Галина Маркус

Ноктюрн для капитана

Связь в космосе

Иллюстрация на обложке Алины Грин

© Маркус Г., текст, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

День складывается удачно. Во-первых, сегодня со мной любимая команда – ребята, с которыми я не только хожу на «прогулки», но и общаюсь на базе. Во-вторых, с нами идет новенький, Виктор. Недавно он уговорил начальство и перевелся к нам – ради меня, это точно. Нет ничего приятнее, чем знать, что кто-то к тебе неравнодушен. В-третьих, тварь мы находим быстро, фиксируем квартиру, передаем координаты. Брать будем, разумеется, не сейчас, так что у нас еще целый день впереди.

Грех этим не воспользоваться и не погулять по городу. Теперь мы уже не группа, а просто компания, и нам хочется повеселиться. Ну да, на Доре понимают веселье немного иначе, и в парк развлечений ходят только дети… и мы, земляне.

Неудивительно, что мы забываем про время. Точнее, оно заканчивается слишком быстро, никак не привыкну к тому, что сутки на Доре короче земных. Мы вспоминаем о часах, лишь когда купол над нами резко темнеет. Город хорошо освещен даже ночью, но, как ни крути, на базу мы опоздаем. А это уже целая история с протоколами и объяснительными.

– Нас отстранят! – испуганно шепчет Леди.

Они с Энн в панике пролистывают световые карты у себя на ладонях, пытаясь найти самый короткий путь в главный терминал. Плав нервно насвистывает. Виктор склоняется над рукой Леди:

– Тут рядом технический вход, – замечает он.

– Да кто нас туда пустит… – вздыхает Леди, сворачивая ладонь в кулачок и гася карту. – Там всегда охраняется.

– Это терминал номер три? – Энн притоптывает от нетерпения.

Посольства других планет расположены на единой, прилегающей к космопорту базе. Еще год назад и наше представительство находилось там же, но теперь мы на Доре в привилегированном положении. Здесь, в столице, нам выделили целых три терминала: кроме главного и запасного еще и этот, технический, и все они в черте города.

«Терминал три». Ну, разумеется. Конечно же, я сразу вспоминаю о…

– Возможно, нас там пропустят, там дежурит… – невольно ляпаю я.

Так уж случилось, что я всегда знаю эту строку расписания. Опомнившись, я замолкаю, но Энн сразу меня понимает.

– Дарк-Кэп там дежурит, – подхватывает она. – И, пожалуй, нас точно пустят.

Она бросает на меня лукавый взгляд. Делаю вид, что ничего не заметила.

– Кэптэн нас пустит? – удивляется Плав. – С чего бы это?

– Капитан? А кто это? – интересуется Виктор.

– Пошли, по дороге объясню, – загадочно усмехается Энн.

Капитан – это не звание и не прозвище, а такая чудная фамилия, и так ее произносят только русские, в том числе и я. Раньше у него была другая должность. Большая. Начальник по безопасности главного терминала – это тебе не шутки. Тем более в его возрасте – на вид ему не больше двадцати восьми. А «дарк» – потому что он всегда мрачный, никогда не видела, чтобы улыбался.

– Ничего себе, – присвистывает Виктор. – Начальник по безопасности! А чего это его так разжаловали?

Мы не можем ответить, потому что никто не знает. Когда мне сказали, что Кэп больше не крутой шеф, мне стало обидно. Тогда я была секретарем в Управлении, и каждый раз, проходя мимо, Капитан бросал на меня свой мрачный взгляд. Мне это льстило. Но в то же время я боялась и не понимала. Энн тоже недоумевала, почему он ко мне не подойдет, если так интересуется. А может, наоборот, я чем-то ему сильно не нравилась?

Однажды в столовой Энн специально затащила меня к нему за столик, якобы не нашлось больше места. С замиранием пульса я села напротив, поздоровалась с ним, он даже не ответил. Но пока я пыталась поесть и не подавиться, постоянно чувствовала на себе его взгляд, а когда поднимала голову, он даже не пытался его отвести. Я всегда опускала глаза первой. Мне было страшно. И захватывающе любопытно.

И уж как обидно, что у меня теперь нет такого загадочного поклонника. Или ненавистника? Словно, отправив его в сторожа четыре месяца назад, и меня чем-то принизили. Виктор, конечно, парень красивый, но это совсем не то. У него взгляд побитой собаки. Приятно, но неинтересно.

Но ведь теперь я уже не боюсь Капитана? Чего мне его бояться, он просто охранник и, между прочим, на своем посту ничем не рискует. Подумаешь, караулит дверь, а вот я!..

Но внутри у меня что-то сворачивается и колется, когда я представляю, что снова увижу его сейчас. Конечно, он нас не пустит – просто из вредности. С досадой прислушиваюсь к болтовне Энн, идущей впереди с остальными.

– Он точно втюрился в нашу Осу! Вот увидите, он ей не откажет!

– Заткнись уже, Анька, – по-русски буркаю я, но она, разумеется, не понимает.

Мое настоящее имя – Александра, но с недавних пор меня зовут Оса, ведь теперь я не просто служащая. У меня – миссия! Думаю, такие как я, – настоящие герои. Ну да ладно, об этом пускай говорят другие. Я-то знаю, что просто выполняю свой долг перед человечеством. Или перед планетой. Или… неважно, но жизнь наконец обрела для меня смысл. Я написала маме, чтобы не обижалась на меня за то, что я сбежала сюда. Здесь я нужнее! А ведь мне всего девятнадцать.

Вообще-то я тайком искала работу на других планетах начиная с шестнадцати. Год назад я узнала, что на Дору набирают расширенный контингент, и сразу же отправила резюме. Несколько месяцев мне не отвечали, и вдруг пришло предложение: им понадобился секретарь, ну, не личный к начальникам, а скорее архивариус. Надо привести в порядок данные, вести учет… неважно, я сразу же согласилась. При первом собеседовании меня отвели в лабораторию, зачем-то взяли кровь и велели ждать еще неделю. И вот – приглашение! Месяц на сборы, две недели полета – и я наконец-то на Доре. Четыре месяца кропотливой работы с архивными файлами, а потом… моя жизнь обрела смысл. Я больше не архивариус, я участвую в настоящей миссии. И как участвую! Дома я и не знала… я даже не представляла себе, насколько я буду нужна.

Но мы уже подходим. Никакого освещения. Технический терминал соединен с главным по системе горизонтальных подземных лифтов, и войти в этот лифт может только чипированный сотрудник базы. Хотя на Доре и безопасно и твари никогда не сунутся к нам, но меры предосторожности на чужой планете вовсе не лишние.

Пробираемся через серый пустой квартал, покинутый обитателями. Здесь нет даже их глянцевого пола, которым замощен весь город. Простая рыжеватая земля… или так называть нельзя? А что это тут, «дора», что ли? Пыль, пустые глазницы окон, ржавые перила у лестниц. Остатки прежних времен. Судя по карте, нужный нам вход замаскирован в одном из черных дворов. Холодает, и меня слегка знобит, вряд ли от страха – чего и кого мне бояться?

– Как тут паршиво, – выражает общее мнение Плав.

– Как тут можно сидеть круглыми днями? Бедный Кэп… – отзывается Леди.

– Он не круглыми днями, дежурит по сменам, – я слышу свой голос, он звучит так, словно пропитался местной пылью.

– Ни разу не видела его в Управлении после того, как его уволили, – пожимает плечами Энн. – Наверное, стыдно перед Осой, что он теперь не начальник.

Она хихикает, а я едва удерживаюсь от тычка. Мне тревожно.

Мы заходим во двор с высокими хромированными ангарами, Виктор безошибочно выбирает нужный, уходящий другим своим концом глубоко вниз, касается темной широкой двери, она поднимается, и мы оказываемся в скудно освещенном зале – это «подъезд». На том конце – автоматические двери, они раздвигаются при нашем появлении, и я сразу же вижу его. Кэп стоит на пороге, в одной руке пульт, в другой оружие. Мы спускаемся по наклонной плоскости, подходим ближе и оказываемся в освещенном квадрате, метрах в двух от него. Кэп неотрывно смотрит на нас. Наверное, смотрит. Я не осмеливаюсь поднять на него взгляд.

– И что это значит?

Ну да, это его голос, я разговаривала с ним однажды.

Когда я прибыла на базу, мое досье попало в отдел безопасности, и я пришла к Кэпу на собеседование. Тогда он рассматривал меня по долгу службы, а я его еще не боялась. Ну, почти. Он долго смотрел мое досье на своем, скрытом от меня световом планшете. Потом взглянул на меня. На планшет и опять на меня. И спросил: «Для чего ты здесь?» Я ответила что-то гордое и уверенное – про работу, про помощь планете. «Должность?» – перебил он. «Архивариус». – «Ясно, – мне померещилось облегчение в его голосе. – Ну, иди, трудись». В последних словах звучала насмешка. Я повернулась и… «Странно… – он разговаривал уже с самим собой. – Теперь уже не проводят медосмотры? Где данные?» – «Я совершенно здорова!» – обиделась я.

Резкий толчок в бок – это Энн. Чего они ждут от меня? Я не знаю, что говорить. Вот угораздило…

– Вы не могли бы нас пропустить? – журчит справа голос Леди. – Видите ли, мы не успеваем на базу, мы были сегодня на про…

– На «прогулке», – не спрашивает, а утверждает он потухшим голосом, в нем звучит странная обреченность.

– Пропустите нас, – пробует Плав. – Нет, ну правда, не идти же нам теперь обратно… уже почти ночь. В долгу не останемся.

– Ночь, – угрюмо повторяет Кэп. – Отлично. И как же вы «в долгу не останетесь»?

– А вот она! – Энн игриво тычет в меня пальцем. – Вот она что-нибудь придумает. Она… она вас поцелует! Ага?

– Спятила? – возмущается Виктор.

Плав хмыкает, Леди подавляет смешок.

А мое лицо, увы, начинает пылать – что за идиотское свойство краснеть, как ребенок, при каждом неловком случае!

– Годится, – спокойно отвечает Кэп без тени улыбки и дает нам дорогу.

Все проходят внутрь и притормаживают у блестящей кабины лифта. Надеясь, что все обратится в шутку, на негнущихся ногах двигаюсь за ними, но меня останавливают. Рука с пультом преграждает мне проход. Поднимаю глаза и сталкиваюсь с Кэпом взглядом. Кажется, он не шутит. Хотя, похоже, насмехается.

Меня это бесит. В конце концов, кто я? Продажная девица, покупающая входной билет, или герой, бросающийся на амбразуру? Лучше второе. Обещано – сделаю. Хотя бы ради друзей. Я его не боюсь, я никого не боюсь. Но ноги предательски дрожат. Хуже всего то, что я совсем не умею целоваться. Никогда этого не делала. И он поймет, вот что ужасно…

Но герои не раздумывают! Не успеваю осознать: то ли я встаю на носочки, то ли он наклоняется. Но наши губы соприкасаются. Его губы оказываются горячими и сухими, а мои ощущения – совсем неожиданными. Если бы при этом еще не присутствовало четверо наблюдателей… Впрочем, через секунду я о них забываю. Я чувствую его крепкую руку у себя на шее под волосами. Второй он сильно прижимает меня к себе. И вот я, кажется, уже умею целоваться.

– Эй, хватит! – выплывает откуда-то голос Виктора.

Я резко вырываюсь и отстраняюсь. Но его взгляд все еще не отпускает. У меня дрожат руки и ноги, и это явно не от страха. А потом… Он просто поворачивается ко мне спиной и нажимает кнопку пульта, двери лифта открываются. А Капитан больше не смотрит на меня. Совсем.

Не помню, как оказываюсь в лифте. Мы уезжаем. Энн угорает от смеха, Леди хихикает, Плав смущенно ухмыляется. Виктор не глядит на меня, на его скулах ходят желваки. А я думаю только об одном: ему – Кэпу – не понравилось. Ему совсем не понравилось, иначе почему он ничего не сказал, почему отвернулся?

* * *

Ночью мне снится профессиональный сон. Меня предупреждали, что такое бывает, и теперь я умею с этим бороться. Просыпаешься в холодном поту, а потом берешь и начисто выкидываешь все это из головы. Я же знаю: на самом деле мне ничего не угрожает. Надо просто соблюдать технику безопасности, а проще говоря – не выходить в город без охраны.

Просто этот сон мне надоел. Почему мне снится конкретно эта тварь, да еще который раз? От других она ничем не отличалась.

Конечно, с виду они все разные, как нормальные люди. Собственно, они и есть… люди, ну, то есть они выглядят как обычные доряне. До определенного момента, а именно – до нашей встречи. Никак только не пойму, знают они все о себе или это у них как под гипнозом? А если они закодированы, если не способны мыслить сами, то почему так осторожно себя ведут, никогда не кидаются днем, когда много народа, не пытаются проникнуть в Стеклянный дом, где трудятся Чистые? Может, это сложная программа? Или же они нормальны и разумны – но до определенного момента, пока в них не включается некий код? Ничего в этом не понимаю. И никто не объясняет. Ты, главное, знай свою миссию и свою цель…

А я и знаю. Я так и скажу маме, если она начнет истерить. Она что хотела, чтобы я, как она, всю жизнь проторчала за устаревшим 3D-принтером и штаны печатала?

А та, которая снится… просто она оказалась слишком близко, ребята тогда едва успели. Захват был не в городе, а на окраине, там, где нет многоквартирных домов. Ночью это жутковато. Минимум освещения, расположенные далеко друг от друга дома-черепашки, издали напоминающие большие белые палатки, обнесенные низким плоским заборчиком. Густые деревья вокруг.

Она почему-то не побежала на нас сразу, а вышла из своего домика и встала у заборчика, прямо как у нас в деревнях три века назад, я видела в исторических фильмах. Так и хочется сказать – «простая русская женщина». В бесцветной хламиде, в обуви на босу ногу, на голове что-то типа платочка – вышла воздухом подышать. Я даже глазам не поверила, и группа моя притормозила. Все случилось в долю секунды, она кинулась так внезапно, словно это волк-оборотень, почти горизонтально полетела… Конечно, ее обезвредили, но я помню ее взгляд. Мне кажется, такой ненависти я не видела никогда. Впрочем, мне всегда так кажется, с чего я взяла, что этот случай особенный? И все-таки: почему они ненавидят? Это что-то личное или они не виноваты?

Ну вот, опять начинаю ломать голову: программа, инстинкт?.. Хватит!

Я принимаю душ и иду на завтрак. Сегодня днем я могу отдыхать, а потом…

* * *

Во время завтрака смотрим новости. Траурная заставка – все сразу же замолкают. Сегодня ночью погибла наживка. Это молодой мужчина, я его знаю – когда я прибыла на базу, он уже работал здесь. Все напряженно ждут объяснений – как такое могло случиться опять. Я знаю про гибель девушки три месяца назад, как раз перед тем, как меня завербовали в группу… возможно, на ее место. Несчастный случай – говорят, вторая тварь напала на нее на обратном пути после удачного захвата, когда никто не ожидал. Но буквально несколько недель назад мы оплакивали еще одного парня, и многие не успели с этим смириться.

Объяснения немного успокаивают: снова – нарушение техники безопасности. Выдвинулся раньше, чем команда была готова. Не подал сигнал. Наверняка этот парень мечтал сам, в одиночку, отловить мутанта и находил в этом особый шик. Многие вербуются в наживки из любви к риску, а когда выясняется, что на захват с ними идут еще пятеро вооруженных ребят, пытаются что-то себе доказать. Как глупо…

Внимательно слушаю сообщение, но так и не понимаю, поймали эту тварь или не успели. Но то, что она жива, или жив, не знаю уж, как правильно, – это точно. Здесь, на Доре, убийство запрещено. Просто невозможно – это международный скандал. Ни у кого на захвате нет другого оружия, кроме паралитического.

Риск – одно из условий контракта, по которому нанимают землян. Ну а полицейские или военные разве не рискуют? Дорянам повезло, что на нашей планете оказалось так много людей с тем самым геном, что и у Чистых. Нигде больше, ни на одной из известных планет, таких не нашлось. Правда, пока что это никак не проявляется – никаких особенных качеств. Только ген, залог будущего на Земле. Когда-нибудь они – эти необыкновенные создания – родятся и у нас, через много-много веков. А пока нужно помочь Доре… Чистые должны выжить, иначе Вселенная обречена.

Забавно, могли бы показать нам хоть одного. Видела их только на экране: вот уж точно не от мира сего. Их не интересует прогресс, техника и технологии, полеты к другим планетам. Они заняты иным – заботой о мире, в обоих значениях слова «мир». Чтобы Вселенная существовала в покое, чтобы в ней умножалось добро… если честно, то я не знаю, что они делают. На экране они просто сидели или стояли в молчании. От них исходило внутреннее сияние, их вид завораживал. Может, они молились? А может, у них есть свои каналы связи с такими же, как они, в далеких, еще не открытых Галактиках?

А этих мерзких тварей завозят на Дору, чтобы Чистых не стало. Иначе как вести войны, торговать межпланетным оружием, если когда-нибудь во Вселенной воцарится мир? У Доры пока не так много союзников, ну, кроме планет Конфедерации, конечно, а теперь еще и Земли. Пусть я не знаю подробностей, но зато я понимаю главное. И я сделаю все, что от меня зависит, чтобы Чистые жили.

Да, Стеклянный дом, где они трудятся, под охраной. Я думаю, они собираются там, чтобы вместе сконцентрироваться на своих задачах. Но Чистые не могут сидеть взаперти. Они должны жить, передвигаться, они черпают что-то в природе. Они не поддаются контролю, не могут помнить об охране, не заботятся о себе. Их стараются охранять и снаружи, но порой они исчезают из поля зрения, а потом возникают совсем в другом месте. И они молчат, слушают только свой внутренний голос и совсем, увы, не слышат инструкций.

Как их враги сделали так, что твари сразу находят Чистых? Между ними существует странная связь. А тварь – официально их называют «мутантами» – уж если нападет, то не отпустит свою жертву. Откуда-то появляется недюжинная сила, в ход идут зубы, когти… В этом есть что-то звериное… неодолимое. Им невозможно сопротивляться, их можно только парализовать.

Я не хочу думать о слухах: мол, бывают случаи, когда паралитическое оружие оказывается бессильным. При мне такого никогда не случалось, я думаю, это просто страшилки, подсознательный страх, наподобие этих снов.

– Привет. Как тебе новости?

Я вздрагиваю. Это его голос. Поднимаю глаза: да, он. Сейчас он говорит по-русски, акцент у него совсем небольшой, это придает его жесткой речи особый шарм. Я и раньше слышала, что Кэп общается с большинством людей не на всеобщем, а на их родном языке. Теперь это популярно – учить языки друг друга и говорить на них при встрече; это считается особым знаком открытости и расположения. Автопереводчик – это дурной тон, для ленивых. Количество языков, на которых говорит человек, свидетельствует об уровне его образования, и, похоже, у Капитана он в разы больше многих, не говоря уже обо мне. Я, к сожалению, хорошо говорю только на четырех, ну и по-дориански немного.

Дарк-Кэп садится напротив. Сегодня он мрачнее обычного. Облизываю губы и не знаю, что ответить. Замечаю, что столовая, пока я предавалась размышлениям, совсем опустела.

– А вы… вы тут что? – лепечу я.

Он молча смотрит на меня. Пора бы уже привыкнуть к его взгляду, но я снова опускаю глаза.

– Я здесь из-за тебя. Сдал дежурство.

На это я тоже не знаю что сказать.

– Надо поговорить.

В столовую входят Энн и Плав. Энн видит меня, машет рукой, но тут замечает Кэпа, строит забавную рожицу, мол, нет, нет, не мешаю, и демонстративно садится в другом конце зала, не отрывая смешливый взгляд от нашего столика. Я совсем не умею кокетничать, но присутствие Энн провоцирует меня на дерзость. Боюсь, получается слишком топорно.

– А вам что, понравилось вчера? – грубовато изрекаю я и сама тотчас же морщусь, а потом, разумеется, еще и краснею.

Он разглядывает меня как несмышленыша и невесело усмехается.

– Да, – просто подтверждает он. – Повторим?

Вся поза Энн выражает крайнее любопытство. И что, интересно, я должна теперь делать? Мне послать его, нахамить? Или… да я с ума сошла! Разве можно соглашаться на такое… такое явное… надо вспомнить, как поступают в таких случаях девушки с чувством собственного достоинства. Но вспомнить мне не дают.

– Только не здесь. – Он встает, отодвигая стул. – Пошли.

Очевидно, это приказ. Иначе как объяснить, что я послушно встаю и следую за ним к выходу – сначала из столовой, потом из корпуса. Мы молча идем куда-то по улице, а я не понимаю: может, я, как мутант, под гипнозом?

Доходим до старого блока на задворках базы, в котором живет обслуживающий персонал. Кэп направляется к входу в блок. Опомнившись, я останавливаюсь, возмущенно смотрю на него.

– Нет… Вы что?!

– Мне нужно пять минут. Пара вопросов. – Он старается быть терпеливым. – Не бойся. Поверь, это очень важно. Больше негде.

– Нет, я… я не пойду. Вы что, вы что думаете, вы за кого меня!..

– Го-осподи…

В глазах у него раздражение, словно он не знает, как уговорить непослушное дитя.

– Спокойно. Ничего такого мне от тебя не надо. Я пошутил про поцелуй. Пойдем, у нас очень мало времени.

Ничего не понимая, я все-таки следую за ним по обшарпанным ступеням. Ничего от меня не надо – это как? И какие еще вопросы? И как он здесь живет? Видимо, после увольнения его лишили хорошей квартиры.

Конечно, мы все обитаем тут не в хоромах. Не говоря об общей аскетичности жизни на Доре, предоставленные нам здания устарели даже по меркам дорян. Я-то, в отличие от других, как раз всем довольна, мы с мамой и на Земле жили скромно, а тут у меня, напротив, отличная светлая квартирка. Но вот для бывшего шефа…

Халупа его – крохотный закуток, совмещающий место для сна и кухню. Однако здесь довольно опрятно, немногочисленные предметы расставлены по местам. Вот только на стуле валяется невывернутая форменная рубашка, ее рукав свисает к полу, словно просит о помощи. Кэп безжалостно подхватывает ее, скомкивает и отбрасывает на топчанчик. Отпускает мою руку – я только сейчас понимаю, что он втащил меня сюда за руку, – и поворачивается ко мне.

– Меня зовут Питер. Можешь говорить мне «ты», забудь про начальника.

Потом садится на топчанчик и рассматривает меня, стоящую перед ним, словно студентку на экзамене. Я начинаю злиться – в первую очередь на себя. А когда я злюсь, я становлюсь смелей.

– Вообще-то ты мне и так не начальник!

– Ну да, – согласно усмехается он. – И не только тебе. Но придется представить, что я в прежней должности. Потому что сейчас я как раз занимаюсь тем, чем обязан.

– А именно?

– Твоей безопасностью.

– Я и без тебя в полной безопасности! – вскидываюсь я. – На Доре…

– Стоп, – перебивает Кэп. – Я буду задавать вопросы, отвечай как можно скорее, времени нет. Итак, главное. Кто… скажи… ты…

Он будто не смеет произнести что-то. Подобная нерешительность выглядит в нем странно.

– И давно ты… в миссии? – спрашивает он явно другое.

– Три месяца. А до этого…

– Я помню, – нетерпеливо отзывается он.

– Так вот, оказывается, это был испытательный срок, и я его прошла! – с гордостью сообщаю я.

Кэптэн морщится.

– И кто ты… Кто ты в вашей группе? – выдавливает наконец он и смотрит на меня с тревогой и надеждой одновременно. В его глазах мелькают непонятные мне мысли.

Отлично. Наконец-то мое самолюбие будет удовлетворено!

– Я – наживка, – заявляю я и гордо вскидываю голову. – Меня зовут Оса.

Он со стоном откидывается на топчане, ударяется головой о стену, а потом еще и еще раз – уже сознательно. Довольно сильно ударяется, между прочим, но гримаса боли на его лице появляется раньше. С изумлением смотрю на него.

– Ну, я так и знал! Так и знал, – в голосе его настоящее отчаяние. – Оса… Ну какая же дура.

Это не оскорбление, а констатация факта. А голос его становится безнадежным.

– И я сам… идиот… это я еще случайно… мог так и не узнать. Архивариус… а медосмотра нет! Конечно, у них был фонд наживок…

– Что?

Я уже ничего не понимаю вообще.

– Ты уедешь. – Он вскакивает и начинает ходить по крохотной комнатке, едва не задевая меня. – Завтра. Под любым предлогом.

Пячусь от него в угол.

– С какой это стати?

– На Землю. Немедленно. Я напишу твоей матери.

– Вот уж нет, – возмущаюсь я. – Ничего подобного. Я занимаюсь нужным делом, я защищаю Чистых. Ты что, ты против Чистых? Тогда ты, ты…

– Чистые? При чем тут Чистые… не против я них. Я против того, чтобы…

Он останавливается и смотрит на меня в упор.

– Скажи, объясни мне. Вот у тебя и у Чистого один и тот же ген. Почему ради того, чтобы сохранить его жизнь, надо рисковать твоей? Почему твой ген менее ценен? Ведь это же будущее Земли. Ты лишаешь ее будущего. Вот почему бы одному из них самому не пойти в наживки, а?

– Они намного ценнее! – запальчиво возражаю я. – Они уже сейчас приносят пользу миру. Они творят наше общее будущее!

– Общее? Они творят будущее, которое после их смерти так и не наступит, если вас всех, дураков и дурочек, уничтожат!

Я не могу придумать, что ответить, хотя ни капельки не согласна.

– Или почему им, таким продвинутым, – продолжает Кэп, – не отвлечься… хотя бы ненадолго, и не изобрести какой-нибудь более безобидный способ вылавливать тварей?

– Наверное, это очень дорого, – неуверенно отвечаю я.

– Ага! Дорого! Вот именно! Нет ничего дешевле человеческой жизни. Чужой жизни. И это – заметь – на планете, где нельзя убивать, даже защищаясь… Как это вяжется? А я знаю как… Но кто-то не желает, чтобы я знал.

Между прочим, хочется возразить мне, нам отлично платят, хотя дело, конечно, не в этом. Мои мысли путаются. Но одно я знаю точно: он совершенно несправедлив к Чистым! Они вообще не могут делать что-то практическое, к примеру ловить мутантов. Погружаясь в себя, они путешествуют по другим мирам и пространствам…

Но я не знаю, как подобрать слова, и вообще, почему я должна тут оправдываться? Не пойму, он считает меня героем или нет? Почему это я – дура, хотелось бы знать? А он, такой умный, что делает тогда на Доре?

– Тебя из-за этого… сняли? – внезапно догадываюсь я. – Ты был против программы защиты? Против нашей миссии?

Мне кажется или он действительно оценил мою догадливость? Во всяком случае, Дарк-Кэп выглядит еще более раздраженным. Он мотает головой.

– Мне это не нравилось, когда еще все затевалось. Я работаю здесь почти два года, и моей задачей было защищать наших ребят! А теперь их используют, словно их шкура менее ценна. А я выполнял свою работу. Обеспечивал безопасность нашего представительства, потом защищал новую базу. И – да, я открыто выступил против, причем сразу, год назад, когда началась эта ваша… миссия. И меня сразу же отодвинули от нее. В мои обязанности с тех пор входила только безопасность на базе.

– Ну, это логично, – рассудительно замечаю я. – Программа направлена на защиту Чистых, а не землян. Да к тому же ты сразу, как говоришь, был против.

– Слушай, ты, умник великий… – Питер кривится. – Прав я был или нет, но в этой «миссии» со временем стало не все так прозрачно. По крайней мере, за последние полгода кое-что изменилось. Сначала мне вдруг резко ограничили доступ к информации, а четыре месяца назад… как раз после того, как…

Он на время отвлекается от меня, что-то соображая или просчитывая.

Четыре месяца назад его разжаловали в сторожа, понимаю я. Я знаю это точно, потому что помню все, связанное с ним, но ему это знать, конечно, необязательно. Да и тема ему наверняка неприятна: ничего себе, сделал карьеру.

Не отсюда ли и растет его протест? Мне не хочется верить в это. Неужели такой человек, как он, из-за своей личной обиды… неужели он способен отрицать самое-самое важное? Самое лучшее, что есть в моей жизни!

– Как ты вообще можешь быть против? – возмущаюсь я. – Ведь это взаимопомощь! Если каждый будет думать только о себе, то наша Галактика… то…

– Да, да, да, «взаимопомощь», «уникальные гены», «наша Галактика», – передразнивает он. – Все это красивые слова. Ищи, кому выгодно, говорил Шерлок Холмс. Ну да, ты не знаешь, кто это.

– А ты… – задыхаюсь от гнева я, – ты – просто циник! У тебя нет ничего святого. Пойми, наша земная миссия никогда не забудется! Нам будут благодарны все поколения! Все планетные системы, все…

Питер тяжело вздыхает. Он стоит напротив, совсем рядом, и смотрит на меня как на непреодолимую стену тупости – тоскливо и зло.

– Как ты думаешь, почему сегодня погиб этот парень? За полгода это уже пятый случай. Причем последние два – с разницей в три с половиной недели!

– Какой еще пятый?!

Он останавливает жестом мои возражения.

– Не удивляйся, что ты не знаешь. Двое из них – со второй базы, и у нас о них не объявляли. Но у меня там приятель, знаешь ли.

Я стараюсь не показывать виду, но тот самый, липкий ночной страх внезапно оживает, словно холодная змейка скручивается где-то в середине груди.

– Они тоже не соблюдали технику безопасности? – с надеждой спрашиваю я.

– Да все они соблюдали. Первой была девушка со второй базы, у нее якобы случился разрыв сердца после захвата, но сказать можно что угодно. А ты знаешь, что иногда паралитические снаряды не действуют? Это значит, что мутант даже не остановится. Вам это, конечно же, не сообщили.

– Это… это слухи.

Ответ я вижу в его глазах.

– А… почему? Почему не действуют? – не выдерживаю я.

– Пока не знаю. Возможно, вызывают в теле этих тварей привыкание.

– Привыкание? Какое привыкание? Как они могут опять… Их же увозят…

– Куда?

– Не знаю… их заточают. В специальные тюрьмы.

– Где эти тюрьмы?

– Откуда я знаю! – злюсь я. – Потом их все равно отправляют в лагерь на Крезу, где никто не живет.

– Одно время на Крезу летал другой мой знакомый. Потом его уволили без причины. Но он рассказывал мне, что лагерь на Крезе очень маленький, и там…

Кэптэн бросает взгляд на часы:

– Ладно, хватит. Сейчас все равно времени нет, нельзя, чтоб в Управлении знали, что мы общались.

– Энн все равно видела нас.

– Это твоя болтливая подружка?

– Да. Она думает, что… будто у нас роман.

– Ладно. Пускай так и думает. Но общаться будем не здесь. Мне нужно твое расписание, когда и куда ты выходишь на следующую прогулку или захват. В общем доступе его нет.

– Правильно! Это закрытая информация.

– Для кого она закрыта? Разве что для мутантов. Я – не они. Иначе ты бы уже тут не стояла. Просто у меня сейчас нет вообще никакой информации. Никакой.

– Я не обязана тебе отчитываться.

– Послушай, ты! – Он приближается ко мне близко-близко, и мне кажется, он хочет меня задушить. – Мне некогда бороться с твоей упертостью. Мы встретимся и поговорим еще, а пока скажи, где и когда… – Он прерывает себя на угрожающей ноте. – Алекс! – его голос усилием воли смягчается. – Алекс, прошу тебя.

– Меня зовут Оса! – упрямо повторяю я.

– Черта с два! – сквозь зубы цедит Кэп, и, похоже, разозлился он не на шутку. – Не надейся, что я буду звать тебя этой кличкой. Какой идиот это придумал?

Я оскорбленно хмурюсь: такие клички, между прочим, есть только у наживок. Никогда, правда, не задумывалась почему. Наверное, чтобы выделить нас среди остальных – мы ведь особенные. Почему меня назвали именно так, мне тоже не объяснили.

– Ну, говори. Какой у тебя график? – давит Кэп.

– Откуда у нас график? Диспетчер направляет нам время выхода, и…

– Так говори время! – снова теряет терпение Питер.

– Сегодня ночью, – сдаюсь я. – Тридцать второй район, пятая линия. Мы нашли ее вчера, как раз перед тем как…

– Ладно, я понял. Подружкам своим скажешь, что я к тебе пристаю.

– А ты разве не…

– Нет, – отвечает он.

Как-то слишком быстро отвечает.

Мне становится обидно. Все это можно было бы терпеть, если бы он действительно… если бы это был просто предлог. А так – я не понимаю, зачем ему все это надо? И чего он усмехается, может, думает, мне нужны его поцелуи? А кстати… я бы еще раз попробовала. Вот сейчас наклонился бы и… От волнения у меня прерывается дыхание. Но он, оказывается, и не хочет!

– А чего ты тогда пялился постоянно? – Слова вылетают из меня сами, как пробка из бутылки, обида уже несется, не разбирая дороги, и я не могу ее остановить. – Я думала, я тебе нравлюсь!

– Нравишься, нравишься.

Нет, все-таки насмешка в его глазах невыносима!

– Тогда почему ты не подошел ко мне ни разу? Не заговорил?

– Зачем… – вздыхает он.

Я таращусь на него. Ну не начинать же ему объяснять, что человек должен бороться за свое счастье, к тому же у него была – уж я-то знаю – некоторая надежда, что я не стану его сразу отшивать… по крайней мере, дам ему шанс… хоть выслушаю разок…

– …Ну и зачем ты мне сдалась? – продолжает он. – Глупенькое упрямое дите с головой, полной штампов. О чем мне с тобой разговаривать?

Ну точно. Он понял, что я целовалась впервые в жизни. «Дите!» За кого он меня принимает? Он ничего про меня не знает!

– Я была лучшей в своем классе, больше того, в школе! – отчеканиваю я, выпрямляясь. – Я ездила представлять Землю на межпланетные олимпиады! И дважды занимала второе место по…

– Ну и когда и кого в этом мире образование наделило умом? – Он грустно усмехается. – Не говоря уже о совести…

– Ну и как же я тогда тебе нравлюсь? – ехидно замечаю я.

– Это у меня не от головы.

Новый вздох. Нет, он продолжает меня оскорблять, а почему я, собственно, это терплю? Все еще надеюсь, что он меня поцелует? Черта с два, так он выразился?

– А позвал меня сюда зачем? Зачем?

Мне очень хочется реветь.

– Потому что, – он мрачнеет и становится серьезным, – я не допущу, чтобы такой нежный цветочек был брошен в мерзкую пасть. Высажу тебя в оранжерею и накрою колпаком. И все. Больше мне ничего от тебя не надо. Будешь расти и набираться ума.

Он некоторое время молчит.

– Да, кстати, там с тобой был парень, брюнетик, он что-то пищал. Он к тебе клеится?

– Виктор? Да! И, между прочим, он специально перевелся к нам в группу!

Пусть знает – есть люди, которые не считают, что со мной не о чем говорить… правда, не уверена, что Виктор собирается разговаривать.

– Он тебе не поможет. Не защитит.

– Да с чего ты решил, что я в опасности? – выговариваю я наконец ключевую фразу, которая все это время находилась на задворках сознания – ее сильно вытесняла мысль о его губах.

– Да, вот еще… – Он как будто не слышит. – Если они узнают, что мы общаемся, а они узнают, то могут начать тебя прослушивать. Я ведь неблагонадежен. Меня-то не рискнут, я сразу их вычислю. Дай!

Он требовательно тянет к себе мою руку с коммуникатором, заходит в непонятную мне программу и что-то настраивает, склонившись к моей ладони.

– Ну вот, теперь, если кто подключится, услышит один лишь шум.

– Тогда они поймут, что ты что-то сделал…

– Отлично. Вот и посмотрим. Если что-то предпримут, может, и ты поймешь наконец!

Он поднимает голову, в его темно-серых глазах – все еще сосредоточенное беспокойство, и он слишком близко, так близко, что…

Наверное, он чувствует нечто похожее, потому что придвигается ко мне почти вплотную, осторожно берет светлую прядку моих волос, выбившуюся из строгой прически, легко проводит рукой по моей шее, возвратив прядку за ухо. Ох… Потом его губы едва прикасаются к моим – так, словно он лишь чуть-чуть пригубил родниковой воды из источника. Какие интересные сравнения приходят мне на ум даже в такой момент! – а он еще говорит… Додумать фразу не успеваю, потому что его губы, оставив мои, так же едва-едва притрагиваются к уголку моего рта, к щеке, к моему веку, виску, оставляя на коже мурашки от его неровного дыхания. Другая его рука сжимает мою повыше локтя, но потом… Потом Питер отстраняется и довольно долго глядит на меня – невыразимо печально. И мне тоже становится ужасно грустно.

– А это что было – тоже «не от головы»? – весело спрашиваю я.

Я всегда стараюсь веселиться, когда мне тоскливо.

– Вот именно, – подтверждает гадкий Кэп. – Извини, я обещал тебя не трогать. И за прошлый раз тоже… прости. Да и…

Он замолкает, не закончив. А мне почему-то становится плевать на самолюбие, просто очень-очень больно.

– Значит, ты меня не любишь… – говорю я тихо и утвердительно.

Я не выпендриваюсь и не обижаюсь. И мне больше не до притворства.

– Я не могу. Любить. Наживку!

Он произносит это тихо, но словно вколачивая каждое слово в мою голову.

– Не могу. Не могу представлять, как тебя разрывает зубами монстр. Он разрывает при этом меня, ясно? – с яростью произносит он и добавляет уже без надрыва, деловито-бесцветно: – Все. Иди. Постарайся выйти незаметно. Наври что-нибудь своей подружке. Ночью в городе я найду тебя сам, но ты подыграй, если что, поняла?

Я киваю. Вообще я становлюсь какой-то слишком послушной. И грустной. Никогда еще мне не было так грустно на Доре, как сейчас, когда я бреду домой из его серого блока. Ну ладно, «не от головы», пусть. Но хоть бы поцеловал меня по-человечески, может, немножко и веселее бы стало, после всех этих рассказов о привыкших к паралитическим пулям монстрах, которых нельзя остановить.

И ведь все он, наверное, выдумал. А было же так хорошо! Так чисто, светло, понятно. Все объяснено. Все резонно. Вот умеют же некоторые испортить другому радость… Радость?

Я начинаю вспоминать свою жизнь на Доре. Как мне предложили миссию. Как я тотчас же согласилась. Как вышла на первую «прогулку». Как подружилась с Леди и Энн, как Виктор попросился к нам в группу. Но почему-то больше не испытываю никакой радости при этих воспоминаниях, они кажутся серыми, плоскими, хотя раньше все было иначе.

Иначе ли? Радовалась ли я по-настоящему хоть чему-нибудь, начиная с этой весны? Я прибыла на Дору семь месяцев назад. Четыре месяца, как Питера уволили из Управления. Три месяца, как я стала Осой и мне начали сниться кошмары, эта тварь в деревенском платочке. А Питера не было, ни в коридорах, ни в столовой. И я вдруг понимаю, что самыми лучшими в моей жизни на Доре были те моменты, когда я могла видеть Питера, встречать его в коридоре, ловить его странный взгляд. И ощущать, что я почему-то нужна. Не всей Доре, человечеству и Вселенной, а одному этому вреднющему Кэпу. Не потому ли я все эти пустые месяцы открывала его расписание – чтобы лишний раз убедиться, что он вообще существует, что он здесь, на Доре.

Да ну и ладно – «дите» и «оранжерея». Пускай. Главное, что он теперь снова рядом и не бросает меня, и придет сегодня ночью ко мне на «прогулку». А может, и поцелует меня еще… Буду думать об этом. И не стану сейчас ложиться, не люблю спать днем, до захвата. Высплюсь завтра утром, когда все закончится.

* * *

Мы чувствуем друг друга. Я и тварь. Нет, не совсем так. Она всегда опережает меня и находит первой. Это уже потом я ощущаю ее неудержимую ненависть, можно сказать, вижу, как она тянется ко мне, словно следую за невидимой нитью, пока страх скручивает меня изнутри. Могу проследить с точностью до полуметра, знаю, где стоит эта тварь – у двери, у окна или уже движется мне навстречу.

«Везет, у тебя сверхспособности!» – сказала мне однажды Энн. Я тоже сначала так думала, когда мне впервые открыли, что я, оказывается, не обычный человек, а практически ясновидящая и моя миссия – выискивать врагов.

Как же… выискивать… Да я бы бежала от этой пронзительной ненависти как можно дальше. Мне ее навязывали, меня ею пробивали, а я только и могла, что изо всех сил терпеть и оставаться на месте, готовясь к встрече. Даже при том, что рядом со мной всегда несколько человек с паралитическим оружием, это очень страшно. Однажды в детстве на меня вот так неслась собака. Огромная, с оскаленной пастью, полной слюны, она приближалась ко мне большими скачкаˊми. Я тогда забежала за дверь, но она успела прихватить меня за пятку. Психолог, готовивший меня к миссии, помог проработать этот страх. И – о да, собак я теперь не боюсь. Даже если целая стая будет лететь мне навстречу, чтобы разорвать. Потому что нет ничего страшнее, чем оскаленное лицо пожилой женщины в деревенском платочке.

Вот если бы у меня действительно нашлась сверхспособность – дар предвидения там или целительства. Хотя… показывали мне одного на Земле, говорят, целитель. Что-то не заметила радости на его лице. И подумалось: а может, у них то же самое? Может, они тоже не рады тому, что нечто стучится в их голову, не спросясь, и заставляет видеть то, чего видеть не хочется, – чужие беды или опухоль в теле друга?

А первый раз… Это была не «прогулка», меня привели в изолятор, где находился только что пойманный мутант, чтобы я смогла испытать свои ощущения, понять, как это происходит, проверить свои возможности. Мне сказали, что он заключен в одну из камер, и отправили гулять по длинному коридору. Я шла в предвкушении, как сейчас вдруг увижу, почувствую, укажу пальцем. А потом мне под сердце вполз неизъяснимый ужас, и багровая нить протянулась от моего вмиг ослабевшего тела, прямо из солнечного сплетения, в одну из комнат. И только через секунду с другой стороны двери начала биться тварь, пытаясь добраться до меня…

Но я с этим справляюсь. Потому что герой. Это не хвастовство, это единственное, что дает мне силы. Я герой, все в Управлении мной восхищаются, руководство относится с уважением, я спасаю Чистых и будущее мира. И я на самом деле ничем не рискую. Это неприятно, страшно, я не скрываю. Но мне ничего не грозит. Ничего не грозит. Ничего не грозит.

Ночью во время захвата я повторяю себе это чаще. Ночью все по-другому. Днем тварь никогда на тебя не кинется, разве что ты останешься совсем одна где-то на пустыре, как тот несчастный Чистый в лесу. У тварей психология хищного зверя. Какая-то интуиция – или программа – заставляет их таиться и не вылезать днем, но ночь – их время.

Я не знаю, зачем Питер спрашивал у меня место операции. Мне не хочется, чтобы он был здесь, мне неприятно, что он увидит, как тварь ринется на меня. Тем более сейчас со мной надежная команда: моя охрана – старший в группе Плав, Виктор и еще трое постоянных ребят из группы захвата. И все вооружены, даже я. Оружие у нас бесшумное, так что доряне даже не проснутся.

Меня научили стрелять, и в тире я попадаю в одни десятки, но еще ни разу тварь не была остановлена моим выстрелом. Я не то чтобы не успеваю… но словно теряю волю от страха, когда вижу приближающуюся ко мне фигуру, встречаю эти глаза.

Но это нормально. Меня давно «успокоили», что так происходит не только со мной. И на что мог надеяться тот, погибший вчера парень? Еще никому из нас не удалось это преодолеть.

* * *

Мы выходим с подземной парковки в город. Он неплохо освещен, но малолюден, доряне не любят ночного времени. Вокруг – полная тишина.

У нас-то на Земле даже сейчас, ночью, над головой полно огоньков леткоптеров, рассекающих небо. Дорогие машины парят бесшумно и плавно, их хозяева возвращаются из ночных ресторанов. Дешевые рабочие капсулы летят низко и слегка тарахтят.

Но здесь небо над нами закрыто огромным высоким куполом, а все средства передвижения находятся под городом. Подземное пространство Доры прорезают не только ярко освещенные скоростные шоссе, но и широкие туннели с более медленными автомобилями, рассчитанными на несколько десятков человек – подобие древней земной подземки. У нас она давно не используется по назначению, в метро теперь музеи и ресторанчики.

Сеть подземных лифтов соединяет между собой парковки под многоквартирными домами. Выходов с парковок для такого огромного города не слишком-то много, а в самом центре их нет и вовсе, поэтому немалую часть пути доряне проделывают снаружи. По глянцевому полу, заливающему весь пешеходный город, текут подвижные ленты, как ручейки, стремящиеся с разной скоростью по улицам и площадям. Никакого другого транспорта на поверхности нет. Кстати, говорят, что у нас на Земле такие дорожки придумали еще древние фантасты (это те, кто сочинял нам настоящее). Но на Земле их изобретение не прижилось, разве что в огромных выставках-магазинах – из конца в конец. Земляне предпочли подняться в небо и летают, даже если надо просто добраться до соседней улицы. А чего, собственно, не летать, если можно посадить свой леткоптер на крыше любого здания? Если, конечно, найдешь место для парковки.

А здесь летать можно только над куполом, и это междугородние корабли, оснащенные почти как космические, потому что в атмосферу Доры постоянно проникает космическая пыль, куски метеоритов, а большую часть года еще и льют беспрестанные дожди. Из окон беспилотного корабля не видно ни зги. Так что бедняги-доряне даже не представляют, как выглядит открытое небо, и, похоже, не знают, что потеряли.

– Рожденный ползать летать не может, – говорит, с тоской глянув на черный ночной купол, Виктор, словно читает мои мысли.

– Это откуда фразочка? – интересуется Плав.

Виктор пожимает плечами.

– Русская народная поговорка, – не слишком уверенно отвечаю за него я.

Виктор держится рядом со мной, и я очень ему благодарна. Кажется, он хочет взять меня за руку, но я делаю вид, что не замечаю.

Единственный местный, которого встречаем на парковке, – дежурный. Его функции нам неизвестны, знаем только, что дежурные всегда стоят на выходах в город. Этот разглядывает что-то интересное на светящейся ладони; услышав шаги, бросает на нас любопытный взгляд: ну а как, все же земляне, вооружены до зубов – нами здесь интересуются. Мы скрещиваем на груди руки – знак местного приветствия, дорянам нравится эта любезность. Он скрещивает руки в ответ, не гася изображение на ладони, затем снова углубляется в просмотр.

А может, этот взгляд вовсе не любопытный, а настороженный? Трудно сказать точно, когда имеешь дело с дорянами. Между прочим, кожа у них настолько бледная, что мы кажемся им темнолицыми, даже европейцы. Брови, ресницы, губы – все белое, как у привидений. Для меня это несколько неприятно. А в остальном – люди как люди. Ну то есть доряне. Мутанты практически ничем не отличаются от них внешне. На Доре, в отличие от Земли, только одна раса, что не удивительно, так как планета большей частью состоит из океанов и непроходимых лесов, а все население проживает в нескольких огромных городах. Видимо, так сложилось исторически в непростых климатических условиях Доры: людям пришлось собираться вместе, под куполами. Космопорт и Стеклянный дом находятся только здесь, в столице, поэтому мы тут, по большому счету, на страже врат. Так мне объяснили, когда вербовали.

Глаза у дорян интересные, я люблю их тайком разглядывать, больно уж велик диапазон цветов, от светло-желтых до насыщенно-зеленых, встречаются карие и голубые, но совсем иных оттенков, чем у землян, не очень большие, глубоко посаженные, но ярко выделяющиеся на лице, если не закрыты треугольничками век. Роста они почти такого же, как и мы. Зато Чистые на пару голов выше. Хотя я до сих пор не знаю, являются ли Чистые коренными жителями Доры или прибыли сюда с другой планеты.

Мы становимся на первую из полосок, почти сразу перемещаясь с нее на ту, что движется быстрее. Я давно научилась удерживать на них равновесие, это легко. Во время поездки я слежу за картой. Даю группе знак, где сойти. Мы приближаемся к дому, который я нашла вчера, и встаем на перекрестке, чтоб было где развернуться в плотно застроенном жилом квартале. Вокруг ни души. Полукруглое здание занимает огромную площадь, но в нем всего три этажа – купол не позволяет строить высотки. Ни одно окно в доме не светится, впрочем, местные регулируют свои треугольные окна так, чтобы снаружи ничего не было видно. Эти окна сидят глубоко в стене и по форме напоминают мне глаза дорян. Здание незряче таращится на меня, как многоглазое чудище.

Но не все окна в нем слепы. За одним из них ждут – напряженно ждут меня. Именно меня и никого другого.

Я ощущаю ее почти сразу, метров за триста. Даю знак остальным. Она все там же, в той же квартире, за тем же окном. Эти твари почти никогда не покидают своих мест. Интересно, что они делают все это время? И делают ли вообще что-нибудь? Мне никогда этого не узнать, и, пожалуй, оно и к лучшему.

Теперь я существую сразу в трех измерениях. В одном я общаюсь с группой, показываю им направление опасности, бесстрашно улыбаюсь. В другом – покрываюсь липким потом и стараюсь удержать руки, чтобы не дрожали. И одновременно я двигаюсь вместе с тварью. Вот сейчас она одним прикосновением открывает бесшумную дверь на втором этаже, спускается по ленте во внутренний двор, стараясь держаться вдоль стены, а затем быстро пересекает его и на несколько секунд замирает.

Ее пока не видно. Но я знаю, что она вон там – за тем поворотом, теперь она выдвигается из внутреннего двора в сторону улицы, сначала медленными осторожными движениями, как крадущийся хищник, затем начинает ускоряться. Чем она ближе, тем сильнее ее ненависть, тем больнее сдавливает мне голову.

Слава богу, между мною и тварью будет еще приличное расстояние, когда она покажется. Грамотная расстановка группы – залог моего спасения. Делаю новый знак, и ребята рассеиваются вокруг меня на расстояние выстрела, что не так легко сделать на таком пятачке. Твари безразлично, есть ли у меня защитники и что ей угрожает. Если она дождалась меня, если у нее появилась возможность убить меня – она кинется, обязательно кинется. И не отцепится до тех пор, пока… В общем, никакая боль не заставит ее отцепиться, и даже когда жертва будет мертва, тварь продолжит терзать ее тело. Только парализующая пуля может остановить мутанта. И никто не промажет, будьте уверены. Вот только…

Тварь уже близко, а я вдруг вспоминаю слова Питера и внезапно представляю ту, в деревенском платочке. Я знаю: если это она – то мне конец, меня ничто не спасет. Со мной такое впервые: еще секунда – и я повернусь к ней спиной и побегу куда угодно. Но она все равно догонит меня, и…

Я уже готова заорать, крикнуть всем, что надо бежать, спасаться, а потом рвануть отсюда скорее, спрятаться в какую-нибудь щель, забиться туда поглубже…

Но тут появляется зомби, и я понимаю, что это не она, не та. Сейчас это мужчина, он не успевает приблизиться ко мне даже на десять метров, как в него одновременно летят заряды из пяти стволов. Мое оружие бессильно опущено вниз – увы, как обычно. Тварь замирает и валится как бревно на живот. Моя миссия выполнена. Я жива. Все отлично.

Провались ты пропадом, Кэп, со своими кошмарами!

* * *

Не понимаю, что на меня нашло? Как мутант мог оказаться той тварью в платочке? Она давно в тюрьме, далеко отсюда, или уже на Крезе, маленьком и далеком сателлите Доры.

Мы возвращаемся. Мне стыдно за свою реакцию, но, кажется, никто ничего не заметил. Питер так и не появился, ну и не надо. Виктор держит меня за руку – теперь я ему позволяю – и остроумно шутит. Я почти не слышу его, но поощрительно улыбаюсь и иногда смеюсь с остальными. С обездвиженной тварью остался один из парней, мы уже вызвали другую группу, которая ее заберет.

Напряжение не отпускает меня, я прислушиваюсь к своим ощущениям. Ночью мутанты гораздо активнее, некоторые из них могут выйти из логова и оказаться поблизости. Расслабляться опасно, нельзя забывать случай с погибшей девушкой. Так что мы должны как можно скорее добраться до базы.

На этот раз все без приключений. Завтра меня, как обычно, будут чествовать в столовой и поздравлять все, кого ни встречу. Завтра мой день – я герой. И буду отдыхать всю долгую девятидневную дорианскую неделю.

Уже сейчас нас по традиции встречают диспетчеры, которые отслеживали наше передвижение: дежурный руководитель – сегодня это Таниа (очень люблю эту немолодую приятную женщину с короткой стрижкой), несколько сотрудников, работающих ночью. Все пожимают нам руки и поздравляют – мою группу не меньше, чем меня, ведь они тоже герои, уж мне ли не знать. Они в который раз спасли мне жизнь, и этим все сказано.

Мы идем в столовую – нам полагается горячий ужин, или это уже завтрак, неважно. Обычно я здесь не задерживаюсь, ребятам разрешено немного выпить, а я пить не умею и не люблю. Да и аппетита у меня обычно после захватов не бывает. Минут через десять найду предлог и сбегу, как обычно.

Почему все-таки не было Питера, раз он так за меня волнуется? Это только наживкам не позволено выходить без двух вооруженных спутников даже днем. Пока не знала, кто я на самом деле, удивлялась, что меня так долго не выпускали с базы, списывая все на затянувшийся карантин. Обычно он длится на месяц меньше, что тоже немало – доряне плохо переносят земные инфекции.

Остальным ходить в город не возбраняется в любое время, надо только отметиться и записать цель выхода. Был случай, когда один из наших парней влюбился в дорянку и ходил к ней на свидания, а целью выхода так и указывал: «безумная любовь», все очень смеялись. Так что Питер, если бы захотел, мог даже пойти с нами. Ну не официально, конечно, а присоединился бы где-нибудь в городе. А завтра он наверняка дежурит, и я снова его не встречу. А вдруг он опять пропадет надолго и не станет показываться в Управлении?

Тайком я открываю общее расписание дежурств. Пролистывая его, привычно отыскиваю строку «технический выход». И ничего не понимаю: Peter Captain стоит в расписании на прошедший день – так и указано, p. m. То есть он заступил на дежурство практически сразу после нашего утреннего разговора у него дома, и вот уже пара часов, как закончил. И чего это вдруг ему понадобилось меняться и дежурить два дня подряд?

Виктор предлагает мне пива. Я привычно отказываюсь, но тут… В столовой появляется он – Дарк-Кэп, собственной персоной. От неожиданности я на мгновение замираю. Питер оглядывает всю нашу компанию и, разумеется, видит меня – ну и пусть! Я-то его не вижу и видеть не желаю. Поворачиваюсь к Виктору и с самой очаровательной улыбкой протягиваю ему свою кружку. Еще несколько минут я кокетничаю с Виктором, хихикаю и даже позволяю ему положить руку на спинку моего стула. Когда я украдкой перевожу взгляд, желая насладиться произведенным эффектом, то обнаруживаю, что Дарк-Кэпа в столовой нет.

И, кажется, я не хочу больше пива. Я хочу домой…

* * *

Утром я не иду на завтрак, потому что представляю, как меня чествуют, а мне этого сейчас совершенно не надо. Вместо завтрака сижу на диванчике, закутавшись в одеяло, и реву. Иногда, ничего не видя от слез, протягиваю руку к столику, нащупываю и надкусываю недоеденный со вчерашнего дня бутерброд. Мне очень-очень себя жалко, и в этом есть какое-то горькое удовольствие. Не помню, когда я плакала в последний раз – кажется, еще в школе. Когда слезы чуть утихают, усилием воли вспоминаю что-нибудь – маму, например, или злого Кэпа, или эту тварь в платочке – и всхлипывания вновь переходят в рыдания.

За этим занятием проходит не меньше часа. Настенный коммуникатор периодически освещается, принимая сообщения и звонки звук, – я выключила еще вчера. Наручный коммуникатор тоже вспыхивает и гаснет. Наверное, это Энн, хочет узнать, где я и почему не пришла.

Потом рыдания резко прекращаются, словно кто-то нажимает на кнопку. Я бодро вскакиваю и иду в душ. Настроение улучшается с каждой секундой. И что это было со мной? Вот глупости. Не думала же я действительно проторчать здесь весь день одна?

Энн наверняка собиралась пригласить меня в город. Выход неофициальный, но пока с нами дружат Плав и Виктор, у меня всегда есть двое сопровождающих. А вдруг они ушли без меня? Торопливо включаю звук на наручном коммуникаторе и звоню подруге.

Через пару часов мы уже гуляем в центре. Глаза у меня все еще немного блестят, зато нос совершенно не красный – мама научила меня, как этого избежать: даже когда рыдания в самом разгаре, я не забываю о том, что нельзя тереть лицо. Благодаря загадочному блеску в моих глазах Виктор сочувственно и вопрошающе смотрит на меня каждые две минуты.

Дорианская еда нас совершенно не интересует – кто может в здравом уме это есть? Конечно же мы снова идем в парк развлечений, все наши дороги обычно ведут туда. Тварей я не чувствую, да их и не может быть здесь, среди такого количества народа, днем. И потом, они прячутся в жилых кварталах, а парк занимает не один десяток километров. Это еще одна из причин моей любви к нему.

Наши мнения разделяются: на охоту, куда тянет остальных, сегодня я не хочу. Это, конечно, здорово: заходишь в павильон, тебя экипируют, вручают оружие и отправляют, например, в дорианский лес. Он совсем как настоящий, в нем живые деревья и растения. А можно выбрать побережье моря. Его вода отражает небо без купола, поэтому море кажется густо-фиолетовым. Поверхность у него не гладкая, как на Земле. Из воды, где целыми массивами, а где небольшими холмиками, торчат затопленные горные гряды, все с плоскими вершинами, словно тоже боялись устремиться ввысь, спрятались для надежности под водой и теперь опасливо оттуда выглядывают. Есть и красные пустыни с глубокими ямами-пещерами, в которые можно спуститься, чтобы погулять под землей. Или редкие темно-зеленые равнины вблизи городов, на которых пасется забавный, на наш земной взгляд, скот. Круглые, как шары, барашки с небольшими крыльями, подскакивая, перепрыгивают друг через друга. Барашков, если они застывают на месте, легко перепутать с другими цветными шарами, которые на самом деле оказываются тесными переплетениями веток – низкими дорианскими кустами. В их липкой сердцевине – гнезда небольших зверьков, очень похожих на кротов и роющих подземные туннели не хуже них.

Правда, долго любоваться и разглядывать пейзажи не получится – из-за каждого дерева и холма на тебя будут выскакивать дорианские хищники. Они потрясающие, хотя и не очень крупные. Никакое описание не сможет передать красоту и мощь темно-синего животного с огромными белоснежными зубами или скорость грациозно-гибких красных зверьков, которые могут спрыгнуть на тебя с ветки. Даже из воды может вылезти нечто одновременно восхитительное и ужасное, напоминающее дракона с рыбьей головой.

Животные, конечно же, цифровые, никто не стал бы заточать здесь настоящих, это по дорианским понятиям безнравственно. И даже в цифровых стреляют якобы из паралитических пистолетов: никакой крови, никаких убийств, даже воображаемых, – здесь больше всего боятся развить в детях склонность к насилию. Собственно, и охотой это называем только мы. Доряне произносят другое слово: «прогулка»… Что-то мне это напоминает.

Если ты не успеваешь отреагировать и выстрелить, за тебя это сделает возникающий из-за холма «защитник», но до этого ты в полной мере сможешь насладиться видом летящего на тебя существа с вытаращенными глазами и слюнявой клыкастой пастью. Только если накануне на тебя не летела другая туша с раскрытым слюнявым ртом. Так что на сегодня меня увольте.

Зато я хочу на скоростной аттракцион и, конечно же, в космопутешествие.

– Может, на исторический? – предлагает Леди в поисках компромисса. – Там мы еще ни разу не были.

– Скукотища, – зевает Плав. – Я ходил однажды, как только прилетел. Сделано классно, но какой смысл в чужой истории? Одни доряне побивают других сначала копьями, а потом чем-то вроде химического оружия, а потом исправляются и становятся паиньками. Везде одно и то же. Да еще что-то там про Прилусту, вроде как там почти те же доряне, родственники они, что ли. Я на земной-то истории всегда спал.

– Прилуста? – настораживаюсь я. – Говорят, что Чистые прилетели с Прилусты, вроде бы спасаясь оттуда. Там что-то об этом сказано?

– Чего-то наверняка сказано, – усмехается Плав, – но по-дориански.

Я мысленно киваю: наших знаний языка для серьезного экскурса в историю явно недостаточно. А жаль. Хотела бы я поговорить об этом с кем-то из местных. Общаются они с нами вроде бы с удовольствием, как с желанными гостями, вот только дальше обычных приветствий разговор никогда не заходит, отчасти, конечно, из-за языка, а отчасти потому, что местные обыватели, кажется, воспринимают нас как полезных, смышленых, но не слишком развитых гуманоидов.

– Так что будем делать? – нетерпеливо спрашивает Леди.

Плав вздыхает, с сожалением оглядываясь на охотничий павильон.

– Ладно, пошли на скоростной.

– Идите на охоту, – предлагаю я. – Здесь нет никаких тварей в радиусе пятидесяти километров, ручаюсь.

Все переглядываются. Инструкцией категорически запрещается оставлять наживку хотя бы без двух защитников.

– Я буду с тобой, – тотчас же говорит Виктор и, похоже, его не слишком расстраивает перспектива сегодня не поохотиться.

– Вот и отлично! – радуюсь я. – Тебя мне вполне хватит. Тогда мы – на американские горки!

Плав якобы неохотно кивает. Расходимся, довольные друг другом, хотя Плава, кажется, мучает совесть – настолько, что он даже не поправляет нас как обычно. Мы с Виктором смеемся: только мы вдвоем называем этот старый земной аттракцион «американским», остальные уверены, что горки как раз «русские».

Однако они дорианские и совсем другие. Кабинки перемещаются, словно по воздуху, без видимого механизма, но по определенному спиралевидному маршруту вокруг всего парка, при этом ямы, резкие подъемы и повороты здесь тоже гарантированы. Поэтому дорян тут обычно нет, разве что не остепенившиеся подростки. Виктор сияет: следующие полчаса мы будем сидеть, тесно прижавшись друг к другу, и с огромной скоростью пролетать под самым куполом города, как будто нас носит ветром. В дневное время, если нет постоянно льющего дождя, как сейчас, а небо прозрачно, можно даже увидеть, как мелкие осколки метеоритов врезаются в купол.

Выходим с аттракциона. Пошатываясь, повисаю на Викторе, чтобы удержаться на ногах. Интересно, если бы сейчас появился мутант, Виктор бы в него попал? Немного придя в себя, двигаемся в сторону охотничьего павильона и плюхаемся на мягкую скамейку в ожидании наших. Виктор начинает рассказывать одну из своих баек – мне кажется, он сам их сочиняет, и у него здорово получается. Наверное, он мог бы стать писателем, а вместо этого таскается здесь с паралитическим пистолетом. Так что он тоже, без сомнений, герой.

На соседних скамейках восседают, покачиваясь, дорианские мамаши. Собственно, мы сейчас на детской площадке, если можно так назвать нечто напоминающее космодром. Вон там, левее, дошколята – катаются, как на пони, на маленьких толстых зверьках с широкими спинами и короткими лапами. А прямо перед нами на небольшой высоте кружатся и сталкиваются прозрачные шарики-капсулы с белобровыми разноглазыми малышами не старше четырех. Столкновения мягкие и безопасные – шарики, встретившись, отлетают друг от друга, малыши хохочут. Похоже, эта высота – предельная для дорян, потому что, повзрослев, они и на нее-то не поднимаются.

На космопутешествиях мы вообще были в прошлый раз одни. Сюда ходят только туристы да группы местных школьников, проходящих устройство Вселенной. А аттракцион потрясающий. Частично он расположен под землей, хотя основу составляет, я так понимаю, интерактив. Но при этом – ощущение полнейшей реальности! Капсула, в которой ты сидишь, настолько прозрачна, что кажется, будто она растворилась в межпланетном пространстве. И ты летишь. Летишь от Доры к другим планетам галактики, можно и за ее пределы, зависит лишь от времени и цены билета, с любой скоростью. Капсула облетает планеты и звезды, показывая их так близко, как ты захочешь. Можно зависнуть над одной из них и прослушать экскурсионную программу, но, как верно говорит Плав, для нас это бесполезно. Дорианский я учила с семнадцати, но понимать сложную речь в таком темпе так и не научилась. Автопереводчики тут не подходят, в дорианском слишком много нюансов, и автоматический перевод искажает смысл – только запутаешься.

В прошлый поход мы гуляли по этой планетарной системе, где на довольно далеком расстоянии вокруг своего большого, но ленивого светила вертятся Дора с Прилустой. В другой раз мне интересно было бы «долететь» до нашей Земли и попробовать понять, что о ней говорят местные.

Одна из дорианских мамаш, забеспокоившись, спешит мимо нас к ребенку. Я с интересом разглядываю ее. Все-таки забавные у них представления о красоте: чем белее, тем красивее. Молодая женщина напоминает снежную королеву: на лице у нее нарисована, нет, даже налеплена, настоящая изморозь, длинные белые пушистые ресницы явно искусственные. Надо спросить у Леди, где можно прикола ради купить подобную тушь, пошлю своей подружке на Землю. Я-то косметикой вовсе не пользуюсь, по-моему, это смешно, и дорянки – лишнее тому подтверждение. Интересно, как относится к этому Кэп. Никогда не видела рядом с ним ни одной девушки.

Виктор неожиданно умолкает, я поворачиваюсь к нему, испугавшись, что он обиделся, – я ведь совсем не слушаю. Но он смотрит за мое плечо расширенными глазами. Я поворачиваю голову и тоже вижу его.

* * *

Это Чистый. Впервые встречаю его в реальности. Он стоит в самом центре детской площадки, а вокруг, сшибая друг друга и ударяясь об него, летают малыши. Хоть это и ощущается, наверное, не больнее, чем удар подушкой, но все-таки неприятно, удивительно, что он совершенно не реагирует, даже не пытается уклониться. Высокий, вытянутый, с длинными серыми – я думала, они серебристые – волосами, он стоит в самом эпицентре «побоища», и шары отталкиваются от его головы как от чего-то неодушевленного, она только смещается под ударами вправо-влево, как боксерская груша. Это было бы смешно, если бы не выглядело так странно.

Почему-то я сразу понимаю, что он здесь именно из-за детей. Хочется сказать «ради детей», но боюсь, это неправда.

– Что он делает? – тихо спрашивает Виктор. – Воздействует на них? Умиротворяет? Воспитывает, что ли, мысленно?

– По-моему, он их… осмысляет, – неожиданно нахожу нужное слово я.

Не просто «изучает», а проникается смыслом, проецирует этот смысл куда-то в будущее, возможно. Подумав так, начинаю собой гордиться. А Питер считает меня дурочкой! Надо запомнить фразу и выдать ему при встрече… если она еще будет, встреча-то.

Настроение у меня портится. Я смотрю на Чистого, и во мне поднимается раздражение. У меня, между прочим, такой же редкий ген, и тварь распознает меня мгновенно. Однако Чистому нет до меня никакого дела. Он не чувствует во мне родной души. Его не волнует, что меня мучают по ночам кошмары, что я вместо него встречаю мутантов, летящих на меня, чтобы разорвать. Он просто гуляет, видите ли, в парке, не желая прятаться в Стеклянном доме. И как бы еще нам не пришлось его провожать – впрочем, попробуй ему навяжись… Не ходить же за ним, куда он – туда и мы.

– Надо вызвать группу? – вторит моим мыслям Виктор. – Если что, его некому защитить.

– А мы? – слышится голос Плава.

Они только что подошли и тоже уставились на Чистого.

– Мы здесь ради Осы, – возражает Виктор.

– А Оса – ради него, – тихо говорю я, и все молча смотрят на меня.

Только ради таких моментов и стоит терпеть ночной страх, но Дарк-Кэп умудрился испортить мне и это скромное удовольствие, поэтому сейчас я лишь морщусь под их уважительными взглядами.

– Ой, да хватит вам! – Леди приходит в себя первая. – В городе они никогда не бывают одни, наверняка сейчас вокруг них куча охраны. Да вон же, смотрите!

Действительно, поодаль располагаются двое дорян в форме охранников. Но они, в отличие от меня, не узнают о приближении твари. Интересно, а сам этот Чистый, почувствовав тварь, даст кому-нибудь знак или продолжит свои наблюдения, пока его не сожрут? Не удивлюсь, если второе.

Внезапно я испытываю настоящий кураж. Или как это еще назвать, когда ты вдруг понимаешь, что сделаешь сейчас нечто из ряда вон выходящее и никто тебя не остановит? Тем более что капсулы с доряшатами уже приземлились, а следующий залет минут через десять. Я вскакиваю со скамейки и решительно направляюсь к Чистому, встаю прямо напротив него, заглядываю ему в глаза. Голова у меня значительно ниже, но не заметить-то меня никак нельзя!

Но он не замечает.

Кстати, «чистые» они, очевидно, только в душе. В Стеклянном доме за ними ухаживают, бреют, одевают и обувают. Доряне очень трепетно относятся к антуражу. Но этот, видать, давно не был в Стеклянном доме. Одежда, похожая на монашеский балахон, если и была когда-то белой, то недолго. Пояс он, видимо, потерял, поэтому подпоясался тонкой гибкой веткой от желтого дерева. А в начинающей отрастать серой, как и волосы, бороде застряли несколько крошечных лепестков – наверное, прицепились, когда он подбирал с земли эту ветвь. Допустить, чтобы кто-то сломал у дерева ветку, здесь невозможно.

Поскольку он не обращает на меня никакого внимания, я могу рассматривать его без всякого стеснения. Даром что вокруг уже собрался народ: невиданное зрелище для дорян – кто-то пристает к Чистому!

До моего поступка все взрослые посетители вежливо его обходили, делая приветственные благоговейные знаки, на которые он обращал внимания не больше, чем сейчас на меня. Его охрана теперь тоже приблизилась, на лицах у всех написано любопытство и недоумение. Но мне плевать! Я знаю, что такое страх, и уж это точно не то, что я испытываю сейчас.

Лицо у него, в отличие от обычных дорян, длинное и продолговатое, хотя такое же белое, как и у всех. Поэтому он еще больше, чем они, напоминает привидение. Длинные бледные кисти рук сложены на груди в замочек, но вывернуты ладонями наружу – то ли в знак отторжения, то ли, наоборот, открытости и беззащитности. Темно-бутылочного, почти черного цвета глаза посажены глубоко, они огромные для землянина, но, скорее, средние при его размере головы.

– Здравствуйте, – произношу я по-дориански очень громко, словно имею дело с глухим, и делаю приветственный жест.

Пока я раздумываю, не стоит ли дернуть его за рукав, Чистый переводит на меня взгляд. Тут у меня возникает первая сложность. Я и не такие взгляды могу выдерживать, благо есть опыт с Дарк-Кэпом, но тут чуть было не смущаюсь. И нет, дело не в напыщенной галиматье, что он якобы видит меня насквозь и знает все мои грехи – с чего бы это? И даже не в том благоговении, которое я всегда к ним, к Чистым, испытывала, иначе стала бы я ради них… Просто для меня становится очевидным, что я отвлекла «человека» от важного дела. Вот, как если бы кто-то нес тяжелый предмет, но пришлось положить его в паре шагов от цели, а потом-то – опять поднимать…

Голова Чистого только что была занята чем-то сложным, иным, а теперь он видит препятствие, но не знает, откуда оно возникло и что с ним делать. Его взгляд пытается поймать меня в фокус и навести на меня резкость. Кажется, ему это наконец удается.

– Мы прибыли сюда с Земли, – говорю я гордо и четко.

Он смотрит.

– Это такая планета. И у нас нет никакой крыши, – я показываю наверх. – И мы видим свое небо! И звезды. И солнце.

Он молчит.

Кураж мой начинает иссякать. Не знаю, возможно ли чувствовать себя большей идиоткой, чем я сейчас. Я уже готова пробормотать извинения, но тут краем глаза замечаю, что рядом стоит вся моя группа и… Питер. Он тоже здесь, смотрит на меня насмешливо; еще чуть-чуть, и покажет мне на мозги.

– Да, нет крыши! – в отчаянии повторяю я почти враждебно.

А Чистый вдруг отвечает. Голос у него оказывается шелестящим, серым, как его волосы.

– Ее снесло? – спрашивает он.

Я таращусь на него. Слышу чей-то смех; не оборачиваясь, понимаю, что это может быть только Виктор. Но Чистый не шутит, он ждет ответа.

– Нет, – бормочу я, – ее не было. Никогда.

Виктор хрюкает.

– Мы прилетели сюда, чтобы вас защитить. Мы, земляне, спасаем вас! – провозглашаю я, но голос мой будто протух.

Теперь его фокус наведен точно на меня. Меня тоже сейчас осмысляют, и мне не кажется это слишком приятным. Однако надо продолжать, потому что если я замолчу, придется тут же спасаться от этого позора бегством.

– Конечно, нам за это платят, то есть можно сказать, что это доряне вас защищают, но мы, между прочим, тоже… мы рискуем жизнью. Вы хоть знаете об этом?

Почему-то я говорю «мы», хотя жизнью рискуют только такие, как я.

Но нет смысла вдаваться в подробности. Осмысление, похоже, закончено, и информация о землянах заняла нужную ячейку в его работе над будущим мира, если я вообще правильно понимаю то, что он делает. Что-то подозрительно быстро. Неужели мы такие неинтересные? Или это просто побочное исследование? Надеюсь, он понимает, что я – не самое лучшее, что у нас есть, иначе земную цивилизацию ждет плачевный исход.

На лице у Чистого появляется подобие улыбки – губы его при этом пребывают почти в неподвижности, но мимика щек позволяет подозревать именно эту эмоцию.

– Спасибо, – произносит он.

Мне не слышится в этом никакой искренней благодарности. Вроде как «спасибо за внимание, вы свободны». Но почему Виктор давится и кашляет позади меня, словно поперхнулся? И тут я осознаю: Чистый поблагодарил меня на идеальном русском.

– Вы понимаете по-русски?!

– Не понимаю, – шелестит он, – понимать – это слишком долго. Пока я только знаю все ваши слова.

Но я не вижу на его шее автопереводчика, а руки у него не светятся, они так же сложены на груди, и, похоже, у него нет никакого коммуникатора. Да и вообще, откуда ему знать, какой из земных языков – мой родной? Однако сейчас надо спросить главное, раз уж со мной говорят.

– Вы не боитесь… – я невольно сама перехожу на русский, – не боитесь этих тварей… то есть мутантов?

– Они не живые, – следует ответ. – Я их не понимаю и не вижу.

– Неживое не движется! – возражаю я. – Вот, например, звери…

– У живого есть душа. У этих она погибла, а движется только тело.

– А, знаю, зомби и так далее. А я… я все равно… мне страшно, когда они приближаются. Они ненавидят меня… вас… Разве вы не знаете? Не чувствуете?

– Ненавидеть способно только живое, – возражает он мне по-прежнему на чистейшем русском. – А их больше нет. Они виноваты не больше, чем камень или гроза. Ты боишься грозы или камня? Ненавидишь их? Они тоже приближаются и могут тебя убить. Мы не можем думать об этом, иначе нам некогда будет учиться понимать живое.

Глупости, думаю я. Конечно, они ненавидят. Иначе что я тогда ощущаю?

– Но я… я же чувствую! Я их слышу! Они…

– Зеркало тоже смотрит, – непонятно отвечает Чистый.

На его лице снова появляется подобие улыбки, и я понимаю, что разговор закончен. Он не двигается с места, не делает никакого знака, но фокус его глаз больше не направлен на меня, его взгляд ушел.

Я пячусь назад, врезаюсь в Виктора, который стоит ближе всех, готовый меня защитить. Он берет меня за руку и решительно отводит подальше. Все расходятся: представление закончено. Глупая земная девчонка помешала Чистому в его сложном великом деле, требуя от него благодарности, и он даже снизошел до разговора с ней, практически объяснив, что в ее услугах вовсе и не нуждается. И вообще, извините, сильно занят.

Красная, я стою чуть в стороне от своих, не прислушиваясь к обсуждению. На Питера не гляжу, но уверена, что он нарочно не сводит с меня глаз – никакого такта! Кажется, они решают, надо ли им сопровождать Чистого или его охрана справится сама. Хотя, казалось бы, решать это надо мне, дело ведь не в охране, а в том, почувствую ли я приближение твари. А мне сейчас вовсе не хочется его защищать! Раз ему не страшно, пускай себе пребывает в астрале. У меня, между прочим, выходной.

Но ведь он же не виноват, с укором говорю себе я. Он просто не способен заниматься такими делами, защищать себя, думать о безопасности. Именно поэтому мы и здесь. И наша миссия от этого еще более героическая – ведь спасать того, кто даже не сможет этого оценить, кто тебе… гм… не очень-то теперь и приятен, – это высшая степень добра и жертвы! Наверное, на моем лице что-то отражается, потому что я встречаю взгляд Питера и вспыхиваю еще больше. Он смотрит на меня все с тем же насмешливым прищуром.

– Что? – грубо рявкаю я.

– Выражение оскорбленного достоинства мне нравилось больше.

– Больше чего?

Питер подходит ко мне вплотную и шепчет на ухо:

– Больше просветленного лика идиотки.

И хотя мне ужасно хочется сейчас ударить его, но, когда он так близко от меня и я чувствую его дыхание, поцеловать его мне хочется, увы, гораздо сильнее.

* * *

– И, кстати, крышу над этим городом и правда пару раз за историю сносило – это была природная катастрофа, – рассудительно говорит Леди. – А почему ты смеялся?

– О чем вообще речь-то была? – любопытствует Плав.

Я только сейчас соображаю, что, кроме Виктора и, возможно, Питера, полностью наш разговор никто не понял. Виктор довольно точно пересказывает нашу беседу остальным, но, похоже, перевод ничего не проясняет.

Плав уже связался с Управлением, и нам разрешили Чистого не сопровождать. За охрану нам не платят, для этого есть доряне, а наша миссия состоит в поиске и обезвреживании тварей. Возражать я не стала, героические мысли сегодня с трудом удерживаются во мне.

Хотя я немного тревожусь. Неужели он и впрямь не чувствует приближения тварей? Получается, тут у меня явное перед Чистыми преимущество. Понятно, почему они раньше гибли в таких количествах. Мне сразу становится жаль «своего» Чистого, но ходить за ним по всему городу в свой выходной и наблюдать, как он часами стоит, осмысляя реальность… Короче, альтруизм альтруизмом, но сейчас ему явно ничего не угрожает.

Мы идем к выходу из парка пешком, не становясь на дорожку. Все уже забыли о происшествии и теперь с восторгом обсуждают охотничий аттракцион.

– Этот парк примиряет меня с Дорой, – заявляет Леди. – Если бы не он, решила бы, что Дора безвозвратно отстала от всех планет.

Я хмурюсь. Примиряет он ее, видишь ли! Иногда Леди и ее манера говорить меня раздражают. Кстати, Леди – ее настоящее имя, так ее назвал сентиментальный отец.

– Ничего не отстала! – горячо возражаю я, и плевать, что слушает Кэп. – Она… она все это освоила, но отказалась от… она просто двигается в другом направлении! У них есть Чистые… и это уже о многом…

Ну что это такое – я не могу связать двух слов, не умею объяснять свои мысли. Бросаю вызывающий взгляд на Питера, однако сейчас он не усмехается, вид у него скорее задумчивый.

Леди пожимает плечами:

– Н-да? Если честно, не понимаю, какая охота перебираться из одной провинции в такую же, только на другой планете?

Так. Это камушек в мой огород. Не знаю, чего она на меня взъелась? Или это просто ее манера общаться?

– А сама-то ты что здесь забыла? – вступается за меня Энн.

– Сто раз тебе говорила: у меня практика. Куда направили, туда и полетела. Потом найду что-нибудь поинтересней.

– И кто тут у нас из провинции? – спрашивает вредный Дарк-Кэп, хотя, я уверена, отлично помнит мое досье.

– Я, – резко отвечаю я. – Но я выбирала себе работу… я не по принципу, где больше роботов и комфорта, и вообще здесь – не ради денег или карьеры!

– А ради чего тогда? – искренне удивляется Виктор.

Я молчу. Мне всегда казалось, что каждый тут ради одной возвышенной цели. Ну, не только, конечно, но в главном… Однако, похоже, остальные находят это смешным.

– Бывает, просто хочется, чтобы все отстали, – вздыхает Энн. – Вырваться из дома, даже если он и не в провинции.

Я прикусываю губу: моя подруга, как всегда, наивно-правдива… неужели она искреннее меня?

– А бывает, кому-то просто хочется замуж, – ехидничает Леди, и теперь это уже камушек в огород Энн.

– Не суди по себе, – смеется та.

Но она явно не видит в словах Леди ничего обидного. Может, я напрасно так реагирую?

Мы уже почти у выхода, когда Питер придерживает меня за локоть.

– Надо поговорить, – просто сообщает он мне.

– Извини, у меня свидание, – тотчас выдаю ему домашнюю заготовку.

А я-то думала, она уже не пригодится. Оглядываюсь, нахожу Виктора и демонстративно беру его под руку.

– Можете пойти вместе, – не моргнув глазом, предлагает Питер.

Сердце у меня опускается: он не ревнует.

Мы останавливаемся. Другие тоже притормаживают.

– У меня есть планы на девушку, – Питер обращается к Плаву. – Я ее провожу потом.

Энн переглядывается с Леди. Она всю дорогу пыталась меня расспросить, что там у нас с Кэпом и куда он увел меня тогда из столовой, но я не дала ей ни единого шанса сделать это наедине, а чувства Виктора она решила-таки пощадить. Тактичная Энн – это, конечно, нонсенс, но она настоящий друг и не хочет мне навредить. Кроме того, ей не до меня: у нее свои виды на такого мужественного, симпатичного, хотя и простоватого Плава.

Теперь обе девушки сочувственно смотрят на Виктора.

– Нужны два охранника, – сурово сводит брови Плав, словно и не бросал меня посреди парка пару часов назад.

– Вот он идет с нами, – спокойно продолжает Питер. – Алекс, помнишь, мы же договаривались, что обедаем вместе в городе.

– Да, я совсем забыла, – нехотя подтверждаю я.

– Обедаете? – изумляется Энн.

Не знаю, зачем мне это надо… теперь. У Энн и Леди глаза лезут на лоб от удивления. Если это свидание, то зачем нам Виктор? Плаву-то все равно: инструкция соблюдена.

Втроем мы отделяемся от компании и углубляемся в правую, наиболее заросшую часть парка – там растут как раз такие деревья, под которыми, должно быть, шарил Чистый в поисках нового пояса. Считается, что они выделяют особые вещества, успокаивающие нервную систему. Поверхность земли здесь не застелена покрытием, на лужайках между деревьями растет темная губчатая трава, на которой лежат, отдыхая, доряне – прямо как на пляже. На них сыплются те самые крохотные лепестки, доряне собирают их и жуют – я пробовала, редкостная гадость.

Кэп садится на траву, я стою в нерешительности. Его выжидающий взгляд становится раздраженным, и я плюхаюсь рядом. Трава теплая и приятная, так и тянет тоже на ней развалиться. Виктор продолжает стоять, но Питера это не слишком интересует, он не обращает на Виктора никакого внимания. Ситуация двусмысленная и непонятная. Возможно, Питер все-таки немного ревнует, но скрывает свои чувства?

Однако судьба решила доконать меня окончательно. Питер оборачивается, вскакивает и машет кому-то рукой. Через секунду к нам подходит еще один человек. Землянка. Она молода, привлекательна, и на ней отлично сидит униформа.

– Знакомьтесь, – представляет Питер по-русски, – это Хелен.

* * *

Похоже, я сглазила насчет девушек Кэпа. Никогда ее раньше не видела – наверное, она со второй базы. А может, новенькая, надо спросить у Леди, которая знает всех.

– А это так называемая Оса, – продолжает знакомить Питер.

– Меня зовут Алекс!

– Да что ты? – усмехается Кэп.

– Минутку. Я не понимаю. Что здесь происходит? – наконец взрывается Виктор.

– Нам надо поговорить, – спокойно объясняет Питер. – Без тебя мы нарушили бы инструкцию. Не мог бы ты подождать… ну хотя бы вон там. Прости, это личный разговор, касается только нас и Алекс. Но ты согласился сопровождать, и теперь тебе придется…

– А сразу она подойти не могла? – интересуюсь я.

– Не могла, – отрезает Кэп без лишних объяснений и поворачивается к Виктору:

– Так ты подождешь?

Виктор смотрит на меня, ожидая разъяснений. Можно, конечно, встать и уйти, прямо сейчас. Собственно, именно это и следует сделать. Вместо свидания он притащил ко мне другую женщину – для чего? Унизить, растоптать меня окончательно?

Но мне надо узнать, кто она, – это раз. А два, если я демонстративно уйду сейчас, Кэп сразу поймет, что я страшно ревную. Этого я допустить не могу.

– Нам правда надо поговорить, – извинительно говорю я Виктору. – Ты можешь еще догнать наших. Никто не заметит, что со мной не двое.

Это правда: за правилами строже следят, когда выпускают.

– Я подожду, – твердо заявляет Виктор и отходит, занимая наблюдательную позицию.

Питер усмехается, плюхается обратно на землю и, похоже, тут же забывает про него. Хелен тоже садится, гораздо ближе к Питеру, чем ко мне.

– Я не стал называть при нем полное имя, – негромко говорит Питер. – Фамилия Хелен – Вульчик.

Фамилия кажется мне знакомой, но я не помню почему.

– Хелен здесь ради тебя, – продолжает Питер. – Я попросил ее поговорить с тобой. Но никто не должен об этом знать, она сильно рискует, так что предупреди своего… гм… Виктора. Наври ему что-нибудь.

Исподлобья рассматриваю эту особу. Она явно постарше меня, но на несколько лет моложе, чем Кэп. Красивые темные волосы до плеч вьются крупными локонами, придавая ей серьезный и милый вид. Сегодня мои волосы тоже распущены – я ведь не на задании. Они у меня длинные, светлые и пушистые, но почти не вьются, только чуть-чуть на висках.

У девушки умные серые глаза, длинные ресницы, и вообще, она очень… очень привлекательна. Косметикой она, кажется, пользуется, но делает это так грамотно, что все выглядит естественным продолжением природной красоты. Хелен, несомненно, девушка со вкусом.

Уже ненавижу ее всем сердцем. И почему-то мне кажется, что она тоже не готова меня полюбить. Вообще-то она выглядит сильно подавленной, в ее потухших глазах давно не гостила радость, и это делает их с Кэпом странно похожими. Может, он ее брат, с надеждой думаю я. Хотя – фамилия… Подождите… брат? Сердце у меня падает.

– Вульчик… Гжешек Вульчик – это, это…

– Да, я его сестра, – коротко отвечает Хелен и прикусывает губу. Глаза у нее блестят, но она не плачет.

Я молчу, потрясенная. Гжешек – это тот самый парень с нашей базы, который погиб несколько недель назад. Наживка. Надо выразить соболезнования, но слова застревают у меня в горле, я не знаю, как это делается.

Хелен почему-то считает нужным дать пояснения.

– Я уже не застала его. Я опоздала, – произносит она вслух, но как будто для одной себя. – Уже собиралась вылетать, когда нам сообщили… Он… не хотел, чтобы я приезжала.

Она говорит о том, что ее постоянно мучает, понимаю я, испытывая непреодолимое желание сбежать отсюда, не слышать ничего этого никогда. Хелен бросает печальный взгляд на Кэпа.

– И ты… ты тоже не хотел, да? – тихо спрашивает Хелен, и сердце у меня сжимает тоской.

Тот выглядит мрачнее, чем небо над Дорой, а еще отчего-то виноватым.

– Хелен, – мучительно выдавливает Питер. – Давай не сейчас…

– Да, прости, – Хелен начинает разглядывать свои ногти.

Он поворачивается ко мне, очевидно, вспоминая, зачем я здесь.

– Давайте к делу. Помнится, ты хвасталась, что хорошо училась в школе. С математикой у тебя все в порядке?

Несколько секунд я моргаю, не понимая, что ему надо. В его глазах появляется знакомая насмешка.

– Считать, говорю, умеешь?

– Конечно! – выпаливаю я. – Квантовая математика – мой любимый предмет, и…

– Тогда вот тебе задачка. На сообразительность. Ты ходишь в наживках месяца три, не больше?

– Ну да.

– И скольких тварей обезвредили с твоим участием?

– Пятнадцать! У меня все выходы были результативными.

Я даже не скрываю гордости. Наконец-то он оценит меня по заслугам! Ну да, в дорианском месяце пять длинных недель. Пятнадцать раз я выходила ночью, испытывая смертельный страх, и стояла, не убегала, ждала… Но, кажется, это его не волнует.

– А сколько наживок только на нашей базе? Хотя бы тех, что ты знаешь, – продолжает допрос он.

– А это разве не секретная инф… – натыкаюсь на его взгляд и послушно отвечаю:

– Думаю, на обеих базах человек двадцать пять… Но кто-то в отпуске, кто-то еще готовится. У нас в работе около девяти. По одному на каждый день недели, ну, иногда график сдвигается, и…

– Хелен, а у вас? – перебивает он.

– У нас так же, – говорит Хелен. – И каждую или почти каждую ночь захват.

– Отлично. Восемнадцать человек за три месяца обезвреживают и изолируют где-то около трехсот монстров.

– Двести семьдесят, – корректирую я.

– Не важно. И это каждые три месяца. В течение года, пока действует программа защиты, это уже больше тысячи. И что, их количество убавляется?

– Да нет… почти каждую «прогулку» кого-то находят. Вот я…

– Странно, не правда ли? – подает голос Хелен. – Все проникают и проникают в город. И не заканчиваются.

А голос у нее тоже красивый, низкий, грудной. Теперь понятно, какие женщины нравятся Кэпу. Кстати, эти успокоительные деревья в парке, похоже, действуют только на местных.

Тем временем оба выжидательно глядят на меня. Я честно пытаюсь понять, что они хотят донести.

– То есть вы считаете, в космопортах кто-то им помогает? Но как?

– При чем здесь космопорты? – пожимает плечами Питер. – Если бы их можно было выявить на таможнях, ваша миссия не пригодилась бы. Невозможно устраивать охоту с наживками среди такого количества народа. Твари выглядят как обычные люди и ведут себя соответствующе.

Я и без них это отлично знаю, чего это я? Досадливо морщусь.

– Ну и что тогда – земляне виноваты, что они не заканчиваются? – с вызовом спрашиваю я.

– Подожди, – говорит Питер. – Подойдем с другой стороны. Как ты думаешь, эти нехорошие дяди, которые хотят истребить Чистых и базируются на Прилусте, как быстро они могут подготовить подобных тварей? Может, растят их с детства? Или потом что-то делают… Ты можешь представить себе конвейер, плодящий по сотне тварей в месяц?

– Ну, не знаю… все может быть! – сопротивляюсь я.

– Ладно, пусть. Скажи тогда другое. Сколько Чистых погубили мутанты за последние несколько месяцев?

– Не помню… – я растеряна. – Кажется, одного.

– Вот как, одного? И где это было? Почему его не спасли?

– Но это было в лесу! Мы же не можем прочесывать лес… Чистый оказался один в лесу, и…

– Хорошо, понятно. А выездные бригады? Ну, те, что отправляются в другие города Доры? Еще в мою бытность в должности я слышал, там гибли Чистые, но мы направляли людей и вылавливали много тварей. Что ты про это знаешь?

– Выездные? – теряюсь я. – Ничего… то есть мы не выезжаем никуда. И я не помню, чтобы кто-то… может быть, это теперь бывает редко… особыми рейдами…

– А Чистые там сейчас гибнут?

Я пожимаю плечами: ни о каких происшествиях в других городах я давно ничего не слышала.

– Так это же как раз говорит об эффективности! О том, что мутантов там больше нет, – нахожусь я.

– Забавно. У нас в городе они не переводятся, а вся остальная Дора может спать спокойно?

– Так ведь космопорт… он же рядом…

– Отлично. Вернемся к арифметике. Итак, что мы получаем. На Прилусте действует дорогостоящая фабрика по производству зомби, на выходе – девяносто тварей в месяц, а то и больше. Они регулярно оказываются на Доре, находят себе жилье в столице, и все для того, чтобы вскоре быть выловленными. В другие города им даже не удается проникнуть. Итого, прибыль фабрики – один мертвый Чистый в квартал, потери – больше тысячи монстров в год. И ты права, это, конечно, говорит об эффективности работы землян.

Питер делает весомую паузу и выдает:

– Но не дешевле ли в таком случае прилустянам взорвать всю эту Дору вместе с ее Стеклянным дворцом?

Я бессмысленно таращусь на него, не зная, что возразить.

– Пусть даже выращивать их легко, в чем я лично сомневаюсь, – но какой в этом смысл? Итак, повторю: ищи, кому выгодно, – продолжает он. – Интересно, сколько по контракту получает Земля за каждого обезвреженного зомби? За каждую тварь около миллиона, если не ошибаюсь. Ради Чистых здесь не скупятся.

– Но, ты хочешь… то есть земляне… – я мотаю головой, – не понимаю, что ты пытаешься… даже если бы кто-то…

– Сами бы мы ничего не смогли. Не смогли бы создать круговорот зомби в природе, выводить их из дорианских тюрем, провозить через космопорты.

– Выводить из тюрем?! – Я смотрю на него как на ненормального.

– Вспомни про погибших наживок, – жестко говорит Питер, – про тварей, на которых больше не действует паралитическая пуля. Что, если это все те же твари, которых поймали и выпустили опять? Тогда все встает на свои места.

– А какой интерес в этом Доре?

– Доре как планете, сообществу – никакого. А кому-то из их правительства… У вас, русских, есть старинное слово, ты должна знать: «откат». За каждого пойманного мутанта официально уплачивается сумма землянам, а земляне от этой суммы – «премию» тому, кто курирует здесь договор. Схемка простая, древняя, а все действует.

– Подожди… – Я напрягаю мозги из-за всех сил, торопливо подбирая слова. – Если каждая вторая как минимум тварь выпущена снова… если они привыкают… если на самом деле их мало… хотя бы в два раза меньше, то есть просто круговорот, и на них не действует… то наживки встречали бы их регулярно! В таком случае… в этом случае наживки гибли бы пачками! Никто бы не выжил!

Я претыкаюсь, бросая испуганный взгляд на Хелен, но она выглядит отрешенной.

– Да, тут слабое место нашей теории, – морщится Питер, – но…

– Еще не так много времени и прошло. И гибели, заметь, участились, – учительским голосом сообщает Хелен.

Но мозги у меня уже начинают работать.

– Кто-то тут говорил о математике, – едко парирую я. – Это не слабое место! Это полное опровержение ваших теорий! Захваты идут каждый день. Если каждая пойманная тварь стала вторичной, по теории вероятности я бы тут уже не сидела перед вами! А если не останется наживок, не будет и бизнеса.

Хорошо получилось, складно, я торжествующе смотрю на Питера. Теорию вероятности я подзабыла, а то можно было бы выдать им и процент, но в целом я, конечно, права, это же очевидно.

– Верно, – неожиданно соглашается он. – Тут уже не до бизнеса, это невозможно было бы скрыть. Нет, терять наживки пачками никто бы не стал.

– И все-таки они погибают, – чуть слышно произносит Хелен.

– Надо рассуждать, на все смотреть с точки зрения тех, кто в этом заинтересован, – продолжает Питер. – Гибель наживки – нежелательное побочное явление. Естественный убыток. Возможно, когда все только затевалось, никто этого не предусмотрел. Теперь они должны стремиться свести его к нулю. Но одновременно наживки опасны – нельзя допустить, чтобы кто-то из вас, вот такая великомудрая Оса, узнала вдруг в этих тварях своих знакомых. Алекс, ты помнишь их всех, каждую свою тварь, ведь так?

– Да… – я внутренне содрогаюсь. – Каждую.

– И узнаешь, даже если их загримируют и переоденут?

– Да, – твердо отвечаю я после некоторого размышления и снова обеспокоенно смотрю на Хелен.

Нужно ли ей это слышать?

– Говори, – требует она, и глаза ее превращаются в узкие щелки. – Говори все.

– Тут главное – взгляд. Этого не забыть. И еще… я не смогу объяснить, но каждая смотрит по-разному… и двигается по-разному. Как только увижу, как только появится – я сразу пойму.

– Я думаю, все сделано так, чтобы гибли только те наживки… те, которые могут снова, случайно, столкнуться со своею «повторной» тварью, – произносит Питер. – Что может быть удобнее, чем если тварь уничтожит такую наживку сама.

– Наверное, с Гжешеком… с ним как раз так и вышло… – Она прерывается.

Я смотрю на Хелен: ее глаза по-прежнему сухие, только темнеют еще больше.

– Но, возможно, – аккуратно начинаю я, словно говорю с больной, – только возможно… понимаешь, правила безопасности… он мог решить, что сумеет сам, и…

Хелен крепко сжимает рукой собственное колено.

– Нет, – резко говорит она. – Ты не знала Гжешека и не делай из него дурака. Он хотел заработать приличные деньги – только лишь заработать. Он никогда бы…

Она сглатывает комок и прерывается. Питер накрывает своей широкой ладонью кисть ее маленькой изящной руки. Хелен бросает на него благодарный взгляд. А мне хочется реветь. От жалости к Хелен, от ужаса за ее брата, от страха за себя. И еще – чего скрывать – от того, что его рука так и остается лежать на ее колене. Они хорошо знакомы, они близки – я это вижу. А ты… ты никто. Ничего, ничего радостного в твоей жизни больше не будет, осознать это до конца предстоит позже, а пока… Оса, ты должна это выдержать. Потом, все эмоции потом, не выдай себя, пожалуйста! Вспомни про гордость. Ну, хотя бы про Виктора.

Нахожу его взглядом: он не двинулся с места. Виктор вопросительно смотрит на меня, но я мотаю головой. Хотя больше всего мне хочется сейчас встать и уйти к нему. К человеку, которому я все еще нужна.

– В таком случае это не может быть слишком часто, верно, Алекс? – тем временем продолжает развивать свою мысль Питер. – Что там с твоей теорией вероятности?

– Но с каждым новым захватом вероятность встреч повышается, – возражаю я, надеясь, что он не заставит меня подсчитывать. – Причем не только… не только ведь для меня – в следующий-то раз ее захватит уже другая наживка.

Сама себе удивляюсь, как мне удается сохранять холодный рассудок как раз сейчас, когда Хелен, словно автоматически, поглаживает свободной рукой руку Питера. Наверное, мне помогает злость.

Делаю вид, что ничего не замечаю. Питер, правда, тоже.

– Согласен. Но думаю, оборот в несколько захватов с одной тварью – это уже бешеные деньги. Эти мутанты – штучный и очень ценный товар, сложный в изготовлении. Может обойтись и без жертв среди наживок, ну а если не повезет… гибель наживки – конечно, потеря, но остаются другие, можно завербовать еще.

– Твой ген у землян, извини, не такая уж редкость, – говорит Хелен.

– Думаете, в наживки идет каждый второй? – оскорбленно спрашиваю я.

Не сомневаюсь, что ей хочется принизить мой подвиг в глазах Питера.

– На Земле постоянно кого-то вербуют, вам ведь говорят, что никакого риска нет. А платят столько, что на Земле не каждый… Гжешек тогда…

– Подожди… – невольно прерываю ее я, озаренная догадкой. – А ты… если ты его сестра, значит, у тебя тот же ген? Ты тоже – наживка?

Эта мысль мне крайне неприятна. Герой здесь – я, а не она. Оставьте мне хотя бы это.

– Нет, – грустно усмехается Хелен. – Никто не знает, как и у кого появляется этот ген. У меня его, к счастью, нет. Я прилетела сюда… теперь я не знаю, что буду тут делать.

Она бросает взгляд на Питера, но тот хмуро смотрит в землю.

– Меня вербовали в группу сопровождения, – добавляет Хелен, – но после гибели Гжешека, очевидно, решили, что эта работа не для меня…

– Они не допустят тебя в группу, – отмечает Кэп. – Ты можешь многое сопоставить. Они даже взяли тебя не сюда, а на вторую базу.

– Надеюсь, мне что-то предложат… что-нибудь на базе. Я вот еще что думаю… про Гжешека. Он ведь был здесь с самого начала проекта. Может, он сам что-то начал подозревать, и поэтому…

– Держать наживок годами опасно, особенно тех, у кого есть мозги, – согласно кивает Кэп, – хотя я не думаю, Хелен, что…

– А когда потери станут слишком заметны? – пожимаю плечами я, предпочитая не замечать подколки. – Что они тогда, по-вашему, станут делать?

– Я уже говорил, несколько оборотов по каждой твари, а там… Продадут обратно на Прилусту, к примеру, или обменяют на новых, выращенных к тому моменту. На Прилусте уничтожение Чистых закреплено в законе, на государственном уровне. Так что там каждый монстр пригодится. Как видишь, выгодно всем. А вообще, может, к тому времени они получат уже столько денег, что можно будет уйти в любую точку Вселенной. Вот что не могу понять, как они это делают… ну, чтобы паралич не действовал в этих случаях. Какая-то программа особая? Но как… нет, не пойму… По-моему, такой технологии еще нет, разве что это естественная физиология твари? А может…

Тут я прихожу наконец в себя. Что за бред они тут несут, а я слушаю?

– А может, у тебя паранойя, – резко говорю я. – Все это полная… никаких доказательств. Ты же сам… Чушь! Невозможно сделать так, чтобы в одних случаях паралич наступал, а в других – нет! Несколько смертей – несчастные случаи. Иначе все бы уже об этом знали! Группа захвата – они же стреляют! Пятеро свидетелей!

– А вот, кстати… Вы ведете запись во время захвата? – Хелен вдумчиво смотрит на меня.

– Не-ет… – теряюсь я.

А действительно, почему?

– Но диспетчер ведет нас по связи, видит, где мы, на карте, и…

– Странно, да? Что тут сложного, снять весь захват? Тогда можно точно установить, были ли нарушены правила безопасности.

– А что говорят в группе? – интересуюсь я. – Наверное, ты разговаривала с кем-то из группы Гжешека?

– Группу Гжешека, как и группу погибшего на днях парня, расформировали, – отчеканивает Питер. – Сначала их направили на реабилитацию, после такого-то кошмара… потом распределили по другим планетам. Никаких контактов на базе. И на Землю, заметь, ни один не вернулся.

– Но мне удалось поговорить с другом Гжешека, – негромко сообщает Хелен, быстро оглянувшись. – Он сказал, что это только ради меня и он сильно рискует. Им пригрозили, что сделают крайними, если будут болтать. Вроде как не уберегли наживку. Промазали.

– Ты понимаешь, надеюсь? – вступает Кэп. – Ведь тварь убегает. И нет никаких доказательств, что хотя бы один выстрел попал в цель. Поэтому ребят легко запугать. А если будут паиньками – вся вина на нерадивом погибшем… техника безопасности, как ты говоришь.

Хелен смотрит на меня и продолжает:

– Но мне он сказал – и я ему верю… он говорит, они стреляли. Стреляли до последней пули. Уже в упор. Потом пытались оттащить. Но было уже поздно.

Голос у нее на последних словах пропадает.

– Да… – мой голос тоже утонул где-то в груди, в чем-то глухом и ватном. – Тварь вцепляется сразу в горло. Или в лицо. И… все.

Именно так они растерзали того Чистого, вспоминаю я. Как это было с нашими ребятами, с Гжешеком – я не хочу даже представлять.

Мы все трое молчим. Ловлю на себе полный тревоги взгляд Питера, но тут же смотрю на колено Хелен: там все еще лежит его рука. Питер отпускает ее и вскакивает на ноги. Делает по два шага туда-сюда, потом снова плюхается на траву.

– Тогда все вроде сходится, – несколько неуверенно резюмирует он, все еще в каких-то раздумьях. – Если мутанта нет, а наживка мертва…

Удовольствие, что ли, ему доставляет повторять, как я буду мертва?

– Смотрите, – цепляюсь за мысль я. – Наживка, положим, погибла, она ничего не расскажет. Но тварь не бросается на остальных, разве чтоб только вырваться. И ребята из группы тоже могут узнать ее! Что сказал тот парень, Хелен?

– Я спрашивала его. Он не помнит. Он никогда их не различал, этих тварей, – проговаривает она.

Но я и сама уже понимаю: никто из моей группы не сможет вспомнить даже пол этой твари. Хотя, конечно, если я погибну у них на глазах, кто знает… может, что и сопоставят. Но, по-моему, им будет не до размышлений. А когда тварь загрызет меня у них на глазах и скроется, доказательств у них все равно не останется.

– Если тварь загримируют, сделают совершенно другой парик, одежду, да еще она убежит, неужели кто-то из группы ее запомнит? – вторит моим мыслям Кэп. – Не думаю. Их дело стрелять, вот и все. То ли дело ты… вспомни, ты же сама сказала, что главное – взгляд, ее ненависть, твой страх.

Положа руку на сердце, мысленно соглашаюсь.

– Кстати, в тот раз, с Гжешеком, это была не его команда, – вспоминает Хелен. – Его друг там оказался случайно, до этого они не были в одной группе.

– Вот как? – прищуривается Питер. – Почему, интересно. Ты мне не говорила…

Он задумывается.

– А кто обрабатывал их потом на базе, после гибели Гжешека? Кто конкретно им угрожал, его друг не сказал?

– Нет. Он вообще ужасно боялся. Я думаю, это кто-то из высшего руководства, – предполагает Хелен, – иначе бы…

Ну, это уже слишком, так можно дойти до чего угодно! Пора им прийти в себя.

– Весь этот «заговор», – медленно, доходчиво произношу я, – все это вертится у вас на одной идее фикс, на том, что паралич не срабатывает! А как он может не сработать? Как?

– Да ты только подумай, если он не сработает с нужной наживкой… Смотри, какое счастливое совпадение! Не надо ликвидировать наживок, придумывать причины смерти, марать руки, нанимать убийц и рисковать, что они выдадут. Зачем, если мутант все сделает сам? – напирает Питер.

Кажется, он убеждает себя самого.

– Да не верю я в подобные совпадения! Как этого можно добиться? – срываюсь на крик и невольно оглядываюсь на Виктора.

– Тише, Алекс. Все, небось, выяснилось случайно, после первого случая. Хотя…

Он снова погружается в мучительные раздумья.

– Но ты говорил, что первой была девушка, которая умерла от разрыва сердца. Если на самом деле ее убил зомби… зачем было придумывать этот сердечный приступ? Вчера-то нам не побоялись сказать про парня! – не даю ему покоя я.

– Не знаю, – честно признается Питер. – Через несколько дней после этого случая я уже охранял вход в технический терминал и понятия не имею… Эта девушка действительно могла умереть сама. Или там были другие обстоятельства. А может, в Управлении еще сомневались, к какой версии лучше прибегнуть. Не зря же они скрывают по возможности…

Я хватаюсь за голову – сейчас в ней уже настоящая каша. Надо срочно вернуться к реальности.

– Это все ваши фантазии! «Паралитическая пуля не действует, только если зомби встречает свою наживку?» А где же доказательства, спрашивается? «Да ведь так легче убирать свидетелей!» – передразниваю его я. – Ты сам-то себя слышишь?

Но Кэп, вместо того чтобы разозлиться, задумчиво смотрит на меня:

– Я думаю… может, в твари возникает такое количество адреналина, или как это называется… в общем, когда она кидается на ту же наживку повторно, паралич не срабатывает. И этим действительно легко воспользоваться.

– Да ну не верю я в эту чушь! Где факты?

– Тварь, которая убила Гжешека, убежала. Покусала всех, чтобы вырваться, и убежала, – бесцветным голосом сообщает Хелен. – И где-то сейчас ходит. Вот тебе факт. Как ты его объяснишь? И в следующий раз ее уже некому будет узнать…

– Кроме того, кто поймает ее в следующий раз, – раздраженно уточняю я.

Держат тут меня за «блондинку», а сами…

– Мы не знаем, что будет дальше. Ты должна понять только одно… – начинает Питер.

По-моему, мы ходим по кругу.

– Пустой разговор, – я встаю. – Вы не можете ничего доказать и объяснить.

Хелен одаривает меня ненавидящим взглядом. Питер тоже поднимается. Виктор, про которого все забыли, вновь спрашивает меня взглядом, можно ли ему подойти.

А я не знаю, что думать. Я не могу поверить им до конца, слишком много здесь несуразного. Но и жить спокойно тоже теперь не смогу! Есть же такие люди, которые вносят смуту в твою устаканившуюся жизнь! И сделать ничего не могут, а поселяют в душе страх. А мне-то теперь как? Как? Им вдвоем все равно, этой парочке, им плевать на меня, лишь бы изобличить Управление. Хелен? Ей просто легче считать, что ее брата убили, что он погиб не по собственной вине. Питер хочет отомстить за свое понижение. А меня и мой страх они будут использовать. Ага, разбежались!

– По-настоящему, надо доложить обо всем на базе. Пусть разбираются сами, – говорю я и с мстительным удовольствием наблюдаю, как зеленеет от злости Кэп.

– Что? – Глаза у Хелен сверкают, она тоже вскакивает: – Пит, ты слышишь? Пит, ты кого сюда… Она спятила!

Она нависает надо мной, но уж ее-то я совсем не боюсь.

– Да ты хоть понимаешь?! Да они тебя первую… – шипит она.

– Спокойно, – цедит Питер, удерживая Хелен за локоть. – Не обращай внимания. Не такая она дура, как хочет казаться. Алекс, мы не закончили. Мне надо еще пару минут. Это действительно в твоих интересах. В первую очередь в твоих.

Я пожимаю плечами, демонстрируя недоверие. Сейчас моя главная задача – не разреветься. Я им такого удовольствия не доставлю, потерплю как-нибудь до дома. Если бы еще не Виктор, который, кажется, весь извелся, ничего не понимая. Нет никакого желания разговаривать с ним на обратном пути, придумывать объяснения.

Питер подходит ко мне и смотрит в упор:

– Я, настоящий спец, сижу здесь на Доре, сторожу дверь – не ради своего удовольствия! Я мог бы давно уехать, как они и надеялись, но…

Он прерывается.

– Я пока не знаю, как они это делают, – повторяет он, стараясь, чтобы его слова звучали как можно весомее, – но я собираюсь это прекратить. Ты права, нам нужны доказательства. Поэтому без тебя нам не обойтись. С твоей помощью поймано пятнадцать мутантов. Настанет момент, и ты встретишь одного из них снова. А мы должны оказаться рядом.

Ах, вот как… Значит, о том, чтобы спасти меня и отправить к маме, речь уже не идет? Мне хочется рассмеяться ему в лицо. Хелен почему-то тоже не выглядит вдохновленной. Она хмурится и бросает на него быстрый взгляд, словно пытается что-то понять. Но Питер слишком занят, чтобы его заметить. Он упорно меня гипнотизирует, желая подчинить не словами, а силой своей убежденности.

Но не тут-то было. На этот раз я выдерживаю его взгляд легко. Более того, мне тоже есть что сказать. Надеюсь только, что в моих глазах он прочтет лишь презрение, а не боль и упрек. В любом случае что-то в них ему все же не нравится, потому что впервые на моей памяти он отворачивается, не дожидаясь, пока это сделаю я.

– Кстати, скажи, – деловито начинает он, но смотрит при этом куда-то в сторону. – Вам определяют границы поиска?

– Нам дают определенный район, – пожимаю плечами я, – чтобы все не ходили в одном месте. Но город слишком большой, чтобы по пути не пересечь другие. На обратном пути, к примеру, или по пути туда. Под землей не везде доберешься.

– Но ты… – Он делает непонятные гримасы, прежде чем снова взглянуть на меня в упор. – Но вы хотя бы не шляйтесь по всему городу допоздна… как… как тогда.

По-видимому, мы оба как раз сейчас вспоминаем, что было «тогда». А я так почти и чувствую.

– Пришли, обнаружили – и уходи, ясно? – торопливо добавляет Кэп.

– Что-то не очень, – усмехаюсь я. – Не пойму, что ты хочешь. Чтобы я быстрее попалась «вторичной твари» или чтобы она меня не нашла? Чем больше я буду ходить по городу, тем скорее мы встретимся. Разве не это тебе нужно?

– Мне нужно…

Питер надолго замолкает, словно сам решает, чего же он хочет. Или – что из этого можно сказать при Хелен. Я горько усмехаюсь про себя: «оранжерея», «накрыть колпаком», «спасти дите» – то, что накануне мне казалось таким обидным, в глазах Хелен будет выглядеть немного иначе.

– Необходимо решить вопрос в комплексе, – наконец произносит он полминуты спустя. – Твоя спасенная жизнь будет равна и другим спасенным жизням. Я постараюсь быть с тобою на всех захватах, буду меняться дежурствами, но это значит, что я редко смогу выходить в город днем. Поэтому тебе нельзя рисковать. Вечером эти твари смелеют, та вторая девушка… – Он прерывается. – Только плановые захваты, ясно? И возвращаться пораньше. И быть постоянно со мной на связи.

– Да ладно, – пожимаю плечами я. – В конце концов, что я теряю? Можете ходить за мной сколько угодно, мне-то что. Даже спокойнее. А что, если вы ошибаетесь и я никого не встречу? Сколько времени это будет продолжаться?

– Пока не встретишь, – твердо отвечает Питер. – Или всегда.

– Отлично! Предположим, что встретила. И что тогда? Если паралитические пули на мутантов не действуют, то что ты сделаешь? С ней пятерым не справиться, ты же слышал. Ну, хотя… если тебе нужны доказательства, – я усмехаюсь, – они у тебя будут, конечно. Сделаете запись, и…

– Не мели чепухи. Я ее просто убью, – спокойно говорит он. – А доказательством будешь ты. Живая.

Питер вспоминает про Хелен и поворачивается к ней:

– Она будет единственным свидетелем, которого им не запугать и которого нечем шантажировать.

– То есть как это – убьешь? – удивляюсь я.

– В смысле – как? Я знаю как, – хмурится он.

– Нарушишь закон Доры?

– Какой, к черту, закон? Я не позволю им это сделать с тобой, ясно? – вырывается у него. – Я не дам им…

В его голосе звучит слишком много страсти, прямо-таки болезненной. Хелен странно смотрит на него. Я пожимаю плечами.

– Надо же, какая забота. А почему именно я? – надеюсь, в мой голос вложено достаточно презрения. – А вдруг кто-то еще погибнет, пока вы будете ходить только за мной, кто-то, кто работает здесь дольше меня? По теории вероятности…

– Логичный вопрос, – прерывает меня низкий грудной голос.

Вот уж от кого не ожидала поддержки… С изумлением поворачиваюсь к ней.

– Нет, правда… – продолжает Хелен, глядя на Кэпа в упор.

Она говорит тихо, как будто меня нет здесь вообще:

– Ответь мне, Пит. Почему – она?

* * *

Впервые вижу Дарк-Кэпа, который теряется и не знает, что сказать.

– Просто я… Просто я ее знаю.

– Знаешь.

Хелен смотрит на него, а Кэп начинает злиться, но злится он почему-то на меня.

– Ладно, поговорили, – бросает он мне. – Забирай своего мальчика и…

Во мне поднимается гнев. Сначала он от меня отрекся, а теперь спешит побыстрее отделаться. Расскажи ей, Кэп, про свои долгие взгляды в коридорах Управления! Ах да…

– Не волнуйся, – выпаливаю я Хелен. – У него это не от головы.

Разворачиваюсь и быстро иду прочь из парка. Представляю, как ненавидит меня сейчас Кэп. Плевать, выкрутится.

Виктор бросается вслед за мной. Не оглядываясь, вскакиваю с разбега на самую быструю дорожку. А когда оборачиваюсь… обнаруживаю недовольного Виктора в компании с Питером! Чуть было не проезжаю поворот. Спрыгиваю без перехода на более медленную тропинку, с трудом удерживаясь на ногах.

– Инструкцию надо соблюдать, – как ни в чем не бывало сообщает мне Питер, подходя поближе. – Два охранника минимум, а то вашему Плаву влетит.

Не знаю, где он оставил Хелен и чем закончилась семейная сцена. Это поразительно, но всю обратную дорогу, не обращая никакого внимания на Виктора, который впервые на моей памяти столько молчит, Питер продолжает полушепотом давать мне указания, чуть ли не прикасаясь губами к моему уху. Мы стоим на самой медленной дорожке, и Кэп умещается на ней рядом со мной, очень близко, а Виктор поневоле остается сзади.

– Значит, так. Придется все-таки изобразить, что мы с тобой пара, иначе я не смогу постоянно быть рядом. Здесь есть минусы, но ничего не поделаешь, хуже будет, если мы будем общаться тайно и это обнаружат. Третьи лица нам тоже не нужны, рискованно. Напрямую вовлекать Хелен не стоит, да и вряд ли у вас получится притворяться подругами.

Я возмущенно смотрю на него, теряя дар речи, но обнаруживаю даже не усмешку, а деловитую озабоченность. Интересно, что он называет «минусами»? Мои загубленные отношения с Виктором? Или его время, отнятое у Хелен?

– Мне нужно знать малейшие изменения, где ты и почему, – продолжает Питер. – Твой номер у меня есть, я пришлю тебе что-нибудь для обратной связи. Подслушать нас через коммуникатор теперь не получится, но сообщения могут читать. Поэтому. Как только тебе предстоит «прогулка» или захват – сразу пиши мне время и место, но маскируй это всякими глупостями, намеками или шуточками, якобы про свидание. Особенно – слышишь? – особенно если тебе неожиданно меняют состав группы! Это может означать, что…

Мы спускаемся на парковку, остается всего несколько минут, чтобы поговорить вне базы. Виктор не выдерживает, быстрым шагом проходит вперед мимо нас к свободному автомобилю. А Питер, наоборот, внезапно останавливается, точно его осеняет.

– Подожди… – он хлопает себя по лбу, – это может означать только то, что они знают, где какой мутант… что они сами его поселили! И когда ты… Но это же все меняет в наших…

– Хватит. Я не могу больше об этом! – не выдерживаю я.

Но он не слышит, озаренный своей новой идиотской догадкой.

– Ты приносишь отчет, и это твой приговор! Смотри, они берегут наживок как могут, стараясь направлять их в конкретный район, но это не помогает… И вот, как только ты обнаружила тварь, ты называешь им место… и они сразу вычисляют, что вы с ней уже были… гм… знакомы. Они могли бы заменить тебя? Предположим… но для общественности в этом не будет никакого очевидного смысла, или все всё однажды поймут.

Не поэтому, невольно думаю я. Они не могут заменить меня не поэтому. Но у меня нет желания помогать ему выстраивать версии, в то время как он бессознательно дергает меня за рукав, как будто я что-то неодушевленное, и разговаривает сам с собой.

– То есть… то есть… тот, кто читает твой отчет… передает данные… надо отследить всю эту цепочку. А потом – замена группы, страховка на случай, если твои ребята тоже могут узнать эту тварь. Похоже, я недооценил размах. Тут кто-то в отделе разведки, а может, и отдел захвата… это же половина Управления! А вас, несчастных баранов – с промытыми мозгами…

– А как твоя Хелен отнесется к тому, что ты будешь писать мне «намеки и шуточки»? – перебиваю его я.

Он переводит на меня взгляд, словно впервые видит.

– Послушай, Алекс. Ты понимаешь, о чем я тебе говорю?

– Боюсь, ничего не получится. Я не смогу изображать с тобой ничего.

– Почему?

Он действительно недоумевает.

– Потому что у меня есть парень.

Парень, который стоит возле авто и терпеливо ждет, пока другой мужчина наговорится со мной. Да не важно.

– Виктор! – зову я.

Питер хватает меня за запястье с такой силой, что у меня, несомненно, останется синяк, и притягивает меня к себе с такой ненавистью, что ее можно со стороны принять за страсть.

– Пусти, больно, пусти, – шепчу я, чтобы не привлекать внимания.

– Ты. Будешь. Делать. Все, что тебе говорят!

Мне кажется, он сейчас сам разорвет меня на маленькие кусочки. Но я не сдаюсь.

– Командуй своей подругой, – отвечаю я, глядя ему в глаза с неменьшей ненавистью.

– В чем дело? Пусти ее, – слышится голос Виктора, и он толкает Питера в плечо.

Кэп ослабляет хватку.

– Второй раз тебя вижу, а сказать ты можешь только «пусти ее», – презрительно бросает Питер.

Озлобленные, все трое, мы проходим мимо дежурившего на парковке дорянина, уставившегося на нас фиолетовыми глазами. Насилие на Доре запрещено – наверное, он не видел подобных сцен даже в кино. И что он теперь думает о землянах?

Виктор проводит коммуникатором вдоль табло, оплачивая проезд, и садится за руль. Питер залезает назад, но прежде чем подвинуться и дать мне сесть, тихо говорит, чтобы не слышал Виктор:

– Кстати, хорошая мысль. Ты якобы ревнуешь меня к Хелен, этим и объясним сегодняшние разборки. Так ему и скажи. И пусть твоя подружка разнесет как можно больше сплетен о нас.

Да он просто изощренный садист. Смотрю на него со всем презрением, которое только способна вложить во взгляд, но ему все равно.

– Да, и вот еще что, – продолжает он инструктировать, словно ничего не произошло. – Если что-то совсем серьезное, приходи – где я живу, ты знаешь. Если меня нет, оставь записку. Ты вообще на бумаге писать умеешь?

– Умею, – нехотя признаюсь я.

Мама упорно учила меня писать по старинке, утверждая, что, когда пишешь рукой, мозги развиваются по-другому. И вообще заставляла как можно больше всего делать самой. Впрочем, роботов у нас и так никогда не водилось.

– Вот ключ от моей квартиры, – он прикасается своим ручным коммуникатором к моему, делая несколько настроек.

– Спрячешь записку за манжету моей рубашки. Я оставлю ее так же, на стуле – помнишь?

О, конечно, я помню. Но только присутствие Виктора мешает ответить ему как следует.

* * *

Ужин проходит безрадостно. Плав, Леди и Энн не дождались нас, и мы с Виктором сидим в столовой вдвоем. Питер исчез практически сразу, как мы оказались на базе. Я так и не поняла, то ли мы должны изображать с ним пару, то ли делать вид, что незнакомы. Тоже мне, конспиратор!

Почему-то сейчас так ясно вспомнилась мама. Обычно я стараюсь не думать о ней, чтобы не расстраиваться и не испытывать вину. Но Кэп напомнил мне…

Письмо на бумаге. При «живом» письме не видишь ошибок, они ведь не подчеркиваются автоматически. Мама учила распознавать их так: «Посмотри на это слово, – говорила она, – вглядись хорошенько. Ты видишь фальшивую букву? Вот, смотри, она заставляет все слово болеть и звучать неправильно». Она так и говорила «фальшивую». Фальшивый звук, фальшивый человек – самое сильное ее ругательство. Мама хорошо слышит и чувствует фальшь.

У меня таких способностей нет. Я не могу понять, где правда, где ложь. Что-то во мне готово безоговорочно верить Питеру, но стоит мне вспомнить Хелен – и каждое слово Дарк-Кэпа кажется мне фальшивкой. Рассудок в смятении и не может помочь. Он даже не способен подсказать, что мне делать с Питером, моим отношением к нему, его планами на меня. Наверное, надо опомниться и все это прекратить, пока не поздно.

Виктор ждет объяснений, но их у меня нет.

– Прости, Алекс, – наконец произносит он напряженно-настойчивым голосом. – Мне не хотелось это делать вот так… но я думаю, ты уже поняла, что я… что… Я пришел в эту группу ради тебя.

– Да…

Я ужасно устала сегодня, настроение на нуле, и нет сил на новые разборки.

– Скажи, что у тебя с этим типом?

– Не знаю, – честно отвечаю я. – То есть ничего.

– Тогда что ему от тебя надо?

– Виктор, ты очень хороший, но знаешь, наверное, мне не стоит пока… В общем, это нечестно по отношению к тебе.

– Ты влюблена в него?

– Я… я не знаю.

– Раньше, когда был большим начальником, он не обращал на тебя никакого внимания.

– Вообще-то… обращал.

– Но ни разу не подошел. А теперь он уже может до тебя снизойти?

Я молчу, потому что не могу этого опровергнуть.

– Чего они от тебя хотели? Кто эта девушка?

Я вспоминаю, что мне надо придерживаться версии про влюбленную пару.

– Эта Хелен… устроила сцену ревности, – выдавливаю я. – У нее виды на Питера.

Не понимаю, почему надо так издеваться над собой, но сопротивляться воле Кэпа я пока не могу. Наверное, им все-таки удалось запугать меня. Да, я это делаю потому, что боюсь. Потому, что мне не на кого больше положиться. Что, если они вдруг правы?

Они не могут быть правы! Столько несостыковок, столько невозможного в их рассуждениях! Но вот Хелен говорит, что друг Гжешека… что они стреляли… Никогда теперь не смогу забыть ее рассказ.

И, если Питер будет рядом, мне будет не так страшно. Но как я могу позволить ему быть рядом, если у него есть она? А вообще… так ли уж плохо взять да и умереть? Почему бы и нет?

Эта мысль посещает меня впервые в жизни. Но умереть можно по-разному. Нет, я не могу, не могу! Я не могу умереть так, как Гжешек! Даже мысль мне невыносима. Я уже не ребенок, чтобы наслаждаться мечтами о том, как потом будет страдать и мучиться Питер. Я должна думать о том, что почувствует мама.

– Алекс! – Виктор взывает ко мне уже безо всякой надежды.

– Прости… я не могу ничего тебе рассказать.

Внезапно мне в голову приходит мысль.

– Витя, скажи: а тебе нравится, что я – наживка? Ну, то есть что ты об этом думаешь?

Виктор удивленно поднимает брови. Похоже, он ничего об этом не думал до этой минуты.

– Ну… конечно, это опасно. Но это твой выбор, и я его уважаю. И восхищаюсь твоей храбростью. А потом, я всегда с тобой, ты же знаешь! Ради этого я… А что, почему ты спросила, Алекс?

– Так… не обращай внимания.

Я встаю и иду домой, спать. Но почему я не могу довериться Виктору? Думаю, на него можно положиться. Но смог бы он поверить? И сказал бы, как сегодня Питер: «Я просто убью и не дам это сделать с тобой»? Так, что даже Хелен почувствовала, что он хочет меня защитить.

Защитить, а не просто использовать? «Решить вопрос в комплексе», – вспоминаю я и снова ничего не понимаю.

«Почему – она?» – спросила его Хелен. Наверное, только в ответе на этот вопрос и спрятана истина. И я не уверена, что хочу ее знать. Но и Хелен, мне кажется, тоже.

* * *

Утром, едва открыв глаза, я ловлю себя на мысли, что вычисляю, когда новое дежурство Питера. Проверяю расписание – если он снова не поменялся, то дежурит завтра p. m., с полудня до полуночи.

А у меня сегодня еще выходной, значит, мы снова просто гуляем с ребятами. Видимо, и с Питером тоже, раз мы теперь «пара». Ага, точно, на коммуникаторе уже сообщение от него, и вовсе не обязательно так волноваться, открывая. «Встретимся после завтрака, целую». Мог бы сочинить и что-нибудь более нежное, видимо, воображения не хватает. Да и зачем стараться ради меня? Со злостью удаляю запись.

Завтракаю я в одиночестве. Леди с утра работает в Управлении и освободится часа через полтора. На моих «прогулках» девочки числятся как группа сопровождения, Леди – связист, а Энн – медработник. После каждой прогулки Леди сдает в диспетчерскую собранные нами данные, а Энн просто расписывается, что все здоровы.

Кроме того, Леди работает на базе с системой учета, заводит в компьютер реестры принадлежностей для вновь прибывших, одежда там, мебель, прочие вещи. Так как новички прилетают не слишком часто, ей обычно хватает пары часов в неделю. Но программа создана так, чтобы никто не мог оперировать данными, кроме учетчика, а сейчас Леди работает одна.

Энн написала мне, что скоро придет с занятия. Она хочет получить права и управлять автомобилем, а для этого ей надо изучить всю сложноразветвленную систему подземных трасс. Хотя для управления обычно достаточно просто задать маршрут, все равно необходимо понимать, где ты находишься и что делать в непредвиденных ситуациях. Вообще-то Энн завербовалась на Дору в качестве медсестры, но когда прилетела, оказалось, что вакансия занята. Энн хотели отправить на вторую базу, но потом оставили здесь в помощь Леди. Леди помощь особенно не нужна, и я знаю, что Энн мечтает войти вместо этого в группу захвата как водитель. Возможно, это сблизит ее с Плавом, но я рада, что в моей группе захвата только мужчины. Здесь нужны не только меткость и скорость, но и крепкие нервы.

Где Виктор, я пока не знаю.

Выхожу в общий зал подождать остальных и сразу же вижу его. Виктор разговаривает с Танией, что-то рассказывает ей, а та доброжелательно кивает. Я подхожу к ним, Таниа переводит на меня приветливый взгляд, мы говорим друг другу общие слова. Никогда не знаю, о чем говорить с ней, но мне всегда хочется быть к ней поближе – есть такие люди, с которыми чувствуешь себя уверенно и спокойно. Но сегодня мне не по себе от ее взгляда – мне видится в нем скрытое сочувствие. Да, я знаю, что я наживка, но когда на меня смотрят вот так, мне начинает казаться, что я действительно должна умереть не сегодня завтра. Возможно, это уже мне мерещится, спасибо запугиваниям Дарк-Кэпа.

Но, как выясняется, дело совсем не в этом, просто речь идет о погибшем парне. Оказывается, у него завтра по расписанию стоит «прогулка», и теперь они ищут замену.

– Тебе, Оса, я даже не предлагаю, – озабоченно говорит Таниа, – ты еще не успела отдохнуть. Виктор сказал, что у тебя упадок сил.

С чего это он, интересно, взял? Но спасибо ему за заботу. В отличие от Питера он понимает мое настроение.

А вот и Кэп. Не оглядываясь, чувствую его приближение, знаю, что это он, прежде чем он кладет руку мне на плечо. Бросаю взгляд на Танию – она хмурится. Похоже, мой «выбор» не одобряют. Еще бы. Героиня-наживка встречается с разжалованным изгоем.

Тут же вспоминаю про Хелен. Его притворство и рука на моем плече приводят меня в бешенство. А пускай он быстрее решит свои комплексные задачи и отвалит от меня к своей подружке!

– Ничего подобного, – спокойно отвечаю я Тании. – Я совершенно не устала, наоборот, не знаю, чем заняться на этой неделе. Я возьму завтрашнюю «прогулку».

Жалею об этом уже на последних словах, но обратного хода нет. Таниа благодарно и уважительно кивает мне. На Питера я не смотрю, но Виктор выглядит недовольным: его забота не пригодилась. Побыстрее отхожу к остальным, Питер – за мной. А Виктор присоединяется к нам только тогда, когда все уже в сборе.

Общество Питера явно не вызывает восторга у нашей компании: никто не знает, как себя с ним вести. Для Плава, привыкшего к субординации, даже бывший начальник – начальник, поэтому он никак не может взять нужный тон. Наши общие шуточки Кэпу, видать, непонятны. Да и мне в его присутствии они кажутся плоскими. Леди косится на Питера, она его совсем не понимает. Виктор… А кстати, почему он вообще здесь? Я бы на его месте ни за что не пошла! Нет же, мрачный, злой, он все равно отправляется с нами.

Энн любопытно, но она немного обижена – ей так и не удалось поболтать со мной. Впрочем, сегодня у нее приятный день. Кажется, Плав наконец понял, чего от него хотят, и то, как они держатся сейчас друг с другом, не оставляет сомнений, что Энн добилась прогресса. Таким образом, Виктор и Леди остаются в одиночестве, и само собой получается, что вскоре они тоже идут рука об руку и мило болтают. Виктор, как обычно, рассказывает что-то интересное, Леди заразительно смеется – вместо меня.

Итак, Виктор, единственный парень, которому я была по-настоящему нужна, отныне для меня потерян. Никак не могу решить, что именно я приобретаю, идя на поводу у Кэпа с его психозом. Он постоянно рядом, то держит меня за руку, то приобнимает за плечи – но ведь все это не по-настоящему. Я ищу ответ и нахожу единственное слово. Вот именно – рядом. Сейчас он рядом со мной, а не с Хелен. Наверное, это безумие.

Подыгрывать ему я не могу, это все равно что самой себе выкручивать руки или тыкать себе в глаз. Злость улетучилась, мне просто тоскливо. Мне так и не удалось выплакаться этой ночью, вместо слез обнаружился шершавый комок где-то в середине груди, и теперь он продолжает ворочаться и давить, то сильнее, то слабее, при каждом слове или взгляде Кэпа. Словно слезы набухли внутри, но никак не могут прорваться.

Питер сам обыграл мой невеселый вид при Викторе. Иначе как объяснить, почему я так выгляжу в самый разгар нашего «романа»?

– Хватит уже дуться, Алекс, – сказал он, – я же тебе говорил, Хелен – просто моя одноклассница. Мы дружим еще со школы.

Сам факт, что он никогда мне этого не говорил, уже указывает на ложь, к тому же она моложе и не может быть его одноклассницей. А мне пришлось проглотить это и позволить ему взять себя под руку. Интересно, он действительно не видит, что я к нему чувствую? Очень на это надеюсь.

Я стараюсь, чтобы мы шли последними, и медлю, ступая на дорожку, но Виктор все равно делает так, чтобы мы оставались в пределах его видимости, поэтому я вынуждена разговаривать с Питером.

Мы снова направляемся в парк. Это из-за меня. Я знаю, ребятам приходится считаться со мной, и поэтому честнее было бы сначала выслушать их предложения. Но, даже если всем надоело, я выпаливаю слово «парк», прежде чем кто-либо успевает раскрыть рот.

Раньше я не возражала погулять по городу, мне все было интересно. А заодно я искала тварей и чувствовала возбуждение от того, что прислушиваюсь к опасности, нахожусь на службе даже сейчас, в положенный мне выходной. Мне нравилось наблюдать за реакцией остальных, когда я вдруг, резко останавливаясь, произносила: «Стоп, я, кажется, слышу…» Особенно днем, когда ненависть твари не так сильна, а кажется скрытой, далекой угрозой.

Но сейчас я стараюсь не допустить даже такой возможности, не хочу думать сегодня о тварях, не хочу помнить о миссии. Однако кое-что не дает мне забыть. Это новый пунктик в моем расписании.

– Ты завтра дежуришь? – спрашиваю я Питера первая.

– Да, – он бросает на меня внимательный взгляд. – И ты теперь, я так понимаю, тоже.

Я молчу, и он благоразумно не комментирует мое решение – видимо, знает ответ.

– Я не смогу быть с тобой днем, – вместо этого говорит он. – Если я поменяюсь опять, в следующий раз что-нибудь заподозрят. Но зато я постараюсь…

– В следующий? А кстати, зачем ты менялся позавчера?

– Чтоб выйти после смены в город, не записываясь в журнал.

– Но тебя не было, когда мы… когда я…

– Я был, – спокойно отвечает Питер. – И в следующий раз тоже буду. Теперь слушай меня, Алекс. Завтра…

Он якобы случайно оглядывается и видит, что Виктор с Леди слишком близко от нас.

– Напиши мне обязательно завтра, как прошла «прогулка», да поподробнее, – говорит он и притягивает меня к себе за плечи еще ближе, – я буду беспокоиться.

Он слегка целует меня в лоб, очень волнительно и нежно. Но поскольку я знаю цену его поцелуям, резко дергаю плечом и сбрасываю его руку. Питер, разумеется, недоволен.

– Послушай, Алекс…

Мы уже подъехали к парку, и я соскакиваю с дорожки первая, не дожидаясь, как обычно, пологого съезда. Кэп спрыгивает рядом со мной. Остальные проезжают чуть дальше, что дает возможность ему сказать:

– Дорогая. Пора сменить гнев на милость, если ты в меня влюблена.

Я поднимаю на него возмущенный взгляд.

– Я говорю, если мы изображаем пару, – объясняет он. – Если любишь, должна быстро прощать, иначе нам никто не поверит.

– Ты так хорошо знаешь, как должно быть?

– Немного практики было, – внезапно мрачнеет он.

Я не хочу ничего знать об этой его «практике» и в то же время я хочу знать о ней все!

Но мы уже присоединяемся к остальным и подходим к одной из низких прозрачных беседок, стоящих тут через каждые десять метров. Усаживаемся на мягкие сиденья, которые тотчас принимают форму наших тел. По стенам медленно бежит цветовая подсветка, окрашивая наши лица то в чистые голубые, то в насыщенно-зеленые тона – успокаивающая гамма. Любят же доряне себя успокаивать! Как они вообще решились устроить здесь аттракционы?

Из беседки хорошо видны посетители, сходящие с дорожки в парк. Здесь и в выходные-то малолюдно, а сейчас и подавно. Две мамаши болтают, управляя бегущими впереди колясками. Узнаю нескольких землян – они из терминала два, я как-то видела их в Управлении. А вот уже интереснее: туристы с другой планеты, я не знаю с какой. Одеты не как доряне, и в глазах у них такое же любопытство, как и у нас в первые дни прилета. На головах – широкие головные уборы, волос не видно, а походка мелкая, как у японцев в старинных исторических фильмах.

– А помните, – говорит Виктор, – как наши предки представляли себе инопланетян? Я видел старый-престарый фильм на плоском экране. Так у них все или роботы, или насекомые, но чудища страшные! Даже на охоте таких не встречал.

– Да-да-да, – охотно поддерживает его Леди.

– Как они не врубались, что на любой планете, где есть жизнь, ее формы походят одна на другую? – продолжает Виктор.

– Ну, не совсем, – возражает Плав. – Смотрите, как чудно они двигаются, и вообще, словно их приплюснули чем-то.

– Разная сила притяжения и давление воздуха, разный климат, вот и все.

– Правильно! – встревает Энн. – Вот не знай я, что наши Тони и Хайя – оба земляне, решила бы, что с разных планет.

Тони и Хайя – огромный афроамериканец и крохотная фарфоровая эскимоска.

– Я слышала, – начинает со своего любимого оборота Энн, – что кое-кто с других планет Доброй Воли прилетает сюда ради Чистых. Вроде как хотят переманить и устроить у себя их дио… диа… ну, как это? В общем, чтобы Чистые поселились и у них.

– Диаспору, – подсказывает Виктор.

– Какой в этом смысл, – хмыкает Леди, – если они не размножаются? У них же нет женщин!

– А кстати, да, – словно впервые думает об этом Плав. – Получается, это только мужской ген? Откуда они берутся тогда?

– Они какие-то бесполые, неинтересные, – говорит Леди. – Что значит «Чистые»? Вроде монахов, что ли?

Все, кроме нас с Питером, хмыкают, словно она сказала что-то остроумное.

– А у нас вот есть женщины с таким геном! – Энн смотрит на меня с любовью и гордостью.

– О, точно, давайте предложим туда вместо Чистых нашу Осу! Она сможет создать там диаспору! – продолжает острить Леди.

Нет, все-таки она точно настроена против меня в последнее время.

– Хватит молоть чепуху, – резко прерывает веселье Питер.

Все недовольно косятся на него. У нас так не принято, говорят их взгляды.

– Кстати, Кэп, – Виктор смотрит прямо ему в глаза. – Интересно, а за что таки тебя выгнали из начальников?

Энн, Леди и Плав обмениваются испуганными взглядами. Но Питера так легко не смутить.

– За пьянку, – спокойно объясняет он. – Напился и покалечил одного любопытного. Что еще тебе интересно?

Остальные смущенно переглядываются. Плаву это не по душе, он все еще относится к Питеру с уважением.

– Капитан, – говорит он, не слишком ловко меняя тему, – а вы из какой общины? Америка?

У нас тут принято называть при знакомстве общины, исходя из старого мироустройства. У многих землян теперь настоящее хобби – выискивать свои национальные корни, особенно сейчас, когда на Земле по большей части все перемешалось. Самоидентификация происходит по языку, на котором говорили в семье. Многие учат старые и давно забытые наречия. Я думаю, что язык – это то, что делает нас узнаваемыми и сближает. Язык, а не кровь, конечно же, как думали дикие древние люди. Не понимаю, что может значить кровь?

– Британия, – отвечает тот. – Но на самом деле отец ирландец, а мать из польских евреев. Так получилось, что ее предки давно переехали на острова.

Я не помню, что такое польские евреи, наверное, что-то славянское, как Хелен и Гжешек. Возможно, у Хелен тоже русские корни. А я-то думала, они с Питером говорили по-русски ради меня. И какой же я вообще была дурой, когда мне казалось, что он влюбился в меня. Как теперь очевидно, что я не могу быть рядом с ним даже в воображении…

– Куда пойдем? – спрашиваю я, впервые подавая голос.

Начинается обычный спор, который я же и прерываю:

– Хочу в исторический. Там я еще не была.

Кэп, конечно, со мной, но, к моему удивлению, неожиданно соглашаются все. Плав, который только вчера рассказывал, как там скучно, лукаво усмехается, поглядывая на Энн:

– Отлично! Там есть зал для рефлексий. Часа на три зависнем.

– Может быть, для релакса? – уточняет грамотный Виктор.

– Снова успокоительное? – иронизирую я.

– Увидишь. Вам с Капитаном понравится, – широко и бесхитростно улыбается Плав.

* * *

Плав с Энн сразу направляются через весь аттракцион в свой заветный зал, Леди тянет туда Виктора, хотя тот, кажется, не жаждет оставлять меня с Питером без наблюдения. Отмечаю это уголком сознания, потому что мне самой вдруг становится безразличным все, кроме аттракциона. И как можно назвать это скучным?

Я забываю даже про Питера, оставляя его где-то в углу огромного, разделенного на секторы зала. В этом зале кипит жизнь. Здесь живет планета, проживает на моих глазах век за веком. И не только Дора. Местами зал разделяется, и я могу видеть события, одновременно происходящие на Доре и на Прилусте, самых близких и самых враждебных друг другу планетах.

Все сделано настолько реалистично, что я даже спустя полчаса продолжаю шарахаться от бегущих мимо меня людей, повозок, настигающих машин. Метеориты сыплются на меня и дорян вместе с дождем, пока доряне не додумываются возвести купол. Но до этого они строят подземные дороги и живут практически под землей. Потом переносят свои дома на поверхность. Купол действительно несколько раз сносит жутким ураганом. Дора довольно большая планета, пусть и меньше Земли, но для жизни на ней пригодна только одна восьмая часть ее суши. Поэтому государство здесь всего лишь одно, в отличие от маленькой, но густонаселенной Прилусты, которая делится на несколько стран, впрочем, управляемых одним императором. Дорянами одновременно управляют семь королей-соправителей, потом один из них захватывает власть, прельстившись примером Прилусты.

Мне не все понятно, но многое можно угадать. Вот опасных животных оттесняют за пределы обитания людей, вот происходят страшные катаклизмы, но многие выживают. Внутренние войны. Изнуряющая, с небольшими перерывами, трехсотлетняя война с Прилустой. Несмотря на численное преимущество врага, война ведется с переменным успехом, потому что прилустян сжигают внутренние конфликты. И, наконец, нынешнее устройство – Дора низвергает узурпатора и присоединяется к Конфедерации Планет Доброй Воли, которыми управляет общий парламент. На каждой из планет находятся его представители и собственное правительство, подчиняющееся законам Конфедерации.

И самое главное: Чистые. То, ради чего я здесь. Они возникают на планете не сразу. Сначала их нет нигде, приблизительно до конца позапрошлого века. Когда они появляются, Дора уже вполне напоминает свой современный вид. Редкий ген обнаруживается только у некоторых детей и, как я могу понять, всегда у мальчиков. Дети растут внешне не похожими на сверстников и ведут себя иначе. У них аномально высокий лоб, лицо удлиняется, голова становится непропорциональна телу. Они не играют в игры, игнорируют школу, они только созерцают. Они уходят, и родители не могут найти их.

Странное дело, но одновременно все то же самое происходит и на Прилусте. Устройство Прилусты мало чем отличается к тому времени от дорианского. Люди, моды, машины – все очень похоже, между планетами уже более ста лет как установлен мир, доряне даже начали летать на Прилусту, а прилустяне на Дору, обмениваться знаниями и товарами. Но как только появляются «новые», как их сперва называют на Доре, или «уроды», как их клеймят на Прилусте, все меняется. На Доре их величают Чистыми и относятся к ним с пиететом, бережно, как к благословению свыше. Для них строят Стеклянный дом, где Чистые могут появляться, когда захотят, где они могут незримо обмениваться знаниями и работать над Вселенной. На Прилусте с генетическим отклонением борются. Рождение «урода» – позор для семьи, его прячут в специальном заведении, семьи, которые не отдают таких детей, становятся отверженными, зачумленными. Считается, что уродство – это проклятие, и оно может быть заразным. Законодательство официально разрешает проводить опыты над «уродами», не признавая их людьми. Но «уроды» необъяснимым образом ускользают из заключения, распространяясь по планете. За их поимку объявлено вознаграждение. На них списывают все беды и неудачи правительства.

Дора заявляет ноту протеста. Предлагает вывезти всех Чистых с Прилусты и требует запретить насилие над ними. На Прилусте же разрабатываются технологии, позволяющие быстро отыскивать и уничтожать Чистых, если их кто-то скрывает. Теперь здесь разрешены опыты не только над Чистыми, но и над другими людьми, которые считаются вне закона, например над преступниками или душевнобольными. Что они делают с ними, я понять не могу, так как показано это условно: черный занавес, из-под которого выходят мутанты с разрушенной, как сказал мне тот Чистый, душой, но наделенные сверхспособностью – чувствовать «вредный» ген. Я вздрагиваю, хотя эти твари – всего лишь голограмма.

Прохожу зал за залом, словно проживаю годы. И вижу, как Дора продолжает протестовать. Однако прилустянам кажется недостаточным бороться с заразой только у себя, они объявляют «миссию спасения Вселенной», я понимаю это из пропагандистского ролика, который не нуждается в переводе. И вот первые мутанты отправлены на соседнюю планету… С этого момента война объявлена вновь. Дора закрывает свои границы для прилета кораблей с Прилусты, но твари отправляются через другие планеты, их невозможно вычислить, так как они выглядят обычными людьми и ведут себя до определенного момента как люди. На Доре гибнет уже более тысячи Чистых, когда устанавливаются дипломатические отношения с планетой из другой системы, ранее не входившей в Конфедерацию, – с нашей Землей.

Я досматриваю историю и снова возвращаюсь в зал, где ходят Чистые, точнее, их голограммы. Они разные и, мне кажется, заняты разным, но им, похоже, совершенно нет дела до того, какие страсти разгораются из-за них. Осматриваясь, неожиданно замечаю Питера и понимаю, что он смотрит не на экспозицию, а на меня. Смотрит странно, напряженно-изучающе, как будто я вдруг превратилась в кого-то ему незнакомого. Встретив мой взгляд, он меняет выражение и подходит ко мне.

– Закончила? – спрашивает он.

– Да, но…

– Теперь можно все это послушать в кратком изложении. Хочешь?

– Конечно!

Питер ведет меня в зал, где все стены представляют собой единый трехмерный экран. Начинаю настраивать автопереводчик в коммуникаторе.

– Не надо, – говорит он, сворачивая мои пальцы.

Мы стоим в зале одни, других посетителей нет. Пока мы заново просматриваем всю историю Доры, но только уже на стенах зала, Питер негромко переводит. Я и не знала, что он настолько хорошо знает язык. Просмотр можно остановить в любую секунду, включить повторение. Когда доходим до Чистых, Питер называет это слово по-дориански, а потом делает паузу и говорит:

– По-моему, «чистые» – это очень грубый перевод.

– А как правильно?

– У них есть такой минерал – очень тонкий и хрупкий, но необыкновенно прозрачный, что-то похожее на стекло или хрусталь, но это именно камень. У него несколько видов – есть цветные, есть зеркальные, но все очень чистые и необыкновенно красиво пропускают свет. Так вот, нужное слово – название этого минерала.

– Тогда Чистые – это означает ранимые? – задумываюсь я. – Или, может быть, проводящие свет? Или сохраняющие свет? Или, наоборот, отдающие?

– Ты про перевод? Я же сказал…

– Нет, нет, я имею в виду, ну, просто думаю, что они на самом деле делают…

Питер бросает на меня короткий и такой же странный взгляд и возобновляет трансляцию. Досматриваем мы молча; на том моменте, где земляне героически выходят на поимку зомби, Питер прекращает показ, и я этому скорее рада.

– Вот видишь, – говорю я. – Мы действительно спасли очень многих, а ты говоришь!..

– Думаю, поначалу все было именно так, – отвечает Кэп и надолго замолкает.

Я вспоминаю рассказы о спасении Чистых, которыми меня пичкали, готовя к будущему героизму, вербовщики. (Интересно, а я могла остаться секретарем или они знали, зачем я им, еще на Земле?)

– Но, похоже, раньше все происходило как-то иначе, – бормочу я.

– Хорошо, что ты это заметила. Все изменилось где-то полгода назад, я тебе говорил.

Да, изменилось, понимаю я. Мутанты не были такими оседлыми и осторожными, они, не таясь, бродили по Доре и кидались на Чистых, где только придется. Вспоминаю «картинки» из музея, посвященные подвигу землян: наживки гуляют с охраной по городу, а твари кидаются как на Чистых, так и на землян-наживок, с одинаково лютой ненавистью.

Как сказал Питер, так было сначала. Когда же появилась наша схема «прогулка-контакт-захват»? Не тогда ли, когда мутанты стали так осторожны днем и перестали выходить при скоплении народа, прячась, словно загнанные звери, в логова?

А куда делась сила их ненависти к Чистым? Потому что, как правильно сказал Кэп, нападают на них теперь крайне редко. Те немногие Чистые, что погибли на моей памяти, попались тварям или ночью, или далеко в лесах. И этот факт тоже укладывается в его теорию: один случайный Чистый раз в три месяца – это нужно лишь для острастки, чтобы не дать забыть про угрозу.

Такое ощущение, что вся активность Прилусты теперь направлена на землян. Хотя… это не обязательно объясняется теорией заговора, которой придерживается Питер. Земляне, хранители редкого гена, – не меньшая угроза для прилустян, которые борются с «уродами» во Вселенной. Одно несомненно: мутанты теперь ведут себя иначе, или их программируют по-другому, или они сами – иные.

Где же у них инстинкты, а где программа? И если это программа, то чья, не могу не задаться вопросом я.

* * *

Мы пересекаем большой зал с историческими сувенирами, которые можно выбрать, поймав прямо из воздуха, – каждый из них очень активно предлагает себя. Прорвавшись, мы подходим к непрозрачным стеклянным дверям.

– Ну а теперь зал-релакс, – усмехается Питер. – Нам с тобой нельзя пропустить.

Я понимаю, что нас ждет, слишком поздно – отступить уже не получится. Это уютный темный зал, стены которого представляют собой объемный экран. Кажется, будто вокруг нас цветущие дорианские оранжереи. Играет чудесная музыка – на Доре все очень любят музыку. В ней нет различимой для земного уха гармонии, но когда привыкаешь, начинаешь слышать и плеск воды, и шелест деревьев, и трогательное тихое пение маленьких дорианских птиц. В сочетании с нереальными дорианскими цветами – это настолько красиво, что я замираю на месте, но Питер подталкивает меня вперед – и мы проходим по красочному лабиринту все глубже, пока не оказываемся в одном из укромных уголков зала.

Таких закутков здесь много, и каждый из них максимально скрыт от посторонних взглядов плотной изгородью из живых растений. Это места для парочек, желающих побыть вдвоем. И это ужасно.

Уверена, что Плав и Виктор со своими девушками где-то здесь – возможно, наблюдают мою нерешительность. Поэтому я не сопротивляюсь, когда Питер берет меня за руку и заводит в глубь закутка. Я вижу там мягкое кресло для двоих и уже начинаю надеяться, что мы просто посидим рядом, взявшись за руки, но тут меня ждет сюрприз. Странно, но и для Питера это тоже оказывается неожиданностью.

Как только мы плюхаемся в кресло, оно проваливается, и мы падаем в его мягкую глубину. Оно обволакивает нас, и вот мы с Кэпом лежим в объятиях друг друга, как настоящие супруги (я так полагаю), и растерянно смотрим друг на друга. Я ожидаю встретить в глазах Питера насмешку или ехидство, но он выглядит застигнутым врасплох. От этого смешно становится мне. Чего он так боится, ведь Хелен его сейчас не видит?

Мы одновременно начинаем выкарабкиваться из тесных объятий кресла и друг друга, и чем больше мы стараемся избежать прикосновений, тем хуже это получается – каждое движение кресло воспринимает как сигнал к более уютному устройству. Наконец мы усаживаемся достаточно безопасно и действуем как можно осторожнее, опасаясь снова быть опрокинутыми.

– Надо же! – весело говорю я. – Оказывается, эти местные не такие уж зануды. Веселый народ. Тебе надо сходить сюда с Хелен!

Питер хмурится и не отвечает. С недоумением смотрю на него: а дальше-то что? Наконец он раздраженно проводит рукой где-то сбоку от кресла, и снизу выплывает прозрачная панель для заказов. Движения Кэпа слишком резки, поэтому панель вылетает чересчур далеко, Питеру приходится ее ловить, рискуя снова утонуть в кресле.

– Мы будем что-то заказывать? – удивляюсь я. – Это ведь невозможно есть.

– Кое-что можно, – отвечает Кэп.

Он выбирает по меню одну из картинок и делает заказ, который прибывает вместе со столиком прямо из пола. Я уже видела эти «цветки», как я их называю, даже пробовала кусочек от огромного лепестка, но прожевать так и не смогла. Ярко-синий раскрытый цветок размером с торт – на вид это бесподобно. В середине его – другой, уже искусственный бутон изумрудного цвета, наполненный непрозрачной зеленой жидкостью. По-моему, это соус, я видела, как доряне поливают им лепестки, и те сразу покрываются белым инеем. Очень красиво. И совершенно безвкусно.

Но Кэп не спешит разливать соус. Он аккуратно извлекает чашечку-бутон, раскрывает и протягивает его мне.

– Это можно пить. Действительно можно, – утверждает он.

Я с опаской беру чашечку, нюхаю: пахнет как будто мятным. Слегка пригубив вязкую зеленоватую жидкость, прикрываю глаза… Ум-м-м… это не просто вкусно, это бесподобно. Просто неземной (хотя – да, неземной) нектар. Я не замечаю, как проглатываю его весь. Питер смеется:

– Я думал, ты оставишь мне половину.

– Закажи себе еще, – безмятежно отзываюсь я.

Мне становится хорошо. Возможно, это разновидность алкоголя, хотя никаких градусов в нем нет. Рассудок мой не только остается свежим, он скорее обостряется. Я слышу, вижу и чувствую все, настолько глубоко и сильно, насколько это возможно. Я смотрю на цветы и цвета Доры, и сердце наполняется радостью и печалью от их красоты. Музыка становится неотделима от моего дыхания. Мне тепло, и мне грустно, и мне, мне… я не знаю, как это сказать – может, трогательно?

– Смотри, не подсядь, – продолжает улыбаться Кэп. – Доряне не пьют его в таком количестве. Да шучу я, не бойся, это что-то вроде вина, безвредно. Просто для настроения.

Нет, не просто. Я смотрю на него. Мне больше не хочется притворяться и скрывать все, что я чувствую к нему. Что бы он ни говорил, но лицо у него странно напряжено, наверное, он несчастен, я не знаю. Кэп нервно постукивает пальцами по своему колену. Я останавливаю его руку, беру ее и удерживаю, рассматривая ладонь, глажу пальцы, затем подношу к своему лицу, прислоняю к щеке, а потом долго целую, прижавши к губам. Кэп сидит молча, не двигаясь, словно ему сказали «замри». Я опускаю его руку, но не отпускаю.

– Не переигрывай, Алекс, – неожиданно грубо говорит он. – Хватит, слышишь. Никто здесь не видит.

Питер резко выдирает свою руку. Лицо у него перекошено гримасой, словно его поранили.

– Я не играю в твои игры, Пит Капитан, – грустно говорю я. – А ты делаешь мне больно. А за что? Я не понимаю…

Новая гримаса, словно его пытают.

– Я просто хочу защитить тебя. Спасти твою жизнь, – выдыхает он.

– Только она стала невыносимой… моя жизнь. С тех пор, как ты ее спасаешь.

Он резко поворачивается ко мне, и его лицо оказывается над моим. Кресло тут же опускается под нашим весом, Питер делает глубокий вздох, а может, это чуть слышный стон. Его губы впиваются в мои. Наш поцелуй наполнен тоской. Как у любовников, которых дома ждут супруги, или как у прощающихся людей, которые больше никогда не смогут быть вместе… Руки Питера обхватывают меня, и я чувствую себя словно в ловушке, из которой не хочу выбираться.

Наконец он отстраняется и продолжает смотреть на меня, неровно и часто дыша.

– Не от головы? – сочувственно, без тени обиды спрашиваю я.

Он только чуть качает головой, подтверждая.

– Я больше не буду, прости меня, – говорит он, как маленький, но кажется, сообщает это самому себе. – Не буду.

В голосе его появляется твердость самоубеждения. Не понимаю, чего он так мается. Боится, что я воспользуюсь его слабостью против Хелен?

– Не переживай, – говорю я. – Я ей не скажу.

Вот только не могу понять, если он так любит Хелен, зачем так мучить себя и меня. Наверное, это я виновата. Я не хотела, правда. И вообще, мне пора включить самолюбие. Гордость, в конце концов. Вот только пройдет действие нектара… если это оно.

Действие нектара действительно проходит, и я расплачиваюсь. Обостренное ощущение жизни, однако, сохраняется, но показывает свою обратную сторону – я чувствую, что сейчас разревусь. Стараюсь удержать слезы внутри глаз, но поскольку Кэп продолжает смотреть на меня, я ничего не могу скрыть. В его губах столько нежности, когда он снова целует мое лицо – крупно захватывая нос, щеку, губы. Я выставляю ладонь, препятствуя его губам, но и ладонь их тоже устраивает.

Останавливает его только сигнал на коммуникаторе. Я почему-то знаю, кто это. Питер меняется в лице: его опять застали врасплох. Оставив меня, Кэп выпрямляется и, неловко закрывая от меня текст, начинает что-то быстро писать.

Я отворачиваюсь, чтобы он не думал, что… Не знаю… если кого-то любишь, неужели хочется целовать других? Или все мужчины такие? Как в подтверждение моих мыслей мимо проходят, обнявшись, Виктор и Леди – сначала в зал сувениров, а потом обратно. Виктор, я думаю, видит нас, но даже не поворачивает головы. Питер тоже их замечает, его лицо становится обеспокоенным. Ответив Хелен, он сухо сообщает мне:

– Мы потеряли кучу времени.

Ага, словно я в этом виновата… Хотя… конечно же, виновата.

– Прости, – коротко говорю я вместо отповеди.

Он досадливо смотрит на меня, но не выдерживает мой взгляд.

– Алекс… – он подыскивает слова, – давай ты… Давай ты будешь как раньше – язвить и огрызаться. Пожалуйста. Иначе я… мне…

– Хорошо, – послушно соглашаюсь я. – Я постараюсь.

Отодвигаюсь от него как можно дальше. Он прикусывает губу.

– И как ты любезничаешь с нами обеими по коммуникатору? – интересуюсь я, выполняя его просьбу «язвить». – Тебе ведь кажется, что всю переписку читают.

– Все в том же русле: Хелен – моя одноклассница и так далее. У нас с ней есть зашифрованный код, еще с Земли… – Он замолкает, что-то припоминая, и еще больше хмурит лоб.

Вот как. Ну, я не удивлена.

– И мне ничего не кажется. Я это знаю, – добавляет он, имея в виду слежку, конечно же.

– Ты сам это делал?

– Разумеется, нет. – Губа его презрительно дергается. – Никогда не занимался такими делишками. Наоборот, я не мог понять, зачем этот атавизм – спецслужбы и слежки. На Земле такого давно уже нет. Они объясняли тем, что мы на чужой планете, но при чем тут люди, которых вы трижды проверили и теперь должны доверять? Безопасность – это безопасность базы, а не… Ну, в общем, сперва они взяли специального человека. Он даже не подчинялся мне – представь, как меня это бесило! Кстати, теперь он и стал начальником по безопасности.

Мне хочется вернуться к теме Хелен, пусть это и мазохизм.

– А слабое место в твоем плане? – напоминаю я.

У меня есть версия, что это. Новое сообщение от Хелен как раз светится на экране. Еще бы… я бы тоже изводилась на ее месте.

– Слабое место – это то, что меня могут не выпустить с базы в момент захвата, когда… Когда будет очень нужно. Им не нужны лишние свидетели.

– Ничего себе «слабое место»! – Я поражена. – Разве ты не затеял все ради этого… чтобы быть там в нужный момент?

– Я буду там, Алекс. – Он словно ставит печать. – И я знаю, как это сделать. Но мне обязательно нужно знать время и место.

Дальше он выдает мне кучу инструкций, в какой форме передать ему сообщение по коммуникатору, как зашифровать время, и проверяет, правильно ли я сохранила в коммуникаторе ключ-код от его жилья.

– Теперь про твои сомнения… Мы с Хелен еще долго обсуждали вопрос, почему гибнет наживка, как они это делают. В общем, твои вопросы правомерны, мы взглянули на все иначе и… В итоге мы видим три варианта.

«Мы». Меня даже не радует, что мои рассуждения признаны справедливыми.

– Как же вы это обсуждали? – невинно спрашиваю я. – По коммуникатору?

– Нет, – коротко отвечает он.

Значит, вчера вечером, расставшись со мной и Виктором, он вернулся к ней в город, а может, и…

Мне хочется ударить его, откатить все на час и не допустить ни единого поцелуя!

– Так вот. В деле участвуют зомби и группа захвата, между ними – только выстрел. А значит, первый вариант – самый страшный: команда, которую посылают, стреляет мимо. Потом эту команду распускают и прячут на других планетах.

– Не может быть. – Я поражена. – Никогда не поверю.

Разве это не ужасно, видеть, как при тебе терзают наживку, и нарочно мазать? Кем надо быть, чтобы…

– Да нет, – вспоминаю я. – А как же друг Гжешека? Он был в этой группе, когда…

– Я помню. Но отметать это нельзя. Мы того парня не знаем, он мог и соврать. Скорее я отвергаю это потому, что никто не станет задействовать столько исполнителей. Это расходы и неоправданный риск.

– А второй вариант? – спрашиваю я.

– Второй – самый очевидный, но наглый и мерзкий. Как ты знаешь, оружие заряжают и передают на выходе, потом так же сдают. Если зарядить его холостыми… То, разумеется, никакие пули мутанту не повредят. При этом охотники будут точно знать, что стреляют и попадают в цель, и ничего не поймут. Единственный минус – что кому-то из них может прийти в голову проверить обойму. Но кто и когда это делал?

Да… а вот теперь я готова по-настоящему испугаться. Это вам не псевдотеории про адреналин или перепрограммирование мутантов. Вот это сделать вполне реально. И никакой мистики. У меня начинают холодеть руки.

– Почему ты раньше не говорил об этом?

– Честно? Сначала даже мысли не возникало, слишком просто. И еще, я знаю парня, который работает на выдаче оружия. Не хочется верить, что он в это замешан… Но тут уже не до личных симпатий. Одна мысль, что к делу причастны те, кому вы сдаете отчеты с «прогулок», заставляет подозревать слишком многих.

– А третья версия – это снова адреналин? – напоминаю я, прерывая его раздумья.

– Третья… да… по-прежнему допускаю, что мутанты… Да, на мой взгляд, это самое достоверное, Алекс, что тварь убивает свою жертву сама.

Я задумываюсь.

– Ну, не знаю… – медленно говорю я. – В первых двух выходит, что все под контролем Управления и они сознательно посылают наживку на смерть. В последнем раскладе… гибель наживки нельзя предусмотреть, все регулируется само. Против этой версии говорит смена команды Гжешека.

– Думаю, они в любом случае держат все под контролем, а команду могли сменить, чтобы никто из них не узнал мутанта. Если тварей завозят организованно, то их нахождение априори должны отслеживать, как и любую вторичную встречу с наживкой. Так что ее посылают на смерть сознательно при любом варианте. Ладно, что ты думаешь еще?

– То, что мы увидели сейчас в музее. Если твари изменили поведение… если их готовят теперь по-другому, привозят, распределяют по городу… Зачем бы все эти изменения, коль дело в адреналине? И прежние твари вполне годились.

– Прежние ловили Чистых, нападали где только можно, а земляне носились по городу, чтобы вызвать огонь на себя. А сейчас бизнес-процесс максимально упрощается. Но, хорошо, Алекс, это возражение я тоже обдумаю.

Кэп смотрит на меня серьезно и даже прислушивается ко мне. Это, а также отсутствие Хелен позволяет мне ясно мыслить и легко находить слова. Я даже не сразу осознаю, что обсуждаю это так, словно уже верю в заговор. Или – действительно верю?

– А если нас убивают сознательно… – меня передергивает. – Питер, этого не может быть! Зачем обязательно убивать?

– А что – подкупить наживок? Всех двадцать пять человек? – договаривает Питер и не дает мне себя перебить:

– Ладно, положим, не всех, а только тех, кто нашел «не ту» тварь. А если кто-то не согласится? Выдаст? Вот попадется им такая… из такого теста, как ты. Многие ехали сюда ради миссии. Нет, Алекс, «расходный материал» в заговор не посвящают.

– Я даже не думала… – возмущенно начинаю я, как только он позволяет мне вставить слово, – мне в голову бы не пришло! Я про то… при этих двух вариантах… ведь наживку тоже можно бы запугать и услать на другую планету.

– После того, как монстра поймают и ты его узнаешь? После того, как его можно предъявить всем и потребовать провести расследование? Там ведь строгий учет, за тварей получают бабки! И как заставить тебя молчать, чем тебя шантажировать?

Питер смотрит на меня как на идиотку, но я уже и сама все представила и поняла, что он прав.

– Можно, конечно, пригрозить тебе расправой, но ведь они имеют дело с героем! – морщится он. – Ты можешь разрушить весь бизнес. Ты одна знаешь точно, где и когда видела эту тварь раньше. И ты не будешь молчать, если поймешь, что твой подвиг вовсе не подвиг, а чья-то выгода. И тогда никто из других наживок не станет больше в этом участвовать. Лучше убить одну, чем потерять остальных. Куда девать тебя, чтобы ты молчала и на других планетах? А как объяснить остальным, что героя услали прочь после удачной операции? Нет, наживка в любом случае должна умереть.

Его слова звучат как мрачное пророчество и заставляют меня содрогнуться.

– А просто убрать мутанта… – внезапно озаряет меня. – В смысле – переместить. Вот мы сдали координаты после «прогулки»… Если окажется, что он вторичный, убрать его оттуда – они разве не могут? Как посадили, так и пересадить. Мы пришли на захват, а твари уже и нет. Я ее не узнала, она меня не убила. Ну вот не меняют обычно мутанты места, а этот взял да и переменил, ну и что? Никто бы ничего не понял, ну, удивились бы…

Питер смотрит на меня, соображая.

– Пересадить должны те, кто его туда посадил, верно? Те, кому подчиняется тварь… кому она не причинит вреда. Но мы ведь не знаем, как все происходит. Наверное, есть причина, почему… Вопрос, я согласен.

Пытаюсь представить, как кто-то приходит общаться с тварью, и меня передергивает. Потом вспоминаю его вчерашнюю реплику.

– Помнишь, ты говорил – насчет того, чтобы послать другую наживку, ну, не ту, которая первая находит тварь? Это и правда нельзя. Но не потому, что ты говорил… Тварь просто не выйдет. Это все знают. А еще я случайно слышала, как обсуждался реальный случай. Это было еще перед тем, как я стала наживкой… как раз перед тем.

– Подожди, а кем обсуждалось?

– Парень, наживка, пришел с захвата и жаловался утром за завтраком приятелю, мол, тварь, как он и предполагал, не вышла. Он ходил две ночи подряд и, ясное дело, удивлялся, зачем было посылать его вместо…

Я замираю с открытым ртом, пораженная мыслью.

– И как потом эту тварь захватили? – интересуется Кэп.

– Не знаю… Ой, а ведь девушка, которая погибла потом ночью… ну, когда на нее напали на обратном пути, после захвата – тот парень ходил как раз вместо нее! По-моему, вместо нее. А потом… потом через несколько дней она погибла. Я помню это – потому что меня и взяли тогда в наживки!

Питер напряженно смотрит на меня.

– Получается, ее пытались спасти, но затем… Странно… Вспомни, что-нибудь еще тогда происходило?

– Да… но я не знаю, какое это отношение… примерно тогда же, может, на другой день после того, как парень это рассказывал, был единственный случай, когда тварь рвалась ночью на базу. Говорят, даже покалечила кого-то в городе, обычного дорянина. Конечно, ее поймали… но больше никакой информации. И как-то это замяли. А когда погибла наживка, всем стало не до того. А ты это помнишь?

– Нет, меня уже тогда в сторожа отправили. Возможно, это было в мое дежурство, а в Управлении я первое время старался не появляться, чтобы про меня забыли.

– Ты думаешь, это могла быть та самая тварь?

– Понятия не имею. Но если так – тогда что получается? На базе точно знали, что тварь вторичная и чем это грозит, иначе зачем отправлять дважды этого парня, понимая, что тварь, скорее всего, не выйдет? Значит, сначала убивать все-таки не хотели.

– Не хотели, чтобы девушку разорвал мутант, или просто боялись, что она его узнает?

– Это одно и то же. Наживка, которая может узнать, должна быть мертва. Парня отправили, чтобы не жертвовать наживкой. Наверное, думали, что, если он будет настойчив, тварь на него все-таки отреагирует. Но тварь, не дождавшись своей наживки, выбежала ее искать, и…

– Вообще-то она обычно ждет до упора, не вылезая из логова, – возражаю я.

– Сколько – до упора? Кто проверял? И потом, при повторной встрече она может стать агрессивнее.

Я пожимаю плечами: Питер опять подгоняет информацию под свои версии.

– Тварь поймали у ворот базы, – продолжает тем временем Кэп, – а потом, видать, снова выпустили «поработать», пересадили, и она – если это, конечно, та самая тварь – снова встретила свою жертву и убила ее. Это ведь не могло быть запланировано Управлением?

– Разумеется, нет! Какой в этом смысл? Ведь наживка к тому моменту твари еще не видела и не могла узнать и навредить. Они не предвидели, что…

– Что мутант найдет ту же наживку практически сразу, как только его отпустят? Тебе не кажется это странным? А кстати, не помнишь, тварь тогда захватили?

– Нет. Точно нет! Все тогда переживали, что не поймали эту гадину. А я подумала – может, и хорошо, что не поймали, еще не хватало получать деньги за смерть человека…

– Ага. Смотри, если этой ночной встречи нельзя было предвидеть, то как тогда получилось, что тварь ушла, как и в случае с Гжешеком на плановом захвате? В ту ночь группа у девушки была своя, и у них не было приказа стрелять мимо, и все пистолеты нормально заряжены. Монстра парализовало бы, наживка бы осталась жива, узнала бы его, и все могло открыться.

– Они были застигнуты врасплох и не успели спасти девушку.

– Это тоже требует объяснений, но даже если так, ребята должны были стрелять в эту тварь, хотя бы пока она… – Кэп бросает на меня тревожный взгляд, – пока она убивала. Стреляли бы до последнего патрона! По первым двум версиям, тварь должны были парализовать. Если только это не…

– Третий вариант, – подсказываю я. – Ты к этому клонишь, да? Физиология твари, адреналин, или как там ты?.. Когда на нее не действуют паралитические пули, если она встречает свою вторичную?

– Да… Похоже, что так, – говорит Кэп не слишком уверенно.

Смотрю на него, не понимая причины сомнений. – вроде бы его любимая версия подтверждается.

– Скажи, Алекс, – спустя минуту говорит Кэп, – а почему она все-таки не вышла ночью к другой наживке? Днем – понятно, но ночью же она кинется на любого?

– Я так думаю, что если она никого не ждет, – ну, свободная, что ли, – то на любого, да. А если она днем услышала, к примеру, меня, то и ждать будет только меня, у нас с ней… устанавливается связь. Особая. Я это чувствую – ожидание… нетерпение будто… прямо вижу эту нить… знаешь, такую бордовую. Только не говори, что я псих! – быстро заканчиваю я.

Питер, нахмурившись, смотрит на меня:

– Я и не говорю, Алекс. Я верю. Я-то как раз верю, что она способна… Но скажи… – размышляет он. – Вот наживка находит на «прогулке» тварь. Вы официально передаете координаты, и ты сама говорила, что тварь будет ждать в своем логове. Значит, можно брать ее только с группой захвата? Даже если это будет лишь шоу, – им ведь и так известно, где тварь, – но можно продемонстрировать подвиг, получить за него бабки. Зачем вообще на захвате нужна наживка?

– Как зачем? Чтобы тварь вышла.

– А зачем ей обязательно выходить?

Я цитирую:

– «Захват производится только на пустой улице, в ночное время. Ни в коем случае группе нельзя входить в многоуровневые дома, ни днем, ни ночью».

– Это что, ваша инструкция? Я про нее не знал, меня ведь сразу отстранили от «миссии». Но интересно, когда ее написали. Она явно создана под новое поведение тварей.

– Это условия дорян. Один раз тварь почему-то решили захватить в логове. Дело было ночью, но местные выскочили на шум. У них стресс, видите ли, случился. – Я усмехаюсь: – Тварь-то выглядит как обычный дорянин, приличная женщина, и вдруг стреляют в нее, выбивают дверь! Говорят, доряне бились в истерике. Стресса они боятся больше любых мутантов. Ну а днем-то и говорить нечего, нельзя, и все.

– А как же раньше на их глазах среди бела дня убивали Чистых?

– Вот именно! – пожимаю плечами я. – Мне кажется… по-моему, они успокоились и больше этого видеть не хотят.

– Значит, заговор решает и эту проблему, – кивает Кэп. – Смотри: обществу обеспечено спокойствие. На Чистых, по крайней мере, днем не нападают. Доряне избавлены от тревоги и стресса. А значит, правительство эффективно, договор с землянами приносит пользу и так далее. Ради этого налогоплательщики готовы и раскошелиться. Ну вот, и согласись, мутанты-то не могли знать о вашей схеме «день-ночь, прогулка-захват» и перестроиться под нее. То, что они теперь ей подчиняются, о многом говорит. Я уверен: с Прилустой все согласовано, это там мутантов теперь готовят иначе. Похоже, у них теперь есть мотив посильнее ненависти к Чистым.

Ну да, я тоже пришла к этому выводу. От этого только страшнее – значит, заговор действительно существует.

– Кстати, а почему их не ищут и не ловят сразу же, по ночам, ну, без этих дневных «прогулок»? – спрашивает он. – Этому есть официальное объяснение?

– Опасно, – пожимаю плечами я. – Ну, они действительно агрессивнее ночью, не успеешь найти, как кинутся. А то еще их окажется несколько. А так мы приходим подготовленные, с точными координатами, расставляем стрелков… И захват гарантирован, а значит, и заработок тоже.

– А главное, это так удобно – для первых двух вариантов заговора, когда надо заранее знать, не вторичную ли тварь ты нашла.

Кэп задумывается.

– Алекс! – Он вдруг смотрит на меня с крайней тревогой. – Скажи, они никогда, действительно никогда теперь не кидаются днем?

Глаза у него расширяются – впервые вижу в них откровенный ужас.

– Ни разу не слышала, чтобы тварь в городе вылезала до темноты! Ну, после того, как они стали другими… при мне-то уж точно.

Одного Чистого, убитого далеко в лесу, я в расчет не беру. Если заговор существует, то смерть мне несут лишь вторичные, спрятанные в городе твари, а они по лесам не разгуливают – не для того привезли.

– Дай-то бог! Потому что случайная встреча при третьем варианте… Я же не могу быть с тобой всегда, днем и ночью! Если я буду меняться дежурствами под каждый захват, то мне достанется в два раза больше дневных смен. Я даже уволиться не могу, они и так ищут повод услать меня с Доры.

– Да ну… от этого, от заговора ничего бы тогда не осталось! – Я пытаюсь успокоить его, а заодно и себя. – По первым двум версиям… Не знаю, как другие, я бы точно успела услышать тварь. Команда стреляет, мутанта парализует – днем, у всех на глазах, и тут наживка при всех его узнает! По третьей… наживка гибнет, но тоже на глазах у всего города.

– Могло ведь просто везти до сих пор… – не успокаивается Питер.

– Но тогда это только вопрос времени, – бодро говорю я, – никто не стал бы так рисковать. Это мы с тобой не знаем, что происходит на самом деле. А те, кто в заговоре, те-то знают точно.

Вообще-то это он должен меня утешать, но мне кажется, он боится сейчас гораздо сильнее. Я хлопаю себя рукой по лбу: меня осеняет.

– Да ну нет! Подумай, все наживки, ну, кроме второй девушки, погибли во время плановых захватов. Захвату предшествует «прогулка». Если б мутант мог кинуться днем плюс на него не подействовали бы паралитические пули, то наживки бы гибли еще на ней!

На его лице впервые на моей памяти появляется радостное выражение:

– Какая же ты молодец, Алекс. – Он облегченно вздыхает: – У тебя действительно все в порядке с логикой!

Я польщена. Мне только не нравится, что восхищение сочетается у него с удивлением.

– Давай тогда рассмотрим случай, если вторичная тварь незапланированно найдет тебя ночью, – гораздо бодрее начинает Кэп.

– А это уже реальность, – теперь мрачнею я. – Ночью может выйти любая из них, ну, свободная, та, что окажется рядом.

– У тебя такие случаи были?

– Нет…

– А у других, кроме погибшей девушки?

– Слышала про один такой. Только взяли мутанта, как по дороге обратно наживка почувствовала еще одного, тот выбежал из логова и кинулся. Его тоже обезвредили, потому что теперь-то мы всегда настороже, а команду потом наградили.

– Видимо, тут все было чисто. – Питер вздыхает. – Хорошо бы понять, что могло предусмотреть Управление на случай, если вы встречаетесь ночью с «повторной» тварью. Как условие принимаем, что группа реагирует оперативно, как и те, которых потом наградили. На «застали врасплох» заговорщики полагаться не станут.

– Но мы же вроде поняли: на тварь не действует паралич, она убивает наживку и убегает. Все регулируется само.

– Да, это по третьей версии, но мы пока не приняли ее как единственно верную.

– А по первым двум – мутанта парализуют, и наживка его узнает, – повторяю я, как попугай, набившую оскомину фразу.

– Правильно, – кивает Кэп. – Думаю, ее тогда могут уничтожить каким-то иным способом, но обязательно до возвращения на базу. И ночью это сделать гораздо проще.

Питер бросает на меня очередной беспокойный взгляд.

– Значит, в группе должен быть кто-то… или появиться потом… – рассуждает он дальше. – Та девушка со второй базы, помнишь, я говорил, что она будто бы умерла от сердечного приступа после захвата? Это могло быть убийство.

– И еще она могла действительно умереть от сердца, – бормочу я. – Это… ты просто не знаешь…

Мне не хочется говорить ему, как это страшно. Медосмотры и кардиограммы тут ничего не решат; чтобы устоять, нужно другое. Питер качает головой.

– У меня, конечно, нет мании величия. Но меня разжаловали как раз после этого случая. Странное совпадение, словно кто-то не хотел, чтобы я имел доступ к информации. Помню только, что это был плановый захват и одна пойманная тварь в результате.

– А может, приступ придумали потом, а на самом деле девушку убила тварь – та, которую они захватывали или случайная на обратном пути? Группу потом запугали, как ты говоришь… Это была первая жертва, не знали тогда, что придумать, вот и…

Питер странно смотрит на меня, словно не хочет произносить то, что сейчас скажет.

– Алекс… я видел, как девочку принесли на базу… На ней не было никаких… э-э… внешних травм, врач диагностировал остановку сердца, и… – Кэп прикрывает глаза. – Понимаешь, я видел тело Гжешека.

Это то, чего я пытаюсь не представлять.

– Хорошо, – бодро говорю я. – Значит, третий вариант откидываем и наживку убила не тварь. Но и под первые два варианта ее смерть не подходит.

– Так ты верно сказала – это была самая первая жертва! Никто еще не планировал убивать, не было никаких продуманных способов. Заговорщики могли еще даже не знать о вашей особой связи, не догадывались, что наживка способна запомнить и опознать мутанта. Может, даже не задумывались о вероятности подобной встречи. Наживка узнала тварь прямо во время захвата, и ее заставили замолчать навсегда, пока она не успела дойти до базы. И вот с этого-то момента как раз и стали отслеживать! Не зря же потом пытались отправить другую наживку – в случае со второй девушкой.

– Послушай, – начинаю психовать я, вспоминая недавние выводы, – но тогда… как же вторая девушка – мы же с тобой только что!.. Если дело не в адреналине, то почему тогда она все-таки погибла? Ее не убивали свои… я слышала, что говорили про ее раны!

Некоторое время мы молчим. Пытаюсь привести мысли в порядок, но, несмотря на его похвалу пару минут назад, чувствую себя окончательно запутанной.

– Мы ходим по кругу, Питер! – только и могу выдохнуть я.

Это и правда замкнутый круг, где-то мы ошибаемся, а может, ошибаемся во всем, в каждом слове. Но Кэп сдаваться не собирается.

– Ладно, что мы пока имеем? – пытается подытожить он, бросив на меня безрадостный взгляд. – Сначала смерть на второй базе – вроде бы от приступа, без зримых ран, причем после удачного захвата. Потом гибель другой наживки, с главной базы – от нападения якобы случайной твари, и перед этим наживку пробовали заменить. Затем три последующие во время плановых захватов, как под копирку, «при нарушении правил безопасности»: парень со второй, о котором вам не сказали, Гжешек и недавний парень отсюда. Возможно, было несколько тактик. Хотя в случаях с девушками наши версии явно противоречат друг другу. Но вообще, слишком мало данных пока, чтобы…

Он замирает, осознав, что сказал: чтобы данных было больше, должно погибнуть больше народа. Питер хватается за голову.

– Первые две версии вообще страшные… – говорю я. – Убивать так цинично! А по третьей… там хотя бы не специально.

Кэп невесело усмехается:

– Как же не специально, когда последние три наживки погибли на плановых захватах! Куда уж циничнее – отправлять человека на верную смерть. Их никто и не пробовал спасать… Интересно, что же произошло в заговоре потом, после гибели второй девушки? Решили, видать, обойтись без лишних усилий. Если верна третья версия… при ней, как я и говорил, вообще хорошо убираются концы в воду – плановый это был захват или случайная встреча, наживка уже ничего не расскажет. Кстати, с чего ты взяла, что тварей не готовят специально под этот вариант? Химические опыты и тому подобное – помнишь, в фильме?

Коротко киваю, лишь бы не развивать тему снова – я уже очень устала от этого разговора.

– Всей этой афере, по моим подсчетам, только с полгода, – говорит Кэп, продолжая решать свою головоломку. – Мы не знаем, как развивались события, и можем упускать что-то важное.

Он смотрит на меня с тревожной решимостью:

– В любом случае я должен быть с тобой, я буду с тобой каждую ночь!

Звучит это, прямо сказать, двусмысленно, но он не замечает. Да и у меня в голове вертится кое-что другое – я еще пытаюсь вернуться к спасительным сомнениям.

– Питер, – аккуратно начинаю я.

Вообще-то мне вовсе не в радость снова играть в упрямицу, особенно сейчас, когда он так смотрит на меня, прислушивается ко мне, и мне так хочется, чтобы он продолжал меня защищать. Но я не могу и промолчать:

– Послушай… Самое главное доказательство у нас пока только слова Хелен… точнее, друга Гжешека. Что, если… что, если он просто пытался себя обелить? Что, если нет никакого заговора и все это только ваше воображение… Одна умерла от сердца, другая погибла случайно… А ребята… они играли в героев, и…

Но Питер только раздраженно отмахивается:

– Подожди, пока не забыл… почему захваты иногда откладывают на следующую ночь, вот как у тебя в прошлый раз? Этому есть официальное объяснение?

– Ну да. Я так понимаю, чтобы не было пересечений в расписании, стараются не допустить больше двух захватов за ночь, ведь еще есть вторая база, а твари не всегда находятся только по плану.

– И в каких случаях захват идет в ту же ночь? Тогда, когда он внеплановый? Или наоборот?

– Необязательно, у меня было и так, и так.

– Все равно, над этим надо подумать. – Питер хмурится, словно сомневаясь в чем-то, до этого ясном. – И нужно больше информации. Что мы вообще знаем об этих тварях? Предположим, мутанта доставили до квартиры, а дальше? Как они вообще его кормят, интересно? Он сам получает еду и способен расплатиться? Он ведет себя как обычный человек в обычное время? Что у них за инстинкты? Ты говоришь, они почти не выходят за пределы жилища или всегда возвращаются, иначе второй раз их было бы не так легко отыскать. Но знаешь, на месте заговорщиков я вживил бы им маячок.

Мне вдруг становится тошно-претошно от всего этого разговора.

– Все, Питер, хватит, пожалуйста!

– Нет. Это важно, и ты…

– Не могу я про них уже! – рявкаю я. – Что толку гадать? Меня от них мутит…

Питер бросает взгляд на часы.

– Ладно, Алекс. Но я сделаю еще кое-что. Дай!

Питер хватает меня за руку и снова начинает копаться в моем коммуникаторе.

– Ну вот, готово. Теперь я смогу подключаться к тебе сам и слышать, что происходит. Ну и видеть, если ты покажешь, конечно. А если меня нет в эфире, тебе достаточно незаметно нажать вот сюда, и я тут же начну слушать. В общем, буду делать то, что не смогут делать они.

– Следить за каждым моим шагом? – Я даже теряю дар речи от такой наглости.

– Быть всегда начеку, глупая!

Возмутиться я не успеваю. Прямо напротив нас возникают Плав и Энн, и она, как обычно, хихикает.

– Нам пора, – говорит Плав, немного смущаясь. – Время вышло.

Питер резко встает и подает мне руку, вытягивая из так сильно подведшего его кресла. Времени действительно у нас немного, если мы хотим куда-то еще попасть.

На обратной дороге Питер идет рядом, но замыкается в себе и больше не изображает влюбленного. До такой степени, что мне приходится играть что-то самой, чтобы остальные ничего не заподозрили.

Леди предлагает вернуться кружным путем, пройти мимо Стеклянного дома. Я была там однажды, но меня всегда тянет туда, поэтому я соглашаюсь. Это еще и способ побыть с Кэпом подольше.

* * *

Раньше, когда меня только завербовали, я думала, что зомби ходят кругами вокруг Стеклянного дома, царапают руками стены и пытаются прорваться внутрь. Но – нет. Как раз это одно из тех мест в городе, где мы даже не ищем тварей: их тут не бывает. Кажется, Питер думает о том же, разглядывая многогранную усеченную пирамиду из непрозрачного, но очень светлого стекла.

– Помнишь, что говорил тебе тот Чистый, Алекс? – спрашивает он меня. – Про душу мутантов.

– Помню.

– Я вот одного не пойму. – Кэп говорит громче, чтобы слышали остальные. – Этих тварей – они же должны здесь кишмя кишеть. Ведь им все равно, погибнут они или нет, правда же?

– По-моему, очевидно, – пожимает плечами Виктор. – Во-первых, здесь постоянно дежурят патрули с наживками, и все твари в округе уже переловлены.

– Ты здесь дежурила? – уточняет у меня Кэп.

– Конечно нет, – отвечает вместо меня Плав, – сюда направляют только с первой степенью допуска.

– А во‑вторых, – авторитетно продолжает Виктор, – в здание невозможно попасть никому, кроме Чистых и тех, кто их обслуживает, будь ты хоть из парламента Конфедерации.

Это знают действительно все, и Питер, разумеется, тоже. Но он внимательно слушает, чуть прищурившись.

– А в‑третьих?

Виктор пожимает плечами:

– По-моему, достаточно.

– А по-моему, твари нападают только тогда, когда у них появляется шанс выполнить свою миссию. Здесь у них никаких шансов нет.

Никакой многозначительности в его интонации, обычный разговор. Остальные просто согласно кивают, даже Виктор не возражает.

– То же самое, только другими словами, – хмыкает он. – Это все знают.

Знают, но осознают ли? Кажется, только я понимаю, что хочет сказать Кэп. Мы обмениваемся с ним быстрыми взглядами, и когда немного отстаем от других, рассматривающих главный вход, я тихо говорю ему:

– Нет души… это не значит, что нет разума, да?

– Соображаешь.

Питер второй раз за сегодняшний день смотрит на меня с уважением. И удивления в нем уже гораздо меньше. Мы двигаемся дальше, а Кэп негромко продолжает:

– Разум не разум, может, и программирование. Одно скажу: они повинуются не только инстинктам. Так что, полагаю, есть и третья, главная, причина, почему их здесь нет.

– Им сюда не позволено, – шепчу я. – Их здесь не размещают.

– Вот-вот. А зачем? Чтобы их тут сетью вылавливать на глазах у толпы? Гораздо эффектнее, а главное, выгоднее ловить их с помощью маленьких Ос по ночам, рисковать чужой жизнью и получать за это бабки. Нет, тут их за километр не будет.

За километр, наверное, нет. А вот немного подальше – пожалуйста. По крайней мере, сейчас эта тварь где-то здесь, не очень далеко, но и не слишком близко к нам. Возможно, это недавно прибывшая. Мы уже далеко от Стеклянного дома, и дежурные в нем, конечно, ее не «слышат». Зато меня она «слышит» отлично.

Я резко торможу. Плав совсем расслабился, развлекая Энн, и даже не успевает отреагировать. Но Виктор и Кэп замечают мое поведение еще до того, как я произношу неожиданно слабым голосом свое обычное: «Стоп».

Я знаю, где она. Это даже не дом, а полуподвал, спуск к подземным парковкам, возможно, сторожка, потому что мой страх встречается с ненавистью твари где-то под землей. Наша связь укрепляется с каждой секундой. Пока я «тяну за ниточку» и ищу, где она заканчивается, остальные смотрят на меня в напряженном ожидании.

Проблема в том, что я не хочу ее ловить. Былой энтузиазм пропал. Это не моя «прогулка», не мое дежурство. А теперь придется. Если мы с тварью первые нашли друг друга, то она «моя». Инстинктивно мне хочется найти руку Питера, прижаться к нему всем телом и спрятаться у него на груди. Вместо этого я спокойным голосом диктую Леди координаты.

Потом я «отцепляю» нить и ухожу, зная, что свидание состоится. Мы не спускаемся на эту парковку, а встаем на ленту, возвращаясь к той, где оставили авто. И только когда мы уже сидим в нем, подъезжая к базе, я позволяю себе наконец встретить взгляд Питера. «Это – оно?» – спрашивает он меня мысленно. То есть – знаю ли я эту тварь? Я только пожимаю плечами. Пока мы не встретимся с ней глазами, я не смогу ответить. И тогда не смогу тоже, потому что вряд ли уже успею.

* * *

На этот раз мы заходим на базу все вместе. Все, кроме Кэпа, двигаются к столовой, а он говорит нам: «Пока» – и направляется прочь, к своему серому блоку. Вид у него озабоченный, и, похоже, он совсем про меня забыл. Никакого дежурного поцелуя на прощание и ласковых слов «для всех». Не знаю, возможно, Хелен уже поджидает его там или они тайно встречаются в городе.

Энн недоуменно провожает его глазами, уже предвижу ее расспросы. Я тоже смотрю ему вслед, потом отворачиваюсь, но не успеваю сделать пару шагов, как слышу его окрик:

– Алекс!

Ага, опомнился. Я останавливаюсь. Он стоит на месте и ждет, чтобы я подошла. Я не двигаюсь. Он делает пару шагов обратно, но дает понять, что не хочет говорить при всех. Все деликатно отворачиваются, только Виктор продолжает испепелять меня взглядом, но потом тоже уходит. Я не спеша подхожу к Кэпу.

– Алекс, ты помнишь? Все как договорились. Если вы идете сегодня ночью, пиши мне: «рано не приходи, я буду спать» и шифр со временем, ясно?

– Ясно.

– Но лучше бы следующей. Я как раз закончу дежурство и буду в городе.

Питер берет мое лицо обеими руками, проводит большими пальцами по лбу, словно разглаживая в обе стороны несуществующие пока морщины.

– Прошу тебя! Будь осторожна. Помни, как только что… малейшие подозрения… и если меняют группу… то ты пишешь… отправляешь мне сигнал… нет, лучше приходишь ко мне домой. Обещаешь?

Мне кажется, что его руки дрожат, когда он взволнованно, не отдавая себе отчета, гладит мои виски, убирая с них волосы, словно они мешают ему меня рассмотреть. В этот самый момент его коммуникатор несколько раз мигает, принимая послание. Питер как будто не замечает, но я слышу.

– Не переигрывай, Кэп, – резко говорю я и отбрасываю его руки. – Здесь ведь никто не видит.

– Что? – не сразу понимает он.

– Ответь ей, – говорю я.

Разворачиваюсь и ухожу от него прочь.

* * *

Леди отправляется в отдел сбора данных – отдать координаты. Я сажусь ждать указаний. Вообще мне их позже отправят по коммуникатору, но сейчас мне хочется знать наверняка.

Дело в том, что у меня еще остается надежда, что кто-то из наживок нашел эту тварь раньше – тогда это будет его охота, и дело, как я и говорила, не в графике. Тварь, конечно, узнала бы меня в любом случае, среагировала бы на мой ген. Но только она одна знает, выйдет ли она ко мне ночью и я ли ее настоящая жертва.

Раньше я, наоборот, расстроилась бы, если бы у меня отобрали захват, а теперь… Вспоминаю нашу с тварью связь и пытаюсь понять, достаточно ли сильной она была, и вообще, смогла ли бы я заметить разницу. Такого опыта у меня еще не было, но, наверное, любая встреча с мутантом будет для меня одинаково мучительна. Или нет?

Вспоминаю свои ощущения и понимаю, что не стоит обманываться – эта тварь наверняка «моя». Я ведь только что рассказала об этом Кэпу, говоря о бордовой нити. Не уверена, что мне полностью удалось превратить свои чувства в слова. В этой зловещей связи есть что-то мистическое, так что, может, Кэп и прав насчет адреналина…

Казалось бы, какая же твари разница? Но, похоже, что не все у них поддается программированию. Вывожу для себя некую формулу: за таинственное нечто, помогающее твари слышать мой ген, у нее отвечает инстинкт, а за поведение – в чем-то программа, а в чем-то… рассудок? Причем рассудок этот направлен на то, чтобы помочь инстинкту. А есть ли у тварей чувства? Чистый говорит, что их быть не может, да и с идеей программы это как-то не вяжется. Я бы ему поверила… если бы многократно не испытала силу исходящей от тварей ненависти.

Леди что-то долго сегодня. Может, остановилась поболтать, а может, у нас… у меня – проблемы? Стараюсь гнать эти мысли.

Смотрю на коммуникатор – экран несколько раз мигает, наверное, Питер подключен ко мне сейчас в ожидании новостей. А в реальности ко мне присоединяется Виктор. Впрочем, он, должно быть, тоже ждет Леди.

– У тебя что-то случилось? – интересуется он и присаживается рядом со мной на корточки, так, что его ласковые голубые глаза оказываются прямо напротив моих. У него редкий тип красоты – темные волосы, смуглое лицо и светлые глаза, это очень эффектно. Не то что у Питера – темно-серая радужка, пепельный цвет волос.

Я мотаю головой, поглядывая на экран коммуникатора. А потом отключаю на нем микрофон и прикрываю рукой. Если Питер закрывает от меня сообщения Хелен, какого черта я буду разговаривать с Виктором в его присутствии?

Виктор внимательно вглядывается мне в лицо:

– Послушай. Если он обижает тебя… ты должна мне сказать!

Я удивленно поднимаю брови:

– Кто меня обижает, Вик? У меня все в порядке.

– Я же вижу, как он с тобой обращается! Любезничает с этой Хелен прямо при тебе, а к тебе невнимателен. Слушай, Алекс. Он не любит тебя, это же видно. Это просто увлечение. А может, он хочет, чтоб та девушка ревновала.

Как хорошо, что я отключила микрофон! В глазах у него искреннее сочувствие. Сердце у меня падает: если уж со стороны видать, значит, так оно все и есть.

– Кстати, а почему он не хочет, чтобы кто-то знал об этой девице? Она со второй базы, кажется, да?

– Кажется, – говорю я и настораживаюсь. – Витя, только я прошу тебя… никому не говори о ней. Это очень важно для меня.

– Почему? – продолжает недоумевать он. – Нет, я не скажу, конечно, раз просишь ты! – Он подчеркивает голосом слово «ты». – Но…

Ну не могу же я ему объяснить… Хотя… если бы Виктор был в теме, он мог бы помочь мне, по крайней мере, днем он всегда рядом, в отличие от Питера. Надо предложить Кэпу его посвятить, Виктор никогда меня не выдаст. Но без согласия Питера я не могу это сделать. Почему-то мне кажется, что ему это не понравится.

– Кто она? – настойчиво расспрашивает Виктор. – Похоже, он давно ее знает?

– Это бывшая одноклассница Питера, вот и все. Понимаешь, я не хочу сплетен. А все сразу начнут… ну, Энн, ты же знаешь ее…

Дверь, отъезжая, раскрывает проем, и из него выпархивает Леди. Вид у нее деловитый. Правда, ей не нравится, что она застает меня в компании Виктора.

– Значит, так, Оса, – хмурит лоб Леди, – эта тварь – твоя.

Кто бы сомневался. Вот чего нас понесло сегодня к Стеклянному дому!

– Берете сегодня ночью, а наша завтрашняя «прогулка», которую ты взяла, никого из нас не спросив, между прочим, тоже не отменяется. Ты как?

Заботы в ее голосе маловато. Конечно, не отменяется, а то я не в курсе. Внеурочные хорошо поощряются, но дату следующей прогулки, если она уже есть в расписании, из-за этого не передвинут.

– Может, поговорить с диспетчерами? – хмурится Виктор и встает, глядя на меня озабоченно. – Ты ведь и так взяла чужую смену, а теперь еще и внеплановый захват.

– Да не, я же сама напросилась, – уныло отвечаю я. – И кого они сейчас будут искать, все расписание двигать. Сегодня пойдем на захват, а завтра погуляем где-нибудь подальше от города, может, никого и не встретим. Зато прибавят потом выходной.

Мне почему-то зябко. Я тоже встаю:

– Ладно, пора в столовую. Вы как?

Леди отворачивается, а Виктор незаметно от нее сжимает мою руку. Пожатие его теплое и сильное.

– Я с тобой, – говорит он негромко. – Помни, что я с тобой.

И он имеет в виду, конечно, не ужин.

* * *

После ужина Энн напрашивается ко мне домой – поболтать. Я соглашаюсь: в конце концов, это неизбежно, иначе ее разорвет от любопытства. Мы поднимаемся в мою квартирку.

Я не люблю гостей и девчачьих разговоров и привыкла к тишине в своем доме, поэтому Энн у меня впервые. Она тут же начинает обшаривать все углы цепким взглядом, при этом непрерывно болтая и требуя ответа на каждую реплику.

– У тебя ничего так, миленько. Но как-то пусто. Почему ты не заменишь себе мебель?

– Не знаю, – пожимаю плечами я. – Мне выдали эту.

– Эту тебе выдали как архивариусу! Наживкам дают все такое новое и классное! Ты можешь выписать себе с Земли любую технику.

Энн сейчас как раз на кухне. Она всплескивает руками:

– Ох, у тебя даже нет уборщика! А где суперкок?

И тут то же самое, что и дома, – все всегда начинали ахать, почему мы с мамой не заводим себе новомодных роботов.

– Зачем? Я же себе не готовлю…

– Как зачем? А если у тебя, например, романтический вечер? Вы пойдете в столовую? – Энн хихикает. – Я вот как раз собираюсь устроить Плаву… Ты когда-нибудь устраивала романтический вечер?

– Разумеется, нет.

– Я тебя научу! – воодушевляется Энн. – У тебя есть что-то красивое – платье или тонкий комбинезон? Кстати, в чем ты будешь на Рождество?

Энн без всяких церемоний нажимает на кнопку и распахивает мой гардеробный шкаф. И ахает от возмущения.

– Алекс! Алекс, при твоей-то зарплате… У тебя что – ничего нет?

Ну да, нет. Пара комбинезонов для выхода в город, несколько комфортных рубашек, непромокаемый свитер и удобные брюки. И форма для захватов, конечно же.

– При твоей-то внешности! – продолжает сетовать Энн. – Ты же просто куколка! У меня такая в детстве была! А волосы! Золото, а не волосы! Не то что у нашей Леди, хоть она и пытается что-то из себя вообразить.

– Я всегда мечтала о темно-каштановых волосах, – вздыхаю я, вспоминая крупные кудри Хелен.

– Глупая! Мужчинам нравятся такие, как ты или я! – заявляет Энн без всякой скромности. – Ты золотая, а я медная! Плав сказал, что обожает рыжих, – хихикает она.

– Как у тебя с ним? – интересуюсь я больше для поддержания разговора.

– Я боялась, что ему нравится Леди. А он… слушай, он такой хороший! Такой добрый. Правильный, честный, сильный! Это как раз по мне. А вот тебе очень подходит Виктор… – Энн вздыхает. – Нет, Дарк-Кэп, конечно же, личность демоническая, я тебя понимаю, но…

– Какая-какая? – фыркаю я.

– Ну, мужчина-загадка! Личность с темным прошлым. Но все-таки… странный он. И странно к тебе относится.

Мне совершенно не хочется обсуждать с ней Кэпа и его ко мне отношение. Это еще она, слава богу, не знает правды!

– Ты была такая веселая до него, – продолжает Энн. – А теперь словно в воду опущенная. А Виктор – ты знаешь, Леди говорит, он пишет стихи! Он ей читал! И все о любви.

Вот уж это действительно сюрприз. Хотя – почему нет?

– Да, у него литературный талант, – соглашаюсь я.

– А стихи-то наверняка для тебя! – торжествует Энн. – А не для нее!

– Мне он их не читал.

– Стеснялся, наверное. Надо спросить у девчонок, был ли у него кто на второй базе. Он же такой красавчик. Он ведь пришел к нам со второй базы, ты знаешь?

Болтая, Энн продолжает экскурсию по квартирке: нажимает на пульт, раскрывает шкафы. Я пожимаю плечами:

– Да, я знаю, он перевелся ради меня, но…

Энн бросает на меня недоверчивый взгляд, словно сомневается в моих словах, и даже открывает было рот, чтобы что-то сказать, но тут обнаруживает кое-что интересное:

– Ой, а это что? Оса, ты что, умеешь с этим обращаться? Это же такое старинное… такой агрегат! Я видела его однажды в музее на Земле. Это что же – ты сама жмешь на эти вот длинные кнопочки? Без игропрограммы? То есть пальцами, что ли?

Немного поднатужившись, Энн извлекает мое складное пианино. В сложенном виде оно занимает чуть больше метра, но Энн тут же его раскладывает и ловко устанавливает на ножки, словно всегда умела собирать инструменты.

Я хмурюсь. Мне не хочется, чтобы она его трогала. Но Энн быстро находит тумблер включения и начинает жать на клавиши, которые называет «кнопочками». Те жалобно отзываются, ожидая помощи от хозяйки.

– Отойди, не надо.

Звучит резко, и Энн смотрит на меня обиженно.

– Собьешь настройки, – пытаюсь исправить ситуацию я.

В конце концов, она не обязана знать, что это единственная памятная вещь из дома. Пианино всучила мне мама, а я не хотела брать. Не хотела, потому что думала начать жизнь с чистого листа, без болезненных воспоминаний и сантиментов.

«Ты должна играть! А то пальцы все забудут!» – убеждала меня мама так же, как когда-то уговаривала писать не звукописью и даже не стикером на экране, а карандашом на бумаге.

Мама всегда была старомодной. Знала бы она, как для меня это сейчас неактуально – играть.

– Нажми! – просит Энн. – Ну нажми, ну пожалуйста! Никогда не видела, как нажимают на это!

Я не играла здесь, на Доре, еще ни разу. Ни разу. Не знаю, чем это объяснить. При том что люблю слушать музыку Доры.

Кстати, музыка – единственное, что здесь развито из искусств. Выставочных залов с картинами, памятников или скульптур мне никогда не встречалось. То, что они называют театром, – это, скорее, короткие танцы, мини-инсценировки, вроде игры в шарады. Этакая музыкальная пантомима с замедленными странными движениями. По местному телевидению показывают их постоянно, дорянам нравится, а я обычно включаю их только ради музыки. Развлекаться с размахом, как земляне, они не любят. Не знают, что такое «ночной клуб» или «попойка». Куда больше им нравится спорт. Кто-то из наших подсчитал: у них тут больше двух тысяч различных игр, нам непонятных и неинтересных.

То ли уступая настойчивым просьбам Энн, то ли почувствовав внезапное вдохновение, я подхожу к пианино. Слегка прикасаясь, поглаживаю его глянцевые клавиши. А потом… Пальцы вдруг сами начинают бежать по ним. Чистые, давно забытые звуки наполняют комнату, я словно поднимаюсь ввысь вместе с ними, и мне становится легче и светлее. Не помню, из прошлого или позапрошлого тысячелетия композитор, создавший эту музыку. Мама говорила, что он единственный, кто сумел передать звучание нашего земного леса. Мне даже кажется, что я слышу запах весенней земли, ощущаю нежность клейких ярко-зеленых листочков, пробивающихся наружу. Каждый из них, так ненадолго рождаясь в этот мир, издает свой, неповторимый звук, живущий одну лишь секунду, но сливающийся с сотней других, таких же, как он, – живых.

Заканчивая, я теряю эти волшебные ощущения, мне даже не верится, что я способна на них. Это же я, не слишком умная Оса. Наверное, они попросту не мои, я только услышала их в чужой, на мгновение ставшей моей, музыке.

Энн восхищенно смотрит на меня, в буквальном смысле раскрыв рот. Когда мои пальцы замирают на последней тихой ноте, она разражается потоком слов:

– Я придумала! Придумала! Мы устроим сюрприз завтра на рождественской вечеринке. Принесем тайком твой агрегат, и я такая объявляю: а сейчас минутка старины, как проводили Рождество наши предки. И тут раскрывается занавес, и ты жмешь!

Она даже подпрыгивает от нетерпения.

Я качаю головой. Выступать здесь я, конечно, не собираюсь. С некоторых пор музыка – это только личное. Энн жила в столице, и там таких инструментов уже много лет не видели. А у нас в городке сохранилась целая музыкальная школа. Наши преподаватели говорили, что они хранят живую музыку. Там стояли рояли – вот это действительно было старинное, без всякой электроники. Деревянные, черные, с клавишами цвета слоновой кости. И учили нас именно на них. Преподаватели говорили, что играю я действительно хорошо. Очень хорошо. Я несколько раз выступала среди таких же выпускников, и всякий раз меня называли лучшей. Мне даже неловко вспоминать все эпитеты, которыми меня награждали. Но кому и когда можно было об этом сказать? «Вы знаете, я прекрасно жму кнопки на огромном деревянном ящике». Для дома мы купили вот это вот пианино – мама на нем развлекала гостей. Вот уж кто по-настоящему создавал живую музыку! А еще она пела. Я тоже немного пою, но не знаю, хорошо или нет, потому что никогда и ни при ком этого не делала. Даже при маме. Вот Хелен, должно быть, прекрасно поет, с ее-то грудным голосом…

Энн наконец-то убегает – ей не терпится уже поделиться с другими своими рождественскими планами, плюс она обещает подобрать мне красивое платье для сцены и мысленно, вероятно, уже копается в своем шкафу – она не любит откладывать дела в долгий ящик. Я решаю пока не спорить насчет выступления, потом как-нибудь отверчусь. Зато не теряю времени и быстрее остаюсь одна.

Пианино все еще стоит посередине комнаты. Я подхожу к нему снова.

С мамой мы играли в детстве в такую игру: она исполняла мне на инструменте музыку, но не говорила названия. А я должна была угадать, о чем эта музыка. Воображение обычно подсказывало мне совсем не то, мама сердилась: ей казалось, что музыку можно читать словно книгу, «ну как же ты не слышишь, Сашенька?».

Сейчас мне, наоборот, хочется сделать что-то иное… мне хочется извлечь из инструмента такую музыку, которая отвечала бы моим мыслям. Какая бы музыка могла описать, например, эту планету или… мои отношения с Питером? Я не спеша трогаю клавиши, прислушиваюсь. Вспоминаю музыку в зале-релаксе и пытаюсь ее повторить. Ничего не получается: земной инструмент не в состоянии передать звуки Доры, но он может передать мои чувства.

Интересно, продается ли у них тут что-нибудь вроде нот? Надо порыться в шоп-меню. А если и есть – то как они записаны? Вряд ли по-земному, все равно не пойму.

Внезапно я вздрагиваю – мне кажется, что за мной наблюдают. Поворачиваю голову – настенный коммуникатор мигает, похоже, уже не одну минуту. И вижу в углу экрана лицо Питера. Сначала я пугаюсь, а потом вспоминаю, что Кэп установил систему наблюдения на мой ручной коммуникатор. И как я ему позволила, не подумав о последствиях? Ведь ручной я еще раньше синхронизировала с домашним, чтобы не путаться между ними и получать вызовы сразу на оба.

Я почему-то вспыхиваю, словно меня застали за чем-то неприличным. Хорошо еще, что я не вздумала переодеваться! И хорошо, что Кэп не слышал моих музыкальных потуг.

Включаю микрофон. Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга, пока до него не доходит, что я наконец слышу. Судорожно ищу подходящий ответ на вопрос, чем я тут сейчас занималась, а в голову приходит лишь «не твое дело».

– Ну, и где твое сообщение? Я же жду! – рявкает вместо этого Кэп.

Я туплю, а потом понимаю, что не сообщила ему о времени захвата. В панике соображаю, надо ли мне отвечать условными словами или можно говорить прямо.

– Ну, и? – в его голосе крайнее нетерпение.

– Ну… э… сегодня мы точно не встретимся вечером. А, да, я лягу спать пораньше, то есть попозже, часа в два лягу, наверное, – вспоминаю я заданный шифр.

– What the f*ck… какого черта, Алекс! Раньше не могла?..

Питер в бешенстве, раз даже ругается по-русски. С его акцентом это выглядело бы забавно, если бы не суженные в гневе зрачки. Я врубаюсь: ему ведь надо теперь как-то выйти в город, а он пока не знает как. Чувствую себя виноватой, тем более что это было в моих интересах. А может, я просто разрушила его свидание с Хелен?

– Ладно, я понял, – мрачно говорит он.

И отключается. Это все?

Я складываю и убираю пианино, мне больше не хочется играть. Выдвигаю диван и плюхаюсь на него. Гадаю, где сейчас Питер – может, у себя дома, а может, с Хелен. Почему-то я начинаю думать о ней. И пока я думаю, я раздваиваюсь. Дурацкая привычка – пытаться поменяться ролями, представить себя на чужом месте. Как только я представляю себя на месте Хелен, мне становится плохо. У меня никогда не было брата, но все равно воображение способно нарисовать, что она сейчас чувствует. И ей так нужны поддержка и любовь. Любовь Питера. А на пути мешается какая-то блондинка, которую он должен спасать, и я – Хелен – ненавижу себя всей душой.

Я вскакиваю. Почему я должна смотреть на мир ее глазами? Какое право она имеет на Кэпа – только то, что ее надо пожалеть? А меня – меня разве не надо? Меня вообще могут убить, и мне страшно, и я…

Вот еще одна дурацкая привычка – стараться всегда быть честной. «Ты же героиня, пошла на это сознательно, выполняешь свой долг», – отвечаю я самой себе голосом Дарк-Кэпа. И они знакомы еще с Земли. Они имеют права друг на друга. А ты не имеешь никаких прав.

Тогда я встаю с диванчика и иду на кухню. И правда, почему бы мне не завести хотя бы дринкомат – даже кипяток приходится заказывать, если хочется выпить чаю. Тогда, продолжаю я про себя, я не должна пользоваться его защитой. Пусть он оставит меня в покое и перестанет меня целовать.

И кстати – он, кажется, собирается убить мутанта боевыми патронами? Какой бы ни был заговор против меня – боевые патроны эту тварь остановят. Достаточно дать мне боевой пистолет, и я, возможно, даже успею его достать… а потом смогу его поднять и выстрелить. А лучше всего – дать его Виктору. Да, думаю, это выход. И Хелен будет хорошо, и Питеру нет проблем. И я останусь в живых. Не собираюсь же я, право слово, умирать ради несчастной любви. Я собираюсь сыграть всем на Рождество на пианино и надеть новое платье Энн. Вот так я решаю, и естественным итогом этого решения становится то, что я кидаюсь на диванчик, захлебываясь в рыданиях.

* * *

Через час я стою, полностью экипированная для выхода. Глаза сухие, я собранна и сосредоточенна.

Собранна? Теперь я задумываюсь надо всем, в частности над своей экипировкой. Почему раньше мне не приходили в голову эти мысли? Почему они не приходят в голову никому? На мне некое подобие бронежилета – тонкого, удобного и прочного, он вшит прямо в комбинезон. Лицо, разумеется, броней не закроешь, но почему бы не закрыть шею – то самое место, куда первым делом впиваются зубы мутанта, перегрызающего артерию. Но нет, моя шея вполне доступна. Чья-то недоработка?

Все еще гадаю, как Питер выйдет с базы. Что он успел придумать за час? Наверное, когда он руководил безопасностью, он изучил все возможности, запасные тайные выходы и прочее. Но ведь ему надо еще где-то взять боевое оружие. На контроле, по-моему, не просвечивают, но рисковать и хранить его прямо на базе? Постоянно носить с собой? Скорее всего, оно у него там, на выходе из технического терминала, а это далеко, сложно, там сейчас другой дежурный.

Когда я подхожу к пункту выдачи оружия, то вижу всю свою группу: Плава, Виктора, троих ребят из захвата и выдыхаю с облегчением: все в том же составе, значит… Хотя это еще ничего не значит.

Поворачиваю голову: Питер! Он подходит к стойке.

– Бобби, – приветливо обращается он к парню, наверное, это тот самый его знакомый. – Выдай мне тоже.

– Зачем? – удивленно поднимает брови Бобби.

– Хочу усилить сегодня вот этих ребят.

– Чего это вдруг?

– Тут моя девушка, – просто объясняет Питер и оглядывается на меня.

Бобби заинтригованно хмыкает:

– Понимаю. Я выдам, конечно, но тебе надо согласовать…

– Разумеется, – кивает Кэп.

– Думаю, проблем быть не должно, – пожимает плечами Бобби.

– Ты с нами? – интересуется Плав. – Ок.

Он тоже добродушно ухмыляется. Виктор недовольно хмурится, но молчит. Наверное, у меня не получается скрыть удивления: какое странное решение принял Питер. Конечно, все это похоже на правду, но вдруг его не выпустят? Или выпустят сегодня, но зато в следующий раз…

Смотрю на Кэпа и вижу его злые глаза. Он все это сам понимает, просто не успел ничего предпринять. А виновата я, сначала не передала ему вовремя сообщение, и он понятия не имел, что вылазка будет уже этой ночью, а потом он еще с полчаса пытался докричаться до меня, пока я развлекалась с пианино.

Однако голос у Питера, когда он обращается ко мне, ласковый аж до приторности.

– Малыш, не надо меня больше обманывать, ладно? «Будешь спать» и так далее. Хорошо, что я встретил твоих друзей.

– Я не хотела, чтобы ты волновался, – лепечу я.

– Я же сказал, что пойду с тобой, мне так будет спокойнее, чем всю ночь тебя ждать.

Виктор морщится, словно его сейчас стошнит. На лицах у остальных понимающее смущение от нашего воркования. Лишь бы прокатило на выходе!

Дежурный диспетчер сегодня не Таниа, а пожилой незнакомый мужчина. Однако Кэп его, кажется, знает, потому что первым подает ему руку. Они даже болтают некоторое время, мужчина смотрит на Питера с симпатией, тот оглядывается, явно говоря обо мне, диспетчер сочувственно улыбается, потом заносит наши имена на электронную настенную панель.

Все, мы снаружи, и Питер с нами. Выдыхаю с облегчением.

– Твой старый знакомый? – спрашиваю я у него.

– Да, повезло. Мы вербовались вместе еще на Земле.

Слова «вместе еще на Земле» неприятно колют меня, но я удерживаюсь от очередного упоминания Хелен. Мы идем к автомобилю. За несколько метров до стоянки Питер вдруг отстает, прислоняясь к стене, словно поправляет застежки на обуви. Какое-то время он находится в тени и скрывается от нас за поворотом. Уже через десять секунд он догоняет нас, и мне кажется, вид у него гораздо спокойнее. Неужели у него здесь тайник с боевым оружием? Или только патроны? Не важно, я чувствую себя теперь гораздо увереннее. Питер знает, что делает.

А у Виктора явно испорчено настроение. И это еще мягко сказано.

Мы останавливаемся на подземной парковке – разумеется, не на той, где меня ждет тварь. Из машины Кэп вылезает последним, и только я одна замечаю, как он одним движением выщелкивает и тут же вставляет обратно магазин выданного ему пистолета. Питер приобнимает меня за плечи и, якобы желая сказать слова поддержки, шепчет мне прямо в ухо:

– По крайней мере с патронами все нормально.

Это может говорить о том, что все идет как обычно. А может, и о том, что дело вовсе не в патронах, понимаю я.

Наконец мы на площади, отсюда уже виден купол Стеклянного дома. Я начинаю чувствовать скрытую угрозу еще задолго до места. По-моему, тварь сейчас вовсе не там, где была, она перемещается по подземной трассе, чуть позади от нас. Странно, почему она не ждет меня в логове? Мне становится тревожнее.

Тем временем мы останавливаемся на заданном месте – напротив парковки, только лицом я поворачиваюсь к другому выходу и даю знак ребятам, что жду тварь оттуда. Группа отработанными движениями занимает привычную позицию, Плав показывает Питеру его место. Я вижу, как Кэп морщится: он оказывается далековато. К тому же у него нет опыта задержания зомби. Не знаю, что он видел в прошлый раз и откуда смотрел, но сейчас все немного иначе. Тварь будет подниматься снизу, значит, все, кроме меня, увидят ее неожиданно, но я, как почувствую приближение, подам следующий знак – а Кэпу он незнаком.

Напряженно жду. Слышу, как тварь ускоряет шаг. Делаю второе условное движение. Я держу в руке пистолет, но знаю, что он бесполезен. Ощущаю привычную скованность – страх проникает во все мои конечности, замораживая их. И вдруг на площади, где-то метрах в двадцати от нас, появляется кто-то еще. Я в таком напряжении, что вижу его боковым зрением. Я не должна отворачиваться, но не могу удержаться, чтобы не посмотреть, кто это.

О боже. Это Чистый. Не тот, мой знакомый, а совсем другой. Его легко разглядеть в свете яркого фонаря, а может, у меня обострились все чувства, включая зрение. Он совсем юный. Видимо, только недавно его «обслужили» в Стеклянном доме, потому что выглядит он и правда белоснежно-чистым: длинные белые волосы, фарфоровое безбородое лицо, тонкая высокая фигура в кристально-белом балахоне. Чистый встает прямо посреди площади, чуть приподняв голову. Нас он даже не замечает. Плав нервно дергается, переглядывается с остальными. Я все понимаю – он должен принять решение. Если тварь кинется на Чистого по другой траектории, а скорее всего, так и будет, то они могут попросту не успеть.

А тварь уже близко, я «вижу», как она выбегает на парковку и моментально пересекает ее, чтобы начать подъем. Чувствую ее ненависть, но тварь словно колеблется, наша связь с ней немного слабеет. Плав делает быстрый знак одному из парней, и тот спешно перемещается левее, оказываясь на пути твари к Чистому. Счет идет уже на секунды.

Тварь начинает скакать огромными прыжками еще до того, как появляется на поверхности, я едва успеваю подать последний знак. Все стволы нацелены на выход. Мутант молниеносно выскакивает и летит не к Чистому, а ко мне, преодолевая боˊльшую часть расстояния между нами быстрее, чем раздаются первые выстрелы. Это незнакомая мне молодая женщина с белесым ежиком на голове, она очень быстрая и худая. В нее трудно прицелиться. Но моя рука с пистолетом и вовсе не поднимается.

Глаза твари через секунду впиваются в мои. Инстинкт заставляет меня опомниться и отскочить на пару шагов. Пули попадают в нее уже в полете – на последнем гигантском прыжке. Ее вытянутые руки оказываются на каком-то мизерном расстоянии от моей головы, но тут тварь резко дергается и рушится прямо мне под ноги.

Я смотрю на поверженного врага. Неподвижная, в неестественной позе, теперь она кажется просто маленькой хрупкой девушкой схожей со мной комплекции. У меня неожиданно щемит сердце при мысли, что когда-то она действительно могла ею быть. Совсем не верится в ее нереальную силу. Со мной такое впервые, обычно ужас и отвращение не оставляют меня еще долго. Что же с ней сделали, чтобы она… Нет, лучше об этом не думать. Это не человек, напоминаю себе я, ее внешний вид – всего лишь оболочка.

Плав подходит убедиться, что тварь парализована, Виктор добавляет контрольный выстрел, а я успеваю оглянуться на Питера и вижу, как он прячет в нагрудный карман оружие. В левой руке у него остается пистолет с паралитическими пулями. Надеюсь, Кэп не успел выстрелить боевыми, иначе нас тут же раскроют.

Нет, все в порядке, никакой крови, тварь просто парализована. Ступор покидает меня сегодня быстрее, чем когда-либо, несмотря на то, что тварь сегодня почти дотянулась до меня. Все произошло слишком быстро, чтобы я успела умереть от страха. Только руки еще немного подрагивают. Словно загипнотизированная, я все еще смотрю в ее распахнутые глаза, гадая, видит ли она сейчас что-нибудь.

Питер подходит ко мне сзади и обнимает, заставляя отвернуться от твари. Это нервный, но крепкий захват обеими руками, словно Кэп пытается удержать меня навсегда под их замком. Мне кажется, эти руки дрожат куда больше моих. Как же он собирался стрелять?

– Едва удержался, – шепчет он. – Второй раз вижу этот кошмар и никак не привыкну. Как ты можешь… как ты можешь стоять и смотреть, просто ждать? Она ведь чуть… Господи, Алекс…

Затылком чувствую его сбившееся дыхание, чувствую хаотические прикосновения его губ к моей голове и шее. Стою не шевелясь и пытаюсь поверить, что Питер просто хорошо играет свою роль. Что-то не получается. Думаю, сейчас он, скорее, отдает дань моему мужеству. Ну, наконец-то, давно пора!

– Прости, Оса, – нервно говорит один из парней. – Ну и скорость же у этой мрази!

На лицах других ребят тоже написаны вина и досада: все прошло не так гладко, как обычно.

– Рвани она на Чистого, – хмуро говорит Плав, – мы бы не успели.

Все вспоминают про нашего небожителя. Ничего себе! Он даже не сдвинулся с места, похоже, он и вовсе не заметил произошедшего. Словно это не его я сейчас прикрывала собственным телом.

– Оригинально прилустяне охотятся за Чистыми, – тихо произносит Кэп.

– А она охотилась за ним, – говорю я, – эта тварь.

Все смотрят на меня, ожидая объяснений. Говорить, находясь в объятиях Питера, не слишком удобно, но он не отпускает, и я продолжаю:

– Сегодня она вышла из логова и бродила снаружи, под землей. Она отправилась на охоту не ради меня.

– Значит, инстинкт еще работает, – бормочет Питер, но никто его не понимает.

– Но кинулась-то она на Осу, – недоумевает один из ребят.

– Наверное, твой ген, Оса, более ценен! – усмехается Плав, тоже в изумлении рассматривая белую фигуру Чистого. – Гляньте-ка на это привидение! Тварь его будто и вовсе не заметила.

– Просто Алекс вызвала ее вчера на себя, установила контакт, – возражает Виктор. – В этом и смысл нашей работы.

– В этом ее смысл, – эхом вторит Питер.

Чистый тем временем слегка приподнимается над землей под нашими удивленными взглядами и, словно опробовав воздух, слегка перемещается в сторону, где благополучно зависает.

Я слышала, что они так умеют, но вижу впервые.

– Надо вызвать ему охрану, – говорю я.

Не хочется, чтобы, когда мы уйдем, вылезла еще одна тварь и прикончила этого дурацкого чудика. Не могу оторвать от него взгляд – в свете фонарей вся его фигура сияет белизной, распространяя собственный свет.

– Уже, – коротко сообщает Плав и дает распоряжения двум ребятам, которые останутся караулить.

– Эй! – кричу вдруг я этому Чистому. – Чего завис? Ты хоть понял – я спасла тебе жизнь сейчас? Ты понял, нет? Понял, гад?

Питер едва удерживает меня, чтобы я не подскочила к этому бледному привидению и не надавала ему тумаков. Чистый прозрачным взглядом изучает пространство над нами.

– Нет, он даже не смотрит, ты понял?

– Хватит, пора уходить, – жестко говорит Виктор, словно это он командир группы. – Я отправляю отчет. Хватит, Алекс, пожалуйста. Лучше прислушивайся, может быть, эта тварь здесь не одна!

Виктор смотрит на меня в объятиях Питера – с горечью и досадой, я вспоминаю его слова про Кэпа и Хелен и чувствую раздражение. Ведь решила уже, что больше никаких поцелуев!

Питер ослабляет хватку, и я пользуюсь моментом, чтобы выскочить из его объятий.

– Спасибо, Вик, – прочувствованно говорю я Виктору и обвиваю его шею руками. – Когда ты рядом, я знаю, что в безопасности.

Мне даже не надо оглядываться, чтобы увидеть реакцию Питера.

* * *

Кэп отправляется с нами на ужин, который уже накрыт в столовой. Виктора встречает Леди, и они уединяются в дальнем углу. Я даже не заметила, как Питер вернул пистолет в тайник, но могу поклясться, что оружия с собой у него уже нет. Мы садимся вдвоем подальше от других, чтобы поговорить.

Питер наклоняется ко мне близко-близко, словно мы любезничаем.

– У тебя их несколько? – спрашиваю я прямо ему в ухо, имея в виду пистолет. Он сразу понимает, о чем идет речь.

– Разумеется.

Вид у него недовольный. Это он еще не знает продолжения.

– Все эти условные знаки, ты должна мне их показать.

Судя по тому, что он говорит тихо, но свободно, он уверен в настройках моего коммуникатора.

– И как ты не сходишь с ума от этого? – Кэп хмуро изучает поверхность стола, не притрагиваясь к еде.

Пожимаю плечами.

– Как ты думаешь, почему она все-таки выползла – за этим Чистым? – спрашивает он. – Ты же говорила, она ни к кому, кроме тебя, не должна была выйти. Вряд ли это входило… гм… в план.

– Не знаю.

– Может, это что-то типа атавизма?

– Что?

– Ну, если новую программу записали поверх старого кода, а он все еще действует и срабатывает. Но кинулась-то она все равно на тебя… – Питер передернулся. – Значит, ты правда его спасла…

– Да…

– И завтра ты идешь опять?

– Завтра только «прогулка», в час дня. Если кого найдем, захват, скорее всего, через ночь. Надеюсь, нас не пошлют в Рождество.

– А лучше б послали. Я завтра дежурю с полудня и до двенадцати ночи, а после бы вышел в город.

– Получается, ты дежуришь в самый Сочельник? – соображаю я.

– Ну да. И на «прогулку» с тобой не успею. Ладно, попробую что-то придумать с захватом, только не вздумай опять затянуть с сообщением и не выключай звук, как в прошлый раз! Сразу, как вернетесь с «прогулки» и тебе выдадут время. Ясно?

– Послушай, – мямлю я, решившись, – а может, проще показать мне, где у тебя лежит… ну ты знаешь что. Я могла бы брать с собой на захват. Просто дай мне один.

Кэп смотрит на меня в упор.

– Хочешь сказать, что успеешь поменять пистолет и выстрелить? А как ты будешь выносить его из Управления? Где хранить? Из тайника ты достать не сможешь – если это будет захват, на котором тебя должны… то они могут проследить за тобой.

– И выстрелить тоже не смогу, – честно признаюсь я, а потом, прикусив губу, продолжаю:

– В общем, я думаю… надо рассказать обо всем Виктору. Он постоянно со мной в группе. Можно дать ему… ну, то, что ты знаешь, то есть показать, где он может взять. И он сам сможет меня защитить. Послушай, так всем будет лучше. Хелен успокоится и перестанет тебя ревновать. А ты не станешь терять время, изображая влюбленного.

Я ожидаю всякой реакции. Гнева – от того, что ему доверяют меньше, чем Виктору. Разочарования – что без него можно обойтись. Опровержений, которые доказали бы, что Хелен ему не так уж важна. Или… согласия, при мысли о котором у меня начинает ныть сердце. Но Питер молчит и только изучающе смотрит на меня. Довольно долго смотрит.

– Ты правда жалеешь об этом парне? – неожиданно спрашивает он.

Теперь я молчу, не зная, что сказать. Питер переводит взгляд в угол, где Виктор любезничает с Леди, делая вид или действительно не замечая меня.

– Понимаю, – спокойно говорит Кэп. – Возможно, это было бы рациональнее. И даже надежнее. Если бы…

Я жду этого «если бы», не зная, оживит оно меня или окончательно разобьет.

– Если бы я мог доверять хоть кому-либо, кроме себя и Хелен. Поэтому план отменяется. Извини. Если он тебе действительно нужен, – Пит усмехается, словно мысль о том, что мне может быть нужен Виктор, просто нелепа, – и если он по-настоящему любит тебя… ты его вернешь потом. Если хочешь, я сам с ним поговорю, когда все закончится. Мы с Хелен сможем все ему объяснить.

Все. Можно сказать, в меня выстрелили не паралитическими, а боевыми патронами. Питеру все равно. Он и правда совсем не ревнует. «Мы с Хелен»…

– Теперь важное, – продолжает он как ни в чем не бывало. – Сегодня еще секунда, и я бы выстрелил. Момент был, прямо сказать, ужасным. Короче, мне надо, чтобы ты подала мне какой-нибудь, только наш, личный знак. Сама знаешь о чем. Как только ты поймешь, что…

– Это невозможно, у меня не будет и пары секунд, – бесцветно говорю я.

– Значит, выкрикнешь мое имя. Алекс, ты сможешь, просто кричи.

Кричать мне сейчас действительно охота. Я смотрю на него, на его озабоченное деловое лицо, в его темные глаза, которые что-то требуют от меня, постоянно что-то от меня требуют. Но ничего не хотят отдавать.

– А не пошел бы ты, Пит.

Голос мой становится высохшим, как осенний лист. Питер недоуменно смотрит, как я встаю и ухожу. И я знаю, что из другого угла на меня смотрит Виктор.

* * *

Сегодня на «прогулке» только и разговоров, что о рождественской вечеринке этой ночью. Питера с нами нет, он на дежурстве. На моем коммуникаторе мелькают несколько псевдолюбовных сообщений от него, содержащих, по сути, требования не забыть про отчет. Я не реагирую.

Странно думать о Рождестве, когда вокруг цветущие деревья и никакого снега. Энн не сомневается, что я буду выступать, кажется, об этом знают уже все вокруг. Не вижу восторга в глазах Леди. На Виктора я не смотрю, словно он тоже в чем-то передо мной виноват.

– Вот вернемся и пойдем мерить платья, – громким шепотом сообщает мне Энн. – Я подобрала для тебя несколько.

Ну разумеется! Все должны услышать, что платье будет не мое, и оценить ее вкус. Мне плевать. Я вообще не собираюсь выходить на сцену и, кажется, уже сообщила об этом Энн раз пятнадцать. Правда, без толку.

Я прислушиваюсь. Пока – полная тишина. А может, сегодня повезет и тварей не будет. Такой рождественский подарок для меня. Мы специально ходим по старому малолюдному району, примерно в паре кварталов от входа в технический терминал и довольно далеко от того, что значился в плане. Сама не знаю, почему завела всех именно сюда – в городе хватает безлюдных мест, где почти не бывает тварей. Надеюсь, что это случайность, а не фокусы моего подсознания.

– Обратно пойдем через Дарк-Кэпа? – добродушно подмигивает мне Плав.

Похоже, никто, кроме меня, не верит в случайности. Не отвечаю, так как не знаю сегодня сама, что делаю и зачем.

– Думаю, он повысил плату за вход, – невинным голосом пропевает Леди. – Поцелуями Осе уже не отделаться.

Все, кроме меня и Виктора, бросающего недобрый взгляд на свою подружку, хихикают. Гадаю, слушает ли нас сейчас Питер, и собираюсь ответить ей что-то язвительное, но пока все продолжают болтать пошлости, смотрю на дорогу. Там мельтешат доряне-рабочие, с помощью допотопной техники расчищая завалы на месте одного снесенного дома, чтобы подобраться к другому.

И вижу ее – Хелен. Быстрым шагом она идет, удаляясь от нас в сторону второго терминала, ее чудесные каштановые волосы подпрыгивают в такт быстрым легким шагам.

Хорошего дежурства тебе, Кэп. Кажется, платить за вход тебе буду совсем не я.

Сказать, что мне плохо, – это ничего не сказать. Я делаю два шага в противоположном от Хелен направлении и тут ощущаю это. Тварь. Мне кажется, что меня сейчас разорвет – от собственной и от чужой ненависти. Я хватаюсь за голову, ее сдавливает от боли. «Стоп», – шепчу я, но меня никто не слышит. Наконец Энн догадывается посмотреть на меня.

«Стоп», – повторяю я уже тверже и тру виски, пытаясь разогнать боль. И медленно поворачиваюсь в сторону сносимой халупы.

* * *

Тварь не кидается на меня сразу, и это радует, потому что секунду назад я уже сомневалась в том, что это невозможно. Дальше все идет как обычно. Леди записывает координаты, Виктор с Плавом тоже делают это для себя. Нет, тварь не в сносимом домишке, она метрах в ста позади него, в старом одноэтажном особняке, обнесенном белым заборчиком. Невольно вспоминаю про тварь в платочке – но то было в настоящей деревне, далеко отсюда. А это вполне себе городской домик на несколько квартир. Видимо, он тоже пойдет под снос, потому что все его окна кажутся нежилыми.

– А может, возьмем прямо сейчас? – внезапно предлагает Плав.

– А что! Народу никого, обойдем с той стороны, – поддерживает его Энн. – У вас двоих есть оружие.

– Днем? – удивляется Леди. – Без группы?

– Спятили? – приводит всех в чувство Виктор. – Врываться днем, стрелять? Да мы попадем на такие штрафы! Доряне только рады будут сэкономить на вознаграждении. К тому же двое – действительно мало.

Идти туда к ней? Сейчас? Меня передергивает. Понимаю, что не готова к этому совершенно.

– Хотя… – неожиданно меняет мнение Виктор.

Он напряженно думает.

– Нет! Нет. Будем действовать как положено, – быстро прерываю я его размышления.

Я не столько боюсь нарушить инструкцию, как обойти предписания Кэпа. Мало ли что…

– Ладно, куда она денется, – тут же соглашается Плав. – Я так просто.

Никуда, думаю я. Она теперь будет ждать меня.

– Так что, идем к Кэпу? – спрашивает Энн.

Бросаю взгляд на свой коммуникатор – он не горит. Значит, Питер пока ничего не знает. Сейчас, когда он с Хелен, ему недосуг. Он просил сразу же отчитаться, но что изменится, если я сделаю это потом, когда узнаю время захвата?

Мне не хочется сейчас даже думать о Питере. Голова у меня по-прежнему сдавлена, а боль в душе становится одним долгим тяжелым аккордом, не желающим умолкать.

– Нет, возвращаемся через центр, – заявляю я.

Виктор изучающе смотрит на меня, остальные недоуменно пожимают плечами.

И все-таки всю обратную дорогу я незаметно поглядываю на экран. Но экран по-прежнему темный. А значит, Питеру сейчас действительно не до меня.

* * *

Я решаю пойти на праздник. Да, я пойду. Мне все равно, чем будет заниматься Питер на своем дежурстве до двенадцати ночи, что они там с Хелен собираются делать. Можно подумать, я не знала, что они встречаются!

Хватит себя обманывать, Алекс. Сегодня ты будешь веселиться. И почему бы тебе не надеть платье Энн и не сыграть на пианино – какая тебе разница, что и кто скажет, если Питера в зале все равно не будет?

Праздник начинается в девять вечера, а продлится, должно быть, до утра, как пойдет. Кстати, тварь мы действительно будем брать только следующей ночью. Так что у меня есть еще сутки, чтобы сообразить, как быть с Кэпом. Звук я выключила, а коммуникатор держу закрытым, так что он ничего не видит и не слышит сейчас.

Надо было слушать, когда была возможность, мстительно думаю я, не обращая никакого внимания на световые сигналы. Срочности пока нет. А если я кому нужна – найдут, база – не стог сена, а я не иголка.

Правда, сейчас я даже не дома. Я в гостях у Энн. Она заставила Плава под большим секретом отнести мое пианино в зал для банкетов, а теперь занята тем, что напяливает на меня одно свое платье за другим и делает мне прическу («убранные наверх волосы – это пуританство, а распущенные – простоволосье»), а еще учит пользоваться косметикой, так как этим я вообще никогда в жизни не занималась.

В результате ее манипуляций я превращаюсь в кого-то другого, но Энн довольна, она прыгает вокруг и называет меня «куколкой». Итак, мои распущенные волосы вьются теперь не хуже, чем у Хелен, слегка подколотые с двух сторон перламутровыми заколками – это и правда красиво. Макияж пришлось наносить дважды. Сначала Энн сама призналась, что переборщила с косметикой: «Это вульгарно, ужас, не для твоего милого личика!» Меня умыли и сделали все еще раз. Теперь он почти незаметен, но глаза выглядят выразительнее, а губы не яркие, но очень свежие, нежного розового цвета. Мне приходится признать, что у Энн действительно есть вкус, может, это даже ее призвание. В очередной раз задумываюсь, что делают тут все эти люди со своими талантами. Не то что я. На Земле меня не ждало ничего хорошего. Ну не играть же там, право, классику на пианино в пустом зале для пары зевак.

Энн, правда, утверждает, что у нас зевать никто не будет, потому что для всех это станет чем-то типа циркового аттракциона. Никому даже в голову не приходит, что кто-то в наше время умеет «жать на эти кнопочки так, что музыка получается без программы».

Платье – самое сложное. Энн чуть меньше меня ростом, и я немного стройнее, поэтому все платьица мне коротковаты и велики одновременно. Наконец Энн вспоминает про голубое, которое ей малоˊ. Оно тоже коротенькое, значительно выше колен, но садится на меня идеально. Энн в восхищении всплескивает руками.

– Хорошо, что Плаву нравятся девушки пополнее, – озабоченно говорит она. – Ты для него слишком худа. Зато Леди умрет от зависти, а Виктор так вообще сразу упадет в обморок. А твой Питер…

– Питер все равно не увидит, – быстро отвечаю я. – Он на дежурстве.

– Да-а-а?

Энн начинает грызть указательный палец, как всегда, когда она озадачена. Вид у нее расстроенный. Еще бы – Питер не оценит ее стараний, не увидит меня такой красивой, не упадет в обморок! Хочу сказать ей, что Питеру до этого вообще нет никакого дела. Как меня ни наряди, у него есть девушка поэффектнее. И поумнее, как он убежден.

– Ну ничего, – приободряется Энн. – Что-нибудь придумаем. Может, он придет после дежурства. Вот только твое выступление…

И она еще усерднее грызет ногти, рискуя испортить свеженький маникюр.

* * *

Страх, говорите? Не понимаете, как я выдерживаю, ожидая, пока тварь на меня набросится? Да это полная ерунда по сравнению с тем, что я испытываю сейчас, сидя в зале в предвкушении «сюрприза» от Энн. Руки у меня ледяные и одновременно мокрые – и как я буду играть? В голове что-то стучит. И вообще, паника уже наготове, еще чуть-чуть, и я убегу отсюда.

Хелен в зале нет, я проверяла. Хотя другие ребята со второго терминала пришли. Значит, она все еще с Кэпом.

Сейчас идет официальная часть, чествуют всех нас, героев, выполняющих свой долг и очищающих планету, а значит, и всю Вселенную. Помнится, прилустяне тоже все ото всех очищали, думаю я невпопад. Про погибших наживок даже не упоминают, наверное, не хотят омрачать праздник. Говорят, ожидается представитель Доры, что меня несказанно удивляет. Они ведь ничего не понимают в вечеринках и не любят ходить по ночам. Однако спустя некоторое время чиновник действительно появляется и поднимается по движущейся тропинке на сцену.

Дорянин осматривается. Выглядит он довольно растерянно. Зал украшен в рождественском стиле, наверное, ему это странно. Он впервые видит еловые ветки и разноцветные шары – все это привезено для нас специально с Земли, чтобы мы почувствовали праздник. У меня никогда не получается определить у дорян возраст, но этот, кажется, средних лет. Интересно, что бы я ощущала, выступая перед залом, полным инопланетян, когда для меня настоящее испытание выйти перед своими? Дорянин говорит короткие слова благодарности – я понимаю их без перевода, складывает на груди руки и делает нам всем поклон, а потом быстро ретируется. Но не уходит, а садится в зале, довольно близко от сцены.

Официальная часть закончена, зал трансформируют для банкета, стулья убираются, появляются столики и диванчики. Мы пересаживаемся. Я оказываюсь в своей компании: Энн, Виктор, Леди и Плав. Леди, правда, не очень-то мне и рада. Она демонстративно усаживается на колени к Виктору, но вид у него при этом не слишком счастливый. Наверное, Леди будет довольна, когда я опозорюсь со своим пианино.

Мы слушаем первые выступления: девушка с парнем поют, очень трогательно, потом несколько новичков из группы захвата разыгрывают юмористические сценки, одна из них – пародия на дорианские пантомимы. Они так комично изображают замедленные танцевальные па дорян, закидывая ноги куда попало и чудноˊ двигая головами, что я бы, конечно же, хохотала, если бы не мысль о предстоящем мне выходе. Я бросаю взгляд на дорианского «министра», как я окрестила его про себя, – надеюсь, он не слишком вникает в происходящее на сцене. Сейчас он, к примеру, больше занят тем, что с отвращением разглядывает поданную ему еду.

Когда девушка-ведущая, очевидно, подученная Энн, объявляет музыкальный сюрприз и называет мое имя, кувалда в моей голове бухает со всей силы, я поднимаюсь и двигаюсь на негнущихся ногах к проходу. Зачем только я согласилась?! Проклиная себя за глупость, встаю на дорожку, медленно доставляющую меня на сцену. Радостная мысль только одна: этого не видит Кэп. И еще: никто в зале все равно не поймет, хорошо или плохо я сыграю. Мама бы назвала это непрофессионализмом, но ее тут тоже нет.

Занавес раскрывается, и я вижу свой инструмент и стул. Зал недоуменно умолкает. Как и предсказывала Энн, никто даже представить себе не может, что еще остались те, кто умеет «нажимать на кнопочки». Я сажусь за инструмент. Пытаюсь поддернуть чересчур короткое платье, не зная, куда спрятать слишком оголенные ноги. Примиряюсь с тем, что спрятать их некуда. Потом делаю глубокий вдох и ставлю руки на клавиши. Пальцы ощущают их гладкую приятную поверхность. И во мне просыпается тот самый кураж, который заставил меня подойти к Чистому в парке. Я улыбаюсь самой себе, приподнимаю руки, и…

Я собиралась играть ее в конце, но почему-то начинаю именно с этой вещи. Мама говорила, что это называется «Первый снег», но мне кажется, что так звучит дождь. Не здешний, дорианский, неслышно, но злобно колотящий в купол, а тот самый чистый, прозрачный, быстрый, но легкий, который бывает только на планете Земля. Я уже больше не в этом зале – я снова там, дома. Стою у окошка и смотрю, как капли стучат по подоконнику, стекают по стеклу, а мой любимый каштан во дворе жадно ловит свежими листьями долгожданную влагу и, словно сам играет на пианино, задумчиво перебирает на ветру своими длинными кистями-ветками.

Заканчиваю на тихом выдохе и не сразу осознаю, где я. Зал молчит, но я туда не смотрю. Это было, наверное, грустно и совсем не подходит под Рождество. Я знаю, что играть дальше, другого старинного композитора, который написал «Времена года». Я хочу, чтобы все здесь представили нашу зиму, ощущение чистоты и тревоги, спокойствия и надрыва. Нет, по-прежнему не могу описать это словами, но музыка делает все за меня.

Когда я заканчиваю, в зале, наверное, вспоминают, что надо поддержать исполнителя. Кажется, хлопают очень сильно, но для меня все вокруг сейчас звучит приглушенно, как будто издалека.

Я снова поднимаю руки и играю третью вещь. Она о любви. Ее написал тот же композитор, что и про дождь. Мне кажется, что я чувствую все, что он вложил в эту музыку. Это и счастье быть нелюбимым, и боль, что никто не разделяет и не понимает его чувства, и свет, много-много света… не знаю, где он взял этот свет, наверное, нашел в самом себе, а вот теперь делится им со мной, когда я не нахожу сил его найти. И я вдруг понимаю, какого огромного несчастья избежала. Потому что оно не в том, что Питер никогда не полюбит меня, а в том, что я могла никогда-никогда его не встретить.

А потом я ощущаю странное. Это связь. Она даже чем-то похожа на ту, которая соединяла меня с обнаруженными мною тварями, потому что это тоже нить. Но это совсем другая, белая, сияющая нить, она уходит куда-то вверх, проходит сквозь дорианский купол и доходит до неизведанных высших глубин. Она входит в мое сердце и снова выходит из него, укрепляется и расширяется, и в какой-то момент возносит меня за собой. На мгновение я выпадаю из этого мира – а точнее, взлетаю над ним. И даже спустя несколько секунд после последней сыгранной ноты еще нахожусь там, в лучшем, ином, неописуемом мире.

Тем более кажется странным теперь мое возвращение. Оглядываюсь, пытаясь осознать, где я. А потом возвращаюсь. Все. Теперь действительно все. Я больше не в музыке, я снова в зале, и мне надо, наверное, что-то сделать. Встаю, зацепив красивое платье Энн за стул, дергаю, отцепляя, делаю неловкие шаги по сцене, спускаюсь и спешу на место. В ушах звенит, и я ничего не слышу и не смотрю по сторонам, и только когда забиваюсь в дальний угол дивана куда-то за спину Энн, сознаю, что аплодисменты еще не смолкли и все вокруг продолжают смотреть на меня. Совершенно не знаю, что делать, и выбираю побег.

– Извините, – бормочу я и, низко опустив голову, словно никто меня тогда не увидит, выбираюсь из зала.

И у самого выхода в кого-то врезаюсь, в кого-то, кто преграждает мне путь. Поднимаю глаза и вижу, что это Кэп. Не хочу думать, сколько он здесь стоит и почему оказался на базе так рано. В любом случае хорошо, что я об этом не знала.

Вместе с реальностью ко мне возвращается и все остальное: твари, приказы Кэпа, коммуникатор, паралитические пули… Наверное, Питер в бешенстве, что я его отключила. Не желаю сейчас слушать нотаций и смотрю на него с вызовом. Но вид у него странный, измученный, будто он заболел. Он не пытается меня удержать, и на том спасибо. Спасибо? Я перевожу взгляд и вижу неподалеку Хелен, она как будто здесь сама по себе, но мне все понятно. Она, как и Питер, в рабочей форме, в той самой, в которой я видела ее сегодня днем. Значит, они пришли сюда вместе. Отлично.

Музыка во мне уже умерла. Пулей пролетаю мимо Кэпа и через секунду оказываюсь в туалете. Только не разреветься, думаю я, а то это будет уже пятый раз на неделе. Пытаясь успокоиться, закрываю лицо руками и некоторое время так стою. Щеки у меня пылают. Включаю холодную воду и прикладываю мокрые руки к щекам, еще и еще. Поднимаю глаза к зеркалу, и тут… на меня нападает смех.

Боюсь, никто уже больше не сможет оценить, как умело Энн наносит косметику. Потому что назвать макияжем то, что оказывается у меня на лице, уже нельзя.

* * *

Стою, разглядывая себя в зеркале, и хохочу, словно спятила. Не привыкла я к макияжу, вот и забыла, что его надо беречь. Теперь Питер точно решит, что я рыдала из-за него. Набираю побольше мыла и смываю с лица остатки красоты. Ну ничего, подсохнет, и можно будет пробраться домой.

Как бы не так. У выхода из туалета меня ждут – целая делегация. Нет, Питера с подружкой тут нет. Зато присутствуют Энн, незнакомая женщина-переводчик, девушка, ведущая вечер, и… министр-дорянин. Таращусь на них, ничего не понимая.

– Вот же она, а я говорила! – радостно восклицает Энн.

Дорянин начинает кланяться, и мне кажется, что все это сон. Он что-то говорит, но я в таком состоянии, что не понимаю ни слова. Женщина терпеливо переводит:

– Вас приглашают в Стеклянный дом.

– Куда?

– В Стеклянном доме есть зал с музыкальными инструментами, – продолжает переводить она. – Чистые ходят в этот зал, и лучшие музыканты Вселенной играют для них, и Чистые изучают гармонии мира. В этом зале стоит инструмент, похожий на ваш, только немного другой, больше и шире. Его привезли еще при Знакомстве. Никто никогда не играл на нем.

При Знакомстве, как тут называют налаживание связей между нашими планетами, я помню, действительно происходил обмен редкостями и научными достижениями. «Так впервые встретившиеся цивилизации рассказывают друг другу о своей истории и культуре», – объясняла мне мама.

– Та музыка, которую вы исполняли, – продолжает переводчица, – дорянам незнакома, как незнакомы и звуки этого инструмента. Но в ней необыкновенная для планеты гармония. Ее написали земные композиторы? Вы их знаете?

– Да, – киваю я, – то есть нет. Они жили очень-очень давно. Я не могла их знать.

– Это так ценно для нас! – вступает в разговор сам министр. – Мы собираем лучшую музыку мира. У вас есть ее запись?

Теперь, как мне кажется, я понимаю его речь и отвечаю, подбирая слова, по-дориански:

– Нет, но думаю, можно найти в архивах записи игры… концертов… тех, древних исполнителей… но надо просить… надо делать запрос.

– Нет, – поправляет переводчица, – по-моему, он имеет в виду другое… «Слово», он говорит. Наверное, нотные знаки.

– Ноты? Здесь у меня нет… но я могу вспомнить… Хотя я не знаю, как вы записываете.

– Он говорит, вы поработаете с их специалистами. Он прямо сейчас даст вам пропуск, придете, когда захотите, – переводит мне женщина. – Если вы, конечно, согласны.

– О, конечно! Я с радостью!

Меня охватывает восторг. Я попаду в Стеклянный дом! Увижу их музыкальные инструменты! Под впечатлением я даже не замечаю, как меня возвращают обратно в зал. Теперь здесь танцы, но я продолжаю разговаривать с министром, уже почти без переводчика, потому что начинаю привыкать к его темпу и узнавать знакомые слова. Дорянин вручает мне маленький прозрачный кругляшок – оказывается, это и есть пропуск. Я словно на крыльях. Мне хочется видеть реакцию Питера: может, я, конечно, и дурочка, только пропуск в Стеклянный дом из всех землян вручили именно мне!

Министр переключает свое внимание на происходящее в зале. Играет медленная новомодная музыка, но ею он не интересуется, он разглядывает танцующих. Насколько мне удается разобрать его выражение лица, дорянин неприятно удивлен.

– Эти люди, – спрашивает он, – они что, все вступают в брак одновременно?

По современной, вообще-то полугодовой, земной моде теперь прижимаются так близко, что действительно после этого можно обязать жениться. Это называется «липкий танец». Мы с переводчицей переглядываемся, с трудом сдерживая смех.

– Они танцуют, – пряча улыбку, сообщает своему клиенту женщина.

– У нас так не принято. – Министр приставляет указательные пальцы обеих рук к своему подбородку, что означает отрицательную эмоцию.

Ага, а кувыркаться в диванах в зале-релаксе у вас почему-то принято. Видимо, не желая смотреть на неприличные развлечения, дорянин откланивается, еще раз заручившись моим обещанием прийти.

Я возвращаюсь к своим, и Энн принимается закидывать меня вопросами, впечатлениями и пересказами чужих восторгов от моей игры.

– Я чуть не разревелась, когда ты нажимала! Это было так… так… Скажи, Плав!

– А чего реветь-то? Красиво! – пожимает плечами Плав.

– Между прочим, кое у кого, – Энн бросает выразительный взгляд на Виктора, – кто умеет глубоко чувствовать искусство, тоже глаза были на мокром месте.

Виктор хмурится. Я впервые за весь вечер обращаю на него внимание. Не знаю, как насчет слез, а вид у него расстроенный и озабоченный. Он бросает на меня тяжелый взгляд, такие я видела раньше только у Питера. А у этого-то что не так, какие проблемы?

Леди, разумеется, тут же вступает в разговор.

– И где же Оса потеряла своего жениха? Ты так рванула к нему через зал, что я думала, ты покинула нас уже на весь вечер.

Ах, вон оно что. Они все видели Питера и решили, что я побежала к нему – прятать восторги у него на груди. А я даже не хочу сейчас знать, где он. Не смотрю в зал, не ищу его. Хватит, надоело.

– А может, у него другая подружка? – негромко говорит мне Виктор.

– Как и у тебя, – так же тихо парирую я.

– Ой, да, самое главное! – На Энн накатывает новая волна восторга. – Как тебе мой сюрприз? Ты и не ждала уже, что он придет, а, скажи?

Я с удивлением взираю на нее, а потом понимаю.

– Это что, ты его позвала? Но как?..

– Я нашла его расписание, отыскала его сменщика и упросила прийти пораньше, а потом согласовала все с диспетчером.

Да, Энн вправе гордиться собой – операцию она провернула серьезную и, наверное, ждет от меня восторгов. Но я представляю, как в терминал к Кэпу заявляется сменщик и, прервав их свидание с Хелен, объявляет радостную новость: Питер должен бежать слушать мое выступление. И мне хочется послать Энн за благодарностями прямо к нему.

– А Натали, ну, ведущая, она тоже была предупреждена и объявила твой номер, только когда Дарк-Кэп появился! – продолжает Энн.

– Ты превзошла саму себя, Анечка, – выражает общее мнение Виктор, пока я пытаюсь осознать главное: Питер видел все мое выступление. Хорошо это или плохо? Если вспомнить, как я скатывалась со сцены, цепляясь платьем за стул, то…

– А давайте выпьем! – неожиданно предлагаю я.

Плав с энтузиазмом разливает игристое вино. Опрокидываю бокал и тут же снова подставляю его Плаву. Вторая порция быстро ударяет мне в голову, и все вокруг начинает тихонько кружиться. Плав и Энн отправляются танцевать, я с любопытством смотрю на них. Неожиданно Виктор наклоняется ко мне:

– Я тебя приглашаю. Пойдем?

Легко соглашаюсь, хотя мне и неловко перед Леди. Но, с другой стороны, она столько ехидничает в мой адрес… В общем, плевать.

Честно говоря, до этого я танцевала единственный раз – на выпускном. Тогда эти «липкие» танцы только входили в моду. Впечатления у меня остались малоприятные: длинные патлы парня, который меня пригласил, лезли мне в лицо, а руки его так и норовили спуститься пониже талии. Я с трудом от него отделалась.

Но сейчас все по-другому. Виктор мягко притягивает меня к себе и затягивает в сладкую сказку. Он приятно пахнет, элегантно одет, высок и строен. Он наклоняется ко мне, и иногда наши лица чуть соприкасаются, и это придает остроты нашим движениям. Когда он прижимает меня, по телу разливается тепло, и хочется, чтоб это ощущение продлилось. Я думала, Виктор будет пичкать меня новыми разговорами про Кэпа, но он молчит. Поднимаю на него глаза и вижу, что он по-прежнему чем-то сильно подавлен, и я чувствую свою вину за это.

– Тебе понравилось, как я играла?

– Это невозможно описать словом «понравилось», – говорит он и смотрит на меня тоскливо.

– А у меня вся косметика смылась, – заявляю я.

– Она тебе не нужна, – говорит он твердо, но как-то грустно.

– А правда, что ты пишешь стихи?

Меня явно куда-то несет.

– Да, только тебе я их не прочту.

– Почему?

Он не отвечает.

– Ты простишь меня? Потом… когда все закончится? – чувствую себя пьяной и поэтому говорю то, что ему все равно не понять.

– А ты меня? – шепчет он, разумеется, о своем.

Простить ему Леди? Да нет проблем! Я же вижу, что он ее вовсе не любит. Если бы Питер так же относился к Хелен, я была бы счастлива.

Танец подходит к концу.

– Хочешь пить? – спрашивает Виктор. – Здесь становится жарко.

– Ага, – киваю я, – томатного сока.

Томаты на Дору завозят не так уж часто, но в честь праздника они есть. Обожаю томатный сок.

Виктор оставляет меня и направляется к бару. По дороге ему встречается Таниа, и Виктор, словно забыв, куда шел, отходит с ней к стене. Вид у Тании недовольный, она что-то ему высказывает. Кружащиеся в новом танце пары периодически закрывают их от меня. Но кажется, Виктор что-то ей объясняет или оправдывается, я замечаю, как Таниа усмехается и шутливо грозит ему пальцем. Может, ей не нравится, как он ведет себя, ухаживая за мной и за Леди одновременно? Или считает, что он отбивает меня у Питера?

Таниа очень порядочный человек, мне кажется, она совесть нашей базы. Будь у меня такая мать – сильная, прямая и строгая, а не мягкая и старомодная, – я выросла бы совсем другой.

Виктор наконец приносит мне сок, и мы возвращаемся. С наслаждением тяну из трубочки густую солоноватую жидкость. Подойдя к диванчику, мы обнаруживаем, что Леди на нем нет, а Плав с Энн слились в объятиях. Чувствую свою вину из-за Леди, ведь сейчас она испытывает примерно то же, что и я по поводу Питера. Но как ни в чем не бывало сажусь рядом с Виктором.

Я уже не знаю, нужно ли мне то, что я делаю. Лучше бы я и правда ушла домой. Есть мне не хочется, но я автоматически запихиваю в себя угощение – в основном это сладости. Плав снова разливает шампанское, с сомнением смотрю на него. И тут появляется Питер.

– Не возражаешь? – спрашивает он, прищурившись.

И, не дожидаясь разрешения, втискивается рядом со мной на диванчик, ближе к подлокотнику. Виктор бросает на него испепеляющий взгляд.

Теперь я в своем коротеньком платьице зажата между ними двумя. Мои оголенные ноги плотно соприкасаются с двух сторон с их ногами, аналогично ведут себя и плечи. Ощущения, честно сказать, странные.

– Ну и что ты делаешь, Алекс? – вопрошает Кэп, не глядя на меня и вертя одной рукой мой пустой стакан из-под сока.

Не отвечаю, потому что не знаю, что я делаю. Хотя знаю, что делает он: пытается меня спасти. И я не могу простить ему этого, раз он любит другую женщину.

Дожевываю всухомятку пирожное лимонного цвета, ужасно приторное. Сок уже закончился, и я решаю запить шампанским. Виктор молчит. Бросаю на него взгляд: кажется, он сосредоточенно решает какую-то задачу, что не мешает ему кривить губы при виде Питера.

– А со мной потанцуешь? – спокойно спрашивает Кэп и встает.

Поскольку я не отвечаю, он просто вытягивает меня за руку из кресла. Мы встаем в отдалении от других – понятное дело, опять будут выговоры или инструкции, а может, и то, и другое. А я все еще не могу решиться, как быть. Шампанское во второй раз не подействовало, а то, возможно, Питер многое бы о себе узнал. Но сейчас я уже понимаю, как глупо устраивать ему сцены ревности.

Он не обнимает меня так, как Виктор, его руки чуть дотрагиваются до моей спины, и все-таки мы достаточно близко. Никаких приятных ароматов. От Кэпа пахнет иначе, он весь, даже его волосы пропахли техническим терминалом, металлом и пылью. Комбинезон стирался явно не вчера, и я улавливаю запах пота. Вдыхаю его, Питера Кэптэна, запах, и понимаю, что хочу умереть, только не переставать его чувствовать.

А это уже очень больно. «Очень-очень болит, Кэп», – хочу пожаловаться ему я, но вместо этого выдаю на удивление четко и жестко:

– Значит, так. Если тебе нужен отчет: мы нашли ее на сто пятьдесят третьей по девятому округу, дом на второй линии, квадрат семь. Там от твоего терминала рукой подать. Брать будем завтра ночью, как обычно в два. Больше пока ничего не знаю.

Не смотрю ему в глаза, не знаю, куда смотрит он. Не дожидаясь вопросов, продолжаю:

– Коммуникатор отключила, потому что у меня был личный разговор. Я имею на это право, не так ли? У нас с Виктором должны быть возможности… А я бы успела тебе все сообщить. Что еще тебя интересует? Ах да, прости, я не знала, что Энн готовит сюрприз, поэтому не виновата, что тебя сдернули с дежурства раньше времени, я уж точно этого не хотела.

И, не выдержав, добавляю:

– Извинись за меня перед Хелен, ей пришлось идти на вечеринку, даже не переодевшись. Вопросы есть?

– Есть, – отвечает Кэп. – Как думаешь, в рамках нашего сюжета я должен набить ему морду?

– Ну, – равнодушно пожимаю плечами я, – не знаю. Если ты хочешь, чтобы в наш роман еще кто-то верил, то не стоило меня приглашать… чтобы танцевать со мной как с прокаженной бабушкой. Хотя я все понимаю, конечно.

Я оглядываюсь в поисках Хелен, но не вижу ее нигде.

– Она ушла, – ровным голосом сообщает Питер. – А прижимать я тебя не хочу по ряду причин. Одна из них та, что я слишком грязный после дежурства. Остальные… оставлю при себе.

Он с прищуром разглядывает меня, благо расстояние позволяет.

– Милое платьице. С Земли привезла?

– Нет, это платье Энн.

– Это она сделала тебе макияж?

– Ага. Я его смыла, – зачем-то сообщаю я и ему.

– Я вижу.

Между прочим, мог бы тоже сказать, как Виктор, что косметика мне не нужна! Осталось только спросить, понравилось ли ему мое выступление, и можно составлять сравнительную таблицу их ответов. Но он спрашивает первый:

– И давно ты играешь?

Невольно подмечаю, что он произносит именно «играешь», а не «нажимаешь» или «жмешь».

– С детства.

– Ну что ж, это стоило того, чтобы уйти с дежурства пораньше.

И что это значит, интересно спросить? Жду продолжения, но оно не следует.

– То есть тебе понравилось? – все-таки уточняю я.

Он не отвечает сразу, и я добавляю:

– Между прочим, дорианский министр пригласил меня в Стеклянный дом – поиграть для Чистых. Они никогда не слышали подобной музыки.

Питер поднимает брови, но по его лицу, как всегда, ничего не поймешь.

– Значит, Шопену с Вивальди есть чем гордиться, – усмехается он.

То есть моя игра, надо думать, ничего в его глазах не стоит. А еще он знает имена композиторов, а значит, я снова для него просто дурочка. Нет, это уже чересчур.

– Так что, мы все обсудили? Тогда я пойду.

Отталкиваю его от себя, Питер задевает кого-то сзади. Мы оба замечаем, что на нас обращают внимание.

Удерживая меня, Кэпу приходится применить силу, но зато уж теперь никто не заподозрит нас в притворстве. Не знаю, как себя чувствует платье Энн, а я… Объятия Питера – запрещенный прием, потому что, находясь в них, я уже не могу испытывать гнев и помнить об оскорбленной гордости. Хочу влиться в него и раствориться в нем целиком, хочу, чтобы его руки никогда не отпускали меня, наверное, я позволила бы этим рукам и этим губам все на свете, все, что могу и что не могу пока себе даже представить.

– Алекс, – вкрадчиво шепчет он мне в ухо, забравшись губами под мои волосы, – пожалуйста, не отключайся больше. Нам всем нелегко, ну прошу тебя, потерпи. Отложи все личные разговоры на послезавтра.

Надо же, как он меня уговаривает!

– А если ты еще раз так сделаешь… – голос его вдруг превращается в стальной, – клянусь, я приду и лишу этого парня всех его личных возможностей.

– Да ладно, – я пытаюсь заставить себя вырваться. – Скажи еще, что плохо провел это время!

– Плохо!

– Да ты даже не искал меня. Я ее видела, она шла к тебе! Тебе было не до меня!

Он молчит, только рассерженно дышит, но держит меня еще крепче.

– Ты сам про меня забыл, а теперь наезжаешь!

– Алекс! Не заставляй меня оправдываться. На сегодня я план по оправданиям выполнил.

– «Нам всем нелегко», – передразниваю его я.

Разговор о несчастной ревнивой Хелен возвращает меня к реальности. У меня даже находятся силы высвободиться из его рук. Тем более что и музыка, кажется, давно кончилась.

– Пойдем, – говорит он и тянет меня прочь из банкетного зала.

Его приказной тон по-прежнему эффективен в отношении меня. А может, я просто хочу объяснений: вдруг Пит расскажет, как Хелен предъявляла на него права, но он отказал ей, потому что…

Мы оказываемся на улице. Вечерами на Доре прохладно, и у меня дрожат коленки – конечно, от холода.

– Куда мы идем? – интересуюсь я.

– К тебе, – коротко отвечает он.

– Что-о-о?!

– Я просто расскажу тебе одну историю. И сразу уйду.

Историю? Да, этим меня точно можно купить.

Но когда мы входим ко мне в квартирку и закрываем двери, происходит нечто иное. Он действительно сначала пытается что-то сказать, но быстро отказывается от этой идеи. А я оказываюсь зажатой в первом же углу своей комнаты, и Питер, вжимая меня в этот угол, целует так страстно и больно, как не целовал еще никогда.

Потом мы смотрим друг на друга в темноте комнаты.

– Алекс… – произносит он совсем-совсем иным голосом, чем обычно. И от этого я почти теряю сознание.

Сначала – почти. А потом… потом я вдруг складываюсь пополам от резкой боли в животе. В глазах у меня темнеет, а к горлу подкатывает тошнота. Следующее, что я помню, как меня выворачивает наизнанку прямо в коридоре, а потом еще много раз в ванной. Питер держит меня, убирая с лица волосы, смачивает мне лицо холодной водой. Ослабев, я повисаю у него на руках, понимая, что с поцелуями на сегодня закончено. Впрочем, сейчас мне уже ни до чего. Голову словно натыкали изнутри иголками, желудок остро болит. Питер подхватывает меня и несет на диван, а потом мечется по квартире в поисках аптечки. Но дело в том, что у меня ее никогда не было, вот как-то не завела.

Тогда Кэп включает настенный коммуникатор и вызывает мне помощь. А потом я уже ничего больше не помню.

* * *

Ну как не помню? Кое-что, конечно, всплывает.

Промывание желудка – вещь малоприятная, даже при том, что медицина довела ее до полной безболезненности. Не могу вспомнить, как пришел доктор, и начало процедуры тоже, но, когда я впервые открываю глаза, зонд еще торчит из моего горла. И я вижу, что Питер сидит на корточках рядом с диваном и держит меня за руку, пока доктор завершает свое дело.

Мне становится легче, но я испытываю сильную слабость и почти сразу проваливаюсь в неустойчивый противный сон, полный моих обычных кошмаров. Не помню, как уходит доктор, но кажется, кто-то стаскивает с меня платье, я вяло сопротивляюсь, потому что это мешает мне спать.

Присутствие Питера придает моим обычным видениям новое содержание. Мы ходим с ним вместе по старому городу, прячемся от тварей, которые ждут нас за каждым углом, а потом я усилием воли приоткрываю глаза и вижу, что Питер по-прежнему сидит на полу рядом с диваном и смотрит на меня. А потом он сидит у меня в ногах на постели, упершись локтями в колени и пряча лицо в руках. А потом сидит еще ближе и гладит меня по голове. Потом ходит по комнате. Потом снова сидит и смотрит куда-то перед собой.

Утром я открываю глаза и понимаю, что мне хорошо. По крайней мере, по сравнению с нынешней ночью. Желудок абсолютно пуст, меня не тошнит, только не хочется отрывать голову от подушки. Но я не вижу Кэпа, пугаюсь и быстро сажусь на кровати. От этого у меня резко кружится голова. Комната пуста, но через секунду в нее входит Питер со стаканом воды в одной руке и таблеткой в другой.

– Привет, – говорит он. – Вот, выпей, доктор оставил.

Беру из его рук стакан и запиваю лекарство. Питер присаживается рядом.

– Вспоминай, чем отравилась, – приказывает он.

– Понятия не имею, – слабо отмахиваюсь я.

– А я уж было подумал… – хмурится Кэп.

– Это не от твоего поцелуя, – спешу сообщить я.

Питер усмехается:

– Остришь, значит, будешь жить.

– Ты не пострадал? Представляю, как это было ужасно…

– Не то слово. Но мой костюмчик и не такое видал. А вот платье Энн, боюсь…

Только сейчас я соображаю, что лежу в кровати, в разложенной постели, и вместо платья на мне одна из моих самых заношенных пижам. Н-да, по сравнению с моим вчерашним кукольным видом сейчас я представляю собой жалкое зрелище. Похоже, мне и правда гораздо лучше, раз эта проблема выходит на первый план.

– Приятная новость, – сообщает Питер. – Доктор отменил любые твои вылазки, по крайней мере на сегодня-завтра. Уже сообщили в Управление.

– Только вкус у новости неприятный. – Я ворочаю сухим языком во рту.

– Прости, я имел в виду…

– Да ладно, – дергаю губой я.

Мы замолкаем, и я вдруг понимаю, что он провел здесь целую ночь. А как он вообще сюда попал? Ах да, предлог был заманчивым.

– Ты хотел рассказать мне историю, – напоминаю я.

– Не получилось.

– А сейчас?

Питер некоторое время смотрит в одну точку, потом переводит взгляд на меня.

– Я лучше спрошу у тебя одну вещь. Такую простую детскую вещь.

Вопросительно смотрю на него.

– Вот если бы ты… или твой знакомый… не важно, просто человек, дал обещание, слово. А потом… а потом у него нашлись другие дела, интересы, а потом захотелось бы совсем другого… А когда даешь обещание, не знаешь ведь, как повернется жизнь. Вот как бы ты отнеслась к этому человеку? Если бы он забрал свое слово обратно – просто потому, что вот взял да и передумал.

– Я бы перестала такого человека уважать, – твердо говорю я.

Понимаю, что своим ответом подписываю себе приговор, но соврать не могу. Питер невесело хмыкает:

– Могла ответить иначе. Например, «все зависит от обстоятельств», или «в каждом отдельном случае»… – Он смотрит на меня: – Но ты ответила, как ответила, и… – он вздыхает, – это правильный ответ.

– Если добавлять всякие «если» к своим обещаниям, тогда незачем их давать вовсе, – соглашаюсь я.

– Алекс… – он с трудом подбирает слова. – Я… пока ты… я так испугался… я думал, только бы с тобой все хорошо… и тогда я скажу тебе, что вовсе не считаю тебя… Скажу, что ты прекрасно играешь и тонко чувствуешь, что ты искренняя… и храбрая… и мужественная.

Он замолкает, не закончив.

– И не дурочка, – добавляю я, не дождавшись продолжения.

– И не совсем уж и дурочка, – улыбается он.

– Ну а про внешность сейчас говорить не стоит, да?

Улыбка у него, оказывается, замечательная. Не ухмылка и не его всегдашняя насмешка, а такая добрая, грустная улыбка.

– Да и вообще не стоит, – дразнит он.

Я смотрю на него, и мне почему-то совсем не хочется улыбаться.

– Но ты выбрал ее, – констатирую я.

Улыбка слетает с его лица.

– У меня не было выбора, Алекс, – тихо говорит он.

– Потому что ты дал ей слово? Потому что ты перед ней виноват? Или тебе ее жаль. Или все вместе?

Он молчит, не опровергая.

– Или… ты ее любишь?

– Давай я не буду отвечать. От этого тебе не полегчает.

Я прикидываю: собственно, да. Каков бы ни был ответ, радости от него ждать не стоит.

– В таком случае хорошо, – говорю я, демонстрируя объявленную мужественность, – хорошо, что меня на тебя стошнило. Теперь тебе точно не захочется лезть ко мне с поцелуями.

Он издает сдавленный смешок:

– Ненадолго, Алекс. Так что я лучше пойду. И, если честно, спать очень хочется. Плюс надо сходить в город, есть дела.

Он наклоняется и дарит мне едва ощутимый поцелуй в лоб – ничего другого больше не будет.

– Я написал твоей подруге, она тебя навестит. Если что – будь на связи. Да, и… если этот деятель придет сюда…

– То тебе должно быть все равно, – резко отвечаю я.

Питер кривится:

– Алекс. Прости меня. Все, что я делал… это подло, знаю. Прости.

Однако он стоит и не двигается. Стоит и смотрит, очень тоскливо.

«Только попробуй подойди», – с ненавистью думаю я. Наверное, он читает это в моих глазах. А потом ему помогают. Его коммуникатор начинает усиленно мигать.

И он уходит.

* * *

Лежу и размышляю на тему: долги и обещания, отмазки и муки совести. Вспоминаю русские пословицы на эту тему: «Давши слово, держись, а не давши – крепись», или вот еще: «Слово не воробей, вылетит – не поймаешь». Даже припомнила детский рассказ про мальчика, давшего честное слово. Кажется, его кто-то освободил от него. Очень глупый был мальчик. Но я восхищалась им в детстве. А вот еще хорошая поговорка: «Я хозяин своему слову, я его дал, я же его и забрал». Но нет, нам с Питером это не подходит.

Сегодня он впервые меня похвалил – по-доброму, без ехидства. И это было почти неприятно – как будто напоследок, в утешение. И он конечно же знает, что я люблю его. Знает, что мучает меня.

Я не принимаю твоих извинений, Питер! Если ты так верен слову, то вот и держи его всегда, каждую секунду. И не трогай блондинок, если даешь слово брюнетке. А ты, похоже, хочешь всего и сразу.

Потом я думаю про несколько дней отсрочки. А может, они отправят туда другую наживку, в конце-то концов, это не многоквартирный дом, окраина, они просто войдут в дом и возьмут эту тварь.

А еще было бы здорово, если бы все теории Питера оказались ложными. Но я уже отравлена его страхами и теперь никогда не смогу расслабиться, и это гораздо хуже, чем физическое отравление. Хотя при одной мысли о тех пирожных с шампанским мне снова становится дурно. Поэтому быстро прекращаю гадать, что именно из съеденного на банкете стало причиной появления в моей жизни доктора с зоˊндом.

На моем коммуникаторе раздается звонок – это сигнал от входной двери. Открываю ее, не вставая, с помощью электронного ключа.

Как я и думала, входят Энн и Плав. Энн испуганно смотрит на меня, Плав растерянно мнется на пороге. Полагаю, цвет лица у меня сейчас как у настоящей дорянки.

– Бедненькая! – наконец восклицает Энн. – Плав, убери это вот туда, в шкаф!

Плав возвращается в коридор и вносит мое пианино.

– Так было все хорошо, – причитает подруга, пока он аккуратно засовывает пианино внутрь, – и что ты такое съела? По-моему, они присылают нам с Земли некондицию. Я вот тоже ела грибной суп, и мне вроде было нехорошо, но…

– Не надо о еде, – издаю стон я.

– Теперь ночью мы не идем, – говорит Плав.

– Они пошлют кого-то или будут ждать меня? – с замиранием жду ответа.

– Пока не знаю, – пожимает плечами он и хлопает себя по лбу: – А, да! Совсем забыл, меня просили забрать на пару часов твой коммуникатор.

– Зачем? – замираю я.

– Ему сделают перепрошивку. Настенный тоже перепрошьют, раз ты их связала, а то не будет работать.

– Что за перепрошивка?

– Не знаю, – беззаботно говорит он. – Наверное, обновляют программы.

– А у вас… у вас тоже возьмут?

– У меня уже брали, пару месяцев назад.

– Может, я сама потом отдам?

– Да в чем проблема, Оса? Пока все равно дома лежишь, самое удобное время.

Я так испугана, что делаю усилие и сползаю с дивана, забыв, что я в пижаме. Потом все-таки отлепляю от руки коммуникатор, словно рву по живому последнюю связь с Питером. Настенный тут же темнеет. Держась за стенку, подхожу к нему и проверяю: он не реагирует на мои прикосновения.

Энн в это время причитает над платьем, но потом решает, что действовать лучше, чем ныть, и отправляет его в отсек для чистки одежды, откуда автоматическая система сама его заберет.

– А… где остальные? – спрашиваю я, вспомнив о Викторе.

– Кто тебя интересует? – лукаво улыбается Энн. – Точнее, кто из них тебя больше интересует? Сегодня ночью ты пользовалась популярностью.

– Где Питер, я знаю, – буркаю я.

– Ну а Виктор еще не знает, что ты заболела. Когда вы с Кэпом… гм… ушли, он тоже ушел. По-моему, он расстроился.

– Значит, он не в курсе, что вылазку отменили? Ему разве не написали?

Энн недоуменно смотрит на меня.

– Наверняка уже в курсе. А что? Все сегодня долго спят после вчерашнего.

Энн начинает в подробностях рассказывать, как прошел остаток вечера, а Плав явно мается, не зная, чем заняться. Слава богу, через десять минут он утягивает Энн в город, а я остаюсь одна, пытаясь размышлять.

Забрали коммуникатор – что это значит? Действительно перепрошивка, раз Плав говорит, что ему тоже делали? Плаву можно доверять, ни за что не поверю, что он врет. Хотя… как говорит Питер, он не может доверять никому.

Питер! Он же не знает… Теперь он не сможет подключиться, зато его сообщения станут доступны кому не надо. Также они могут убрать все настройки Кэпа, которыми он защитил мой коммуникатор от прослушки. А может, для этого все и задумано? Как бы то ни было, его надо срочно предупредить.

Мне лучше, но сил у меня немного, учитывая то, что я начинаю чувствовать голод. Но я боюсь потерять время. Переодеваюсь настолько быстро, насколько это возможно при моем состоянии: пошатываясь, натягиваю любимые брюки с карманами, надеваю мягкую рубашку на молнии. Я предпочитаю ручную молнию, ненавижу автоматику в одежде.

Останавливаюсь возле самой двери. А если Кэпа нет дома, он ведь собирался пойти по делам, – что у нас предусмотрено на этот случай? Ну, конечно, бумажная записка! Проблема в том, что у меня, наверное, нет здесь никакой бумаги.

В поисках натыкаюсь на маленький стеклянный кругляшок на полу рядом с диваном – это ключ, который дал мне министр, наверно, он выпал из платья, когда Питер меня переодевал. Кладу его в маленький карман штанов и закрываю там на замочек.

Наконец нахожу на столе клочок картона – брошенную доктором упаковку из-под лекарств. Повезло, что сюда нам с Земли присылают самое допотопное, ведь таблетки обычно хранят в растворимых пластинах. С маркером проще, здесь зачем-то висит один на пружинке, еще прежний хозяин оставил. Царапаю Питеру короткое сообщение, прячу картонку в карман и выхожу на улицу.

* * *

Без коммуникатора чувствую себя так, словно меня лишили одного из органов чувств. На территории ни души – большинство отдыхает после вчерашнего праздника, остальные в Управлении, на работе. Подходя к серому блоку, соображаю, что ключ от квартиры Питера тоже остался в коммуникаторе. Если Кэпа нет дома, в квартиру мне не попасть.

Неизвестно на что надеясь, поднимаюсь на нужный этаж и нажимаю на дверь. Удивительно, но она отъезжает от одного моего прикосновения.

– Питер! – негромко зову я.

Тишина в ответ. Да я и сама чувствую, что квартира пуста. Что-то не похоже на Кэпа, уйти и оставить дверь нараспашку…

Поскольку я теперь учусь думать как Питер, сопоставляю факты: ключ к квартире Питера в моем коммуникаторе, а его «перепрошивают». Может, это сделано, чтобы проникнуть в его жилье? А может, перепрошивка останавливает действие всех внутренних программ, вот ключ больше и не работает.

Тихо переступаю порог, снова прислушиваюсь. Прохожу в комнату и первое, что бросается мне в глаза, – оставленная на стуле форменная рубашка Кэпа. Это не зависит от меня, но первое, что я делаю, – подношу ее к лицу, вдыхая его запах, прислоняю к губам. Потом кладу на место так, чтобы Питер сразу заметил, что она лежит теперь по-другому, и закладываю за широкий манжет свою записку.

Я оставила дверь приоткрытой, и поэтому слышу, как на этаже останавливается лифтовая кабина. Питер? Шаги по длинному коридору совсем не похожи на его. Мечусь по квартире в поисках убежища, но у Питера совершенно негде спрятаться. Внезапно мой взгляд падает на отсек для белья, такой же, как тот, в который Энн отправила сегодня мое платье. Выемку белья у нас в блоке производят по утрам, надеюсь, что и здесь тоже.

Пары секунд мне хватает, чтобы нырнуть за решетчатую дверцу и прикрыть ее за собой. Отлично помещаюсь здесь на корточках, даже голова не упирается в потолок. Прикрываю заслонку, но так, чтобы осталась щель для обзора комнаты. И тут же в квартиру кто-то входит. Сквозь щель я вижу, как посетитель подходит к стулу и дотрагивается до рубашки Кэпа. Это Хелен.

* * *

Это Хелен, и меня поражает, что поступает она совершенно так же, как я: подносит рубашку к губам и прислоняет к лицу. Однако совпадение не умиляет меня, а коробит: она не имеет на это право, она оскверняет… Это мое! Хотя если рассуждать здраво, то, конечно, не мое, а как раз ее.

Если уж выходить из укрытия, то надо было делать это сразу. Момент упущен. Но, кажется, мне понятно, почему любовники никогда не вылезают из шкафов, когда заявляется муж или, наоборот, жена. Раньше меня это удивляло – им-то чего бояться? Теперь понимаю: боятся подвести того, кого любят.

Вот и я – отлично знаю, что мое появление здесь внесет разлад между ними. Меня бы это устроило, но что-то заставляет думать не о себе, а о Питере, а вдруг он этого не хотел бы?

Ладно, сейчас она убедится, что его нет, напишет ему сообщение на коммуникатор и уйдет, а я ускользну, прежде чем она явится снова. Я знаю, что она придет к нему снова… зачем? Она постоянно приходит к нему? Что они делают вместе в те редкие часы, когда Питер не ходит за мной, как привязанный, чтобы защитить меня? Наверное, Хелен мечтает об этих часах, которые я у нее краду.

Однако она не прибегает к помощи коммуникатора, а просто садится на диванчик с рубашкой Питера в руках и ждет. Пять минут, десять…

Кажется, я зря решила, что удобно устроилась здесь. Ноги уже начинают затекать в неудобной позе. В принципе, место позволяет немного ее изменить, но вряд ли получится сделать это бесшумно. Пустой желудок начинает сосать от голода, и я боюсь, что он в любой момент может заурчать.

Всерьез подумываю о том, чтобы все-таки вылезти, но… Через мгновение уже жалею, что не сделала этого две секунды назад. В комнате появляется Питер.

Он плотно закрывает за собой дверь. По-моему, он удивлен.

– Хелен? Ты как здесь?

Невольно отмечаю, что он уже не в комбинезоне, как был со вчерашнего вечера, а в куртке и брюках.

– У тебя было открыто, – говорит она своим низким красивым голосом, встает, аккуратно складывает и кладет его рубашку обратно на стул.

Ну вот, теперь Питер ничего не узнает о записке в манжете, ведь я специально повесила рубашку иначе.

– Странно.

На лбу у него появляется морщинка. Он проходит в комнату. Хелен смотрит на него не отрываясь. Невольно в который раз отмечаю, как она привлекательна. Наверное, Кэпу сейчас очень волнительно. Но он не подходит поцеловать ее, а делает несколько нервных шагов по комнате, потом останавливается напротив нее.

– Хелен, это неосторожно, приходить сюда, я ведь просил тебя… – Питер говорит с ней очень бережно, мягко и чуть виновато, хотя вид у него неспокойный.

Со мной он никогда так не говорит, с горечью отмечаю я. Со мной он больше язвит и насмешничает. Ну, иногда еще мучается совестью.

– Почему? Кто может увидеть нас здесь и сделать неправильные выводы? Или, наоборот, правильные? Я уже запуталась, что у тебя по-настоящему, а что нет.

На ее месте я бы, наверное, выразила это совсем не таким тихим печальным голосом.

– Хелен…

– Не поверю, что ты не принял меры в квартире, чтобы нас не подслушали. Ты же профессионал. А где нам еще поговорить, Пит? – Она грустно смотрит на него. – Сначала нам было не до того из-за смерти Гжешека. Потом конспирация. В городе нас, видишь ли, могут увидеть. На посту ты ужасно занят, на посту отвлекаться нельзя. Так где и когда?

– Мы же вчера обсудили, и я…

– Вчера? Когда мы бежали на базу, а я пыталась говорить тебе что-то в спину? Питер, что с тобой происходит? Ты чуть было сам не бросил свой пост, потому что гадал, где эта Муха и что с ней случилось. А оказалось, она просто любезничала со своим парнем и отключила тебя, чтобы ты не подслушивал! А ее дура-подружка устроила тебе сюрприз, напугав до полусмерти… «Срочно, немедленно!» И после этого… после этого ты все равно будешь ходить за ней, как…

«Муха»?! Какая еще «муха»? Это кого она так?.. От возмущения я дергаюсь и чуть было не выдаю себя.

– Хелен! – не выдерживает Питер. – Я делаю то, что должен.

– Где ты был этой ночью, Пит? Нет, нет, не подумай, что это допрос. Я не ревнивая дурочка, но мне действительно интересно… Просто ответь.

– Я и не собираюсь ничего скрывать. Я был у Алекс.

– Понятно. Не продолжай.

Хелен кидается к двери. Но Питер бросается к ней, хватает за плечи, разворачивает к себе лицом.

– Ты не поняла. Ей стало плохо, и я сидел с ней, пока ждал врача. Она чуть не умерла вчера, я не обманываю тебя, ей полностью промыли желудок. Я просто не мог уйти. Я подумал сначала, что ее отравили… для разнообразия.

Впервые вижу Кэпа, который оправдывается. Хелен смотрит ему в глаза очень долго.

– Знаешь, что самое плохое, Пит? – тихо говорит она. – Ты действительно никогда не обманываешь. По крайней мере, стараешься. И поэтому упорно не говоришь мне того, что я хочу от тебя услышать… и того, что заставит меня страдать, тоже. Вот поэтому мы и не можем поговорить вообще, ведь так?

Питер некоторое время смотрит на нее, потом садится на стул.

– Глупости. Мы можем поговорить. Давай сейчас, – говорит он.

Хелен садится напротив него на диванчик. Пользуясь его скрипом, пытаюсь осторожно изменить позу, опускаясь с корточек на колени, у меня получается, хотя все равно дико неудобно.

– Ты переспал с ней? – спрашивает она так спокойно, что я даже не сразу понимаю, о чем она, прежде чем успеваю возмутиться.

Мое положение и тот факт, что я подслушиваю, сами по себе кошмарны, а то, что говорят именно обо мне, делает ситуацию еще хуже. Нет, никакого любопытства я не испытываю, только страх, что сейчас услышу что-то такое… Такое, после чего у меня в жизни уже ничего не останется.

– Нет. Нет, конечно, – раздраженно отвечает Кэп, впрочем, он не слишком удивляется вопросу. – Хелен, она просто девочка, как ты могла подумать…

– То есть ты ее хочешь, просто бережешь? – расшифровывает Хелен.

Поражаюсь ее прямоте – но я же не знаю, какие у них отношения. Ноги у меня затекли уже так, что я их не чувствую.

– Хелен… – устало выдыхает он.

– Пит, не надо бояться меня обидеть. Я взрослый человек. И, по-моему, лучше бы ты переспал с ней, может, этим бы все и закончилось. Хотя… я жалею, что в свое время, когда ты так сильно этого хотел, отказала тебе. Я боялась родителей и мечтала, что ты будешь желать меня постоянно, и я тебе не надоем, и ты будешь ко мне стремиться. Я ошибалась, да? Нет, какое-то время так и было, а потом… ты просто перегорел.

– А потом я просто уехал, Хелен. Ты же знаешь.

– Да еще моя семья, – продолжает она, словно не слышит его. – Мне надо было сразу сказать им, что никого, кроме тебя, у меня не будет. А мы играли в эти игры, прятались от них, обманывали.

– Не знаю, чем я так им не угодил, – досадливо произносит Питер.

Мне кажется, ему до сих пор неприятно об этом думать.

– Просто ты был еще очень юным, и они боялись… не важно. А потом ты учился, а потом тебе дали работу, а потом… А потом, мне кажется, тебе уже не захотелось возвращаться. Ведь так? Тебе предложили эту должность на Доре, и ты не приехал сказать мне лично или позвать меня с собой. Подожди, не перебивай… Я понимаю, у тебя были женщины, это не важно. Ты помнишь, как мы любили друг друга? Помнишь, что ты обещал мне?

– Я знаю. Гжешек… Я должен был присмотреть здесь за ним, а я…

– Я не про это, Питер! Я думала, я приеду, и ты все вспомнишь. А ты… ты меня пожалел, но и только. Ты ничего не помнишь.

– Я помню, Хелен, – тихо, но твердо отвечает Кэп. – Но вспомни и ты, при каких обстоятельствах… Думаешь, я когда-нибудь забуду? Я должен был запретить ему идти в наживки! Это я виноват!

Он морщится, как от сильной боли.

Хелен быстро мотает головой из стороны в сторону.

– Нет, нет, Питер, ни в чем ты не виноват! Я отлично знаю, что Гжешек тебя никогда не любил и сделал бы только назло!

– Он завербовался, когда я еще что-то мог… – не слушает Питер. – Пускай твой брат никогда мне не доверял, но я должен был перешагнуть через это, а я… Я тоже не любил его, Хел… хотя знал, как он дорог тебе. Мы почти не общались! Я понимаю, что ты… на твоем месте бы я…

Питер снова начинает нервно ходить по комнате.

– Не в этом дело! – нетерпеливо говорит Хелен. – Пит, даже сейчас… ведь даже сейчас ты сидишь и не дотрагиваешься до меня, словно мы чужие!

Он останавливается посередине комнаты, в глазах его что-то меняется.

– Хелен… – произносит Кэп дрогнувшим голосом и одним рывком пересаживается к ней на диванчик.

Он обнимает ее и притягивает к себе, очень ласково, нежно целует ее в губы. Но она почему-то вырывается и встает. Хелен возмущена, но я не могу понять чем. Питер смотрит на нее с виной и досадой.

– Я знаю, что ты думаешь, – лицо у него болезненно кривится, – что вот, я не смог спасти Гжешека, а теперь защищаю чужую девчонку! Но пойми, я ведь только тогда и начал что-то соображать…

– И тебе снова стало не до меня. Не успела я приехать, как ты занялся ею. Скажи, ведь твоим первоначальным планом было всего лишь включить ей мозги и уговорить вернуться на Землю! Ты сам так сказал мне, позвал для разговора с нею, хотя радости в этом было мало. А теперь… теперь ты не желаешь с ней расставаться?

Впервые в голосе Хелен появляются звенящие нотки возмущения.

– План действительно изменился, – терпеливо объясняет Кэп. – Во-первых, я понял, что ее просто так не выпустят. Еще ни одна наживка не вернулась на Землю живой, ведь там тоже есть люди, умеющие делать выводы, а наживки молчать не будут, они даже не знают, зачем им молчать. Во-вторых… сама бы она все равно не уехала, она и сейчас до конца не верит. А в‑третьих, если мы спасем только Алекс, то как с остальными? Их будет все больше, и Алекс это уже понимает. Только с ее помощью мы можем это все прекратить. Это и ради Гжешека тоже, и ради тебя!

Замечательно, Кэп. То есть когда я героически спасаю Чистых – то я идиотка! А когда с моей помощью ты собираешься спасать землян и мстить убийцам брата своей невесты – так это самое то!

Пытаюсь убедить себя, что это не одно и то же – быть обманутой и идти на что-то сознательно. Я ведь и раньше знала, что нужна ему как… как…

«Как наживка», – холодно говорит кто-то в моей голове. «Решить вопрос в комплексе». Почему-то раньше это звучало не так цинично. Мысль, что и Питер просто использует меня – только использует! – теперь невыносима. Когда, в какой момент я поверила, что он защищает именно меня, что я для него важна? Ведь Виктор мне говорил…

Внутри меня закипает гнев. Может, и не зря я все это услышала?

– Надо же! Она уже понимает! Эта твоя надоедливая Муха… Она просто безмозглая бессмысленная блондинка, неужели ты не видишь? Единственное ее преимущество – это юность и наглость!

– Она не безмозглая! Она неопытная… – морщится Питер. – Хелен, не надо, это так на тебя не похоже.

– Тогда ответь – ты ведь так и не ответил! Ты ее хочешь?

– Послушай, – Питер вскакивает с диванчика. – Я помню, что обещал тебе. И я собираюсь держать свое слово, и никогда не думал иначе, и когда ты приехала, тоже знал… Только прошу тебя, не надо терзать себя и меня. Просто подожди, когда все это закончится.

Хелен некоторое время смотрит на него, а потом… Потом она одним рывком расстегивает молнию на своем комбинезоне, и его верхняя часть свободно спадает с ее плеч, удерживаясь только на поясе. У Хелен красивый бюстгальтер без единой бретельки, у меня таких никогда не было, да и вообще я ношу вместо них спортивные топы. Лифчик не скрывает ее полной, прекрасной груди. Я вижу голую спину Хелен – спина у нее тоже идеально красивая. Хелен быстро подходит к Питеру, сбрасывает с него куртку, которую он так и не снял, как вошел. Не давая ему опомниться, расстегивает и стягивает с него форменную рубашку. На нем остается облегающая зеленая футболка, Хелен медленно закручивает ее вверх, целуя обнажающееся тело. Питер выглядит растерянным и даже потрясенным. А Хелен обвивает его руками и принимается целовать его шею, грудь, плечи, опускаясь все ниже и ниже, потом, не останавливаясь, на ощупь отыскивает застежку на его брюках. Я слышу ее вздохи и звуки ее поцелуев.

Ничего хуже в моей жизни уже не будет. Ничего хуже того, что произойдет сейчас прямо при мне. Я зажмуриваю глаза, как будто можно вот так же сжать в одну крохотную точку душу, чтобы скукожить ее до предела, до полного бесчувствия. И тут же понимаю, что не смогу пройти через это, что мне надо выйти отсюда сию же секунду и умереть где-то в другом месте. Открываю глаза и уже протягиваю руку к решетке, но то, что я вижу и слышу, останавливает меня.

Ремень на его брюках она расстегнуть успела, однако сейчас Питер сжимает ее руки чуть пониже плеч, немного отстранив от себя и удерживая от продолжения.

– Прошу тебя. Не сейчас.

– Почему? Ответь, почему? Если ты говоришь, что ничего не изменилось, если твое слово в силе… – быстро говорит Хелен.

– Просто… я сейчас не могу.

– Не можешь, почему? Представь, что я одна из твоих женщин, что может быть проще?

– Нет, ты не одна из… Так нельзя. Это слишком важно, чтобы вот так… чтобы наш первый раз… куда теперь торопиться?

– Я хочу, чтобы вот так. Какие проблемы? Ты же мужчина, Пит.

– Пойми, прошу… Просто подожди. Пока все это не кончилось, мои мысли… я не могу думать ни о чем другом.

– Ни о чем, – повторяет Хелен и смотрит на него в упор: – Или ни о ком?

Кэп проводит рукой по лицу, словно снимая маску, и несколько секунд молчит, прежде чем ответить.

– Послушай. Она поймала уже почти два десятка мутантов. Скоро она встретит… и…

Питер словно собирается с силами, прежде чем произнести:

– Все закончится, и я отправлю ее на Землю. И буду спокоен, что она в безопасности. И все. Больше ничего никогда не будет, поверь. Просто подожди.

– То есть пока она здесь…

– Просто подожди, – повторяет он как попугай.

Мне кажется, Хелен хочется его ударить. Я разделяю сейчас ее желание.

– Скажи, – чеканит она. – А если ее убьют? Тогда у меня будет шанс?

Питер бледнеет.

– О, как ты испугался. А ты просто ответь.

– Если ее убьют, – шепчет Питер, – шанса не будет ни у кого… никогда.

Я не понимаю, что он имеет в виду, – должно быть, что другие наживки будут продолжать гибнуть. Но у Хелен нет никакого недоумения в глазах, она явно услышала ответ на свой вопрос.

– Я тебя поняла. Спасибо за честность, Пит. Я думаю… я думаю, что ты прав. И ты хозяин своего слова. Так что… я подожду.

Она ловко подхватывает рукава комбинезона и в одну секунду оказывается одетой. А еще через мгновение ее уже нет в комнате. Кэп делает шаг к двери, словно собирается догнать ее, и я очень надеюсь, что он так и сделает, но вместо этого он плюхается обратно на диванчик и сгибается пополам, свесив голову и пряча лицо в руках.

Наверное, думает, это все на сегодня. Бедняга, как он ошибается!

Я открываю заслонку и вылезаю, точнее, выпадаю наружу.

* * *

Сказать, что Кэп поражен, – это ничего не сказать. Он подскакивает от неожиданности. Похоже, он лишился дара речи. Но я не собираюсь давать ему возможность опомниться. Сначала я выскажу все сама. Поднимаюсь на ноги, делаю шаг и едва не падаю – так затекли ноги. Но слышу свой голос прежде, чем собираюсь с мыслями.

– Значит, я снова наживка, да, Кэп? Только теперь на крючок меня вешаешь ты! Еще пара-тройка тварей, которые захотят меня разорвать… а потом… А потом ты, значит, сплавишь меня на Землю, чтобы не мешала тебе любить Хелен. Вот спасибо, ты все решил за меня!

Я делаю предупреждающий жест рукой, так как он, кажется, приходит в себя.

– Плевать, что ты думаешь! Ты сам разрешил мне приходить сюда в любое время! Подслушивать я не собиралась, и мне жаль… Ни черта мне не жаль! И знаешь, не стоит отсрочивать ваш первый раз так надолго. Осталось всего ничего – только штаны!

Питер стоит и смотрит на меня, его все еще задранная майка криво оголяет торс, а ремень брюк расстегнут. Кажется, он передумал что-либо говорить, и это меня вдохновляет. И мне все равно, что означает выражение его глаз.

– А я вот возьму и никуда не уеду, что будете делать? Хелен, я смотрю, не прочь меня убить. А я найду, кто сможет защитить меня – именно меня, а не… Ах да, пусть она успокоится: я скорее пересплю с мутантом, чем с тобой!

Мне кажется, что я говорю жестко и отрывисто, но на самом деле голос у меня срывается, а губы дрожат. Наконец понимаю, что не смогу больше выговорить ни слова. Меня колотит. С силой прикусываю губу, чтобы не дать лицу скукожиться в гримасу рыдания, и мне это удается.

– Пока, – бросаю я и выхожу так же стремительно, как и Хелен.

* * *

Как только я оказываюсь возле лифта, голова у меня начинает кружиться, и меня ведет в сторону, я ударяюсь о стену, но она же помогает мне удержаться на ногах. Затекшие ноги начинают отходить иголками, это дикая боль. Но Питер уже рядом, он успел накинуть рубашку. Кажется, он хочет вернуть меня в квартиру, но тут подходит лифт, и мне удается туда ввалиться. Питер заходит следом прежде, чем я успеваю нажать на кнопку.

За те несколько секунд, что мы спускаемся, Кэп успевает задать мне вопрос:

– Говори, только быстрее! Ты пришла – для чего? Что ты хотела сказать?

Лифт раскрывается, но Питер хватает меня за руку и тут же замечает, что на ней отсутствует коммуникатор. Он хмурится, поднимает на меня вопросительный взгляд.

– Перепрошивка, – легко говорю я, сама не зная зачем.

Мне уже ничего от него не надо. Кто-то идет по лестнице, и я выдергиваю свою руку. Это незнакомый мне мужчина, но Питер его, кажется, знает. Они здороваются и задерживаются у лифта, а я спускаюсь не останавливаясь. За мужчиной в подъезд заходит еще один. На меня они не обращают никакого внимания, и я прохожу мимо.

– Кэптэн? – слышу я. – Отлично, я к вам, на пару слов. Тут нужна ваша помощь… Если можно, быстрее, надо срочно найти кое-что в вашем старом архиве. Вот, Ликс нас проводит.

Дальше я не слушаю и оказываюсь на улице. Ощущения странные. Голодная тошнота совмещается с тошнотворным ощущением опустевшего мира. Теперь у меня есть время осознать все, что я узнала. Собственно, ничего нового. У него есть истинная любовь – Хелен, их общее прошлое и долги перед нею, а после гибели ее брата еще и вечное чувство вины. Я на него, очевидно, как-то действую, и он хочет избавиться от меня прежде, чем снова наладить свою романтику, чтобы уж до конца быть честным с невестой. Ну, еще бы, все эти поцелуи явно тому не способствуют. Он полагает, что спасет меня от мутантов, а я, испуганная и благодарная, тут же отправлюсь на Землю к маме.

Прислоняюсь к дереву на развилке между дорогами к дому и Управлению. Сил у меня больше нет. Но есть решимость. Не дождешься, Кэп. И ты, Хелен, не слишком раскатывай губы. Если меня не убьют, то я выйду замуж. За Виктора, разумеется, – уверена, он не откажется. А вы разбирайтесь между собой как хотите.

Но мысль, что я буду видеть их вместе, сводит мой энтузиазм к нулю. Я уже начинаю рассматривать варианты завербоваться куда-нибудь еще, подальше от них. Не понимаю пока, чем это отличается от отправки домой. Наверное, тем, что это будет мое собственное решение.

И тут меня окликают.

– Оса! Вот ты где… А я зашла к тебе домой и не застала.

Этот голос мне знаком и приятен. Я оборачиваюсь и вижу Танию.

– Вот твой коммуникатор, давай я помогу.

Таниа пристегивает мне коммуникатор.

– Как ты себя чувствуешь? – с беспокойством спрашивает она.

– Отлично! – вру я.

– Думаю, надо пойти пообедать, ты не против? Мы закажем для тебя диетический стол. Что сказал врач?

Таниа берет меня под руку и ведет в здание Управления. Ее отношение ко мне так трогательно, что мне хочется плакать от мысли, что хоть кто-то относится ко мне с искренней заботой и уважением.

* * *

Таниа приводит меня в столовую. Обед уже давно закончился, ужин еще не начинался, так что мы тут одни. Ласковая официантка ставит передо мной еду, и тут я понимаю, что как бы меня ни тошнило от голода, при виде еды меня тошнит еще больше. Беру в руку вилку, чтобы никого не обидеть, проглатываю кусочек и зеленею. Таниа внимательно смотрит на меня и качает головой, хочет что-то сказать, но бросает взгляд на прозрачную дверь: мимо столовой идет Виктор. Он уже было совсем проходит, но случайно поворачивает голову и видит нас сквозь стекло.

При нашем с ним раскладе логично предположить, что он меня проигнорирует, однако Виктор быстрым шагом входит в столовую и садится за наш столик. Выглядит он неприятно удивленным, впрочем, Таниа тоже, кажется, не в восторге.

– Ты разве не заболела? – вглядывается в меня Виктор. – Мне сказали, что из-за этого отменили захват.

В его голубых глазах ясно видна тревога. Впрочем, он быстро берет себя в руки, хватает со стола мою непригодившуюся вилку и начинает ее вертеть. Вид у него теперь просто недовольный, что вполне понятно: сбой в расписании ничего не отменяет, а только все усложняет.

– На захват пойдет другая группа, – миролюбиво объясняет Таниа, – так что можете отдыхать.

Не могу сдержать вздох облегчения – прямо как я и надеялась! Очевидно, что никто не собирался меня убивать, по крайней мере, не в этот раз. Это был мой захват, но они не знали, когда я поправлюсь, и решили не ждать. Да и наживка-то там не нужна, разве чтобы уточнить место. Вряд ли кто из дорян заметит, если тварь возьмут этой ночью тепленькой прямо в логове, ведь в районе уже почти никто не живет.

Мне становится так легко – впервые за долгое время. И я понимаю, что подозрения Питера могут оказаться все-таки чепухой.

– Вы ведь не расстроитесь, что потеряете бонусный выходной? – улыбается Таниа. – Поставлю вас в расписание через несколько дней. Попробуй что-нибудь съесть, девочка.

Она сочувственно смотрит на меня. Виктор неопределенно поводит плечами, но не уходит, хотя Таниа ясно дает понять, что мы сейчас не нуждаемся в его обществе. Странно, мне всегда казалось, что они друг другу симпатизируют. Похоже, эта размолвка продолжается у них с рождественской вечеринки.

Я первая замечаю, как в дверях столовой появляется немолодой мужчина в камуфляже. Я видела его и раньше, но только издалека – он начальник Тании, один из основателей миссии. У него мужественный волевой подбородок, суровое морщинистое лицо и усталый взгляд. Говорят, он воевал на стороне дорян на Прилусте еще много лет назад – вот кто настоящий герой! Таниа и Виктор дружно вскакивают при его появлении. Не успеваю решить, надо ли мне тоже встать, а точнее, смогу ли, как он делает раздраженный знак: обойдемся без церемоний.

Мужчина пожимает руку Виктору, присаживается к нам за столик, проводит ладонью по лбу, словно смахивает дневные заботы.

– Таниа, хорошо, что я нашел вас, – негромко говорит он. – Приветствую, Зубофф.

Надо же, он знает Виктора. Наверное, их познакомила Таниа. За мягкостью интонаций в его голосе слышится скрытая сила.

– Что-то случилось? – Таниа заглядывает ему в глаза.

Не удивилась бы, если б выяснилось, что она в него влюблена. И не только она одна.

Шеф смотрит на меня в упор проницательным взглядом. Я выдерживаю его взгляд – у меня это просто хобби теперь.

– Могу я говорить при девушке?

– Конечно, – гордая за меня, Таниа кивает. – Это наш человек, она в миссии, наживка.

Мужчина продолжает смотреть на меня – но теперь у него в глазах появляется настоящее уважение.

– У нас мало времени, – говорит он, переводя глаза на Танию, – хорошо, что Зубофф здесь, потому что нам срочно нужна…

Он бросает взгляд в коммуникатор и читает оттуда имя. Точнее, кличку.

– Оса.

Я вздрагиваю.

– Это наживка из твоей группы, верно? – спрашивает шеф у Виктора.

Выражение лица у того становится колюче-непроницаемым, и мне впервые мерещится в моем друге что-то незнакомое.

– Как – Оса? – теряется Таниа. – Но ведь… но ведь… вот эта девушка – и есть Оса. А что, собственно?..

Мужчина поднимает брови. Кажется, сегодня он все-таки просверлит меня взглядом.

– Это огромная удача. У меня записано, что вы тяжело больны.

– Мне… мне лучше, – лепечу я, а холодок уже пробирается мне под кожу.

– Она еще очень слаба, я привела ее пообедать, – сообщает Таниа.

Мужчина накрывает мою руку своей большой рукой с сильно выступающими венами.

– У нас проблема, – сообщает он, не отрывая от меня глаз. – Захват мутанта, которого вы обнаружили, закончился неудачей. Наживка…

«Мертва?» – хочу выкрикнуть я, но, слава богу, не успеваю.

– Мутант не вышел, – продолжает он. – Но это мы, конечно, предвидели, не в этом дело. Специфичность района позволяет… мы хотели произвести захват прямо в логове, так как поблизости нет многоквартирных зданий.

Моргаю, пытаясь переварить сказанное. Подождите, что значит «закончился неудачей»?

– Вы ходили сегодня днем? – изумленно спрашиваю я. – Но – для чего? Тварь… то есть мутант – она бы никуда не делась, она ведь ждала меня, захват планировался этой ночью.

– Разумный вопрос. Дело в том, что квартал сносят, как вы наверняка видели, и сегодня там продолжались работы. Дело может выйти из-под контроля, ведь мы не знаем, как поведет себя мутант, если решит, что его безопасности что-то угрожает. А если нападет на рабочих? Мы решили, что в этих условиях, без вас, в логове, проще найти и обезвредить его днем, когда он скован, чем ночью среди развалин.

– А как же доряне?

– Район оцеплен для сноса, доряне предупреждены, сейчас там никого нет, – терпеливо объясняет шеф. – Вы никак не дослушаете. Случилось непредвиденное. Наживка указала, что мутант спрятался глубоко под завалами снесенного рядом дома, мы просто не могли рисковать людьми. Не говоря об угрозе обрушения, мутант мог оказаться за любым углом. Надо выманить его оттуда, потому что завтра квартала не будет.

Невольно смотрю на Виктора: его лицо превратилось в каменную маску. Таниа растеряна.

– Но ведь… ведь Оса еще так слаба. Она даже не может поесть.

– Мне еще очень нехорошо, – выдавливаю из себя я, проявляя невиданную прежде трусость.

Мысли беспомощно мечутся у меня в голове. Похоже это или нет на случай с девушкой, когда сначала ее не пустили на захват, а потом?..

– Понимаю, – вздыхает шеф.

Все молчат, и у меня появляется пауза, чтобы взять себя в руки и начать соображать, – это дает результаты. Ничего общего с тем случаем, разумеется, нет, ведь никто не планировал меня заменять, пока я не заболела. Идти должна была я, и в этой ситуации тот факт, что вместо меня отправляли другого, говорит о том, что все как раз чисто. А еще… Этот усталый военный – последний, кого можно заподозрить в заговоре, коли он существует. И с трудом представляется, что кто-то рискнет водить его за нос.

Но даже зная об этом, я не могу вообразить себя сейчас идущей по ночному городу. Не могу думать о встрече с тварью. У меня просто нет на это ни воли, ни сил.

– Если бы вы только согласились… – Он продолжает смотреть на меня в упор. – Мне сказали, что вы – одна из лучших наживок, одна из самых смелых и стойких. Мало кто так, как вы, выдерживает нападение, даже не сдвигаясь с места, – это ведь правда?

Он переводит взгляд на Виктора. Тот холодно кивает.

– Вы бы очень нас выручили. Потому что терять из виду мутанта и подвергать риску жизни Чистых мы, разумеется, не должны. Ситуация патовая.

Я молчу.

– Вот что мы сделаем. Вам необходимо питание, мы сейчас отведем вас в больничный отсек, там вы получите нужные витамины и сможете вернуть себе силы. Эта ночь для захвата у нас еще есть. Если вы и после этого скажете, что не способны… ну что ж, – он устало вздыхает, – так тому и быть. Отправим ребят доставать ее, в конце концов, риск – это их работа. Так что вы ответите?

– Хорошо, – чуть слышно произношу я. – Не надо ребят. Я смогу.

Таниа взирает на меня с нескрываемым восхищением и гордостью. Глаза у мужчины теплеют, но он не может позволить себе эмоции – ведь мы с ним оба герои и только исполняем свой долг.

– Зубофф, ваш руководитель, конечно же, тоже пойдет с вами, думаю, это вас поддержит, – говорит он.

Руководитель у нас вообще-то Плав, но я не возражаю – с Виктором, конечно же, гораздо спокойнее.

– Я думала… я отпустила Зубоффа, дала ему выходной, может быть, он не нужен? – бормочет Таниа и прикусывает губу.

Впервые вижу ее не в своей тарелке. Она словно хочет что-то сказать, но не может. Интересно, кто ей мешает – я или Виктор?

– Чепуха, конечно, я могу пойти, – спокойно пожимает плечами Виктор и произносит с нажимом: – Это ведь моя работа.

Таниа молчит, только смотрит на Виктора испытующе. Виктор успокаивающе дотрагивается до ее локтя. Его взгляд словно говорит ей: не надо недоверия. Она немного расслабляется. Я по-прежнему не могу понять их отношений. Внезапно меня озаряет: а может… она ревнует меня к нему? Ну да, она старше, но я слышала про такое…

Где-то на периферии моего сознания крутится некий аргумент. Что-то я должна сделать, это связано с Питером. Хотя я убеждена, что опасности нет – вот даже Виктора пускают со мной на захват, – но все-таки я выдаю нерешительное:

– Но мой парень… он не знает, он придет меня навестить…

Бросаю виноватый взгляд на Виктора, но тот выглядит совершенно спокойным.

– Думаю, это решается, – пожимает плечами он.

Таниа как будто успокаивается, видя, что ее любимец совсем не ревнует.

– Ты знаешь, Оса, это, конечно, не мое дело, но мне не нравится твой выбор… – говорит она учительским голосом.

– И кто же этот счастливец? – по-доброму усмехается шеф.

Таниа хмурится:

– Питер Кэптэн.

Тот слегка кривится, но пожимает плечами:

– Что ж, если парень оказался не на своем месте, не потянул новых нагрузок, это еще не значит, что он не хорош для… гм… отношений.

– Но не для нашей Осы! – обиженно говорит Таниа.

– Свяжитесь с ним, в чем проблема? – просто говорит мне шеф. – Он будет знать, где вы, и дождется, а может, и встретит. Я дам ему пропуск.

Я обрадованно киваю, хотя не очень понимаю, чему радуюсь. Разве что тому, что никто не плетет против меня интриг. Ну, встретит меня Питер, и что дальше? Собственно, и звонить ему незачем. Да и разговаривать при них нельзя. Но надо теперь следовать собственной версии, поэтому я набираю Питеру сообщение на коммуникаторе. Таниа подсказывает мне время.

– Напиши, что вернешься с захвата часа в два ночи, он может ждать тебя у центрального выхода.

Пишу прямым текстом, раз все так прозрачно. Виктор внимательно следит за тем, что я написала, – наверное, ищет приписок типа «люблю и жду», и я действительно это приписываю: Кэп все равно знает, что это не взаправду.

Потом шеф благодарно пожимает мне руку, и это уже придает мне сил. А Таниа ведет меня в больничный отсек. Виктор не отстает, и я вижу, что она опять хмурится. Медсестра забирает меня в палату, укладывает на койку и ставит мне капельницу, совершенно безболезненно вводя иглу в вену, и еще делает две накладки на кожу, через которые я тоже буду получать витамины. Через стекло наблюдаю, как Виктор разговаривает с Танией: он усмехается, держит ее за локоть и, кажется, в чем-то убеждает. Таниа наконец кивает. Они оба заходят ко мне.

– Думаю, ты поспишь, – говорит Таниа, – я попросила дать тебе немного успокоительного. Зафиксируйте ей ручку, пожалуйста, вдруг она выдернет во сне иглу…

Медсестра фиксирует мне запястье захватом, слегка напоминающим наручник, к перильцу на койке. Таниа в знак поддержки похлопывает меня по руке и отворачивается, собираясь уходить. И тут происходит странное. Виктор быстро и едва слышно произносит:

– Где живет Кэптэн? Быстро!

– Серый блок, отсек пятнадцать, – отвечаю я и уже хочу спросить, зачем ему это, как он резко отворачивается, словно боится, что Таниа застанет его за разговором со мной.

Теперь я уже совсем ничего не понимаю. Они оба уходят. Надо догнать его и спросить, в чем дело. А еще я вдруг вспоминаю, что от Питера так и не пришло ответа на мое сообщение. Но тут я осознаю причины, по которым уже ничего не смогу сделать: во‑первых, капельница приковала меня к кровати и самостоятельно мне не встать. А во‑вторых, я уже засыпаю.

* * *

Когда я прихожу в себя, время близится к полуночи. Медсестра освобождает меня из плена. Физически мне действительно гораздо легче, желудок не болит, слабость прошла, все тело словно обновлено. Но в голове творится неразбериха. Все происходит слишком быстро, чтобы понять. От Питера так ничего и не пришло – может, он теперь боится мне отвечать, зная, что мой коммуникатор прослушивается. Но главное, он в курсе дела, успокаиваю себя я.

Тания не появляется, но приходит незнакомая женщина и помогает мне экипироваться. Специального комбинезона у меня здесь, понятно, нет, и на мне остаются мои же штаны и рубашка. Но мне приносят куртку с защитным жилетом, специальными карманами и вставкой для пистолета, помогают надеть ее через голову. Та же женщина провожает меня по пустым коридорам к пункту выдачи оружия. Здесь уже вся группа захвата, сегодня их четверо, ну, это обычное количество, редко где пять человек, как у нас. Из знакомых лиц только Виктор. Меня это не слишком беспокоит – Плаву дали отпуск в связи с моей болезнью и решили не вызывать снова. Напоминаю себе, что моя болезнь – это всего лишь я, а не заговор Управления. Никогда близко не общалась с остальными ребятами из своей группы захвата, так что Виктора мне вполне хватает. Правда, он несколько напряжен, и, кажется, я хотела его о чем-то спросить, но я не могу вспомнить о чем. Нам выдают оружие, а на выходе его полностью проверяют – это уже что-то новенькое, но никто не удивлен, и я тоже решаю не удивляться: это должно, наоборот, меня успокоить.

Нас отправляют на выход через запасной терминал – так ближе, но Кэпа там, разумеется, нет, сегодня дежурит другой парень. Пока мы идем по коридорам и едем в горизонтальном лифте по подземному лабиринту, еще раз пытаюсь привести мысли в порядок, ничего не упуская. Теперь у меня получается лучше – физическая бодрость помогает рассуждать здраво.

Итак, исходя из логики Питера, сейчас все чисто, все факторы риска отсутствуют. Пистолеты действительно заряжены, я видела это лично. На захват отправляли другую наживку, что никогда бы не сделали, если бы собирались меня убить. И в который раз повторяю главное – это особенно важно при третьей версии: мою болезнь никто предсказать не мог, так что на ситуацию с девушкой, которую сначала хотели спасти, отправив другую наживку, а потом погубили, совсем не похоже. К тому же погибших недавно парней никто спасать таким образом не пытался.

Ну и главное: хотя бы один член команды – мой друг, и уж он точно не станет стрелять мимо, что бы там ни творили другие. И не станет врать. И никто, кстати, не возражал против того, чтобы Питер – мой «парень» – был в курсе. Он мог бы даже пойти с нами, если бы захотел.

Но он, видимо, не захотел. Оглядываюсь напоследок. Все-таки странно, что Кэп не пришел. Возможно, он будет в городе.

В техническом терминале нас встречает сменщик Питера. Он несколько удивлен, но получает разрешение через свой коммуникатор и выпускает нас. Это место наводит меня на ненужные воспоминания, и я быстрее выскакиваю наружу. Виктор дотрагивается до моей руки, заставляя приостановиться.

– Рождественский подарок, – говорит он без улыбки и что-то делает с моей шеей.

В темноте я не могу понять, что именно, пока не чувствую под подбородком нечто вроде ошейника. Дотрагиваюсь до него рукой.

– Дополнительная защита, – объясняет Виктор. – Давно хотел тебе отдать.

Это как раз то, о чем я недавно думала. Защитный воротник обшит тканью, но все равно он холодный и жесткий, к тому же моя шея все равно выступает из него. А может, он и входил вначале в экипировку, думаю я, но наживки сами от него отказались, вот его и перестали нам выдавать. Однако я благодарно киваю – теперь мне становится еще спокойнее. И тут же вспоминаю, о чем собиралась спросить:

– Зачем тебе адрес Кэптэна?

– Нам надо было… поговорить.

– О чем?

– Я его все равно не застал, – уклончиво отвечает Виктор.

Разборки? Надо же… Думаю, Виктор хотел поговорить с Питером по-мужски. А мне – ни слова упрека, хотя я ушла с вечеринки с другим парнем. Удивительно, как много он может простить мне. Невольно преисполняюсь к нему теплом и благодарностью.

А Кэпа, значит, нет дома. Тогда понятно: он сейчас с Хелен, вот ему и не до меня. Хотя, возможно, еще и придет.

Настроение у меня портится. Если Кэп все-таки появится, я должна решительно дать понять ему, что больше его в моей жизни не существует. Вспоминаю подслушанный разговор, и мне становится тоскливо и больно. И уже сейчас, спустя секунду после принятого решения, мне так одиноко от мысли, что Питера не будет… Никогда больше не будет рядом.

Наверное, мы слишком быстро приходим к тому самому месту, потому что страх накатывает на меня внезапно, застигая врасплох, и уже следом за ним на меня катится волна исходящей от твари ненависти. Я делаю привычный знак, моя группа, хоть и не является «моей», быстро и правильно реагирует. Похоже, руководителем действительно назначен Виктор, раз они следуют его указаниям. Он устанавливает ребят ближе, чем обычно, но я не возражаю.

Напряженно прислушиваюсь. Тварь действительно переместилась из старого дома в развалины рядом с ним. Но и кроме этого что-то как будто не так. Ненависть, которую я слышу, по-прежнему очень сильна, но тварь не двигается с места. Она словно замерла – никогда раньше такого не наблюдала. Представляю себе собаку, которая щерится и рычит при виде врага, но не кидается, а припадает в опаске к земле.

Ждем. Все в полной боевой готовности, смотрят на меня. Но тварь не выходит. Ни через минуту, ни через пять – она просто застыла и не двигается с места. Возможно, мы сделали что-то неправильно. Виктор отправляет сообщение по коммуникатору – мы все ждем указаний, но не расслабляемся.

– Будем захватывать сами? – спрашивает один из ребят.

Виктор качает головой:

– Ночью, в развалинах? Они отказались от этой идеи днем!

Выходит, все зря! Капельницы, сверхусилия… Ситуация выводит меня из себя. По меньшей мере это может означать, что мне придется идти сюда снова.

– Может, она учуяла где-то Чистого? – предполагаю я, вспоминая прошлый захват.

Однако нить между нами не рвется, не ослабевает, как тогда.

– Давайте подождем, – предлагает Виктор.

Мы ждем еще и еще, но она не выходит. Наверное, что-то не так с нею самой. Может, она ранена под завалами?

Виктор никак не дает отбоя. Он получил уже несколько приказов о возвращении, но медлит, и я понимаю, что ему тоже досадно. Он нервничает, постоянно оборачивается, глядя по сторонам.

Наконец он нехотя дает отбой. Мы медленно удаляемся по пустой дороге. Вокруг ни души, старый квартал погружен во тьму, дорогу впереди освещают только фонарики на головных уборах ребят. Но я чувствую, что нить не прерывается, тварь продолжает видеть меня, и я не знаю, сколько это будет продолжаться – неужели до самого входа в терминал? Виктор идет последним, он бледен, он просто комок нервов, и он постоянно смотрит на меня, не теряя со мной контакта.

И он резко поворачивается назад еще до того, как я останавливаюсь и вскрикиваю, хотя и не может видеть в кромешной тьме, как огромными скачками ко мне приближается она.

Мой ночной кошмар. Моя бабушка в платочке.

* * *

Это невозможно, но я вижу ее – клянусь, еще до того, как наши глаза встречаются, до того, как я что-нибудь понимаю и узнаю ее под новой личиной. Без платочка, с длинными седыми волосами – но это она. Моя смерть. Она уже метрах в десяти от меня.

– Сзади! – орет Виктор.

Все происходит за пару секунд, но я четко вижу расклад, словно мне показывают кино. Бежать я не могу, меня словно приморозило к месту. Один из ребят включает большой фонарь, другие быстро разворачиваются и стреляют. Мы видим в ярком резком свете фонаря, как тело твари дергается из стороны в сторону под пронзающими его паралитическими пулями, но они не затормаживают ее движения, даже когда пуля попадает ей в голову, пробивая левый глаз. Она смотрит на меня одним правым, и я понимаю, что это последнее, что я увижу в жизни.

Виктор стоит ко мне ближе всех, но он не стреляет. Он в панике оглядывается по сторонам, словно кого-то ждет, а потом неожиданно кидается твари прямо под ноги. Она спотыкается об него, валится и снова подскакивает, и вот она уже тянет ко мне свои руки, а мое сознание словно отделяется от меня и отмечает, что тварь одета в белую кофточку с кружевными оборками.

И кто-то несется на меня еще сбоку, с такой же скоростью, как и она, и этот кто-то в последний момент сбивает с моей шеи бледную руку в белоснежном кружеве и оказывается между мною и тварью. Это Питер. Остальные пытаются физически оттащить тварь, кто-то бьет ее по голове рукояткой оружия, пока она прогрызается ко мне через Кэпа. Все бесполезно, она сильнее их всех вместе взятых, никакие раны и боль ее не остановят. И я молю Бога, чтобы она не изменила своей цели и не вцепилась в голую шею Питера раньше моей.

Она и не вцепляется, Питер ей только мешает добраться до жертвы, а я, наоборот, помогаю, пытаясь оттолкнуть его в сторону. Мне все равно конец, остается желать одного – чтобы он не пострадал. Стрелять ему, очевидно, нечем. Одним ударом она швыряет нас обоих на землю, Питер отлетает чуть дальше, тем самым больше меня не прикрывая. Вопреки всем законам физики тварь легко раздирает на мне куртку с защитным жилетом, словно он сделан из бумаги, а зубы уже лязгают у воротника. Выставляю вперед руку, но тварь в нее не вцепляется, а с силой отбрасывает. Воротник она прогрызть пока не может, но впивается в него когтями, и я знаю, что это дело секунд, к тому же можно пока вонзиться зубами в мое лицо, и она сделает это прямо сейчас. Виктор, подскочив, хватает тварь за горло, но она этого даже не замечает. Питер успевает одним рывком оказаться возле нас снова, он бьет кулаком в лицо твари, но лишь на секунду отсрочивает приближение ее открытого рта к моей щеке. Кто-то продолжает бесполезно стрелять, заставляя тварь лишь подергиваться. Ее выбитый глаз вытекает прямо на мой лоб, ее слюни капают на меня, но ее взгляд не теряет моих глаз даже тогда, когда раздается этот негромкий щелчок. Я скорее угадываю его, чем слышу.

Выстрел. Он действует иначе, чем остальные. Тварь вскидывается и замирает с открытым ртом. Ее единственный глаз, все так же смотрящий на меня в упор, стекленеет, из ее затылка брызжет жуткий фонтан, а голова приобретает странную форму. Кто-то с силой выдергивает меня из-под осевшего тела, а я все еще непонимающе смотрю на новую фигуру, возникшую за спиной у твари. Человек продолжает стрелять в упор прямо ей в голову, окончательно ее разнося.

Я понимаю, что это женщина, хотя ее лицо наполовину скрывает темная маска, а волосы спрятаны под капюшон. Но только у одной знакомой мне женщины такая прекрасная фигура – сегодня у меня имелась возможность ее разглядеть.

Мою жизнь спасла Хелен Вульчик.

* * *

Дальше начинается сумбур, действия, в которых я практически не участвую. Только мое сознание фиксирует слова и поступки, но сама я пребываю в оцепенении. Сначала, правда, я возбужденно вскакиваю, уставившись на тварь, и никак не могу поверить, что она мертва, мне кажется, что она тоже вот-вот вскочит, даже со своей кошмарной простреленной головой, и вцепится мне в лицо. Смотрю и не могу оторвать взгляд от белой руки с длинной кистью и кружева, которым заканчивается рукав.

Потом мир начинает куда-то уезжать, и я сползаю на землю, но падаю в чьи-то надежные и самые родные на свете руки. Тот, кому я доверяю себя сейчас целиком, сидит на земле и держит меня на коленях, как ребенка, прижимает к своей груди мою голову, крепко-крепко обнимает и качает меня, как младенца. Меня трясет, все мое тело дрожит мелкой дрожью.

– Прости, прости, – шепчет Питер, – маленькая, девочка моя… маленькая моя… прости… прости.

Он повторяет одни и те же слова, но они почему-то не успокаивают, меня колотит сильнее, пока он пытается остановить мою дрожь, целует мою голову, лоб, лицо. Я вижу кровь на его руках, которыми он пытался оттолкнуть от меня тварь, рукава его куртки порваны в клочья. Он пачкает кровью мое лицо и одежду, но мне все равно. Мне кажется, если кто-то сейчас попробует подойти и отнять меня у него, он может убить. Хотя… у него нет оружия, вспоминаю я.

Зато оно есть у Хелен. Не узнанная никем, она некоторое время смотрит на Питера и на меня в его объятиях. Он поднимает на нее взгляд, и его губы шевелятся, произнося беззвучное «спасибо». Не отвечая, Хелен кладет пистолет и запасной патронташ на землю прямо перед нами и по его молчаливому согласию быстро уходит, растворяется в темноте, пока никто не успел опомниться.

Трое из группы захвата стоят с опущенным оружием и вытаращенными от ужаса глазами взирают на поверженную тварь. Один из них даже опускается на колени, обхватив руками голову, и начинает раскачиваться.

– Но… почему? – У него первого получается выразить что-то словами.

– Это какая-то аномалия, несчастный случай, – быстро говорит Виктор.

Он приходит в себя быстрее других. К нам с Питером он не подходит и даже не смотрит в нашу сторону.

– Отключить коммуникаторы, – приказывает он.

– Зачем?

– Чтобы никто из вас не распространил информацию до проверки случая в Управлении.

Все послушно выполняют его приказ. Мой коммуникатор Кэп отключает сам, как ни странно, подчиняясь приказу Виктора. Питер тоже уже опомнился – он помогает мне подняться, быстро забирает оружие.

– Вставай, скорее, так надо, пожалуйста!

Я прихожу в себя настолько, что могу встать на ноги. Мне даже становится стыдно – чего я так расклеилась? Меня собирались убить. Я выжила. Меня спасла Хелен, констатирую я. А еще – пытался спасти Виктор. Он надел мне защитное ожерелье. И не расслаблялся, когда тварь поначалу не вышла. И знал, что стрелять бесполезно. А Таниа не хотела, чтобы он шел со мной на захват.

Я смотрю на Виктора, как на совершенно незнакомого мне человека. В свете фонариков его голубые глаза кажутся стальными. Однако он смотрит сейчас не на меня, они с Питером ведут молчаливый разговор, напряженный и жесткий. И, кажется, ни один из них пока не может прийти к определенному решению.

Наконец Питер поворачивается к ребятам из группы захвата.

– Сейчас здесь на ваших глазах произошло преступление. Наживку должны были убить. Это не первый случай. Вы видели, что паралитические пули не действуют. Алекс, скажи, ты узнала ее?

– Да, – произношу я как можно тверже. – Я уже брала ее раньше, в пригороде, я помню ее.

Словно в доказательство, меня передергивает от ужаса и отвращения.

– Но… как? – снова произносит все тот же парень.

– Это заговор, – начинает Питер, но Виктор резко встает между ним и остальными.

– Что ты несешь? – зло цедит он. – Чем больше ты говоришь, тем хуже для них.

Виктор поворачивается к группе.

– Это несчастный случай. Его будет расследовать Управление. Осе показалось, она просто в шоке. Пока вы не получили иных указаний, вы обязаны хранить молчание.

– Нет, вы обязаны быть свидетелями! – сжимает зубы Питер и выступает вперед.

Почему-то от Виктора он этого не требует, и я снова перестаю что-либо понимать.

Виктор оборачивается к нам и произносит тихо, одними губами:

– Уходите.

– А ты? – чуть слышно спрашиваю я.

– Я всегда соблюдаю инструкцию, – громко и официальным голосом произносит Виктор.

– Оставь его, он в упряжке, – быстро говорит Питер.

– Что? – не понимаю я.

– Вы все как свидетели, Кэптэн и Оса в том числе, – так же громко продолжает вещать Виктор, – должны сейчас пойти со мной и сразу по прибытии на базу сдать оружие. Я вызываю наряд на главный вход.

Питер поднимает руку с боевым пистолетом и направляет его на Виктора.

– Без нас, – произносит он. – Первый, кто попробует нас заставить, будет убит.

Виктор едва заметно прикрывает глаза в знак согласия. Остальные растерянно молчат. Питер подхватывает меня под руку, и мы скрываемся среди развалин.

* * *

Мы не уходим далеко, а ждем, прячась в темноте, пока вся группа не скрывается из виду – Виктор уводит их очень быстро. Мертвая тварь остается лежать на земле, ее белоснежная кофточка светится в темноте.

– Они не заберут ее? Не оставят возле нее охраны? – не понимаю я.

– Он действует грамотно, чтобы никто ничего не успел осмыслить. Тварь заберут другие. Пошли!

– Куда нам идти?

– Куда надо, – бросает Питер и оглядывается по сторонам, словно чего-то ищет, но потом снисходит до объяснений:

– Возвращаться нельзя, тебе не дадут даже войти на базу. Ты единственный свидетель, который узнал эту тварь. Тебя можно представить или ненормальной, или лгущей, но любому ясно, что ты и не то, и не то. Поэтому ты должна замолчать насовсем.

– А ребята?

– Их запугают или запутают.

– Для чего ты тогда призывал их?

– Потому что, – отрезает Питер. – Я не могу заставить их бороться с Управлением, но знать, что происходит, они обязаны. Надеюсь, с ними все обойдется, потому что на этот раз все сложнее.

– Чем сложнее?

– Ты осталась жива.

Тут он некоторое время молчит, словно пытается проглотить комок.

– Их будет трудней шантажировать, – добавляет Кэп. – А для нас с тобой… Теперь, раз ты осталась жива и мы скрылись, нас представят преступниками, убившими тварь.

– Но стреляла ведь Хелен. Ее никто не узнал.

– Алекс, это для нормального расследования важно. А им надо убрать нас с тобой. Вдобавок я напал на… Ладно, это потом.

– А как же ты тогда собирался?!

– Молчи! – с досадой говорит Питер. – Все пошло не так. Это твое отравление… отмена вылазки… а потом… Я должен был быть при камере, тогда бы твои показания… Впрочем, я все равно ничего не успел бы снять! Если бы не Хелен…

Питер замолкает. Я понимаю, что мы пробираемся между развалинами в сторону дома, где жила тварь.

– Алекс, это здесь? Покажи мне, где она сидела.

Я указываю на дом:

– Здесь, а потом перебралась вот сюда. Кстати! – Я вспоминаю свой липовый «успокоительный признак». – На выходе у нас проверяли оружие, зачем?

– Наверное, чтобы не пропустить боевого. Стоп, вот она!

Я нервно оглядываюсь, но Питер останавливается – не возле дома, где пряталась тварь, а у другого, напротив, – и шарит рукой в небольшом проеме стены. Я подсвечиваю ему своим фонариком и вижу, как он нащупывает тонкий стержень. Не дотрагиваясь до него и подойдя сбоку, Питер аккуратно извлекает из стержня крошечный черный шарик, кладет его в карман и только после этого приближается к нужному входу.

Меня передергивает, однако я следую за ним.

– Надеюсь, мы здесь не будем… – лепечу я, но Питер не удостаивает меня ответом.

Он забирает у меня фонарик, прокладывая дорогу. То, что мы находим внутри, поражает меня. Ожидаю увидеть что угодно, но не этот чисто убранный домик. Доряне спят на мягких матрасах, иногда застилающих комнату целиком. Здесь тоже находится уголок для сна. На нем аккуратно разложена одежда: юбочки, кофточки, словно дама, собираясь на свидание, выбирала, что ей надеть. Питер нажимает на плитку в стене, и снизу выезжает столик с остатками трапезы и приборами. Меня поражает, что твари едят не руками. Значит, вести себя по-звериному их заставляет только мой ген? Но Кэп делает другой вывод:

– Похоже, их кто-то кормит и одевает.

Я в сомнениях пожимаю плечами. Передо мной возникает другая картинка: пустоглазая тварь аккуратно сидит за столом, элегантно держа вилку в левой руке.

Пока я стою в дверях, Питер, подсвечивая фонариком, исследует каждый угол. Наконец он наклоняется и поднимает нечто, похожее на колпачок. Где-то я такой уже видела сегодня… Кэп кладет колпачок в карман и всматривается в крохотную коричневую каплю на матрасе.

– Вот оно что… Шприца нет, но можно было поаккуратнее.

Ах да, когда мне ставили капельницу, сестра сняла такой же колпачок со шприца.

– Я был и прав, и не прав, – продолжает Кэп. – Никаких «своих» особенных свойств у твари, чтобы не реагировать на пулю, нет. Ей все равно, ты это или нет. Это просто инъекция. Но это тот же адреналин или что-то еще. Мутант становится словно пьяным, на которого не действует газ. Все так очевидно, и ты правильно возражала тогда. Никаких счастливых совпадений, один расчет, хладнокровное убийство.

– Но зачем они тогда посылали другую группу? Хотели меня спасти, а потом передумали?

– Кто тебе сказал, что они посылали? – кривит губу Питер.

– Таниа.

Кэп презрительно смотрит на меня. И я понимаю, что никакой дневной группы здесь не было, это только слова, помноженные на мое беспрекословное доверие к Тании и ее мужественному начальнику. Меня вдруг озаряет: Таниа не хотела, чтобы пошел Виктор, потому что догадывалась, что Зубофф в меня влюблен. А он, очевидно, доказывал ей, что это не так, давая понять, что мои отношения с Кэпом его вовсе не задевают.

Значит, значит… Значит, Виктор не просто обо всем догадался, значит, он был посвящен? Не случайно в группе заменили всех, кроме Виктора. «Он в упряжке», – сказал Кэп. Пораженная, я застываю на месте.

– Пошли, нам нельзя здесь долго оставаться, – Питер заканчивает осмотр, гасит фонарик и выводит меня наружу. – Зубофф повел их на главный вход, но не знаю, как долго он сможет тянуть с докладом. Они скоро придут. Быстрее.

Здесь, снаружи, вспоминая, как мы ждали мутанта, я соображаю кое-что еще. Должно быть, мне влили сегодня кучу витаминов, в том числе и для мозга.

– Все равно, эта тварь меня знала, – упрямо говорю я. – Ты был прав, когда говорил… Ей не было все равно! Она меня вспомнила, еще днем, я почувствовала, как она по-особому… И на захвате она вела себя необычно. Знаешь, как… как однажды побитый пес. У нас такой был дома, на улице…

Питер внимательно прислушивается, что не мешает ему тащить меня куда-то без нежности и придыханий, словно он уже забыл, как я только что чуть не погибла. Но я ведь не погибла, говорю я себе. Значит, скоро можно сплавить меня на Землю, как он и планировал. А пока… с сантиментами покончено. Впервые жалею, что у меня ни единой царапины. Зато Хелен… Хелен теперь герой, причем, в отличие от меня, герой настоящий, без всяких кавычек.

Мы уже выходим за пределы старого квартала и становимся на самую быструю из дорожек, ведущую в центр. Голова у меня снова начинает кружиться, и я невольно цепляюсь за него. Питер слегка охает, но подхватывает меня под локоть. А я чувствую, что мои пальцы становятся липкими. В темноте мне не видно, но я понимаю, что весь правый рукав у него пропитан кровью. Вспоминаю, что он единственный, кто пострадал: благодаря ему тварь даже ни разу меня не укусила.

Кое-как удержавшись на дорожке, я достаю из специального кармана своей куртки пакет и быстро вскрываю его одной рукой.

– Что ты делаешь? – спрашивает Питер.

– Сейчас замотаю тебе… чтобы кровь не текла.

Достаю широкую клейкую ленту для остановки крови – это входит в наш набор для захвата, вдруг тварь все-таки успеет поцарапать или укусить, – и на ощупь обматываю его руку как можно плотней прямо поверх рубашки, начиная от плеча и заканчивая запястьем. Питер все это время держит меня левой рукой.

– И что тот пес? – напоминает он.

Я не сразу врубаюсь, о чем он.

– А, да… Он бросился на соседа, – вспоминаю я, – и сосед поколотил его палкой. И потом при виде соседа пес жался, рычал, скулил, но как только тот поднимал палку, прятался. А потом набросился на него как-то из-за забора, со спины. Вот и эта тварь… она боялась сегодня выйти. Потому что знала, что в прошлый раз ей было больно. Но она все равно не отпускала меня. И бросилась, когда мы повернулись спиной. Если бы мы успели войти на базу, думаю, и тогда тоже… она не отстала бы.

– Интересно, как долго действовала бы инъекция. Явно не дольше этой ночи, иначе они бы так не спешили поставить тебя на ноги.

– Но ведь можно вколоть другую.

– Похоже, нельзя. Возможно, тварь тогда или совсем разрушится, или выйдет из-под контроля. Думаю, что… – Питер что-то подсчитывает в уме, – укол делают вскоре после «прогулки», и действовать он начинает не сразу, иначе тебя бы отправили в ту же ночь. Они специально делают расписания захватов то так, то эдак, чтобы не выявилась система. Твоя болезнь… она чуть не нарушила их планы. Если бы ты не отравилась сама, я решил бы, что кто-то, кто все это знает, решил спасти тебя вот таким странным образом…

Питер замолкает, потому что ему приходит в голову та же мысль, что и мне.

– Виктор, – обреченно произношу я. – Виктор и… томатный сок.

* * *

Кажется, ночь повернула к рассвету, но в городе еще ярко горит освещение. Мы в самом центре. Я вспоминаю, что мне следует быть бдительной: вокруг могут сидеть и другие твари, хотя в центре это бывает нечасто. Интересно, помнит ли об этом Питер? Собираюсь спросить его, но Кэп неожиданно сдергивает меня с дорожки.

У него в голове другое имя.

– Хелен… – шепчет он. – Какой же я идиот.

– Что – Хелен?

С замиранием сердца жду, что он разоблачит сейчас и Хелен. Какое было бы облегчение знать, что и она тоже в заговоре! Но тут же понимаю, что это невозможно. Хелен спасла мне жизнь. Зачем? Чтобы вернуть себе Питера, зачем же еще, неблагодарно и зло думаю я. Мне становится стыдно, и я решаю пока не думать об этом.

– Зубофф… он знал про Хелен! – Питеру, кажется, сейчас станет плохо.

– Ну и что? – все еще не понимаю я. – Ты думаешь, он ее сейчас узнал? Но зачем ему выдавать ее, он же сам хотел меня спасти. Или думаешь, он выставит ее виноватой?

Сейчас, когда я знаю о Викторе больше, я бы не удивилась.

– Незачем, – отмахивается от меня Питер. – Более того, ему это навредит: ведь это он ее позвал, больше некому.

– Не ты? – поднимаю брови я.

– Нет. Я не мог.

– Тогда чего ты боишься?

– Он мог еще раньше доложить о нашей встрече с Хелен в парке, просто на всякий случай. А я, дурак, списал его со счетов. Думал, просто влюбленный юнец.

– Я тоже так думала, – тихо говорю я. – Значит, он с самого начала…

Но Питеру сейчас явно не до Виктора и его двойной игры.

– Что же делать? Мы не можем вернуть ее, – с досадой кривится он. – Хоть бы она догадалась! Она знает, где нас искать. Хелен, услышь меня, – Питер шепотом взывает куда-то.

Он ее любит, понимаю я. Он испугался за меня, но теперь, когда со мной все в порядке, он думает только о ней. Не знаю, слышит ли его Хелен, а мне сейчас не хочется идти с ним вообще никуда. Интересно, будет ли он так взывать ко мне, если я сейчас вернусь на базу?

Беру себя в руки, пытаясь настроить себя по-взрослому: Питер оказался прав про заговор. Меня спасли. И сейчас у нас общее дело. Все остальное – минутная слабость, это не считается. Сейчас я нужна ему как доказательство, ну что же, все правильно, да и на базу мне все равно возвращаться нельзя.

– Может, передать ей? – Я показываю Питеру на свой выключенный коммуникатор.

Он смотрит на меня как на идиотку, но снисходит до объяснений:

– Они перепрошили его, Алекс. Даже моя квартира открылась, потому что в твоем коммуникаторе был ключ. Они могут вмиг нас найти.

Если честно, найти нас по-прежнему можно, но выхода у нас все равно нет, поэтому я предпочитаю промолчать.

– Кстати, ты получил мое сообщение? – интересуюсь я.

– Нет. Они сразу отобрали у меня коммуникатор.

– Где же ты был?

– В своем старом кабинете, – невесело усмехается Питер. – Все, мы пришли.

* * *

Это небольшая квартирка на третьем, последнем, этаже огромного многоквартирного дома, похожего на муравейник. И Кэп явно чувствует себя здесь как дома.

Я оглядываю жилье. Итак, мы с ним вдвоем. Вдвоем. И это ничего не значит, осаживаю себя я. К тому же мое состояние оставляет желать лучшего. Действие энергетиков прошло, а я ничего не ела уже больше суток. У меня достаточно причин испытывать тошноту, не говоря уже о слюнях мутанта и ее выбитых мозгах.

Я прислоняюсь к стене, пока Питер проверяет квартиру, закрывает окна по-дориански: изнутри видно все, снаружи ничего, и только потом включает свет. Он слишком яркий, и Питер, заметив, как я прикрываю глаза рукой, приглушает его. Комната чиста и абсолютно пуста, но доряне любят убирать все свое имущество в стены, пол и потолок. Несколько манипуляций, и из-под пола выезжают низкие плоские пуфики и некое подобие стола, больше напоминающее толстую пластиковую доску. Питер достает из скрытого в стене шкафчика нашу обычную еду: консервы, воду в бутылках, замороженные крохотные булочки. Тут же разогревает их в другом отсеке.

Тем временем меня больше интересует, как у дорян выглядит туалет. Путешествую по квартире в поисках чего-то похожего, но нахожу только абсолютно пустой закуток.

Кэп, очевидно, следит за моими передвижениями, потому что нажимает на определенную панельку (я только сейчас замечаю, что все стены словно обшиты этими кнопками-панелями), и из-под пола в закутке выезжает низкая круглая миска, слабо напоминающая унитаз, и такая же низкая раковина – на коленях они, что ли, тут все умываются?

Питер наклоняется, моет руки, смывая с ладоней запекшуюся кровь.

– Давай отдерем это, – предлагаю я, указывая на мою собственную работу, его кое-как обмотанную руку. Сквозь бинт уже кое-где просочилась кровь.

– Ты и так вся зеленая, – усмехается он, – давай сперва поедим.

Он выходит, оставляя меня наедине с этой волшебной сантехникой. Мне надо смыть с лица остатки мерзкой слюны, которые, возможно, я не смогла вытереть, вместе с ощущениями, которые невозможно забыть. После того как я несколько раз умываю лицо холодной водой, становится немного легче.

Здесь же сбрасываю куртку с разорванным бронежилетом и остаюсь только в рубашке. Воротник Виктора не желает расстегиваться, и я чувствую себя как в удавке. Придется прибегнуть к помощи Кэпа.

Нахожу его возле окна всматривающимся в пустую, еще темную улицу.

– Помоги, – я указываю ему на ошейник.

– Откуда у тебя это?

– Виктор подарил сегодня ночью.

– И тем самым – несколько спасительных секунд, – признает Питер.

Он аккуратно снимает с меня воротник и проводит рукой по моей шее. Я тут же отдергиваюсь. И это не от физической боли.

– Остались следы – сильно врезаˊлось, наверное? – объясняет свое движение Питер, но больше не прикасается.

Аккуратно трогаю свою шею – до этого я даже не чувствовала, как болезненно натерта кожа. Питер жестом приглашает меня к столу. Плюхаюсь на пуфик и вяло гляжу на булочки. Кое-как съедаю одну, запивая водой. Питер садится рядом и внимательно смотрит на меня:

– Ты в порядке?

– Да, – отвечаю я, но кладу вторую булочку обратно.

Теперь, когда я знаю, что была отравлена, мне кажется, что еще не весь яд вышел из моего организма.

– А если б он тебя угробил? – зло говорит Питер, словно читая мои мысли. – Выпей побольше воды.

Действительно, как Виктор собирался контролировать степень моего отравления? Наверное, пришел бы ночью, если бы не видел, что ко мне заявился Питер. Что толку думать об этом… Больше всего мне сейчас хочется лечь прямо на пол, но я держусь из последних сил: у меня еще есть дела.

Питер протягивает мне стакан, но я смотрю на его руку.

– Надо обработать раны, – твердо говорю я.

– Хорошо, – соглашается Кэп. – Вот тут есть аптечка.

Он достает небольшой чемоданчик. Все-таки он многое предусмотрел, с уважением думаю я. Как можно аккуратней отклеиваю широкие ленты бинта от его рукава, но местами их все равно приходится отдирать. Кэп морщится, но молчит. Рукава рубашки в ужасном состоянии, словно их порезали от запястья до плеч ножом. Я вижу, что раны под ней продолжают кровоточить.

Пока я роюсь в аптечке, Питер вылезает из рукавов. Под рубашкой у него все та же застиранная зеленая майка. Помогаю ему раздеться, сразу вспоминая подсмотренный эпизод. Неужели это было только сегодня днем? В отличие от Хелен я довожу процесс до конца – снимаю с него майку через голову.

Несколько ран – просто царапины от когтей (трудно назвать это ногтями), но две из них вызывают у меня новый приступ дурноты: это полноценные следы от зубов, глубоко вгрызшихся в плоть. И это при том, что тварь просто пыталась добраться до меня, а не убить Питера.

Он непонятно смотрит на меня, и я напускаю на себя деловитость. Промываю самую глубокую рану специальным составом с помощью антисептической губки, обрабатываю, смазываю заживляющим средством и приступаю к другой.

На секунду мы встречаемся глазами и тут же, испугавшись, оба отводим взгляд. Теперь, пока я проделываю дальнейшие манипуляции, смазывая мелкие ранки, Питер сидит с прикрытыми веками, за что я очень ему благодарна. Оказывается, я совсем не боюсь крови – если не думать о зубах твари, конечно. Ловко закрываю раны: эластичный бинт сам прилепляется к телу с учетом формы руки. Подавляю в себе порыв поцеловать его руку. Теперь, когда ран не видно, меня куда больше волнуют его обнаженные плечи и крепкая шея, к которым так хочется прильнуть. Снова вспоминаю, как это делала и еще, вне сомнений, будет делать Хелен, и порыв проходит.

– Все, можешь одеваться, – холодно говорю я.

Питер открывает глаза. Помогаю ему натянуть майку обратно и смотрю на рубашку. Не вижу смысла заставлять Питера влезать в ее отвисшие, мокрые от крови рукава. Уже собираюсь было оборвать их, когда Питер встает, извлекает из еще одного встроенного шкафа чистую рубашку и с моей помощью надевает ее.

Некоторое время мы оба молчим, – каждый, видимо, о своем.

Потом Питер, как когда-то, дотрагивается до пряди моих волос и прячет ее мне за ухо. Вообще-то прическа моя, наверное, сейчас просто ужасна, убранные перед вылазкой волосы торчат в разные стороны и требуют расчески. Но зеркала здесь, кажется, нет.

– Какое счастье, что она тебя не задела… я бы не вынес… – тихо говорит Питер.

Быстро отстраняюсь от него, и его рука повисает в воздухе.

– Скажи спасибо Хелен. Это ее заслуга, – резко говорю я. – Ей я обязана жизнью.

– Я знаю, – грустно подтверждает он. – Число долгов только растет. Я скажу ей, незачем напоминать. Надеюсь, она в порядке и у меня будет для этого шанс.

Питер отходит к окну и снова начинает изучать улицу.

– Я провалил операцию, – глухо произносит он. – Когда ты сказала про перепрошивку, я понял, что это значит, но было поздно, меня перехватили. Мне не удалось вернуться за камерой, она осталась на куртке. И главное, мне надо было вычислить Зубоффа. Но что теперь… Сейчас надо решить, как действовать в этих обстоятельствах.

Он подходит к одной из стен и снова нажимает на панель, но сейчас она срабатывает не как кнопка, а как крохотная дверца сейфа, из которого Кэп извлекает старенький коммуникатор.

– Припрятал его еще давно. Вся эта квартира создана мной еще до увольнения, – объясняет он. – И по этому каналу я должен был передать запись, демонстрирующую поведение твари. Плюс твои слова, подтверждающие ее вторичность.

– Кому передать?

– Это высокопоставленный чиновник, он прилетает на Дору с целью контроля, и ему можно доверять, он не в заговоре. Но он не может действовать без доказательств. И никогда не рискнет что-либо предпринять без этой записи, я был предупрежден об этом.

– А свидетельства: мои и Хелен?

– Две влюбленные в меня женщины? Таким свидетелям грош цена.

– Что-о? – Я теряю дар речи от возмущения.

– Алекс, – усмехается он, – я говорю, как это будет выглядеть глазами инспекции. Или как это им преподнесут. Мы сбежали, и я уверен, что в Управлении уже готовится превентивный отчет.

– Какой?

– Отчет, в котором предусмотрены все возможные аргументы. Как я понял, Виктор собирается остаться для них своим и будет действовать в их, а главное, в собственных интересах. Ты жива, и ему незачем больше рисковать.

Питер прищуривается:

– Но, похоже, он по-настоящему любит тебя, раз решился… и потом отпустил тебя со мной… такой человек, как он…

– Какой? – вызывающе спрашиваю я.

– Что он, по-твоему, должен был делать в группе?

Так что должен был делать Виктор на самом деле, думаю я: унести мое тело? Запугать ребят? Проконтролировать, чтобы я умерла? С какого момента он в заговоре? И как он теперь будет выкручиваться? «Я всегда действую по инструкции» – так он, кажется, сказал.

– Таниа, похоже, перестала ему доверять, – задумчиво говорю я. – А раньше он часто общался с ней, я как-то не обращала внимания… я так ее уважала. Не могу поверить!

– Таниа? Эта та самая ухоженная б… – тут Питер поправляется, – стерва?

Я с недоумением смотрю на него.

– Возможно, я знаю, как погибла самая первая девочка, – внезапно говорит он.

И я понимаю, что он ни на минуту не прекращал анализировать.

– Я по-прежнему думаю, что это стало неожиданностью для Управления, когда она узнала пойманного мутанта. – Питер смотрит в пространство. – Наверняка начала настаивать, что уже ловила эту тварь. Уверен, уже тогда в каждой группе был человек от заговора. Он передал, что происходит, и получил указания.

– И что он сделал?

– Думаю, тоже укол. Судя по их методам, они тут любят инъекции. Я знаю, что раньше, еще когда все было чисто, на вылазки брали снотворное с сильной дозой, рассчитанной на тварь, на случай, если она слишком быстро очнется. Кстати, на таком же успокоительном тварей потом перевозят в тюрьмы, чтоб не подвергать полному параличу. Этот укол и могли сделать наживке. Возможно, ее даже не собирались убивать, надо было выиграть время, заставить замолчать, а потом списать ее бредни, скажем, на эпилепсию. Но укол в этой дозе для человека оказался смертельным. Я помню ту группу, Алекс. Я ведь тогда еще был при должности. И, заметь, как я уже говорил, меня тут же разжаловали, как только у меня возникли вопросы.

– Ты помнишь кого-то… из той группы?

– Их потом отправили на другие планеты. Здесь остался только один. Точнее, одна. После этого случая она поднялась в должности.

Он выразительно смотрит на меня, и можно уже не произносить имя.

Таниа. Я хватаюсь за голову. Неужели я так никогда и не научусь разбираться в людях?

– Возможно, идея с уколами так и осталась потом для подстраховки, на случай незапланированной встречи ночью. Хотя пока, кажется, ни разу не пригодилась. Вот для чего нужен свой человек в группе.

Питер смотрит на меня исподлобья:

– Интересно было бы проверить карманы твоего дружка. Впрочем, уверен, он не стал бы тебя убивать. Интересно, что он придумал на этот случай?

– Ты… ты не можешь так обвинять. Это все твои фантазии, – слабо возражаю я, – у тебя нет доказательств.

– Да уж… с доказательствами у нас… Кстати! – вспоминает Кэп. – Кое-что у нас все-таки есть. Поглядим?

Кэп достает из куртки маленький металлический шарик – тот самый, который он извлек из стены дома, соседнего с логовом твари, подключает этот шарик-кассету к коммуникатору, довольно долго проматывает, а потом приостанавливает. Мы оба, не отрываясь, смотрим на экран. Сначала камера долго фиксирует стену дома и входную дверь. Судя по времени съемки, указанной тут же внизу, это день, когда я нашла тварь в сносимом квартале, только несколькими часами позже. Питер терпеливо проматывает пленку понемногу вперед, стараясь ничего не упустить.

– Когда ты установил камеру? – не понимаю я. – Ведь я сообщила тебе координаты только на вечеринке. И ты не знал точного дома.

– А это и не я. Ее установили те, кто посадил туда тварь, чтобы не выпускать ее из-под контроля. Не знаю, были ли у тварей маячки, но этого, видать, недостаточно… А может, это не только ради тварей. Я увидел кое-что в собственном кабинете, мне неосторожно показали пункт онлайн-наблюдения. Камера управляется дистанционно, а запись не ведется, ведь это улики. Но я подумал, если есть камера, то, может, есть и кассета. На случай, вдруг что пропустят.

– А как ты узнал, где она?

– Просто нашел угол, с которого можно снимать дверь. Так, посмотрим… Сейчас тварь, очевидно, находится внутри. Стоп, вот оно.

Питер останавливает перемотку, и я вижу, как к двери дома-убежища подходит мужчина. На часах – семь вечера, сумерки уже наступили. Мужчина открывает дверь, приложив к ней ручной коммуникатор, и ступает в темноту. Но, прежде чем войти, он оглядывается, проверяя, нет ли кого поблизости. И я вижу его лицо.

* * *

– Ну, вот тебе и медбрат, – спокойно констатирует Питер, словно ему и оставалось только увидеть. – А зачем использовать слишком много разных людей. Многосторонний парень.

– Да. Он даже стихи сочиняет, – ни к селу ни к городу говорю я.

И замолкаю, потрясенная. Виктор – не просто человек Управления, приставленный следить за группой и наживкой, не просто тот, кто должен хладнокровно удостовериться в ее жуткой смерти. Он сам – настоящий монстр. Это его укол вводит тварь в состояние, при котором на нее не действует паралитическая пуля. И если бы тварь разорвала меня сегодня ночью, он знал бы, что это дело его рук. Даже запасной шприц в его кармане не кажется мне таким страшным по сравнению с этим: усыпить человека насмерть – это, конечно, убийство. Но как назвать то, что они делают с наживками: отдают на растерзание монстрам и своими глазами наблюдают весь этот кошмар!

Я не понимаю, как нормальный человек может жить с этим. Я вообще ничего не понимаю. Как может та же Таниа сочувственно гладить меня по руке и приветливо со мной разговаривать, посылая на страшную смерть? Ради чего? Разве есть на свете хоть что-то, ради чего можно это делать?

– Боюсь, ему тоже стоит опасаться за свою жизнь, вести игру при его положении ох как непросто, – говорит Питер. – Он знал, когда сделан укол, и знал, когда надо вывести тебя из игры, чтобы ты не пошла на задание. Его могут вычислить.

Не могу сказать, что способна сейчас переживать за Виктора, хотя он и пытался меня спасти. Меня – пытался. А остальные? Интересно, это первое его задание? Он перешел к нам со второй базы. Там тоже погиб парень-наживка – по рассказу Кэпа, это было еще до Гжешека. Так что делал Виктор до перехода к нам?

Представляю его красивые голубые глаза.

– Что с тобой, Алекс? – раздраженно спрашивает Питер. – Не можешь принять, что твой парень – мерзавец? Ты так сильно к нему привязана? Еще бы, такой смазливый!

– Заткнись. Это вообще тебя не касается.

– Ладно, прости, – устало говорит Питер. – Я тоже его не распознал, так что… Тебя он действительно спас, ведь это он вызвал Хелен. Не знаю, как у него это получилось, но факт. И он рисковал – всем, ради чего ввязался в заговор, и своей жизнью тоже.

«Ваш руководитель, Зубофф», – вспоминаю я слова мужественного шефа, главы группы захвата. Оговорочка, однако, выдающая его с головой… если бы у меня было побольше мозгов.

– А это видео… Его можно показать твоему большому инспектору, нет? – жестко спрашиваю я.

Я знаю, что Виктор меня спас. Но я не единственная наживка на свете, и он сам сделал выбор. Если запись будет ценой за окончание кошмара, то, надеюсь, совесть меня не замучает.

Но у Кэпа это предложение не встречает энтузиазма.

– И что это докажет? Дату можно подделать. Человек входит в некую дверь – где эта дверь? Зачем он туда входит? Может, помочиться решил, вот и зашел.

Я с отвращением отворачиваюсь от Питера.

– Хотя, конечно, саму запись наверняка делали именно ради Зубоффа. Думаю, кассеты кто-то потом извлекал, своего рода крючок.

– Сам же говоришь, что она ничего не доказывает.

– Не то, что нам нужно, это не для полиции. Я, разумеется, все равно свяжусь с тем парнем. Но нашим доказательством могла стать только запись нападения, на которой было бы видно все, что произошло.

При одном воспоминании об этой ночи мне становится нехорошо, я сползаю с пуфика и прикладываюсь к нему головой, скрючившись на полу. Но мое тело проигрывает, сейчас оно не главное, и я его не слушаюсь, мне надо добраться до всех ответов сразу.

– Не могу понять одного… – шепчу я, – почему их все-таки просто не пересаживают? Какое зверство… но почему? Чтобы она не попалась потом мне случайно? Но ведь она могла попасться мне и так, в любой момент, в одну из ночей. У них был способ убить меня тогда – укол, как ты говорил. И еще! Что все-таки случилось со второй девушкой? Теперь мы ведь знаем… мы знаем, что это не физиология твари. Чтобы на тварь не подействовала пуля, ей должны были сделать инъекцию. Но это не было плановым захватом! Она выбежала, когда все шли обратно! Почему ее не смогли парализовать ребята из группы?

Питер с тревогой наблюдает за моими попытками приложить голову к пуфику поудобнее.

– Тебе надо отдохнуть, – мягко говорит он мне. – Встань, пожалуйста.

– Нет, – вставать мне совсем не хочется. – Нет, надо понять, прямо сейчас.

– Сейчас все равно не получится. Хотя… Я думаю, что оба этих вопроса имеют один ответ. Помнишь, ты говорила, что сперва пытались послать другую наживку. Значит, никто не хотел больше смертей. Но тварь не вышла. А потом вдруг некая тварь – уверен, что та же самая – напала на кого-то в городе, рвалась на базу, покалечила местного. Поведение, которое тварям нынче как будто не свойственно.

– Инстинкт… – шепчу я.

– Да. Не все в них, видать, поддается управлению. Похоже, ты права, твари не безразлично… и у нее есть память. Она вспомнила «свою» наживку, узнала своего врага, ждала, но та не пришла, значит, ее снова не удалось разорвать, уничтожить. Возможно, тварь скатилась с катушек. Иначе почему она сама покинула свое логово?

– Но ее ведь поймали и обезвредили.

– В том-то и дело. И вдруг она снова оказывается в нужном месте в нужное время! Я думаю…

– Ей просто отдали… отдали ту девушку на растерзание, да?

– Что, если тварь очнулась, но стала неуправляема? От нее пришлось бы избавиться, в тюрьму-то ее в таком состоянии не вернуть, на другую квартиру не посадить. Но убить тварь – значит провиниться перед Прилустой, – ведь мутанты стоят огромных денег. А убытки для заговора? Ведь тварь не используешь снова. Представь, что она могла бы учинить в городе, который уже отвык от ужаса. – Питер мотает головой. – Встань, пожалуйста, Алекс, вот так, потихоньку.

Он протягивает ко мне руку и осторожно поднимает на ноги. Я прислоняюсь к стене, наблюдая, как он убирает пуфики и столик обратно в пол.

Питер приостанавливается, додумывая свою мысль:

– Возможно, отдать ей законную жертву было единственным выходом. Кто знает, может, после этого она смогла послужить вновь. Думаю, тогда и придумали вариант с инъекцией для мутанта, адреналин или что-то еще, что делает его неуязвимым. В итоге решались сразу две задачи: зомби насытится и успокоится, а наживка, которая может его узнать, будет мертва – при помощи того же мутанта. Это была не случайная встреча, Алекс. Тварь укололи и выпустили прямо на ту же девушку, когда она шла обратно. Намеренное убийство. Иного объяснения теперь, когда мы знаем их методы, у меня нет.

Я представляю себе это так, словно вижу кино. Несчастная девушка возвращается с удачного захвата, спешит на базу в ожидании ужина и поздравлений, когда на нее выпускают взбесившуюся тварь под инъекцией.

Питер начинает расхаживать по комнате.

– Думаю, эта тварь не убежала потом далеко. Действие укола закончилось, жертву она получила и могла снова впасть в полусонное состояние. Может, даже вернулась в логово. А может, у нее был маячок, – предполагает он. – Группу, разумеется, обработали. Ну а потом уже отладили процесс до конца. Следующие три случая тварь, если она по несчастному совпадению была вторичной для конкретной наживки, навещали в логове, заранее обкалывали и скармливали ей на плановом захвате ее жертву. Ты должна была стать четвертой.

– Они разыграли для меня целый спектакль с участием шефа и Тании, – бесцветно говорю я. – А Виктор явно был удручен.

– Виктор, видать, не все знал. Спасти тебя от мутанта он мог, только если б убил тебя. Иначе тебя все равно бы отдали твари. Или, сорвавшись с катушек, она нашла бы тебя сама. Мы не знаем, как повела бы себя тварь, не дождавшись тебя. И заметь, укол уже сделан! Этой ночью, в поисках тебя, она могла бы напасть на любого, и остановить ее было бы невозможно. Да и после того, как инъекция перестала бы действовать, продолжила бы искать. Думаю, эти риски стоили любого мини-спектакля с участием самого высокого начальства. Вот гниды, – сплевывает Кэп, не выдерживая спокойного тона.

– Но как… – Я больше не могу стоять и присаживаюсь на корточки. – Как они так легко перешли к убийствам… Они могли сразу все прекратить, после первой же смерти! Нельзя ведь так… ради каких-то денег.

– Каких-то? Алекс, какой ты еще ребенок.

Кэп оглядывается на меня и, опомнившись, нажимает на другую панельку. Из невидимой ранее щели в полу начинает выползать и надуваться огромный темно-красный матрас. Он заполняет практически весь пол, как гигантское шелковое одеяло, оставляя только узкую дорожку по правой стене. Я буквально падаю в него, и меня обволакивает в точности так, как в злополучном кресле-релаксе.

Питер подходит и подтыкает мне матрас поплотнее. У меня нет сил сопротивляться его заботам – в конце концов, сегодня я имею право на то, чтобы меня пожалели.

– Ради денег – да таких денег! – люди способны творить кошмарные вещи. Но знаешь, что я заметил? Понятия о добре и зле у них сохраняются. Просто они находят себе оправдания. Например, они скажут, что им нужны средства на помощь больному отцу. Или что лучше принести одну жертву, чем тварь, взбесившись, покусает сотни невинных. И что сначала это было просто безобидное мошенничество, а потом вот так получилось, и другого выхода не было… и так далее, и так далее. Вот поговори потом с Зубоффым, он тебе объяснит, да так, что ты его еще пожалеешь, – усмехается Кэп.

А он, оказывается, моралист не хуже моей мамы. Прямо слышу ее голос: «Надо читать классику, Алекс. Одно зло повлечет другое, и второе всегда будет хуже». Я не в том состоянии, чтобы вспоминать, из какой это книжки. Кажется, там тоже была старуха. Такая же, как моя, – в платочке, с седыми космами.

Кэп бросает на меня мрачный взгляд.

– Спи, ладно? Я пока подумаю, как нам быть.

Он выключает освещение, тем более что слабый серый свет начинает поступать из окна. Впрочем, на улице, кажется, сегодня будет темно и пасмурно – наступает один из тех осенних деньков на Доре, в которые случаются все эти метеоритные дожди и бури. Раньше они были способны снести даже купол, а сейчас только создают мрачную атмосферу, приглушая самое яркое освещение.

Кэп садится на край матраса, оставляя ноги в проходе, и начинает работать с коммуникатором, отвернувшись от меня.

Несмотря на уютное лежбище, меня снова знобит. Реальность, разговоры, воображение – все слилось воедино. Стоит мне смежить веки, как передо мной возникают глаза этой твари, она ненавидит меня лютой ненавистью, она видит меня насквозь, она словно говорит: не думай, что я умерла, я приду к тебе еще и еще, я вернусь под другой личиной, я доберусь до тебя…

Я пытаюсь убежать и спрятаться, но ноги у меня словно ватные. Шатаясь, я брожу по серому бесцветному городу и каждую секунду жду, что она кинется на меня из-за угла. И она, конечно, кидается. Я пытаюсь кричать, но сухой язык прилипает к нёбу. Она рвет зубами мою руку, но рука почему-то от этого только немеет. Я мечусь, пытаясь освободиться. Мне надо позвать Питера, я помню, что он где-то рядом, но всякий звук глохнет у меня в горле, мне удается издать только сдавленный стон.

А потом, уже в полусне-полуяви, я чувствую, как кто-то ложится рядом со мной, это Питер, он полностью умещает меня в свои объятия, успокоительно целует мое лицо, нежно гладит по голове, гладит все мое тело, руки, ноги, унимая в них дрожь. И кошмар отступает, я выплываю из ледяного болота к теплу и свету.

– Сашень-ка, – слышу я слово, которое не слышала уже давным-давно, и значит, это всего лишь сон, но какой замечательный сон. – Сашень-ка, я здесь, с тобой.

И совсем тихо:

– Я люблю тебя.

* * *

Когда просыпаюсь, не сразу открываю глаза, пытаясь сначала осознать себя. Я по-прежнему в объятиях Питера, кажется, он спит. Стараюсь сообразить, что из вчерашнего мне приснилось, а что было на самом деле.

То, как он назвал меня… он просто не мог этого знать. Повторяю про себя примерещившиеся мне слова, представляя легкий акцент Питера и пытаясь наполнить их тем же теплом и смыслом, но сейчас они вызывают только боль.

Я решаюсь встать и пытаюсь аккуратно вытащить свою ногу из-под ноги Питера. Но он тотчас же просыпается. Замираю и жду чего-то. Питер приподнимается и смотрит на меня. Словно подчиняясь приказу, поворачиваю к нему лицо. Этот взгляд мне выдержать невероятно трудно. Но и оторваться невозможно. И я уже знаю, что будет дальше.

Лицо Питера приближается к моему, и я прикрываю глаза. Мне кажется, я легко могу поместиться в него вся, ощущение, что мы неразделимы, невероятно. Его губы всегда должны быть вместе с моими губами, мое тело всегда должно быть так крепко прижато к его телу. И я знаю, что нечто горячее и сладостное разливается сейчас по нашим телам одновременно – так, как если бы они и были одним целым.

– Останови меня, – шепчет Питер, с трудом разорвав поцелуй, но его руки продолжают ласкать меня, а губы желают спуститься ниже, им мало моей шеи, им мешает ворот моей рубашки, и тогда руки Питера начинают искать молнию.

Остановить? Я не могу. Мама, скажи мне, что так нельзя, напомни, что этот мужчина не муж мне и не жених, он хочет избавиться от меня, и больше того, он обещал стать мужем совсем другой женщине. Которая, между прочим, спасла меня от ужасной смерти.

Но мамы нет рядом, нет ее строгого расстроенного голоса, а моей воли не хватит, я уже это знаю. А вот и молния найдена, и…

Нас останавливает другой голос.

– Не помешала? – спрашивает Хелен.

* * *

– Как раз вовремя, – произносит Кэп после паузы.

В его голосе такая смесь боли, досады, вины, насмешки над самим собой…

Ожидаю, что он вскочит, отпрыгивая от меня как от прокаженной, и тут же начнет оправдываться. Однако этого не происходит. Питер все еще держит меня в своих объятиях и смотрит так, словно пытается что-то сказать в первую очередь мне. Потом медленно отпускает меня и садится.

Освобожденная, я не считаю нужным принять вертикальное положение. Пусть разбираются сами, мне все равно. Сворачиваюсь калачиком в одеяле и смотрю на них, словно в кинотеатре.

– Слава богу, что ты вернулась, – говорит Питер. – Тебе надо было остаться сразу, это я виноват, я не вспомнил про Зубоффа. Как тебе удалось выбраться? Надеюсь, ты выключила коммуникатор?

Он встает, несколькими манипуляциями с панелью уменьшает размер матраса, оставляя на нем только островок для меня, и выдвигает наружу пуфики для сиденья. Они с Хелен садятся друг напротив друга.

– Да, час назад. Я пришла домой незамеченной, меня никто не искал, – отвечает Хелен как ни в чем не бывало, но голос ее чуть дрожит. – Про Зубова я, если честно, забыла. Утром нам показали новость, в которой тебя, Пит, обвинили в двойном убийстве. Оказывается, ты убил Мух… наживку из ревности, а заодно пристрелил и уже пойманного мутанта. Потом ты скрылся.

– А члены группы? Они подтвердили?

– Про них ни слова.

– А где же тело Алекс? – спокойно интересуется Питер.

– Его якобы не нашли; наверное, осознав, что натворил, ты унес ее с собой и оплакиваешь.

Чувствую по ее интонациям, что она вовсе не возражала бы, чтобы так оно все и было. Однако пока я еще не тело, поэтому вспоминаю кое-что, что обязана ей сказать. Я сажусь на матрасе, голова немного кружится, но это уже просто от голода.

– Дай мне булочку, Питер, – прошу я для начала.

Кэп молча протягивает мне булочку с сыром, и я жадно в нее вгрызаюсь. Вот так, уже легче.

Хелен смотрит на меня изучающе, словно я действительно насекомое, а не женщина, которую только что целовал на ее глазах ее жених.

– Ты спасла мне жизнь, – говорю я. – Я перед тобой в неоплатном долгу.

– Про долги, – деловито говорит Хелен. – Советую это запомнить.

Питер морщится.

– Тебе что-то не нравится, Пит? – В ее голосе слышится воркование. – Ты как раз можешь не запоминать. Пусть помнит только она.

– Хелен…

– А я буду дальше изображать восторг от того, что ты вдоволь ее налапаешь и мы наконец-то отправим ее на Землю! Вы успели уже переспать, да, Пит? Нет? Ужасно! Я так на это надеялась… Мне надо было прийти попозже, а то это никогда не закончится!

В ее голосе появляются истеричные нотки, и она закрывает лицо руками. На этом месте он должен броситься ее утешать и говорить что-то вроде «я все тебе объясню» и «это не то, что ты думаешь», но Питер ничего этого не делает.

– Мы поговорим позже, Хел, – тихо, но твердо говорит он. – Пожалуйста, расскажи сейчас, что произошло вчера… как ты все узнала. Это очень важно.

Она отрывает руки от лица и внимательно смотрит на него. Кажется, она тоже ожидала чего-то иного. Однако стоит отдать ей должное, на лице ее снова написано только чувство собственного достоинства.

– Отлично. Вчера, вернувшись после ужина, я обнаружила у себя на пороге вот это. Кажется, кто-то подсунул мне в щель под дверью.

Хелен достает из комбинезона и протягивает Кэпу клочок бумаги – я сразу же узнаю его. Питер вертит его в руках, читая сначала то, что написано мной. Чтобы не терять времени, я объясняю:

– Я засунула это в твою рубашку, когда… когда приходила к тебе после отравления. Я хотела сообщить, что у меня взяли коммуникатор.

Питер расстроенно смотрит на меня, видимо, вспоминая ту сцену.

– Я не успел это прочитать, – говорит он сдержанно.

– Я думала, это написал ты, – удивляется Хелен.

Кэп переворачивает бумажку и читает вслух:

– «Сегодня, в час ночи, сто пятьдесят третья по девятому округу, квадрат семь. Выходи из запасного терминала, обязательно возьми б/п». Это, ясное дело, писал уже Зубофф.

Мы с Питером невольно переглядываемся: получается, Виктор проник в его открытую квартиру и умудрился найти мою записку – но как? А потом использовал этот клочок бумаги, так как говорить что-то вслух или писать на коммуникаторе было нельзя. И нашел, где живет Хелен.

– Я снова его недооценил, – говорит Питер. – Он действовал как профи. Возможно, у нас с ним одна школа.

– Но как он узнал, что я в курсе про пистолет? – удивляется Хелен.

– Одна школа, я ведь сказал. Всегда должен быть человек, который страхует. У меня это могла быть только ты.

– А что про него сказали в новостях? – интересуюсь я, получая в награду недобрый взгляд Питера.

– Ну, он пострадавшая сторона, – отвечает Хелен, не глядя на меня, словно вопрос задал Питер. – Его ты тоже хотел убить, но команда его защитила, и ты скрылся.

– Ага, хотя у них было паралитическое оружие, – ухмыляется Питер.

– А у тебя боевое, – возражает Хелен. – Они не могли рисковать и другими жизнями.

– Ладно, – Питер встает, – рассказывай лучше дальше.

– А что дальше? Я решила из записки, что это твой коммуникатор забрали, поэтому не стала ничего писать. Поняла, что у тебя проблемы. Пошла на запасной терминал, Сэм меня выпустил, я сказала, что ищу тебя, он отнесся с пониманием. Я потеряла много времени, пока отыскала пистолет. Перепутала место. Потом побежала к квадрату семь, но вы оказались гораздо ближе, только поэтому и успела.

– Спасибо тебе.

Искренность и проникновенность его слов не подлежат никакому сомнению. К тому же Питер перемещается со своего пуфика на колено и взволнованно целует несколько раз руку Хелен. Не понимаю, почему она отдергивает ее с такой злостью, но Питер делает вид, что ничего не замечает.

– И что теперь? – резко спрашивает она, и мелодичность ее голоса не мешает появиться в нем ноткам металла. – Тот человек – он тебе ответил?

Питер встает. Он расстроенно хмурится.

– Как я и думал, Управление направило в комиссию свою версию происшедшего. Без видео никаких доказательств нет. И потом… ты разнесла этой твари голову, я не упрекаю тебя, ты спасла нас! Но теперь нельзя даже идентифицировать ее по запросу комиссии, нельзя доказать, что эта тварь уже была учтена.

– А генетический анализ?

– Не думаю, что у пойманных тварей брали анализы – это никому не выгодно.

Питер нервно прохаживается по комнате.

– А где был ты? – снова интересуюсь я, вспоминая, что так и не получила ответа.

Питер раздраженно машет рукой.

– Как только ты ушла… – он старается не смотреть на Хелен и не видеть ее приподнятых бровей, – меня перехватили, мол, требуется срочная помощь новому начальнику по безопасности. Меня привели в мой бывший кабинет и начали компостировать мозги какой-то старой базой, в которой якобы содержатся данные о межпланетном преступнике, находящемся на Доре. Отобрали коммуникатор, так как он создает помехи особой системе связи. Я знал, что это полная чушь и что фактически я задержан. По какой-то причине они не захотели действовать откровеннее. Полагаю, они просто не знали, что мне известно, и их основной задачей было удержать меня от выхода в город во время нападения на Алекс. Меня оставили в кабинете и закрыли там, якобы в целях безопасности, даже принесли ужин. Я сделал вид, что поверил. Если бы я стал сопротивляться, меня сразу бы арестовали. Возможно, на то и рассчитывали. Не буду говорить, что я чувствовал, понимая, что в это время…

Он прерывается и мрачно смотрит перед собой. Хелен рассматривает что-то на потолке.

– Как же ты выбрался? – нетерпеливо спрашиваю я.

– Их ошибкой было подстраховаться. Спустя некоторое время… возможно, как только тебя отправили в город, ко мне заявился новый начальник и стал задавать мне идиотские вопросы. Это было моим единственным шансом, поэтому я просто вырубил его ударом по голове. Думаю, надолго, раз они не сразу его хватились. Кстати, Хел, а мне вменили нападение на шефа по безопасности?

– Нет.

– Ну, разумеется. Какой был бы конфуз. Тем более я забрал ключи из его коммуникатора.

– И тебя не поймали? Ты спокойно ушел? – удивляется Хелен.

– Из терминала есть еще один тайный выход, и он у меня в кабинете. Я сам его организовал, и я один о нем знал, ну а когда меня выперли, я… гм… забыл о нем рассказать, – усмехается Кэп. – С помощью ключа я его вскрыл. Вот только пистолет… ни одна из точек, где я оставил оружие, не лежала у меня по пути, я ведь не планировал выходить этим способом. Времени не было, мне пришлось бежать через весь город… остальное вы знаете. Если бы не Хелен… все было бы кончено, я бы не успел. Эта тварь… она невероятно сильна, – Питер содрогнулся, – ее невозможно остановить голыми руками. А у меня не было с собой даже ножа… куртка осталась дома.

Я опускаю глаза – в том, что у Кэпа не было камеры и оружия, только моя вина. Это вслед за мной он вынесся из квартиры, забыв про все.

– Ну хорошо, – раздраженно говорит Хелен. – Что будем делать дальше? Я могу выйти в город и что-нибудь предпринять. Кажется, я не в розыске и никто про меня не знает.

– Что еще раз говорит о профессионализме Зубоффа, – кивает Кэп. – Он не стал делиться информацией о тебе в Управлении, так как знал, что она может пригодиться ему самому. Но я не знаю, что ты можешь сделать. Я – преступник, которого арестуют, как только найдут. Скорее всего, ликвидируют при задержании. Алекс – якобы убита, а значит, живой ее тоже никто не обнаружит. Мы в ловушке. Сколько мы здесь продержимся, даже с запасом еды? Месяц, два, а дальше?

По лицу Хелен вижу, что в ее планы вовсе не входит снова оставлять нас одних – ни на месяц, ни на десять минут. Но теперь ясно понимаю, что Питер забыл про главное. Мне жаль его разочаровывать, жаль тыкать носом в еще одну ошибку. Но ничего не поделаешь.

– Питер, – с сожалением говорю я. – Они найдут нас гораздо быстрее. Странно, что еще не нашли, наверное, это требует времени, город все-таки большой.

– Что ты имеешь в виду? – вскидывается Питер. – Об этом месте никто не знает, или я не профи.

– Ты профи, Кэп, – вздыхаю я. – Но я ведь наживка.

* * *

Я вижу в его глазах ужас понимания. Питер вскакивает и хватается за голову.

– Рано или поздно они придут, – говорю я и бросаю взгляд за окно: мне уже мерещатся за ним сонмы тварей с горящими глазами и протянутыми ко мне руками.

Питер некоторое время стоит, закрыв лицо. Ему даже не хватает сил посетовать на свой промах.

– Я думал… – выдавливает он наконец, – я помнил об этом раньше, но по изначальному плану нам предстояло провести здесь одну только ночь, передать видео по чистой связи, и нас бы забрали! Прости меня, Алекс. Наверное, я самый большой идиот на свете.

Единственное, что он может теперь сделать, это достать боевой пистолет и пересчитать патроны.

– Ну, мы не знаем, как они управляют этими монстрами, – пытаюсь немного успокоить его. – Днем их на улицу не выгонишь. Выпускать их в большом количестве ночью, да под инъекциями… Даже если все другие захваты отменят, это же риск для Чистых.

– Плевать им на Чистых, несколько жертв в году даже полезно, – кривится Питер. – А если у зомби есть маячки…

– Но как их заставишь искать именно Му… в общем, ее? – Хелен упорно отказывается называть меня по имени. – Разве что какой окажется здесь случайно.

Она пожимает плечами.

– В этом районе подсаженных тварей не было, так, Алекс? – отрывисто говорит Кэп. – Или бы ты сразу же их почувствовала, и на этот случай у меня был другой план. Значит, случайная тварь, гуляющая неподалеку, почти что исключена. Тогда… Тогда они могут взять только «твоих»… тех тварей, которые тебя знают. Ты будешь для них знакомой жертвой. Вместо «прогулки» и установления контакта им напомнят про тебя как-то иначе. Фотографией или чем-то из вещей. Ведь мы знаем, что твари обладают и памятью, и даже подобием рассудка. После чего твари нужно будет только одно: найти тебя. Алекс, – мучительно выдавливает он, – помнишь ту, что колотилась в дверь базы? Она выследила свою наживку сама.

Он смотрит на меня даже не с тревогой – впервые вижу в его глазах панический страх. Кажется, он хочет, чтобы я, как обычно, его опровергла. Вспоминаю ненависть в глазах своей «бабушки в платочке» и ничего не отвечаю.

Питер наконец берет себя в руки.

– Итак, что мы имеем, – голос его звучит глухо. – Ночью, когда дорян не будет, Управление выпустит всех тварей, которые тебя знают. По крайней мере, тех, что остались на Доре. Максимум их может быть пятнадцать.

– Шестнадцать, – невольно поправляю я.

Хелен смотрит на меня неодобрительно, как на хвастливого ребенка. Питер бросает на меня тяжелый взгляд.

– Кинутся они сразу или затаятся, как та, что мы убили ночью, но они найдут тебя, – жестко говорит он.

– Укол начинает действовать не сразу, – соображаю я, – значит, до следующей ночи нам ничего не угрожает.

Некоторое время Кэп молчит, размышляя.

– Они не будут делать уколы, Алекс, – говорит он. – По крайней мере, я поступил бы иначе. Это многоквартирный дом. Никому не нужно, чтобы два десятка неуправляемых монстров ворвались сюда среди ночи. Они сами должны их вовремя парализовать. К тому же они знают, что у меня есть боевой пистолет.

– Но ведь мутанты, если меня не получат, станут, когда очнутся, неуправляемыми, так ты говорил? Это же мои «вторичные». Что они будут делать с ними?

– Может, они планируют отдать им тебя потом… – задумывается Питер. – А может, отдадут им кого-то другого. Не ты одна была их наживкой. Хотя… Думаю, они готовы рискнуть несколькими тварями, лишь бы нас – и, главное, тебя – остановить. Но тогда, пожалуй, все шестнадцать тебе не грозят. Они выпустят нескольких, этого хватит, чтобы напасть на след.

– Но если тварей не пустят в дом… Не станут же они дожидаться, пока я выйду?

– Убивать тебя будут не твари, они только тебя найдут. И о них не должны знать доряне. Как только несколько тварей с маячками сгрудятся в одном районе вокруг одного дома, здесь просто прочешут каждую квартиру и найдут нас. Это будет «захват преступников». Вынужденная мера.

– Разве это хорошо для репутации миссии? – качает головой Хелен.

– В семье не без урода, у них что, нет преступников? – возражает Питер. – Зато нас поймают профессионально. Думаю, дорян официально эвакуируют. Поскольку у меня оружие, при оказанном сопротивлении я буду убит. Твой труп – кстати, ранение должно быть огнестрельным – «обнаружат» тоже, ведь я убил тебя раньше. А это значит…

– Что мы обречены, – заканчивает Хелен.

– Ты – нет. Ты еще успеешь уйти. И ты одна знаешь правду. Тебе придется как можно быстрее вернуться на Землю и все там рассказать.

– Нет, Пит. Я не оставлю тебя. Я не буду жить без тебя, – просто говорит Хелен, словно меня здесь нет.

Ее план понятен, а вот в мои планы не входит умирать, глядя на их прощальные поцелуи. Возможно, поэтому у меня другое предложение. Еще с тех пор, как Питер сказал про «чистую связь», у меня вертится в голове эта мысль.

– Очень драматично, – кривлю губы я. – Не понимаю только, зачем нам их здесь ждать.

– И куда же вы можете пойти? – насмешливо спрашивает Хелен. – В парк погулять?

– Можно и в парк, – пожимаю плечами я, – но лучше не туда.

– Мы отправимся прямо в Стеклянный дом, – озаренный, говорит за меня Питер. – Открыто и среди бела дня – тем более он в двух кварталах отсюда.

– И вас туда пустят, конечно!

Хелен разглядывает нас как идиотов.

– Ее – пустят, – говорит Кэп и смотрит на меня: – Алекс, ты… ты просто удивительная умница!

Мне кажется или Хелен действительно сожалеет, что успела меня спасти?

* * *

Мы быстро собираемся, Питер отдает Хелен ее оружие, достает из сейфа еще один пистолет, перезаряжает его, собирает в рюкзак воду и несколько банок консервов – на всякий случай. Брониˊ у меня уже нет, но Питер, невзирая на возражения, нацепляет мне мой ошейник. Я тут же чувствую раздражение на коже в тех местах, где он с ней соприкасается.

– Как твоя рука? – спрашиваю я, замечая, что его движения несколько скованны.

– Стрелять смогу.

– Ты и в свой зарядил боевые? Все-таки думаешь, они будут под инъекцией? – интересуется Хелен.

– Нет, не думаю. Но парализованных, пусть даже буйных, тварей, они быстро вернут в тюрьму. Конечно, объясняться перед инспекцией им будет непросто… но вот с трупами-то это сделать куда сложнее.

Питер открывает еще одну ячейку в стене и извлекает оттуда какой-то сверток.

– Они их просто спрячут.

– Тогда что они предъявят дорянам, если дойдет до проверки? За каждую пойманную тварь получены бабки. Каждая из них должна сейчас быть или в тюрьме, или на Крезе. Алекс может назвать все даты захвата, она помнит каждую в лицо.

– Давайте ускоримся, – прошу я.

Мне становится не по себе. Поскольку мы с Питером заснули только под утро и проспали полдня, грозовые сумерки за окном уже превратились в вечерние. Короткий дорианский день убывает на глазах. Местные жители в это время уже прячутся по квартирам.

– Хорошо. Только надень вот это.

В свертке оказывается сложенный комбинезон с защитным жилетом.

– Зачем? От твари он не поможет.

– Никогда бы не поверила, если бы не увидела, – вздрагивает, вспоминая, Хелен. – Такая нечеловеческая сила!

– Это не от твари, – нетерпеливо поясняет Питер, – это от пули.

Спорить некогда. Чтобы не терять время, натягиваю комбинезон прямо сверху, на брюки и рубашку, тем более он рассчитан на кого-то покрупнее меня. Низ еще садится нормально, с учетом толщины моих брюк, а вот верх свободно на мне болтается. Невольно бросаю взгляд на полную грудь Хелен и идеально обтягивающий ее тело комбинезон.

Вспоминаю про свою разорванную куртку и достаю из нее свой паралитический пистолет. Кэп одобрительно мне кивает.

Наконец мы осторожно выходим. Меня почти сразу охватывает тревога, но я стараюсь не выдавать ее остальным. Пробираемся по пустому коридору черного хода – Питер ведет нас тем же путем, что мы и входили.

«Они придут», – сказала я несколько минут назад. И оказалась права. Мы уже между первым и вторым этажом, когда я останавливаюсь.

– Что, есть? – спрашивает Кэп.

Я только киваю.

– Сколько?

– Одна… там, внизу, прямо у выхода. – Я прислушиваюсь. – Нет, еще одна у парадного входа и одна подходит вон оттуда, достаточно далеко.

Сейчас все они сойдутся в одном месте, и именно это послужит сигналом к нашему задержанию, думаю я. В любом случае весь этот квартал прочешут. Питер, несомненно, думает так же, потому что говорит:

– Тогда надо проскочить, пока не подошли остальные.

Я продолжаю напряженно вслушиваться. Ощущения у меня, честно говоря, непонятные. Сразу три твари – такое со мной впервые. Казалось бы, мне должно быть в три раза страшнее. На меня объявлена охота, мерзкие, некогда пойманные мною мутанты снова идут по моему следу. Я четко «вижу» все протянутые ко мне нити, меня это мучает, но прежнего леденящего страха почему-то не возникает. Мне некогда думать, в чем причина. Возможно, все дело в том, что рядом Кэп с боевым пистолетом, или в том, что люди сейчас для нас куда опаснее. Но это было бы слишком просто. Последний захват стал кульминацией всех моих кошмаров, и у меня больше нет сил бояться. Моя тварь в платочке… воплощение моего ужаса. Остальные и в подметки ей не годятся. Она унесла этот ужас с собой, видимо, собираясь возвращаться ко мне во снах.

Но почему я почти не чувствую ненависти мутантов, она-то куда должна была деться? Ведь все они – мои вторичные, все жаждут меня убить. Связь между нами сильна, но пока я слышу лишь то, как они боятся – прямо как вчерашняя тварь в платочке. Однако, помнится, это не помешало ей кинуться на меня, когда я повернулась спиной.

По сигналу Питера мы достаем оружие.

– Запомните, – быстро говорит Кэп, – стрелять буду я. Хел, ты страхуешь, в голову не целиться, помнишь? Алекс, паралич им сейчас не прописан, но держи наготове, мало ли что, вдруг мы с Хел не успеем.

Я знаю, что все равно не выстрелю, но не трачу времени на объяснения. Кэп нажимает на дверь, чтобы выйти.

Однако они с Хелен не знают моего условного знака, поэтому через секунду мне приходится кричать:

– Пит, здесь!

Она по-прежнему очень быстрая. Та самая хрупкая девушка с ежиком на голове. Я только и успеваю, что подскочить к Кэпу и повернуться к врагу лицом. Тварь выскакивает сзади, из-за угла, за которым, должно быть, лестница, ведущая на парковку. В одно мгновение она оказывается в паре шагов от меня, между нами и Хелен. Кэп бесшумно стреляет ей в сердце, и тварь валится прямо мне в ноги, словно в знак повиновения.

– Я ее знаю, – шепчу я, – это наше последнее задержание, помнишь? Там, на парковке…

Питер кивает.

– Ей даже не изменили внешность. Уже незачем.

Полное дежавю. Ощущения жуткие, словно мне явилось привидение. Только теперь она мертва – та единственная тварь, к которой я испытала подобие жалости. Из-за ее обличия, конечно. Это что-то иррациональное – чувство вины, словно мы и правда убили человека. А разве это не так? Имели ли мы право – ведь могли только парализовать… Была ли она под уколом?

Но мне некогда на этом зацикливаться. Кэп быстро фотографирует на коммуникатор поверженный труп, фиксируясь на лице, и затаскивает тело под лестницу.

Мы выбегаем. На улице уже сильно стемнело. Ни дорян, ни землян не видать, но я уже слышу вторую тварь, она жмется у главного входа. Мне даже кажется, что она глухо рычит. Нет, я поторопилась сказать, что не чувствую их ненависти, – в этой твари она быстро пересиливает страх. И, как только я двигаюсь вперед и оказываюсь к ней спиной, тварь тотчас же летит ко мне. Останавливаюсь, разворачиваясь к монстру лицом – и этого я знаю тоже! Я даже не успеваю ужаснуться. Он в прежнем, мужском, обличье – его тоже не потрудились загримировать, мутанта, которого я задерживала в многоэтажке. На этот раз Питер попадает в него на расстоянии больше чем в пять метров, снова стреляя не в голову, потом быстро подбегает и тоже фотографирует.

Третья тварь еще далеко, мне кажется, она больше крадется, чем бежит. Теперь они будут ориентироваться на нее, поэтому я даю знак уходить поскорее. Мы несемся как можно дальше от дома и вскакиваем на самую быструю дорожку, чтобы отдышаться. Твари дорожка не нужна, я чувствую, как она ускоряется. А потом она нагоняет нас, и мне кажется, что я попадаю в какой-то абсурд. Тварь – еще одна моя старая знакомая – несется параллельно дорожке практически с той же скоростью. Фалды ее платья – почему они так любят одевать их в платья? – развеваются на ветру, но безумный взгляд устремлен на меня. Не узнать невозможно: это одна из моих предыдущих «побед», которыми я так гордилась. Питер целится, но я понимаю, что попасть в нее при движении очень сложно. Тогда он соскакивает с дорожки, тварь обгоняет его, и Питер стреляет ей в спину. Фотографировать уже некогда, он снова вскакивает на дорожку и бежит по ней, догоняя нас и рискуя упасть.

Мы уже видим Стеклянный дом. А я вижу изъяны в своем гениальном плане. Возможно, днем бы меня сюда и пустили, но сейчас… Нас схватят прямо здесь, вот будет обидно! Точнее, нас убьют прямо здесь. Хотя… на глазах у охраны Чистых?

Где бы ни была группа захвата, но пока нас никто не преследует. Конечно, они не брали в расчет, что мы догадаемся выйти, и не планировали, что твари успеют на нас напасть. А еще… где же наш патруль, который круглосуточно охраняет Чистых, тот самый, из агентов первого класса? Они защитят нас от тварей или, наоборот, сдадут в Управление? Какие у них указания?

Как ни странно, пока никого не видно. Зато, увы, снова слышно.

– Питер, – в панике оглядываюсь я. – Питер, я слышу еще двоих… Обе с той стороны, откуда и мы.

– Далеко?

– Да, еще далеко. Одна из них ближе, другая дальше. Они не бегут, они только меня почуяли.

– Тогда лучше бы нам войти сюда как можно скорей. – Он оглядывается на Хелен: – Ничего не объясняйте пока дорянам! Они могут просто вызвать земной патруль.

– Они и так могут его вызвать. – Хелен с трудом пытается отдышаться. – Ты же в розыске.

Я подлетаю к стеклянным дверям первая. Оттуда тотчас выдвигаются два высоких безликих дорянина и таращатся на меня во все глаза – у одного они желтые, ромбовидные, у другого – красивого кирпичного цвета, успеваю подметить я по привычке.

– У меня… у меня есть ключ… приглашение! – задыхаясь, шепчу я, стараясь правильно выговаривать по-дориански, а потом на глазах у всех расстегиваю и сбрасываю с себя вверх комбинезона, чтобы добраться до брюк.

Боюсь, получается не так изящно, как у Хелен, но, по крайней мере, в соревновании на скорость я бы выиграла. Засовываю внутрь руку и торопливо пытаюсь расстегнуть кармашек на брюках. Пальцы дрожат, и я никак не могу извлечь ту прозрачную штуковину, которую вручил мне министр. Наконец протягиваю ее охраннику, другой рукой придерживая спущенный комбинезон.

– А это… это мои друзья. Они нужны мне, чтобы показать… Министр просил меня посмотреть музыкальный инструмент. Он сказал, что я могу привести друзей, – нагло вру я. – Ах да, простите…

Я складываю руки на груди в знак вежливости, Питер и Хелен делают то же самое.

Охранник вкладывает мой кругляшок в специальный крохотный паз на дверях, и дверь действительно открывается. Но нас туда не пропускают. Охранник произносит что-то непереводимое и уходит в глубь здания. Второй делает нам знак оставаться на месте. Мы переглядываемся.

– Алекс, – говорит мне Питер негромко. – Если пропустят тебя одну – иди. Другого выхода нет. Попробуй до кого-нибудь достучаться.

На самом деле я думаю, это бесполезно, потому что помню свой единственный разговор с Чистым. Но другого выхода действительно нет. Однако если бросить здесь Питера – его убьют. И если не пойти – его убьют тоже. Может, остаться возле дверей и устроить скандал?

Я прислушиваюсь – расстояние между мною и новыми тварями почему-то не уменьшается. Одну из них я перестаю вдруг слышать вообще. Возможно, ее попросту вырубили, не дожидаясь, пока мы убьем ее на пороге Стеклянного дома. Ведь эта тварь числится где-то в тюрьме.

Потом перестаю слышать и ту, что была ближе, – значит, ее тоже нейтрализовали. Люди, коли они рядом с ней, находятся в полукилометре отсюда, самая быстрая дорожка довезет их за пару-тройку минут. Подземных выходов с парковок здесь нет, кроме того, в котором я ловила «девушку с ежиком», но он намного дальше.

Минута. Две. Они кажутся мне бесконечно долгими. Наконец охранник возвращается к нам в сопровождении дорянки с короткими белыми волосами, прямо как у только что помянутой твари. Похоже, это дорианская мода, но я невольно вздрагиваю. Женщина что-то говорит, но от волнения я не могу понять ее слов.

– Она говорит, что Алькмне… или Альцне, это, наверное, имя твоего министра, действительно сделал тебе уникальный круглосуточный допуск, и она этого не понимает, но обязана нас пропустить, если ты за нас поручаешься, – переводит Питер. – Однако она будет вынуждена вызвать его, чтобы понять цель нашего появления в такое время.

– Годится, – шепчет Хелен.

Нас проводят внутрь, и дверь за нами захлопывается. Пожалуй, впервые за долгое время мне становится чуть спокойнее. Оглядываюсь по сторонам в ожидании увидеть нечто необыкновенное, но вокруг всего лишь стены из прозрачного стекла или пластика. Зал пуст, но дорянка выдвигает для нас сиденья – они повыше, чем домашние пуфики, и, возможно, рассчитаны на рост Чистых.

А потом все уходят, не оставляя с нами даже охранника, но и так понятно, что мы под пристальным наблюдением. Долго утомительно ждем. Мы с Питером переглядываемся, и я понимаю его без слов: мы все еще в страшной опасности.

Когда нам кажется, что нас забыли здесь навсегда, в зале появляется мой знакомый – тот самый, который вручил мне ключ. Он смотрит на нас непонятным взглядом, потом проходит и присаживается напротив меня.

– Я действительно звал вас в любое время, – произносит он, и я понимаю его без переводчика. – Но вчера нам официально сообщили, что вы убиты при захвате мутанта. А этот человек, – министр указывает на Питера, – объявлен в розыск как ваш убийца. Сейчас на улице собралась группа землян с постановлением о вашем задержании. Они требуют вашей выдачи. Что вы на это скажете?

– Скажу, что вы своими глазами видите, что это ложь. Потому что я жива, никто меня не убивал, кроме…

Я решительно смотрю на него:

– Я здесь не ради музыкального инструмента. Мы хотим рассказать вам правду. Это касается не только нас, это касается всей Доры. А еще надо, чтобы нас слышали Чистые. Хотя бы один, – добавляю я. – Они не дадут нам соврать.

Министр некоторое время молчит, а потом медленно разводит руками, как будто ничего не может для нас сделать.

Но я знаю, что по-дориански это знак согласия.

* * *

– А если он в заговоре? – тихо спрашивает Хелен, когда мы поднимаемся следом за ним по прозрачной лестнице без перил.

Как будто мы без нее об этом не думали.

– Значит, не повезло, – буркает Питер.

– Тогда нас не стали бы даже слушать, – возражаю я. – Просто сдали бы в Управление, пока мы ни с кем не успели пообщаться.

Но на самом деле я верю министру не поэтому. Глупо, наверное, но я полагаю, что невозможно думать о сохранении музыки для Вселенной и участвовать в заговоре одновременно.

Нас усаживают в комнате этажом выше: она ничем не отличается от той, что внизу. Но прежде чем сесть, министр открывает дальнюю дверь и ждет кого-то, выглядывая в коридор. И вот этот кто-то появляется. Чистый. Мало того, знакомый мне Чистый, тот самый, к которому я приставала в парке. Вид у него сейчас гораздо опрятнее, но в остальном… Все та же отрешенность, отсутствующее выражение лица.

Однако полагаю, что он нас все-таки замечает, потому что встает посередине комнаты так, что мы оказываемся в поле его зрения. И, кажется, даже фокусирует на мне взгляд – неужто узнал?

Питер, как лучше всех владеющий языком, начинает рассказ. Он довольно стройно передает свою версию происходящего на Доре, описывает нападение твари. Но мы не можем понять реакции слушателей. Министр молча взирает на нас, а где мысли Чистого и слышит ли он хоть слово – для нас загадка.

– Сейчас, по дороге сюда, нас преследовали еще три мутанта, – продолжает Питер. – Мы не могли рисковать, мне пришлось их убить. Вот снимки их лиц, двое из них – проверьте по вашей отчетности и убедитесь – уже были единожды пойманы с участием Осы.

Питер кивает на меня:

– Она укажет все даты и обстоятельства захватов.

– Да. Я узнала их, всех трех. И узнала мутанта, который кинулся на меня вчера.

– Я тоже была при этом, – вступает Хелен. – И видела, что паралитические пули на него не подействовали. Я смогла убить его только выстрелом из боевого оружия в голову. Это был мой выстрел.

При слове «убить» министр всякий раз очень расстраивается и прикладывает пальцы к подбородку. Но Чистый даже ни разу не шелохнулся.

– А вы хотели, чтобы убили ее? – возмущенно вскакивает Питер и указывает на меня. – Посчитайте количество жертв среди наживок! Вот где настоящее убийство!

– Питер, – Хелен успокаивающе дергает его за рукав.

– Извините, – сухо говорит он. – И – да, я понял, почему на мутанта не подействовали паралитические пули. Это, – он достает колпачок из-под шприца, – я обнаружил на месте пребывания последнего мутанта. Там же на полу осталась капля раствора – вы можете сделать экспертизу. И вот эту запись я нашел в доме напротив – здесь видно, как…

Питер достает из кармана металлический шарик с записью, на которой засветился Виктор, секунду колеблется и быстро договаривает:

– Здесь видно, что за домом велось наблюдение. Зачем бы, если никто не знает, где находятся мутанты, и приходится их искать?

Я удивленно смотрю на него, но лицо Питера непроницаемо. Вместо того чтобы отдать шарик с записью, он продолжает помахивать им, а потом как будто автоматически прячет обратно в карман.

– Я давно расследую это дело, но мне не удалось снять все на камеру, а группу захвата наверняка запугали, – продолжает он. – Однако, возможно, они все-таки дадут вам правдивые показания. Брат этой женщины, – Питер указывает на Хелен, – погиб при схожих обстоятельствах, и один из членов группы признался, что мутанта невозможно было остановить. Можно допросить и его, хотя… думаю, его уже нет на планете.

Министр и Чистый молча смотрят на Кэпа. Представляю, как трудно ему говорить в такой обстановке. Он на секунду теряет нить, но потом собирается с силами и начинает снова:

– Вам придется сделать выбор – верить нам или нет. Но Дора уже стала соучастником преступления. Проверьте ваши тюрьмы и лагерь на Крезе, сколько там содержится мутантов. Подумайте, откуда они берутся снова и снова, хотя мы ловим их каждый день. Почему гибнут наживки. Посчитайте, сколько вы платите землянам за каждого мутанта, и найдите, кто из ваших чиновников в этом заинтересован. Расследуйте поведение мутантов, которые больше не кидаются на Чистых днем. И я сам наблюдал, как мутант из двух возможных жертв выбрал нашу наживку.

Несколько секунд тишины, и Питер терпеливо начинает все сначала, приводит свою арифметику, еще раз показывает изображения тварей. И я не выдерживаю, вскакиваю и подбегаю к Чистому.

– Вашим именем прикрываются! – выкрикиваю я ему в лицо по-русски и вижу, что он слышит и понимает. – Делают бизнес. Торгуют с Прилустой. Цинично убивают людей, которые с риском для жизни приехали защищать вас! Если вы… если вы это так и оставите, если дадите убить нас – то вы… вы… никакие вы не Чистые! А обычный! Генетический! Сбой!

Министр встает и делает мне знак сесть. Потом стены вокруг нас вдруг оживают, начинают светиться, и мы видим огромный экран, разбитый на сотни маленьких, на которых проявляется множество лиц, внимательно наблюдающих за нами.

– Вас слушало наше правительство, – сообщает министр, – и члены парламента Конфедерации Планет Доброй Воли.

– Отлично, – буркает Питер. – Только имейте в виду, что кое-кто тут точно причастен к заговору.

Я медленно поворачиваюсь, разглядывая маловыразительные бледные лица дорян с разноцветными глазами, пытаясь угадать, кто из них нам поверил, а кто жаждет нашей крови. Ощущаю себя несколько жутковато среди стольких инопланетных лиц с непонятными выражениями. Кто-то из них приложил к подбородку пальцы, как министр, когда он расстроен или недоволен. Не все здесь доряне, я вижу и других – это представители планет Доброй Воли. Но все они смотрят не на меня, а на Чистого. И тот наконец возвращается на грешную Дору и произносит единственное слово, но я его понимаю.

– Расследование, – говорит он.

– Расследование, – повторяет сотня голосов с экрана.

* * *

Потом экран гаснет, и все исчезают. Когда я оглядываюсь, вижу, что Чистого тоже нет. Министр что-то говорит, но я не успеваю понять.

– Он спрашивает, можно ли поселить нас всех в одной комнате, – переводит Питер.

– Да, ответь ему, что мы не станем разлучаться, – быстро говорит Хелен.

Не знаю, чего она боится больше: что доряне выдадут нас по одному или оставить меня без присмотра.

– Мы арестованы? – уточняет Питер.

– Вы под нашей охраной до окончания расследования, – отвечает Министр и обращается ко мне: – Готовы ли вы выполнить завтра то, ради чего я позвал вас сюда?

Я не сразу понимаю, о чем он, а потом улыбаюсь: неужели это кажется ему не менее важным, чем все, что мы сейчас рассказали?

– Посмотреть инструмент? Да, конечно! С радостью! – отвечаю я.

Министр удовлетворенно кивает и покидает нас. В зале появляется другой дорянин – я думаю, что это кто-то из обслуживающего персонала. Он ведет нас по просторным коридорам и приводит в помещение, которое называет спальной комнатой.

– Эта комната предназначена для отдыха Чистых, если они пожелают, – объясняет служитель, – поэтому вам здесь может быть неудобно.

– Сойдет, – говорит Питер и проходит в комнату первый.

Здесь действительно все иначе, чем в спальнях дорян. Это просторная комната с высоким потолком, к которому подвешены гигантские прозрачные люльки, а может, длинные коконы, сделанные из мягкого теплого пластика. Никакого намека на постельное белье или матрасы.

Успеваю подумать с досадой, что придется провести еще одну ночь в потной и грязной одежде, когда служитель раскрывает перед нами несколько внутренних дверей. За одной в идеальном порядке сложены белые балахоны, в которых ходят Чистые, – служитель дает нам понять, что мы можем надеть их, и объясняет, где оставить нашу одежду. А потом – это уже из области чудес – демонстрирует нам душевую комнату, совсем не похожую на клетку дорян, и покидает нас.

– Я первая! – заявляю я и уже делаю туда шаг, когда вспоминаю о своем «ожерелье».

Секунду колеблюсь, прежде чем обратиться к Питеру с просьбой, но Хелен подталкивает меня сзади:

– Я помогу, – заявляет она и входит за мной в душевую.

Она действительно помогает мне освободиться от воротника, а потом первая начинает раздеваться. Я смущенно отворачиваюсь.

– Надеюсь, не возражаешь? – спрашивает Хелен. – Места нам хватит.

Места нам и правда хватит с лихвой. С восхищением понимаю, как устроена душевая для Чистых. Это комната, а может, просто большая поляна. Под ногами что-то зеленое и мягкое, так же, как и на стенах. Полукруглый высокий купол небесного цвета, из которого, когда мы находим, как включить воду, начинает идти настоящий свежий и теплый дождь. Можно сделать его сильнее или слабее, но ощущения просто потрясающие.

С восторгом бегу под его струи первая, подставляю руки, кружусь. Стараюсь держаться подальше от Хелен, поворачиваться к ней спиной, но она словно специально оказывается прямо перед моими глазами. Если она делает это для того, чтобы продемонстрировать свое идеальное сложение, то, судя по колючему клубку, ворочающемуся у меня в груди, ее цель достигнута. Восхитительная фигура, чистая матовая кожа, прекрасные формы – впрочем, это я уже видела. Мои эстетические чувства честно сообщают мне, что Питер не должен отказываться от всего этого ради… Ну да, а теперь она демонстративно разглядывает меня и явно приходит к такому же выводу. Ощущаю себя угловатой, неловкой и скованной.

Душ больше не приносит мне удовольствия. Выхожу из-под дождя и заматываю свое хилое несовершенное тело в огромное пушистое полотенце. Но Хелен тут же выходит за мною следом. Она не спешит одеваться, только прикладывает полотенце к волосам, подсушивая их.

– Я хочу поговорить с тобой, – говорит вдруг она.

А я вот совсем не хочу.

– Он не твой, ты должна это понимать. – Хелен заметно нервничает. – Ты должна оставить его в покое.

Ах, эти мерзкие женские разборки! Лучше всего вообще ничего ей не отвечать. Я не обязана оправдываться. Хотя могла бы сказать, что ни разу не подошла к Питеру первая, и все, что между нами было, случалось по его инициативе. Ну или почти все.

Но Хелен не отстает.

– Он дал мне слово, понимаешь – мне! А он человек чести.

Смотрю на нее с некоторым любопытством. И не выдерживаю:

– Послушай… а вот это самое «слово». Ты не боишься, что только оно его и держит? Если у меня был бы жених… на кой мне его чувство долга, если бы он… если бы мне только показалось, что он смотрит на кого-то еще!

– Он меня любит! Всегда любил! Мало ли на кого он посмотрит, мне что теперь – отдавать его каждой встречной?

– Да я и не говорю… может, он и любит тебя, – но как ты узнаешь, куда он пойдет, если держишь за поводок? Как ты проверишь его любовь? Ты как нож ему к горлу приставила – я бы так не смогла…

Кстати, про горло. Мне кажется, что сейчас Хелен кинется на меня и вцепится в него не хуже зомби.

– Ах, какие мы гордые, не смогла бы она! А я вот могу! – бешено бросает она мне в лицо и заканчивает неожиданно тихо: – Потому что без него – не могу…

Сейчас я испытываю к ней иррациональную жалость. Впервые она кажется мне слабее и беззащитнее, чем я.

– Ты просто не знаешь, что такое любить, – в ее голосе больше нет никакой агрессии. – Ты не знаешь, не можешь знать, что между нами… это были такие чувства, которые невозможно забыть. А ты просто оказалась на его пути. Мужчина, когда защищает кого-то, – у него это вроде инстинкта. Но теперь, когда тебя не надо спасать…

Неожиданно она падает передо мной на колени, я в испуге таращусь на нее, пока она шепчет исступленно:

– Умоляю тебя! Умоляю! Ты еще ребенок, у тебя все впереди. Я умру без него. Я столько лет жду только его. Прилетела сюда ради него. Прошу, уезжай!

Я закрываю лицо руками и всхлипываю, не зная, что мне делать. Хотя почему не знаю? Разве на самом деле меня ждет здесь что-то хорошее? Разве Питер может любить меня так, как ее? А если вдруг, по необъяснимому чуду, любит – то разве он откажется от своего слова? Разве он ясно не объяснил мне, что выбора у него нет? Разве я не слышала их разговор? Разве посмею сознательно их разлучать?

Хелен понимает мое молчание по-своему, потому что встает и смотрит на меня с ненавистью.

– Значит, так, девочка, – голос у нее становится ледяным. – Если бы не я, ты была бы уже трупом. Не было бы тебя сейчас здесь, нигде, вообще – осознай это! Вот нет тебя, и все. И никакого тебе Питера, никакого неба, воздуха, ничего! Тебя сейчас нет, нет! То, что ты здесь, – ошибка! Я могла просто помедлить одну секунду. Не прийти. Не успеть. Ты здесь – вот сейчас здесь – стоишь и дышишь только потому, что так захотела я! Подумай, что бы ты предпочла: лежать сейчас в земле или просто жить? Ты обойдешься без Питера, потому что тебе подарено невероятное! Тебе подарено второе рождение. Так вот – рождайся себе заново, но где-нибудь в другом месте.

Я сглатываю комок и смотрю ей в глаза.

– Хорошо, – устало отвечаю я.

– Что?.. – не сразу понимает она.

– Успокойся, говорю, – мой голос теряет всякий цвет. – Ладно. Я ошибка, меня нет, и так далее.

– Так ты обещаешь? – Она подозрительно вглядывается в мое лицо.

– Отвяжись уже, а… – с трудом выдыхаю я.

У меня сильно сдавливает где-то в районе груди, словно из меня выкачали воздух.

* * *

Хелен неопределенно поводит плечами и… действительно успокаивается. Находит нужную кнопочку, и теплый воздух сверху мгновенно высушивает наши волосы. Себя я со стороны видеть не могу – почему у дорян нигде нет зеркал? Но зато вижу, как крупные блестящие локоны Хелен ложатся ей на плечи красивой волной. Это так восхитительно… Не понимаю, почему она щурит глаза, глядя на мои высохшие волосы.

Даже при росте Хелен ее рубаха волочится по полу, а мне так и вовсе приходится подвязать свою найденным здесь же веревочным поясом, тем самым делая ее хоть немного короче. Мы выходим босиком, обнаруживая, что пластик под ногами тоже теплый и мягкий. Думаю, при желании можно спать прямо на нем.

Теперь я все делаю автоматически, просто потому что надо что-то делать. Я действительно чувствую себя так, будто умерла. Не могу сказать, что это больно. Это – никак. Главное, не забывать об этом, а как только забудешь, предупреждаю себя я, – боль обязательно вернется. Значит, боль – это признак жизни, делаю философское заключение.

Питер сидит где-то посередине зала в позе лотоса, он выглядит очень усталым. Я не гляжу в его сторону, стараясь помнить, что меня здесь быть не должно, поэтому не вижу, какое впечатление производит на него наше появление – скорее всего, он не отрывает глаз от Хелен.

Нахожу себе люльку в самом дальнем углу комнаты, залезаю в нее и сворачиваюсь в позу эмбриона, ожидая, что мне будет холодно. Однако кокон тотчас же принимает форму моего тела, я чувствую приятный теплый воздух, нагревающий мою колыбель до комфортной температуры. Единственный недостаток – люлька качается при малейшем движении, а спать в гамаке – удовольствие не для меня.

Питер, конечно, еще не знает про мое отсутствие в этом мире, поэтому подходит к моему кокону и производит несколько манипуляций с подвеской, после чего люлька перестает раскачиваться. Не смотрю на него и не говорю «спасибо»: все, что приносит радость, теперь мне только мешает.

Он некоторое время стоит надо мной, потом коротко бросает:

– Я в душ.

Открываю было рот, чтобы напомнить ему о его ранах, но в последний момент удерживаюсь: теперь это не моя забота.

Не успевает Питер уйти, как возле меня оказывается Хелен – ну чего ей еще? В руке у нее крохотная капсула.

– На, выпей, – Хелен протягивает ее мне. – Не бойся. Это снотворное.

Это как? Она хочет убить меня? А что, хорошая мысль – сначала демонстративно спасти меня на глазах у Питера, заслужить его благодарность, а потом просто тихо меня усыпить. Хотя… если меня все равно нет – то какая мне разница? И вдруг я понимаю настоящий смысл этого действия. Хелен нужна эта ночь с Питером. И меня при этом действительно быть не должно.

Перед глазами встает яркая картинка – та, которую я подсмотрела в комнате Питера, но только с логичным продолжением. И я решительно беру капсулу из рук Хелен. Поэтому я уже не помню, как возвращается Питер. И не знаю, что произошло между ними, пока я была в отключке. Но когда я просыпаюсь от звука их голосов, мне кажется, что прошло не так уж и много времени – по крайней мере, ночь еще в полном разгаре.

* * *

Должно быть, Хелен чего-то не рассчитала, а может, мой прочищенный от яда желудок не воспринял снотворное, но, уверена, в ее планах не было, чтобы я очнулась так рано. Сначала я слышу их разговор как будто во сне, а потом, когда уже можно было бы сообщить им, что я не сплю, я не делаю этого, потому что…

В общем, я снова подслушиваю, но на этот раз вполне сознательно.

– Я сам сначала так думал, Хел, – тихо говорит Питер. – Но очень недолго.

Приоткрываю глаза и вижу в темноте две белые фигуры, сидящие у противоположной стены. Одна отделяется от второй и встает, словно высвобождаясь.

– Нет, Хелен. Страсть – это то, что я испытывал к тебе. Ты играла со мной, доводя до исступления, всякий раз останавливая меня в самый последний момент, потому что у тебя принципы. И я уважал и принимал твои принципы. Я и сейчас уважаю их, хотя эти принципы не мешали тебе испытывать меня на прочность… при виде твоего тела, которое ты от меня не скрывала.

– Лучше бы ты не слушал меня… – шепчет Хелен. – Я просто хотела привязать тебя к себе как можно сильнее… Но сейчас – сейчас мы можем все исправить! Сейчас – я твоя!

– Нет, Хел, хорошо, что ничего не случилось. Однако я надавал тебе безумных клятв до конца жизни. Обещал, что мы поженимся. Я не оправдываю себя. Просто сейчас не могу понять… точнее, только сейчас понимаю. Понимаю, что такое любить и чем это отличается от… Хелен, я знаю цену словам, при каких бы они обстоятельствах… Но ты должна понять, что я люблю другую. И всегда буду любить.

– Но ты… ты говорил мне… всего несколько дней назад… Ты говорил, что отправишь ее на Землю и все закончится!

Он делает несколько шагов туда-обратно.

– Я думал, что еще смогу…

Питер останавливается:

– Нет, сегодня я не буду… Тогда я просто не решился сказать тебе правду. Но вчера, когда ты пришла… я обещал сам себе, что этот разговор состоится. Не только ради меня и Алекс, но и ради тебя. Хелен… Куда бы я ее ни отправил, я буду находиться с ней, а не с тобой, пускай не физически, но… Я знаю, что делаю тебе больно… но лучше сейчас, чем потом мучить тебя! Я не умею притворяться, Хел, и какой в этом смысл? – Он вздыхает. – Если бы я уже был твоим мужем, даже просто любовником, я никогда не сказал бы тебе… это было бы только моей бедой или виной, не важно! Но данное тебе слово – не брачные клятвы. Я знаю кучу мужчин, которые забыли бы про него через день. Но это дурной аргумент, и я никогда им не воспользуюсь. Иначе грош цена любому моему слову вообще.

Новая пауза, новые нервные шаги.

– И если тебе по душе такая жизнь – ну что же, – выдыхает Питер. – Меня всегда будут держать возле тебя честь, благодарность, сострадание… страх за тебя, чувство вины наконец. Прости, я знаю, что это жестоко. Но я прошу тебя. Нет, я обращаюсь к твоему сердцу и разуму… к гордости наконец.

Он делает паузу и произносит так, что мое сердце замирает:

– Отпусти.

В этом тихом слове звучит такая сила! Это не мольба, это слово из разряда тех, что произносятся единственный раз в жизни и больше никогда не будут произнесены.

Хелен вскакивает на ноги и бросается ему на грудь:

– Нет. Нет, нет, нет. Я не могу жить без тебя, Пит! Я твердо знаю, что ты ошибаешься! Она улетит, и ты поймешь, ты придешь в себя, это наваждение! Ты просто хочешь ее, я знаю, у мужчин так бывает!

– Даже если бы и так, – твердо говорит он. – Пойми наконец, я хочу – ее.

Он делает акцент на последнем слове. Вот это по-настоящему жестко и, насколько я знаю Хелен, для нее – нестерпимо. Я могу видеть, как Хелен отпрянула от него, и представить, как она оскорблена.

– А меня… меня ты не хочешь – совсем?

– Когда-то очень хотел, ты знаешь. Но ты права: все перегорело. Когда мы расстались, я слишком быстро понял, что ничего, кроме этого желания – очень сильного, признаю меня к тебе не влечет. Что мы больше ничем не связаны. На расстоянии оно прошло, а ничего больше не осталось. Знаю, как тебе больно из-за Гжешека и как ты одинока… знаю, что виноват в его смерти. И я еще помню, что нас когда-то связывало. Но я больше не могу тебе врать.

– То есть – я не привлекательная для тебя женщина? – задыхается она.

– Ты необыкновенно красивая женщина. И я хотел бы тебя, как и любую другую такую же красивую женщину. Но мне этого не надо. Больше не надо. Ну как тебе объяснить? Хотеть можно многих, но желанная – только одна.

– Но откуда ты знаешь, ведь если она уедет – ты можешь сказать потом так же, что это было всего лишь…

– Хел, ты меня не слушаешь. Мое чувство к Алекс состоит не только из этого желания… оно в сто раз больше. Когда я понял это впервые… Пойми, я не променял бы это на близость с первой красавицей мира. И я никогда… никогда не испытывал ничего подобного к тебе. Скажи, тебе нужен такой муж?

Мое сердце стучит так быстро, что, кажется, сейчас его стук услышат на другом конце комнаты. Оно забыло, что меня больше нет, и колотится во мне так, словно пытается настоять на своем, доказать, что все еще живо. Господи, Питер, зачем… зачем я проснулась и услышала это? Она никогда не отпустит тебя, никогда. Я просто ошибка – пускай она объяснит тебе! Потому что для меня уже все закончено, такова моя плата за возможность дышать. Хочу ли я такой жизни – другое дело. Но мне не приходится выбирать. Почему Хелен не дала мне таблетку покрепче, чтобы я ничего не знала!

– Питер, Питер, но что тебе может нравиться в ней? – почти шипит Хелен. – Чем она лучше меня? Спроси у любого, кто из нас… Да, у нее красивые волосы, и она чуть моложе. Но ты даже не видел ее… я же говорила тебе – лучше бы ты переспал с ней уже! У нее некрасивые плечи и крохотная грудь! В ней нет настоящей женственности и уж точно никакой сексуальности.

Почему-то снова испытываю жалость к ней. Я уже давно убедилась, что наши с Питером мысли сходятся, или научилась понимать, как он думает. И я знаю, что сейчас он испытывает что-то вроде брезгливости – к самому уровню того, о чем говорит Хелен. Мне жаль ее, потому что она не способна понять его. Потому что с каждым словом она становится от него все дальше, но даже не замечает этого. Потому что с нее слетел сейчас весь покров загадочности и печали, а проявилось мелочное и злобное. Что ее голос – мягкий и обволакивающий, когда она себя контролирует звучит сейчас так неприятно.

А еще, хотя мне не хочется нисходить до ее образа мысли, я злорадно отмечаю, что Питер видел меня раздетой – когда облачал в пижаму после ухода доктора. И вовсе не мои красивые волосы удерживали его рядом со мной в ту ночь, когда меня рвало на него. Я должна была понять это еще тогда… Но что бы изменилось?

Разумеется, Питер ничего этого ей не сообщает.

– Хелен, – вздыхая, говорит он. – Ты поняла все, что я тебе сказал?

– Я спасла ей жизнь! Если бы не я, ее вообще могло бы не быть сейчас!

Ага, вот наконец и самый убойный аргумент. Сейчас, я знаю, Питер сдастся.

– Да, это так, – тихо откликается он. – И я никогда не устану благодарить тебя за это. Но она есть. И если бы даже ее не стало…

Мне кажется, ему не хватает воздуха.

– Она и тогда бы была, Хел. Для меня – всегда.

– Я подарила ей жизнь, и хватит с нее. Нет, Питер, нет. Тебя я ей не отдам.

– Хелен, ты отказываешься понимать главное – для тебя! Для тебя! Дело должно быть не в ней и не в ком-то еще. А в том, что я не люблю тебя.

– Ты дал мне слово, – упрямо повторяет она и садится на пол, пряча лицо в руках. – Неужели папа был прав…

Какой дешевый детский шантаж! Но на Питера – я чувствую – он почему-то действует. Папа, похоже, тут сыграл не последнюю роль. Мужчина, защищающий свою дочь от проходимца. Отец, не верящий в то, что юный Питер Кэптэн способен быть верным и отвечать за свои слова… Может, это стимул еще посильнее других. Это уже не про честь. Это про самолюбие. Не было бы мне так паршиво, прям возгордилась бы, что умею все это понимать.

Хелен всхлипывает – она выглядит жалко, я снова переношу на себя ее чувства, и мне очень больно за нее. И Кэпу, вне всяких сомнений, тоже.

Он несколько секунд молчит, а потом произносит свой приговор, так же, как и я пару часов назад.

– Хорошо. Если тебя это устраивает, так тому и быть.

Он уходит в другой угол комнаты и забирается в люльку. Я вижу, что белая фигура Хелен некоторое время сидит на месте, осмысляя свою победу. Потом она вдруг встает и неслышно движется в мою сторону. Я быстро закрываю глаза и начинаю медленно дышать. Интересно, задушит она меня сейчас или нет?

Даже с закрытыми глазами я чувствую, как она смотрит на меня. А потом шаги удаляются. Сквозь приоткрытые веки вижу, как Хелен, немного помедлив, тоже ложится в прозрачный кокон, выбирая тот, что находится посередине – между мною и Питером. Ну что ж, это логично.

Наступает полная тишина.

* * *

Я не знаю, кто из нас спал оставшуюся ночь. Питер встает первый и уходит в душ. Мне хочется осмотреть его раны, но это невозможно. Питер возвращается, и я могу некоторое время наблюдать за ним, пока он не видит. Он очень забавно выглядит в костюме Чистого. На отшельника или проповедника не похож, скорее на тренера по единоборствам, которому дали кимоно не по размеру.

Питер бросает взгляд в мою сторону, и я, не рассчитав, слишком резко отворачиваюсь. Думаю, он понимает, что я не сплю, но не подходит ко мне. Новое слово, которое он дал, это садомазохистское обещание, иначе не назовешь, теперь между нами навечно. Я встаю только после того, как Хелен тоже вылезает из своего кокона – мне незачем теперь общаться с Кэпом наедине.

Слава богу, служитель приходит за нами раньше, чем кто-либо из нас произносит хоть слово. Он приводит медика, который осматривает и заново обрабатывает руку Питера, что меня успокаивает, несмотря на странные запахи местных медикаментов. Стараюсь не смотреть на него во время перевязки, тем более что Хелен суетится вокруг, пытаясь помогать.

Потом мы завтракаем в неловком молчании, точнее, делаем вид, что завтракаем, потому что есть их еду невозможно даже при сильном голоде. Хорошо, что у нас в рюкзаке осталось несколько банок консервов, памятуя об этом, можно и потерпеть.

Когда на десерт нам приносят печенье-цветок с зеленым соусом в лепестках, я невольно прикусываю губу. Разумеется, ни я, ни Питер к соусу не притрагиваемся.

Служитель возвращается, непонятно смотрит на нас и на нетронутые яства. Мы встаем, давая понять, что завтрак окончен, и он приглашает нас следовать за собой. Я надеюсь, что увижу наконец-то Чистых. Нас приводят на последний, третий этаж, который представляет собой огромное пространство под стеклянным куполом. Зеленоватый холодный свет не режет глаз, а создает ощущение свежести. И здесь действительно полным-полно Чистых.

Наверное, никто из землян никогда не видел их в таком количестве. Нерешительно замираем, едва войдя в зал. Чистые, оказывается, такие разные… Молодые, старые, некоторые из них неподвижно стоят, погруженные в свою работу, двое-трое зависают в воздухе, как тот юноша, которого я видела ночью. Один, очень дряхлый, сидит на полу по-японски, выставив вперед сложенные в замочек и вывернутые ладонями вперед руки. Ни один из них не обращает на нас никакого внимания. Мой идентичный ген по-прежнему не интересует никого из моих «родственничков».

А, вот и министр. Он появляется незаметно справа от нас, словно материализуется из стены, мы обмениваемся любезностями и нужными жестами, и нас ведут в смежную комнату, которую я сразу и не заметила. В большую-пребольшую комнату, где я тут же забываю и про Питера, и про Хелен, и даже про Чистых. Потому что она буквально уставлена музыкальными инструментами, собранными со всей Вселенной. Некоторые из них хотя бы понятны – они струнные или клавишные, гармоники, ударные или духовые и их сложные гибриды. Но к некоторым из них, при всей моей фантазии, я даже не знаю, как подступиться. Например, вот этот огромный стеклянный шар, стоящий, как на подставке, на самом кончике невысокой черной пирамидки. Подрагивающий, но не падающий, вопреки всем законам физики, он издает легкое, едва слышное дребезжание.

Не решаюсь дотронуться ни до одного из них, а иду дальше и наконец вижу его. Это даже не пианино, это рояль. Огромный черный старинный рояль, в котором нет ни одной электрической детали. Деревянный, с тремя педалями и резными украшениями!

Замираю от восторга. Потом открываю и устанавливаю на подпорку огромную крышку инструмента, осторожно поднимаю клап и с восторгом разглядываю полный комплект клавиш из настоящей слоновой кости. Дотрагиваюсь до их прохладной поверхности. Это – чудом доставленное мне послание с другого конца Вселенной, из дома, из детства, с Земли. А дальше… меня снова перестает волновать все, что снаружи. Откуда-то всплывает и название – вальс до диез минор. Наверное, я играю, потому что пальцы мои двигаются, то медленно, то очень быстро, а музыка звучит, наполняя, как мне кажется, не только комнату с инструментами, но и зал с прозрачным куполом, а может, и весь Стеклянный дом.

То ли этот до боли родной инструмент, то ли обстановка комнаты приводят меня в странное состояние. Наверное, я играю еще и другие композиции, но на самом деле я просто разговариваю с собой. Я пытаюсь уговорить себя не думать о том, что могло бы быть у нас с Питером. Что он тоже любит меня, но от этого мне только хуже. И что с этого момента мы оба умерли друг для друга и оба это понимаем. Он ей еще не муж, но все равно что муж. А если бы он нарушил слово вопреки воле Хелен, то я все равно не смогла бы его принять. И если бы я сама обманула ее – мы не могли бы быть счастливы. Внезапно я понимаю, что даже в этом мы мыслим с ним сходно. Что из миллионов жителей Земли только я со своим старомодным воспитанием и только Пит с его понятием о чести мыслили бы так же. Нет, Питер, я не должна забывать тебя никогда.

И я больше не хочу быть неживой. Я вспомнила, как выглядят неживые, вспомнила, о чем говорил тот Чистый в парке. Они ходят и даже мыслят, но мы называем их тварями. Пускай жить – это больно, но это лучше, чем «никак». Нет, я жива и собираюсь жить. Дышать, слушать музыку, испытывать боль и радость – да, и радость тоже! И я не отпускаю тебя, Питер, но по-другому: ты будешь со мной всегда в моей собственной Вселенной. Не желаю тебе того же, потому что тебе было бы лучше вспомнить свои прежние чувства к Хелен. Тогда ты сможешь еще стать счастливым. Ведь твоя боль для меня больнее, чем собственная.

Проговорив все это, я играю себе заключительную ноту – «да, так», опускаю руки и с удивлением слушаю тишину. Некоторое время еще стою возле рояля, не в силах обернуться. А когда поворачиваю голову, вижу, что все Чистые, возможно, кроме немощного старика, стоят позади меня.

* * *

На Питера я смотреть не могу, хотя он тоже здесь – музыка не могла сказать ему ничего, кроме того, что он знает сам. На Хелен глядеть не хочется. Но поскольку на Чистых смотреть я боюсь, остается только она. Удивительно, но у нее на глазах слезы. Это ее дело, о чем она плачет. Я больше не обязана ее жалеть.

В зале царит молчание. Потом один из Чистых – худенький и самый маленький из всех, хотя и не самый юный, подходит к роялю. Остальные исчезают из комнаты по одному. Министр уводит и Питера с Хелен, чтобы не мешали.

И мы с Чистым начинаем трудиться, если этим словом можно назвать удовольствие, которое, несомненно, испытываем мы оба. При этом мы почти не разговариваем. Чистый погружается в мою музыку так же, как в другие миры, – полностью отрешаясь от всего остального. Когда меня зовут на обед, я не иду – все равно я не могу есть местную пищу. Прерваться нам приходится только единожды, когда Хелен догадывается принести мне банку земных консервов. Я с жадностью накидываюсь на еду, а Чистый терпеливо ждет, не покидая, как мне кажется, мир Шопена. Потом мы продолжаем.

Это длится весь день. Наверное, моя преподавательница сейчас испытала бы настоящую гордость, зная, что ее уроки не прошли напрасно. Я играю мелодию за мелодией, вальс за вальсом, ноктюрн за ноктюрном, все этюды, которые только могу вспомнить, и понимаю, что моя кладовая не так уж богата, как я считала.

Играть каждую композицию надо дважды, а порою и трижды. Первый раз он только слушает, хотя мне кажется, что именно сейчас происходит главное осмысление. Потом я разделяю мелодию на части, сначала на большие куски, а потом на такты, аккорды и ноты. Тогда в руках у Чистого появляется светящийся моток ленты шириной не больше пяти сантиметров, очень тонкой и кажущейся бесконечной. Чистый ловким движением отматывает ленту, нанося на нее похожим на карандаш стержнем точки, черточки и кружочки, временами пробивая ленту насквозь или слегка надрывая ее. Если смотреть издалека – это похоже на наши нотные знаки, сбежавшие со строгих линеек нотного стана и танцующие бешеный танец.

Потом его лента заканчивается, и я прошу служителя принести мне бумагу, жестами обозначая размер. Чистый – клянусь, я вижу в его глазах любопытство! – гадает, что я задумала. Наконец мне приносят нечто похожее на папирус. Терпеливо линую его под нотный стан и, старательно вспоминая, записываю самую простую мелодию, так как боюсь ошибиться в сложной. Потом ставлю лист на пюпитр и играю с него, показывая Чистому ноты. Затем вспоминаю свои первые уроки нотной грамоты, переворачиваю лист и рисую ему обычную гамму, демонстрируя ее звучание на рояле. Ниже – ту же гамму, но уже с добавлением диезов и бемолей, в обоих ключах.

Оказывается, он замечательный ученик. А скорее, великий музыкант, которому знакома любая гармония. Потому что он мгновенно перенимает систему и играет с листа мою мелодию. При этом мы оба по-прежнему не произносим ни слова. Не знаю, как это объяснить, но нам так очень комфортно.

Когда я решаюсь отдохнуть и подхожу к стеклянному чуду, он сразу же понимает меня, встает к приветливо задрожавшему навстречу ему инструменту и начинает легко прикасаться к его поверхности, по-разному воздействуя на различные зоны шара. Колеблясь то сильней, то слабее, шар начинает звучать. Иногда он крутится в разные стороны, но и тогда Чистый легко попадает в нужные точки на нем, извлекая странные, завораживающие звуки, похожие на колокольный звон, но гораздо выше и… хрустальнее, что ли?

То, что я слышу и чувствую, не помещается в слово «музыка», это и глубже, и выше. И мне хочется, чтобы это продолжалось как можно дольше. Интересно, на какой из планет подобное звучит каждый день? А может, как наш рояль, уже и не звучит вовсе?

Мы и не замечаем, как наступает ночь. За мной приходит служитель, и мы с Чистым раскланиваемся.

Когда я, вымотанная, но счастливая, возвращаюсь в спальню, обнаруживаю довольно унылую картину. Питер лежит в своей люльке с прикрытыми глазами, тихонько раскачиваясь. Хелен сидит в углу, опасаясь, наверное, пропустить мое возвращение, и рассеянными движениями расчесывает свои чудесные волосы. Не обращая на них обоих внимания, достаю из рюкзака еще одну банку консервов и уминаю ее.

– И сколько это будет продолжаться? – интересуется Хелен.

Поскольку Питер не считает нужным ответить, я откликаюсь:

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, расследование и так далее. Еще день-два, и мы умрем с голоду.

– Или научимся есть их еду, – подает голос Питер.

– Ну, это вряд ли, – недовольно тянет Хелен.

– Вообще-то мне кажется, – подумав, сообщаю я, – что нас… ну или только меня – не выпустят, пока мы не закончим с роялем. По-моему, это для них гораздо важнее.

* * *

Права я или нет, но следующие дни проходят так же: для меня – в активном счастливом труде и общении с Чистым, с которым у нас царят гармония и понимание, а для Хелен с Питером – в редких беседах с министром и полном безделье. Хотя я понятия не имею, чем они занимаются наедине. Меня это почти не волнует. Но судя по моим ночным возвращениям, им не очень-то весело здесь.

Зато у меня, как ни странно, все хорошо. В присутствии Питера и Хелен я тут же вспоминаю, что «меня нет», и словно отключаюсь от них. Но теперь это не мазохизм, а скорее психотренинг, способ сохранить душевное равновесие. Я заставляю себя думать только о музыке. На самом деле это не так уж и сложно. Потому что после несколько часов ночного небытия я буквально сбегаю наверх в зал инструментов, где полностью оживаю рядом с Мельт-Тихцем – так его имя произносит министр. Там у меня гораздо лучше получается радоваться, что я все-таки есть.

Но ужинать нам троим приходится вместе. Они, а в основном Хелен, рассказывают мне, что министр уточнял у них некоторые детали истории с мутантами. Вот про кого я уже практически забыла, так это про тварей. Мы не знаем, как ведет себя Управление, требуют ли они нашей выдачи и предъявлены ли кому-нибудь обвинения. Но в один прекрасный момент, как раз на третьи сутки, на связь с Питером по его коммуникатору выходит тот самый большой инспектор, который обещал вывести преступников на чистую воду.

Из его сообщения мы выясняем, что заговор раскрыт. Дорианское правительство действительно обнаружило пропажу якобы заключенных и оплаченных тварей, а комиссия установила их повторное применение. Заведено уголовное дело по факту гибели наживок. Половина нашего Управления подлежит аресту, но немалая часть верхушки успела скрыться на другие планеты. Арестованы почти все диспетчеры. Непричастным к заговору оказался только отдел захвата. Его начальник честно выполнял свое дело, формируя группы и выдавая оружие, и даже не подозревал, что в группы внедрялись агенты заговорщиков.

Членов дорианского правительства, работавших на заговор, выявили на удивление быстро, но один все-таки вовремя сбежал на Прилусту – в тот самый день, когда мы обо всем рассказали. На Доре разразился страшный скандал, новостные блоки испещрены репортажами о «предательстве», «заговоре Прилусты» и «гнилой сущности правительства». Замешаны такие чины, что неизвестно, что вообще теперь будет со всей системой правления. К чести дорян, все это предано гласности. Земляне в этих выпусках выглядят, увы, почти такими же исчадиями зла, как и мутанты. Местные жители, не привыкшие к подобным инцидентам и много лет верившие в исключительное благородство власти, взывают к еще более тщательному расследованию. А на нашей базе работает объединенная комиссия из срочно прибывших представителей земной полиции и Правительства Доброй воли.

Еще инспектор сообщает, что во время операции-перехвата обнаружены и извлечены все мутанты – помогли расшифрованные базы данных заговорщиков. Возможно, на Доре еще остались какие-то неучтенные твари с Прилусты, но никто не собирается пока искать их с помощью наживок. Даже произносить это слово теперь дурной тон. Договор с землянами расторгнут до окончания разбирательства. А значит, я теперь безработная. Зато Питеру снова предлагают возглавить отдел по безопасности – по крайней мере, пока ведется следствие.

Министр, ожидающий нас в столовой, подтверждает информацию. С этого момента мы свободны и можем уйти. Но, если… Министр переводит на меня взгляд и делает жест, означающий у них огромное уважение: а именно складывает на весу руки, словно школьник на парте, одна над другой, – так вот, если я соглашусь, то он предлагает мне проживание в Стеклянном доме, ради продолжения работы, конечно же. Здесь же мне будет предоставлена надлежащая защита, так как мою генетическую особенность никто не отменял.

Питер бросает на меня невольный взгляд, но тотчас же отворачивается. Вообще-то мне кажется, что мои возможности не стоят оказываемой мне чести, но если они так хотят… разумеется, я могу быть только за!

– С радостью! Но…

Прикусываю губу, но все-таки выдаю это Министру:

– Только мне надо, чтобы у меня была земная еда.

Наверное, он неприятно удивлен или обижен, потому что уже тянет указательные пальцы к подбородку, но сдерживается, опускает руки и обещает организовать мне поставки продуктов с базы.

Еще несколько дней мы живем здесь все вместе, пока Питер улаживает дела в Управлении, циркулируя между базой и Стеклянным домом. Хелен могла бы вернуться домой, но она предпочитает караулить меня и убивает время в развлекательном блоке своего коммуникатора.

Наконец Кэп объявляет, что приступает к выполнению новых обязанностей. Мы возвращаемся на базу втроем – я, Питер и Хелен. То есть это они возвращаются, а мне просто надо забрать кое-что из вещей. А еще я хочу узнать, что стало с Виктором. Почему-то меня это волнует. Как бы то ни было, он спас мою жизнь.

Спутникам я, разумеется, этих мыслей не поверяю. По дороге мы довольно бойко обсуждаем новости и гадаем, что теперь будет с базой землян. Возможно, ее закроют вообще. Кэп рассказывает, что его версии гибели двух первых девушек подтвердились.

– Кстати, мы были правы. – Питер невольно бросает на меня взгляд: – После того как земляне переловили всех тварей и создали заговор, их стали готовить на Прилусте иначе. Инстинкт у них по-прежнему срабатывал на ваш ген, но поведением тварей стали управлять, снижая в них уровень агрессии – тогда стало возможным использовать их многократно. В частности, в них вызвали боязнь выходить на улицу днем, они перестали рыскать в поисках Чистых. Теперь они могли вылезать только по ночам и всегда возвращались в свое логово, как дикие ночные звери. Каждой твари, как я и думал, прикрепили маячок, чтобы можно было их контролировать. В Управлении имелись все данные, где и какой мутант расположен. После смерти первой, узнавшей мутанта наживки (а ей действительно пришлось сделать укол), стали вести особый учет тварей, чтобы предотвращать новые встречи. Казалось бы, дело надежное. Захваченные твари, хоть и не имели возможности разорвать свою жертву, после паралича вроде бы все забывали и со временем восстанавливались, стандартно реагируя на новых наживок. Их программировали на новый поиск и вновь употребляли в работу. Но, как оказалось, не все в этих тварях поддается контролю. Если тварь повторно встречала свою прежнюю жертву, она все вспоминала. И если не могла напасть на нее, переставала быть управляемой. Та, вторая, девушка… Мы почти обо всем догадались верно. Тварь ждала ее до следующей ночи, не вышла к другой наживке. Ее хотели пересадить в другое место, как ты и предполагала, Алекс. Но она взбесилась, покусала кого могла, вырвала маячок зубами и умчалась искать свою жертву, выследила, рвалась на базу, ее остановили выстрелом из паралитического оружия, причем подействовал он не сразу, а как только она очнулась, продолжила бесноваться. Куда ее было девать, когда даже перевести ее официально на Крезу в таком состоянии было сложно – ведь она уже числилась в заключении. На Прилусту не переправить. Только убить. Паралич без конца – результат будет тем же. Тогда провели консультации с прилустянами, и те четко дали понять, что ценного мутанта они уничтожить не разрешают и что надо всего-то навсего отдать ему его законную жертву. Тем более эта жертва, как все уже понимали после прошлого раза, могла его узнать. Разработанная на Прилусте инъекция, учитывающая особенности мутанта, сделала его неуязвимым, а наживку… навеки безопасной для заговора. Мутанта под инъекцией натравили на девушку, а в последующие разы обкалывали сразу после вторичной встречи. Остальных наживок скормили без лишних сомнений. И – да, разумеется, сначала никто не желал столько смертей, но надо было обезопасить заговор.

Собственно, ничего нового я не узнаю, обо всем или почти обо всем этом Питер догадался еще тогда. Так что рассказ этот нужен скорее Хелен, чем мне. А может, просто надо о чем-то говорить.

– Всех тварей, которых натравили на Алекс, взяли. Кроме тех, что я убил, разумеется. Я приказал проверить каждую, которую она когда-то ловила. Кстати, чтобы найти нас, использовали только недавно пойманных, которых якобы еще не отправили на Крезу. Наверное, думали, как будут выкручиваться потом. Может, представили бы, что те сошли с ума в тюрьме? – сообщает Питер. – И да, они тоже беснуются, но их сначала парализовали двойной дозой сами заговорщики, а потом мы их полностью изолировали. Картинка не для слабонервных, я не смог находиться там и пяти минут. Понятия не имею, что с ними будет дальше. Возможно, их придется усыпить. Доряне пока ищут способ обойтись без убийства.

– Я знаю, как их можно успокоить, – жестко говорит Хелен. – Натравить их на тех, кто… Кто все это придумал. Кто убивал наживок. Пусть испытают на себе! Твари в таком состоянии будет без разницы, что у них нет нужного гена.

Она смотрит на меня, ожидая поддержки, но я ничего подобного не чувствую.

– Нет! – вырывается у меня.

Мне понятен праведный гнев Хелен, и я помню о Гжешеке, но идея отдавать людей – какие бы они ни были – на растерзание тварям, кажется мне невозможно мерзкой.

– Почему? – хмурится она. – Ты же испытала это на себе!

– Вот поэтому, – тихо отвечаю я. – Я не хочу сама стать мутантом.

Хелен презрительно пожимает плечами и бросает взгляд на Питера. Но тот смотрит в сторону. Ему не надо ничего говорить, я и так знаю, что он думает.

В целом мы ведем себя с ним как хорошие знакомые. Плохо другое. Я прекрасно понимаю: он собирается поговорить со мной напоследок. Той ночью, в конспиративной квартире, когда нас так вовремя прервала Хелен, он подарил мне взгляд-обещание и считает себя обязанным объясниться. Он еще не знает, что мне этого больше не надо.

Через главный вход нас пропускают совершенно свободно, а первый, кого мы встречаем, это Плав. Он пожимает руку Питеру и радостно обнимает меня:

– Ну надо же! Оса! Так здорово, что ты живая! А Энн так рыдала в ту ночь, когда Кэп тебя… ну то есть нам так сказали, что это он тебя… ну то есть…

Я прерываю его излияния вопросом:

– Что теперь здесь происходит? Чем вообще все занимаются?

– Да кто бы понял, – пожимает плечами Плав. – Нас тут постоянно вызывают давать показания, никто не работает, ждем решения какой-то комиссии. Прям не знаю, что делать, если нас выпрут с Доры, придется устраиваться на другую систему. Правда, наживок без охраны в город не выпускают. Да толку-то, нас тут пятеро на одну наживку, так что почти все безработные. Оса, если ты соберешься гулять, скажи, что согласна только со мной, ладно? Кэп все равно же пойдет, а я позову Энн, заодно поболтаем. А что тут вообще за планеты-то рядом, ну, кроме Прилусты?

– Думаю, на Планеты Доброй Воли никого из землян больше не позовут, – откликаюсь я.

Впервые за все это время задумываюсь о поисках конкретной точки во Вселенной, на которую мне предстоит улететь. Одно знаю точно – это будет не Земля. Наша общая с Питером и Хелен планета мне не подходит, так что придется тебе, мама, в очередной раз меня простить. Питер внимательно смотрит на меня и, конечно, перехватывает мою мысль, потому что лицо у него становится тоскливым. Впрочем, зачем я вообще смотрела на его лицо, мне незачем больше встречаться с ним взглядом. Я так старательно избегала этого, проживая с ним в одной спальне, что сейчас-то уж можно бы было…

«Меня нет, меня нет», – повторяю я свои мантры, но на этот раз заклинания не помогают.

– А что с Виктором? – спрашиваю я.

– А что с ним? – удивляется Плав. – По-моему, у него все в порядке, недавно видел их с Леди, болтали в столовой.

Питер усмехается. Действительно, смешно, Виктор, кажется, непотопляем.

– Прикиньте, а во многих группах были внедренные… Вот гады! Из-за них нас всех допрашивали – и меня, и Виктора, и даже девчонок.

Вспоминаю про кассету в кармане у Питера. Почему Кэп не выдал его? Решил расплатиться за наше спасение? Забавно все же, что никто из арестованных на Зубова не показал.

– А Таниа? – интересуюсь я.

– Почти всех боссов арестовали, даже шефа по безопасности, – охотно рассказывает Плав. – Таниа улетела с тем мужиком из миссии, симпатичная тетка – вот уж никогда не подумал бы, что она в этом завязана. Ладно, ребят, еще увидимся, сейчас побегу, скажу Энн, что Оса вернулась, то-то она обрадуется!

Вообще-то я надеялась забрать вещи и смыться до появления Энн, но Плава я об этом не информирую. Мы останавливаемся возле моего блока. Плав убегает, а Питер поворачивается к Хелен.

– Мне надо поговорить с Алекс, – ровно сообщает он.

Хелен хмурится, но кивает: понимает, что это неизбежно.

– Нет, не надо, – быстро говорю я, но с Кэпом не поспоришь. Он упрямо ждет.

Хелен отходит от нас метров на десять. Она не собирается оставлять нас одних, и это меня смешит. Если она так верит в себя и Питера, чего так боится?

Смотрю на носки своих ботинок.

– Алекс, – негромко говорит он. – Во-первых, не ходи в город одна, пусть Плав проводит тебя обратно. Обещаешь? Коммуникатор можно уже включить.

Я киваю и даже, чтобы хоть что-то делать, послушно извлекаю забытый коммуникатор и начинаю прикреплять его к руке. Получается криво, но Питер не пытается мне помочь, он словно тянет время. Мне кажется, что он просто смотрит на меня. Я такой роскоши позволить себе не могу. Наконец коммуникатор прикреплен. Питер вздыхает.

– Я должен… – начинает он.

– Нет, не должен, – повторяю я. – Долги – это не ко мне.

Разглядываю коммуникатор, любуюсь им, словно впервые вижу.

– Алекс, умоляю, посмотри на меня.

Я поднимаю взгляд. Можно было бы и вовсе ничего больше не говорить. Мы просто стоим и смотрим друг другу в глаза. Но Питеру этого мало.

– Алекс… Саша… Прости меня… за все.

Хоть бы уж он избавился, наконец, от своего акцента! Или уж не произносил мое русское имя.

– Хорошо, – слишком быстро отвечаю я, возвращаясь к исследованию ботинок.

Ан нет, сейчас мне лучше разглядывать купол над Дорой.

– Нет, ты не понимаешь, – досадливо мотает головой он. – А может… наверно, это и к лучшему… Просто прости, если сможешь.

Скорее всего, это последний наш разговор, поэтому я снова смотрю ему прямо в глаза.

– Я понимаю. Я знаю, что ты пробовал. Я не спала той ночью и слышала…

Нет, все-таки это невыносимо – видеть, как боль в его глазах умножается еще и на мою боль.

– Ты все сделал правильно, – добавляю я в надежде облегчить его страдание. – Я тоже ей обещала. И знаешь, если бы не она, меня действительно уже бы не…

Он прикрывает мне рот ладонью и невольно подавляет этим мой судорожный вздох – предвестник слез. Но я не собираюсь плакать. Не сейчас. Не на глазах у Хелен.

– Тогда я могу… Алекс. Я люблю тебя. И никогда не забуду.

– Прощай, Кэп, – только и удается выдавить мне прежде, чем я убегаю в подъезд.

Мне так и не удается сказать ему, что я тоже его люблю. Я бы просто не осилила эту фразу.

* * *

Действую по инерции, стараюсь ни о чем не думать, но трудно сообразить, что брать, когда слезы застилают глаза. А ведь я, казалось, давно перестала реветь. Но не ругаю себя – кто бы удержался?

Вот как быть с пианино… оставить его пока здесь? Конечно, кто мне его отвезет? Заберу вместе с остальными вещами – потом, когда соберусь улетать.

Он входит, потому что дверь я не запирала. Выпрямляюсь и изумленно смотрю на него сквозь пелену слез. Опомнившись, вытираю глаза. Но понятия не имею, что ему говорить… Никогда не имела дела с такими людьми. Взывать к совести? Но если бы она была, к ней не пришлось бы взывать.

Прислоняюсь к стенке, а Виктор подпирает закрывшуюся за ним дверь.

– Ты обещала меня простить… потом… – негромко говорит он.

– Я не знала тебя, – отвечаю я. – С тобой – я вообще не знакома.

– Догадываюсь, что ты обо мне думаешь.

– Я ничего о тебе не думаю. Если я буду думать, мой мозг сломается, потому что я никогда не пойму.

– Чего не поймешь? Что может заставить пойти на преступление? Очень многое, Алекс.

– Деньги.

– Не совсем так. Большие деньги, Алекс. Такие, что риск потерять их кажется самой страшной вещью на свете. Но, Алекс, это не про меня. Я был исполнителем. Конечно, мне много пообещали. И я решил, что смогу.

– Не надо! Не хочу я знать…

– Но я хочу рассказать.

Я молчу, и он понимает это как поощрение.

– Наша группа была для меня только второй, – Виктор говорит очень спокойным голосом, словно продолжает начатый разговор. – До этого я был таким же охранником, как и наш крепколобый Плав, и от работы, видишь ли, не в восторге. Завербовала меня Таниа. Сказала, что, скорее всего, делать ничего не придется, но если вдруг… Рассказала, что есть система, на которую мы все работаем. Но кто-то это делает с завязанными глазами, а кто-то – немногие избранные – «в теме». Мне приятно было быть в теме, Алекс… они выбрали меня. Сначала, понятное дело, надо было меня замазать. А потом меня обещали перекинуть повыше.

Я морщусь.

– Туда, где побольше крови?

– Не надо, Алекс. Я не глупее тебя и знал, что меня покупают. Я позволил себя купить. Алекс, я профессионал, мой стаж работы не меньше, чем у твоего Кэпа, но я никогда не ходил в начальниках. И никто мне не делал до этого выгодных предложений. К тому же меня привлекал риск. Я начал на второй базе. Когда появилась «вторичка» – ну, тварь, которую мог узнать парень, я должен был сделать ей инъекцию. Не ожидал, что это произойдет так скоро.

Виктор кривится.

– Не видел ничего отвратительнее этих тварей. Она смотрит на тебя, как нормальный человек. Ну, то есть у нее такой взгляд, будто она все понимает.

– Она разговаривает? – не могу не полюбопытствовать я.

– Нет. Я произнес некий код, которому меня научили. Велел ей протянуть руку, и она протянула. Но как она смотрела… – он содрогается. – Словно насмехалась. Наверное, так будут смотреть на меня черти в аду. Или мои грехи будут так смотреть на меня всю оставшуюся жизнь.

– Я знаю, как она смотрит, Витя.

– Они… запоминают. Я раньше не знал. Когда тебя искали в городе, достали «вторичек» и показали им твои фото, на которых ты смотришь прямо в объектив. То есть они должны были вспомнить твой взгляд.

Внутри у меня невольно холодеет.

– А вы не боялись, что я их тоже узнаю?

– Не «мы», а они, Алекс, – мягко поправляет Виктор. – Я не знаю, кого из агентов послали тебя ловить, нас шифруют даже перед своими. Это была вертикальная система, например, меня знали только Таниа и ее шеф. Что касается твоего вопроса – ты просто не успела бы ничего рассказать. Если честно, надежды у меня уже не было. Я был в кабинете Тании во время операции – она предпочла держать меня под контролем. И видел практически все – даже вас. На тварях были камеры и маячки.

– А как же доряне? Как им собирались все объяснить?

– Дорянам наврали бы, что задерживают убийцу.

– Кстати! – вспоминаю я. – А куда делся патруль, охранявший Стеклянный дом?

– Его отозвали. Трудно было бы объяснить им, что надо поймать Кэптэна, убившего девушку, которая бежит рядом с ним. И незачем им было видеть вас и вступать в разговоры. Их вызвали якобы на инцидент на соседней улице.

– Почему нас все-таки не догнали?

– Твари уже привели к вам, но вы побежали из дома раньше. А главное, вы оказались в центре города, этого никто не ожидал. Никто не предвидел, что вы рванете в Стеклянный дом. В итоге группа выбежала наверх в единственно возможном месте – там, где мы брали предыдущую тварь, помнишь? А это слишком далеко. Мы видели на экране, как вы стучались к Чистым. Не думал, что вас туда пустят. А потом… Таниа первая все поняла. Уже через полчаса все были задержаны. Но не она.

– А группа захвата?

– Их арестовали. Они, идиоты, выдали себя сами, пытались отбиваться, хотя надо было просто оставаться на месте. Ведь никто из них даже не успел в тебя выстрелить. До рядовых исполнителей, возможно, и дело бы не дошло.

– Я спрашивала не про них. А про ребят, которые были с нами в тот раз на захвате. Они живы?

– Их задержали сразу по нашему возвращению, якобы на время расследования. – Виктор говорит размеренно и терпеливо, словно сделал доклад, а теперь отвечает на вопросы слушателей. – Кстати, они отказывались врать, что Питер тебя убил. А запугать их было нечем, они ведь знали, что ты жива. С ними могло быть худо. Но теперь, разумеется, все в порядке.

– А что сделали бы со мной, вернись я на базу?

– На базу ты могла бы вернуться только мертвой.

– И как ты должен был меня убить? Тоже инъекция?

– Да.

Он тут же морщится и мотает головой:

– Нет! Я не стал бы. Наверное, мне пришлось бы уйти с тобой, но я ведь не Кэп. У меня нет боевого оружия и конспиративной квартиры. А в том, что она у него есть, я не сомневался.

– Меня, значит, ты убить не смог бы? А другого… другого смог?

– Алекс. Когда в тот первый мой раз… когда тварь разорвала парня на моих глазах…

– Парня со второй?

– Да. В общем, я понял, что на хрен мне такая посвященность и такая карьера! Я боролся с собой, называл себя трусом… Я пытался быть крутым, но я больше не мог…

– Однако ты не бросил все, не уехал с Доры!

– У меня не было выбора.

Какая, однако, противная фраза, отмечаю я про себя.

– Пойми, я уже не мог слиться, я слишком много знал. После плановой паузы я перешел к вам на базу. Я знал, как погиб Вульчик, я как раз отсиживался в Управлении. Ты уже работала наживкой тогда. Чем больше захватов у тебя было, тем больше был риск встретить «вторичку». У вас была сплоченная группа, Плава вербовать не рискнули.

– Потому что он бы ни за что не согласился. Он бы…

– Да, да, там знают, кто и на что способен. Хочешь, прими это за комплимент Плаву. Вообще вы были опасным исключением. Вам с трудом навязали пятого, шеф по захвату не понимал зачем. И тогда я объяснил ему, что ужасно влюблен.

Я усмехаюсь.

– Не смейся, Алекс. Обманывал я не его, а Танию. Я специально пришел к вам. Я с самого начала хотел спасти тебя и сразу не стал играть по их правилам.

В моем взгляде, видимо, он встречает недоверие, потому что начинает раздражаться.

– Помнишь ваш разговор в парке? Я вызнал потом, кто такая Хелен, понял, кто ее брат. Подозревал, что и Кэптэн не просто начал ухлестывать за тобой. Но не стал выдавать вас. Таниа, похоже, под конец уже перестала мне доверять, но про отравление так и не догадалась. Мне удалось убедить ее, что твоя жизнь мне безразлична. А может, она решила, что я лучше избавлюсь от тебя, чем отдам Кэпу. К тому же знала, что мне некуда деться. Она только одного не понимала…

Виктор смотрит на меня в упор, и я знаю все, что он сейчас скажет.

– Что твоя жизнь для меня стала важнее моей.

Он ждет от меня реакции, но я молчу.

– Этот Кэптэн… Ты не знаешь, как мне было больно. Сначала, правда, я был уверен, что ты нужна ему только для дела, – прищуривается он. – Но на том захвате, где брали тварь из-под парковки, я видел… как он трясся над тобой. А ты… ты и не скрывала, что влюблена в него. Но я все равно должен был тебя спасти. Я даже думал открыться ему, но не стал. Не скрою, в этом был элемент ревности. Я решил, что все сделаю сам.

– Он тоже так решил.

– За что мы оба чуть не поплатились. Остальное ты знаешь.

– Однако ты все хорошо продумал. Решил и меня спасти, и остаться «в теме». Положим, боевого оружия у тебя не было. Но ты сам сделал укол твари! И ведь ты не ушел вместе с нами! Ты мог бы быть ценным свидетелем, мог бы сделать видеозапись, у тебя было время продумать это!

– Ага. Не замочили бы «свои», так посадила б нынешняя комиссия.

– А как же ты оправдался перед «своими»? Ты ведь упустил Кэптэна?

– Они сами его упустили, раньше меня, – усмехается Виктор, – хотя боевого пистолета у него еще не было. Отдаю ему должное: удар по голове шефу по безопасности!

– Он тоже постоянно отдает тебе должное, – усмехаюсь я.

– Кэп мне не симпатичен, но я не желал ему смерти. И я, поверь, не расстроен, что он разрушил систему. Признаю, у него получилось. Победить таких воротил… Моя цель была скромнее – только твоя жизнь.

Кажется, это должно бы польстить мне, ведь только недавно я злилась на Кэпа за его «вопросы в комплексе». Но меня почему-то коробит.

– Хотя все висело на грани. Ему элементарно повезло, – хмурит лоб Виктор. – Если бы доряне вам не поверили… Записи у вас не было. Нас обоих чуть не переиграли. Мой трюк с отравлением не сработал. Я думал выключить тебя, пока не кончится действие укола, а тут ты сама заявляешься в Управление!

– Они бы все равно отдали меня твари! У них не было выхода. На что ты рассчитывал?

– Я надеялся, что… что им придется убрать эту тварь, если ты не придешь. Временно удалить ее из города. Или отправить на Крезу, как и положено. Дожидаться тебя до бесконечности они бы не стали, второй раз подряд колоть было нельзя, она бы подохла от передоза.

– Да не могли они ее убрать! Питер уже точно все узнал: если бы меня не отдали, тварь бы слетела с катушек. А она была под инъекцией, никто не смог бы ее даже вырубить!

– Но действие инъекции прошло бы на следующую ночь.

– Она могла выйти на поиски до следующей ночи! Один раз такую вторичную пытались пересадить те же люди, кто и подсаживал. Тебе лучше знать, какие там ключевые слова, но ничего не вышло, она порвала всех подряд, пытаясь добраться… Даже вырвала зубами свой маячок. Ее ловили по всему городу, а она сама прибежала на базу.

– Это когда?

– Когда убили девушку, вместо которой меня взяли в группу. Ее сначала тоже хотели оставить в живых. А перед этим другую девушку убила Таниа. Сама лично сделала ей укол. Витя, это отравление… если б такой план мог сработать, может, никто и не стал бы убивать наживок!

– Я же не знал… Думаешь, кто-то рассказывал мне подробности? Я ломал голову, как мне спасти тебя. Но и твой Кэптэн, увы, тоже… не гений.

– Нет, не гений. Гений – это ты. Ты даже нашел мою записку в его манжете.

– Несложный трюк, нас учили хранить так самое ценное. И где живет Хелен найти не сложно.

– Они вычислили, кто стрелял?

– Разумеется нет. Я сказал: неизвестный сообщник. Иначе они могли проследить за ней, а она – привести к вам. Я сам собирался так сделать, если б успел. Ломал голову, как помочь вам выбраться. Ну… в общем, мы имеем сейчас, что имеем. Я рад, что спаслись вы все.

Я смотрю на него в недоумении и качаю головой:

– Да ведь ты тоже в полном порядке! Тебя и Таниа не вычислила, и в тюрьму не посадили!

– Только благодаря вам – это же вы меня не выдали. Признаться, я на это очень рассчитывал. Потому что деваться мне некуда.

– Неужели никто про тебя не знает?

– Тания в бегах. Твой случай списали на нее. Никто из агентов не знал о других, система была продумана идеально. Ребята из группы подтвердили, что я пытался спасти тебя.

– И теперь ты пришел убедиться, что я буду молчать?

– Нет. Я пришел объяснить.

– Ясно.

Мое любопытство удовлетворено, и я не знаю, о чем еще говорить с ним. «Вот поговори потом с Зубоффым, он тебе все объяснит…» – вспоминаю я слова Питера. Но, по крайней мере, на жалость Виктор не давит. То есть пока не давит.

– Алекс…

Он подходит ко мне очень близко.

– Алекс, как я счастлив, что ты жива… Алекс, ты знаешь, что я люблю тебя.

– Не хочу я этого знать больше! – в ужасе шепчу я.

– Но для меня ничего не изменилось. Я мог бы не говорить, но я не хотел врать тебе: да, на моей совести жизнь одного человека.

– Не одного. А всех, кого убили при твоем молчании.

– Пусть так. Но ты… Ты перевернула мой мир. Если бы ты смогла забыть об этом…

Ну вот, еще один честный-пречестный мужчина проводит ладонью по моей щеке, но я резко отшатываюсь.

– Алекс, я сейчас видел Кэпа и Хелен. Он действительно предпочел ее?

– Да, – коротко отвечаю я.

– Поэтому ты плакала?

Я молчу.

– Ну и дурак. Конечно, она очень красивая, признаю. Тем более он знал ее раньше и у них что-то было, верно?

Молчу.

– Вообще, она ему больше подходит. Такому человеку, как он, нужен кто-то попроще.

Изумленно поднимаю на него глаза: слышала бы сейчас это Хелен. Она проще, чем я, безмозглая блондинка? Наверное, он просто хочет польстить мне.

– Алекс, я знаю, что нравился тебе – тогда, до него. Да и потом…

– Когда ты был для меня человеком, – уточняю я.

– Я человек, Алекс. Просто не совсем такой, как тебе казалось. Неужели я был бы тебе интересней в образе мальчика-охранника? Зато теперь ты знаешь про меня все. А я даже не спрашиваю, что было между тобою и Кэпом. Я не хочу этого знать. Ничего не прошу, просто скажи, что мы вернемся к этому разговору позже.

– Нет, – мотаю головой я. – Мы никогда не вернемся к этому разговору.

– Так что же, меня нельзя простить? А как же милосердие? Любовь к павшим? Исправление грешников? Ты же не выдала меня, значит…

Он берет меня за руку, и я не вырываю ее, но взглядом останавливаю его следующее движение.

– Не мое это дело – прощать. Ты не передо мной… меня ты действительно спас, я это помню. А прощение… может, это зависит от того, что ты станешь делать… или что будешь думать дальше… Я не знаю, Витя.

– Дальше я хотел бы быть с тобой, – просто и откровенно говорит он.

– Нет, это не… Я не люблю и не понимаю тебя. И ты продолжаешь пудрить мозги Леди – зачем?

Он качает головой и пытается что-то сказать, но я делаю несколько шагов к двери, давая понять, что разговор окончен. Виктор понимающе кривится. Однако не уходит, а оглядывается по сторонам.

– И куда это ты собираешься прямо сейчас? – настороженно спрашивает он.

– Сейчас я переезжаю в Стеклянный дом, я помогаю там с музыкальными записями. Хотя, знаешь… посоветуй, пожалуйста, куда мне улететь. Я действительно не собираюсь здесь оставаться.

– Я подумаю, – невесело откликается он. – Тебе как выбирать – подальше или поближе?

– Лучше подальше.

– Да, ты права. Так будет легче. И какую работу ты хочешь?

– Ну… – я вздыхаю. – Могу, например, быть архивариусом.

* * *

– А знаешь что? Давай я помогу тебе отвезти вещи, – предлагает Виктор. – И тебе все равно нужна охрана. Или ты хочешь дождаться Энн с ее щебетанием?

Я пожимаю плечами и соглашаюсь. Потому что мне приходит в голову отличная мысль: не возвращаться сюда больше вообще. Вещей у меня не так уж и много, а складное пианино может взять Виктор. Да, я все про него знаю теперь, но раз уж мы не сдали его инспекции, пускай он поможет мне переехать. И я тогда смогу избежать еще одной встречи с Питером.

Виктор договаривается о транспорте и действительно помогает мне все забрать. В дороге мы не разговариваем – все уже сказано. У ворот Стеклянного дома меня встречают, и мой постоянный ключ снова открывает мне вход.

Прежде чем уйти, Виктор наклоняется и дарит мне легкий поцелуй в губы.

– Считай, что это от него, – говорит, усмехаясь, Виктор. – Я видел: он даже не поцеловал тебя на прощание.

Он по-прежнему очень приятно пахнет. По-прежнему изыскан и красив. И очень умен. Но у меня вряд ли получается скрыть отвращение.

* * *

Мы с Мельт-Тихцем очень сдружились. А ведь совсем недавно я даже не предполагала, что кто-то из них снизойдет до настоящего общения со мной! Теперь я стала лучше их понимать. Они, несомненно, люди – ну, то есть не ангелы и не сверхъестественные существа. Просто они живут совсем по-другому. То, что они никого не видят вокруг себя – это не высокомерие. Просто они способны находиться в двух местах одновременно. Нет, не так, конечно. Физически они находятся здесь, но мысленно настолько сосредоточены на своей задаче, что способны переноситься туда, где находится их объект.

Поскольку то, чем сейчас занят Мельт-Тихц, тесно связано со мной, его взгляд фокусируется на мне, и я обнаруживаю в этом Чистом и оживление, и общительность. Особенность Мельт-Тихца в том, что он не разговаривает – в том смысле, что не говорит вслух.

Но при этом он многое мне рассказывает. Это не совсем телепатия, и поначалу я не осознаю, как это происходит, но потом, размышляя, прихожу к мысли, что Мельт-Тихц передает мне информацию образами. Он словно показывает книжку, в которой я тоже могу читать, или подсоединяет к мысленному «коммуникатору» в своей голове – так, что я вижу все его глазами. Иногда картинка приближается, когда Мельт-Тихц хочет показать мне подробности, иногда отдаляется и становится частью целого. Через какое-то время я понимаю, что и сама могу делать то же самое, но убейте меня, если я знаю как.

Иногда мне не верится, что все это случилось со мной. Я и Чистые! Не об этом ли я мечтала на самом деле, отправляясь на Дору? Впрочем, мой героизм никого из них по-прежнему не волнует. Наступает день, когда я сообщаю Мельт-Тихцу, что передала ему все свои познания в нашей земной музыке. Но меня никто не прогоняет. Оказывается, что его интересует не только музыка. Теперь я показываю ему Землю и землян. Мне кажется это важным в свете недавних событий: не хочу, чтобы все мы выглядели корыстными заговорщиками.

Он сам выбирает то, что ему интересно. Из многих книг, которые я вспоминаю, одни его волнуют, другие – нет. Впрочем, в каждой области знаний мой запас, увы, быстро истощается. Мельт-Тихца интересует то, чему не учат в школах, и мои отличные оценки тут не помогают. Стоит углубиться в какую-либо тему, как я быстро ощущаю дно. Остается только сожалеть, что они не призвали Питера; но избрана почему-то я, и я стараюсь как могу.

Мельт-Тихц удивляется нашему искусству – живописи, архитектуре. Всем, что я знаю об этом, я обязана маме, и вот я замечаю, что мы сидим рядом с Мельт-Тихцем, и я мысленно показываю ему маму и рассказываю о ней. Причем мы возвращаемся к ней снова и снова.

Но и я теперь хочу знать о Доре как можно больше. Хотя я и проработала тут столько времени, но осталась такой же невеждой, как и в день прилета. Что удивительно, ни один мой вопрос не остается без ответа. Конечно, мной движет обычное любопытство, но Мельт-Тихц никогда не дает мне понять, что я трачу его драгоценное время. Начинаем мы с того, что, как он убежден, мне не менее важно, чем ему: понять планету, услышав, как она звучит.

Дорианская музыка всегда нравилась мне, но я никогда не могла проникнуть в ее суть. Но Чистый показывает мне ее с другой стороны. Он играет на всех местных инструментах, мысленно транслируя мне образы, возникающие у него при ее звучании. С удивлением отмечаю, что и эта непонятная завораживающая музыка рассказывает о том же, что и моя любимая земная: о мире, любви, печали… и еще о чем-то таком, что все это объединяет и превозносит до небес. Мельт-Тихц учит меня играть простые мелодии на разных инструментах, но у меня не всегда получается. Особенно со Стеклянным шаром – он слишком велик для меня во всех смыслах слова, я даже боюсь к нему прикасаться.

Другой наш разговор наполняется образами природы – земной и дорианской. Мы сравниваем их, находим удивительные отличия, но и много общего. Я уже знаю, что природа очень важна для Чистых. Один из них занят только тем, что слушает лес. Другой – осмысляет птиц, и не только дорианских. То, что мы даже не замечаем в обычной жизни, для Чистых – драгоценный клад из сокровищницы Вселенной. И таких драгоценностей – миллиарды. Причем я уверена, что те знания, которыми я поделилась с Мельт-Тихцем, становятся доступны и всем остальным Чистым, словно попадают в некую общую базу, из которой каждый возьмет свое.

Самые продвинутые из них занимаются – я вижу в глазах Мельт-Тихца особое почтение – будущим. Детьми, понимаю я, и сразу же вспоминаю того, с кем познакомилась в парке. Того самого, что потребовал расследования заговора.

Его зовут Осиэ-вэ. Теперь он регулярно приходит к нам, но не мешает нашему с Мельт-Тихцу общению, а стоит себе неподвижно в углу, устремляя на нас свой взор. Мне кажется, что если Мельт-Тихц в первую очередь увлечен тем, что я показываю и рассказываю, то для Осиэ-вэ главным объектом изучения являюсь я сама. Совесть подсказывает предложить ему землянина подостойнее, но потом я думаю, что в моем случае они просто пользуются тем, что есть под рукой. Мне легко удается забыть про лишнюю скромность, уж очень не хочется покидать это место и его обитателей.

Осиэ-вэ, кстати, самый «разговорчивый» из них, если так вообще можно сказать. Во всяком случае, он отвечает на мои вопросы словами. Улыбка, как и в первый день нашего знакомства, порой только едва угадывается на его лице, но мне с ним очень нравится, хотя я немножко его побаиваюсь, как мудрого, но строгого учителя. Любимого учителя. С каждым днем я испытываю к нему все большее благоговение. Наш разговор обычно заканчивается тем, что Осиэ-вэ «уходит» в свои пространства, не заморачиваясь тем, чтобы меня предупредить. Но теперь-то я ни за что не рискну помешать ему и обращаюсь к нему только тогда, когда он готов пообщаться.

Иногда мне даже не приходится задавать вопросы. В обществе Осиэ-вэ некоторые вещи становятся очевидными, словно мне стоит только взять и выдернуть нужный ответ прямо из воздуха. Например, я понимаю, почему слышу тварей, реагирую на них, а Чистые – нет. Это не их, а мой недостаток. Никакая связь между мутантом и Чистым попросту невозможна. Чистые не способны на ненависть, это из тех чувств, которые отсутствуют в их природе, а посему они не могут соединяться с тварями так, как я. В тварях нет ничего своего и живого, говорил Осиэ-вэ, и я догадываюсь, почему он сказал про зеркало. Тварь находит Чистого, но Чистый не находит тварь. А вот мы с тварью находим друг друга одновременно, но ощущаем это по-разному. Мне кажется, что я сразу чувствую его ненависть. Но, возможно, то, что исходит от мутанта – это отражение моих страха и гнева. До того, как он встретит меня, почувствует мой ген, он пуст и наполняется, только когда между нами протягивается та самая нить. Это единственное, что питает его несчастную оболочку. И он остается напитанным этой ненавистью навсегда, и обязательно узнает меня при встрече, и не успокоится, пока не убьет. Когда мутант убивает Чистого – он просто отрабатывает программу. А связь возникает у твари только со мной, наживкой. Обнаружили это земляне. Раньше нас просто подставляли, водили с охраной по городу. А когда начался заговор, способность наживки чувствовать тварь учли, и прилустяне «написали» программу уже под нас.

А вот как мутанты вообще находят наш с Чистым ген, почему их ведет к нам инстинкт – это для меня остается загадкой. Питер это тоже не объяснил. Один раз я спросила об этом у Осиэ-вэ, и он снова сказал про грозу, что-то про молнию, которую притягивает свет, про их общую природу. Не хочу переспрашивать, чтобы не выглядеть непонятливой. Это так сложно, что можно сломать голову, но посмотреть на мир глазами твари, слава Богу, я все равно не смогу.

Однажды у нас заходит беседа про мой ген. То есть я сама решаю, что это касается гена. Речь идет не о тварях. Просто Осиэ-вэ сам задает мне странные вопросы по-русски. Причем Мельт-Тихца тема не занимает вообще, и он уединяется за стеклянным шаром, пока Осиэ-вэ слушает мои сбивчивые ответы. Нет, его вовсе не интересует, во сколько лет я научилась считать или как проявлялись мои способности к музыке. Он хочет узнать, какого цвета мое имя, снятся ли мне сны и о чем они, или просит представить наше земное небо без купола и разделить его мысленно, как слоеный пирог. Кажется, его занимают не ответы, а то, как работает мое воображение. О результате тестирования я спросить не решаюсь. Во-первых, думаю, что все равно ничего не пойму, а во‑вторых, и сама знаю, что мой знаменитый ген никак себя не проявляет.

Вообще, мне кажется, они во многом заблуждаются. Например, то, что я имею отношение к музыке, в их глазах уже делает меня освобожденной от любых преступных намерений. Об этом говорит и то, что мне единственной был доверен ключ, и то, что меня согласились выслушать той ночью. Хотя вспоминаю, что и сама доверилась Министру из похожих соображений. «Гений и злодейство – две вещи несовместные» – надо бы спросить у Виктора, знатока древних поговорок, откуда это. Тем более что к нему, с его поэтическим талантом, это имеет прямое отношение.

Гений – это, конечно, не про меня, Питер был прав, утверждая, что я проехалась за счет Шопена с Вивальди. Потому что мне разрешается здесь все: ходить, куда захочу, ночевать в любой свободной комнате (но я почему-то ночую все в той же, в люльке, где спал Питер), разговаривать с теми Чистыми, которые не заняты работой. Впрочем, таковых тут, кажется, нет.

Чем больше я здесь нахожусь, чем лучше ко мне относятся, тем больше, казалось бы, я должна возомнить себя избранной – единственной землянкой, которую впустили в святая святых. Но на самом деле со мной происходит нечто противоположное. Первые несколько дней я действительно ощущаю себя обманщицей, вторгшейся в доверие. Мне кажется, что моих знаний так мало, а способностей недостаточно, а им просто не с кем сравнить. Но потом проходит и это, и я чувствую себя просто ребенком, каким наверняка и выгляжу в глазах этих мудрейших, ребенком, не способным понять их серьезных занятий, но от этого не менее ценным. Меня окружают теплом и заботой не как музыкального гения, а как неразумное, но любимое дитя.

И тогда все становится на свои места – и мои сомнения, и мои притязания исчезают. А Мельт-Тихц, как теперь очевидно, вовсе не мой ученик, а учитель, приставленный ко мне, чтобы помочь мне раскрыть все, на что я способна в музыке. Но все-таки он еще и мой лучший друг. Мы дружим так, как могут дружить люди разного возраста и разного уровня интеллекта – просто потому, что им хорошо друг с другом.

Именно поэтому я однажды начинаю играть при нем… музыку не музыку, а то, что сочиняется у меня в голове, состоящее из моих прежних набросков и импровизаций. К моему удивлению, он слушает меня с тем же вниманием, что и Шопена. А потом сам, демонстрируя новые навыки, за несколько минут записывает мою только что сочиненную мелодию на наш земной лад.

Обычно я, вышколенная мамой, всякий раз после наших с Мельт-Тихцем занятий подписываю композитора: на дорианских нотах я делаю это латиницей. Имена не очень интересуют Мельт-Тихца, но традицию он соблюдает. Вот и сейчас он протягивает мне ноты, чтобы я подписала автора. Я теряюсь, не желая признаваться, и вижу на лице своего друга улыбку – уголки губ смешно задраны к самому носу. Он показывает на меня, прямо в середину груди, туда, где, как думают люди, у них находится душа, а потом – на ноты, и сам рисует под нотами подпись. Здесь я по-прежнему Оса, и я впервые вижу изображение этого слова по-дориански: три крохотные волнистые линии одна под другой, нижняя из которых заканчивается закорючкой вверх.

* * *

Но Мельт-Тихц иногда занят, да и я немножечко устаю проводить у рояля все свое время. И тогда я начинаю думать о том, о чем так старалась забыть: о мире вокруг Стеклянного дома. Одни Чистые периодически исчезают из него, другие появляются, ну и я ведь тоже здесь не под арестом. Я не чувствую никаких тварей вокруг и решаю пойти погулять по городу. Но не успеваю я ступить за порог Стеклянного дома, как мой коммуникатор разражается неприятным звуком.

С изумлением обнаруживаю в углу экрана лицо Виктора. Он усмехается.

– Забыла? Твой коммуникатор перепрошит, в Управлении знают, где ты и что собираешься делать. Мы решили все так и оставить.

– Мы?

– Ну, наш новый-прежний начальник по безопасности. И, похоже, был прав. Ты куда собралась в одиночку?

– Но всех тварей давно переловили! Он же сам…

– Он не бросит тебя без охраны, так что лучше, Алекс, будь сознательной девочкой: сама вызывай Плава за полчаса до прогулки.

– И давно ты за мной наблюдаешь? – неприятно поражена я.

– Увы, я могу подключаться, только если ты покинешь ограду. Наш компьютерный гений…

– А сам он… – перебиваю я, – сам он по-прежнему может делать это, когда ему заблагорассудится?

– Ему не до того, Алекс, – серьезно говорит Виктор. – Ты единственная наживка, которая находится вне базы. А он работает над системными вопросами. Но ты не волнуйся. Он поручил это дело единственному человеку, который будет выполнять его лучше, чем он сам.

– Тебе? – Я неприятно удивлена.

– Разумеется, – усмехается Виктор.

Питер решил передать меня в руки Зубоффу? Замечательно. И – да, теперь я для него уже не задача номер один. Я свое дело сделала.

Кажется, Виктор отлично понимает, о чем я думаю.

– Кэп достиг своей цели, – прищуривается он. – Снова шеф – такая большая должность! Разве не этого он добивался?

Неприятное чувство заполняет меня: а может, и правда? Но только не Виктору об этом судить.

– Он потерял свой пост потому, что боролся с заговором. А кое-кто предпочел на заговоре заработать, – отрезаю я.

Это хороший аргумент, и мне стоит его запомнить самой, чтобы не поддаваться соблазну думать о Кэпе плохо.

– В общем, Алекс, – не реагирует на подколку Виктор, – я теперь с тобой. В твоей охране он меня использовать не захотел, ревнует еще, что ли? А может, не доверяет оружие. Кстати, охранникам теперь выдается и боевое тоже – на случай, если паралитическое вдруг не подействует. Думаю, это правильно. Договора с дорянами больше нет, а поэтому мы имеем право защищать себя как умеем. Но ты должна знать, – с усмешкой добавляет он, – где Плав, там и Энн.

* * *

Пожалуй, все-таки к лучшему, что мне не приходится ходить в город одной – ноги все равно несут меня в парк, а он полон воспоминаний. Когда я нахожусь в Стеклянном доме, смотрю на все другими глазами, и даже свои боль и тоску умею преобразовывать в музыку так, что боль выцветает, а тоска превращается в тихое созерцание. Выходя из мира Чистых, некоторое время я еще остаюсь погруженной в него, но моих собственных сил без общения с Мельт-Тихцем и в отсутствие Осиэ-вэ не хватает, и вскоре мне снова становится очень-очень плохо.

Дорян на улицах еще меньше, чем обычно. Они спрятались по квартиркам, никому не верят и отправляют гневные сообщения по коммуникаторам в правительство. А все до одного земляне теперь в их понимании – корыстные злодеи, хотя и среди их собственных властителей нашлись преступники, на мой взгляд, не лучше. Одна их связь с прилустянами чего стоит, а вот жизнями они рисковали нашими!

Энн меня вовсе не раздражает, она слишком занята Плавом, чтобы досаждать мне разговорами. Мне только один раз пришлось вытерпеть ее сочувственную тираду: Кэп, видишь ли, оказался козлом и, как только ему вернули должность, завел себе девушку покрасивее. Но больше она не испытывает моих чувств на прочность. Мельком увидев Виктора в моем коммуникаторе, она убедила себя, что я нашла утешение. Тем более что, по ее словам, Леди уже пакует вещи, собираясь вернуться на Землю. Не мой ли упрек Виктору тому виной, думаю я.

Вот только любое случайное слово о Питере заставляет мою душу кровоточить. Например, Энн недоумевает, что Кэп по-прежнему живет в своей старой квартирке, не желая возвращаться в прежние, положенные шефу апартаменты. Его видят с Хелен во время ужина, но никогда во время завтрака, из чего наблюдательная Энн делает вывод, что ночуют они порознь. Наверное, Питер ждет, когда я уеду, догадываюсь я. Потому что, хотя меня и не бывает на базе, он не может не ощущать моего присутствия, так же, как и я – его.

И он действительно очень занят. Всех волнует вопрос, что именно Кэптэн, такой ярый противник использования наживок, придумает для защиты Чистых. Судя по всему, теперь он один из тех немногих землян на Доре, от которых все ждут решения. Дорианское правительство – та его часть, что не запятнала себя предательством, в растерянности. По новостям сообщают, что переговоры с землянами возобновились. Раскрытие заговора не снимает главной проблемы: Чистых по-прежнему преследуют на Прилусте, а значит, сохраняется угроза их жизни на Доре.

Комиссия, правда, считает, что прилустяне пока не способны производить тварей прежнего вида. В последнее время там настолько погрузились в совместный бизнес, что преследование «уродов» отошло на второй план. Умные ребята на Прилусте давно перестали расходовать тварей впустую. Предатели в дорианском правительстве помогли им договориться с землянами. Поскольку ни одна из тварей нового образца не попала сюда без участия заговорщиков, освободить от них Дору было легко: просто подняли базу данных, переучли всех и забрали из убежищ, чтобы отправить на Крезу.

Но кто знает, что теперь придумают на Прилусте, – расслабляться рано. Достаточно и того, что там разработали состав инъекции, делающей мутантов неуязвимыми для паралитической пули. Теперь это выглядит еще большей опасностью, особенно если представить, что период действия вещества может быть увеличен. С Прилусты со временем могут начать завозить тварей, находящихся под уколом длительного действия.

Питер также не исключает, что где-то в дебрях Доры, возможно, не в городе, могут оставаться и прежние виды тварей, хотя это предположение скорее гипотетическое, для перестраховки.

Мнения членов правительства Конфедерации разделились. Часть из них хочет просить землян возобновить патрули с наживками. Питер скрепя сердце, как я полагаю, и так раз в неделю отправляет несколько таких патрулей полностью прочесать город – на всякий случай. И еще одна группа продолжает дежурить у Стеклянного дома. Команды подбирают вместе с начальником отдела захватов. Меня, разумеется, к патрулированию не привлекают. Не скажу, чтоб я была этим расстроена, но мне хочется поговорить с Питером, узнать, что он думает и чем занимается. Вот только теперь он кажется таким чужим и далеким.

Энн задает неожиданный вопрос:

– Слушай, Алекс, а тебе не страшно там с ними – в этом их Стеклянном доме?

– С кем? – не понимаю я, так как думаю о тварях.

– Ну, с этими… в балахонах.

– Страшно? – удивляюсь я.

– Ну… – Энн хихикает. – Ты ведь там единственная девочка, хоть они и «чистые», и все такое, но кто их знает… они же такие дикие.

Вот уж чего точно ни разу не приходило мне в голову в Стеклянном доме, так это половой вопрос. Его там просто не существует – ни для меня, ни для них. Какое надо иметь больное воображение, чтобы представить…

– Не будь дурой, Энн! – резко отвечаю я. – За пошлость у нас отвечает Леди.

Мне кажется, что этот вопрос оскорбляет всех моих любимых друзей, моего чудесного Мельт-Тихца, а уж Осиэ-вэ!.. Словно она заговорила о кровосмешении.

– А симпатичные чистенькие там есть? – не желает успокаиваться она.

Одариваю ее таким взглядом, что Энн обиженно умолкает.

– Нет, ну правда, а где их женщины? – интересуется Плав. – Чего это они только мужчины такие рождаются, а?

– Я спрошу, – коротко отвечаю я.

* * *

И действительно, при удобном моменте я спрашиваю об этом, но не Мельт-Тихца, разумеется. Сейчас он полностью поглощен сонатой, которую я вдруг вспомнила сегодня утром. Да и не его это тема.

Осиэ-вэ как раз зашел к нам в музыкальную комнату. В конце концов, дети – это его работа. Я спрашиваю, почему их особый ген никогда не появляется у женщин.

– Он появляется, – отвечает Чистый.

– А где же они, такие женщины?

– Вот, – отвечает Осиэ-вэ и на полном серьезе показывает на меня, вывернув ладони в мою сторону.

Невольно вспоминаю глупую шутку Леди и реплику Энн: «А у нас есть женщины с таким геном!»

– Да нет, – смущаюсь я, – я имею в виду у вас, на Доре, на Прилусте. Ну, чтобы они были такого же роста, как вы, и тоже… э-э-э…

Ужасно, но я не могу выразить свою мысль словами. Но он понимает.

– Ты имеешь в виду последнюю ветку на дереве? Такие женщины есть, – говорит он. – Но внешне они ничем не отличаются от остальных.

– Почему?

– Так захотела мудрость.

– И особенностей у них, значит, никаких нет?

– У них есть свое предназначение.

– Просто продлевать ваш род? – не скрываю разочарования я.

– Нет, они не продлевают наш генетический вид, если ты имеешь в виду потомство. Вид продлевают такие, как ты. Твой ген – это новый корень, и многие ветви и плоды вырастут из него в будущем. Но Чистый – это последний плод на крайней ветке дерева. Плод может родить новые плоды, лишь став другим корнем. Новое дерево не растет на той же ветке, оно растет рядом. Поэтому ни мужчина, ни женщина, такие, как я, не создают пар и не рожают физически.

– Но что делают женщины? Они живут среди дорян?

– Да. Мы осмысляем этот мир. Они же его незримо хранят.

– Хранят?

– Они…

Впервые на моем опыте у Чистого не получается подобрать русские слова, и он произносит на дорианском, должно быть, точности ради:

– Они делают то, что его сохраняет. Они показывают Вселенной плоды нашего осмысления и призывают ее полюбить их. Они просят, чтобы плоды взошли, а небо росло над нами. Скажи, как это будет на твоем языке?

Но я нахожу только одно слово, одно понятие.

– Они… молятся?

И Чистый складывает руки на груди.

Разговор окончен. Но он остается в комнате, наблюдая за нашими занятиями, как часто это делает. И взгляд его сосредоточен на мне, так забавно это видеть. Но меня это давно не смущает, я доверяю Осиэ-вэ. Мельт-Тихц тем временем поглощен новой композицией на странном инструменте, управляемом ногами. Он чем-то напоминает старинный орган, но вместо труб у него тонкие панели, почти соприкасающиеся друг с другом и создающие чудные звуки из воздуха.

А я смотрю то на одного, то на другого. Оба такие разные. Мельт-Тихц увлечен и подвижен, он вызывает у меня восторженную радость, Осиэ-вэ тих и – иногда мне кажется – прозрачен. И вдруг понимаю, что я их очень люблю: и музыканта, и невероятного Чистого, который первый заговорил с землянкой.

Не знаю, как я с ними расстанусь…

* * *

Давно я уже не чувствовала себя в такой безопасности на Доре. Точнее, никогда, потому что безопасно раньше было только на базе. Я понимаю теперь, что такое просто гулять, сидеть на скамеечке или ходить по улицам. Потому что только сейчас сознаю, что раньше не могла позволить себе расслабиться ни на секунду. Тревога, страх и напряженная бдительность были моими постоянными спутниками, и теперь я счастлива, что могу избавиться хотя бы от них.

Плав в очередной раз приводит меня в парк – все дороги в городе по-прежнему ведут нас сюда. Мы проходим мимо детской площадки. Детей сейчас на ней достаточно много, а еще меня ждет сюрприз – я вижу здесь Осиэ-вэ. Его уже несколько дней не было в Стеклянном доме, и я успела соскучиться.

Конечно, ему не скажешь что-то типа: «А чего же ты не сказал, что пойдешь в парк?» Чистые делают что хотят. Похоже, охранников он тоже «забыл» предупредить или проскользнул мимо них. Как обычно, он поглощен своими делами, руки вытянуты ладонями вперед, в общем, он занят, и даже если бы я прошла мимо него раз пять – вряд ли бы он меня сейчас заметил.

Однако я считаю правильным сообщить Виктору, чтобы ему прислали охрану. И мы с Плавом идем дальше. Я открыла здесь для себя много приятных мест. Например, там, где заканчиваются аттракционы, начинается огромный ботанический сад, простирающийся на несколько километров. Где-то за этим садом – граница города, за ним – деревни, а дальше – густые леса. Я брожу по саду и мечтаю увидеть эти леса. Но туда не ходят даже доряне, там обитает множество самых разных животных, которых не принято беспокоить. Не тех, опасных, которых мы можем видеть в охотничьем павильоне, но все равно загадочных и непривычных. Хочешь посмотреть – иди на аттракцион.

Зато здесь, в саду, я могу рассматривать растения и деревья и, вспоминая игру Мельт-Тихца, сравнивать мои представления о природе Доры с его музыкальными зарисовками. Мы с Плавом углубляемся в парк, когда я замечаю, что он нервничает. У него здесь встреча с Энн, а она никак не приходит. Он постоянно пишет ей на коммуникатор, но ответа, похоже, не получает. А тут еще и я – иду все глубже и глубже.

Я останавливаюсь.

– Ну что, объявилась?

– Едет, – с облегчением произносит Плав. – Э-э-э, думаю, она захочет сказать тебе первой, но…

Уверена, Энн его за это не похвалит – все новости она должна выдавать сама. Впрочем, я легко могу догадаться.

– Вы собираетесь пожениться? – улыбаюсь я.

Плав моргает глазами:

– Но… откуда… Она тебе уже говорила?

– Нет. Но я этого ожидала. Я так рада за вас! Это классно! Здорово! Превосходная новость!

Стараюсь выразить восторг как можно убедительнее.

– Ну а еще… еще у нас будет ребенок! – выдает он.

А вот сейчас ему действительно удается меня поразить.

– Да-а?! Когда же… когда вы успели?! – только и могу сказать я.

– Да вот… – растерянно говорит Плав. – Вот не знаю, что из меня за отец получится. Чего-то… чего-то волнуюсь.

Плав, который волнуется, – это надо видеть.

– Ты будешь отличным отцом! – сообщаю ему я и действительно в это верю.

Плав расплывается в широченной улыбке. И ведь он совершенно не виноват в том, что я начинаю думать, каким отцом мог быть Питер, и представлять, как он нежно трогает мой живот со своим ребенком. Хотя – почему «мог бы»? Он, несомненно, будет, возможно, даже в ближайший год. Только живот, который он станет обнимать, будет вовсе не моим. Представляю его на коленях перед красиво округлившейся Хелен, и настроение у меня начисто пропадает. Вот кто точно будет хорошим отцом. Заботливым и справедливым, веселым и строгим. Он будет любить своих детей, которые свяжут его с Хелен такими узами, что даже воспоминания обо мне канут в небытие.

– Объявилась! – сообщает Плав, глядя в коммуникатор. – Подходит к парку.

И смотрит на меня просительно:

– Она нас здесь не найдет. Пойдем обратно?

Я прикрываю рукой свой коммуникатор.

– Иди, сходи за ней, – предлагаю я шепотом. – Здесь безопасно теперь. А если что, я тебя позову.

Плав даже не спорит, кивает и уносится прочь – к матери своего ребенка. Через секунду из коммуникатора раздается голос Виктора:

– Алекс! Вы где там?

– Все в порядке. Гуляем по парку.

– А где Плав?

– Да вот, – я киваю головой куда-то в сторону.

Но на всякий случай начинаю двигаться обратно, в сторону детской площадки. Идиллическая картинка – Питер с семейством – не выходит у меня из головы. Поэтому главное мое чувство сейчас – это и тоска, и гнев. И еще… ненависть.

Я так давно не чувствовала ее, что не сразу понимаю, почему она вспыхивает во мне с такой силой и почему ей предшествует страх. А когда понимаю… Резко поворачиваюсь в сторону сада – это где-то там, в глубине, оно не бежит, а крадется. Но этого не может быть! Это уже закончилось! Откуда… И – почему днем?

Черная волна накрывает меня, а потом как будто откатывает, словно тварь передумывает и отступает. Но я все еще «слышу» ее, распознаю и невольно тяну за слабеющую нить, холодея от ужаса. Ведь я… я уже не наживка, не сознательный охотник за тварями… теперь я просто жертва – обладатель гена уродства, беззащитный и одинокий, как любой из Чистых. Чистых?!

Дыхание у меня прерывается. И я несусь обратно к детской площадке.

– Тревога! – ору я в свой коммуникатор.

Из него раздаются звуки и голоса, но мне уже не до того. На мгновение я теряюсь: мне бежать к Осиэ-вэ или наоборот, чтобы увести от него тварь? Я прислушиваюсь. Ненависть твари ко мне настолько ослабла, что я едва могу нащупать ее. А значит… выбор сделан не в мою пользу. Мечусь, в панике кружусь на месте и снова нахожу ее – она действительно бежит не ко мне, а по касательной, в сторону детской площадки. Я рву туда же.

– Осиэ-вэ! – ору я, заставляя дорян оглядываться.

Задохнувшись, вылетаю на площадку. Детей так много, что я не успеваю продраться к Чистому, мы сейчас на двух разных концах площадки. Тварь ускоряется и появляется там одновременно со мной.

О, на этот раз никто не ошибется, приняв мутанта за одного из дорян. Родители визжат, кидаясь к своим чадам, разбегаются, прячутся, кто куда. А я понимаю, что за всю свою практику еще ни разу не видела такой твари. Это не те ухоженные мутанты со стрижкой и в чистой одежде. Это совершенно дикое существо, грязное, заросшее волосами, непонятного пола, в лохмотьях. Где, сколько бродило оно по Доре, чтобы выйти сейчас здесь, в центральном парке? Оно стоит на краю площадки, на одинаковом расстоянии от меня и от Чистого, издает рычание и истекает слюной. При моем появлении оно замирает в недоумении, словно раздваиваясь.

В следующий момент я понимаю, что тварь делает выбор. И выбирает она почему-то опять не меня. Я даже почти не чувствую связи с ней. А Осиэ-вэ словно не видит ее, не замечает паники на площадке.

Но теперь я уже не жертва. Я снова наживка, и сейчас я по-настоящему знаю, зачем я тут и что должна сделать.

– Я здесь! – ору я. – Здесь! Ты, тварь, слышишь меня? Сюда!

Делаю рывок вперед, словно приманивая, и тварь наконец переводит на меня свой ужасный взгляд. Мы встречаемся глазами, но сейчас я не испытываю страха, как раньше. Смотрю на нее с вызовом, укрепляя нашу связь своим собственным гневом, и волна ее-моей ненависти снова захлестывает меня с головой. А теперь я уже не отпущу ее!

Еще несколько невероятно долгих секунд, за которые удается подумать сразу о многом. Я умру днем. Мне легко и спокойно. Единственная мысль, тяжестью ложащаяся мне на сердце: Питер. Сейчас из моего коммуникатора раздаются чьи-то вопли, кто-то зовет меня по имени, мне кажется, я слышу и его голос тоже. Передаю ему мысленно, используя все силы своей души: я хочу, чтоб он понял, что по-другому нельзя, хочу, чтобы он смог пережить это и стать наконец счастливым.

А потом – то ли коммуникатор отключается, то ли я его для себя «отключаю». Как и все крики вокруг. И тварь кидается на меня. Это происходит ожидаемо и неожиданно. Она несется ко мне со всей скоростью. Она целится мне в горло последним прыжком. Краем глаза я вижу, что откуда-то сбоку к нам бегут, но они еще далеко, я слышу крик Плава, но знаю, что он не успеет. Невольно прикрываю лицо руками, и… ничего.

А потом все звуки внезапно включаются, я отнимаю руки от глаз – но лучше бы я не смотрела… Как, как это могло… Когда, почему на пути твари оказался мой Чистый? Она вцепилась ему не в горло, потому что целилась в меня, в мою шею, а это гораздо ниже шеи Осиэ-вэ. Но ее зубы разрывают его предплечье, и он падает. Я больше не вижу его, его скрывает тело мерзкой твари.

Несусь к ним, но другие прибегают раньше. Это доряне с паралитическим оружием, за ними бежит Плав. Раздается сразу несколько выстрелов одновременно. Наверное, Плав стрелял боевыми. В любом случае тварь мертва, но она продолжает лежать на Осиэ-вэ.

Я кидаюсь к ним, невероятным физическим усилием спихиваю ее с Чистого и вижу под ним лужу крови. Она вытекает из многочисленных ран в области сердца и из тонкой белой руки. Мне хочется верить, что они не смертельны, но, наверное, в укусе этой твари есть что-то ядовитое для Чистых. Потому что я вижу, как жизнь утекает из Осиэ-вэ.

Однако его взгляд фиксируется на мне – и уж сейчас я точно могу утверждать, что он видит только меня. Стою на коленях возле него и меня начинает переполнять ужас осознания. И бешеная злоба – на него, на Чистого. Что, что он натворил… какая глупость!

– Зачем? Зачем? – бессильно кричу на него я.

Нет, это мне кажется, что я кричу. На самом деле мои губы едва шевелятся.

В следующий момент, когда я осознаю себя, я понимаю, что недосягаемый Чистый, высшее существо, до которого я бы никогда не рискнула дотронуться, мой любимый Осиэ-вэ, лежит сейчас головой на моих коленях и сжимает своей рукой мою руку. А из его тела течет самая обыкновенная – человеческая – кровь. Кто-то стоит рядом, вокруг нас… я никого не вижу, не желаю видеть. Я знаю только, что в его смерти нет никакого смысла, и это разрывает мне сердце.

– Это моя… это моя работа! Это я, я должна была вас защитить!.. Зачем? – с тоскою спрашиваю я, не отрывая от него взгляд. – Это мы, земляне, должны были… я не имею ценности, а ты… ты…

Я смею, я могу «тыкать» ему теперь! В этом – все мое горе и злость. Захлебываюсь в рыданиях, но стараюсь сдерживать их, потому что Осиэ-вэ требовательно смотрит на меня, он пытается мне ответить.

– Все имеют ценность… земляне имеют ценность… ты имеешь ценность.

– Какую?! – в отчаянии шепчу я. – Какую? После всего, что мы тут, на Доре… что в нас хорошего…

– Земля – ребенок, – с усилием произносит он. – Плод, если умрет, оставляет семя. А дерево родит новые плоды. Но если вырубить корни… не будет ни дерева, ни плода. Ты – корни нового дерева. Ты должна… прорастать. Дети… осмысляю… они… нужны… они… главное.

Он все еще мой учитель, до последней жизненной ноты, губы у него едва шевелятся, но он требует, чтобы я поняла.

– Я не хочу, чтобы мир оставался без тебя… кто теперь… кто будет делать твою работу? – шепчу я, и моя рука, мокрая от слез, опускается на его белое удлиненное лицо, вытирая с него кровь.

– Я буду… свою работу… везде, – непонятно отвечает Осиэ-вэ.

Может, он не знает, что умирает? Нет, он знает.

– Мы будем… осмыслять Землю. Ваша музыка… многое… И ты… Твой ген должен… Мы… думать Землю… сохранять ее. Когда… ваши Чистые… они защитят… других. Мы уже… воплотились, нас не надо больше спасать. Мы… сами…

Эта фраза забирает у него последние силы, он начинает задыхаться, глаза у него закатываются, и последнее, что видит великий Чистый – это полные слез глаза девочки с далекой планеты Земля, ради жизни которой он отдал свою. Он уходит, но его рука все еще продолжает держать мою, а мои пальцы сжимают его длинную кисть.

И требуются усилия, чтобы нас расцепить.

* * *

Его уже унесли. Но я не пошла за ними.

Я не хочу возвращаться в Стеклянный дом. Чувство вины едва ли не сильнее горя, а может, это они оба затопляют меня целиком. Я не могу вернуться туда, где больше нет Осиэ-вэ. Я не хочу представлять, какими глазами будут смотреть на меня Чистые, как отвернется от меня Мельт-Тихц.

Я – землянка, появившаяся на их планете для того, чтобы защитить их, не оправдала их доверия. Это я должна была погибнуть сегодня. Я снова ошибка. Если Хелен спасла мою жизнь в тот раз – то только ради него, Чистого, а я… И я не знаю, куда мне теперь идти, если меня не должно быть нигде.

Народ – я имею в виду различные службы дорян – потихоньку расходится. Родители с детьми давно уже разбежались. Плав дает отчет Питеру на другом конце площадки, ему сейчас не позавидуешь. Наверно, они оба испытывают нечто сродни моим чувствам, но я не хочу сейчас думать ни о ком, кроме Осиэ-вэ.

Я сижу на скамейке возле того места, где он стоял. Вспоминаю, как приставала к нему впервые. Мысленно – а может, и вслух, я не знаю – задаю новые вопросы, на которые мне ответов уже не получить. Но на некоторые, мне кажется, он мне отвечает. И я надеюсь, что слышу его, и хочу верить, что с каждым днем буду слышать его не хуже, а лучше. А может, все это просто бред моей измученной души.

Рядом со мной уже давно кто-то сидит, я впервые поднимаю глаза – Виктор.

– Это я виновата, – выдавливаю я.

– Чистый тоже был без охраны. Каждый из вас полагал, что это только его риск.

Я говорила совсем о другом, но со словами Виктора ко мне приходит осознание еще более страшной вины. Прямой вины.

– Я сама отпустила Плава… – задыхаюсь от ужаса я. – Если бы он остался, он бы успел… скажи им, что это я!

– Алекс. Это его работа, ты могла прогонять его сколько угодно, он не должен был уходить, – отрезает Виктор.

– Нет, нет, скажи… это я… – бормочу я и роняю голову себе на грудь.

– Повезло ему, – жестко произносит он.

Никогда не видела Виктора таким злым. Удивленно смотрю на него – о чем это он?

– Если бы погибла ты, а не Чистый… Я бы сам разорвал его зубами. Разве что Кэптэн бы опередил.

То, что он говорит, кажется мне просто мерзким. Поднимаю на него гневный взгляд, но тут к нам подходит Питер. А я-то планировала никогда уже больше с ним не встречаться.

Вид у него кошмарный. Он бледен, его лицо напоминает перекошенную маску, глаза черны, а губы слегка дрожат. Он смотрит на меня. Но я не хочу сейчас смотреть даже на него. Бросаю короткий взгляд и снова отворачиваюсь.

– Алекс, – говорит он таким голосом, что мне приходится на него посмотреть, не наносят ли ему сейчас какую-нибудь страшную рану.

Впрочем, все раны нам сегодня уже нанесены.

– Алекс, – повторяет он. – Я прошу тебя. Уезжай уже наконец.

* * *

В Стеклянный дом меня провожает Виктор. Я все-таки иду туда, потому что будет трусостью и предательством по отношению к Осиэ-вэ никогда там больше не появляться. И мне кажется, он бы хотел, чтобы я вернулась.

Но в итоге не выдерживаю и проскальзываю в свою спальню раньше, чем кого-либо встречу. Ночью, предполагается, я должна выплакаться, но ничего не выходит. Мне слишком тяжело, я не могу принять того, что произошло, хотя знаю, что Осиэ-вэ этого не одобрил бы. На самом деле я знаю, как именно он хотел бы, чтобы я восприняла его уход. Но у меня не получается. Если я перестану злиться на него, то мне придется прощать саму себя. А это куда труднее.

Меня никто не трогает, но утром я не иду на завтрак, вместо этого я поднимаюсь наверх, в круглый зал. Здесь ничего не изменилось. Чистые по-прежнему заняты своей работой. Я не знаю, есть ли у них какие-то традиции по прощанию с умершими, но я не вижу никаких признаков траура.

Захожу в музыкальную комнату и вижу Мельт-Тихца. Он стоит возле моего рояля, не прикасаясь к нему, размышляет над своими записями. Подхожу и тихо встаю рядом. Он переводит на меня взгляд, и тут я заливаюсь слезами. Я смотрю на него и плачу, и без слов рассказываю ему все, что со мной происходит.

Мысль о том, что Осиэ-вэ никогда больше не войдет сюда, невыносима. Никогда больше не появится, чтобы «осмыслить» меня. Я говорю Мельт-Тихцу об этом. Рассказываю о своей вине. О том, что Чистый не должен был умирать вместо меня. О своей бесполезности и о его ценности. О том, что он сказал мне на прощание, но я в это так и не смогла поверить. Мельт-Тихц слушает меня и впитывает все, что я говорю.

А потом подходит к одному из инструментов – струнному, на нем играют смычком, как на нашей скрипке. И исполняет незнакомую мне прежде музыку. Это мелодия скорби и утешения. И мне кажется, что Осиэ-вэ неслышно появляется и встает рядом со мной. Я снова спрашиваю его, зачем, и говорю, что имела право умереть за него. Потому что люблю его. И тут я слышу – я уверена, что слышу – его ответ. Потому что сама бы придумать его не смогла, потому что он никогда мне этого не говорил и не успел сказать, когда умирал. И потому что я знаю, что это правда. Нет, он не говорит теперь о корнях, деревьях и генах. Вместо этого Осиэ-вэ отвечает, что тоже имел это право: умереть за меня. По той же самой причине. И он запрещает мне мучиться от вины.

И я обещаю его слушаться. Обещаю, что постараюсь. Я все еще не могу принять случившееся до конца. Но то, что я теперь испытываю, больше похоже на печаль и благодарность. Они неимоверны и их нельзя вынести по одной. Но вместе – их можно поднять. И я знаю, что буду нести их в себе столько, сколько буду дышать.

* * *

Скоро я расстанусь с ними со всеми. Нет, Виктор не успевает найти мне работу архивариуса. Предложение, которое я получаю – неожиданное, волшебное, и я хочу верить, что это Осиэ-вэ продолжает так надо мною работать. А значит, он действительно никуда не исчез из моей жизни.

Предложение озвучивает мне Министр. Только я, ну и теперь еще и Мельт-Тихц умеем играть на земном рояле. Но Мельт-Тихц должен остаться здесь. А на Доре собирают необычный оркестр. Точнее, команду музыкантов с Планет Доброй Воли. Каждый из них владеет как минимум одним уникальным старинным инструментом со своей планеты. Они собираются гастролировать по планетам Конфедерации, расположенным на приличном расстоянии друг от друга. К примеру, на дальнюю из них – Орфесту, с которой начинается тур, предстоит лететь около месяца. Меня приглашают в оркестр с моим электрическим пианино. Рояль останется на Доре, но на Землю уже направлен запрос на еще один инструмент, который потом догонит меня на гастролях. Правда, это случится не скоро, потому что следующий по расписанию космолет к Орфесте – больше чем через год.

Я выражаю сомнения, предлагая заполучить с Земли гораздо лучшего музыканта, того, кто сможет достойно представить нашу планету. В ответ Министр дарит мне одну из своих улыбок уголками рта и произносит имя Мельт-Тихца. Я гадаю, что это значит: Мельт-Тихц оказал мне протекцию, как своему другу? Или то, что я училась у него, дает мне преимущество? А может, Мельт-Тихц высоко оценил мои возможности? Последнее было бы восхитительно, но и первые две причины меня вполне устраивают, поэтому я отбрасываю скромность и с чистой совестью соглашаюсь.

На Орфесте мы пробудем около восемнадцати месяцев. Говорят, она огромна, и ее сутки составляют три наших недели. Но мой будущий режим меня не волнует. Я борюсь с желанием увидеть напоследок Питера. Убеждаю себя, что слово «год» в нашем с ним случае не несет никакой смысловой нагрузки, а тот факт, что оно звучит для меня страшнее, чем абстрактное «никогда», только доказывает, что я должна убить в себе бесполезные надежды.

У Чистых есть для меня прощальный подарок. В последний день моего пребывания на Доре Мельт-Тихц подходит к хрустальному шару и играет на нем нашу, чудесную земную музыку, а потом – сочиненную мною мелодию. Впечатления описать невозможно, но пока я слушаю, испытываю нереальное, ни на чем не основанное счастье. Теперь я знаю, как звучит Шопен на небесах, где он, возможно, играет ангелам.

Кстати, как оказалось, хрустальный шар – вовсе не инструмент с другой планеты. Это вообще единственный экземпляр во Вселенной, потому что его изобрел сам Мельт-Тихц, вложив в него свойства самых разных музыкальных инструментов нашей планетарной системы. В исполнении Чистого на нем звучат лучшие гармонии мира за многие столетия. Теперь к его репертуару добавляют Шопена… и меня.

Этот подарок имеет и материальную форму: исполнение Мельт-Тихца на стеклянном шаре записывается, и моя мелодия там тоже есть. Запись представляет из себя крохотный хрустальный шарик на пирамидке – точную миниатюрную копию инструмента. Точнее, две одинаковых копии. Иногда мне кажется, что Чистые знают обо мне больше, чем говорят. Потому что второй шарик предназначен, как молча объясняет Мельт-Тихц, для самого дорогого мне человека. Прости, мама, но есть человек, который должен получить от меня хотя бы что-то в благодарность за то, что спасал мою жизнь и был готов отдать за нее свою. Который мог бы погибнуть так же, как Осиэ-вэ, и сделал бы это, если бы смог. Не как Виктор, страхуясь, готовя отступные пути и пытаясь остаться «в теме».

Мне кажется, не будет никакого зла, если вместо меня у Питера останется наша с Шопеном музыка. И перед тем как отправиться в космопорт, где меня уже ждет моя новая команда, я передаю Плаву крохотный сверток.

– Отдай, когда рядом не будет Хелен, – прошу я его, пока он ставит мои вещи в автомобиль.

Плав сокрушенно кивает. Вообще-то он теперь страшно боится Питера и обходит его за километр. Плава простили ради меня, чтобы я не испытывала вины, и я знаю, что он сделает все, как надо. Виктор усмехается – ему я такого доверия не оказываю. Зато мою безопасность Питер теперь доверяет только ему. Поэтому именно Виктор заходит со мной в космопорт. Странно, что именно ему предстоит посадить меня на борт космолета.

Оркестр уже собрался. Я познакомилась с ними накануне отъезда, но все еще не могу привыкнуть к тому, до чего они разные. Они давно сработались и сейчас весело болтают, обсуждая предстоящие гастроли. А я не решаюсь пока подойти к ним. Мы с Виктором садимся в сторонке в ожидании моего рейса. Стараюсь не вспоминать прощания с Мельт-Тихцем. Мы не играли в этот день ничего. Просто сидели вместе в музыкальной комнате и разговаривали, передавая друг другу образы нашего одиночества. Думаю над его мыслью: лучше земляне будут появляться на других планетах Вселенной со своей музыкой, чем со своим оружием даже в самых благородных целях. Музыка никого не сможет обмануть, на ней нельзя сделать грязные деньги…

Прощание с Энн выглядело куда проще. На базу я не пошла, и она сама приехала ко мне вместе с Плавом. Нам разрешили поговорить в холле на первом этаже. Но, поскольку говорила только она одна, в основном о своих беспокойствах, о будущем ребенке, планах и сожалениях, что меня не будет на свадьбе, я посчитала испытание достойно пройденным. Я люблю Энн, но сейчас мне хочется уже побыстрее уехать.

– Кэптэн намерен уйти с поста, – сообщает мне Виктор неожиданно.

– Почему? – удивляюсь я. – Из-за… из-за Осиэ-вэ?

– А кто это? А, понял, понял, прости. Нет, похоже, ему не удается найти новый подход к безопасности. Он считает, что идея с наживками сама по себе порочна. Вроде как она изначально гнилая, поэтому из нее и получились такие плоды.

Я пожимаю плечами: что-то в этом есть, думаю, Осиэ-вэ мог бы сказать так же. Помнится, он не выразил тогда восторга от нашей миссии.

– Надо придумать, как теперь обнаруживать тварей с Прилусты. Самое лучшее было бы отфильтровывать их прямо в космопорту. Но это нереально, ты знаешь, – продолжает Виктор. – Кэп днюет и ночует на пересылке… ну, где их держат перед отправкой. Изучает мутантов. Не пойму, что он хочет найти.

– Наверное, это правильно… Чтобы понять, что с ними делать, надо узнать, что они есть такое. И старые, и новые виды… Почему они чувствуют чужой ген?

Я содрогаюсь, вспоминая тварь, убившую Осиэ-вэ.

– Да это и так известно. Как же ты ходила на захваты и не знала, кто они?

– Нам не рассказывали! – сержусь я. – Это ты был «в теме».

– Они чувствуют этот ген, потому что им вживляли ген-антагонист. Ген с мутацией. Чистые вырастали необычными, а эти… Этот ген разрушал их личность. Душа настолько повреждалась… если вообще у них оставалась душа. Похоже, там уже действовала в основном оболочка, но рассудок в какой-то степени сохранялся. Ну а потом уже работа по модификации и программированию… Вылечить их невозможно, они вообще не люди. Думаю, дорянам лучше смириться, что уничтожать их придется именно физически, иначе всегда у кого-нибудь может снова возникнуть соблазн пустить их в оборот. А для тварей смерть это благо, по-моему. Только представь себе такую жизнь.

Я молчу. Многое из этого я уже знала от Осиэ-вэ, не знала только про антиген. И все равно – всякий раз, когда я думаю про тварей, я попадаю в тупик. Пытаюсь представить, что у меня нет души – не получается. Конечно, и в этом Чистый был прав: они виноваты не больше, чем взбесившийся пес, вулканическая лава или падающий метеорит. Страшна человеческая внешность, в которую «это» облечено. И те, кто за всем этим стоит.

– И какие были идеи у Питера?

– Ну, у него была программа по генетическим анализам. Чтобы каждый прилетевший на Дору сдавал этот анализ. Это очень трудоемко и дорогостояще, требуется время, чтобы поставить все на поток и сократить время ожидания результата. На разработку нужно не меньше года, и что делать все это время? Вообще-то доряне давно могли начать… просто сочли за труд, раз уж нашлись такие дурачки-земляне.

– Ну, мы тоже не оплошали, – горько усмехаюсь я. – Тут же придумали, как облапошить дорян. А ты-то что предлагаешь? Ты так говоришь, словно у тебя есть идеи получше.

– А я не обязан генерировать идеи, – щурится он. – Я пока не начальник по безопасности.

– Пока? – хмыкаю я.

Вот будет забавно, если Виктор еще и умудрится занять пост Питера. Интересно, что он тогда сделает – придумает новый бизнес? Предпочитаю не развивать эту тему, так как все уже сказано.

Да и Виктор явно хочет поговорить о другом. О том, о чем я тоже говорить не хочу. Он это понимает, потому что очень умен. И вместо слов преподносит мне свернутый вчетверо лист бумаги – не знаю, где он добыл бумагу на Доре?

– Прочитаешь потом, – говорит он.

Руководитель нашего оркестра – невысокий дорянин с глазами цвета спелого персика – находит меня наконец и приглашает на посадку. Виктор наклоняется и целует меня, вопросительно заглядывая в глаза. Они отражают ему тот же ответ, что и обычно. И он уходит.

А его послание я читаю уже в длинном поезде, везущем нас к космолету. Это стихи.

Нам не встретиться больше на этой планете,

Между нами – Вселенная, время и ветер.

Сделай шаг от меня, без надежды – прости.

Меня нет на твоем благородном пути.

Было только одно лишь мгновенье,

Унесли его ветер и время.

Конечно, Виктор написал это, грустя о себе. Ничего не понимаю в стихах – хорошие они или нет. Наверное, хорошие, потому что… Не думаю, чтобы он предвидел такой эффект: читаю эти строчки и чувствую, что могла бы написать их Питеру – от себя.

* * *

На Орфесте проживают бок о бок пять или шесть рас, поэтому наш разношерстный оркестр не вызывает здесь никакого удивления. Я тоже давно привыкла к своим новым коллегам и перестала замечать наши различия. Какая разница, какого цвета волосы и форма носа у моей новой подруги Процелле, если я отлично ее понимаю? Она напоминает мне Мельт-Тихца, потому что умеет разговаривать образами. Играет она на том самом «ножном» инструменте, похожем на орган, причем руки ее в процессе совсем не участвуют, а вот ноги работают виртуозно.

Первый раз, когда я увидела, как Процелле разувается перед исполнением, я сильно удивилась. Но, как только она заиграла, я совершенно забыла обо всем, потому что все, что делает Процелле, – она делает душой. Думаю, у нее так развито образное мышление еще и потому, что она классно рисует и разбирается в пространственном дизайне. Например, наша интерактивная афиша и летающие по городу программки созданы именно ею. Нам с ней почти не нужно слов. Остальные разговаривают со мной по-дориански, они ведь многие месяцы жили и репетировали на Доре.

Мы – очень ценные гости на Орфесте. Организаторы концертов стараются создать для музыкантов условия, приближенные к домашним. Для каждого из нас обустроены привычные жилье и ночлег. Например, если мне нужны диван и постель, то Процелле – особое мягкое сиденье на полу и отсутствие сквозняков. Кстати, она много чего еще умеет делать ногами, они у нее уникальные, и я подозреваю, что и рисует она тоже с их помощью.

Но поначалу мне, конечно же, было тут одиноко, да и сейчас охватывает тоска по вечерам. С Землей здесь прямой связи нет, можно только отправлять с грузовой почтой носители с записями. В первые же дни я наговорила на них маме кучу посланий, но еще ни разу не получила ответа, и прошлые мои письма еще не дошли. Несколько раз ловила себя на мысли, что не возражала бы, если бы со мной тут были, предположим, Энн или даже Леди. И не подозревала, что буду скучать по ней.

Раз в месяц Орфеста расположена по отношению к Доре так, что с ней можно связаться. На таких расстояниях видеосвязь не работает, зато доступна старинная голосовая. В первый месяц мне даже в голову не приходит кому-то звонить, я ведь чувствую себя никому не нужной. Виктор со мной попрощался в своих стихах, и больше мне не о чем с ним говорить. Энн занята семьей.

Но на второй месяц я уже жду этой связи, как манны небесной. Услышать знакомый голос Энн – это уже чудо. В конце концов, приличия обязывают меня поинтересоваться, как чувствует себя женщина в положении. Вот уж не знала, что мне будут любопытны даже подробности ее свадьбы.

Первым делом решаю предупредить Энн, что я ничего не желаю знать о Питере. Но не успеваю. Первое, что кричит мне Энн через мегакилометры Вселенной, это свежие новости:

– А невеста твоего Кэптэна – вчера улетела!

– Куда?

– Недалеко, три дня полета. Вроде как на соседнюю Ветту.

– Надолго?

– Понятия не имею!

– Они… поженились? – не выдерживаю я.

– Нет! Никто не знает, что там у них. Может, ей предложили работу.

Мы болтаем так, словно сидим рядышком на диване.

– А… Питер… он по-прежнему шеф по безопасности?

– О, да ты ведь не знаешь! Он придумал потрясающую штуку! Даже не он, а ты! Сейчас я тебе расскажу.

На этом месте связь прерывается – попытки ее восстановить ни к чему не приводят, тут так бывает. Вот тебе и поговорили, даже не спросила беременную о самочувствии.

Информация, которую я получила, странная и необъяснимая… Теперь мне предстоит целый месяц ломать над ней голову. Хелен уехала! Они поссорились или это просто работа? И о чем говорила Энн, будто я что-то придумала? Как я могла что-то придумать, ничего об этом не зная?

Второй вопрос волнует меня меньше. Я бросаюсь изучать расписание космопортов и уточняю, что следующий космолет с Доры на Ветту – через три месяца. Значит, с Хелен Питер теперь тоже, хоть ненадолго, но разлучен. Ну, то есть не «тоже», потому что в нашем с ним случае это не временная разлука.

А все-таки не понимаю: Хелен оставила Питера без присмотра на целых три месяца? А вдруг она решила отпустить его? В этом была бы особая издевка, сделать это именно сейчас, после моего отъезда – ведь до меня ему теперь десять месяцев в ожидании вылета и плюс еще месяц пути. Это по исчислению Доры, считать в длиннющих неделях Орфесты я так и не научилась. За это время одинокий начальник по безопасности может найти себе и другую милую девочку, без генетических проблем.

Да нет – Хелен отказалась от Питера? Исключено. Стараюсь отмести эту мысль побыстрее, во избежание ложных надежд. Наверное, Кэп оставляет должность, а пока он заканчивает на Доре дела, Хелен обустраивает на Ветте их новый быт. Это симпатичная маленькая планетка, она далеко от Прилусты, между Землей и Дорой. На этом и останавливаюсь. Но все равно с нетерпением жду новой связи с Энн. Ругаю себя, но жду.

Но и следующий раз оказывается неудачным. Как раз через месяц мы находимся на гастролях в самой глуши. Природа Орфесты настолько разнообразна, что никогда не знаешь, в каких условиях будешь выступать. Например, в прошлый раз мы играли на огромном плато, окруженном горами янтарного цвета. Народ слушал нас, сидя и стоя вокруг. Горы светились внутренним светом и одновременно отражали небо. И акустика была потрясающей.

А на этот раз мы выступаем… в океане. Да, да, здесь есть такие разрозненные поселения, маленькие островки, на которых живут по несколько десятков человек, но мы никогда и никому не отказываем в концертах. Музыку здесь обожают и очень ждут. Мы летим на крошечном воздушном суденышке, скрючившись и едва уместив свои инструменты, потому что большие лайнеры сюда не летают.

Народ собирают на плавучих платформах и рассаживают на особой трибуне, подвешенной над водой на сложной конструкции. В итоге наши слушатели буквально висят в воздухе. Здесь тепло, ветер доносит ароматы фруктовых деревьев с островов. Оркестр располагается на одном из них, самом открытом, и нам тоже кажется, что мы парим в бесконечном пространстве океана и неба, сливающихся друг с другом. Неудивительно, что признаком восторженной реакции публики здесь является долгое и глубокое молчание, которое нельзя нарушить. После нашего выступления слушатели замирают минут на десять. Я с трудом это выдерживаю, но что делать, нельзя показаться неблагодарной.

Ночевка дается нам всем непросто. Нас обещают расселить по «домам», и только позже открывается, что ночуют местные на деревьях. Потом это, наверное, будет весело вспоминать, но огромному музыканту с планеты Куртейф, да и моей Процелле явно не до веселья. Да еще надо разместить где-то редкие инструменты…

По возвращении обнаруживаю, что сеанс связи все-таки был, точнее, меня вызывали. Меня ждет голосовое письмо от Хелен, предусмотрительно запечатанное паролем. Наговорила она его, судя по дате, незадолго до нашей беседы с Энн, но онлайн-передача записи состоялась только в последний сеанс связи с Дорой.

Я неприятно поражена. Ну, что ей опять от меня надо? Никогда не могла понять этих женских разборок, кому принадлежит мужчина, обвинений или угроз. Если у нее есть претензии в отношении Питера – пусть предъявит ему. Почему ей нравится считать виноватой меня?

С неприятным чувством включаю дома письмо. Система распознает мой голос, и я слушаю голос Хелен.

«Здравствуй, Муха. Прости, но буду называть тебя так, уж так ты мне запомнилась. Ничего, потерпишь. Не удивляйся, но я покидаю на время Дору и должна кое-что прояснить с тобой. Адрес мне дали на базе и обещали передать тебе это письмо после моего отъезда. Видишь ли, твоим приятелям я не доверяю.

Я могла бы ничего этого тебе не говорить, но я решила поступить по совести. Ты должна это знать. Тебя нет на Доре уже второй месяц – не могу сказать, что я расстраивалась. Но я много думала – не поверишь – о твоих словах. И о причине нашей – моей, разумеется, – проблемы с Питером. Похоже, ты не так глупа, как я полагала. По крайней мере, ты сказала одну умную вещь – про поводок, на котором я держу Питера. Про то самое чувство долга, упираясь в которое я никогда не узнаю, насколько он любит меня на самом деле. Про женскую гордость, в конце концов. Неужели, подумала я, какая-то Муха уважает себя больше, чем я? Почему я обращаюсь с Питером с таким недоверием?

И – самое главное: я сама не дала ему шанса вспомнить, как я нужна ему. Конечно, он задыхался от обязаловки. Не будь у него чувства долга, он смог бы вспомнить, как любит меня. Вместо этого я стала для него символом плена, а ты – знаком свободы. Да ведь на твоем месте мог быть кто угодно!

В любом случае узнать об этом я могу только одним путем – вернув ему эту самую свободу. И посмотреть, кто ему нужен в действительности. Возможно… возможно, и никто из нас».

На этом месте я прерываю прослушивание и решаю начать заново, чтобы ничего не упустить. Мне представляются Питер в ошейнике и Хелен, отстегивающая поводок. Растерянный Кэп стоит посреди огромного поля, на разных концах которого находимся мы с Хелен, и крутит головой туда-сюда, куда же ему побежать. «Ко мне, ко мне», – кличет Хелен.

Я снова включаю запись, дохожу до этого места и слушаю дальше.

«Вот опять задумалась, зачем я… Пожалуй, дело не в совести, а в том, что я хочу победить в честной борьбе. Я знаю, что могу и проиграть, но верю, что этого не случится. Ближайший ко мне космолет на Ветту – только через три месяца. Этого времени Питеру хватит, чтобы прислушаться к своим чувствам и понять себя. Я верю, он вспомнит все и сделает правильный выбор. Это риск, но сознательный. Я уехала без объяснений, оставив ему письмо, в котором возвращаю ему его обещание. Кстати, твое обещание, если ты, конечно, придаешь ему значение, возвращаю тоже – это будет честно».

Честнее некуда, думаю я, особенно если помнить, что в течение ближайшего года я не смогу рвануть к Питеру. Хотя… я могу позвонить ему. Но почему-то я знаю, что не буду этого делать. И Хелен, уверена, знает.

«Теперь мы с тобой находимся в равных условиях. Пусть Питер решает сам».

Равные условия вызывают у меня сомнения, но в целом я поражена. Особенно последним, что говорит Хелен.

«И еще. Хочу, чтоб ты знала. Я спасла тебя… я спасла тебя не для того, чтобы заполучить очки у Питера, а затем предъявить тебе счет. Точнее… что-то из этого было, не стану врать. Но я спасла тебя потому, что даже такой надоедливой мерзкой Мухе, как ты, я не желаю той ужасной смерти, которой погиб Гжешек. Ну вот, теперь ты знаешь все, что тебе положено и не положено знать. Прощай, в любом случае мы с тобой никогда не увидимся, и я этому рада».

Я не замечаю ее оскорблений. Ее решение вызывает у меня уважение, несмотря на то, что оно опоздало, и моя жизнь уже укатилась далеко-далеко от жизни Кэпа. Размышляю, что подвигло Хелен на это, ведь она так надеялась на мой отъезд, чтобы наладить отношения с Питером. Но, похоже, надежды не оправдались, раз ей пришлось прибегать к таким мерам.

Ирония в том, что все это не приносит мне радости. Ведь я не знаю, что выберет Кэп. Что-то подсказывает мне, что Хелен недалека от истины: именно то, что она так давила на Питера, и заставило его отвернуться. А теперь, когда она поступила столь благородно… За три месяца он может многое переосмыслить. Думаю, она будет ждать и дальше, так что времени у него полно. Нет никаких гарантий, что Питер вернется ко мне. Он только тогда и поймет, по кому скучает, когда нас обеих не будет рядом.

Что же, Хелен – умная женщина, никогда в этом не сомневалась. И гордая. Потому что именно гордость побудила ее написать мне. Теперь, если Питер выберет Хелен, я никогда больше не буду питать иллюзий, что нас разлучили насильно.

Удивительно, но я совсем падаю духом. Ситуация кажется мне хуже, чем до письма Хелен. Ведь я уже смирилась, как-то успокоилась. А главное, хоть это и приносило мне боль, я верила, что он меня любит. Но, как и Хелен, я не могла это проверить. И вот…

Да, Хелен, пожалуй, ты права, теперь мы действительно в одинаковом положении – потому, что я тоже могу лишиться своих иллюзий. Мучиться почти год в ожидании, чтобы потом узнать… Разве я это выдержу?

Хотя… почему год? Если Питер вернется к Хелен, я узнаю об этом раньше – через три месяца. Да нет же! Еще раньше. Следующий сеанс связи – через три недели. Если Питер не позвонит мне, узнав координаты у Энн, или не пришлет сообщение, то все будет ясно. В отличие от Хелен, я не намерена ждать, пока он подумает и примет решение. И он это знает.

И вот этот день настает. Прихожу на сеанс заблаговременно, мало ли что, вдруг Орфеста повернется к Доре немного раньше. Решаю сама никому не звонить, даже Энн. Сеанс начинается. Секунды превращаются в минуты, минуты – в часы. Два отведенных часа заканчиваются, и Орфеста меняет положение. Ко мне не приходит ни единого вызова.

И только когда я уже сижу, скрестив ноги, на диванчике в своем номере, меня озаряет. Права была Хелен, утверждая, что я тупица.

Улетая два месяца назад, она оставила свое звуковое письмо на Доре, ее друзья припоздали, и я получила его только в прошлый сеанс связи. А когда мне звонила Энн, Питер с Хелен уже день как расстались. Даже если он не успел по какой-то причине позвонить мне тогда, он мог позже наговорить мне послание, и я получила бы их с Хелен записи одновременно.

Да нет, о чем это я? Он мог сам выйти на связь месяц назад, когда я была на гастролях, и, не застав, записать для меня свежее сообщение. Короче, если бы он захотел, я бы уже знала о его решении.

Итак, подведем итоги. Питер свободен. И он сделал выбор.

* * *

Трудно играть самый важный концерт на Орфесте с такими мыслями. Но столичная публика ждет нас, и выступление состоится уже через несколько дней.

Здесь живет самая многочисленная раса планеты – они малы ростом, но очень эмоциональны, громко реагируют, после каждого номера прыгают и кричат от восторга. Возможно, именно потому, что они так легко возбудимы, у них очень строгие нормы морали. Нет, они не пуритане, но даже сиденья в транспорте у них расположены на таком расстоянии, чтобы не прикоснуться случайно к соседу, а если подобное происходит, они многократно извиняются. Поэтому и зал, в котором мы выступаем, огромен – он растянут в ширину, хотя имеет низкий потолок со специальной системой акустики.

Руководитель нашего оркестра всякий раз организует гастроли по-разному. Моя мама недоверчиво улыбнулась бы, узнав, что столичная публика пришла сегодня ради меня. Почему-то я их любимица, меня преподносят в самом конце концерта как нечто экзотическое. Подозреваю, все дело в том, что остальных музыкантов они уже видели, а землянка у них впервые. И моя музыка сильно отличается от музыки других планет Конфедерации.

Мне надо выкинуть из головы мысли о Питере. Я решаю посвятить это выступление своим друзьям Чистым – Мельт-Тихцу и, конечно же, Осиэ-вэ, поэтому выбираю ту музыку, которая нравилась им. Мне кажется, они одобрили бы: это музыка из сказки, в которой уродливая деревянная кукла – заколдованный принц – защищает бедную девушку от Мышиного короля. Andante Maestoso… чудесная музыка, настоящее волшебство. И она призвана освободить меня от страдания и вернуть мне радость жизни. Не уверена, что у меня получается, зато орфестяне в восторге.

Концерт проходит словно во сне. Стою на поклонах рядом с остальными, публика просто беснуется. Они такие маленькие и неугомонные, что просторный зал кажется мне одной гигантской волной, шумной и нарастающей. Все прыгает, колышется, подскакивает и вопит.

В этой суматохе трудно не заметить нечто настолько неподвижное.

Но ведь волшебство закончилось с моей последней нотой. Тогда как… как это может быть?! Я скорее готова поверить, что у меня галлюцинации. Это, конечно, на нервной почве, нельзя было постоянно думать о нем. Но, сколько я ни пытаюсь сморгнуть, я продолжаю видеть его.

Питер Кэптэн – мой мрачный Дарк-Кэп – стоит у самого входа в зал, сложив на груди руки, и смотрит на меня поверх ликующей толпы орфестян насмешливым взглядом.

* * *

Я не помню, как спрыгиваю со сцены. Несусь со всех ног – ему навстречу. Непонимающий зал вокруг нас погружается в тишину, тысячи глаз смотрят на меня, но я никого не вижу. Никого, кроме него. Подлетаю к нему, но торможу за несколько шагов в неуверенности: не рассеется ли мираж?

Но вот насмешка слетает с его лица, от волнения его губы начинают дрожать, а в глазах появляется особое выражение. Он делает шаг мне навстречу, и следующее, что я помню, это то, что зажата в его объятиях и сама держу его так крепко, словно до сих пор не уверена, что он не исчезнет. Впрочем, захоти я освободиться, у меня бы не получилось. Его руки превращаются в оковы, сжимающие меня все сильнее. Наверное, теперь у нас одно дыхание на двоих – потому что мы задыхаемся.

Не знаю, сколько это продолжается, но когда мы, опомнившись, отрываемся друг от друга, если так можно назвать ослабление нашего иступленного объятия, то осознаем, что в зале по-прежнему царит полная тишина.

– Не хочу тебя расстраивать, – шепчу я, не отрывая губ от его шеи, – но теперь мы женаты.

На Орфесте не принято физически проявлять свои чувства друг к другу: здесь впервые обнимаются только на свадьбе, а публичные поцелуи приравниваются к брачной ночи.

– Отлично, – нервно смеется он, – а то до земной церемонии долговато…

Не знаю, как руководитель оркестра собирается закрывать концерт, я этого уже не увижу. Мы бегом покидаем зал через выход для зрителей. Теперь уже я без лишних разговоров веду его к себе домой. Я так боюсь пробуждения, что не произношу больше ни слова, страшась спугнуть волшебство. Питер тоже молчит, только его рука крепко сжимает мою.

Гостиница называется «Облака» и выглядит соответствующе. Каждый этаж состоит из несимметричного нагромождения пространств, по форме напоминающих облака разных форм и размеров. Моя комната на седьмом. Так что через короткое время мы оказываемся на седьмом небе – в буквальном и переносном смысле слова.

Но перед этим мы даже успеваем поговорить, правда, очень коротко. Я задаю лишь один вопрос – это единственное, что мне надо знать сейчас, чтобы поверить в реальность происходящего.

– Но как?! – восклицаю я, пока его губы знакомятся наконец с моими плечами, руками и уже приступают к другим частям тела. – Как ты мог попасть сюда… ведь… ведь… ближайший космолет будет здесь через восемь… почти девять месяцев?!

– Это если рейсовым пассажирским, – нетерпеливо объясняет он, оставляя другие объяснения до утра.

Того утра, которое впервые и навсегда приносит мне осознание: только он, Питер, – хозяин моего тела, страстный и сильный, но нежный и бережный. Только в его объятиях – я дома. И только в его глазах – я могу и хочу быть по-настоящему собой.

Но теперь у меня есть и другие вопросы.

– И ты… – произношу я, как только у нас появляются силы что-то произносить, – и ты теперь охладеешь ко мне, как считала Хелен?

Конечно, я в это не верю, но желаю, чтоб он опроверг, и желательно поподробней. Но Кэп – это Кэп, а не автор любовных романов.

– Конечно, – усмехается он. – Следующие пять минут я буду холоден как лед.

Но при этом он притягивает меня к себе и обнимает еще крепче. Он закрывает мне рот поцелуем, но теперь я не успокоюсь, пока не вызнаю все. Пытаюсь отстраниться от него, чтобы успеть спросить:

– А как же… как же три месяца испытаний, чтобы услышать и понять свои чувства?

– Ну, знаешь ли, – шепчет Питер, продолжая целовать мое лицо, – это если они… чувства… лепечут себе под нос… А вот если вопят во все горло… то, представь себе, трудно их не понять.

Но я не сдаюсь.

– А вы… жили у тебя… или у нее в квартирке… или…

Я резко сажусь, потому что то, что я сейчас представляю, может испортить мое счастье навеки.

– Или, – твердо отвечает Кэп, прерываясь, и садится рядом. – Алекс…

– Пожалуйста… только честно.

– Алекс, – говорит он серьезно и ласково обнимает меня, – я думаю, ей было очень плохо, но не мог ничего поделать с собой. Боюсь, я чаще ночевал на работе, чем у себя дома. Просто чтобы не встретить Хелен. Когда она уехала, оставив послание, я тут же отправил ей вдогонку свое, чтобы у нее не осталось иллюзий. Но как бы то ни было… согласись, она все же сумела…

Мы некоторое время молчим, и я с досадой сознаю, как мне жаль Хелен, которой и дня не дали обманываться.

– Я улетел на другой день после нее. Мне пришлось покружить по системе, но, знаешь, есть отличные парни, частники, они летают между планетами по своим торговым делам… всего несколько пересадок, и…

– Ты летел сюда целых два месяца?!

– Не мог же я просто сидеть и ждать сеанса связи с тобой!

Я пораженно смотрю на него.

– Значит, ты бросил работу?

– Нет. Я завершил ее. – Питер распрямляется.

Он укутывает меня в свое одеяло и начинает рассказ.

Однажды, когда я уже месяц как жила на Орфесте, он сидел на пересылке и наблюдал за поведением нескольких мутантов, находящихся за прозрачной перегородкой по ту сторону кабинета. Они иногда разговаривали – не с ним и не друг с другом, а как будто сами с собой. Это было довольно жутко, словно какие-то остатки нормальной человеческой речи случайно сохранились в бездушном теле. Питер то включал, то, не выдержав, выключал слышимость. Он пытался найти хоть что-то, что могло отличить мутанта в толпе.

А потом почувствовал такое отчаяние, такую беспросветность, что… На столе перед ним стоял мой подарок – хрустальный шарик на пирамидке-подставке, Питер никогда с ним не расставался. Но, оказывается, когда Плав передал ему мой последний привет, Кэп не понял, что это такое.

В этот раз он действовал по наитию – ему было плохо, он накрыл хрустальный шарик ладонью и несколько раз повернул вокруг своей оси, как обычную заводную шкатулку времен детства моей прапрабабки. Ну и, конечно же, услышал музыку – ту самую запись, которую сделал для нас Мельт-Тихц.

Сначала Питер был так поражен красотой звука, что не сразу заметил изменения в поведении тварей. Большинство из них заткнули уши руками, некоторые повалились на пол. Но самое странное случилось потом. Когда шарик воспроизвел последнюю мелодию, не слишком сложную, но трогательную и чистую, как выразился, бросив на меня странный взгляд, Кэп, все твари как одна потеряли сознание. Они попросту отключились! Питер бросился проверять, он связался с министром, и они отправились в тюрьму для мутантов. Результат оказался тем же.

Я слушаю Питера, но никак не могу поверить. Что это значит? Мутанты не вынесли нашей с Мельт-Тихцем музыки? Это так поразительно… Я даже не знаю, что сказать. Последняя мелодия? Интересно, а Питер в курсе, что…

– То есть они… думаешь, дело именно в той… ну, самой последней записи? – осторожно начинаю я, но уже вижу ответ в его глазах.

Однако в нем нет ни капли иронии.

– Мне объяснили гораздо позже, Алекс. Если бы не мутанты, я мог никогда не узнать, кто автор, – нахмурившись, говорит Питер, но добавляет негромко: – Хотя… не могу сказать, что не догадывался. Только боялся, что это так и есть.

– Почему – боялся? – Я поднимаю на него взгляд.

– Тебе рассказать, что я почувствовал, когда получил твой подарок?

Он смотрит мне в глаза: даже сейчас, когда я здесь, вся в его власти, я вижу в них след прошлой боли. Отвожу взгляд и смотрю на маленький столик перед диванчиком: там стоит мой собственный шарик. Питер невольно смотрит туда же и удивленно поднимает брови – он не знал, что их два.

– А где теперь твой? – спрашиваю я, внезапно испугавшись, что Питер отдал его министру.

– Со мной. Всегда, – кратко отвечает Питер, оставаясь очень серьезным. – Они сделали с него много копий.

– Но я… я играла ее для тебя… о тебе… – бормочу я, немного расстроенная. – А не… не для мутантов.

Есть что-то не слишком лестное, что моя музыка может быть для кого-то пыткой, даже если эти кто-то – несчастные погубленные твари.

– Алекс, Шопен тоже писал не для них, – усмехается Питер вместо того, чтобы рассказать мне, как ему понравился мой подарок. – Ты же мечтала спасти Чистых. Разве это не чудо, что это сделает твоя музыка?

– Значит, ты признаешь, что она хорошая? – с деланым безразличием спрашиваю я.

Ну, нет, этого он никогда не признает. В глазах у него появляется знакомое выражение – меня снова будут дразнить.

– Алекс, дело ведь не в качестве, а в сочетании факторов, – усмехается Питер.

На самом деле он прав: почему эта запись так подействовала на тварей? Мельт-Тихц, обладатель ненавистного тварям гена, играет мою мелодию, а я ведь тоже обладаю этим геном! А еще, если верить Осиэ-вэ, а ему я верю всегда, наши гены ценны каждый по-своему. Вспоминаю его теорию про плоды и корни. Значит, вместе мы – жизнь, в то время как несчастные зомби – смерть. Ответ этот приходит легко, словно его мне подсказывают, и я даже знаю кто.

Да еще на каком инструменте это сыграно – лучшем во всей Вселенной! Хрустальный шар изобрел Чистый, собравший все гармонии мира. Как странно и как, наверное, правильно, что мы вместе создали преграду черному замыслу. Если, конечно, прилустяне в ответ не придумают что-то еще.

– Теперь твою мелодию будут играть во всех космопортах Доры, – продолжает, улыбаясь, Питер. – И не только Доры. Она будет встречать прибывающих. Возможно, к ней так привыкнут, что она станет чем-то вроде приветствия на планетах Конфедерации.

– Вот уж не рассчитывала на подобную популярность! – буркаю я.

На самом деле, когда проходит первое потрясение, я ощущаю радость: как могла, но я выполнила свою миссию! Чистые будут спасены! Думаю так и тут же краснею, словно Кэп может подслушать мои пафосные мысли, а он не любитель громких слов. Но я представляю себя стоящей перед Осиэ-вэ, как тогда, в нашу первую встречу в парке, когда я приставала к нему, рассказывая о заслугах землян. И теперь мне уже не так стыдно перед ним.

Питер тем временем продолжает смотреть на мой шарик.

– Он это одобрил… – задумчиво произносит Кэп, и мне впервые кажется, что он не здесь, не со мной в этот момент.

– Кто? – не понимаю я.

– Чистый. Не помню, как его зовут. Я сказал министру, что разрешу использовать это открытие только после того, как его проверят Чистые. Ты понимаешь, Алекс? Я не хотел больше… ошибок.

Я киваю.

– И он пригласил нас в Стеклянный дом, – продолжает Питер.

– «Нас»?

– Да. Меня и Хелен. Она пришла ко мне в тот день на работу, хотела выяснить отношения. Она считала… – он невесело усмехается, – что прошло уже достаточно времени после твоего отъезда, чтобы я перешел к физическому исполнению своих обещаний. Мне так, правда сказать, не казалось. И, конечно, было не до разборок. Я как раз связался с министром и собирался в Стеклянный дом. Хелен не слишком доверяет Чистым… гм… боюсь, после того, как они пригрели и полюбили тебя.

Я вспоминаю свою жизнь среди них, впрочем, это никогда и не забывалось. Мне становится нестерпимо грустно, но благодарность, вторая часть моей ноши, освещает воспоминания.

– В общем, она отправилась туда со мной. К нам вышел твой музыкант… который, как сказал министр, и сделал эту запись.

– Мельт-Тихц, – шепчу я, и сердце мое сжимается от тоски по нему.

– Да, он. Я достал шар и хотел спросить… в общем, если честно, разговор получился странным. Я так и не сказал ни слова, да и он тоже. Мы постояли… и я думал о тебе, о твоей музыке, о том, как я… как я люблю тебя, Са-ша, – тихо произносит Кэп со своим невероятным акцентом и смотрит мне в глаза. – Как мне плохо без тебя и как я… как я совсем не могу так жить. И даже рассказал ему о слове, которое дал Хелен. И ты можешь смеяться, но мне казалось… что он все это слышит и знает, и даже рассказывает мне, как вы играли на вашем рояле, и что он тоже скучает по тебе. Вот клянусь тебе, но мы вроде как говорили!

– Я знаю, Питер, – мягко говорю я и кладу голову ему на плечо.

– Он… он спросил меня, откуда у меня шарик. Я объяснил, что ты подарила его мне. И он тогда посмотрел на меня как-то иначе. Мне показалось, оценивающе. А потом… одобряюще, что ли. И я сразу понял, точнее, он мне открыл, кто написал ту мелодию.

– Мельт-Тихц велел отдать шарик тому, кто мне дороже всех… – тихо говорю я, и мы некоторое время молчим, обнимая и целуя друг друга совсем иначе – как люди, которые могли никогда-никогда не увидеться и которых чудом вернули друг другу.

– Но что толку было тогда в его одобрении, – выдыхает Питер, – если б…

Я вспоминаю про Хелен.

– А Хелен? Что она делала?

– Сначала просто стояла, не понимая, что происходит. Потом Мельт-Тихц посмотрел на нее – как-то грустно и очень ласково, словно она болеет, а он принес ей лекарство. Долго смотрел. Хелен тоже смотрела на него. Сперва вызывающе. Потом мне показалось, что она вот-вот расплачется. А потом она развернулась и убежала. Я встревожился, но Мельт-Тихц остановил меня. Я вспомнил, зачем пришел, и попробовал объяснить это уже словами. Тем более что к нам спустилось еще несколько Чистых. Они внимательно меня выслушали. И потом один из них, который, мне кажется, был теперь их главным вместо…

Питер виновато поднимает на меня глаза.

– Вместо Осиэ-вэ, – негромко подсказываю я.

– Да… Вот он-то и возгласил так, как тогда… помнишь, как Осиэ-вэ провозгласил «расследование»? И этот тоже сказал всего одно слово: «Чистое!» И они все ушли. Министр объяснил мне, да я и сам понял, что все в порядке. Знаешь, мне прислали огромное вознаграждение. Якобы за идею. Ты уж меня прости, я только потом подумал, что половина его уж точно принадлежит тебе… но я все равно отослал все обратно, в Стеклянный дом. Понимаешь, чтобы действительно было «чистое». После всего, что мы, земляне, здесь натворили.

– Ты все сделал правильно, – твердо говорю я.

– Я знал, что ты так скажешь. И… конечно, может, это попросту совпадение, но мне кажется, Хелен с того момента и задумала свой отъезд. Она стала реже донимать меня, а через несколько недель она вдруг… Алекс, мы должны быть благодарны ей. Если бы не она… ты знаешь.

Я знаю и обещаю себе никогда не забывать об этом. Но мои мысли сейчас все еще в Стеклянном доме. Я думаю об Осиэ-вэ и его обещании – и после своего ухода продолжать осмыслять и растить меня. И гадаю, не было ли все это чудо плодами его непрекращающейся работы.

Но я не готова пока делиться подобными мыслями с Питером. Да и трудно говорить такие сложные вещи, когда находишься в его объятиях. Вместо этого я пытаюсь вернуться к реальности.

– А что будет дальше, Пит? Как ты сможешь остаться со мной? Ты будешь ездить со мной по гастролям и сходить с ума от безделья? Или захочешь вернуться на Дору?

Даже не скрываю, что замираю от страха при одной только мысли о новом расставании.

– Нет, – с довольным видом объясняет Питер. – Дело у меня теперь есть. Дору я оставил в полном порядке, и меня попросили, раз уж я собрался к тебе, действительно покататься с тобой по планетам Конфедерации. Пока ты будешь выступать, я смогу оценить систему безопасности на планетах. Может, что-то придумаю по ее улучшению.

– Надеюсь, твою должность на Доре займет не Виктор, – вырывается у меня прежде, чем я об этом жалею.

– Нет, не он, – хмурится Питер. – Я рекомендовал одного парня с Ветты. Впрочем, он будет со мной на связи. И – да, забыл сказать. Этот Мельт… Мельт-Тихц – он передал тебе… Когда я уезжал, я словно по наитию пошел к Стеклянному дому. Конечно, я не собирался туда заходить, просто хотел взглянуть напоследок. А он стоял возле дверей, словно ждал. И он пожелал нам с тобой… ну передал, не знаю как, но я понял… Он сказал: «Счастливого дома».

Я знаю, Мельт-Тихц ничего не передал бы мне просто так – значит, это не общие слова.

– А где будет наш дом, Пит? – спрашиваю я, задумавшись.

– Где и был, Алекс, – пожимает плечами Питер. – Конечно же на Земле. Даже если мы и не там.

Молчу, соглашаясь с ним всем сердцем. Однако мне кажется, Кэпу надоело разговаривать. Прерываю его новый порыв, предлагая вместо этого встать и позавтракать. Слова я сопровождаю делом и ласково отвожу его руки.

– А что тут с едой? – подозрительно спрашивает Питер, нехотя выпуская меня. – Я съел все консервы за два месяца полета.

– Не бойся, – смеюсь я, – мне тут готовят по земным рецептам. И вся обстановка создана лично для меня. Между прочим, я здесь звезда!

Я вызывающе смотрю на него.

– Как, разве уже не герой? – невинно спрашивает Кэп.

Вижу знакомую насмешку в его глазах и тотчас же завожусь:

– А ты вообще был на моем концерте? Ты застал мое выступление?

– А как же. Я прослушал всю вашу программу. Чайковского принимали тут на ура.

Из последних сил стараюсь не задавать вопрос, который, я знаю, он ждет. Но, конечно же, не выдерживаю.

– То есть тебе понравилось, как я играла? – уточняю я и уже знаю, что он ответит.

– Ну… – тянет Питер, – как тебе сказать… пожалуй, это стоило того, чтобы пересечь пол-Вселенной в почтовом отсеке.

Content

Галина Маркус
Ноктюрн для капитана