрофан Кузьмич будто прочитал мысли своего сына, сказал:

– Ты ведь и сам уже понял: я обратился в кадавра не в результате чернокнижного колдовства Валерьяна, а из-за того, что в склепе меня укусил мой восставший из мёртвых отец. И он обещал, что я, претерпев преображение, смогу в будущем помочь своим внукам и правнукам. Солгал, быть может. Да и общался он со мной не при помощи речи: его голос будто звучал у меня в голове. Но я, уж точно, не похож на остальных. Тех, кто поднялся из могил. Хотя, покуда не взошло солнце, я мало от них отличался. Потому-то теперь я и привязал себя загодя к клетке: нашёл тут у тебя кусок какого-то вервия и затянул его зубами. Опасался, что после захода солнца снова потеряю над собой власть. Я знаю, что не только твоих голубей изничтожил. Я помню, что я сделал с доктором… И что намеревался сделать с тёщей священника.

– Это он заставил вас – мой дед?

– И меня, и Валерьяна, надо думать, тоже. Тот вершил свои чёрные дела явно по его наущению.

– Да ведь мой дед был мёртв, пока Валерьян не оживил его своим заклятьем!

– Был мёртв? – Иванушке показалось, что отец его невесело усмехнулся. – А я вот в этом не уверен. Знаю только, что он пятнадцать лет не был жив. И уж вовсе я не уверен, что он теперь упокоился.

– Но Валерьян произнёс нужное заклятие!..

– Я знаю, – сказал Митрофан Кузьмич. – Твой дед велел мне запереться в церкви, чтобы я не навредил вам с Валерьяном. И я оттуда за вами наблюдал. Но, как видно, заклятие это не могло воздействовать на таких, как я. И как твой дед.

– Но как же вы, батюшка, вошли в храм? – изумился Иванушка, которому стало ясно: запах ладана, исходивший от отца, отнюдь ему не померещился.

– У меня имелись при себе ключи, я же церковный староста. Точнее, был им.

– Я не о том! Разве такие, как вы… Не вполне люди, я имею в виду… Разве такие способны переступить порог храма?

– Выходит, что способны.

– А мой дед? Неужто и он в храм заходил?

– Нет, о себе он сказал: ему туда путь заказан. У церковной паперти мы с ним тогда и расстались.

– И куда он пошёл?

– Этого я не знаю.

– Может, он вернулся в склеп? Укрылся в своей гробнице?

– Нет, – Митрофан Кузьмич покачал головой, – там его точно нет. Я видел, как Валерьян сбросил в колодец тело Мавры. И, когда я понял, что полиция захочет извлечь его, нырнул туда за ним сам. Тогда и потерял сапоги… А потом я уложил и бедную Маврушу, и человеческие кости из колодца в пустой саркофаг твоего деда. И возвратил на место крышку. Надеюсь, снова её поднимать никто не станет.

11

Только одному обстоятельству Иван Алтынов мог порадоваться: объяснение с отцом избавило его от необходимости возвращаться на Духовской погост. По крайней мере, сегодня он не планировал идти туда. У него имелись дела поважнее. Если его дед не вернулся в склеп, на ложе своего мнимого упокоения, то оставался ещё один возможный вариант его нынешнего местопребывания. Но, прежде чем проверить свою догадку, купеческий сын должен был сделать кое-что другое.

Он не мог никого пустить на голубятню, так что ему пришлось самому всё там вычищать. То, что осталось от его голубей, он смёл в старый мешок и зашвырнул его в жестяной бак с кухонными помоями. А когда с этим закончил, то принёс из садового сарая цепь с амбарным замком, стянул ею скобы на дощатой дверце голубятни и замкнул замок на ключ. На какое-то время такой меры предосторожности должно было хватить. Да и в любом случае даже кадавр не сумел бы без лестницы спуститься с высоты в двенадцать аршин, не переломав себе костей. А лестницу Иван не просто убрал – отнёс в сарай и приткнул её там в самый дальний угол. После чего отыскал садовника Алексея и дал ему строжайшее указание не подниматься самому на запертую голубятню и, паче того, не пытаться её отпереть или кого-либо туда пустить.

– Нынче ночью, – сказал ему Иван, – кто-то пробрался на голубятню и выпустил всех моих птиц. А может, и не выпустил – украл. – Купеческий сын сам удивился тому, как легко слетела с его уст эта ложь. – Так что теперь я не смогу их никому раздать. Но ты скажи тем, кто придёт сегодня к нам за птицами: я выпишу новых голубей и всем подарю по паре. Ты только составь для меня реестрик, сколько человек желает их получить.

– Да вот ещё придумали, – начал было ворчать Алексей, – птиц выписывать для всяких оглоедов! Может, кто-то из них вашу голубятню и обокрал!..

Но потом он перехватил взгляд Ивана, осёкся на полуслове и быстро сказал: «Хорошо, я сделаю, как вы велите!» И поспешил в дом – за бумагой и карандашом для составления списка.

Иван Алтынов тоже вернулся к себе в комнату. И не только для того, чтобы умыться и переодеться после возни на голубятне. Примерно час он потратил на изучение красного гримуара, доставшегося ему от Валерьяна. И только после этого спустился вниз и, отыскав Лукьяна Андреевича Сивцова, спросил, имеются ли у кого-нибудь подробные планы алтыновского дома на Губернской улице, включая его подвальную часть. И старший приказчик, явно уже переставший чему-либо удивляться, менее чем через десять минут эти планы для молодого хозяина отыскал.

12

Когда Иван Алтынов вышел из дому, стоял уже ранний день. Купеческого сына слегка шатало из стороны в сторону, как в детстве, когда он проехал двадцать кругов подряд на ярмарочной карусели. Перед уходом из дому он пытался поесть – по настоянию тётеньки, с которой он перед тем имел длительную беседу. Но обнаружил, что в горле у него словно бы застрял комок ваты, не позволявший проглотить ни крошки. Что было и неудивительно: до разговора с тётенькой Иван совершил вылазку в подвал собственного дома, ещё раз поднялся на голубятню, послал двоих работников в дом отца Александра Тихомирова, а потом написал, испортив шесть черновиков, письмо своему малоуважаемому родственнику – Петру Филипповичу Эзопову. Ему это письмо должна была передать Софья Кузьминична – вместе с книгой в красной матерчатой обложке, именовавшейся De potestate lapides et aqua fluens[11].

– Ты мог бы сам ему всё изложить – на словах, – заметила тётенька, беря у Ивана конверт, внутри которого с лёгким шорохом переместился вложенный между листами бумаги ключ, а в дополнение к конверту – и гримуар с вышитым на обложке названием. – И книгу мог бы самолично ему отдать.

– Нет, – купеческий сын удержался – не стал качать головой, произнеся это, – прошу меня простить, matante, но я предпочёл бы не находиться дома, когда произойдёт ваш отъезд. Да и в любом случае я хочу прямо сейчас кое с кем повидаться.

Софья Алтынова только хмыкнула – явно поняла, кого мечтает увидеть её племянник. И да: она не ошиблась.

К дому протоиерея Тихомирова Иван пришёл пешком – не счёл нужным закладывать экипаж. И прямо возле калитки увидел Зину: она небольшими грабельками ровняла землю на ведущей к дому дорожке, зачищая следы босых ног Митрофана Кузьмича. Ещё ночью Иван упросил их всех – отца Александра, Зину, Аглаю и ведунью Агриппину – молчать о том, что произошло. Держать в секрете то, что они видели Митрофана Кузьмича Алтынова. И в каком состоянии он при этом пребывал. Но сейчас, при виде потерянного выражения на Зинином лице, Иван ощутил укол совести при воспоминании об этой просьбе: его волновала лишь репутация собственного семейства, а о том, что станут чувствовать члены семьи священника, он словно и позабыл.

– Ванечка! – Зина, завидев его, слабо улыбнулась и опустила свои грабельки наземь. – Как хорошо, что ты зашёл! Я уж боялась: мы с тобой не увидимся до моего отъезда.

– Ты уезжаешь? – удивился Иван. – Я считал: это твоя бабка Агриппина должна сегодня уехать!

– Так она и уехала, едва только рассвело: подхватила два своих кофра, села в папенькину бричку и укатила невесть куда. Но, правда, пообещала, что бричку пришлёт с каким-нибудь возницей обратно, когда доберётся до железнодорожной станции. Даже не сообщила нам, куда она собирается по железной дороге ехать!..

Похоже было, что Агриппина Федотова решила убраться из Живогорска подобру-поздорову, уповая на то, что поехать за нею следом в поезде восставший из мёртвых купец-колдун не сможет.

– Но ты-то куда уезжаешь? – воскликнул Иван.

– Папенька отсылает меня к другой моей бабушке – своей матери. – Её Зина назвала именно бабушка, без пропуска букв. – После того как много лет назад скончался папенькин отец, тоже – священник, она вышла замуж во второй раз – за одного московского книготорговца. Дворянина, между прочим. И теперь я еду к ней и её мужу в их подмосковную усадьбу Медвежий ручей. Поживу пока у них. Ведь папенька намеревается перевестись из Живогорска в какой-нибудь дальний приход и не хочет сразу брать меня с собой. Так что, как только наша бричка воротится, маменька тотчас отвезёт меня на станцию. Я уже и вещи уложила.

– Ну, так ведь Подмосковье рядом! Я смогу туда к тебе приехать. Надеюсь, твоя бабушка не откажется меня принять? Если что, я скажу ей, что собираюсь расширить алтыновское дело за счёт книготорговли и хочу посоветоваться об этом с её мужем.

– Нет, Ванечка! – Зина покачала головой. – Приезжать туда тебе покуда не стоит! Я ту свою бабушку едва помню и не знаю, как она твой приезд воспримет. Я стану тебе писать, обещаю! И ты можешь отвечать мне. Но, пожалуйста, сам не ищи со мною встречи. Да, и спасибо тебе, что ты прислал своих людей – забрать тот сундук. Папенька даже перекрестился троекратно, когда эту махину из дому вынесли! А твой работник ещё и двести рублей ему за сундук заплатил, хоть папенька и говорил, что это совершенно лишнее.

– Я рад, что отец Александр доволен. – Иван забылся – кивнул головой, и от очередной вспышки боли у него всё завертелось перед глазами; так что он лишь пару секунд спустя сумел задать вопрос, который более всего его волновал: – Но нельзя ли нам будет повидаться ещё раз до твоего отъезда? Может быть, я провожу вас с Аглаей Сергеевной до станции?

Однако ответить ему девушка не успела.

– Дочка, с кем это ты разговариваешь? – послышался из дома голос Аглаи Тихомировой.

И Зина, заслышав его, метнулась к Иванушке, быстро поцеловала его в щёку и прошептала:

– Уходи! Будет лучше, если мои родители тебя здесь не увидят! – а потом взбежала на крыльцо и скрылась за дверью.

Всё, что оставалось Ивану сделать – это развернуться и идти восвояси.

13

Он шёл по Губернской улице медленно, понурившись, почти ничего вокруг не замечая. И даже вздрогнул, когда прямо у себя над головой услышал вдруг хлопанье птичьих крыльев. Он остановился, вскинул голову – и вовремя: на него сверху почти что спикировал белый орловский турман. Иван поднял руку, и голубь опустился прямо ему на ладонь.

Иван Алтынов боялся поверить собственным глазам: это был Горыныч! Взъерошенный, с хвостом, лишившимся нескольких перьев, но вполне себе живой! Не зря его клетка пустовала: турман явно отбился от кадавра и сумел вылететь в слуховое окно.

– Ты всё-таки вырвался! – прошептал Иван. – Не дался – не позволил себя сожрать!..

Купеческий сын ощутил, как на глаза ему наворачиваются слёзы, но тут же отёр их свободной рукой.

– Ничего! – Он провёл пальцами по спине Горыныча, который переминался у него на ладони с лапки на лапку. – Я поставлю для тебя клетку прямо в своей комнате. И никакие живые мертвецы до тебя теперь не доберутся.

И едва Иван Алтынов это произнёс, как чугунная тяжесть внезапно исчезла из его головы. Пропала, словно несуществующие гири вдруг испарились вопреки всем законам природы. Он даже застонал от облегчения. А потом зашагал по Губернской улице дальше.

Так он и шёл до самого Пряничного переулка – до дверей своего дома: человек с белой птицей в руке. Однако, едва войдя в дом, застыл на месте, прислушался: как и прошлой ночью, до него донеслись взволнованные голоса.

Где-то на небольшом отдалении его маменька выкрикивала что-то с отчётливыми истерическими нотами в голосе. Иван разобрал только слова «дормез» и «сундук». А Лукьян Андреевич Сивцов что-то отвечал Татьяне Дмитриевне – с покаянными интонациями, явно оправдываясь. Иван поморщился, недовольный собой: его приказчик уж точно не заслужил разноса! Однако идти прямо сейчас объясняться с маменькой у него просто не оставалось сил.

По-прежнему держа в руке Горыныча, Иван поднялся на второй этаж и, не замеченный никем, вошёл в свою комнату. Там он зашторил окна, посадил Горыныча на скруглённый фарфоровый борт умывального тазика и плеснул в него для турмана свежей воды. А сам поспешил к маленькому столику в углу, заваленному книгами о голубиной охоте. Присев подле него на стул, он минуту или две переводил дух, перебирая в памяти всё то, что приключилось с ним за минувшие (десять лет) два дня.

Иван Алтынов перестал слышать голоса, по-прежнему разносившиеся по дому. Не замечал, как по-хозяйски расхаживает по туалетному столику Горыныч, который вволю напился воды и теперь наверняка намеревался по-птичьи набедокурить. Даже о предстоящем отъезде Зины купеческий сын ухитрился на время позабыть! Он то хмурился, то качал головой, то растирал себе шею под крахмальным воротом сорочки. А потом взял со стола тот черновик, с которого он переписал набело своё давешнее письмо. И принялся перечитывать строки, написанные на измятых листках его собственной рукой.

Вместо эпилога

Два сундука

Письмо Ивана Алтынова к мужу тётки его Софьи, Петру Филипповичу Эзопову

Милостивый государь!

Чрезвычайная надобность вынуждает меня обратиться к вам с просьбой, которая наверняка представится вам весьма обременительной. Однако иных кандидатов на её выполнение у меня нет, а отказаться от задуманного предприятия я не могу.

Софья Кузьминична должна была объяснить вам, какие обстоятельства побудили меня просить вашего содействия. И всё же, дабы неясностей не осталось, позволю себе кратко изложить суть дела ещё раз.

Полагаю, вы не сильно удивились, узнав о том, что ваш приёмный сын Валерьян позволил себе произвести в городе Живогорске опыт, имевший последствия весьма печальные. Подозреваю, что вы сами когда-то помогали моему деду осуществлять схожие опыты с мёртвыми телами. Наверняка отсюда и появились те человеческие кости, которые я обнаружил на дне колодца в фамильном склепе. И, думаю, именно вы, милостивый государь, имея медицинские навыки, отделяли головы мертвецов от их тел, а кости – от мягких тканей. Каковы были цели этих опытов, я не желаю знать. Быть может, мой дед и вправду занимался некромантией: вопрошал о чём-то мёртвых, которые, как известно, всеведущи.

Во всяком случае, тот сундук с черепами, о котором ходили легенды в нашем семействе, оказался отнюдь не легендой. В чём я имел возможность убедиться нынче утром, когда при помощи архитектурных планов полувековой давности отыскал в подвальной части дома тайное помещение. Нашёлся там не только сам пресловутый сундук. В этом сундуке, как выяснилось, обустроил для себя убежище мой дед. И да: он в данное время не вполне мёртв. По этой-то причине я и вынужден обратиться к вам за содействием, поскольку сам не смогу покинуть на длительное время свой дом. Я запер моего деда в его сундуке с черепами, однако оставить этот сундук без присмотра было бы не просто опрометчиво с моей стороны – это стало бы настоящим преступлением. Ибо мне слишком хорошо известно, на какие деяния способен Кузьма Петрович Алтынов.

А теперь – к сути той просьбы, с которой я к вам обращаюсь. Мой отец и брат вашей жены Софьи, Митрофан Кузьмич Алтынов, был обращён моим дедом в чудовищного кадавра: в кровожадное существо, обуреваемое голодом каждую ночь. Я объяснил тётеньке, какими мотивами мой дед при этом руководствовался, хотя это не столь уж важно теперь. Куда важнее другое. В той книге, которую тётенька передаст вам вместе с этим письмом, я нашёл описание способа, при помощи коего можно обратить подобное чудовищное преображение вспять. Латынь вы прекрасно знаете, так что прочтёте об этом способе сами на странице, которую я заложил для вас. Но для того, чтобы возвращение моего отца к человеческому существованию сделалось возможным, одного оборотного заклятья мало. Батюшка должен искупаться в том источнике на склоне Везувия, из которого была взята вода для проведения изначального обряда. Так что я прошу вас о большом одолжении: совершить путешествие в Италию и доставить туда моего превращённого в монстра отца.

Дабы это путешествие осуществить, вам придётся позаимствовать спальный экипаж моей матушки – дормез, в котором она прибыла из Москвы. Эта карета будет вам потребна, поскольку в неё можно поместить большой сундук. Везти свой багаж вам нужно будет за много вёрст, а ехать с ним в поезде слишком рискованно.

А теперь главное: о сундуке в дормезе. Конечно, это не тот сундук, где находятся черепа и не-мёртвые останки моего деда. В сундуке, который станет вашей кладью, прежде хранились вещи небезызвестной вам Агриппины Федотовой. И нынче я посылал наших работников, чтобы они забрали его из дома отца Александра. В сундуке ведуньи Агриппины, который вы найдёте уже погружённым в экипаж, и находится сейчас мой несчастный отец. Он добровольно туда улёгся, когда я объяснил ему всё. Но согласился он это сделать лишь потому, что в дневное время к нему возвращаются прежние человеческие свойства. Я прилагаю к письму ключ от замка, который я навесил на этот сундук. Но отпирать его после захода солнца и вплоть до рассвета я вам не рекомендую, если вам дорога ваша жизнь. Впрочем, я уже обо всём рассказал тётеньке. Да вы и сами наверняка понимаете, насколько опасны существа, подобные тому, в которое мой батюшка не по своей воле обратился.

Да, и ещё: вы уже поняли, что путешествие в Италию вам предстоит совершить вместе с моей тётенькой, которая временно возьмёт на себя все расходы. Однако я в самом ближайшем будущем, как только вступлю в законное владение семейным капиталом, всё ей возмещу. А вам лично, ежели вы сумеете вернуть батюшку в ипостась человека, заплачу сто тысяч рублей серебром. И порукой тому – моё слово.

Что же касается вашего воссоединения с Софьей Кузьминичной, которая до сего дня приходится вам законной супругой, то я оставляю на ваше с ней усмотрение вопрос, какого рода будет это воссоединение. Равно как вам самому, милостивый государь, я предлагаю решить, станете ли вы сообщать моей матушке о целях и причине вашего отъезда. Прошу вас лишь об одном: отбыть немедленно, как только вы это письмо прочтёте. Все необходимые вам вещи вы сможете купить при остановках в дороге. И эти расходы я, разумеется, тоже вам компенсирую.

Я мог бы сказать вам, что такая поспешность продиктована моею заботой о вашей с тётенькой безопасности. И я не погрешил бы против истины. Ведь я не знаю, сколько времени мой отец сможет обходиться без пищи, а кормить его значило бы открывать сундук в ночное время. Мог бы я также выразить опасения, что моя маменька заметит ваши приготовления к отъезду и попытается вам воспрепятствовать. Но я выскажусь более откровенно: мне самому непереносимо тягостно будет видеть ваш отъезд. Я уже попрощался с батюшкой – насколько это было возможно – и предпочту находиться вне дома вплоть до того момента, как вы отправитесь в путь. Поэтому выезжайте, не теряя ни минуты!

Вам известно, милостивый государь, что я никогда не считал вас – и по-прежнему не считаю – своим другом. Однако я всем сердцем желаю вам удачи! И буду молиться, чтобы Господь просветил ваш ум и укрепил вашу руку.

Иван Алтынов, сын купца первой гильдии,

верю – всё ещё живого.

Примечания

1

Сажень = 2,16 м.

2

Аршин = 0,71 м.

3

Пуд = 16,38 кг.

4

Тётя (фр.).

5

Вершок = 4,445 см.

6

Злые чары, порча (лат.).

7

Первое послание к Коринфянам (13:12).

8

Моя дорогая (фр.).

9

О мёртвых или хорошо, или ничего (лат.).

10

Состав преступления (лат.).

11

«О силе камней и струящейся воды» (лат.).

Content

Алла Белолипецкая
Купеческий сын и живые мертвецы

Часть первая Духовской погост

Глава 1 Дом на Губернской улице

Глава 2 Эрик Рыжий

Глава 3 Вода и камни

Глава 4 Тайна Иванушки, неведомая ему самому

Глава 5 Кадавры города Живогорска

Глава 6 Не самоубийца

Глава 7 Внучка ведуньи

Глава 8 Кусачая кукла

Глава 9 Согбенная тень

Глава 10 Самозванка

Глава 11 Купец-колдун

Глава 12 До настоящего заката

Глава 13 Пожарный

Глава 14 За дверью

Глава 15 Лестница

Глава 16 Гроза

Часть вторая Дело об убийстве купца первой гильдии

Глава 17 Всюду мрак

Глава 18 Между Сциллой и Харибдой

Глава 19 Новый Одиссей

Глава 20 Глаза не лгут, и не обманывает слух

Глава 21 Родственные узы

Глава 22 Перевод с латыни

Глава 23 Беглецы

Глава 24 Ведьмовской сундук

Глава 25 Водяной компас

Глава 26 Фальсификация

Глава 27 Оборотное заклятие

Глава 28 Десять лет Ивана Алтынова

Глава 29 Подозреваемые в сборе

Глава 30 Разоблачение

Глава 31 Оклеветанный убийца

Глава 32 Обещания исполнены

Вместо эпилога Два сундука

Примечания