Кременштейн Берта Лейбашевна

Педагогика Г.Г. Нейгауза

Вопросы истории, теории, методики

Б. Л. КРЕМЕНШТЕЙН

Педагогика Г. Г. Нейгауза

МОСКВА, «МУЗЫКА» 1984

78

К79

Рецензент — профессор Л. Н. НАУМОВ

Кременштейн Б. Л.

К79 Педагогика Г. Г. Нейгауза. М.: Музыка, 1984, 89 с., нот. (Вопросы истории, теории, методики).

Автор анализирует педагогическую работу выдающегося музыканта, замечательного советского пианиста Генриха Густавовича Нейгауза, раскрывает секреты мастерства. Материалом послужили многолетние наблюдения за работой Нейгауза в специальном классе фортепиано Московской консерватории.

Предназначается для музыкантов-профессионалов. Издается впервые.

78

© Издательство «Музыка», 1984

Введение

Настоящая работа посвящена исследованию педагогической деятельности Генриха Густавовича Нейгауза — одного из создателей советской пианистической школы и музыкальной педагогики.

Педагогическая деятельность Нейгауза — весомая и живая часть всей советской музыкальной педагогики, впитавшая в себя прошлое и настоящее, прокладывающая пути в будущее. Как явление значительное, она достойна изучения сама по себе. Ведь работа с учениками художника такого ранга, как Нейгауз, и есть самое высокое, индивидуально неповторимое и в то же время типическое выражение лучшего, передового в современной музыкальной педагогике. Анализ педагогического творчества Нейгауза безусловно поучителен, и особенно для познания профессионализма в этой области в его конкретной форме. Здесь полностью выявляется известное положение диалектики о соотношении общего и единичного.

Педагогика Генриха Густавовича Нейгауза представляет собой целостную систему воспитания музыканта-исполнителя. Результативность этой системы — в неразрывном единстве цели, метода, содержания и форм работы. Поэтому педагогическая деятельность Нейгауза рассматривается в четырех аспектах, в каждом из которых автор стремился сохранить отношение к предмету исследования как целостному явлению.

Деятельность Нейгауза была многообразна. Он был великим музыкантом, замечательным пианистом, крупнейшим педагогом. Постичь и объяснить каждую сторону его деятельности можно только в связи с остальными. Главным для него всегда оставалось исполнительство. Артистичность натуры Нейгауза была естественной формой проявления его личности, она выражалась во всем — в поведении, в характере воздействия на окружающих. Он был артистом «до мозга костей», но в то же время педагогом по призванию. Две стихии — концертная деятельность и педагогика, постоянно взаимодействуя, оплодотворяли друг друга. Нейгаузу недостаточно было общаться только со своими учениками. Он всегда стремился «распространиться вширь» — давал множество открытых уроков, выступал во многих городах с беседами и лекциями. Он излагал свои мысли убежденно, настойчиво, в разных формах повторяя их снова и снова перед новой аудиторией, и пользовался любым поводом, чтобы выразить свои идеи как можно яснее, современнее, глубже, заразить всех влюбленностью в музыку. Он был «жаден» до дела и постоянно взваливал на свои плечи гораздо больше того, что может выдержать один человек: участвовал в работе комиссий и жюри, писал статьи и выпустил замечательную книгу; знал языки, любил и изучал искусство, философию, литературу; музыку помнил всеобъемлюще и играл все написанное для фортепиано, а также квартеты, симфонии, оперы; до последних дней жизни интересовался всем новым, хотел все осмыслить, всем овладеть. Конечно, общение с таким человеком было необыкновенно интересно, к нему стремились — учиться, послушать, посидеть на уроке, просто посмотреть...

Бесконечно притягательно было искусство Нейгауза-исполнителя. В нем сочетались размах и воля с необыкновенной теплотой и проникновенностью; стихия нарастаний, стремительное движение к кульминации, сжатие в едином порыве... и безмерная упоенность мгновением, лирическое созерцание, как бы застывшее в напряженном, непреодолимом стремлении «дойти до сути». Нейгауз — вдохновенный художник-романтик, игра которого вмещала весь диапазон эмоционально-поэтических состояний, был и умнейшим музыкантом-мыслителем, интеллектуальное начало проявлялось в его творчестве сильно и властно.

Органические свойства натуры Нейгауза, в первую очередь артистизм, сказались и в педагогике — в атмосфере уроков, их импровизационности, непосредственной реакции на все происходящее: урок приобретал черты художественного действия. Тем же артистизмом отмечено все написанное им. Характер изложения материала, язык, форма — все свободно. Он как бы беседует, и те, кто знал его, читая, слышат его голос, видят жесты. Да и любого читателя увлекает, воздействует на него не только сама мысль, но неповторимое обаяние Нейгауза — человека и художника, радость подлинного общения с ним.

В основе работы Нейгауза лежали его мировоззрение, просветительские идеи и подлинный демократизм. В действиях проявлялись черты его характера — нетерпеливая настойчивость, активность, заинтересованность в результате. Отсюда полемическая направленность высказываний. Повествовательность несвойственна Нейгаузу, он спорит и убеждает, не боясь крайностей, заостряя каждую проблему. Его деятельность — это всегда борьба, и в эту борьбу он вкладывал всю страстность своей натуры. В его книге «Об искусстве фортепианной игры» и во многих статьях заметны отголоски боев первых лет становления советской музыкальной культуры. Можно вспомнить «спор» с Ф. Бузони о возможности пения на рояле, требование играть Баха с педалью, критику заблуждений анатомо-физиологической школы, критическое отношение к некоторым моментам педагогической деятельности Л. Годовского.

После выхода в свет обеих книг Нейгауза появилась возможность взглянуть на этот род его деятельности в целом. Читая Нейгауза, видишь гражданина своей страны, человека, которого волнуют пути и темпы развития культуры. Отчетливо вырисовывается не только глубина профессиональных суждений, но и общественный темперамент деятеля; во всем видна широта взгляда и подлинный интерес к разносторонним явлениям современности. Суждения Генриха Густавовича о собратьях-пианистах, об артистах другого профиля, о советском искусстве всегда отмечены тонким художественным вкусом, стремлением найти и обозначить главное — идейную сущность искусства (как близкого, так и чуждого ему направления), его этическую, нравственную ценность. При этом Нейгауз в первую очередь выявляет положительное, прогрессивное, критика его неизменно доброжелательна. В то же время он непримирим к вульгаризаторам в искусстве, к проявлениям дурного вкуса, отсталости, к тем организационным недостаткам, которые тормозят развитие отечественного музыкального образования.

Хочется обратить внимание читателей еще на одну особенность литературного наследия Нейгауза. Все написанное им в последние годы жизни в той или иной форме обращено к педагогике. Подводя итоги, как бы в сомнении оглядывая пройденный путь, Генрих Густавович снова и снова ставит «наболевшие вопросы», размышляет о возможности иных путей. Он критически пересматривает и строго оценивает свою работу с учениками. Но несмотря на собственную придирчивость, утверждается в своей правоте. Иначе и быть не могло. Ведь педагогические принципы Нейгауза покоятся на глубоко продуманной прогрессивной основе.

Философским основанием педагогики Нейгауза явилась материалистическая диалектика: отношение к искусству как форме отражения действительности; признание объективных закономерностей искусства и необходимости их познания; умение видеть все в движении, в развитии; забота о причинно-следственных связях как в поведении и в жизни, так и в анализе произведений. Эстетические принципы рождались из ощущения поэзии как сущности и сердцевины каждого вида искусства. Нейгауз стремился постичь содержание художественных творений во всей их глубине и полноте, преклонялся перед красотой и совершенством формы. Из профессиональных принципов Нейгауза важнейшие — создание замысла путем проникновения в поэтическую сущность и идейный смысл сочинения, высокое качество пианистического воплощения и взаимодействие этих двух сторон исполнительской работы. Этической основой воспитания учеников были: осознание своей принадлежности обществу и служение ему; дисциплина, чувство долга; внимание и уважение к людям, к их труду, признание права каждого на собственную точку зрения, на свой исполнительский замысел.

Нейгауз влияет на наше музыкальное искусство уже более шести десятилетий. Идеи «школы Нейгауза» распространились по всей стране, многие из рекомендованных им форм работы стали практикой повседневности. Поэтому и большинство положений нейгаузовской педагогики окажутся знакомыми читателю. Но подлинный педагог опирается на известные истины не по указке, получив их «из чужих рук», а непременно заново открывая и проверяя их в своем труде, в действии. Все положения методики Нейгауза добыты им самостоятельно и проверены на собственном опыте. Его указания ценны и плодотворны, в них ощущается дыхание жизни, они глубоко содержательны, диалектичны и по природе своей художественны.

Повторение в педагогике неизбежно. Нейгауз и сам упорно возвращается ко многим положениям. Но выбираемые им истины — опорные «краеугольные камни», на которых держится сама возможность передачи опыта, накопленного старшими поколениями. Эти истины надо повторять, они должны быть впитаны и усвоены так, чтобы стать плотью и кровью профессионального сознания молодого специалиста. Педагогический опыт Нейгауза необходимо изучать. Однако, распространяясь повсеместно, даже самые плодотворные идеи обрастают словесной шелухой, вульгаризуются, и трудно в привычном распорядке занятий найти живое зерно, отличить проявление поэтической сущности от формально правильного решения, понять разницу между провозглашением идеи и проведением ее в жизнь. За творческое отношение к наследию Генриха Густавовича Нейгауза нужно бороться.

Учитель музыки

Свою главную цель педагога Г. Г. Нейгауз обозначает предельно кратко: «Я учитель музыки». Смысл этих слов широк и вмещает все богатство и многообразие его педагогических принципов и приемов.

Известно, что все формы работы в исполнительском классе конденсируются в изучении музыкального произведения. В ходе работы встает ряд проблем, и образуется цепочка неразрывно связанных между собой задач и целей. Чтобы понять, как выстраивался этот ряд в педагогике Нейгауза, нужно опять-таки начать с Нейгауза-исполнителя.

Нейгауз-пианист обладал редким по силе и убедительности даром прочтения музыки. Его толкование произведения казалось самым верным, самым близким авторскому замыслу. Слушая его, каждый думал: «Вот истина, иначе нельзя». Это впечатление коренилось в артистической воле Генриха Густавовича и, конечно, зависело от принципиальной позиции его как исполнителя. Нейгауз-исполнитель, изучая произведение, стремился все более и более проникнуть в дух и творчество композитора. И Нейгауз-педагог, занимаясь с учениками, в первую очередь воспитывал в них интерес и внимание к содержанию музыки. Необходимо отметить, что эстетической (философской) терминологией Нейгауз пользуется весьма свободно, как принято в обиходе. Так, для него слова: «содержание», «художественный образ», «поэтический смысл» в применении к музыкальному произведению означают примерно одно и то же, это понятия одного порядка и при этом взаимозаменимые. Но важно здесь то, что для него содержание — главный иерархической принцип исполнения (IV, 1, 12)[1]. Многократно Генрих Густавович говорит об этом: «...Пианист... в звуках раскрывает смысл, поэтическое содержание музыки» (IV, 1, 73—74) и далее: «Пианисту, играющему перед аудиторией, нужно прежде всего содержание». Не случайно книгу «Об искусстве фортепианной игры» открывает глава, посвященная художественному образу музыкального произведения. Нейгауз не может говорить о музыкальном исполнительстве и музыкальной педагогике, не выяснив предварительно, с чем именно придется иметь дело. Для него художественный образ музыкального произведения — это «сама музыка, живая звуковая материя, музыкальная речь с ее закономерностями и ее составными частями, именуемыми мелодией, гармонией, полифонией и т. д., с определенным формальным строением, эмоциональным и поэтическим содержанием» (IV, 1, 17). А метод занятий, по его словам, «вкратце сводится к тому, чтобы играющий как можно раньше... уяснил себе то, что мы называем „художественным образом“, то есть содержание, смысл, поэтическую сущность музыки, и досконально сумел бы разобраться (назвать, объяснить) с музыкально-теоретических позиций то, с чем он имеет дело. Эта ясно осознанная цель и дает играющему возможность стремиться к ней, достигать ее, воплотить в своем исполнении» (IV, 1, 12; выделено мною. — Б. К.).

Итак, первое определяющее звено в иерархически выстроенной цепочке проблем — овладение художественным образом, постижение содержания музыки. Вывод Генриха Густавовича: «...Учитель игры на любом инструменте... должен быть прежде всего учителем музыки, то есть ее разъяснителем и толкователем» (IV, 1, 188) естественно вытекает из этой позиции. Так Нейгауз подводит читателя к идее комплексного метода преподавания, при котором учитель «должен быть одновременно и историком музыки и теоретиком, учителем сольфеджио, гармонии, контрапункта и игры на фортепиано» (IV, 1, 189). В этих словах установка Нейгауза — педагога специального класса, и она удивительно современна.

Когда в специальном классе изучается какое-либо произведение, ближайшей видимой целью является исполнение, в котором, как говорил Нейгауз, художественно-музыкальное намерение играющего должно быть доведено до полной ясности. Этим определяется второе звено — звуковое решение художественного образа, музыкально-звуковые намерения исполнителя.

Следующее, третье звено — это техническая работа. Ведь на пути к воплощению музыкально-слухового представления пьесы много внимания, времени и сил отнимает преодоление трудностей — «сопротивления материала». Однако Нейгауз не допускает даже мысли о том, чтобы учить в первую очередь фортепианной игре. Систематизируя последовательность (причинную, иерархическую связь звеньев) в работе исполнителя, он утверждает: «...Первое — „художественный образ“ (то есть, смысл, содержание, выражение, то, „о чем речь идет“); второе — звук во времени — овеществление, материализация „образа“ и, наконец, третье — техника в целом как совокупность средств, нужных для разрешения художественной задачи, игра на рояле „как таковая“, то есть владение своим мышечно-двигательным аппаратом и механизмом инструмента» (IV, 1, 69). Еще сильнее эта мысль выражена дальше: «...От образа — к его воплощению, от поэзии... — через музыку — к художественной фортепианной игре» (IV, 1, 200). Высказанный как формула занятий исполнителя, этот тезис определяет направление и конечную цель педагогической работы Генриха Густавовича.

Нейгауз осознавал необходимость воспитывать музыкальную и психическую свободу ученика, что при комплексном методе позволяло раскрыть широту интересов, целей и обязательств, которыми и определялась для него деятельность учителя музыки. Специально отметим, что протест против обучения фортепианной игре «как таковой», столь резко выраженный Нейгаузом, начисто исключает в его представлении тот вид работы с учениками, когда все заботы учителя ограничены стремлением «получше сделать вещь». Нейгауз всегда (именно всегда, хотя в начале педагогической деятельности это делалось, как он признает, бессознательно) стремился стимулировать духовное развитие учеников, максимально поднимать их творческие возможности, добиваться, чтобы исполнение обрело определенную художественную ценность. Под этим подразумевалось нечто значительно большее, чем простое выучивание, когда «все выходит». Нейгауз говорит: «Я думаю, что задача укрепить и развить талантливость ученика, а не только научить „хорошо играть“, то есть сделать его более умным, более чутким, более честным, более справедливым, более стойким (продолжать не буду!), есть реальная, если не вполне осуществимая, то диктуемая законом нашего времени и самого искусства в любое время диалектически оправданная задача» (IV, 1, 34). Как видно из этих слов, чисто человеческие качества для Нейгауза являются необходимой частью того комплекса, который позволяет достигнуть достаточного уровня художественной деятельности. Более того, он ставит понятие талантливости, художественности исполнения в прямую зависимость от качеств личности. В результате многолетних размышлений Нейгауз пришел к знаменательному выводу: «...Достигнуть успехов в работе над „художественным образом“ можно лишь непрерывно развивая ученика музыкально, интеллектуально, артистически, а следовательно, и пианистически, иначе воплощения-то не будет!» (IV, 1, 31). И далее, перечислив, что для этого нужно делать, заканчивает мысль: «...А главное — дать ему почувствовать (и чем раньше, тем лучше) этическое достоинство художника, его обязанности, его ответственность и его права» (IV, 1, 31). В этих словах Нейгауз фактически изложил программу работы педагога, наметил все аспекты воздействия на ученика. Так глубоко понимаемый комплекс целей учителя музыки приводит Нейгауза к идее всестороннего воспитания ученика — важнейшей идее педагогики.

Главная цель педагогической работы, по Нейгаузу, — воспитание музыканта и человека, личности, воспитание через музыкальное обучение и развитие, через общение. Показательной для него была мысль, что самый прямой путь музыкального развития — постоянное общение с музыкой, ознакомление с ней в слушании, в собственном музицировании. Вот его слова: «В порядке критики и самокритики скажу, что музицирование, игра в четыре руки и т. д., которые я считал самым лучшим средством развития таланта... я... практиковал очень редко» (IV, 1, 197). Формы широкого ознакомления с музыкой, которые рекомендовал Нейгауз, были разными. Он поощрял присутствие студентов на уроках, когда играли их товарищи, одобрял стремление знать как можно больше музыки. «Не понимаю того ученика, который, получив задание учить 31-ю сонату Бетховена, не попытался бы выучить заодно 30-ю и 32-ю», либо: «Если Вам заданы шесть прелюдий Шопена, естественно принести на урок все двадцать четыре», — говорил он[2]. Сам Нейгауз использовал любую возможность просвещать. Вспоминается, как на государственном экзамене в Киевской консерватории (коллоквиум, 1947), будучи председателем Государственной экзаменационной комиссии, Нейгауз задал дипломнице, игравшей накануне сонату ор. 110 Бетховена, вопрос о сонате ор. 109. А затем сел за рояль и долго играл, показывая последние сонаты Бетховена, превратив таким образом коллоквиум в лекцию и вместе с тем в праздник искусства, который всем присутствовавшим запомнился на всю жизнь.

Этическое и эстетическое воспитание учеников Генрих Густавович осуществлял постоянно. Важно было не только то, что говорил Нейгауз, но каким он был, как вел себя, что делал. Он знал и любил искусство и умел заразить всех своим отношением к поэзии и поэтам, живописи и художникам. Глубокое преклонение перед крупной личностью чувствуется во многих его высказываниях. Вот, например: «...Мы... знаем, что так называемый великий человек — такой же продукт своего времени, как и всякий другой, но мы также знаем, что такой продукт, если он называется Пушкиным или Моцартом, принадлежит к самому драгоценному, что родила наша грешная земля» (IV, 1, 16). Искреннее чувство сквозило и в отношении Нейгауза к Листу, к А. Швейцеру, жизнь и человеческая сущность которых, их стремление служить людям вызывали его преклонение. Интересны с этих позиций воспоминания о Годовском, в разных контекстах звучащие в книге «Об искусстве фортепианной игры». Во всех высказываниях, которые касаются узкопрофессиональной стороны дела, неизменно чувствуется глубокое уважение, восхищение и любовь Генриха Густавовича (IV, 1, 22—24, 120, 123, 194). Но, рассказывая об отношении Годовского к ученикам, особенно малоспособным, Нейгауз оценивал его деятельность с позиций активного члена нашего социалистического общества, и эта оценка откровенно отрицательна (IV, 1, 34).

Велика была сила и личного примера Нейгауза. Генрих Густавович был наделен высоким чувством гражданского долга. Артистическая свобода в поведении и во всем жизненном укладе не мешала ему в общественном смысле быть безупречно дисциплинированным. Он считал невозможным отменить занятия перед очередным концертом; непременно участвовал в разных жюри, комиссиях, заседаниях, советах; терпеливо выслушивал всех, кто к нему обращался за поддержкой, проявлял заботу, многим помогал. Он ценил бескорыстие, благородство, способность к настоящей дружбе, основанной на общности творческих интересов. С искренним чувством и пониманием говорит он о дружбе Гёте и Шиллера, Рахманинова и Метнера (III, 25). Беседы с учениками, поступки, форма поведения — все это не проходило бесследно. Благотворное влияние его было громадно.

В процессе воспитания учеников немалое значение имело отношение Нейгауза к труду. Он сам работал много и внушал постоянно ученикам: чем талантливее музыкант, тем больше он должен работать. Его беспокоила перегруженность учебных планов консерваторий потому, что из-за этого не оставалось достаточно времени для повседневной профессионально необходимой работы. Но если кто-нибудь из молодых пианистов жаловался на профессиональную занятость («Нужно самому много заниматься, а тут еще и ученики!»), Генрих Густавович приходил в ярость. В его понимании повседневная творческая многочасовая работа и есть нормальное, более того, счастливое состояние... Однако не всякий труд хорош. Нейгауз резко восстает против бессмысленного, механического труда. Идея целенаправленности, результативности работы — тоже ведь идея этическая. Вот интересное признание: Нейгауз говорит, что преодолевал технические трудности «...благодаря трем причинам: ...обостренному соображению, упорному желанию добиться результата, несмотря ни на какие препятствия, и долготерпению», — и делает вывод: «Таков, я думаю, график всякого успешного труда, когда человеком руководит настоящая страсть, то есть желание, помноженное на волю» (IV, 1, 138—139). Подобное отношение к делу и глубокая заинтересованность во всестороннем и скорейшем развитии ученика приводит Генриха Густавовича к сознательному стремлению «сделать как можно скорее и основательнее так, чтобы быть ненужным ученику, устранить себя, вовремя сойти со сцены, то есть привить ему ту самостоятельность мышления, методов работы, самопознания и умения добиваться цели, которые называются зрелостью, порогом, за которым начинается мастерство» (IV, 1, 187).

Анализируя и оценивая свой педагогический труд, с удовлетворением вспоминает Нейгауз беседы с учениками, ту форму общения, которая более всего соответствует его представлению о своей роли — руководителя, старшего товарища. «Именно эта сторона педагогики — самая ее привлекательная, самая захватывающая и отрадная сторона. Не только потому, что здесь профессиональная педагогика становится понемногу настоящим воспитанием, но главным образом оттого, что это чистая форма общения и сближения людей на основе общей преданости искусству и способности что-то создавать в искусстве» (IV, 1, 192). Можно прибавить к этому также мысль Нейгауза о том, что занятия искусством — особенно плодотворная почва для воспитания, так как здесь легче открывается все чистое, все лучшее, что заложено в человеке.

Нейгауз был последователен в своих поступках, идеи свои стремился претворить в жизнь. В его работе с учениками воплощены главные направления и основные принципы, от которых он не хотел и не мог отступать. Отношение Г. Г. Нейгауза к музыкальной педагогике в целом естественно вытекает из его художественного credo. Он говорит: «Недостаток большинства книг по методике в том, что они не ставят основные эстетические вопросы во главу угла, не ставят их на первом плане. Все должно исходить из музыки, от ее понимания. Надо направлять внимание ученика в сторону музыки; и не просто музыки, а всего того, чем она живет, в сторону чувств, душевных переживаний, мыслей»... И далее: «Цель, ясное понимание рождает средства. Мы обладаем невероятным количеством органических возможностей... Сообразно с художественными требованиями надо применять свои возможности» (I, Предисловие). Нуждается ли подобное высказывание в дополнительных комментариях? Напомним, что Нейгауз никогда не ограничивался узким, сугубо технологическим уровнем решения музыкально-педагогических проблем. Его статьи, посвященные вопросам воспитания музыкантов («Об опыте обмена опытом», «Мейстершуле», «О репертуаре пианистов», «Играть не меньше четырех часов в день», «Опять Моцарт и Сальери» и др.), свидетельствуют о глубине и широте охвата любого вопроса. Здесь проявляется позиция Нейгауза — общественного деятеля, его заинтересованность в развитии культуры народа. Вспомним его убеждение в том, что учить надо всех, что необходимо изучать и учитывать все степени одаренности учащихся — «от музыкально почти дефективных до гениальных со всеми промежуточными звеньями» (IV, 1, 184). Соответственно, и задачи обучения музыке тоже следует понимать широко: «...C одной стороны, обучение музыке и музыкальной грамоте... есть общекультурное дело, что... так же обязательна для культурного человека, как изучение языка, науки об обществе, математики, истории, естественных наук... С другой стороны, музыкальное воспитание охватывает также тех исключительно одаренных, призванных, которым суждено быть производителями музыки — творцами и исполнителями» (IV, 1, 73). Таким образом, сущность и специфика педагогической работы Нейгауза, его системы, определяется сознанием важности стоящей задачи. Отсюда вытекает и следующее, едва ли не важнейшее положение нейгаузовской педагогики, — он верит в силу педагогического воздействия, видит социальный смысл труда музыканта-педагога. В Нейгаузе полностью отсутствовало высокомерие, присущее иным деятелям искусства, которые мнят себя «избранными», а свои дела и идеи — недоступными для всеобщего понимания. Он считал, что истинно прекрасное нужно всем и воздействует на всех. Вместе с тем он отлично понимал и теневые стороны педагогической работы музыканта и с горечью признавался: «Одно из самых тяжелых переживаний для педагога — сознание, как мало (сравнительно) может он сделать, несмотря на все его честные усилия, если ученик малоспособный...» (IV, 1, 186). Казалось бы, неутешительные рассуждения. Но Нейгауз тут же приходит к «оптимистической формуле: таланты создавать нельзя, но можно создавать культуру, то есть почву, на которой растут и процветают таланты. Круг замыкается — наш труд оправдан» (там же).

Вера Нейгауза в смысл и конечный результат педагогической работы музыканта коренится также в доверии к творческим возможностям личности. «Чему можно учить, чему невозможно? Вот один из важнейших вопросов художественной педагогики»,— пишет Нейгауз в последней, неоконченной книге. Сочувственно цитируя парадокс Н. Голубовской: «Учить надо только тому, чему нельзя научить», Генрих Густавович называет его «диалектически оправданным положением», которое хорошими музыкантами-педагогами постоянно проводится в жизнь. И далее: «Обучение, особенно в искусстве, есть один из видов познания жизни и мира и воздействия на него. Чем рациональнее и глубже оно будет, чем больше в нем будут господствовать силы разума и нравственности (что для меня одно и то же), тем вернее мы дойдем наконец до некоего иррационального начала в нашем деле... но ведь жить в этом мире мы должны, делать его лучше в меру наших сил мы должны, об этом именно и говорит парадокс профессора Голубовской. Другими словами, это вопрос творчества, а там, где нет творчества, там и жизни нет» (IV, 2, 49). К этому высказыванию, определяющему направление и смысл занятий с учениками, примыкает одна из самых плодотворных идей педагогики Нейгауза, своего рода «требование максимума», которое гласит: «Только требуя невозможного, можно добиться всего возможного», — и характеризует «методический тонус» всей и всякой работы Генриха Густавовича Нейгауза.

Как видно из сказанного, воспитательная платформа Нейгауза была достаточна широка. Он утверждал, что способы воздействия на ученика в практике педагогической работы беспрерывно меняются и бесконечно разнообразны. Но требовал при этом неуклонного сохранения направленности к цели и всегда оставался верен принципам, которые впрочем, осуществлял в очень свободной, подчас неожиданной форме. Эти принципы суть фундамент его педагогики, высшим смыслом и главной целью которой было воспитание человека и музыканта.

О диалектике

В основе рабочего метода крупной личности, будь то общественный деятель или ученый, художник или педагог, лежит определенный подход ко всему сущему, особый способ анализа и оценки явлений действительной жизни. Метод покоится на мировоззрении и проявляется в деятельности.

Нейгауз был широко и разносторонне образован. Сфера его интересов включала многое — искусство, науку, человеческие отношения. Одним из глубоких пристрастий Нейгауза была философия — наука о законах развития природы, общества, мышления — метод познания и преобразования мира. С юных лет Нейгауз штудировал труды Канта и Гегеля, древних и современных философов. С марксизмом, по собственному признанию, познакомился уже в годы революции, но сразу и безоговорочно принял его. Диалектический материализм оказался близок активной нейгаузовской натуре. «Когда я впервые узнал эту формулу [„Философы лишь различным образом объясняли мир, дело же заключалось в том, чтобы изменить его“; V, 1, 4. — Б. К.], я сразу понял, что это формула творчества в любой области! Именно, понять и изменить!» (IV, 2, 124).

Анализируя метод работы Нейгауза, очень важно напомнить: он был прежде всего артистом, художником. Поэтому мы тщетно пытались бы найти в его рассуждениях и письменных высказываниях строгую доказательность научного изложения, цепь логически непогрешимых посылок и умозаключений, в которой все звенья связаны и выстроены в единый ряд. Мысль Нейгауза течет свободно, не скованная никакой схемой. Его раздумья по поводу той или иной проблемы искусства, мастерства, профессионализма обогащены яркими ассоциациями, образными сопоставлениями, он легко отклоняется, возвращаясь потом (однако не всегда!) к исходным позициям, перескакивает через какие-то ступени, выводя проблему на самый высокий уровень. Мышление Нейгауза — мышление художника. Ему присуща образная форма. Раздумья Генриха Густавовича имеют эстетическую ценность, доставляют радость и при всем этом безусловно убеждают и учат.

Основные идеи и положения марксизма восприняты Нейгаузом живо и глубоко, он мыслит органично и органично действует в соответствии со своими убеждениями. Философские категории для него — не просто слова. Материалистическая диалектика в понимании Нейгауза — способ мышления и орудие познания, необходимая, неотъемлемая принадлежность всякого творчества, рабочий метод. А в педагогике сознательное обращение к диалектике — важная отличительная, сугубо «нейгаузовская» черта. «Одним из самых увлекательных занятий для меня как человека, размышляющего об искусстве, и педагога является исследование и анализ законов материалистической диалектики, воплощенных в музыкальном искусстве, в самой музыке, а также в ее исполнении столь же определенно и ясно, как они воплощены в жизни, в действительности» (IV, 1, 250—251).

Понимание сущности музыкального искусства нашло свое выражение в известных высказываниях Нейгауза о возможностях музыки как формы отражения действительности, о границах того, что может быть ею выражено: «То, что музыкант приобретает в познании, высказывается им в творчестве или исполнительстве. И поэтому я вправе высказать парадоксальную мысль: все познаваемое музыкально» (IV, 1, 39). И далее: «Вот почему можно говорить о философском содержании многих сочинений, особенно Баха, Бетховена и других». Бесспорно, глубина и серьезность, искренность и страстная поглощенность делом основаны именно на убеждении Нейгауза, что в музыке могут найти своеобразное выражение все явления жизни. Своеобразие же заключается в том, что средства музыкальной выразительности специфичны: сфера их возможностей — всякое переживание, эмоциональная реакция на увиденное, услышанное, познанное. Но при этом в музыке находят выражение мысли и чувства, порожденные явлениями действительной жизни.

Все сущее в жизни и в искусстве Нейгауз воспринимает в движении, в развитии. Этим определяется его подход к жизненной ситуации, к ученику, к музыкальному произведению, даже к проблеме воспитания пианистического мастерства. Каждое явление он стремится охватить в целом, понять его специфику, его место в цепи взаимосвязанных и взаимообусловленных явлений. Так рождается своеобразная двойственность в отношении к любому «предмету рассмотрения»: с одной стороны, явление рассматривается само по себе, в собственном значении и в становлении; с другой стороны — как частица некоего целого, как звено в общем потоке жизни. Этот важнейший принцип можно наблюдать на самых разных примерах, от проблем «глобального» значения до «частных случаев». В свете подобного принципа исследования история искусства и общества в целом получают как бы два измерения: последовательное развертывание во времени и временное «существование в пространстве». Благодаря такому взгляду становятся понятными преемственность явлений искусства, родство стилистических признаков произведений разных эпох и различных национальных школ. Естественно, плоды труда предшествовавших поколений творцов находят выражение в творчестве наших современников и таким образом продолжают жить. Все это относится и к музыке. Нейгауз испытывал явное удовольствие, отмечая родственные интонации в произведениях композиторов, казалось бы противоположных творческих устремлений. К примеру, он умел во второй части сонаты Шумана g-moll услышать «скрябинские зовы» (III, 19). Мысль о взаимосвязи явлений искусства находила свое «предметное» воплощение в ряде интересных и неожиданных параллелей. Так, в книге «Об искусстве фортепианной игры» Нейгауз сопоставляет фрагменты из музыки Шопена, Вагнера, Скрябина (IV, 1, 200—202). В классе каждое произведение рассматривалось как часть наследия данного композитора и творение своей эпохи, принадлежащее определенной национальной культуре. Но оно же изучалось как целостный организм, имеющий свой сокровенный смысл, свой поэтический язык, свои выразительные особенности. Деталь пьесы тоже не только имеет прошлое и будущее, она выразительна сама по себе. Эту ее «двойную» выразительную функцию следовало заметить, понять и воплотить в исполнении. Именно поэтому, когда Генрих Густавович анализирует музыкальное произведение, выразительное значение каждой детали рассматривается им в контексте и с явным стремлением проследить за ее «предысторией и результатом». Вот высказывание, весьма точно характеризующее нейгаузовский метод анализа пьесы: «...Анализируя какое-нибудь место, какой-нибудь фрагмент большого произведения, невозможно не углубиться в то, что было раньше, что привело к данному месту (так доходишь обыкновенно до самого начала), а также не размышлять о будущем, о том, куда этот отрывок приведет (тут доходишь до конца сочинения). В таких случаях с особенной ясностью сознаешь и чувствуешь, что музыкальное произведение есть процесс единый и целостный, и чем яснее это сознание, тем понятнее становится музыка» (IV, 1, 208). Конечно, анализ подобного рода лежит в основе исполнительского чувства формы.

В этом аспекте понятно, почему постоянно на уроках с неослабевающим интересом и восхищением Нейгауз прослеживал в Фантазии f-moll Шопена «историю элемента» (пример 1). Все должны были услышать и понять, как этот робкий и жалобный мотив, пройдя ряд превращений, преобразуется в торжествующий вопль валторн. Несомненно, в подобной работе проявлялось понимание процесса музыкально-исполнительского развития образа-интонации и возможность сопоставления этапов этого развития, скрепляющих форму, «сжимающих» течение времени.

Так же и мимоходом брошенная характеристика первого мотива сонаты d-moll ор. 31 № 2 Бетховена: «„Лозунг“, столь чреватый будущим» (IV, 1, 179) — для студентов-исполнителей обретала силу и значение мотива «сквозного действия», пронизывающего не только первую часть, но и всю сонату. В произведениях малой формы Нейгауз тоже умел найти важную деталь, придающую исполнению характерность и единство. Например, в этюде Шопена cis-moll ор. 10 это был начальный затактовый возглас.

Указания подобного рода помогали ощутить музыкальное произведение как сложное единство множества «прекрасных мгновений» внутри целостноного процесса развития.

Отношение Нейгауза к педагогической работе, к ученикам, к любой методической проблеме строилось на тех же принципах. Его занимали вопросы музыкального образования (всеобщность, комплексный метод, начальный период обучения). Воспитание музыканта Нейгауз стремился охватить в целом, как движение от исходных позиций к такому уровню развития, который обусловливает постоянное совершенствование (напомним, что он называл зрелость «порогом, за которым начинается мастерство»; см. с. 11). В своих книгах он с различных сторон затрагивает эти вопросы, и всегда здесь явственно проступает его диалектический подход. И в классе неизменно проявлялась эта двойственность: занимаясь на уроке с отдельным учеником, Генрих Густавович в то же время рассчитывал на всех присутствующих — обращался ко всем, всем был интересен. Педагогическое мастерство помогало ему понять разнохарактерные возможности и, казалось бы, противоположные интересы слушателей, найти такую форму указаний, которая примиряла непримиримое и давала блестящие результаты, — студенты обретали профессионализм, любовь к делу и веру в свои силы. Специфика «нейгаузовского подхода» заключается в том, что ему удавалось сохранить двуединый принцип отношения к ученикам так же, как к явлениям жизни: каждый ученик был для него личностью со своими, одному ему присущими качествами, но вместе с тем и участником общенародного процесса распространения музыкальной культуры[3]. То, что было частью в одном случае, оказывалось целым в другом.

В своеобразной форме проявлялось стремление Нейгауза глубоко изучить проблему, охарактеризовать ее специфичность. Он любил определять «начала» и «концы» явления. Обычно разговор о «начале» и «конце» возникал сразу, знаменуя собой отношение к данному явлению как объекту познания. Нейгауз исследовал предмет в присутствии всех слушателей, приучая их к пытливости, гибкости мысли, стремлению проникнуть в существо дела. «Начало» и «конец» естественно означали, с одной стороны, наличие промежуточных стадий (звеньев, точек) — то есть явление воспринималось как процесс, в движении. С другой стороны, те же понятия, очерчивая границы явления, вносили качественную и количественную определенность, не позволяли ему «затеряться». Применялись эти понятия в самых различных ситуациях и по отношению к проблемам разного типа. Вспомните исследование границ фортепианного звука («еще не звук» и «уже не звук») или другую мысль, о пятых пальцах-«кондукторах». Сопоставление крайностей («начала» и «конца») есть и в размышлениях Нейгауза о границах дозволенного в толковании музыки (см. IV, 1, 195—217). Мы также можем вспомнить знаменитое: «Играть на рояле — легко», — после которого почти сразу говорится: «...Самое трудное — играть очень долго, очень громко и очень быстро. Между этими двумя пределами (я уже говорил, что люблю устанавливать „начала и концы“ любого явления), лежит, в сущности, вся фортепианная техника, рассматриваемая как физический двигательный процесс» (IV, 1, 97—98) и т. д.

Мы специально напоминаем здесь самые разные по характеру и глубине высказывания Нейгауза. Во всех виден общий принцип: проблема рассматривается с разных сторон и в движении. При этом важно отметить стремление проникнуть в сущность явления, познать законы, которым оно повинуется, внутренние силы, стимулирующие его развитие.

Великолепным примером нейгаузовского подхода к проблемам, связанным с делом всей его жизни (с музыкальным исполнительством, строительством музыкальной культуры, с воспитанием музыканта и его мастерства), может служить книга «Об искусстве фортепианной игры». Конечно же, в ней проявляется диалектика в подходе к каждому вопросу и к теме в целом. Несмотря на четкое деление по главам и разделам — о ритме, о звуке, о педали и др., — все эти вопросы постоянно переплетаются. Говоря о звуке, Генрих Густавович излагает, казалось бы, узкотехнические вопросы, в главе о ритме не меньше внимания уделяет звуку. Такое переплетение автор объясняет неразрывной связью элементов пианистического искусства и всех сторон воспитания музыканта. На неискушенного читателя подобная манера изложения может произвести впечатление беспорядочности. На деле же многообразие и неразрывное единство всех компонентов живого процесса Нейгауз показывает так, как это и происходит в действительности. Благодаря этому ему удается сохранить внутреннюю жизнь и художественный смысл каждой из проблем, ее творческий характер. Музыкально-пианистические и педагогические вопросы освещаются полно и глубоко.

Отмечая в каждом явлении возможность развития, Нейгауз постоянно ищет его внутренние движущие силы: «Как интересно и поучительно проследить законы борьбы противоречий, проследить, как теза и антитеза приводят к синтезу в искусстве точно как в жизни!» (IV, 1, 251). И действительно, этот интерес проявляется уже в самой постановке каждой проблемы. Бесспорно, его в первую очередь волнуют самые «острые» моменты, в которых выражена сущность данного вопроса. С чего начинается в книге «Об искусстве фортепианной игры» изложение любого вопроса? Очень редко — с определения. Всегда — с сопоставления разных сторон «характеристики», разных тенденций развития. Даже в самом подробном описании процессов, имеющих художественный, творческий характер, нет прямого, а тем более единственного ответа на поставленный вопрос. Проблема в постановке Нейгауза развивается, обрастает примерами, ассоциациями, рекомендациями к действию, но не «закрывается». Автор в какой-то момент «совершает скачок» и идет к следующей теме, заставляя растревоженного читателя додумывать, искать... Взгляд на борьбу противоречий как основу всякого развития и увлеченность исследованием этого процесса заставляет его, не боясь вызвать недоумение и недоверие учеников, извлекать, демонстрировать, сталкивать, казалось бы, несовместимое. Любое действие рассматривается как результат проявления антагонистических тенденций. Конечно, нарочитый показ противоположных сил внутри явления либо сопоставление взаимоисключающих решений поставленной задачи порождает «взрыв»... в сознании слушателей. Но в результате погибает не проблема, и уж конечно, не явление, а лишь догматизм восприятия, рождается сомнение, стремление экспериментировать — признаки творческого отношения к делу. Ученик, который учитывает противостоящие тяготения, принимая исполнительское решение, осознает возможность иных точек зрения, иных убедительных толкований. Напомним, что, заканчивая какое-либо рассуждение как бы окончательной формулировкой, Нейгауз «осаживает» себя (и, разумеется, слушателя или читателя, который готов принять данное положение как единственно правильное) каким-нибудь «но», говоря: «Но жизнь требует антитезы к этой тезе». Показательны в этом смысле рассуждения о стиле (IV, 1, 243— 244). Здесь упомянуто все: необходимость изучения эпохи, культуры, особенностей музыки данного автора (исполнение, «насыщенное непоказной эрудицией»); творческое отношение к музыке и чувство времени, вернее, современности («озаренное „проникающими лучами“ интуиции», вдохновения, «исполнение „сов-ременное“, живое»); техническое совершенство («дышащее любовью к автору, диктующей богатство и разнообразие технических приемов») и т. д. Отметим, что слово «современное» взято Нейгаузом в кавычки. Видимо, здесь проявляется отношение к излишне заинтересованным в этой самой «современности» молодым людям, падким на новое как моду, отрицающим все традиционное как «устаревшее». Тут же Нейгауз говорит: «живое» — и в этом именно слове заключено для него требование истинной современности искусства. В полушутливом перечислении четырех стилей исполнения сквозит презрение к глупости и неразвитости, ограниченности и догматизму, уважение к культуре, уму, творчеству. Но если на уроке кто-либо пытался оправдать свое ординарное, а то и ошибочное толкование музыки ссылкой на «стиль» или спрашивал о стилистических особенностях произведения в надежде сразу все постичь, Нейгауз сердился, отвечал резко, даже ворчливо: «Что такое стиль?! Я не знаю такого понятия. Есть музыка. Вот эта пьеса. Она имеет свои характерные особенности. Попробуйте-ка разберитесь в ней»... А в книге: «...Довольно схем. Никак не втиснешь в них всего многообразия и богатства исполнительских индивидуальностей и направлений. Верным для меня остается одно: стиль, хороший стиль — это правда, истина... честно ищущему, страстно желающему, неутомимо работающему она откроется... Чем талантливее, музыкальнее пианист, тем меньше его беспокоят „вопросы стиля“... тем ярче он будет в своем исполнении воплощать истину: материал рождает форму» (IV, 1, 244; выделено мною. — Б. К.). Не правда ли, полное «отрицание» всех рас-суждений о стиле? А синтез здесь — позиция Нейгауза. Она предельно ясна и диалектична: следует тщательно изучать, с одной стороны, явление как таковое (данная пьеса, фраза, выразительная деталь), а с другой — его «фон», то есть факты, связанные с эпохой, биографией композитора, тенденциями современных течений в искусстве и пр. В итоге рождается истина — проникновение в смысл музыки и художественное исполнение, соответствующее содержанию сочинения (приведенные размышления Нейгауза интересно сопоставить с высказыванием А. Шнабеля о том, что содержание в музыке находит только тот, кто знает, что оно есть, кто ищет его. См. V, 15, 135).

Работая в классе, Нейгауз оставался верен своим принципам. Вначале всегда ставилась задача в целом. Затем она исследовалась, расчленялась на части с тем, чтобы каждую часть разрешить отдельно (методом «разделения труда»). При этом Генрих Густавович нередко рекомендовал формы и способы работы, казалось бы, несовместимые, направленные к достижению прямо противоположных результатов. И говорил обычно: «Тоннель надо рыть с двух концов». Практически этот девиз — типично нейгаузовская формула повседневной работы. В ней таится важнейший психологический подтекст: для решения каждой исполнительской задачи сознание, слух и двигательный аппарат должны быть сфокусированы. К «фокусу» — сфере их единства — пути ведут с разных сторон. Нейгауз настойчиво рекомендует, во-первых, играть сочинение целиком, приближаясь к конечной исполнительской форме. Поэтому поощряются попытки взять быстрый темп, исполнять с настроением даже тогда, когда ученик еще не готов к этому. Во-вторых, подробный анализ сочинения (в сфере исследования форма, гармония, фактура, строение мелодии). На этом этапе исполнитель стремится понять и оценить все детали. В процессе работы над «вырванными» из контекста малыми элементами музыки необходимо добиваться возможно лучшего их исполнения. Сюда входит и техническая доработка. Второй способ дополняет первый. И анализ музыки и работа над деталями «освещены» ощущением целого, которое является исходной позицией и вместе конечной целью работы. Объединяет эти две формы занятий способ «замедленной киносъемки», когда играющий успевает заметить, обдумать, оценить каждую деталь, услышать все при максимальной для данного этапа приближенности к окончательному решению. Подчеркнем еще раз единство процесса в целом. Этапы работы характеризует определенная настройка сознания и «физических действий» исполнителя (врéменная целевая установка). Но все это — части неделимого комплекса художественной работы — становления и воплощения замысла. Разделение на этапы, когда внимание направлено то на одно, то на другое, не есть разрыв в действии. Это разделение условно. Истинную жизнь изучение «по частям» обретает лишь в «синтезе». С психологической точки зрения процесс целостен.

В книге «Об искусстве фортепианной игры» Нейгауз говорит о работе над прелюдией G-dur Шопена. Это — типичный пример использования антагонистических приемов работы над техникой. Генрих Густавович подчеркивает, что преследующие различные цели и поочередно отработанные формы пианистических движений синтезируются затем в новом качестве: прием исполнения в быстром темпе рождается и существует как единство действия противостоящих сил, противоборствующих ощущений. Тут же подробно анализируются движения и внутримышечные ощущения пианиста, когда он в медленном темпе учит партию левой руки: сначала легато, сохраняя по возможности пластичность кисти, «предвидя» широкие интервалы и заранее подводя палец к нужной клавише, а затем крепкими активными пальцами (IV, 1, 121—123). Такие же советы, но уже в общей форме даны дальше (IV, 1, 132).

Говоря о принципах работы Нейгауза, имеющих методологическое значение, необходимо упомянуть его «требование максимума» (см. с. 13), диалектическое по своей природе, таившее высокий творческий потенциал. Проявление этого принципа в отношении к ученикам Генрих Густавович шутя называл «оптимистическим скептицизмом» и... все-таки снова и снова ставил перед учениками задачи заведомо невыполнимые (заметим в скобках, что речь идет не о слишком трудных для ученика произведениях, а о постановке исполнительской художественной задачи). Установка на высокую цель многократно повышала активность студента, художественный уровень исполнения поднимался. Главное же — появлялся опыт работы с полной отдачей, с высшим напряжением сил, росла вера в себя.

Взаимосвязь возможного и невозможного проявлялась и в отношении к проблемам мастерства исполнителя. Вот проблема «пения на рояле». Нейгауз великолепно знает все особенности инструмента. Он добивается истинного cantabile благодаря особенно чуткому звуковедению, тончайшей нюансировке и говорит, что недостатки рояля вынуждают исполнителя идти на хитрости, а на деле стимулируют чуткость слуха, интонационную выразительность и, в конечном счете, тонкость ощущения музыки, то есть «мешая», они помогают. Взаимодействие исполнителя и инструмента (и музыки, разумеется!) рождает новый художественный уровень исполнения, а «недостатки» инструмента под руками хорошего музыканта оборачиваются достоинствами.

Нечто подобное отмечает Нейгауз и в технической работе. На основании собственного опыта он утверждает, что именно тот, у кого нет отличных рук, оказывается и лучше осведомленным и больше умеющим. «Маленькие руки... превращают свои недостатки в достоинства, а это, конечно, победа духа над плотью и потому особенно ценно» (IV, 1, 126).

Прогрессивность и действенность «метода Нейгауза» проверена практикой. Логика решения любой проблемы воспитания музыканта (его мышления, пианистического мастерства, умения работать и т. д.) строится в соответствии со строго продуманной иерархической последовательностью, которую Генрих Густавович не только излагал, но и неизменно проводил в жизнь. Выражается эта иерархия в следующем: каждая проблема имеет основание, некое всеохватывающее главное положение — общее. Это общее — психологическая установка, эстетическая и методологическая основа которой базируется на мировоззрении Нейгауза. Следующий уровень определяется несколькими, обычно немногими, профессионально-практическими идеями, которые очерчивают специфику и диапазон действия музыканта в процессе решения данной задачи. Это — особенное. Эти две основы (их можно обозначить как художественно-эстетическую и профессионально-практическую) создают условия для построения любого ряда конкретных положений (способов работы), которые дают решение частной задачи. Это — единичное. Размышления и практические действия могут принимать разные направления, допуская любую степень конкретизации. Такого рода построение музыкальной или узкотехнической (а чаще музыкально-технической) проблематики имеет громадные преимущества перед «полным реестром» возможных решений регламентирующей методики, так как дает прочную методологическую основу и направляет профессиональные поиски, не связывая при этом творческую инициативу. Возможность расширения, углубления, уточнения действий фактически неограниченна. Таким образом, проявления индивидуального бесконечны.

Характеризуя метод Нейгауза, следует отметить, что он предпочитает подход разумный, синтетический рассудочному, аналитическому и отдает предпочтение дедукции перед индукцией (см. IV, 1, 21—22, 55).

Попробуем проиллюстрировать метод Нейгауза на примере двух проблем воспитания музыканта.

О ритме

Вопросам «ритмической жизни» исполнения Нейгауз постоянно уделял много внимания. И, пожалуй, нет ни одной исполнительской проблемы, говоря о которой Генрих Густавович так часто обращался бы к диалектике. Это понятно. Уже само по себе определение ритма включает как будто несовместимое: метричность и свободу движения, размеренность и живое дыхание. При этом точно найденные временные пропорции помогают сохранить «устойчивость», несмотря на постоянные отклонения от нее. Для Нейгауза очень характерно утверждение: «...B ритме, как и во всем искусстве в целом, должна господствовать гармония, согласие, соподчинение и соотношение, высшее соответствие всех частей». Гармония — это «...прежде всего чувство целого... Очень трудно говорить о ритмической гармонии, хотя чрезвычайно легко непосредственно воспринять ее, она действует неотразимо» (IV, 1, 43). Почти все, сказанное Нейгаузом о ритме, дано в плане осуществления этой гармонии как противоречивого единства, область которого простирается между абсолютной равномерностью и ритмической беспорядочностью — одинаково недопустимыми крайностями: «Одно из требований „здорового“ ритма состоит в том, чтобы сумма ускорений и замедлений... равнялась некоей постоянной, чтобы среднее арифметическое ритма... было тоже постоянным и равным основной метрической длительности» (IV, 1, 42).

Работая над произведением, Нейгауз учил сознательно искать выразительность ритма, самой музыкой обосновывая тот или иной ритмический нюанс. Чаще всего нарушение размеренности вызывалось необходимостью вслушаться и успеть пережить интонацию в мелодии, гармоническое сопоставление либо модуляцию. Нередко отклонение от темпа порождалось нарушением привычных временных пропорций.

Так, в хоральной прелюдии f-moll Баха (в обработке Бузони) Нейгауз предлагал sostenuto, мотивируя его «усеченностью» построения (конец мотива изложен «неположенно» мелкими длительностями. См. пример 2). А реприза главной партии концерта f-moll Шопена — всего 4 такта. Ее хочется продлить. Поэтому следовало molto ritenuto.

Обычно Нейгауз старался избежать точных указаний вроде: здесь — ускорить, там — замедлить и т. п. Он мог дирижировать, играть, петь, говорить о характере и смысле музыкального построения или отдельной интонации, о скрытом внутреннем движении. Цель работы — помочь студенту найти ту самую ритмическую гармонию, почувствовать «жизнь времени», движение. Памятны уроки, посвященные поискам rubato в мазурках Шопена, в некоторых пьесах Скрябина. Генрих Густавович подводил студента к выразительному исполнению, заражая его своим настроением, объясняя. В объяснениях же, как всегда, вскрывал и заострял противоречивые тенденции, помогал понять их взаимодействие. Так, на уроке, неудовлетворенный именно ритмической стороной исполнения, Нейгауз говорит: «Удивительно... то, что я называю владением временем, — это одна из самых важных вещей. Здесь ritenuto не в меру, а вместе с тем свободней надо. Вот диалектика» (III, 29).

Обобщая свою мысль, Генрих Густавович говорил о необходимости маленьких уклонений от ритма именно в самых ритмичных вещах: «Это закон диалектики» (III, 26 — об упругости пунктированного ритма в финале Симфонических этюдов Шумана). В другом контексте — о свободе в танцевальных ритмах: «Ритм и метр — разные вещи. Хоть это танцевальный ритм — все-таки есть в нем какая-то маленькая загвоздочка антиметрическая, чуть-чуть, на йоту отойти... Вы знаете, то, о чем я сейчас говорю, это же известно из истории искусства. Например исследования, которые были сделаны с такими храмами, как Парфенон, храм Олимпии. Оказывается, те пропорции, что кажутся геометрически абсолютно равными, они не равны. Эти незаметные уклонения от всяких ровностей (от всякого метра, одним словом) ... придают всю прелесть. Это удивительная вещь. Для меня это явление того же порядка, как, скажем, в химической таблице Менделеева... Не 2, 4, 8, 16 ... Нет, гораздо сложнее» (урок посвящен «Эстампам» Дебюсси. Здесь о ритме хабанеры в пьесе «Вечер в Гренаде». III, 27 и 38).

Конечно, сопоставляя эти высказывания, студенты легко приходили к выводу: самым, на первый взгляд, метричным вещам ритмические отклонения («загвоздочки») сообщают характерность, а вместе с ней в исполнение приходит жизнь — индивидуальное художественное решение.

Нейгауз не только показывал и объяснял сущность задания, он помогал найти формы самостоятельной работы. Памятны его «рабочие советы», например следующий: если ритм исполнения должен быть особенно свободен, гибок, упруг (речь шла о мазурках Шопена, — быть может, самом трудном в отношении ритма, что есть в фортепианной музыке), следует учить пьесу вначале строго метрично, без каких бы то ни было попыток сделать rubato. Почему? Решить вопросы ритма сразу и окончательно нельзя. В невыученной пьесе слишком много помех. Во-первых, это вызванные незнанием текста оттяжки, которые могут стать привычными. Во-вторых, есть некий штамп в первоначальных ритмических отклонениях, шаблонное rubato — следствие «застрявшего» в ушах однообразного ритмического интонирования, которое проникает в первичное исполнение новой пьесы. И то и другое засоряет внутреннее представление звучания и мешает поискам собственного выразительного решения[4]. Когда же текст хорошо выучен, нужно искать выразительность ритма как бы на нейтральной ритмической основе. Этот очень интересный совет, как и большинство рабочих советов Нейгауза, противоречив. Ведь можно предположить, что и нарочитая точность ритма укоренится, станет препятствием на пути к истинной гибкости и свободе исполнения. И это так же плохо, как штамп псевдоrubato. Однако вдумаемся. Ведь отключая сознательным усилием воли ритмическое интонирование, мы, по сути, «выключаем» на время и эмоциональную сторону восприятия: чувство как бы зажимается в «тиски метрической сетки». В процессе работы это возможно и даже принято. Овладев материалом, исполнитель начинает играть «с настроением», и это принципиально меняет психологическую основу («инструмент», аппарат) исполнения. Новое состояние, новые ощущения стимулируют свежесть и остроту эмоционально-слуховой реакции, приходит осознание своих возможностей, усиливается и роль интеллекта в работе. Ведь принимать целенаправленные решения можно лишь хорошо зная текст пьесы.

Естественно, этот совет Нейгауза не был единственным. Его существенно дополняет противоположная настоятельная рекомендация: «...При изучении произведения и для овладения важнейшей его стороной, ритмической структурой, то есть организацией временного процесса, поступать совершенно так же, как поступает дирижер с партитурой: поставить ноты на пюпитр и продирижировать вещь от начала до конца — так, как будто играет кто-то другой, воображаемый пианист, а дирижирующий внушает ему свою волю — свои темпы прежде всего плюс, конечно, все детали исполнения. Этот прием... является прекрасным способом „разделения труда“, облегчающим процесс овладения произведением... Короче говоря, я рекомендую организацию времени выделить из всего процесса изучения произведения, обособить ее для того, чтобы легче и увереннее прийти с самим собой и с автором к полному согласию насчет ритма, темпа и вcex их уклонений и изменений» (IV, 1, 44—45).

Последнее из основных положений — напоминание о неразрывной связи со звуком: «Невозможно определить степень ритмической свободы данной фразы, не найдя правильной ее нюансировки. Звук и ритм действуют рука об руку, помогают друг другу и только совместно разрешают задачу художественно выразительного исполнения» (IV, 1, 64).

Итак, главные идеи, лежащие в основе процесса работы над ритмом в классе Нейгауза, это: 1) отношение к ритму как единству противоположностей — размеренности и свободы движения; 2) неразрывное единство ритма и звука; 3) умение музыкой обосновать ритмические «уклонения»; 4) «разделение труда» как важнейший способ работы.

Поверх этих специфически к работе над ритмом направленных положений стоит общая для всех музыкально-исполнительских проблем установка: первичным, определяющим является содержание произведения, характер музыки. Все остальное — разрешение конкретной исполнительской задачи, процесс овладения ритмической сложностью, преодоление типичных ошибок и т д., то есть изучение данного произведения с данным учеником, вытекает из этих основополагающих принципов, естественно строится на них.

Суммировать рассуждения о работе над ритмом можно следующими словами Нейгауза: «...Диалектика свободного rubat’ного исполнения именно в необычайной пластичности и гибкости развития музыкальной фразы. К свободной фразе надо идти через строгое ограничение себя в динамике и ритме. Только то, что нужно, ничего лишнего, непродуманного. Только при такой тщательной работе под контролем своей художественной совести, вкуса вы постепенно обретете ту свободу исполнения, то rubato, которое естественно и правдиво» (II, 14).

Работа над техникой

Известно, что за Нейгаузом прочно укрепилась слава великого педагога-музыканта, который, однако, недостаточно времени и внимания уделял техническому развитию учеников. Это мнение глубоко ошибочно, но причину возникновения подобных толков можно объяснить.

Главной заботой Нейгауза было воспитание музыканта. Воспитание пианизма как такового было «вторичным» (но не второстепенным!), оно вытекало из главной задачи и обусловливало ее выполнение. Нейгауз, разумеется, превосходно понимал, что вне пианистического мастерства музыканта-исполнителя не воспитаешь. Создание и осуществление замысла есть первейшее действие исполнителя. Но это требует упорной работы за инструментом. Именно в этой работе на пути к совершенству воплощения углубляется и сам замысел, взаимозависимость здесь безусловная. И не случайно Нейгауз постоянно и в разных контекстах (см., например, IV, 1, 12) говорит: «Что определяет как, хотя в конечном счете как определяет что (диалектический закон)».

Конечно, техника была в классе Нейгауза предметом постоянной, настойчивой, кропотливой работы и целиком подчинялась художественной задаче. Это положение, верное для передового искусства в целом, есть установка в отношении к данной проблеме. Ее можно сформулировать иначе: техника есть средство воплощения содержания. Отсюда вытекают два важных следствия: 1) техникой необходимо овладеть, а значит, постоянно развивать и совершенствовать ее; 2) техника как средство нужна разным музыкантам в различной степени и в разных формах.

Каждое из этих положений таит в себе противоречие. Что значит всемерно развивать технику? Вспомним тезис: «...Я настаиваю на том, чтобы музыкальное развитие предшествовало техническому или, по крайней мере, шло с ним непрерывно, рука об руку» (IV, 1, 96). Дополним его мыслью Нейгауза о том, что качество исполнения прямо зависит от ясности музыкальной цели. Отсюда: общемузыкальное развитие стимулирует развитие техническое, так как более высокий уровень постановки музыкальной задачи требует более совершенных средств воплощения. Но в процессе специальной технической работы неминуемо искажается звуковая картина, что воздействует и на слуховое представление. Не следует ли из-за этого признать вред специфической технической тренировки? Однако Нейгауз убежден, что необходимо работать, играя сосредоточенно, крепко, сильно, «глубоко» и точно. Он верит в способность разума и воображения исполнителя временно переключаться на иное звучание, а затем возвращаться к музыкальной цели, уточнять ее и совершенствовать, он не боится противоречий. И его позиция, в которой совмещаются крайности — «поэзия» высокой художественной цели и «проза» разных видов технической тренировки, — вполне последовательна.

В чем смысл разной направленности технической работы в зависимости от будущей деятельности музыканта?

Нейгауз утверждает, что заниматься развитием техники в «глобальных» масштабах следует лишь тем, кто в перспективе имеет реальную возможность стать концертирующим исполнителем. Всем остальным студентам (будущим концертмейстерам, педагогам и пр.) лучше использовать резерв времени для знакомства с музыкой, музицирования, чтения с листа, игры в ансамбле. Нет ли и здесь противоречия? Ведь нейгаузовское понимание техники (технэ-искусство) как будто не дает права противопоставлять техническую работу музыкальной. Однако здесь речь не о противопоставлении, но об особом характере технической работы, о ее специфической направленности на высшую виртуозность[5]. Это правильно, что более сильные должны больше времени и внимания тратить на техническую работу, так как эстрадное исполнение — явление качественно иное, нежели пианистическое мастерство неконцертирующих музыкантов. Попытка уравнять согласно арифметике все компоненты здесь не может иметь места, противоречие оказывается мнимым.

Вернемся к заданному выше вопросу. Верно ли, что Нейгауз мало внимания уделял техническому развитию своих учеников? Нет, неверно. Безусловно, этот вопрос «мучил» самого Нейгауза до конца жизни. В опубликованных материалах последних лет (IV, 2) он, оглядывая свой путь, снова и снова возвращается к проблеме развития техники пианиста и утверждает свою позицию, порожденную его художественным credo. Система технического воспитания пианистов была досконально разработана Генрихом Густавовичем и постоянно проводилась в жизнь. Как пианист он накопил большой опыт умной, тонко рассчитанной и даже изощренной технической работы, сам умел преодолеть и «обойти» трудности и учил этому студентов. Тем не менее не всякому (особенно слушателю «со стороны») эта техническая работа была видна и понятна. «Незаметность» работы над техникой определялась отнюдь не ее отсутствием, а особым характером технических заданий, которые Нейгауз ставил перед учениками. Все предопределялось музыкальной необходимостью, виртуозные «показатели» как таковые не были нужны. Но что значит музыкальная необходимость при реализации замысла? Это значит: нужный характер и тембр звучания в необходимом темпе; не только чистая, но ровная четкая игра с единой артикуляцией; точность скачков, изящество фразировки, сила, блеск... перечисление можно продолжить. Все эти условия входили в решение задач музыкальных, их ставила сама жизнь. И чем выше музыкальное задание, тем сложнее техническое решение и тем беспощаднее был Нейгауз в своих требованиях.

Примеров можно привести множество. Так, настоящей тонкой и именно технической работы требовало чуть слышное, легкое и ровное звучание короткой гаммы в начале концерта G-dur Бетховена и «шелестящее» leggiero, рр в скерцо из сонаты h-moll Шопена. Здесь к тому же следовало «высветлить» мелодическое звено в пассажной фактуре (пример 3). Не менее важная техническая задача заключалась в требовании, чтобы не пропал ни один звук в аккомпанементе главной темы баллады f-moll Шопена. И каждый, кто проходил в классе эту балладу, немало часов посвятил работе одной левой рукой, добиваясь точности звучания аккордов, в которых Генрих Густавович не прощал ни одного пропавшего звука («опять дырявые аккорды», — сердился он). Еще большую и несомненно техническую трудность представляло короткое diminuendo в конце вступления. Не обладая достаточным мастерством, это diminuendo не выполнить. «Выходы» из положения, которые подчас находят для себя исполнители не столь чуткие и принципиальные, как Нейгауз, заключаются в том, что либо общая звучность поднимается приблизительно до уровня mf (тогда сделать diminuendo не представляет труда), либо играющий «обходится» без diminuendo, и тогда конец фразы звучит тяжело, обретая некий утвердительный смысл. Генрих Густавович не принимал подобных компромиссов. И студент вынужден был учить один-два такта до тех пор, пока звучание не удовлетворяло Нейгауза. Что и говорить, самое совершенное исполнение вступления к балладе f-moll не может вызвать энтузиазм массы слушателей и быть столь эффектным, как блестящее исполнение октав в концерте b-moll Чайковского, терций в «Мазепе» Листа. Но незаметное это достижение все же приносило громадную пианистическую пользу. Художественное впечатление было велико, но не все понимали, чем оно вызвано, не все могли оценить техническую трудность и работу, затраченную на ее преодоление.

Не менее важно было требование добиться грандиозного звучания fortissimo в коде финала «Аппассионаты». Тут уж использовались все средства: и аппликатура, и прием игры (резкий рывок всей рукой, поднятая кисть и нацеленные вниз прямые «стальные» пальцы), и всевозможные способы упражнения. А Нейгауз и здесь не отступал — показывал, подгонял, воодушевлял и повторял на каждом уроке свое требование: еще сильнее, еще быстрее, еще четче...

Все упомянутые примеры — образцы подлинно технических заданий, которые ставил Нейгауз перед учениками. Все они — иллюстрация тезиса: «Любое усовершенствование техники есть усовершенствование самого искусства, а значит, помогает выявлению содержания» (IV, 1, 13), — наиболее общего в системе технического воспитания и всей исполнительской работы пианиста.

Последующий ряд принципов технической работы располагался так: 1) проблема свободы; 2) общая организация двигательного процесса соответственно излюбленному листовскому: «Гибкость прежде всего»; 3) пианистический прием (в процессе решения музыкальной задачи). Пожалуй, этими тремя пунктами главные принципы технической работы исчерпываются.

Итак, о свободе. Начнем с того, что речь идет о свободе двигательной. В главе «О работе над техникой» (см. IV, 1) есть два раздела, посвященных вопросам свободы. Изложение проблемы Нейгауз начинает с общепринятого определения: «Все мы знаем, что свобода есть осознанная необходимость. Отсюда прямой вывод: свобода есть антипод произвола, враг анархии, как космос — враг хаоса (пользуясь древнегреческим понятием), порядок — враг беспорядка и т. д. и т. д.» (IV, 1, 101). Как видим, первый прямой вывод усиливает противопоставление, сталкивает противоположности. Далее освещается новый остро противоречивый момент. Речь ведь идет о технике, а Нейгауз утверждает: основа свободы — уверенность психическая, а не физическая, как это может показаться с первого взгляда. Так, сразу направляя мысль, он выводит «на острие» сердцевину проблемы, самую ее сущность. И далее со свойственной ему силой убеждения приходит к важному выводу: «...Чем больше уверенность музыкальная, тем меньше будет неуверенность техническая» (IV, 1, 103). Расшифруем его. Уверенность исполнитель получает, когда знает, чего хочет. В его сознании и в первую очередь в слухе должно жить представление цели — музыкальный образ. Но слуховое представление носит императивный характер, для исполнителя — это закон, которому невозможно не повиноваться, иными словами, это и есть исполнительская необходимость! Таким образом, в музыкальной сущности раскрывается Нейгаузом первоначальная общая формулировка, и она поразительно точна. Именно знание цели дает чувство правоты — убежденность, рождающую потребность осуществления. Все это вместе и есть ощущение свободы собственного выбора, свободы исполнительского решения. Отсюда же вытекает сознание права и возможность распоряжаться своим аппаратом — почва для уверенных и целенаправленных движений. Всю систему воспитания музыканта и его техники Нейгауз строил на основе своего убеждения в том, что правильное техническое воспитание должно постоянно апеллировать к слуху, а через него к чувству, к музыкальной интуиции. Он утверждал: нельзя «одной „зубрежкой“, „долбежкой“... без непрерывного духовного развития... научиться „хорошо играть“» (IV, 1, 103). Итак, постановка вопроса ясна. Но Нейгауз этим не ограничивается. Здесь же, рискуя оказаться непоследовательным в глазах читателя, он говорит о другой стороне достижения свободы и уверенности: о длительной и упорной физической тренировке (способе выработки силы и выносливости, скорости и точности), о разумном решении связанных с ней узкотехнических проблем. Но ведь это путь, только что отвергнутый как негодный. А Нейгауз прямо признает его. Значит, свобода, уверенность, владение материалом и своим аппаратом при исполнении есть синтез двух как будто взаимоисключающих форм работы.

Вопросы, связанные с общей организацией двигательного процесса, Генрих Густавович стремился решать на высоком уровне обобщения. К его пониманию свободы тесно примыкает требование гибкости, пластичности движений и утверждение того, что «наилучшее положение руки на фортепиано то, которое можно легче и скорее всего изменить» (IV, 1, 115). Исходной точкой воспитания необходимых двигательных ощущений — началом контакта с инструментом — для Нейгауза является «гениальная формула» — первый в систематическом отношении урок, который давал своим ученикам Шопен. Генрих Густавович отмечает далекие и богатые перспективы развития пианизма, заложенные в этой формуле, и утверждает: «Шопен... был диалектиком» (IV, 1, 100).

В стремлении найти емкую формулу развития (на всех этапах) двигательного аппарата учеников Нейгауз нередко обращался к буквенным обозначениям. Всем памятны страницы, где он пишет о символах F, h, v, g, m и показывает зависимость энергии звукоизвлечения (F) от высоты (h), скорости (v) и массы (m) падения руки на клавиатуру. Все это величины переменные, изменение одной из них должно вызывать соответствующие изменения других. Результат — звук определенной силы, тембра, интенсивности — может быть достигнут благодаря разнообразным комбинациям значений членов формулы. Формула помогала следить за своими двигательными ощущениями, управлять процессом игры. Разумеется, начало и конец действия, то есть, соответственно, представление цели и художественный результат, «измерялись» достигнутой выразительностью звучания.

Важнейшим элементом технического воспитания является пианистический прием. В понимании Нейгауза пианистический прием — это не просто способ звукоизвлечения, а обобщающее движение, которое дает техническое решение и, главное, звуковой, художественный результат. Целесообразный и экономный прием — это подчас и есть решение музыкально-звуковой и технической задач. Поэтому начало работы — поиски приема в его целостности. Освоению нужного приема Нейгауз уделял много внимания. Он постоянно повторял: «...Различное звучание достигается благодаря использованию разных приемов игры»; или: «...По-разному возьмете — по-разному и прозвучит». И ученики знали: чтобы рояль звучал разнообразно, нужно владеть множеством приемов исполнения, нужно уметь находить прием игры в зависимости от поставленной музыкальной задачи.

Интересные высказывания есть в «Показательных уроках» (см. 1, 6), Так, пианисту, манерно игравшему первую часть сонаты ор. 101 Бетховена, Нейгауз говорит: «Много лишних движений. Здесь должно быть спокойствие и полная свобода. Лишние движения портят замысел... При таких приемах не может быть простой фразы. На фортепиано надо играть фортепианными способами, без вибрато, без ложных актерских приемов». И далее, по поводу Adagio из этой же сонаты: «На таких вещах надо учиться приемам игры. Это надо играть как бы коленопреклоненно. У Вас же слишком жесткая рука... Каждый прием вызван какой-то идеей, стремлением дать определенную выразительность, определенное звучание. Надо найти самый подходящий прием, как актер находит самый подходящий жест» (1, 6).

Конечно, прием легко показать, но трудно описывать. Так, например, чтобы таинственно и глухо прозвучал «мотив судьбы» в «Аппассионате», следовало добиться ощущения полной свободы в мягко повисшей кисти. Вся рука как бы отключалась, в концах пальцев — та же мягкость, но вместе и «настороженная точность» свободного прикосновения. Главная трудность заключалась в быстрой смене ощущений.

В первой части концерта Es-dur Бетховена (побочная партия, восьми-такт перед буквой Е) прекраснейшее сопоставление размеренного движения голосов в далеких регистрах создает своеобразный звуковой «контраст в единстве». Для выполнения задачи Генрих Густавович показывал сочетание разных приемов игры: в верхнем голосе «звонкое серебро» создавалось остротой прикосновения легких пальцев (подвижная кисть, звук берется «от клавиши»); в нижнем — «тяжелые золотые капли»: включалась вся рука движением «от плеча» (рука вытянута, повисающая кисть опускается глубоко на каждую клавишу, но пальцы активны).

В следующем примере (пример 4) специфическое легкое звучание достигалось тоже благодаря использованию особого приема: все три восьмые берутся как бы одним «взмахом» кисти (используется ее вращение), каждая группа отдельным «вспорхнувшим» движением. При этом важно сохранить чуткость, остроту в концах пальцев (в них как бы сосредоточено ощущение звучания, они и контролируют результат).

Показывая прием, Генрих Густавович находил образы, вызывающие внутреннее ощущение движения. Помнится, добиваясь от исполнителя легчайшего звучания ррр в трелях, Нейгауз говорил: «Представьте себе, Вы идете у стены по неровной почве в полной темноте. Ваши глаза прикрыты, рука вытянута вперед к стене, чтоб не потерять ее, чуткие, „невесомые“ пальцы (в них сосредоточена вся связь с окружающим!) готовы в любое мгновение встретить препятствие, предупредить об опасности». Конечно, учить трель все равно приходится, однако, найденное ощущение (легкое трепетание концов пальцев без дифференцированных прикосновений) вело прямо к звуковому решению.

Подобных находок было множество. Поиски игрового приема отнюдь не исключали необходимости «тренировочной» работы. Но формы этой работы определялись конкретной ситуацией. В иных случаях прием удается сразу. Тогда путь работы прост: в медленном темпе прием как бы рассматривается в лупу, и все особенности движения (в том числе «предвидение» нового положения руки), которые будут иметь место при игре в быстром темпе, тщательно проверяются и подготавливаются. Конечно, прямая отработка в медленном темпе, который дает прообраз быстрого движения, как бы его «проекцию», — естественный путь «кристаллизации» приема. Но если трудность была значительной и прием не удавался, приходилось заниматься иначе: играя в медленном темпе, следовало анализировать характер и направление движений, замечая и границы перемещений и положения руки, пределы мышечного напряжения. Затем отдельные движения («составляющие») отрабатывались поочередно. Игровой прием в конечном счете рождался и совершенствовался как синтез противоположных форм движения[6]. Можно утверждать, что это было принципом технической работы, которую Нейгауз пропагандировал. Важно добавить также, что возникновение нового приема как некоей «равнодействующей» на основе составляющих форм движения происходит в результате качественного скачка. Прием — это не сумма разных движений, а новое движение и новое мышечное ощущение, сложным образом включающее первоначальные простые движения.

Обратимся к примерам. Музыкально-звуковая задача — добиться силы и четкости звучания, единства туше и выразительности интонирования в длительных построениях пассажно-мелодического типа (например, в первой и третьей частях «Аппассионаты», в каденции к концерту c-moll Бетховена и т. п.). Нейгауз в таких случаях советовал работать двумя способами: 1) кисть опущена низко, слегка закругленные пальцы четко поднимаются, в концах ощущение остроты и легкости, рука «выключена»; 2) кисть (запястье) резко приподнята, пальцы вытянуты и направлены вниз, упираются «в дно» клавиши. Никаких видимых активных действий пальцы не совершают, являясь лишь опорой для полного (и в этом положении даже «сильно возросшего») веса руки. Локти свободны, плечи опущены, а рука воспроизводит все изгибы мелодии и «ведет» пальцы за собой. Конечно, ни тот ни другой способ сам по себе как прием игры не годится (их можно себе представить лишь в исключительных случаях для решения специфической звуковой задачи). Но после работы обоими способами как бы сам собой возникает исполнительский прием, в котором сочетается активность пальцев, ясность звука и артикуляции с хорошим ощущением опоры. Появляется возможность добиться «плотного» звучания легато, разнообразия динамических градаций и артикуляции, а рука сохраняет свободу и выносливость при исполнении длительных, требующих силы и ловкости построений.

Другой пример — работа над октавными пассажами, в которых нужно добиться большого темпа и силы звука. Музыкально-техническая задача: чистота, «металл в тембре», синхронность звучания четырех голосов при специальном внимании к крайним, особенно к нижнему. Способы: 1) сохраняя октавный интервал в раскрытой кисти, отдельно учить крайние и средние голоса, активно работая пальцами, не подменяя пальцевое движение движением кисти или всей руки; 2) «Октавы... исполняются ... при большом ff martellato всей рукой, образующей от кончиков пальцев до плечевого сустава крепкий, упругий, но несгибающийся стержень (исключаются движения пальцев, кисти и локтевого сустава)»; (IV, 1, 141).

Примеров такого «синтетического» принципа работы над техникой очень много. Можно вспомнить и первые аккордовые пассажи из концерта Es-dur Листа. Темп, масштаб звучания, свобода ритма естественно вызывают представление о приеме игры «всей рукой от плеча», с включением мышц спины и т. д. Но при этом следует играть точно и чисто. И Нейгауз на уроке вводит шутливый термин «хапандо». Показывает и движение: рука падает сверху, но пальцы при этом максимально активны — хватают аккорд. Этот прием рождает тут же на уроке подходящий способ работы: рука лежит на клавиатуре, мягкая ладонь касается поверхности клавиш, а пальцы (только пальцы!) подымаются распрямляясь, берут аккорд, а затем опять распрямляются, и ладонь «переползает» по клавишам на позицию следующего аккорда. Так чисто пальцевыми движениями «схватывается» каждый аккорд. После такой работы при игре пассажа целиком возникает особая пальцевая готовность, внутреннее предощущение каждого аккорда в хватающих его «слету» пальцах. Проделанная работа сказывается и на качестве звучания (достигается чистота, компактность). Последующий этап работы — окончательное оформление приема — включает уже не только взятие каждого аккорда, но и мотивное объединение коротких аккордовых групп обобщающим движением всей руки.

Те же принципы лежат в основе способов работы, которые Нейгауз рекомендовал, когда возникали специфические искажения звучания, фразировки и ритма. В книге «Об искусстве фортепианной игры» есть соответствующие примеры (с. 56, примеры 10, 11). Смысл указанного способа в том, что одно искажение ритма заменялось прямо противоположным — корректирующим. Итог «спора» двух тенденций в ритме давал правильное исполнение.

Подобным способом избавлялись, по совету Нейгауза, ученики и от нарушения ритма в пятой вариации Симфонических этюдов Шумана. Здесь шестнадцатая обычно берется раньше времени и удлиняется за счет первого звука ритмической группы. Генрих Густавович советовал «заострить» ритмическую идею и учить почти форшлагом. И снова помогало столкновение двух противоположных тенденций.

Подводя итог сказанному, отметим главное: процесс технической работы в том виде, как его пропагандировал Нейгауз,— процесс в первую очередь умственный. Поставить цель, а затем проанализировать трудность, расчленить ее, овладеть ею по частям — первая заповедь Нейгауза. Далее: способы технической работы всегда использовались комплексами, дополняли друг друга. Очень большое значение придавалось умению проследить за своими мышечными ощущениями, что позволяло «корректировать» их и управлять движением. С каким знанием всех подробностей описывает Нейгауз «самочувствие» маленьких рук в работе над октавами (см. IV, I, 125, 139—144). Восхищает его подлинный глубокий интерес к таким сугубо технологическим вопросам и скрупулезная точность этого описания.

Индивидуальное отношение к проблемам технического развития каждого студента и конкретное решение пианистических задач, которые возникали в процессе занятий, — все строилось на основе этих главных принципов (см. IV, 1, 127—157). Нейгауз подчеркивает, что все эти подробности и сами способы работы имеют познавательную ценность, и это важнее всего: познать трудность — значит почти одолеть ее.

Воспитание музыкального мышления

Нейгауз воспитывал музыканта-исполнителя — его мышление и весь комплекс необходимых качеств и навыков.

Вопрос о воспитании художественного мышления и о роли интеллекта в художественной деятельности нельзя назвать ни решенным, ни ясным. Бесспорно, следует помнить о неразрывности комплекса психических проявлений личности, о взаимодействии всех форм сознания. Мышление в искусстве многосоставно, многообразно и выполняет различные функции. Несомненно здесь единство эмоционального и логического (а также образного и рационального). В художественном произведении — продукте художественного творчества — «мысль выражена через эмоцию, чувство несет мысль» (V, 8, 149). В основе художественного творчества лежит мышление образами, применительно к музыке — музыкальными, воплощенными в интонациях и звуковых комплексах, в разной степени индивидуализированных и обобщенных, по-разному взаимодействующих внутри формы. В процессе художественного труда — создания произведения — работает и логическое мышление «внутри» и «вне» музыкальных звукообразований: мысль содержится в художественном намерении, участвует в конструировании, проявляется в художественном результате и оценке его. Поэтому, говоря о воспитании музыкального мышления, мы будем подчеркивать не только специфически музыкальную (звукообразную) его основу, но также некоторые формы и возможности абстрактно-логического мышления по отношению к музыке.

Воспитание музыкального мышления — сложнейший вопрос. Постановка проблемы затрудняется тем, что нет единого определения этого понятия: как воспитывать то, что не имеет ясно очерченных границ? Однако хорошие педагоги-музыканты умеют это делать, тому свидетельство результат их работы.

Мышление образами предполагает особую материальную базу существования каждого вида искусства. Музыка — искусство звука, и чувства, образы, идеи, которые она выражает, воплощены в звучании. Не стремясь дать точного определения, мы все же напомним об органической способности человека воспринимать, представлять и конструировать звуковые последовательности и сочетания в единстве и развитии как некие интонируемые содержательные формы. При этом организация «звучащей материи» композитором в сочинении и артистом в исполнении произведения имеет свою физиологическую основу и собственные принципы формирования художественного замысла. Это делает художественную деятельность вполне автономной. Вместе с тем область музыкального мышления поддается логическому осознанию — человеческий разум в состоянии осмыслить, оценить, организовать музыкальный материал, а значит, известным образом управлять процессом художественного творчества. Звучащий материал внутри музыкального произведения подчиняется исторически сложившимся законам конструирования и развития, которые диктуют вполне определенные структурные, гармонические, тембровые и прочие соотношения. Все это возникает, оформляется и уточняется в слуховом представлении музыканта соответственно роду его деятельности. Таким образом, внутренние слуховые представления являются основой и опорой музыкального мышления. При этом музыкальное мышление как способность человека в звуках отражать действительность, выражать в них свои впечатления и переживания обладает важнейшей характеристикой — оно по природе своей эмоционально. Из всего сказанного для педагога с очевидностью следует вывод: развивать музыкальное мышление значит, во-первых, всеми возможными способами активизировать деятельность слуха; во-вторых, всячески способствовать сознательному отношению к занятиям музыкой.

Нейгауз не дал определения музыкального мышления. Но о воспитании и развитии музыканта он сказал многое. Сопоставляя различные его высказывания и основываясь на многолетних наблюдениях за его работой со студентами, можно утверждать: через все многообразие форм и методов работы ясно прослеживается генеральная линия — развитие слуха и воспитание логического мышления студентов. Вне слуха и вне осознания ни одна исполнительская проблема не решалась. С другой стороны, анализируя многочисленные суждения Нейгауза о сущности музыки, об исполнительстве, о педагогике, мы видим, что он всегда подчеркивает два важнейших момента: эмоциональный (по Нейгаузу, нередко сближающийся с интуицией) и рациональный. Развитием и гармонией этих качеств определяется для Нейгауза деятельность музыканта. Он любил повторять: «Талант есть страсть плюс интеллект», «Холодный ум и горячее сердце, крепкая воля и живое воображение — этими координатами издавна определяется положение художника в искусстве» (IV, 2, 162), сочувственно цитировал Пушкина: «„Вдохновение есть расположение души к живейшему восприятию впечатлений и соображение оных“... Исполнителю необходим синтез... „живейшего восприятия“ и „соображения“» (IV, 1, 191—192). Вспомним, что Нейгауз настойчиво требует всестороннего развития ученика, в том числе эмоционального и интеллектуального (к области эмоционального примыкает также раскрепощение фантазии).

Двусторонность общемузыкального развития (ум и сердце) легко проецируется на указанные выше основные проблемы воспитания музыкального мышления. Слышание музыки обязательно несет с собой переживание, которое для Нейгауза не следствие, а неотъемлемое свойство слышания. Поэтому воспитание слуха в классе Генриха Густавовича на деле являлось воспитанием «слухо-чувства» — слуха, эмоционально и образно окрашенного. Но все время действует и мысль: сравнивает и оценивает, анализирует и обобщает. Несмотря на определенную автономность музыкального мышления, именно разумом можно возместить недостаток таланта. «Пробелы инстинкта (таланта) надо восполнять разумом» (IV, 1, 103). Отметим, что форма этого высказывания говорит о том, что для Нейгауза разум и талант в процессе художественного труда — явления разного порядка.

В процессе воспитания слуха непременным было важнейшее для Нейгауза требование исполнительски слушать себя. В это понятие включались три обязательные части-характеристики:

1) слуховое представление, обладающее конкретностью, индивидуальной выразительностью; такое ясное слуховое представление «взывает» к воплощению, активно воздействует на исполнение;

2) самоконтроль — умение слухом контролировать свою игру и

3) самооценка, то есть сопоставление реального звучания с воображаемым идеальным.

Воспитание разума в классе Нейгауза осуществлялось через включение сознания во все действия исполнителя, будь то анализ музыкального произведения и методов работы над ним или осознание собственных ощущений и впечатлений. Все это приводило к познанию законов музыкального искусства. К тому же анализ пьесы, сделанный Нейгаузом в целом и в деталях, был полон чувства — внеэмоционального восприятия музыки для него не существовало. В то же время слуховой самоконтроль, предполагая сравнение и оценку, опирался на работу разума. Таким образом создавалось «перекрестное» влияние — воспитание слуха, эмоции и воображения было подкреплено работой сознания, а развитие интеллекта пропитано и поддержано чувством. Мы, однако, принимая во внимание преобладание одного из этих элементов в каждом из главных направлений работы, разрешим себе утверждать: воспитание слуха в классе Нейгауза было основой развития эмоционального в отношении к музыке; использование анализа и обобщения преимущественно стимулировало интеллектуальное развитие.

Воспитание слуха

Что значило уметь себя слушать? Какие формы принимала работа по воспитанию слуха? Какие преследовала цели?

Для начала несколько изречений из книги Нейгауза «Об искусстве фортепианной игры»:

«Не могу не вспомнить здесь замечательные слова поэта Пастернака: слух есть орган души» (39); «Музыка живет внутри нас, в нашем мозгу, в нашем сознании, чувстве, воображении, ее „местожительство“ можно точно определить: это наш слух» (19); «...если играющий музыкально понимает, то есть слышит...» (89); когда «слух его (ученика. — Б. К.) недостаточно развит, ему не хватает воображения, он не умеет себя слушать... получается музыкальная ткань, похожая на серое солдатское сукно» (67); «Пианист, который знает, что хочет услышать, и умеет себя слушать, легко найдет правильные физические действия» (выделено мною. — Б. К.; 141).

Уже эти пять коротких цитат позволяют обосновать все сказанное в начале этой главы, и построить систему воспитания слуха исполнителя. Здесь и признание эмоциональной природы слышания музыки, и максимальное сближение слышания и музыкального понимания; и мысль о том, что внутреннее слуховое представление — основа возникновения музыкального замысла и залог его воплощения в звучании; наконец, важнейшее для исполнителя указание о зависимости средств воплощения от ясности слышимой цели.

Выше были приведены три главных элемента слухового процесса. Попытаемся детально рассмотреть и обосновать их.

1. Внутреннее слуховое представление. «Прежде чем начать учиться на каком бы то ни было инструменте, обучающийся — будь то ребенок, отрок или взрослый — должен уже духовно владеть какой-то музыкой: так сказать, хранить ее в своем уме, носить в своей душе и слышать своим слухом» (IV, 1, 11). Слуховое представление — результат определенных форм психофизиологической деятельности, но проникает музыка в сознание человека через органы слуха (невозможно представить себе музыканта, глухого от рождения), и конкретный звуковой образ изучаемого произведения не возникает сам по себе, он приходит в игре и слушании, в размышлениях. Слуховое постижение музыки — это напряженный творческий процесс. Исполнитель работает за инструментом, слушая, ищет лучшее воплощение той или иной музыкальной мысли. Его внутренние слуховые представления — это скорректированные работой воображения отпечатки реально услышанного. Они снова и снова уточняются и проверяются в реальном звучании. (Заметим, что Нейгауз настойчиво рекомендовал работать и без инструмента, понимая, что это активизирует слух, концентрирует слуховое внимание, стимулирует воображение.)

Ясное внутреннее слышание музыки есть художественная необходимость. Оно должно стать художественной потребностью играющего, потому что слуховое представление — источник и основа активного действия исполнителя. Играя, исполнитель воплощает именно и только свое слуховое представление. Для Нейгауза, подлинного артиста, исполнить — значит в соответствии с общим замыслом пережить каждую интонацию, каждую музыкальную мысль довести до логического завершения. Выразительность, «наполненность» звучания детали в исполнении определяется характером индивидуального слухового представления и его конкретностью. Если слуховое представление неясно, безлико, получается «вместо речи... бормотание, вместо ясной мысли — скудные ее обрывки, вместо сильного чувства — немощные потуги, вместо глубокой логики — „следствия без причин“, вместо поэтических образов — прозаические их отрыжки» (IV, 1, 17).

Внутреннее слуховое представление есть результат сложного взаимодействия многих факторов. Оно зависит от одаренности, культуры и личного вкуса, от чувства и темперамента, от богатства фантазии и развития интеллекта и т. д. Выделим главные силы, формирующие слуховое представление «извне». Это, во-первых, слушание музыки в собственном и чужом исполнении и, во-вторых, различные образные ассоциации. Но в то время как слышание исполняемого непосредственно и прямо приводит в сознание звучащий результат, привнесенный образ оплодотворяет фантазию, активизирует чувство и мысль, лишь через них воздействуя на слуховое представление.

Процесс создания внутренних слуховых представлений исполнителя фактически определяет ход работы над произведением. Происходит постепенная кристаллизация слухового образа: первоначальное слышание «в общем» сменяется исполнительски конкретным представлением звучания. Работая, исполнитель ищет звучащий облик сначала отдельных элементов музыкальной ткани, затем познает их взаимоотношения и взаимодействие, что, в свою очередь, влияет на звуковое воплощение. Работа продолжается до тех пор, пока в представлении исполнителя о целом не появляется ясность и законченность. Активное слушание своей игры, таким образом, становится главным творческим импульсом: оно рождает впечатления, которые, не застывая на какой-то определенной точке, постепенно становятся глубже, конкретнее. У одаренных студентов строй мыслей и чувств, вызываемых музыкой, богаче и сложнее, чем у менее способных, у талантливых он и ярче, смелее. Слуховая активность приводит к исполнительскому слышанию, при котором слух стимулирует и контролирует процесс вызревания и звукового воплощения замысла.

Еще раз отметим: было бы величайшей ошибкой думать, что в процессе изучения произведения слух бесстрастно фиксирует подробности музыкальной ткани с целью все выучить. Работа слуха — это одновременно со слышанием обязательно и деятельность воображения. Музыка вдохновляет исполнителя. Замысел рождается и формируется как выражение определенного эмоционального состояния, и весь описанный процесс окрашен «эмоциональным спектром» (выражение Нейгауза), освещен напряженностью чувства, музыкально-поэтическим и слуховым представлением цели. Конкретное исполнительское и пианистическое решение рождается как осознание этой цели и вместе с тем ведет к более точному представлению о ней, ведет с тем большим успехом, чем яснее эта цель представляется (здесь важно видеть диалектическую зависимость: слуховое представление и реальное звучание как причина и следствие в процессе работы все время меняются местами). Нейгауз все это отлично знал и всеми доступными средствами добивался того, чтобы студенты точно знали, внутренне ясно слышали, чего они хотят, добивался обострения эмоционального восприятия музыки. Прежде всего создавалось настроение. Сам Генрих Густавович был проникнут им, излучал его. Он умел использовать тот самый «фотоэлемент», который «работает у нас в мозгу» и переводит явления одного мира восприятий в другой.

Вспомним рассказ Нейгауза о работе над Allegretto из сонаты cis-moll ор. 27 № 2 (см. IV, 1, 36—37).

О пьесе Дебюсси «Вечер в Гренаде» Нейгауз говорит: «Сонное царство, никаких страстей, только намек на страсти. Очень тихо и полно, как будто много инструментов играет, ночью, далеко»... (III, 38). Так, отдельными репликами он вводит в настроение, помогает найти звучание, характер движения.

Студенту, который прозаично играл этюд Fis-dur ор. 42 № 3 Скрябина, Нейгауз указал на авторские ррр, leggierissimo и сказал мечтательно: «В моем воображении в связи с этюдом всегда возникает знойный летний день, тишина, прозрачный воздух и мушка золотая... не летит, стоит в воздухе, лишь крылышки еле заметно трепещут. И вдруг скачок, мушка уже в другой точке, иная высота, а передвижение незаметно. Снова рванулась — глядишь, в новом месте висит, звенит еле слышно»[7]. Эти слова подействовали магически: обострились все ощущения, пальцы, казалось, затрепетали... Этюд зазвучал по-иному... А вот нейгаузовская характеристика главной партии первой части сонаты A-dur ор. 101 Бетховена: «Какая живая, выразительная фраза. Это объяснение в любви — так это живо... Все цветет, цветущий звук» (I, 5). Или, например, о звуковом соотношении начала шестой фантазии «Крейслерианы» Генрих Густавович говорил поэтично, с улыбкой: «Гармония посадила мелодию себе на колени... Нежно обнимает ее», — и так выразителен был при этом его жест...

Подчеркнем: то, что необходимо услышать, должно оказаться в фокусе слухового внимания исполнителя. Для этого мелодию, подголосок или гармонический ход следует отделить от остальных элементов ткани. Сделать это можно различными способами: 1) вычленить данный элемент и учить его отдельно, стремясь найти индивидуальное звуковое решение (тембр, ритм, динамику); 2) учить, используя динамическое или артикуляционное противопоставление (это дает слуховую дифференциацию разных элементов фактуры); 3) разделить исполнение разных элементов ткани, если они совмещены в партии одной руки, между руками (что ведет и к разделению в слуховом представлении). Все эти способы работы ныне и общеизвестны и общеприняты. Думается, немалая заслуга в том Генриха Густавовича, который постоянно их пропагандировал.

Безусловно, в этой работе была своя система. Дело заключалось отнюдь не в том, чтобы установить порядок действий, но существовала иерархия постановки задач (об этом говорилось выше) и был четко определен высокий уровень требований к известным показателям исполнения. Здесь в первую очередь следует назвать ясность звучания ткани, точность мысли, законченность формы. Для достижения требуемой ясности Генрих Густавович рекомендовал ряд способов работы, которые нетрудно систематизировать. Задача послушать и найти звуковой облик каждого элемента ткани решалась в соответствии с нейгаузовским принципом: работать, разлагая сочинение на составные части. Специально и поочередно внимание и слух направляются на мелодию, сопровождение, на их согласованное звучание. В полифоническом изложении прослушиваются голоса и подголоски, сначала каждый в отдельности, а затем в выразительном соотнесении. Очень важно изучить и услышать гармоническую структуру произведения, модуляции, сквозную линию развития гармонии. Наконец, при исполнении, сопоставляя части формы, активно (действенно!) слушать интонационное развертывание произведения в целом. Подобное распределение слуховых заданий условно, в работе чаще всего сочетаются две-три задачи. Кроме того, взаимодействующие элементы музыкальной ткани могут быть неразделимы, например мелодическая линия, несущая в себе гармонию, гармоническая последовательность или модуляция, заключающая яркий, выразительный подголосок и т. д. В этом случае речь может идти лишь о специальной направленности слухового внимания.

Работа над тем или иным элементом сочинения имела свою специфику, определяясь как общими закономерностями музыкального исполнения (в частности, фортепианного), так и особенностями данного произведения и личностью исполнителя. Так, в работе над мелодией главным было интонирование, от выразительности которого зависели степень одухотворенности и стилистически верное решение. Требование проследить за всеми изгибами мелодии означало: услышать, исполнительски пережить все ее повышения и понижения. Нейгауз говорил: «Графика мелодии», имея в виду некое звучащее соответствие динамики и фразировки всем звуковысотным поворотам мелодической линии, а также ее гармоническому наполнению.

Мы уже касались отношения Нейгауза к фортепианному звучанию. В основе требований Нейгауза к звучанию рояля два важнейших положения. Первое — о красоте фортепианного звука после удара молоточка о струну. Нейгауз утверждал, что красотой обладает звук даже самых разбитых роялей. «Меня спрашивают: почему у вас любой рояль хорошо звучит? Но ведь это ясно: я слушаю продолжение звука — вибрацию самой струны. Нужно любить и беречь это звучание, слушать, как оно затухает, использовать филирование. Это дает возможность добиться живой интонации. И вот что характерно: у всех, даже самых скверных инструментов, это звучание прекрасно. А все „неприятности“ происходят в момент взятия звука — трещит, стучит и скрипит расшатанный механизм»[8]. Второе — о стереофоничности звучания, о разных планах и пластах «звучащей жизни» фортепианной ткани. Необходимая звуковая дистанция между различными элементами фортепианного изложения дает не только глубину звуковой перспективы, но и прямо влияет на качество звука. Управление соотношением звучания элементов ткани — это, может быть, самое действенное средство достижения тембровой красоты и многообразия. При всей разнородности и глубине проблем, затронутых в главе «О звуке» из книги «Об искусстве фортепианной игры», их можно свести к двум основным: изменчивости и богатству соотношений звучания «по горизонтали» (нюансировка и фразировка мелодии) и «по вертикали» (стереофоничность, ясность ткани, красочность). Игра самого Нейгауза славилась этими качествами, а также специфической тонкостью нюансировки. Представляется, что в этом кроется один из секретов особенной одухотворенности его исполнения, которая рождена была необыкновенной чуткостью слуха, способного уловить малейшие внутренние душевные движения, скрытые в «графике мелодии» и ее гармоническом наполнении (мы можем отослать читателя к любой лирической теме, звучащей в записи Нейгауза). В этом богатстве одна из важнейших характерных особенностей того явления, которое мы можем назвать нейгаузовским стилем исполнения. Возможно, отсюда вытекает пристрастие Генриха Густавовича к бюловским редакциям сонат Бетховена, в которых с таким вниманием и полнотой отмечены все детали мелодико-гармонического интонирования. На уроках, посвященных последним сонатам Бетховена, Нейгауз любил вместе со всеми присутствовавшими просматривать их, как бы впервые изучая «вилочки», отмечающие мельчайшие оттенки настроения...

Примеров, в которых отражена сущность отношения Нейгауза к мелодическому интонированию, можно привести очень много. Удобнее всего обратиться к «Звучащим урокам» Нейгауза, в которых часто повторяется настойчивое требование лучшего легато даже в тех случаях, когда игра как будто удовлетворяет формальному понятию связного исполнения.

Каково же значение слова «легато» в устах Нейгауза? Бесспорно, это понятие сугубо интонационное. Нередко на уроках в ответ на нейгаузовское «опять легато плохое» студент буквально «прилипал» к клавишам, но все без результата. А Генрих Густавович, видимо не желая создавать «макет» фразировки, ничего не показывал.

Так, в прелюдии Баха (пример 5), стремление добиться легкого, прозрачного звучания фигураций, приводит к поверхностной, бесцветной игре. Требование Нейгауза заставило исполнителя усилить нажим на клавиши. Звучание стало более плотным, но Генриха Густавовича это не удовлетворило. И не сразу понял исполнитель, что необходима большая дифференциация в звучании голосов и пластичность интонирования (см. редакцию примера 5).

По отношению к сопровождению требование было тем же: понять и услышать его выразительность. Нейгауз тщательно работал со студентами на уроке. Отмечалась и любовно интонировалась каждая смена гармонии — задача, которую невозможно выполнить без специально направленного вслушивания. Прелюдии a-moll и е-moll Шопена, Arioso из сонаты ор. 110 Бетховена... Мелодия здесь не может жить без проникновенного звучания сопровождения. Обретая новый тембр, новый оттенок с каждой сменой аккорда, долгие звуки мелодии как бы меняют свое выразительное значение. Неточность звукового соотношения не дает всей полноты обертонового взаимодействия, лишает звучание живой трепетности.

В соотношении мелодии и аккомпанемента Нейгауз большое значение придавал поискам той дистанции, которая позволяет услышать (а значит — провести) длинную линию без помех, добиться богатства тембров. Именно от звуковой дистанции зависит истинная выразительность каждого элемента и фактуры в целом. Акустически этот эффект объясняется тем, что обертоны звуков аккомпанемента «работают», обогащая мелодию, но при этом собственно аккомпанемент не смешивается (в динамике и в тембре) с главной линией. Психологически — эффект в том, что динамический контраст позволяет реально услышать мелодию. Это способствует не только ведению линии голоса, но и выявлению интонационной связи звуков и их тембрового своеобразия. Но при этом вопрос о звуковых соотношениях не мог решаться примитивным «чем больше противопоставить, тем лучше». Каждый случай требовал особого решения.

Так, в первой теме из баллады f-moll Шопена живое равновесие элементов ткани окончательно устанавливалось лишь в звучании целого, когда мелодия и аккомпанемент динамически и ритмически «приноравливались» друг к другу. Почувствовать роль басов, красоту и изменчивость гармонического развития — вот одно из важных условий выразительного исполнения темы (простое «очень тихо» и «как можно тише» не решает задачи). По сути здесь слушание до конца сливается с переживанием.

Важнейшим элементом сочинения, который следовало специально изучать, было сквозное гармоническое развитие. Нередко Нейгауз, играя, выделял «гармонический скелет» произведения («костяк», говорил он). Так прослушивались не только те пьесы, фактура которых представляет гармонические фигурации (такие, как первые две прелюдии Баха из первого тома «Хорошо темперированного клавира»), но и более сложные по типу изложения (например, первая пьеса из «Крейслерианы» или финал сонаты b-moll Шопена; см. IV, 1, 182). Гармоническую основу должны были слышать все. Выразительная смена гармоний находила воплощение в соответствующей интонации, в ритмическом и динамическом нюансе. Особенно интересовали Нейгауза моменты, «когда много происходит», — как он говорил. Он постоянно направлял слух исполнителя на важные вехи формы сочинения. Интересное гармоническое сопоставление, переход к новой теме, предыкт к репризе — все это было объектом пристальнейшего изучения, а в процессе исполнения «требовало времени»: ритмическое решение — небольшое rallentando — приходило обычно благодаря вслушиванию, ощущению связи гармоний.

О выразительном значении важных «гармонических событий» писал Нейгауз в книге «Об искусстве фортепианной игры». Вспомним его анализ предыкта к репризе в первой части концерта B-dur Брамса, обращение к ретардации в Баркароле Шопена (IV, 1, 205—207); о модуляции (в C-dur) в первых тактах Adagio из сонаты A-dur ор. 101 Бетховена говорил восторженно: «Как здесь совершается переход в новую тональность — это чудо великого творения» (II, 12).

«Наслаждаться каждой деталью, каждой подробностью, все слышать, все сделать» (II, 12).

Специальное внимание обращал Нейгауз на полифонически изложенные модуляции в произведениях гомофонно-гармонического склада. К ним следовало особенно чутко прислушиваться: гармония здесь образуется не сразу, происходит как бы ее «превращение», «переливчатая» смена окраски.

Можно указать на предыкт к репризе в Экспромте Fis-dur Шопена (пример 6). При исполнении экспромта целиком желание дослушать и выразительно сыграть эти такты, естественно, вынуждает пианиста «дать себе время» (как говорил Нейгауз). Привлекая внимание исполнителя к таким модуляциям, Нейгауз постоянно напоминал: «надо знать, где (в каких голосах) осуществляется движение к новой гармонии, по каким каналам течет кровь» (пример 7).

В свете изложенного понятно, что забота о ясности звучания всей музыкальной ткани была для Нейгауза одной из важнейших. Высшей похвалой в его устах было: «Все ясно! Все слышно!» Ведь это и значило: «Все выразительно!» Каждый элемент, каждый голос должен быть логичным, по-своему активным, и все вместе должны составлять выразительное единство. В поисках этого единства исполнитель уподобляется экспериментатору, который сотни раз проделывает один и тот же опыт, добиваясь чистоты и непогрешимости результата. И Нейгауз настаивал: «Мне нет дела до того, сколько раз, десять или сто, вы сыграли, прежде чем нашли звучание. Главное — чтобы вышло!»

Интересно, что в работе над полифонией со всей остротой возникали не только вопросы, связанные с соотношением звучания голосов, но в первую очередь — проблема легато, выразительного интонирования каждой линии. На страницах, посвященных «пению на рояле», говорится о работе именно над фугой Баха (IV, 1, 150—151). Это понятно. В сложной полифонической ткани прослушать и выразительно провести каждый голос — задача сложная. Особую трудность представляет пластичность голосоведения. Здесь Нейгаузу приходилось напоминать и о вещах как будто вовсе примитивных. Так, например, именно в работе над фугами Баха повторялось требование дослушать долгие звуки, проследить за тем, чтобы последующие мотивы плавно из них вытекали. Опять-таки в фугах Баха особенно часто Генрих Густавович вынужден был напоминать о гибкости ведения голоса. Далее, именно в работе над полифонией чаще всего возникал вопрос о том, что необходимо доводить мысль до ее логического завершения. Особое внимание уделялось моментам перекрещивания голосов. Тут обычно Нейгауз советовал использовать динамическое противопоставление, а также игру голосов попарно двумя руками. Он говорил о том, как важно «разделение труда» для полифонии, напоминал, что необходимо слышать логику движения и сопряжения голосов, где «все решает степень слышания». Следовало также внимательно прислушиваться к гармоническим созвучиям, возникавшим в результате сплетения голосов, особенно — диссонирующих.

Почему именно в работе над полифонией ставились эти для студентов Нейгауза на первый взгляд простые задачи? Ответ достаточно ясен. Столь примитивные недостатки в исполнении фуг свидетельствовали о неумении внутренне слышать сложную полифоническую ткань. Верхний голос либо проведение темы большинство студентов слышат. А всю ткань, в которой сложным образом переплетаются развитые линии, слышат неясно. Когда студент не слышит, он и не понимает, что от него требуется; если он не слышит, то и не умеет. И Нейгауз не раз на уроке, слушая вместе со студентом, заставляет его услышать, ведет к пониманию — то есть умению.

Предлагая формы работы, обязательные для всех, Генрих Густавович ставит цель, далеко выходящую за рамки изучения одного произведения. «Я очень рекомендую поиграть всю фугу, сосредоточенно вслушиваясь поочередно в каждый голос на всем его протяжении, не упуская его из слуха ни на мгновение. С особым вниманием отнеситесь к среднему голосу. Сопрано всегда по своему „месту“ в более выгодном положении. А средний голос по своему положению в местах полифонически сложных часто теряется. Это замечательно благодарная работа. Ничто так не воспитывает слуха, звукового разнообразия, легато, пластичности, как полифония, которая требует идеального слышания, разнообразия голосов в одновременном их звучании, которая предъявляет к слуху исполнителя самые высокие художественные требования» (II, 8). Проверяя ясность слышания полифонии, Нейгауз иногда предлагал сыграть какой-либо голос наизусть (мало кто умел это сделать!). С целью лучшего слышания и запоминания текста фуги он показывал очень трудный способ работы: следовало попеременно два такта играть, а следующие два — слушать не играя. Это особенно трудно еще и потому, что разные формы «актуализации» музыки сменяли друг друга, не подчиняясь никакой логике музыкального развития, — не по фразам, а по двутактам. Удавалось выполнить это задание лишь при высокой концентрации внимания и напряженном внутреннем слушании, так как ясность представления неиграемых двутактов должна была равняться восприятию реально звучащих. В результате такой работы четкое внутреннее слышание давало истинное владение формой и гарантировало от забывания (интересно, что Нейгауз видит прямую зависимость прочности запоминания от ясности внутреннего слышания. К тому же слуховое представление звучания и понимание музыки для него очень близкие понятия, почти синонимы). Последний способ работы подводит нас вплотную к важному выводу: и без инструмента, не играя, можно заставить напряженно работать внутренний слух[9].

Проявления взаимозависимости исполнения и внутреннего представления чрезвычайно многообразны. Напомним о связи слуха и движения — так называемой слухо-двигательной координации, которой обладают все люди. У исполнителей-инструменталистов она развита специфично и сильно. Нейгауз в разных контекстах говорит о том, что ясное слуховое представление — не только фундамент звукового замысла, но и основа двигательного процесса. В конечном счете именно слух управляет движением. Это выражается не только в том, что, слыша себя, исполнитель корректирует движения. Нет, дело проще и в то же время сложнее. Все мы знаем, что руки хорошего пианиста, в зависимости от требования слуха, сразу (или почти сразу, без расчета, без умственного волевого усилия) могут сделать нужное движение. Такая прямая слухо-двигательная координация — одно из прекраснейших свойств человека. Все многолетнее воспитание пианиста способствует всемерному развитию и совершенствованию тонкости, точности, нерасторжимости слухо-двигательной связи, без которой исполнение невозможно. Исполнительский талант предполагает обязательное наличие ее в оптимальном варианте. И при этом чем яснее слуховое представление, тем лучше, скорее (в смысле рабочих сроков) выполняет пианист свои намерения. В рассуждениях о «чувстве пятого пальца», которое рождается «в слухе» и передается руке, о возможности быстрой перестройки аппликатуры на основе «духовного» знания музыки, о том, что плохие и маленькие руки не лишают пианиста возможности осуществить замысел, если он слышит и знает, чего хочет, о роли «хозяина» и «слуги» и многих других Нейгауз точен и убедителен, его выводы основаны на знании, подкреплены и проверены опытом (см. IV, 1, 96—183).

Но самая важная функция слухо-двигательной координации осуществляется в процессе исполнения. Так же как в беседе или чтении вслух каждой произнесенной фразе предшествует мысль (ее внутреннее представление), в исполнении музыки существует «предслышание» — внутреннее слышание, предваряющее реальное звучание. При этом временнáя дистанция между предслышанием и реальным звучанием может быть ничтожно мала, но она необходима, так как дает возможность внутренне приготовиться, «предусмотреть» не только логику выразительного интонирования, но и соответствующие игровые движения. Фактически предслышание руководит исполнением, ведет его по неровной почве ритмического и динамического развития, заранее «предвидя» все «события и препятствия», предупреждая неожиданности. В этом процессе концентрированное и нацеленное слуховое внимание как бы переходит от одного элемента музыки к другому, и то, что оказывается в данный момент «в фокусе», неизбежно и без всякого специального усилия исполнителя проводится им активнее, а потому слушателем тоже воспринимается яснее. Здесь проявляется одна из форм слухо-двигательной связи: направленное внимание и требование слуха играющего вызывают соответствующую двигательную реакцию: пальцы выполняют то, чего ждет слух. В то же время в предслышании дает себя знать все накопленное, вся сложившаяся к данному моменту совокупность конкретных слуховых представлений, взятая в нерасторжимой связи, в движении. Упрощая, скажем: предслышание — это внутреннее слуховое представление в действии, либо: предслышание — это ведомое слухом переживание музыки, проявление творческой воли, основа исполнительского свершения.

Суммируя все сказанное о возникновении и роли слухового представления, отметим в занятиях Нейгауза ярко выраженную целевую и волевую направленность — нетерпеливое стремление к прояснению звуковых задач. Расчленение формы и ткани сочинения и рассмотрение каждой части и каждого элемента в отдельности не было бесстрастным «анатомированием плоти» произведения — частицы изучались в движении, с мысленным воссоединением звучания, с постоянным возвращением к целому. Они жили в активной работе слухового воображения и в стремлении к «манящей цели» — под знаком целого. В каждый момент, вне зависимости от того, что играл исполнитель — деталь, отрывок или пьесу целиком, — всегда этот процесс носил не рассудочно-познавательный, но обязательно художественно-творческий характер. И немаловажную роль в этом процессе играло эмоциональное воздействие Нейгауза.

2. Слуховой контроль. Вопрос о слуховом контроле тесно примыкает к проблеме становления слуховых представлений. Практически это две стороны одного и того же процесса. В любой форме общения с музыкой слух, чувство, воображение и сознание человека находятся во взаимодействии. Исполнителя же слушание своей игры побуждает к действию, и поэтому сам процесс теоретически становится бесконечным, создавая своего рода спираль[10]. При этом характер образа, различия в окраске и интенсивности чувства, глубине и точности мысли — качества индивидуальные, зависящие от уровня интеллектуального и музыкального развития исполнителя, от степени его одаренности. Добиться же ясности слуховых представлений необходимо, и любой исполнитель может это сделать, лишь постоянно контролируя себя в процессе работы. Узко определяемое место слухового контроля — в сфере мысли, в той оценке, которую исполнитель дает своим действиям.

Нейгауз не занимался «теоретической разработкой» проблемы слушания и понятие слушания не разделял на те составные части, которые мы последовательно рассматриваем. Выше упоминалась нейгаузовская формула: «Исполнительски себя слушать». Этими словами он определял то специфическое состояние играющего, когда слуховое представление ярко в деталях и в ощущении целого, когда умение попутно в подробностях слышать реальное звучание дает возможность мгновенно сопоставить то и другое, оценить и тут же скорректировать свою игру. Именно такая активная реакция, поднимая уровень исполнения, приводила к новому, творчески обогащенному общему результату[11]. Нейгаузовская формула практически включала в себя все три стороны процесса (см. с. 35). Вопрос о слуховом самоконтроле казался вторичным и, на первый взгляд, только средством на пути осуществления замысла. Но средство это обладало истинной активностью, оказывая ощутимое воздействие на формирование замысла. Таким образом, требуя от студента знания цели в деталях и всех исполнительских подробностях, Генрих Густавович, естественно, сразу же предполагал действенный синтез восприятия и воспроизведения. Нейгаузовское «исполнительски себя слышать» вносило в привычные для всех слова вполне определенный оттенок: не просто фиксировать, но активно действовать — воображать, творчески осмысливать и воплощать. Фактически исполнительское слушание приводило к новому качеству внутреннего слухового представления («новому» не только по ясности и четкости, но и по характеру). Это и есть первая важнейшая составная часть нейгаузовской формулы. Другая, и не менее важная, состояла в необходимости трезвой оценки своего исполнения.

Проблема слухового самоконтроля становилась едва ли не центральной в самостоятельных занятиях студента. Обусловлено было это в первую очередь тем, что задачи, которые ставил перед студентами Генрих Густавович, без активного участия слухового контроля были неразрешимы[12]. Ведь каждый должен был уловить некий качественный сдвиг — свидетельство нового художественного уровня исполнения.

Подлинная концентрация слухового внимания достигается с трудом и чаще всего — в результате длительного специально направленного воспитания («стихийная» глубина слухового внимания наблюдается только у людей очень одаренных). Исполнитель, которого не приучали внимательно слушать себя, может выполнить это требование, лишь собрав всю свою силу воли. Готовясь к уроку, нельзя было только отрабатывать технические трудности; «бездумно-безмятежное» музицирование тоже исключалось. Право со всей ответственностью сказать себе: «Я добился того, чего хотел», появлялось лишь в результате занятий, проведенных под контролем крайне напряженной работы слуха.

Нейгауз превосходно умел активизировать слуховое внимание студентов. Во время его уроков воля и слух всех присутствующих были предельно собраны. Важно помнить, что желание слушать, весьма существенное само по себе, все же не обеспечивает необходимой концентрации слуха. Здесь должно быть выполнено несколько условий. Можно говорить о факторах «дисциплинирующих» — это в первую очередь бескомпромиссная требовательность Генриха Густавовича и добрая воля студента. Но есть еще факторы психологические и «чисто музыкальные», если позволено подобное подразделение. Лишь в их взаимодействии и рождалось то состояние, при котором резко возрастала эффективность занятий. Первостепенным всегда оставалось умение Нейгауза так представить произведение, что все присутствующие были захвачены музыкой, и главным в этом процессе было открытие нового в музыке — нового смысла, новых выразительных штрихов и новых возможностей выявить и показать все это в исполнении. Получалось: основанием для высшего накала эмоции и обострения слуха являлось непосредственное воздействие музыки, ее выразительность, ее красота. Не рассказ о прекрасных особенностях пьесы и не повеление слушать себя, но сама музыка и ее звучание заставляли вслушиваться. Разумеется, Нейгауз указывал, что следует слушать.

Слышать себя можно лишь в том случае, если знаешь, что и в каком виде хочешь услышать, — вот первое важнейшее условие слухового контроля в процессе воспитания слуха. Описанный выше путь создания конкретного слухового образа во внутреннем представлении исполнителя, по существу, является одновременно и «показом объекта», подлежащего контролю слухом[13].

Второе важнейшее условие слухового контроля — это возможность услышать. В силу сложности ткани произведения, особенностей инструмента и нашего восприятия сама возможность слышать в подробностях свое исполнение для пианиста затруднена. Существует, однако, множество способов преодоления этой трудности. Главные из них — предварительное изучение произведения в замедленном темпе, анализ музыкальной ткани по элементам и в различных сочетаниях, динамическое и артикуляционное противопоставление, разделение между руками и т. д. и т. п. — все они указаны выше. Есть произведения, требующие особенно тщательной специально направленной работы, без которой ясность («стереофоничность», как говорит Нейгауз) звучания просто недостижима. Сюда относятся в первую очередь все виды полифонического изложения, диалогические построения и многослойность пышной аккордовой фактуры — любая многоплановая музыкальная ткань. В иных случаях слышание не столь сложной фактуры затруднено особенностями темпа, динамики и т. д. Уже говорилось, что Нейгауз неизменно предъявлял высокие требования именно к ясности звучания ткани. Здесь принципиально важно было установить иерархию звучания пластов фактуры в процессе выразительного интонирования. Чтобы не заглушить и не отвлечь внимание от того, что в данном контексте всего важнее, исполнитель должен остальное «отнести на второй план» (средства здесь самые разные — играть тише, ритмически строже, без «заметных» нюансов, подчинить второстепенное главному). Нейгауз хотел, чтобы его правильно понимали, ему нужно было видеть результат своей работы. Поэтому обычно тут же на уроке он заставлял студентов в замедленном темпе, с соблюдением строжайшей звуковой дисциплины (в ритме, в динамике и особенно в интонациях) учить сложные эпизоды.

Сошлемся на звучащий урок, посвященный балладе f-moll Шопена (III, 38). Генрих Густавович просит исполнителя сыграть коду медленно: «Так, как будто ты играешь „методом замедленной киносъемки“ то есть давая все нюансы, как следует в настоящем темпе... Это самая полезная работа будет»... Слушая, Нейгауз все время направляет слух студента, указывает на те интонации и штрихи, которые хочет еще больше выявить. Слушает снова и снова, не просто терпеливо, но с удовольствием, все время комментируя исполнение, заставляя всех услышать каждую выразительную интонацию сложной фактуры и помогая вместе с тем охватить коду целиком, в ее едином, напряженном стремлении к концу. Вся эта работа — протест против бравурно-виртуозного исполнения код в балладах Шопена. Даже в этой внешне «пассажной» фактуре Нейгауз хочет ясно слышать мелодию. Подобное требование мелодизации исполнения характерно для Генриха Густавовича. Он всегда доказывал, что мелодическая насыщенность (особенно в сложном изложении, в аккордах) повышает напряженность звучания. Так и в данном случае — подчеркивая синкопы и ярче «пропевая» мелодию, Нейгауз выявляет драматический смысл шопеновской коды, в которой как бы сфокусировано все предшествовавшее развитие.

Добиваясь возможности реально услышать каждый элемент сложной фактуры в наиболее выразительном варианте, Нейгауз постоянно напоминал о необходимости динамической и ритмической дифференциации звучания. И это требование было тем настойчивее, чем насыщеннее было сопровождение, чем «ближе» к мелодии расположено, особенно когда общая звучность очень велика. Мелодия, приподнятая над аккомпанементом, живет, а исполнение производит впечатление мощи, грандиозности. Неопытный студент, влекомый темпераментом, нередко просто «выколачивает». Нейгауз с присущим ему артистизмом и подлинной виртуозностью копировал студенческое исполнение, порой доводя вариант до злой карикатуры. А затем заставлял на уроке учить, подчеркнуто дифференцируя звучание, вводя в исполнение строгую субординацию и дисциплину. Работа такого рода приучала ясно слышать ткань и осмысленно интонировать мелодию, то и другое превращалось в эмоциональную характеристику исполнения, его неотъемлемое, необходимое свойство. Так дисциплинируется и воля, и слуховое представление, и пианистический аппарат исполнителя.

Можно еще прибавить, что на уроке дело не ограничивалось изучением одного произведения. Генрих Густавович упоминал и показывал много аналогичных примеров, и рядом с этюдом Скрябина или балладой Шопена звучали эпизоды рахманиновских этюдов и концертов, фантазии и сонат Скрябина, ноктюрна c-moll и полонеза-фантазии Шопена и многое другое.

Добиваясь от студентов подлинного активного слышания и выразительного исполнения, Нейгауз был неумолим в требованиях профессионального мастерства. И студент вынужден был слушать. Слушать, вслушиваться и... услышать! Все услышать, все заметить, все проверить, все оценить? Но непрерывная «оглядка», постоянная «трезвая» самооценка труднодоступна и утомительна. Она сдерживает эмоции непривычного к подобной работе — то есть музыкально не воспитанного ученика — и на первых порах не увлекает. Воли хватало не у всех. И цена, которую платили ученики Нейгауза, была высока: кое-кто утрачивал непосредственность, смелость, нечто «свое». Сознание, отягощенное множеством непривычных заданий, сосредоточенность внимания на контроле сковывали и приводили к известной эмоциональной отключенности. Эти потери были временными и возмещались с лихвой: работа тренировала волю, направляла сознание и слух, воспитывала профессиональную строгость и требовательность. Возрастало мастерство, появлялась зрелость. И тогда увлеченность, яркость чувства, смелость — все возвращалось, но приобретало новую профессиональную основу, иную окраску, проявляясь со всей полнотой на более высоком уровне. Этот результат был закономерен потому, что музыка, которую исполнитель действительно слышит, оказывает на него непосредственное и неотразимое воздействие, ожидание прекрасного, повышает восприимчивость — создает почву для расцвета эмоций, увлекает все сильнее. Таким образом, исполнение, основанное на реальном овладении всем богатством, скрытым в произведении, предопределяет новый, более высокий уровень развития студента как музыканта.

Четкое внутреннее слышание музыки, представление цели ведет к уверенности, следствием которой является истинная свобода, то есть владение материалом и ощущение физической свободы действий — свобода самовыражения. Так от внутреннего слышания протягиваются нити ко всем практическим действиям исполнителя и к его состоянию, то есть — и это важнее всего — к исполнительскому творчеству[14].

3. Сопоставление реально звучащего с тем, что было задумано. Такое сопоставление необходимо. В нем осуществляется синтез внутреннего слухового представления и самоконтроля. Мы хотим подчеркнуть единство трех элементов нейгаузовской формулы, а по существу, отмечаем единство и целостность процесса становления определенного личностно-психологического качества. Третья сторона органично вытекает из двух других и практически подготавливается формами работы, общими для процесса в целом. Этот третий, синтезирующий элемент невозможен, во-первых, когда нет ясного внутреннего слухового представления и потому не с чем сравнить реальное звучание; во-вторых, когда исполнитель по тем или иным причинам не слышит свою игру, а значит, находится в неведении — «выходит» ли то, что задумано?[15] Когда же в наличии «теза» и «антитеза» — синтез осуществляется легко и естественно. Сравнивая ряд «соседних» исполнений, можно корректировать звучание и фразировку, уточнять приемы игры, мысленно соотнося все это с «идеалом».

Нейгауз во всех высказываниях о работе музыканта последовательно проводит мысль, очень для него важную, об этической и эстетической ценности художественного труда, о непреодолимой страсти художника к результату. Отсюда вытекает и отношение Генриха Густавовича к слову «хотеть». Хотеть — это вопрос таланта, а талант — это «страсть, то есть желание, помноженное на волю» (IV, 1, 139). Для Нейгауза истинное знание цели обусловливает действенное стремление к ней. Поэтому не может быть компромиссных решений. Нейгауз возмущался, когда слышал от ученика унылое: «Не выходит!» «Что значит не выходит? Захотите — так выйдет. У вас пальчики идут... Голова не идет!» — негодующе говорил он (III, 22). Эти слова сказаны очень горячо, и ясно, что для Нейгауза понимание цели («голова не идет», когда цель неясна) и потребность ее достижения едины. Видеть цель — и значит стремиться к ней, не успокаиваться, пока не достигнешь ее. Исполнитель, одержимый вѝдением цели, не может оправдать свою несостоятельность вялым «не выходит». В этом — весь Нейгауз, художник страстный, нетерпеливый, постоянно действующий.

Воспитание интеллекта

Проблема интеллектуального развития учащихся — одна из центральных в современной педагогике — в музыкальной педагогике почти не разработана. Мышление ученика нередко остается вне сферы воздействия учителя, который полагается на то, что в процессе занятий интеллект развивается сам собой. Такая точка зрения ошибочна и пагубно отражается на глубине и прочности полученных учеником знаний, на формировании его как музыканта. Недостаток интеллектуального развития в период учебы заметен не всегда, так как за студента часто думает педагог. Причины такого положения легко объяснимы. Несмотря на все индивидуальные различия, основной вид работы в специальном классе — изучение произведения, а видимая цель этой работы — публичное исполнение. Поэтому, «делая вещь» с учеником, учитель нередко просто отрабатывает исполнительскую форму произведения. Грубо говоря, педагогическая работа принимает форму «подсказки». Соблазну подобной работы поддаются не только молодые и неопытные педагоги. Это — легкий и беззаботный путь наименьшего сопротивления в педагогике. Сам Нейгауз, по собственному его признанию, в молодости тоже не избежал подобной ошибки, однако впоследствии в его работе главными стали те способы и средства, которые развивают «церебральные свойства» ученика.

Вспомним приведенное выше утверждение Нейгауза о том, что учитель должен как можно скорее привить ученику «самостоятельность мышления, методов работы, самопознания и умения добиваться цели» (см. с. 11). На самостоятельном пути успехи ученика, его поиски и достижения будут зависеть от развитой способности к творчеству, от уровня культуры, от интеллектуального развития.

Генрих Густавович верил в мощь человеческого разума. Поэтому в работе с учениками не только вдохновлял и показывал, но постоянно объяснял и доказывал. Развивая интеллект ученика, он фактически совершенствовал орудие познания, стимулировал общее развитие и тем самым создавал возможности и условия лучшего проявления специальных данных. По сути, развитие интеллекта обусловливает успешность профессионального обучения не в прямом ремесленно-ограниченном виде (как тренировка и закрепление навыков, впрочем, тоже необходимые), но в творческом плане — создавая почву для роста, давая в руки «аппарат познания». Именно поэтому развитие интеллекта учеников потенциально наиболее перспективно.

Нейгауз постоянно призывал к возможно более полному осознанию своих ощущений и впечатлений, анализу музыки и процесса работы над ней и т. д. Он настаивал на том, что мысль должна быть ясна и доведена до своего логического завершения. «Чем лучше пианист знает те три слагаемых, о которых говорилось, то есть, во-первых, музыку, во-вторых, себя самого, и в-третьих, фортепиано, тем больше гарантий, что он будет мастером, а не дилетантом. И чем больше он сумеет привести свои занятия к точным формулировкам, имеющим силу закона..., тем прочнее, глубже и плодотворнее будет его знание». И дальше, что очень важно: «И пусть не беспокоятся те, кто так дорожит „тайной“ искусства; тайна искусства, непознанная, остается во всей своей силе, во всем объеме, совершенно так же, как в жизни. Только не надо видеть „непознаваемое“ там, где здравый смысл... прекрасно может все понять. А что принципиально непознаваемого вообще нет — это сейчас всякий ребенок знает» (IV, 1, 101).

Воспитание интеллекта можно рассматривать с двух сторон: материал, на котором воспитывается интеллект, и способы, которыми это достигается. Мыслительные способности развиваются в действии. Интеллект мужает и крепнет, обретает действенность в самом ходе решения творческих вопросов. Поэтому важно всегда стремиться «задать работу мысли». И Нейгауз постоянно апеллировал к сознанию студентов и слушателей. Содержанием аналитической работы являлись: сама музыка (средства выразительности, особенности языка, строение произведения), исполнение (его закономерности), работа пианистического аппарата (внутримышечные ощущения, приемы игры), возможности инструмента. Здесь реализовалась установка Нейгауза на «комплексный метод» обучения, который он последовательно проводил в жизнь.

Следует обратить внимание на особый смысл, который вкладывал Нейгауз в слово «знание». Для Генриха Густавовича знать — значит действовать. По его мнению, не должно быть узкотеоретических, неприложимых к практической деятельности и не влияющих на нее прямо или косвенно профессиональных знаний: «...Прошу помнить, что под словами „знание“, „познание“ у художника я всегда подразумеваю активную силу... правильно действовать на основе правильного мышления» (IV, 1, 101). «...Всякое „учение“ о музыке приобретает настоящую жизнь, становится действием у нас, исполнителей... только когда мы играем, особенно когда мы очень хорошо играем (понятно, что чем лучше мы играем, тем более ясно выступают наружу глубокие пласты музыки и их закономерности)» (IV, 1, 212). «Урок фортепианной игры у хорошего учителя, то есть у художника-пианиста, — тот узловой пункт, где знание приводит к действию, действие же опирается на знание» (IV, 1, 213). В этих высказываниях, по сути, содержится определение исполнительского творчества как целостного процесса, в котором сливаются воедино действие (и переживание) исполнителя с его мыслью.

В классе Нейгауза каждое произведение изучалось подробнейшим образом. «При такой работе ученику открываются удивительные вещи, не распознанные сразу красоты, которыми изобилуют произведения великих композиторов. Кроме того, он начинает понимать, что сочинение, прекрасное в целом, прекрасно в каждой своей детали, что каждая „подробность“ имеет смысл, логику, выразительность, ибо она является органической частицей целого» (IV, 1, 32).

Следует сказать, что сам Генрих Густавович, как правило, не анализировал на уроке произведение столь подробно и последовательно. Во-первых, потому, что он не хотел предварять работу, которую студент должен проделать сам. Во-вторых, при всей приверженности Нейгауза к осознанию творческого процесса у него не было желания скрупулезно и последовательно доводить анализ произведения до полного завершения, а тем более рассказывать об этом. Здесь выражена черта метода Нейгауза — его стремление дать характеристику явления в целом и лишь наметить пути аналитической работы. Вспомним: он любил ставить проблемы, но не исчерпывать их, «перекрывая» таким образом дальнейший ход мысли. Важно отметить также, что Нейгауз как педагог тактичен, а как концертирующий пианист не нуждается в словесных пояснениях своей интерпретации сочинения. Он комментирует и определяет лишь главные идеи исполнения. И это требует глубины обобщения, емких определений, точных формулировок.

Итак, к анализу произведения либо его части Нейгауз прибегал на уроке со специальной целью: последовательно рассмотреть какую-либо важную идею или специфическую характерную черту произведения, проследить за отдельным конструктивным приемом, тщательно исследовать пианистические ощущения и т. д. Анализируя на уроке произведение, Генрих Густавович стремился привлечь внимание к принципиально важным особенностям формы, деталям текста, моментам исполнения, к развитию музыкальной мысли, к ее исполнительскому выявлению, к высокому качеству воплощения. Эта цель, как правило, бывала достигнута. Более того, обобщающие указания Нейгауза дают и перспективу дальнейшего развития. Целостные анализы произведения и исследования отдельных деталей, выполненные Нейгаузом, безусловно, имели собственную художественную ценность. Вместе с тем, наслаждаясь красотами произведения, Нейгауз не становился на позиции эстетского любования. Фантазия, чувство, с одной стороны, разум — с другой, взаимно обогащали и оплодотворяли друг друга. Слушая его, все понимали: здесь интеллект служит вдохновению.

Важную роль играла широта привлекаемого материала, благодаря чему слушатели имели постоянную возможность сопоставления по сходству и различию. Генрих Густавович не довольствовался исследованием одного примера — он тут же показывал другие, аналогичные. Так, шопеновские модуляции, подобные упомянутым выше (см. с. 42), Нейгауз приводил на уроке одну за другой. Каждая из них, естественно, выразительна по-своему и имеет свой особый смысл в развитии данного произведения. Но вместе с тем эти примеры в сознании студента «выстраиваются в единый ряд». Свое объяснение Нейгауз сопровождал великолепным показом, и понимание музыки приходило к слушателям сразу через все «каналы восприятия» — слух, эмоцию, разум, даже зрение. Так на основе конкретного звукового образа возникало представление о шопеновском rubato как осознании внутренних действующих сил (гармонии), породивших данный ритмический нюанс. Обобщение в классе Нейгауза всегда опиралось на индивидуальное звуковое решение, обретало смысл, помогая постичь единство сущности и ее проявления.

Использование анализа и обобщения во всех формах работы с учениками приводило к познанию закономерностей искусства. Нейгауз, ссылаясь на Дюрера, говорит о законах прекрасного, отвергающих вкусовой подход к произведениям искусства (IV, 1, 246). Знание законов искусства — необходимая составная часть развития музыканта — его интеллекта, его вкуса, его культуры. От этого знания в большой мере зависит возможность понять музыкальное произведение. Высказывания Нейгауза о законах искусства свидетельствуют о широте подхода к проблеме. Так, в частности, он признает право крупных талантов создавать свои законы: «Я согласен: очень крупные таланты... просто „дело делают“, они гораздо более способны, „создавать законы“, чем исследовать их»[16] (IV, 1, 71). Но в то же время и в первую очередь Нейгауз, как педагог, акцентирует другую сторону той же проблемы — необходимость, признавая существование законов творчества, изучать их, использовать. «„Холодный ум и горячее сердце“ — вот мой педагогический лозунг, а холодный ум не побрезгует и ...крупицей точного знания, добытого и проверенного опытом» (IV, 1, 71). С развитием искусства меняются к его законы, и это тоже понимает Нейгауз: «Вчерашний закон завтра становится запретом» (IV, 1, 234), — говорит он. Студентом-исполнителем должна быть усвоена именно та форма, в какой законы существуют и проявляются в настоящее время, в современном творчестве и исполнительстве. Тем самым в конечном счете молодой музыкант овладевает опытом предшествовавших поколений музыкантов в откристаллизовавшемся виде.

Итак, для Нейгауза необходимость познания законов искусства была бесспорна. Однако он понимал: надежда на то, что, следуя законам и правилам, можно справиться с любой задачей, была бы величайшим заблуждением. Лишь «в сердцах», рассердясь на произвол и отсебятину студента, мог он воскликнуть на уроке: «Исполнение по всем правилам — и есть выразительное исполнение! Нельзя пренебрегать закономерностями». Либо: «Я мог бы точно расшифровать многие термины. Например: Appassionato — это значит сначала расширяя, а затем ускоряя!» и т. п. Но подобные заявления имели чаще всего смысл «отрицательного показа». При всей любви к точным формулировкам Генрих Густавович оставался мыслителем-диалектиком и не позволял себе низводить обобщения до уровня «полезных советов». Он умел проиллюстрировать изменчивость закона, многообразие и широту диапазона его действия, диалектичность проявлений. Сама форма работы в классе: количество звучащей на уроках музыки, беседы и размышления Нейгауза, постоянно демонстрируемая возможность разных исполнительских решений — все это способствовало воспитанию самостоятельности и творческого характера мышления. Нейгауз к тому же призывал слушателей «обобщить мысленно все, о чем говорилось. Лишь тогда моя роль будет осмыслена, если я буду побуждать вас к самостоятельному мышлению. Больше всего я ненавижу всякую рецептуру» (I, 2). Столь горячее заявление вызвано двумя весьма серьезными опасностями: во-первых, недостаточно тонким использованием обобщения, нередко приводящим к тому, что ученик действует по шаблону; во-вторых, как ни странно, неимоверно возросшей возможностью слушать музыку (пластинки, радио, магнитофон, не говоря о концертах), из-за чего уже при знакомстве с произведением студенты вместе с музыкой получают готовый замысел и в слухе закрепляется ставшее традиционным толкование произведений. Эти две опасности — сочетание привычных толкований музыки со знанием (на словах!) законов и правил дает штамп. Штамп как узаконенное, общепринятое. Штамп вместо индивидуального художественного решения. Штамп еще и потому, что все силы, внимание, тщательность работы сосредоточены и направлены на достижение высоких узкотехнических показателей: ровность, скорость, даже многоплановость, отсутствие нормонарушений (так нужно, так принято, так играет такой-то), — это бич, который убивает даже поиски собственного художественного решения.

Как же эта жгучая, может быть, самая острая проблема всей современной художественной педагогики решалась в классе Нейгауза? Как удавалось Генриху Густавовичу избежать штампа и в чем истинное значение музыкальной культуры его школы? Здесь подчеркнем, что воспитание и развитие творческого начала, способности проявить индивидуальное отношение к делу отнюдь не прямо зависят от количества усвоенных знаний. В первую очередь важны пути, которыми идет педагог, характер полученной информации и формы работы в классе. Нейгауз всегда стремился суммировать и уточнять знания своих студентов, с тем чтобы они могли использовать их на самом широком фоне явлений. Однако в отношении замысла Нейгауз не исходил из общего теоретического положения или определения особенностей стиля. Исходным моментом всегда была сама музыка, ее конкретные, только данному сочинению присущие особенности. Следовало искать, анализировать структуру пьесы и все текстовые обозначения с целью проникнуть в ее содержание.

Лишь при таком стремлении возможно индивидуальное исполнительское толкование. В процессе этой работы существенным было также нежелание Генриха Густавовича «отрабатывать» все подряд и подсказывать мелкие нюансы. Он не допускал привнесенного извне решения, не могло быть «количественного» подхода к оттенкам исполнения. Всей суммой требований, собственным примером Нейгауз учил искать глубинный смысл музыки. В этой работе он мастерски соединял две стороны подхода к тексту: как к конкретному, единичному и как к общему. Но общее всегда было выводом, результатом занятий, размышлений, оно не предопределяло исполнительское решение. Лишь когда общее и единичное в отношении к музыке неразрывны в сознании студента, его грамотность может служить основой и побуждением к творчеству.

В целостном процессе интеллектуального развития учеников большую роль играло воспитание музыкальной и общей культуры, которому Нейгауз уделял много времени и внимания.

Практически в классе Нейгауза звучала вся фортепианная литература. Это способствовало быстрому расширению кругозора учеников, давая им возможность интенсивно, в действии знакомиться с репертуаром. Генрих Густавович приводил примеры не только из фортепианных пьес, но играл отрывки опер, симфоний, квартетов. Он же сообщал слушателям множество разнородных сведений, разъясняя по мере надобности сложные проблемы музыкознания. Превращение индивидуальных занятий в коллективные поощряло самого Нейгауза к обобщениям, к теоретическим высказываниям гораздо больше, чем на строго индивидуальных уроках, «практический урок приобретал сугубо методический характер» (IV, 1, 215). Художественная одаренность его натуры усиливала впечатление, освещая все, что он делал и что говорил. Он пробуждал интерес к другим видам искусства тем, что умел связать их с музыкой... Рассказывал о любимых книгах и картинах, восхищался архитектурными памятниками, делился впечатлениями от увиденного, прочитанного, услышанного. Надо было оказаться достойным его доверия — уметь понять, знать действительно. Поэтому, когда Генрих Густавович, анализируя «текучие», изменчивые гармонии шопеновских пассажей, прибавлял: «перламутровая гармония, все переливается... как у Коро», многие после урока шли в музей, чтобы снова посмотреть картины, почувствовать настроение, краску...

Однако, пользуясь поэтическими образами, аналогиями с явлениями природы и жизни, «особенно душевной, эмоциональной жизни» (I, 2), Нейгауз в первую очередь исходил из чисто музыкальных данных. Он учил видеть смысл музыки в ее звучании, в деталях записи текста. Задачи исполнения всегда органично вытекали из особенностей строения мелодии, соотношения элементов ткани, из авторских редакционных пометок. В нейгаузовском следовании тексту всегда видно стремление найти адекватную исполнительскую форму выражения мысли, чувства, образа, заложенного автором в произведении. Находя в тексте подтверждение своим требованиям, Генрих Густавович всегда был доволен: «Вот, конечно, так и есть! Я знал, что это должно быть написано! В тексте все есть!» — удовлетворенно замечал он. В этом выражен своеобразный музыкальный реализм Нейгауза, его постоянное стремление услышать все, что он видит в нотах. Со свойственным ему юмором он мечтал иногда вслух: «Если бы абсолютно точно, как старые филологи читают греческие тексты, если бы вы... все так научились ноты читать!.. Тогда никто, ни Гольденвейзер даже, ни я, ни Фейнберг не был бы вам нужен» (III, 25). Несомненно, в этих «мечтаниях» Генриха Густавовича выражено уважение и внимание к нотному тексту, которое было бы основой воспитания музыкальной грамотности студентов. Но что значит «читать» текст в понимании Нейгауза? Ведь никогда его требование выполнить все обозначенное в нотах не было «буквоедством». Для Нейгауза прочтение текста — это постижение смысла.

В цитируемых нами «Показательных уроках» есть много интересных подтверждений этой мысли. Например, характеризуя Только что услышанное «правильное» исполнение сонаты A-dur ор. 101 Бетховена, он говорит: «Я много чувствую в вашей игре от школы... Лучше было бы думать о сущности вещи, о поэтической ее сущности, а не о том, чтобы грамотно ее сыграть» (II, 6).

По поводу Adagio из 17-й сонаты Бетховена: Нейгауз сначала характеризует настроение («...созерцание, молитва, восторг перед природой»), затем долго работает с учеником, помогая найти исполнительские средства для воплощения образа, потом разъясняет смысл бетховенской динамики: «Здесь типично бетховенское crescendo, которое ведет к piano. Оно всегда требует некоторой затяжки, времени... Когда я играю такие места у Бетховена (каких до него не было), я вижу кусочек его лица. Здесь, в этой динамике (crescendo — piano. — Б. К.), огромная эмоциональность, страстность... Моцарт никогда бы не написал так; у него или совсем не было бы crescendo, или оно привело бы к forte. Почувствуйте[17], что так надо делать, и тогда у вас будет выходить бетховенская динамика» (I, 4). Даже этот «пересказ» урока подводит к пониманию сущности музыки, к ощущению бетховенского стиля.

Отношение к авторскому тексту интересно и с разных сторон раскрывается во многих «Звучащих уроках». Работая над Сказкой b-moll ор. 20 Метнера, Нейгауз ставит проблему постижения выразительного смысла артикуляции, в частности, короткой лиги. Расшифровывая значение коротких лиг, он обращает внимание на строение фразы и произнесение каждого мотива. В показе слышно: авторская лига — важный элемент записи в тексте исполнительской интонации. В то же время характер интонирования (подчеркнуто речитативное внутреннее членение линии) зависит от структуры мелодии в целом. Строение мелодии в свою очередь выявляется ее гармоническим наполнением. Все это и отражено в коротких лигах. В конце урока Нейгауз отмечает излишне острое стаккато последних аккордов, что не соответствует общему замыслу и «характеру музыки такой Сказки» (III, 13). Это указание Нейгауза принципиально важно для понимания органической связи того или иного штриха с общим характером замысла. Необходима последовательность в выборе средств для воплощения задуманного, важно услышать то, что видишь в нотах, в определенном звуковом решении, в характере. Этот пример — подтверждение того, что прочтение текста включает необходимость его анализировать. Связь слухового представления со зрительным восприятием деталей нотной записи воспитывалась на основе подобной работы.

Можно привести примеры того, как Генрих Густавович связывал поэтическую сущность произведения с особенностями формы, а структуру пьесы с конкретным исполнительским воплощением. На одном из «Показательных уроков» Нейгауз специально останавливает внимание слушателей на «переходных» сонатах Бетховена (ор. 81а и ор. 90). Он говорит: «В них есть философичность, далеко не всегда доступная ученикам... и эмоциональная сторона нередко остается учениками неузнана»... Затем о сонате e-moll: «Конец первой части грустно-безнадежный. Вторая часть — умиротворение... Вы заметили, что кода в этой сонате очень длинна? Это имеет не только формальное значение. Вся вторая часть вызывает у меня образ задушевного разговора вдвоем. И то, что кода в ней очень длинная, что она... все никак не может кончиться — это имеет глубокое поэтическое значение, связанное с образом в целом... Другой пример длинной коды — кода первой части „Les adieux“. И за ней стоит поэтический образ: люди прощаются, но никак не могут расстаться, так много им нужно сказать друг другу. Об этом надо говорить ученикам... Всякий формальный анализ неминуемо должен быть связан с пониманием поэтического содержания: у больших авторов не бывает, чтобы форма говорила одно, а содержание — другое» (I, 3).

О соотношении интеллектуального и эмоционального

Изучение произведения в классе Нейгауза представляло собой процесс, в котором подробный анализ и эмоционально-слуховое изучение музыки существовали в некоем единстве. Это помогало студенту увидеть зависимость отдельных интуитивных исполнительских импульсов от образно-поэтического смысла и строения произведения и создать на этой основе цельный исполнительский замысел. Высокий интеллектуализм Нейгауза никогда не снижался до узкого рационализма благодаря постоянной напряженной жизни чувства, благодаря эмоциональной настроенности самого слуха. Подлинность и глубина переживания-слушания накладывала отпечаток на самые «интеллектуальные» размышления Генриха Густавовича. Мыслить и чувствовать было единым в его творчестве (да и в жизни тоже). Раскрывая своеобразие произведения, помогая понять в нем взаимосвязь поэтического с композиционными особенностями и осознать, как воплощается все это в исполнении, Генрих Густавович учил логике художественного мышления. Ему это удавалось, и здесь кроется одна из разгадок быстрого музыкального развития его студентов. Жизнестойкость и развитие его учеников в последующие годы тоже определяются их максимально развитой способностью мыслить.

Вместе с тем Нейгауз воспитывал остроту эмоционального переживания музыки. Эмоциональность как проявление глубины того или иного чувства и настроения под влиянием Генриха Густавовича очищалась от всякого налета чувствительности и чувственности. Игре самого Нейгауза была присуща особая одухотворенность. Можно попытаться определить «эмоциональность по-нейгаузовски» как глубокое и неповторимое состояние, настроенное на осознании прекрасного, поддержанное и взращенное высокой мыслью.

В органическом единстве эмоционального и интеллектуального очень интересно отметить, что:

Нейгауз, который был художником-мыслителем, в исполнении которого столь сильно ощущался интеллект (вспомним определение Д. Рабиновича: «умное вдохновение» — V, 12, 43),

Нейгауз, который так любил, чтобы его ученики знали, что, зачем и почему они делают, который утверждал необходимость обоснования замысла и культивировал самопознание в художественном труде,

Нейгауз, который так ценил ум человеческий, а в учениках— способность к размышлению,

Нейгауз, который отстаивал необходимость с первых шагов обучения воспитывать способность и стремление думать и словами определять настроение и содержание музыки,

Нейгауз, который, даже рекомендуя чисто двигательное упражнение, всячески подчеркивал его познавательный смысл,— этот Нейгауз постоянно отстаивал примат чувства и воображения как основу и специфическую особенность, присущую художественному труду.

Вспомним его высказывания; например, уже цитированное о «тайне искусства», которая при самом скрупулезном анализе все равно сохранится в полном объеме; мысль о том, что всякое учение о музыке становится действием лишь у исполнителей («когда мы очень хорошо играем» — IV, 1, 212), то есть исполнение как наиболее сильная и адекватная смыслу форма переживания музыки является и самым лучшим способом ее познания; наконец, рассуждение, непосредственно следующее за широко и повсеместно цитируемым: «Талант есть страсть плюс интеллект» (заметьте — страсть на первом месте! — Б. К.); «Главная ошибка большинства „методистов от искусства“ состоит в том, что они понимают только интеллектуальную, вернее, рассудочную сторону художественного „действия“ и стараются на нее только влиять своими умозрительными советами и рассуждениями, забывая совершенно о другой стороне — этот неудобный „икс“ они просто сбрасывают со счетов, не зная, что с ним делать» (IV, 1, 35). Столь горячему высказыванию предшествует в книге утверждение, что можно заставить ученика, «играющего хорошо», играть как художник, воздействуя на него не только интеллектуально, но и эмоционально[18].

Рассматривая единство интеллектуального и эмоционального в том соотношении, в каком они проявляются в процессе работы над произведением, Нейгауз отмечал, что вначале эмоциональное восприятие обострено и внимание исполнителя поглощает ощущение характера музыки. Все в произведении — яркие мелодические обороты, модуляции, тембровые сопоставления — увлекает и доставляет удовольствие. Но чем больше работает исполнитель, тем сильнее начинает он интересоваться, какими средствами добился композитор такого впечатления, как развиваются образы, форма произведения. Тогда растет восхищение интеллектуальное, выросшее на почве эмоционального увлечения и в свою очередь углубляющее его. Вспоминаются слова Нейгауза: «Чем больше вникаешь в вещь, тем больше интересует эта „анатомия“, тем больше увлекает и восхищает мастерство автора». Снова вспоминается замечательный отрывок из книги «Об искусстве фортепианной игры», где Нейгауз подробно анализирует чувства и мысли, возникающие в процессе познания музыки, и заканчивает «гимном благодарности»: «...Постигаешь бесконечные закономерности искусства и испытываешь новую радость оттого, что разум по-своему освещает то, что непосредственно переживаешь в чувстве» (IV, 1, 191).

Итак, первичность, изначальность эмоции и интуиции в постижении произведений искусства как важнейшая и специфическая особенность художественного мышления и теснейшая взаимосвязь и взаимовлияние эмоционального и интеллектуального в процессе «общения» с художественным произведением.

Здесь мы подходим к важнейшему вопросу.

Подлинное овладение музыкальным произведением для исполнителя имеет две основные формы: процессуальную, то есть развертывание произведения во времени, и целостную, как бы сжатую в единый миг. То, что мы называем чувством формы, особенно крупной формы, и есть quasi временнóй охват произведения, в котором темповые и ритмические соотношения, сопоставление масштаба частей и крупных построений ощущаются конструктивно, как бы пространственно (об этом много сказано Б. Асафьевым, см. V, 2). Этот охват целого (симультанное мышление) возможен лишь на основе предварительной работы, многократного повторения и сопоставления деталей и частей произведения.

Говоря о первом восприятии произведения, Нейгауз, по сути, имеет в виду остроту первоначального эмоционального ощущения отдельных элементов музыки — эмоциональную отзывчивость на детали. Переживание красоты каждого созвучия, каждой интонации может быть глубоким и непосредственным. Остро чувствующие ученики играют, сразу детально интонируя. Но в дальнейшем главное — осмысление деталей, попытки познать и охватить вещь в целом — это уже работа интеллекта.

В одном из «Показательных уроков» есть интересное высказывание Нейгауза. Он вспоминает исполнение 28-й сонаты Бетховена «прекрасной пианисткой N» — и говорит о ее ошибках, — «чисто дирижерского порядка»: N не обладала умением «„видеть с птичьего полета“. Вся третья часть сонаты у нее звучала очень глубоко и выразительно, после чего возвращение к первой части, которое должно звучать свободно и живо, имело характер легкий и грациозный. В этом проявилось непонимание художественного замысла в целом, всего плана сочинения. Вот так же я каждый день слышу у учеников какую-нибудь деталь, очень хорошо сделанную, много таких деталей... А если послушать в целом — целого не образуется, нет плана. „Бесплановая“ работа сказывается также в отсутствии „текучего времени“, которое создает нечто цельное. Когда я думаю об этом плане сочинения, о взгляде „с птичьего полета“, я все думаю о том, как невероятно высока интеллектуальная сущность авторов. Их не так легко бывает понять. Вы можете легко понять, почувствовать какую-нибудь деталь, но понять вещь в целом — это совсем не просто. Для этого мысль должна деятельно работать» (I, 4). И в другом месте: «Грубо говоря, чем умнее пианист, тем лучше он справляется с крупной формой, чем глупее — тем хуже. „Длинное мышление“... — в первом случае, „короткое“... — во втором» (IV, 1, 60).

Только подробное слуховое и аналитическое изучение создает возможность оценочных действий, вносит рациональный элемент в процесс создания интерпретации. Это же подготавливает условия для целостного восприятия произведения, слышания-охвата, слышания-переживания как во время исполнения, так и в предвидении его. Нейгауз — всегда художник. Он понимает и характеризует чувство целого как особенное состояние духа. «Вот почему я так восхищаюсь ритмом в исполнении С. Рихтера: ясно чувствуется, что все произведение, будь оно даже гигантских размеров, лежит перед ним, как огромный пейзаж, видимый сразу целиком и во всех деталях с орлиного полета, с необычайной высоты и с невероятной ясностью...

Это я написал... чтобы заострить внимание на великой исполнительской проблеме, которая называется Время-Ритм — с большой буквы, где единицей измерения ритма музыки являются не такты, фразы, периоды, части, а все произведение в целом, где музыкальное произведение и его ритм являются почти тождеством» (IV, 1, 60). И далее, восторженно пересказывая содержание апокрифического письма Моцарта о том, как Моцарт сочиняет, Генрих Густавович использует слово «разгорается» и сравнение с пушкинским «Пророком», которые говорят о специфической способности, о сложном психологическом процессе художника, отличающемся от аналитического мышления. И отношение к этому процессу Нейгауза — соответствующее: «Для всякого мало-мальски разбирающегося в психологии творчества то, о чем здесь говорит Моцарт, есть пример наивысшей способности человеческого духа, той способности, о которой и говорить нельзя словами, можно только, склонив голову, восхищаться и боготворить» (IV, 1, 61).

Процесс овладения музыкальным произведением далеко не до конца поддается исследованию. Но каждый исполнитель знает, как приходит способность охватить произведение в целом. Этот «охват целого», будучи направлен и подготовлен всей предварительно проделанной работой, представляет собой нечто качественно новое: вспомним шаляпинское «по ту сторону забора» (V, 14, 255) или нейгаузовские слова о «тайне искусства». Приводит к целостному охвату сам процесс исполнения. Нейгауз неоднократно напоминает, что игра целиком — важный этап работы, когда укрепляется формообразующая способность. Генрих Густавович часто напутствовал студентов перед выступлением, повторяя афоризм Годовского: «Все знать и все забыть!» Эти слова констатируют новое состояние, качественно отличающееся от того, в котором исполнитель находится во время занятий. В этом новом состоянии он и помнит и думает, но все происходит иначе, чем в процессе работы, подчиняется иным законам. Не случайно Нейгауз говорил о высших художественных озарениях именно на концертной эстраде.

Итак, воспитывая музыкальное мышление студентов, Нейгауз культивировал индивидуальный характер и четкость слуховых представлений, их эмоциональную и ассоциативно-образную наполненность, стремился объяснить форму произведения через аналогии с жизненными явлениями и вместе с тем постоянно и упорно возвращал мысль студента-исполнителя к конструктивной стороне произведения, подробностям формы и фактуры, к выразительным особенностям музыкального языка. В этом процессе яснее выступала связь эмоционально-образного с логическим.

Уроки Нейгауза

Мы уже говорили о принципах нейгаузовской педагогики. Они неизменно проявлялись в работе с учениками, да и сам Генрих Густавович постоянно их пропагандировал в печати, в лекциях, беседах. Но это не было изложением основ музыкальной педагогики. Присущие Нейгаузу непосредственность и подлинный артистизм как бы растворяли прямолинейность главных, опорных положений, делали для постороннего глаза почти невероятным само существование «педагогической системы» Нейгауза. Невозможно предполагать, что он составлял план урока или планировал индивидуальную работу студента, хотя бланки индивидуальных планов заполнял регулярно. Непринужденность в общении, острая и точная мгновенная реакция на происходящее и, конечно, на игру студента предопределяли импровизационный характер течения урока. Вместе с тем именно непреднамеренность поведения обусловливала практическое осуществление всего того, что было глубоким внутренним убеждением Нейгауза. Излюбленная им диалектика, быть может в наиболее яркой форме выраженная в его собственном поведении, в его педагогической работе, представляла высший синтез стихийного и сознательного, необходимого и случайного, закономерного и индивидуального. В этом — одно из проявлений его честности художника, человека и педагога.

Сохранились записи уроков Г. Г. Нейгауза, которые четко делятся на три типа[19].

«Показательные уроки» — это стенограммы, дополненные описанием всех действий Нейгауза (что и как он играет, дирижирует, подпевает). Благодаря особенностям записи в них сохраняется форма речи Генриха Густавовича, ощущается настроение.

«Уроки» (приложение к диссертации Т. Хлудовой) записаны более коротко. Это последовательное изложение хода урока. Более существенные высказывания Нейгауза цитируются, остальное пересказывается. Краткий комментарий Т. Хлудовой помогает читателю домыслить картину.

«Звучащие уроки» — это подлинники, уроки как они есть. Преимущество звучащих уроков, в которых слышны игра студента и показ Нейгауза, его слова и тон его речи (!), несомненно. Но все же эти уроки, особенно для тех, кто никогда не видел и не слышал Нейгауза, нужно комментировать.

В содержании и характере групп уроков есть свои особенности.

В «Показательных уроках» много глубоких, пространных высказываний Нейгауза. Большая часть их посвящена изучению сонат Бетховена и содержит много обобщающих суждений о стиле, смысле и форме его музыки. Вызвано это, видимо, в первую очередь тем, что слушатели — музыканты-педагоги. Во главу угла Нейгауз ставит проблему постижения содержания музыки. В методических указаниях тоже заметно стремление к обобщению.

Уроки, записанные Т. Хлудовой, — консерваторские занятия с учениками. По сравнению с «Показательными» они больше направлены на достижение художественного уровня исполнения. Отсюда — множество указаний на роль слуха и слухового представления, на методы технической работы. Но в пересказе уроки теряют свою художественную неповторимость. Отмеченные различия вызваны отнюдь не интервалом в 15 лет, а направленностью на слушателя.

«Звучащие уроки» по содержанию и ориентации не отличаются существенно от предыдущих. В них есть глубокие обобщения, размышления и конкретные замечания. Явственно слышна реакция Нейгауза: смысл и количество его указаний прямо зависят от требований момента, от особенностей исполнения и подготовленности студента к уроку.

Эти три типа уроков, дополняя друг друга, создают некое целое и помогают составить представление о Генрихе Густавовиче — человеке, художнике, пианисте, в них достаточно полно и явственно выражен также «педагогический почерк» Нейгауза.

Уроки Нейгауза мы рассмотрим в трех аспектах: 1. Организация занятий в классе; 2. Содержание урока; 3. Индивидуальный подход к ученику.

Организация занятий

Следует начать с атмосферы урока. Класс полон. Сидят на стульях, на подоконниках, столах. Генрих Густавович чаще всего в приподнятом состоянии. Слушает, подпевает, подыгрывает, дирижирует. В зависимости от необходимости анализирует, углубляясь в красоты произведения, играет вдохновенно, со всей силой артистичности. Присутствующие заражены его настроением, увлечены музыкой, стремятся ничего не упустить, все понять. Урок течет естественно, предмет изучения — сочинение, исполнительский замысел и пути его воплощения. Генрих Густавович по ходу исполнения ничего не пропускает — объясняет, добивается, чтобы вышло по возможности сразу. Играющий студент для большинства присутствующих — только повод. Главное — музыка и, конечно, Нейгауз, его реакция на исполнение, его игра, все, что он говорит. На первый взгляд больше ничего в уроке нет. Для случайных посетителей присутствие ограничивается сиюминутным художественно-эмоциональным впечатлением. Но для студентов класса Нейгауза и постоянных посетителей (особенно в ретроспективном восприятии) постепенно открывались стройность и последовательность в осуществлении двух линий работы — воспитания музыканта и изучения произведения. Для внимательного наблюдателя становились понятными специфика и логика педагогической работы Нейгауза в целом.

Изучение педагогического опыта Нейгауза интересно и полезно. Но механически перенимать его нельзя. И вовсе не потому, что Нейгауз — художник, артист и педагог — недосягаем для рядового музыканта (стремиться к высокому поучительно и даже необходимо). Дело в том, что педагогической работе Нейгауза присущи некоторые специфические черты, очень важные и характерные, но отнюдь не общепринятые. Назовем их предварительными условиями его занятий.

Это, во-первых, сильный состав класса. Уже первые концерты Нейгауза в России показали: появился пианист и художник очень высокого ранга. Поэтому широко распространилась его слава и как следствие — стремление общаться с ним, у него учиться. А результатом «естественного отбора» учеников явилось то, что вскоре образовался класс Нейгауза, состоявший из людей одаренных.

Второе условие — необходимость уже к первому показу в классе выучить произведение. Каждому было ясно, что в противном случае Генриху Густавовичу неинтересно заниматься (тягостно слушать ученическую игру, подсказывать элементарные способы работы, копаться в невыученном тексте). Кроме того, плохо играть — значит в присутствии всех «расписаться» в собственной несостоятельности. Поэтому кто самостоятельно, а кто и с помощью ассистента уже к первому показу стремились овладеть произведением: подробно слышать ткань, помнить наизусть, справляться с техническими трудностями, по возможности глубже проникнуть в настроение, в сущность музыки.

Третье важнейшее обстоятельство — упоминавшееся требование максимума. Принцип этот проводился Нейгаузом в жизнь по отношению ко всем ученикам и всем произведениям. Речь шла о глубине анализа сочинения, высоте профессиональных музыкантских и пианистических требований — практически о бескомпромиссности в отношении к музыке. «Смысл и плодотворность этого рода занятий состоит, как понятно всякому, в том, что ученику дается очень яркая, высокая и трудная цель, ...которая определяет направление и интенсивность работы — единственный залог развития и роста», — писал он (IV, 1, 29).

И наконец, четвертое, что необходимо отметить, Нейгауз никогда не учил только того одного, кто сидел за роялем в данный момент. Он учил его в первую очередь, так как работал с ним и непосредственно реагировал на данное исполнение. Но вместе с тем он стремился работать сразу со всеми присутствующими — учить всех, быть нужным, полезным, интересным всем сидящим в классе. Интенсивность занятий студента повышалась: ведь каждый бывал в роли исполнителя и в роли слушателя, и одно органично дополняло другое. Присутствие на занятиях Нейгауза не было простым «ожиданием очереди». Объясняя всем, Генрих Густавович властно требовал внимания и ответной активности мысли каждого. Сама по себе возможность постоянного и регулярного общения с ним была бесценной: вместо предусмотренных учебным планом двух-трех часов в неделю студент фактически мог получить 18.

Эти условия накладывали отпечаток на весь ход работы, были организующими. Благодаря им изучение произведения в классе приобретало свои специфические черты — ими определялся стиль педагогической работы Нейгауза.

Содержание урока

В классе Нейгауза под его наблюдением и при его участии постоянно происходило уточнение и «проявление» внутреннего слухового представления произведения в деталях и в целом. Внешне это выражалось в том, что уже на первом уроке, играя в темпе и наизусть, студент должен был знать каждый голос и подголосок, уметь начинать с любого места, «на ходу» менять аппликатуру. При всем этом следовало понимать сложные музыкальные задачи, которые ставил Генрих Густавович, то есть владеть музыкой настолько, чтобы «перестраиваться» по первому его требованию. А ведь это невозможно на основе лишь логического или моторного знания текста. Его надо внутренне слышать.

Нейгауз предлагал эффективные способы работы, в которых требование ясного представления цели раскрывается в своей сущности как знание того, «что это должно быть», и слышание того, «как это должно звучать». Рабочие советы Генриха Густавовича направлены «прямо в цель». Он постоянно предлагал учить, «разлагая сочинение на его составные части», либо «рассматривать произведение в лупу». Подобная работа — это умственный процесс, в котором при активном участии слуха и чувства познаются все детали — все «действующие лица» и «события» живого развертывания музыкального произведения.

Известно, что многие простые и ясные истины в педагогической работе приходится повторять, и многократно. И не только слабым ученикам, но даже одаренным, заинтересованным. Это происходит по разным причинам. Отметим главные.

Педагогу многое в ученике надо воспитывать, например отношение к труду, владение специальными формами работы, навыками. Воспитание как процесс становления личности, приспособленной к данному виду творческой деятельности, требует многократного повторения сходных (часто усложняющихся) положений, заданий. Поэтому приходится постоянно напоминать и о простых истинах. Кроме того, каждый способ работы, используемый в художественном труде, нуждается в педагогическом корректировании. Недостаточно сказать: сыграй отдельно один голос (либо два голоса). Нужно помочь это хорошо сделать — значит, найти тембр, фразировку, «приладить» голоса друг к другу динамически и интонационно, совместить элементы в выразительном звучании. Словесные советы дают лишь направление, тип работы. Их все знают. Но действие — это уже настоящий художественный труд, в котором результат зависит от качества выполнения. Нейгауза было очень трудно удовлетворить. Художник такого ранга испытывает потребность в том, чтобы добиться того наилучшего варианта, который «звучит в его ушах». Во всех «Уроках Нейгауза» (как в застенографированных, так и в «звучащих») наличествует этот признак.

Например, начиная работать над Largo из сонаты D-dur ор. 10 Бетховена (I, 1) и как бы оправдывая свою «придирчивость», Генрих Густавович говорит: «Сыграть этот аккорд так, чтобы сразу дать сущность вещи, чтобы были выполнены все музыкальные, логические и эстетические требований — это уже проблема. Вообще для художника проблемы на каждом шагу». И далее: «Надо уметь находить верное соотношение звучания голосов в аккорде. Этому помогает чуткое вслушивание... Я перехожу от образа к ощущениям. Точный звук достигается тем, что ваши пальцы заранее уже на клавишах, вы уже насторожены»... (Снова и снова играет первый аккорд, показывает варианты звучания, в зависимости от соотношения звуков — то глухо, то светло, мягко и т. д.). Что может читатель вынести из этого «пересказа художественного действия»? Все мы знаем, что верхний звук нужно взять чуть ярче, другие — ровно, глухо... Казалось бы, что проще? Но сыграть так, чтобы «сразу дать сущность вещи», очень трудно. В показе Нейгауза эта сущность выявлялась всегда. И присутствовавшие имели возможность, сопоставляя множество вариантов, уловить разницу, оценить художественный смысл работы. Их слух становился тоньше. Ученица, сидевшая за роялем, могла еще «перейти к ощущениям», попробовать своими руками, что это значит: «настороженные пальцы», нужный прием... Мы привели этот фрагмент урока, чтобы показать: за общеизвестными рекомендациями у Нейгауза — подлинно художественное дело.

Работа над произведением в классе начиналась с очень высокого уровня. Ее нельзя разделить на привычные этапы. Не видно в этом процессе и постепенного вызревания исполнительского замысла от самого его зарождения: ведь студент-исполнитель приносил свое решение в уже оформленном виде. А Нейгауз в зависимости от того, было ли ему близко или чуждо то, что он слышал в игре студента, помогал углубить, уточнить, либо оспаривал. Таким образом, исполнение студента было исходным моментом дальнейшей работы в классе. Здесь Нейгауз мог идти сколь угодно «вглубь», «ввысь», «вширь». Из богатства, которое он раскрывал перед всеми, каждый брал что мог, и нередко слушатели получали больше, чем студент-исполнитель. Если студент к тому же был талантлив, Генрих Густавович вдохновлялся, и это его состояние поднимало занятия на высший творческий уровень.

Когда студент несколько уроков подряд приносил одно и то же произведение, то обычно на последующих уроках не было повторений того, что стояло в центре внимания на предыдущем, появлялся иной угол зрения, возникала иная главная задача. Так, на одном уроке это мог быть, условно говоря, ритм, на другом — педаль, на третьем — интонация. Направленность урока была подсказана исполнением: студент, в игре которого ощущался определенный недостаток, получал необходимую помощь, а все присутствующие — подробное и всестороннее рассмотрение конкретной исполнительской проблемы.

Сохранились цепочки звучащих уроков (два-три урока с одним студентом), в которых зафиксирован какой-то период работы над произведением. Анализируя их, поражаешься, как чутко Генрих Густавович отзывался на услышанное. Вместе с тем нельзя сказать, что в указаниях Нейгауза можно увидеть некую «линию нарастания». Но при этом от урока к уроку студент играет лучше — поднимается художественный уровень исполнения. Такая цепь уроков расширяет панораму доступных откровений, дает ощущение новой красоты и глубины[20].

Еще одно обстоятельство необходимо отметить: Нейгауз не любил долго работать со студентом над одной и той же пьесой[21]. Он считал, что невозможно все тонкости стиля композитора постичь на одном произведении, лучше то же время использовать для изучения нескольких пьес одного автора. «Количество в таких случаях переходит в качество», — говорил он. Вследствие этого, позанимавшись тщательно несколько раз, Нейгауз давал студентам свободу действий. Казалось, ему было скучно снова и снова слушать те же пьесы: «Приносите что-нибудь другое, мне надоел „Мефисто-вальс“», — слышали мы после двух-трех подробных уроков. И пьеса откладывалась до какого-то предстоящего выступления. Создается впечатление, что Генрих Густавович сознательно не хотел доучивать пьесу вместе с учеником, «до блеска начищая» каждый выразительный штрих, каждый уже намеченный оттенок[22]. Здесь сказывалось творческое нетерпение и естественное нежелание многократно повторять одни и те же указания. Нейгауз предпочитал постоянно открывать ученику новое, он считал, что «натаскиванием» заниматься грешно. Таким образом, совершенствование исполнения оставалось на совести студента. Каждый справлялся с этой работой самостоятельно, в меру таланта, уровня развития, настойчивости. Естественно, в выступлениях студентов бывали и погрешности. Нейгауз все это превосходно слышал. Несомненно, ему хотелось, чтобы игра студентов отличалась и поэтичностью, и глубиной, и безупречностью. Генрих Густавович мог сесть рядом с учеником и «доработать» вещь, но он — столь требовательный и бескомпромиссный музыкант — не хотел это делать, сердился, но все-таки не выходил на проторенный путь наименьшего сопротивления. Именно так! Ведь самый легкий путь для педагога — делать вместе с учеником, а фактически делать за него. Студенты же иногда испытывали разочарование. Хотелось лишний раз поиграть учителю. Это дало бы возможность услышать что-то новое, лучше понять музыку, углубить знания. Важно было также проверить, удалось ли осуществить все то, о чем говорилось на предыдущих уроках. Тут, конечно, мнение Генриха Густавовича было решающим. Наконец, была и надежда услышать похвалу из его уст. И это было немаловажным в цепи соображений студента. Каждое доброе слово, сказанное Нейгаузом, окрыляло, вселяло веру в себя, умножало волю, работоспособность. Таким образом, нежелание Генриха Густавовича скрупулезно добиваться от ученика совершенства исполнения путем «репетиторской» работы имело как свои положительные, так и отрицательные стороны. Положительным было то, что каждый студент всегда выступал соответственно своим возможностям. Вынужденный сам оценивать степень воплощения задуманного, он самостоятельно доводил исполнение до высшего для себя в данный момент уровня. Значение завершающего периода занятий всегда велико по характеру и смыслу проделанной работы: ведь «доводится» не только воплощение, но и сам замысел. И хотя решение принималось под непосредственным влиянием Нейгауза и определялось его толкованием пьесы, в самостоятельных занятиях выявлялись черты индивидуальности исполнителя. Отрицательным моментом подобной организации занятий было упомянутое «лишение» дополнительной похвалы — стимула музыкального и духовного развития студента, иногда порождавшее неуверенность.

Процесс воспитания музыканта длителен. В классе Нейгауза он принимал разнообразные формы. Не следует забывать, что за полвека педагогической работы «сфера влияния» Генриха Густавовича беспрерывно расширялась. И поэтому каждое последующее поколение учеников Нейгауза было лучше подготовлено к тому, чтобы его понимать.

Круг слушателей на уроках был широк и неоднороден. Тем не менее Нейгауз обращался ко всем сразу как к равным себе в профессиональном, интеллектуальном, культурном отношениях. Для Генриха Густавовича, человека демократичного в лучшем смысле этого слова, подобная форма общения с людьми была единственно возможной. Многое в разных формах повторялось, проблемы рассматривались с разных сторон, на различном музыкальном материале; важнейшие идеи и принципы освещались постоянно и многократно. Кое-кто слышал о чем-то впервые, иные — далеко не первый раз, одним истина представлялась в самом общем виде и лишь частично, другие в состоянии были ее постичь глубоко и многогранно. Взять, например, отношение Нейгауза к тексту. Он постоянно требовал точности в исполнении всего обозначенного в нотах. Но важно помнить, что под точным выполнением авторского обозначения Нейгауз и его слушатели разумели далеко не одно и то же, так как их индивидуальные слуховые представления, культура и кругозор были весьма различными. В то же время многократные повторения элементов пьесы на уроке обостряли слух присутствующих, приближая их внутреннее слышание к художественному. В работе воспитывался вкус, накапливался опыт, настраивалось внимание. Сопоставление с близкими по исполнительским задачам примерами, показ и объяснения Нейгауза заставляли слушателей сделать выводы: а) следует читать все знаки, имеющиеся в нотах; б) необходимо искать такое звучание, которое наиболее полно передает настроение, характер музыки. Для присутствующих на уроке смысл, заключенный в этих выводах, в зависимости от их личного опыта был, как уже говорилось, по-разному глубок и конкретен: одни воспринимали все происходящее как частность («здесь надо так»), другие понимали, что это — постоянные «рабочие правила», третьи могли постигнуть единство направления, методов работы и данного звучащего решения (общего, особенного и единичного). Так воспитывалась грамотность — основа профессионализма.

Нейгауз стремился ставить музыкальные и исполнительские задачи глубоко, в полном объеме. Постижение возникающих проблем студентами было возможно благодаря «встречному движению» — постепенному расширению их кругозора, их музыкальному и интеллектуальному развитию. В процессе работы Генрих Густавович терпеливо повторял простые истины, добиваясь того, чтобы на пути студента к овладению мастерством не оставалось пробелов.

Из всего сказанного понятно, что сущность музыкально-воспитательного процесса в классе Нейгауза могла стать доступной лишь постоянным посетителям уроков. Каждый урок был и продвижением вперед в работе данного студента над данной пьесой и вместе с тем поводом для интересных мыслей, анализа музыкального произведения и ярких, блестяще выполненных исполнительских решений. К тому же Генрих Густавович считал, что для полноценного восприятия музыки (да и вообще произведений искусства) обязательна эмоциональная приподнятость, некий подъем душевных сил. Это состояние вызывалось и поддерживалось многими факторами, в первую очередь самой музыкой. Играло роль также равнение на лучших, к которому постоянно призывал Генрих Густавович, и уже отмечавшийся дух служения искусству. Следует подчеркнуть, что всеобщая увлеченность и одухотворенность, которые царили на уроках, были столь велики и всеобщи благодаря тому, что и как показывал Нейгауз, — то есть уровню его профессионально-художественных действий. Сошлемся на широко известную короткую публикацию «О последних сонатах Бетховена» (IV, 2). Читая эту статью, можно представить себе впечатление, какое производило все это на уроке, в живом звучании, в общении. Все, что Нейгауз говорил, как играл, что умел извлечь из глубин и сделать доступным для всех, восхищало и убеждало. В каждом произведении он умел осветить, донести до сердца и сознания красоту и глубину, которые прежде студент (слушатель) не замечал. Сила воздействия Нейгауза коренилась в первую очередь именно в сугубо музыкальных «откровениях»...

Вышесказанное характеризует как будто лишь внешние формы занятий Нейгауза с учениками. В действительности же это определяло ход работы, оказывая глубокое, может быть, решающее воздействие на самую сущность процесса воспитания. И конечно, не случайно работа с учениками протекала именно так. Здесь была необходимая связь формы и смысла занятий с личностью самого Генриха Густавовича, глубокое внутреннее единство содержания работы, ее целей и способов осуществления. Интенсивность процесса воспитания возрастала благодаря тому, что каждый ученик, а восхищенный и ошеломленный новичок — тем более, просиживал в классе максимум возможного. Для человека способного и желающего научиться важно и количество часов активного музыкального общения в неделю.

Специфика изучения произведения находила свое выражение в соотношении общего исполнительского замысла и детальной пианистической работы. Поскольку студент приносил уже на первый урок выученную пьесу, Нейгауз включался в процесс на том уровне, который был ему показан, включался активно, нетерпеливо, с явно выраженной потребностью немедленно получить результат. Это сразу же приводило к самой конкретной музыкально-пианистической работе над деталями. Достижение большей ясности и выразительной силы исполнительской детали прямо вытекало из ощущения характера целого и в свою очередь освещало его, помогая более глубокому постижению. Сам Нейгауз, как бы оправдывая свою «придирчивость», не раз говорил о том, что тончайшие и вроде бы малозаметные нюансы исполнения и составляют вместе то, что так неотразимо действует на любого, даже самого неподготовленного слушателя. И при этом специально подчеркивал: «Каждая мелочь всегда что-нибудь значит в искусстве для выражения известной мысли. Это — как слова, и надо выбирать совершенно точные слова, а не какие-нибудь случайные» (I, 6).

«Я всегда останавливаю внимание студентов на мелочах, бывает недодумано, черточки не хватает, и сразу — ученическая игра. Хорошо, правильно, очень мило... но не удерживает внимания, невыразительно» (III, 29). Либо, услышав чуть более чувствительный нюанс: «Не тот характер. Я говорю, быть может, о мелочи, но это — не Брамс» (III, 21). И вопрос якобы о мелочи, о чем-то почти неуловимом («что-то еще не то») вырастал в вопрос принципиальный, в данном случае — о стилистической характерности исполнения, которая как раз и зависит от этой «мелочи». Высказывания Нейгауза выражают то отношение к детали, когда определяющими становятся идея, стиль, форма. В поисках решения он всегда советовал идти от целого, и в работе (как в процессе познания) отдавал предпочтение дедукции перед индукцией. При той организации учебного процесса, которая имела место на его занятиях, иной подход был немыслим. Так, в интерпретации Нейгауза важнейшей характеристикой исполнения эстампа Дебюсси «Вечер в Гренаде» является ритм. В частности, спокойное звучание гитарного наигрыша (пример 8). От этой «мелочи» зависит общее настроение. Более активный и нервный ритм расшевелил бы, «разбудил это „сонное царство“» (III, 27).

А для этюда cis-moll ор. 10 Шопена такой определяющей «черточкой» становится звучание начального затактового возгласа. И Нейгауз сразу обращает внимание исполнителя на первый затакт, а затем прослеживает тот же штрих — его значение в проявлении волевого начала в исполнении — на протяжении всего этюда (см. III, 23).

Для нас очевидно: деталь, подчеркиваемая Нейгаузом, оказывалась тем самым «чуть-чуть», которое придавало образу неповторимую характерность, художественную значимость. Напомним: детальная работа не велась такт за тактом, штрих за штрихом. Выбирались и подолгу тщательно отрабатывались лишь важнейшие моменты, существенные с точки зрения целого (стиля). Нейгауз не мог проводить работу в другом порядке и строить целое из мелочей — тем, пассажей, нюансов. Именно поэтому поиски реальных форм и подробностей звучания никогда не заслоняли замысла, они вели к его осуществлению. Замысел — «лицо пьесы», ее дух — был главным. Им определялось отношение к музыке. Особенно явно наличие идеи ощущалось в работе с самыми сильными, исполнительски одаренными студентами — с теми, кто имел свое отношение к пьесе и умел собственными силами преодолеть большинство трудностей.

Иногда появлялась необходимость принципиального пересмотра исполнительского решения. В «Звучащем уроке», посвященном работе над «Мефисто-вальсом» Листа, Генрих Густавович упоминает об одном интересном случае. Речь идет о средней части (Un росо meno mosso, Des-dur), которую Нейгауз характеризует как «дьяволиаду». Он говорит: «...Без сантиментов, ради бога... тут дьяволиада, а не сантименты! Но [как трудно] создать этот дух неблагополучия, который царствует здесь, в этой будто бы лирике. Аmоroso, любовь, черт его знает... А все время чувствуешь: за этим дьявол сидит. Это неблагополучно. Создать это в игре... можно, конечно, это я чувствую — чуть заметно и в звуке, и особенно в чуть заметных мелких ритмических уклонениях. Я даже как-то со Славой Рихтером поспорил. Он играл это слишком честно лирично... почти ноктюрн. И медленно слишком. Он потом согласился со мной. Говорит: „Я сейчас еще не могу сделать, но потом сделаю“. Вы понимаете, в чем дело? Это незаметно. Но это все-таки, по моему, сделать стоит» (III, 30). Ясно, что нейгаузовское определение характера музыки в противопоставлении «просто лирике», «почти ноктюрну» должно заставить исполнителя в корне пересмотреть свое решение, найти что-то принципиально иное и в темпе, и в тембре, и в характере фразировки. Другой похожий пример в известном всем по пластинке уроке — Симфонические этюды Шумана. Говоря об исполнении восьмого этюда, Нейгауз сталкивает противоположные образы. «О, я вижу здесь пейзаж Р[ейнгардта?][23]. С этими молниями, сучками, какими-то вывороченными деревьями, корнями. Знаете, этот знаменитый художник Р[...]? Кто-нибудь знает его? Нет? — Еще раз повторяет: — Кто-нибудь его знает? Кто его видел?... Романтические пейзажи, такие страшноватые... С этими наклоненными деревьями, которые вихрь вырывает... с молниями, с какими-то тучами невероятными, с грозой, с неприятностями всякими... А ты играешь немножко как будто Букстехуде» (III, 26). Такое противопоставление требует внутренней перестройки всех представлений исполнителя: новая сущность музыки — иная характерность ритма, звучания.

Обратите внимание: Нейгауз говорит о чуть заметных нюансах, рекомендует их выполнить, но не показывает, где и что следует делать. Студент будет искать конкретное звуковое решение сам. Вспоминается свидетельство Я. Зака: «Он (Нейгауз) мог... показать какое-нибудь поистине волшебное звучание или колорит, что-нибудь из педальной „магии“, но вот как конкретно этого добиться — доискаться предоставлялось самому ученику» (V, 7,9).

Работа со средними студентами проходила неизмеримо более подробно.

На уроках Нейгауза формы детальной работы были различными, но всегда это было исполнительское и пианистическое изучение музыки, расстановка смысловых акцентов и, соответственно, отработка приемов игры, уточнение звучания, поиски средств выражения и средств воплощения, разнообразные и постепенно уточняемые «как». Идея, основа замысла всегда ощущалась, но почти не дискутировалась. В центре внимания — пути, ведущие к ее воплощению. В этом движении к цели Нейгауз был проводником, который помогал сознанию и слуху студента продираться сквозь «недомысливание» и недослушивание, сквозь «помехи» многочасовой технической работы. Так появлялось новое «освещение» и более точно проводилась мысль. Характеризуя работу педагога-музыканта, Нейгауз сам определяет: «...Цель наших уроков... в том, чтобы сделать точнее, яснее, глубже все то, что выражает исполняемая вами музыка».

Подробный урок Нейгауза отличает стремление проникнуть в поэтическую сущность пьесы, в этом — особенность скрупулезной работы педагога-художника. Именно здесь лежит граница между истинным художественным трудом и «натаскиванием». Продолжим приведенное выше высказывание о цели уроков педагога-музыканта. «Над этим (уточнением, углублением. — Б. К.) стоит поработать. И это главное, может быть, что нужно делать в нашем искусстве. Остальное все — это „штампование марки“. Когда человек играет хорошо и прилично, это только начало дела. Настоящая работа начинается там, где есть понимание настоящих трудностей. Кроме того, во время этой работы у вас накапливаются большой артистический опыт и мастерство, на основании которых вы потом можете уже импровизировать другое исполнение» (I, 6). Это очень важная мысль. Она помогает понять, что в процессе урока происходит не просто передача информации, но идет накопление духовных ценностей. На уроках с самых первых звуков и до конца продолжались настойчивые, терпеливые совместные поиски художественной правды, истинной выразительности. Студент приобщался к высокому, подлинному искусству. И все это было возможно потому, что детальная работа с учеником, в сущности, была подобна собственному кропотливому труду художника в его страстном стремлении воплотить свой замысел. Настойчивость Нейгауза вызывалась тем, что ему необходимо было добиться лучшего, самого выразительного варианта. Но при этом мера нюанса никогда не была навязанной. Генрих Густавович остерегался «количественных» указаний, он говорил: «Почувствуйте, что здесь так надо делать», или: «Надо почувствовать чудесный ход из минора в мажор». Безусловно, в этом «почувствуйте»[24] видны поиски того состояния, которое привело бы к воплощению задуманного. «Не так» означало и «не то», все слушатели это явственно ощущали. Но Нейгауз не упрощал ситуацию и не «подсказывал», хотя мог точно показать, где, в какое мгновение начинается crescendo или ritenuto, что нужно сделать, чтобы получить тот или иной эффект в звучании. Ведь в конечном счете выразительность исполнения складывается именно как результат найденной «меры» и «места» динамических и ритмических оттенков — соотношений и изменений звучания всех подробностей музыкальной ткани.

Итак, урок Нейгауза — это процесс приобщения к таинству подлинного творчества. Он происходил на глазах у всех, все присутствующие были в него вовлечены. В этом его специфика и действенность,

Импровизационная форма занятий Генриха Густавовича и сила его чувства создавали впечатление, что он тут же в классе, на глазах у всех впервые открывает для себя красоту данной музыки. Его активность, исполнительская включенность выражались в поведении на уроке. Когда Нейгауз подпевал, подыгрывал и дирижировал, это не было простым выражением чувства. Генрих Густавович корректировал исполнение — усиливал звучание недостающего элемента ткани, уточнял темп, направлял ритмическую «жизнь», подчеркивал выразительность интонации, иными словами — восстанавливал нарушенное равновесие звучания. Увлекая за собой исполнителя, Нейгауз «задавал тон», поднимал художественный уровень исполнения.

Представляется важным отметить еще одно обстоятельство, а именно — необходимое чувство художественного такта педагога. Процесс анализа и обобщения в полной мере способствует музыкальному развитию личности студента в том случае, когда урок сохраняет характер художественного свершения. Обстановка излишне деловитая не может дать тот же творческий результат. Педагог должен «знать меру». Подробно и настойчиво, многократно повторенное «как» (особенно если в этом «как» выверен каждый звук, каждый оттенок) нередко приводит к соблазну скопировать. В этом случае мысль исполнителя связана всеми намеченными «как». И жизнь из его игры уходит. Ведь соразмерность звукоритмических взаимоотношений внутри живого исполнения как целостного «произведения искусства» возникает именно в процессе творческого акта. Создается впечатление, что есть области человеческого духа, где живет творчество, и нельзя вторгаться туда безнаказанно. Постоянное вмешательство извне (нажим, показ, подсказка) разрушает живую гармоничность творческого процесса.

Может возникнуть вопрос: нет ли противоречия в утверждении о недопустимости многочисленных исполнительских указаний и тех хвалах, которые за страницу до того воздавались подробнейшим урокам Нейгауза? Снова повторим: нет. Ведь элементы теоретического анализа музыки, привлекаемые Нейгаузом в работе, носили особый характер — это был анализ образный, живой, необходимый исполнителю. Он будил воображение, настраивал слух. Путь от образа к воплощению выдерживался неукоснительно. Конкретные исполнительские советы оживали в показе Нейгауза. И красота звучания якобы теоретических деталей оказывала непосредственное исполнительское воздействие, способствовала углублению и поэтизации чувства, питала вдохновение.

Нейгауз ничего не хотел упрощать. Из своих размышлений и широкого круга примеров, их иллюстрирующих, он не делал прямолинейных выводов — не «приклеивал» конкретное пианистическое решение к анализу музыки. Получалось своего рода кружение вокруг цели без ненавистной для него прямой подсказки. Исполнители-студенты не всегда сразу понимали Нейгауза. Бывало, сидевшим в классе все уже казалось ясным, они удивлялись: «Как странно, играющий не может сообразить такой простой вещи!» На деле же вовсе не странно. Ведь существует огромная разница между «пониманием со стороны» и необходимостью хорошо сыграть, осуществить, которая возникала перед сидящим у рояля[25]. Достоинства подобного метода несомненны. Когда студент ощущал смысл исполненных эмоции замечаний Нейгауза, то подходил к решению стоящей музыкальной задачи самостоятельно, доподлинно ее постигая изнутри. В этом была глубокая логика: понимание художественной истины не привносилось извне, через подсказанный оттенок. Оно приходило благодаря открывшемуся собственному исполнительскому вѝдению. Подобный способ постижения истины далеко не самый легкий. Но добытое этим путем глубже понято, крепче усваивается, открывает более широкие перспективы. В указаниях Нейгауза не было повода для «внешнего». Предполагалось проникновение в самый дух музыки, и оно требовало особенного состояния — чувства характера и стиля, активной работы и мысли и слуха. Не потому ли ныне не приходится слышать от учеников Нейгауза стереотипную фразу: «Генрих Густавович показывал это так!»? Ссылки на Нейгауза, как правило, не относятся к тем или иным частным моментам исполнения. Они обычно гораздо шире и свидетельствуют об определенном уровне понимания музыки либо проблемы в делом.

Уроки Нейгауза были чрезвычайно насыщенны. Количество и характер его указаний в процессе удачного (для студента) урока давали «рабочий запал» на недели и даже месяцы творческого труда. Может быть, и не все было понято до конца, но зато не было и ограниченности единственного решения. И формы работы предполагались сложные — не воплощение узко поставленного задания, а поиски, размышления, проявление поэтического чутья. Чтобы понять Нейгауза и суметь выполнить его требования, многим студентам приходилось перестраивать привычные пути музыкального восприятия и всю систему сложившихся пианистических средств. Всем памятны страницы книги, где Генрих Густавович, вспоминая урок, посвященный сонате cis-moll ор. 27 Бетховена, пишет: «Бывали ученики, которым я говорил два-три слова об этом Allegretto. Но был случай — и я его твердо помню, — когда я с учеником потратил три битых часа на изучение описанной выше странички бетховенского текста. И все-таки мы успели только войти в переднюю, снять калоши, повесить пальто и поставить зонтик на место» (IV, 1,40).

Нейгауз обычно не занимался специальной «перестановкой» пианистического аппарата студентов. Но в процессе работы над произведением воспитывал, а нередко и перевоспитывал музыканта. Поставив перед исполнителем задание общего типа, Генрих Густавович отлично понимал, что за короткий срок его не выполнить.

Иногда итогом подробного урока было замечание Нейгауза: «Я хочу порекомендовать вам следить за вашим аппаратом — движениями рук, приемами игры. То, о чем я говорю, — это работа на год. Это не сразу дается. Надо постоянно думать об этом, воспитывать себя, воспитывать силу самоконтроля, чтобы совершенствовать себя дальше» (I, 6. В игре пианиста было много лишних движений, и они противоречили характеру исполняемой музыки). Еще пример: в Свердловске, во время войны, многим довелось быть свидетелями интересного урока. Студент первого курса играл концерт e-moll Шопена, и около трех часов продолжалась работа над вступлением. Казалось удивительным: чего достиг Нейгауз, проявляя такую настойчивость? Стоило ли часами биться над несколькими тактами? Ответ здесь один: урок был «проблемным», и не только для студента-исполнителя, но и для всех присутствовавших. Это были студенты, приехавшие из разных городов Союза, многие со слабой подготовкой. Их учили играть на рояле и громко, и быстро, но не учили специфическому интонированию «поющих» аккордов и пассажей, которые так типичны для шопеновской фактуры. Студент сыграл первые такты «с блеском» — быстро, легко и четко, даже бравурно. А Генрих Густавович добивался любовного интонирования каждого интервала. И в этом левая рука не должна была уступать правой. Работа, которую на этом уроке провел Нейгауз, потребовала перестройки не только рук, но и психики. Все три часа Нейгауз вел исполнителя и слушателей к новым ощущениям, иной настроенности слуха, совсем другому звуковедению. В такой работе, естественно, Генрих Густавович не мог довольствоваться простым объяснением или «разовым» показом. Он добивался здесь же, на уроке, иного характера звучания и форм движения — в принципе нового для студента качества всех компонентов исполнения. А для этого понадобилось большое умение и настойчивость. Желания и мастерства у Нейгауза хватало[26].

Конечно, и впоследствии бывали у Нейгауза студенты, особенно приезжие, не имевшие понятия о характере тех требований, которые будут постоянно и настойчиво перед ними ставиться. Вот им в первую очередь и приходилось перестраиваться. Эта психологическая перестройка очень сложна, нуждается в большой внутренней сосредоточенности, слуховой чуткости. Чтобы ее осуществить, необходимы убежденность, упорное стремление. Помогали принципиальные установки Нейгауза, его высокая требовательность.

Размышляя о том, что происходило на особенно продолжительных уроках Нейгауза, приходишь к выводам: каждое замечание Генриха Густавовича несло максимальную степень обобщенности. В чем же она проявлялась?

Во-первых, в выборе детали. Эта деталь сама по себе была важной, от нее зависели глубина, характерность исполнения, стилистическая определенность (таковы модуляции в переломных моментах формы, контрастные сопоставления фактуры и т. п.).

Во-вторых, в принципиальном характере требований, таких, как исполнительское выявление «важных событий» в музыке через отклонения во времени либо интонационная природа звуковедения в певучих пассажах.

В-третьих, в необходимости психологической перестройки студента. В обучении музыке недостаточно показать или объяснить. Важно переключить сознание ученика, изменить его ощущения, переживания и систему пианистических действий, тесно связанную («обратной связью») с психическим состоянием играющего.

Бесспорно, важность, глубина и объемность нейгаузовских указаний, его кропотливая настойчивость, умение вовлечь всех присутствующих в процесс художественной работы, заставляя их мысль и чувства участвовать в этом действии, — все это стимулировало способность к обобщению. Вот как сам Генрих Густавович говорит об этом: «В заключение я хочу сказать то, что я очень часто говорю своим ученикам. Дело не в том, сделаю ли я сотню или тысячу указаний. Умейте сами мыслить, делать выводы. У меня на уроке присутствует много учеников. Они приходят к мысли, что не обязательно самим играть на уроке. Надо чувствовать и понимать то, что происходит с другими учениками, и потом переносить этот опыт на свои занятия» (I,1).

Отношение к индивидуальности ученика

В понятии «индивидуальный подход к ученику» есть, на наш взгляд, две принципиально разные стороны. Первая — вопрос о взаимоотношениях учителя и ученика в процессе работы. Сюда входит учет индивидуальных особенностей характера, уровня культуры, пианистических и музыкальных возможностей. Эта часть проблемы обычно разногласий не вызывает. Хороший педагог намечает пути развития ученика, находит лучшие формы личного общения. Степень удачи всех этих действий может быть разной, но все согласны, что учет индивидуальных особенностей ученика необходим.

Естественно, все это находило свое выражение и в работе Нейгауза. Генрих Густавович был ровен со всеми и как будто не отличал одних от других. Но занимался с учениками по-разному. Настроение и отношение Нейгауза — человека темпераментного и независимого — не могло быть всегда одинаковым. Не был он также лишен пристрастий. Однако его реакция была в первую очередь непосредственным откликом на то, что он слышал. В каждом «Звучащем уроке» чувствуется: он дает то, что необходимо данному исполнителю на данном этапе.

Вот, например, урок, посвященный Симфоническим этюдам Шумана (III, 26). Исполнитель — уже зрелый пианист. Играет умно, пианистически законченно, великолепно звучит рояль, ясна ткань, налицо высокий уровень мастерства. Но исполнение характеризуется излишней для этой музыки классической сдержанностью. «Духа романтики недостает», — говорит Генрих Густавович. И все его замечания направлены именно на то, чтобы возместить этот недостаток. Другой урок тоже посвящен Шуману — сильный первокурсник играет сонату g-moll (III, 20). Это исполнение не столь законченно и совершенно, но все же соната отлично выучена, «идет» технически, исполнение разумно. И снова мы видим, что все усилия Нейгауза сконцентрированы на том, чтобы возвысить, углубить, опоэтизировать исполнение лирических тем. Но если замечания, сделанные зрелому пианисту, касаются самых тонких деталей и даются на высоком уровне обобщения, то в уроке со студентом-первокурсником они носят более конкретный характер, указывают пути работы и средства выразительности. Отметим главные: добиться гибкости мелодической линии, выпуклее интонировать, увеличить звуковую дистанцию между элементами ткани, выявить особенно важные моменты в гармонической структуре сонаты и т. д.

Можно сопоставить иные пары уроков, в частности уроки с разными исполнителями, посвященные одной и той же пьесе, например, балладе f-moll Шопена. Три урока со студенткой третьего курса включают самые разнохарактерные, подробные, глубокие указания (III, 28). Генрих Густавович увлеченно подводит слушателей к ощущению образного строя баллады, используя для этого и литературный образ[27], делает тонкое замечание о выразительности соотношения гомофонной и полифонической фактуры (предыкт к репризе — реприза), помогает выявить драматический характер коды путем насыщенного мелодического интонирования всей ткани. Много сделано частных мелких замечаний. Во всем ощущается искренний интерес, захваченность музыкой, вера в то, что исполнение будет артистичным и глубоким. Другой исполнитель баллады — аспирант, уже концертирующий пианист (III, 27). Игра по форме зрелая, законченная. Все сделано, но ... бледно, без индивидуального отношения к музыке. Исполнение не нравится Нейгаузу. Это слышно в тоне, это вытекает из его указаний, хотя он и говорит несколько утешительных слов. Его замечания касаются главных общих недостатков: скудной ритмической и звуковой фантазии. Каждое указание относится к отдельному эпизоду, но все они имеют характер обобщений. Разговор идет с человеком, который рассудочно решает проблемы, связанные с исполнительским замыслом.

Вторая сторона понятия «индивидуальный подход» вызывает совсем иное отношение. Речь идет о самой музыке, о комплексе требований, возникающих в процессе исполнения произведения. Вспоминая множество уроков Нейгауза, которые довелось наблюдать, можно сделать вывод: его требования всегда принципиальны: отношение к произведению и исполнению отражало собственный нейгаузовский уровень. В этом значительных отличий не было. Музыка предопределяла направление творческих поисков. Например, произведения Шопена вызывали специальное внимание к ритмоинтонационной стороне исполнения. Скрябин и Дебюсси заставляли особенно много заниматься поисками тембродинамических тончайших нюансов, педалью. В работе над сонатами Бетховена центром становились форма и психологическая основа ее развития, методы разработки. Это не значит, что прочими музыкально-исполнительскими проблемами Нейгауз на данном уроке не занимался. Ему удавалось охватить все существенное в произведении и в исполнении, но что-то оказывалось центральным, приковывало к себе внимание.

В вопросах толкования произведения или отдельных его фрагментов Генрих Густавович проявлял терпимость, широту взгляда. Он никогда не говорил: «Надо играть так», с тем чтобы это «так» — конкретную звучащую форму — по возможности точно выполнить как единственно правильное решение. Отсюда вытекали многие следствия, но главное из них — признание права на существование различных исполнительских замыслов и разных форм их воплощения. При этом все-таки предпочтение отдавалось одному варианту.

Вот интересный пример. Занимаясь с аспиранткой, Генрих Густавович размышляет о возможных решениях последнего проведения главной темы (перед кодой) в балладе g-moll Шопена. Не особенно вдаваясь в подробности, Генрих Густавович указывает тот вариант, который ему представляется более оправданным. Он говорит: «Это вопрос для меня психологически важный. Как трактовать последнее проведение темы? Можно его трактовать как последнее воспоминание о первой фразе, и можно толковать как уже тревогу перед этим [играет переход к коде]. Это очень ясно чувствуется в разных исполнениях. Я себе представляю это, как последнее воспоминание о начале. Но можно и так толковать. Плохо не будет (аспирантка играла crescendo, forte — Б. К.). Я нарочно на этом останавливаюсь потому, что такие вещи нельзя декретировать, как некоторые „настоящие профессора“. Тут та-а-а-к!!! И никак иначе. А я всегда вижу возможность еще какую-то ... главное, сделать хорошо» (III, 24). Понятно, это рассуждение Нейгауза никто не оспаривает. Присутствующие «принимают» вариант Генриха Густавовича. Но в памяти у каждого остается мысль о возможности иного решения и иного звучания. Да и сам Нейгауз ведь только что отстаивал возможность «как-то иначе сделать». Подобное повторялось на уроках нередко. Показ вариантов замысла в звучании, анализ музыкальной «ситуации», который заставляет по тем или иным причинам предпочесть один из вариантов, — все это приучало мыслить не затверженными категориями, а творчески.

Суммируя сказанное, отметим важнейшие причины, которые обусловливали различия в уроках Нейгауза: все зависело от музыки, многое — от настроения Нейгауза, но главное — от подготовленности, уровня дарования и мастерства студента. И сочетание неизменно высокой музыкальной задачи с пониманием, кому и что надо дать для ее реализации, приводило к неожиданным и на первый взгляд необъяснимым результатам. Вспомним рассказ Нейгауза о двух уроках, посвященных изучению сонаты Листа. Беседа с одним из исполнителей — это был Рихтер — заняла 30—40 минут, а со вторым «занимались больше трех часов и успели пройти около трети сонаты» (подробно «отредактирован» был каждый такт). И Нейгауз заключает: «...Соната, которой студентка вполне могла овладеть технически, оказалась той „щелью“ или „трубой“, через которую я старался протащить сознание студентки в область музыкальной, артистической, вообще духовной культуры, не переставая в то же время ни на минуту заниматься фортепианной игрой» (IV, 1, 198)[28].

Подобное распределение времени занятий было обычным. Вот парадокс: Нейгауз, несомненно, испытывал наибольший интерес к лучшим, одаренным исполнителям, но занимался с ними и сдержаннее и просто меньше, чем с другими учениками. Это обстоятельство иногда разочаровывало самых интересных и перспективных его учеников. Не раз, выслушав программу, Генрих Густавович говорил: «Молодец, хорошо играешь. Я хотел бы здесь совсем по-другому, но не буду тебе мешать, играй по-своему». Это не значило, что урок окончен. Но подробных занятий не было: Нейгауз был лаконичен, увлечен вопросами стиля, требованиями эпохи, отмечал некоторые детали, выражающие сущность музыки, говорил о современной композитору философии и т. д. На подобном уроке почти не ставились вопросы «технологии». Выслушав ряд тонких и глубоких мыслей, исполнитель все же уходил с урока огорченный: «Генрих Густавович со мной сегодня не занимался». Чем же объяснить подобную «несправедливость»? Во-первых, естественной реакцией на хорошее исполнение: «Ученого учить — только портить», — любил говорить Нейгауз. Но кроме того, представляется, что он стремился сохранить индивидуальный замысел своих достойнейших учеников. Действительно, можно ли требовать перестройки от яркого исполнителя? Ведь чем он талантливее, тем необходимее и единственнее для него становится собственное творческое решение; легко представить себе, что иного он не приемлет. Думается, что и сам Нейгауз, художник неповторимый в своей индивидуальности, не мог бы столь же подробно, как собственный, анализировать и доводить до высокого уровня мастерства угаданный чужой замысел. В его «самоустранении» видно опасение своим вмешательством «стереть лицо» студента, подавить его индивидуальность. Безусловно, Генрих Густавович достойно занимался с лучшими своими учениками. Просто форма общения была иная, — так сказать, «художественное руководство на высшем уровне» и столь любимая им форма общения — размышления и беседы, поднимавшие духовное развитие слушателей.

Нейгауз с каждым занимался тем, что было ему необходимо. Когда были у него ассистенты (а они были почти всегда, и хорошие!), он не хотел выполнять «черновую» работу. Когда ассистентов не было, покорно «разбирался» в ремесленных недоделках. Но был мрачен, легко раздражался, говорил: «Голубушка, доучите». Такие уроки были тягостны для всех.

Заканчивая рассмотрение уроков Нейгауза, необходимо подчеркнуть важные моменты. Прежде всего — интенсивность процесса занятий. «Секрет» здесь кроется и в педагогическом темпераменте Нейгауза, его нетерпении, высочайшей требовательности, но главное — в его мастерстве педагога. Он обеспечивал успех, помогая организовать занятия, найти оптимальные формы и способы работы, распределить рабочее время. Умел накалить и «зажечь» волю и чувство студентов, включал их сознание во все сферы деятельности — и все это приводило к стремительному и устойчивому музыкальному развитию учеников. Воспитание музыкального мышления и необходимость уже в период учебы собственными силами решать многие задачи помогали обрести опыт и навыки самостоятельных занятий — прочный фундамент, основу всей будущей деятельности. Генрих Густавович вооружал учеников всем необходимым для плодотворной работы, и это было залогом проявления всего лучшего, что есть в каждом,— необходимым условием развития творческой личности, расцвета индивидуальности.

* * *

Педагогическая работа Г. Г. Нейгауза продолжалась более полувека. Он воспитал несколько поколений музыкантов, среди которых много славных имен во главе с великими пианистами современности Гилельсом и Рихтером. Ученики Нейгауза продолжают его дело и ныне; по-видимому, нет в нашей стране музыкального учебного заведения, где не работали бы «прямые потомки» Генриха Густавовича. Влияние его было всесторонним, оно формировало сознание, мировоззрение и вкусы учеников, помогало им ощутить себя членами общества, ответственными за все, что происходит вокруг.

В профессиональном отношении безусловно можно говорить о наличии школы — некоем принципиальном единстве взглядов и подхода к работе. Можно перечислить некоторые обязательные признаки, в основе которых лежит «нейгаузовское». Это жизнелюбие, жизнеутверждение, светлое восприятие действительности; это гармоничность, естественность, высшая простота; это стремление понять сущность, поэтическую идею произведения и идти к ней через скрупулезное изучение музыки, особенностей ее формы, языка, фактуры, через поиски адекватных исполнительских выразительных средств. Необходимо отметить и силу воздействия Нейгауза-исполнителя. Нейгаузовское толкование музыки, его открытия в ней стали одним из проявлений советской исполнительской традиции. В чем коренится причина подобного явления? Думается, в гармоничности художественной личности Нейгауза, в глубине, искренности его музыкально-артистического переживания, но в первую очередь — в созвучности всего строя его мыслей и чувств нашей эпохе, главным тенденциям нашей действительности.

Своей деятельностью Нейгауз еще раз доказал, что педагогика — великое искусство. Он овладел им в совершенстве. Его работу в классе отличает особый масштаб — глубина, разносторонность, художественная яркость и целостность, он занимался с учениками в необычайно свободной манере. Столь свободной форма педагогической работы Нейгауза могла быть потому, что в основе ее лежала система — неразрывный комплекс идей, методов, содержания и форм работы. Искусство и педагогика в искусстве должны обладать биологической способностью продолжения рода. Результат педагогической деятельности Нейгауза — создание школы — целостного явления, способного к саморазвитию и расширенному воспроизводству.

Еще несколько слов в заключение.

Говоря об очень дорогом для себя композиторе — Шопене, стремясь постичь, отчего так трудно хорошо играть его музыку, Нейгауз характеризует важнейшую черту творчества Шопена как «автобиографичность», несомненно имея в виду душевность, подлинность и полноту чувств, выраженных столь сдержанно и вместе с тем изысканно просто. Так высказываться можно, лишь честно «глядя в себя». Но идея автобиографичности показательна для самого Нейгауза, это типично «нейгаузовская» идея. Полная самоотдача, увлеченность и честность в любом деле, за которое он брался; самопознание и самоанализ как метод и критерий изучения действительности; самоотверженный труд как единственный способ существования — все это черты, свойственные Нейгаузу. Ему абсолютно был чужд эгоизм всякого рода. Он любил учеников, любил людей, искусство, жизнь. Он не мог копить — держать про себя и для себя все, что имел. Его личная активность носила общественный характер. Он был деятелен и был деятелем.

Нотные примеры

Источники, материалы, литература

I. Показательные уроки Г. Г. Нейгауза (1—7)

Стенограммы уроков, проведенных в Центральном заочном музыкально-педагогическом институте повышения квалификации в период 1936—1939 гг. Записи и комментарии к стенограммам Б. Теплова. Расшифровка и редакция А. Вицинского. Хранятся в Архиве научных работ МГК. Рукопись.

II. Уроки Г. Г. Нейгауза (8—17)

Записаны Т. Хлудовой в конце 40-х — начале 50-х гг. Приложение к диссертации. Хранятся в Архиве научных работ МГК. Рукопись.

III. Звучащие уроки Г. Г. Нейгауза (18—38)[29]

Записаны П. Лобановым в 1954 и 1962 гг. Хранятся в фонотеке ГМПИ им. Гнесиных. Магнитная лента.

IV. Книги и статьи Г. Нейгауза

1. Нейгауз Г. Об искусстве фортепианной игры. Записки педагога. 4-е изд. М., 1982.

2. Нейгауз Г. Размышления, воспоминания, дневники. Избр. статьи. Письма к родителям. М., 1975.

3. Нейгауз Г. Играть не меньше 4-х часов в день.— «Сов. музыкант», 24.III.1952.

4. Нейгауз Г. Показательный урок и лекция для педагогов. Беседы с с Б. Тепловым и А. Вицинским. — В кн.: Вопросы фортепианного исполнительства, вып. 4. М., 1976.

V. Использованная литература

1. Маркс К. Тезисы о Фейербахе.— Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 3. М., 1955.

2. Асафьев Б. Музыкальная форма как процесс. Л., 1971.

3. Баренбойм Л. Фортепианно-педагогические принципы Ф. М. Блуменфельда. — В кн.: Вопросы фортепианной педагогики и исполнительства. Л., 1974.

4. Бузони Ф. Эскиз новой эстетики музыкального искусства. Спб., 1912.

5. Гофман И. Фортепианная игра. Ответы на вопросы о фортепианной игре. М., 1961.

6. Нельсон В. Генрих Нейгауз. М., 1966.

7. Зак Я., Цыпин Г. Воспоминания о настоящем. — «Музыкальная жизнь», 1975, № 20.

8. Зись И. Искусство и эстетика. М., 1967.

9. Кременштейн Б. Воспитание самостоятельности в классе специального фортепиано. М., 1966.

10. Кременштейн Б. О педагогике Г. Г. Нейгауза. — В кн.: Вопросы музыкальной педагогики. Вып. 3. М., 1971.

11. Мильштейн Я. Послесловие к кн.: Нейгауз Г. Об искусстве фортепианной игры. М., 1982.

12. Рабинович Ц. Портреты пианистов. М., 1970.

13. Савшинский С. Леонид Николаев. Л. — М., 1950.

14. Шаляпин Ф. Маска и душа. — Ф. И. Шаляпин. Литературное наследство. Письма. Т. 1. М., 1960.

15. Шнабель А. Моя жизнь и музыка. М., 1967.

16. Эфрос А. Репетиция — любовь моя. М., 1975.

Примечания

1. Римская цифра указывает раздел списка источников, материалов и литературы, арабскими цифрами обозначены номер источника в данном разделе и страница книги.

2. Эти и подобные мысли Г. Г. Нейгауз не раз высказывал на уроках и в беседах (в Свердловске, Киеве, Москве). Все приводимые далее без ссылки на источник высказывания Нейгауза и примеры его работы с учениками взяты из записей автора.

3. В Свердловске на уроке Нейгауз рассказывал об одной из своих учениц: «Очень скромные способности, добросовестная, старательная. Сколько часов и, казалось, почти безуспешно бились мы с ней над сонатами Шумана и Скрябина. Не раз руки опускались... Но много лет спустя мне довелось попасть на собрание ее класса. Как она играла детские пьесы! И затем так же великолепно показывала отрывки из пьес, занимаясь с учениками. Это было настоящее творчество», — и добавил: «...Как важно найти свое место в жизни, то, к чему имеешь призвание!» В его словах звучало глубокое удовлетворение, даже гордость.

4. Вместе с тем первое восприятие выразительных деталей очень ярко. И эти моменты следует специально заметить себе, так как яркость со временем тускнеет.

5. Речь идет именно о высших формах пианизма. Для большинства студентов-исполнителей погоня за техническим блеском и стремление играть самые трудные произведения оборачиваются громадной затратой времени и сил в ущерб необходимому духовному и музыкальному развитию. В результате техническое «совершенство» подобных пианистов никому не интересно, «им нечего сказать», как говорил Нейгауз.

6. Опять вспомним совет «рыть тоннель с двух концов». Это также одна из форм «разделения труда», то есть облегчения задачи. Но сам Нейгауз, рекомендуя разные упражнения и способы работы, чаще всего подчеркивает их познавательный характер, акцентируя, таким образом, роль разума и воли.

7. Приведенное высказывание имело место на уроке со студентом ГМПИ им. Гнесиных (с «гнесинцами» Нейгауз в 50-е годы занимался дома).

8. Нейгауз часто высказывал подобные мысли в Свердловске во время эвакуации. Там ему нередко приходилось играть на очень плохих инструментах.

9. Разные формы работы зависят от конкретной задачи. Так, уточнять звучание лучше всего «экспериментируя» за инструментом. А «Время-Ритм» (IV, 1, 60) хорошо поддается организации во внутреннем представлении, в направленной работе слухового воображения. Настойчиво советовал Нейгауз мысленно «проигрывать» произведение перед концертным выступлением. Это помогало «собрать форму», уточнить темпы и т. д.

10. «Спираль» строится на звеньях: представляю — играю — слышу — хочу (представляю) лучше — снова играю — слышу — еще лучше представляю... В дальнейшем исполнитель на том или ином «витке спирали» ставит точку. Может быть, на время. И это происходит независимо от того, что намеченный в самом начале работы конечный результат, уточняясь в постепенном «развертывании спирали», совершенствуется и отодвигается. Как близко к цели ни подойдешь, новое и более четкое представление о ней увлекает все дальше.

11. По свидетельству Л. Баренбойма, много и специально занимался воспитанием исполнительского слуха Ф. Блуменфельд. Отношение к этой проблеме Блуменфельда и Нейгауза чрезвычайно близко по целям, направленности и формам работы (см. V, 3).

12. Сила педагогического воздействия именно тогда велика, когда задание ставится в такой форме, что нельзя выполнить его, идя неверным путем.

В данном случае сам характер требований Нейгауза не допускал удовлетворительного решения без концентрации слухового внимания.

13. В работе «что» и «как» шествуют рядом, оказывая одно на другое непрерывное воздействие. В отличие от показа многих педагогов-исполнителей, в нейгаузовском показе определяющим было не «как», а «что».

14. Определяя новый уровень «общения» с музыкой, Нейгауз говорил еще: «...Слышит артистически, художественно», как бы возводя исполнительское слышание в высшую степень.

Все эти положения определенным образом перекликаются с принципами К. Станиславского. Так, внутреннее слышание музыканта-исполнителя аналогично видению актера; «психическая уверенность» как основа исполнительского процесса музыканта перекликается с понятием «сценического самочувствия актера»; «манкѝ» Станиславского возникают в обращении Нейгауза к образам-ассоциациям. Нейгауз тоже через сознательное ведет к подсознательному (вспомним «отработку» пианистического приема) и т. д. В. Дельсон утверждает, что «Нейгауз создал школу пианистического мастерства, в принципе соответствующую школе актерского мастерства К. Станиславского» (V, 6, 162—166).

15. Подобная ситуация довольно типична и отнюдь не является бесспорным доказательством отсутствия идеального представления цели в сознании играющего. Нередко молодые исполнители наслаждаются своими эмоциями, вызванными музыкой и самим процессом игры, а вовсе не реальным звучанием произведения. «Идеал» как бы существует условно — вне конкретных исполнительских намерений.

16. Интересно сопоставить эти слова Нейгауза с позицией Бузони: «Задача творящего художника — устанавливать законы, а не следовать законам» (V, 4, 34). Сходно с этим и отношение Гофмана к проблеме (см. V, 5, 54).

17. В этом «почувствуйте» — обращение к интуиции исполнителя — важнейшему качеству художественного мышления.

18. Отметим, что синтез разных форм воздействия на ученика — объяснение, показ, эмоциональное «заражение», — столь характерный для Нейгауза, не является общепринятым. Например, Барток преимущественно пользовался показом на инструменте, был немногословен, ничего не объяснял и «намеренно не уточнял своих требований словами», — пишет А. Малинковская в работе «Б. Барток-педагог» (рукопись, чит. зал. ГМПИ им. Гнесиных). В то же время Л. Николаев, по свидетельству С. Савшинского, апеллировал к сознанию студентов, объяснял все, что возможно, но не стремился воздействовать на них эмоционально, не прибегал к образным ассоциациям (V, 13, 84—85).

19. Автор считает своим долгом выразить благодарность всем, кто, записывая уроки Г. Г. Нейгауза, способствовал сохранению драгоценного педагогического наследия: ныне покойному акад. Б. М. Теплову и доц. А. В. Вицинскому, которые расшифровали и подробно прокомментировали стенограммы «Показательных уроков»; Т. А. Хлудовой, безвременно умершей ассистентке Г. Г. Нейгауза, верному помощнику и непосредственному участнику его педагогической работы; доц. П. В. Лобанову, которому мы обязаны возможностью познакомиться с уроками Нейгауза в подлиннике, услышать «живой» голос Генриха Густавовича.

20. Не потому ли были возможны открытые выступления как после пяти, так и после одного полученного урока? Заявление о предстоящем классном вечере всегда и всем, увлеченным новыми открытиями, казалось преждевременным. Но тем не менее все внутренне собирались. И тогда был виден результат работы Нейгауза — быстрый, интенсивный рост учеников.

21. Это отнюдь не значило, что можно было оставить произведение недоученным. «Нет ничего хуже небрежно выученной пьесы», — нередко говорил Нейгауз.

22. Еще одно доказательство органичного единства стихийного и сознательного в работе Нейгауза: тщательно отрабатывались в классе только (!) те детали, которые имели принципиальное значение для решения замысла в целом, и кропотливая эта работа носила аналитический характер. Генрих Густавович подчеркивал ее познавательный смысл.

23. Имя художника невозможно расслышать. Обычно в подобном контексте Генрих Густавович упоминал Якоба Рейсдаля. Но на сей раз звучание имени художника совсем иное. Возможно, речь идет о современнике Шумана Иоганне Кристиане Рейнгардте (1769—1847), который известен как мастер романтического пейзажа, автор многочисленных изображений бури (Sturmlandschaften).

24. «Но что значит понимать? Это значит чувствовать, говорил не кто иной, как Станиславский» (V, 16, 159).

25. Потому даже отличному студенту было трудно сразу достаточно гибко и выразительно сыграть начало этюда As-dur ор. 8 Скрябина. А кажется, что rubato, «индивидуально» проявляющееся в разных голосах, можно с легкостью расписать в нотах. Но исполнить выразительно и тонко вовсе не просто. То же было с началом хорала из скерцо cis-moll Шопена. Генрих Густавович продирижировал его так понятно для всех! А студентка признавалась много лет спустя: «Дело было простое — следовало начать тише и вести аккорды crescendo к вершине, но я это поняла лишь теперь». А тогда... Тогда на уроке не вышло. Но форма вмешательства Генриха Густавовича заставила ее мучительно добиваться, искать. И сыграла она скерцо на экзамене превосходно...

26. Видимо, работу такого же типа он имеет в виду, когда говорит: «Такими местами нужно пользоваться как поводом для большой обобщающей звуковой и технической работы» (III, 3, см. пример 9).

27. О проведении второй темы в репризе (Des-dur) Генрих Густавович говорит: «Зачарованная страна», имея в виду стихотворение А. Блока «Соловьиный сад».

28. Это заявление Нейгауза — не только свидетельство «индивидуального подхода» к ученикам, но и еще одно подтверждение того, что главным для него было воспитание сознания ученика, а не стремление «сделать вещь».

29. № 38 — три пластинки, выпущенные фирмой «Мелодия» в 1971 г.: Д-019959-60; Д-022885-6; Д-022887-8.

30 к.

ИБ № 3242

БЕРТА ЛЕЙБАШЕВНА КРЕМЕНШТЕЙН

Педагогика Г. Г. Нейгауза

Редактор А. Трейстер.

Техн. редактор С. Буданова.

Корректор М. Лимонова.

Подписано в набор 28.07.83. Подписано в печать 27.02.84. Формат бумаги 60Х90^1/16. Бумага типографская № 2. Гарнитура литературная. Печать высокая. Объем печ. л. 5,5. Усл. п. л. 5,5. Уч.изд. л. 6,25. Тираж 25 000 экз. Изд. № 12549. Зак. 244. Цена 30 к.

Издательство «Музыка», Москва, Неглинная, 14

Московская типография № 6 Союзполиграфпрома при Государственном комитет СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли

109088, Москва, Ж-88, Южнопортовая ул., 24.

Примечания

1

Римская цифра указывает раздел списка источников, материалов и литературы, арабскими цифрами обозначены номер источника в данном разделе и страница книги.

2

Эти и подобные мысли Г. Г. Нейгауз не раз высказывал на уроках и в беседах (в Свердловске, Киеве, Москве). Все приводимые далее без ссылки на источник высказывания Нейгауза и примеры его работы с учениками взяты из записей автора.

3

В Свердловске на уроке Нейгауз рассказывал об одной из своих учениц: «Очень скромные способности, добросовестная, старательная. Сколько часов и, казалось, почти безуспешно бились мы с ней над сонатами Шумана и Скрябина. Не раз руки опускались... Но много лет спустя мне довелось попасть на собрание ее класса. Как она играла детские пьесы! И затем так же великолепно показывала отрывки из пьес, занимаясь с учениками. Это было настоящее творчество», — и добавил: «...Как важно найти свое место в жизни, то, к чему имеешь призвание!» В его словах звучало глубокое удовлетворение, даже гордость.

4

Вместе с тем первое восприятие выразительных деталей очень ярко. И эти моменты следует специально заметить себе, так как яркость со временем тускнеет.

5

Речь идет именно о высших формах пианизма. Для большинства студентов-исполнителей погоня за техническим блеском и стремление играть самые трудные произведения оборачиваются громадной затратой времени и сил в ущерб необходимому духовному и музыкальному развитию. В результате техническое «совершенство» подобных пианистов никому не интересно, «им нечего сказать», как говорил Нейгауз.

6

Опять вспомним совет «рыть тоннель с двух концов». Это также одна из форм «разделения труда», то есть облегчения задачи. Но сам Нейгауз, рекомендуя разные упражнения и способы работы, чаще всего подчеркивает их познавательный характер, акцентируя, таким образом, роль разума и воли.

7

Приведенное высказывание имело место на уроке со студентом ГМПИ им. Гнесиных (с «гнесинцами» Нейгауз в 50-е годы занимался дома).

8

Нейгауз часто высказывал подобные мысли в Свердловске во время эвакуации. Там ему нередко приходилось играть на очень плохих инструментах.

9

Разные формы работы зависят от конкретной задачи. Так, уточнять звучание лучше всего «экспериментируя» за инструментом. А «Время-Ритм» (IV, 1, 60) хорошо поддается организации во внутреннем представлении, в направленной работе слухового воображения. Настойчиво советовал Нейгауз мысленно «проигрывать» произведение перед концертным выступлением. Это помогало «собрать форму», уточнить темпы и т. д.

10

«Спираль» строится на звеньях: представляю — играю — слышу — хочу (представляю) лучше — снова играю — слышу — еще лучше представляю... В дальнейшем исполнитель на том или ином «витке спирали» ставит точку. Может быть, на время. И это происходит независимо от того, что намеченный в самом начале работы конечный результат, уточняясь в постепенном «развертывании спирали», совершенствуется и отодвигается. Как близко к цели ни подойдешь, новое и более четкое представление о ней увлекает все дальше.

11

По свидетельству Л. Баренбойма, много и специально занимался воспитанием исполнительского слуха Ф. Блуменфельд. Отношение к этой проблеме Блуменфельда и Нейгауза чрезвычайно близко по целям, направленности и формам работы (см. V, 3).

12

Сила педагогического воздействия именно тогда велика, когда задание ставится в такой форме, что нельзя выполнить его, идя неверным путем.

В данном случае сам характер требований Нейгауза не допускал удовлетворительного решения без концентрации слухового внимания.

13

В работе «что» и «как» шествуют рядом, оказывая одно на другое непрерывное воздействие. В отличие от показа многих педагогов-исполнителей, в нейгаузовском показе определяющим было не «как», а «что».

14

Определяя новый уровень «общения» с музыкой, Нейгауз говорил еще: «...Слышит артистически, художественно», как бы возводя исполнительское слышание в высшую степень.

Все эти положения определенным образом перекликаются с принципами К. Станиславского. Так, внутреннее слышание музыканта-исполнителя аналогично видению актера; «психическая уверенность» как основа исполнительского процесса музыканта перекликается с понятием «сценического самочувствия актера»; «манкѝ» Станиславского возникают в обращении Нейгауза к образам-ассоциациям. Нейгауз тоже через сознательное ведет к подсознательному (вспомним «отработку» пианистического приема) и т. д. В. Дельсон утверждает, что «Нейгауз создал школу пианистического мастерства, в принципе соответствующую школе актерского мастерства К. Станиславского» (V, 6, 162—166).

15

Подобная ситуация довольно типична и отнюдь не является бесспорным доказательством отсутствия идеального представления цели в сознании играющего. Нередко молодые исполнители наслаждаются своими эмоциями, вызванными музыкой и самим процессом игры, а вовсе не реальным звучанием произведения. «Идеал» как бы существует условно — вне конкретных исполнительских намерений.

16

Интересно сопоставить эти слова Нейгауза с позицией Бузони: «Задача творящего художника — устанавливать законы, а не следовать законам» (V, 4, 34). Сходно с этим и отношение Гофмана к проблеме (см. V, 5, 54).

17

В этом «почувствуйте» — обращение к интуиции исполнителя — важнейшему качеству художественного мышления.

18

Отметим, что синтез разных форм воздействия на ученика — объяснение, показ, эмоциональное «заражение», — столь характерный для Нейгауза, не является общепринятым. Например, Барток преимущественно пользовался показом на инструменте, был немногословен, ничего не объяснял и «намеренно не уточнял своих требований словами», — пишет А. Малинковская в работе «Б. Барток-педагог» (рукопись, чит. зал. ГМПИ им. Гнесиных). В то же время Л. Николаев, по свидетельству С. Савшинского, апеллировал к сознанию студентов, объяснял все, что возможно, но не стремился воздействовать на них эмоционально, не прибегал к образным ассоциациям (V, 13, 84—85).

19

Автор считает своим долгом выразить благодарность всем, кто, записывая уроки Г. Г. Нейгауза, способствовал сохранению драгоценного педагогического наследия: ныне покойному акад. Б. М. Теплову и доц. А. В. Вицинскому, которые расшифровали и подробно прокомментировали стенограммы «Показательных уроков»; Т. А. Хлудовой, безвременно умершей ассистентке Г. Г. Нейгауза, верному помощнику и непосредственному участнику его педагогической работы; доц. П. В. Лобанову, которому мы обязаны возможностью познакомиться с уроками Нейгауза в подлиннике, услышать «живой» голос Генриха Густавовича.

20

Не потому ли были возможны открытые выступления как после пяти, так и после одного полученного урока? Заявление о предстоящем классном вечере всегда и всем, увлеченным новыми открытиями, казалось преждевременным. Но тем не менее все внутренне собирались. И тогда был виден результат работы Нейгауза — быстрый, интенсивный рост учеников.

21

Это отнюдь не значило, что можно было оставить произведение недоученным. «Нет ничего хуже небрежно выученной пьесы», — нередко говорил Нейгауз.

22

Еще одно доказательство органичного единства стихийного и сознательного в работе Нейгауза: тщательно отрабатывались в классе только (!) те детали, которые имели принципиальное значение для решения замысла в целом, и кропотливая эта работа носила аналитический характер. Генрих Густавович подчеркивал ее познавательный смысл.

23

Имя художника невозможно расслышать. Обычно в подобном контексте Генрих Густавович упоминал Якоба Рейсдаля. Но на сей раз звучание имени художника совсем иное. Возможно, речь идет о современнике Шумана Иоганне Кристиане Рейнгардте (1769—1847), который известен как мастер романтического пейзажа, автор многочисленных изображений бури (Sturmlandschaften).

24

«Но что значит понимать? Это значит чувствовать, говорил не кто иной, как Станиславский» (V, 16, 159).

25

Потому даже отличному студенту было трудно сразу достаточно гибко и выразительно сыграть начало этюда As-dur ор. 8 Скрябина. А кажется, что rubato, «индивидуально» проявляющееся в разных голосах, можно с легкостью расписать в нотах. Но исполнить выразительно и тонко вовсе не просто. То же было с началом хорала из скерцо cis-moll Шопена. Генрих Густавович продирижировал его так понятно для всех! А студентка признавалась много лет спустя: «Дело было простое — следовало начать тише и вести аккорды crescendo к вершине, но я это поняла лишь теперь». А тогда... Тогда на уроке не вышло. Но форма вмешательства Генриха Густавовича заставила ее мучительно добиваться, искать. И сыграла она скерцо на экзамене превосходно...

26

Видимо, работу такого же типа он имеет в виду, когда говорит: «Такими местами нужно пользоваться как поводом для большой обобщающей звуковой и технической работы» (III, 3, см. пример 9).

27

О проведении второй темы в репризе (Des-dur) Генрих Густавович говорит: «Зачарованная страна», имея в виду стихотворение А. Блока «Соловьиный сад».

28

Это заявление Нейгауза — не только свидетельство «индивидуального подхода» к ученикам, но и еще одно подтверждение того, что главным для него было воспитание сознания ученика, а не стремление «сделать вещь».

29

№ 38 — три пластинки, выпущенные фирмой «Мелодия» в 1971 г.: Д-019959-60; Д-022885-6; Д-022887-8.

Content

Кременштейн Берта Лейбашевна Педагогика Г.Г. Нейгауза

Введение

Учитель музыки

О диалектике

О ритме

Работа над техникой

Воспитание музыкального мышления

Воспитание слуха

Воспитание интеллекта

О соотношении интеллектуального и эмоционального

Уроки Нейгауза

Организация занятий

Содержание урока

Отношение к индивидуальности ученика

Нотные примеры

Источники, материалы, литература

Примечания

Примечания