Александр Галич

Стихотворения

© Галич А.А., наследники, 2024

© Арбенин К.Ю., предисловие, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Пути Господни неисповедимы, но не случайны. Не случайна была та бессонная ночь в вагоне поезда Москва – Ленинград, когда я написал свою первую песню «Леночка». Нет, я и до этого писал песни, но «Леночка» была началом – не концом, как полагает Арбузов, – а началом моего истинного, трудного и счастливого пути.

А. Галич «Генеральная репетиция»

Леночка

Апрельской ночью Леночка

Стояла на посту.

Красоточка-шатеночка

Стояла на посту.

Прекрасная и гордая,

Заметна за версту,

У выезда из города

Стояла на посту.

Судьба милиционерская –

Ругайся цельный день,

Хоть скромная, хоть дерзкая –

Ругайся цельный день.

Гулять бы ей с подругами

И нюхать бы сирень!

А надо – с шоферюгами

Ругаться цельный день.

Итак, стояла Леночка,

Милиции сержант,

Останкинская девочка –

Милиции сержант.

Иной снимает пеночки,

Любому свой талант,

А Леночка, а Леночка –

Милиции сержант!

Как вдруг она заметила:

Огни летят, огни,

В Москву из Шереметьева

Огни летят, огни.

Ревут сирены зычные,

Прохожий – ни-ни-ни!

На Лену заграничные

Огни летят, огни!

Даёт отмашку Леночка,

А ручка не дрожит,

Чуть-чуть дрожит коленочка,

А ручка не дрожит.

Машины, чай, не в шашечку,

Колеса – вжик да вжик!

Даёт она отмашечку,

А ручка не дрожит.

Как вдруг машина главная

Свой замедляет ход,

Хоть и была исправная,

Но замедляет ход.

Вокруг охрана стеночкой

Из КГБ, но вот

Машина рядом с Леночкой

Свой замедляет ход.

А в той машине – писаный

Красавец-эфиоп,

Глядит на Лену пристально

Красавец-эфиоп.

И, встав с подушки с кремовой,

Не промахнуться чтоб,

Бросает хризантему ей

Красавец-эфиоп!

А утром мчится нарочный ЦК КПСС

В мотоциклетке марочной ЦК КПСС.

Он машет Лене шляпою,

Спешит наперерез:

– Пожалте, Л. Потапова, В ЦК КПСС!

А там, на Старой площади, –

Тот самый эфиоп.

Он принимает почести,

Тот самый эфиоп.

Он чинно благодарствует

И трёт ладонью лоб,

Поскольку званья царского

Тот самый эфиоп!

Уж свита водки выпила,

А он глядит на дверь.

Сидит с моделью вымпела

И всё глядит на дверь!

Все потчуют союзника,

А он сопит, как зверь…

Но тут раздалась музыка

И отворилась дверь!..

Вся в тюле и в панбархате

В зал Леночка вошла.

Все прямо так и ахнули,

Когда она вошла!

И сам красавец царственный,

Ахмет Али-Паша

Воскликнул – Вот так здравствуйте! –

Когда она вошла.

И вскоре нашу Леночку

Узнал весь белый свет,

Останкинскую девочку

Узнал весь белый свет –

Когда, покончив с папою,

Стал шахом принц Ахмет,

Шахиню Л. Потапову

Узнал весь белый свет!

<1962>

Про маляров, истопника и теорию относительности

…Чуйствуем с напарником: ну и ну!

Ноги прямо ватные, всё в дыму.

Чуйствуем – нуждаемся в отдыхе,

Чтой-то нехорошее в воздухе.

Взяли «Жигулёвского» и «Дубняка»,

Третьим пригласили истопника,

Приняли, добавили ещё разá, –

Тут нам истопник и открыл глаза

На ужасную историю

Про Москву и про Париж,

Как наши физики проспорили

Ихним физикам пари,

Ихним физикам пари!

Всё теперь на шарике вкось и вскочь,

Шиворот-навыворот, набекрень,

И что мы с вами думаем день – ночь!

А что мы с вами думаем ночь – день!

И рубают финики лопари,

А в Сахаре снегу – невпроворот!

Это гады-физики на пари

Раскрутили шарик наоборот.

И там, где полюс был – там тропики,

А где Нью-Йорк – Нахичевань,

А что мы люди, а не бобики,

Им на это начихать,

Им на это начихать!

Рассказал нам всё это истопник,

Вижу – мой напарник ну прямо сник!

Раз такое дело – гори огнём! –

Больше мы малярничать не пойдём!

Взяли в поликлинике бюллетень,

Нам башку работою не морочь!

И что ж тут за работа, если ночью – день,

А потом обратно не день, а ночь?!

И при всёй квалификации

Тут возможен перекос:

Это всё ж таки радиация,

А не просто купорос,

А не просто купорос!

Пятую неделю я хожу больной,

Пятую неделю я не сплю с женой.

Тоже и напарник мой плачется:

Дескать, он отравленный начисто.

И лечусь «Столичною» лично я,

Чтобы мне с ума не стронуться:

Истопник сказал, что «Столичная»

Очень хороша от стронция!

И то я верю, а то не верится,

Что минует та беда…

А шарик вертится и вертится,

И всё время – не туда,

И всё время – не туда!

Городской романс

…Она вещи собрала, сказала тоненько:

«А что ты Тоньку полюбил, так Бог с ней, с Тонькою!

Тебя ж не Тонька завлекла губами мокрыми,

А что у папи у её топтун под окнами.

А что у папи у её дача в Павшине,

А что у папи холуи с секретаршами,

А что у папи у её пайки цековские

И по праздникам кино с Целиковскою!

А что Тонька-то твоя сильно страшная –

Ты не слушай меня, я вчерашняя!

И с доскою будешь спать со стиральною

За машину за его персональную…

Вот чего ты захотел, и знаешь сам,

Знаешь сам, да стесняешься,

Про любовь твердишь, про доверие,

Про высокие про материи…

А в глазах-то у тебя дача в Павшине,

Холуи да топтуны с секретаршами,

И как вы смотрите кино всей семейкою,

И как счастье на губах – карамелькою!..»

Я живу теперь в дому – чаша полная,

Даже брюки у меня – и те на «молнии»,

А вино у нас в дому – как из кладезя,

А сортир у нас в дому – восемь на десять…

А папаша приезжает сам к полуночи,

Топтуны да холуи тут все по струночке!

Я папаше подношу двести граммчиков,

Сообщаю анекдот про абрамчиков!

А как спать ложусь в кровать с дурой с Тонькою,

Вспоминаю той, другой, голос тоненький.

Ух, характер у неё – прямо бешеный,

Я звоню ей, а она трубку вешает…

Отвези ж ты меня, шеф, в Останкино,

В Останкино, где «Титан» кино,

Там работает она билетёршею,

На дверях стоит вся замёрзшая.

Вся замёрзшая, вся продрогшая,

Но любовь свою превозмогшая!

Вся иззябшая, вся простывшая,

Но не предавшая и не простившая!

<1962>

Красный треугольник

…Ой, ну что ж тут говорить, что ж тут спрашивать?

Вот стою я перед вами, словно голенький.

Да, я с Нинулькою гулял с тёти-Пашиной,

И в «Пекин» её водил, и в Сокольники.

Поясок ей подарил поролоновый

И в палату с ней ходил в Грановитую.

А жена моя, товарищ Парамонова,

В это время находилась за границею.

А вернулась, ей привет – анонимочка:

Фотоснимок, а на нём – я да Ниночка!..

Просыпаюсь утром – нет моей кисочки,

Ни вещичек её нет, ни записочки!

Нет как нет,

Ну, прямо – нет как нет!

Я к ней в ВЦСПС, в ноги падаю,

Говорю, что всё во мне переломано.

Не серчай, что я гулял с этой падлою,

Ты прости меня, товарищ Парамонова!

А она как закричит, вся стала чёрная:

– Я на слёзы на твои – ноль внимания!

И ты мне лазаря не пой, я учёная,

Ты людям все расскажи на собрании!

И кричит она, дрожит, голос слабенький…

А холуи уж тут как тут, каплют капельки:

И Тамарка Шестопал, и Ванька Дёрганов,

И ещё тот референт, что из органов,

Тут как тут,

Ну, прямо – тут как тут!

В общем, ладно, прихожу на собрание.

А дело было, как сейчас помню, первого.

Я, конечно, бюллетень взял заранее

И бумажку из диспансера нервного.

А Парамонова, гляжу, в новом шарфике,

А как увидела меня – вся стала красная.

У них первый был вопрос –

«Свободу Африке!»,

А потом уж про меня – в части «разное».

Ну, как про Гану – все в буфет за сардельками,

Я и сам бы взял кило, да плохо с дéньгами,

А как вызвали меня, я свял от робости,

А из зала мне кричат: «Давай подробности!»

Все, как есть,

Ну, прямо – все, как есть!

Ой, ну что ж тут говорить, что ж тут спрашивать?

Вот стою я перед вами, словно голенький.

Да, я с племянницей гулял с тёти-Пашиной,

И в «Пекин» её водил, и в Сокольники.

И в моральном, говорю, моём облике

Есть растленное влияние Запада.

Но живём ведь, говорю, не на облаке,

Это ж только, говорю, соль без запаха!

И на жалость я их брал, и испытывал,

И бумажку, что я псих, им зачитывал.

Ну, поздравили меня с воскресением:

Залепили строгача с занесением!

Ой, ой, ой,

Ну, прямо – ой, ой, ой…

Взял я тут цветов букет покрасивее,

Стал к подъезду номер семь, для начальников.

А Парамонова, как вышла – стала синяя,

Села в «Волгу» без меня и отчалила!

И тогда прямым путём в раздевалку я

И тёте Паше говорю: мол, буду вечером.

А она мне говорит: «С аморалкою

Нам, товарищ дорогой, делать нечего.

И племянница моя, Нина Саввовна,

Она думает как раз то же самое,

Она всю свою морковь нынче прóдала

И домой по месту жительства отбыла».

Вот те на,

Ну, прямо – вот те на!

Я иду тогда в райком, шлю записочку:

Мол, прошу принять по личному делу я.

А у Грошевой как раз моя кисочка,

Как увидела меня – вся стала белая!

И сидим мы у стола с нею рядышком,

И с улыбкой говорит товарищ Грошева:

– Схлопотал он строгача – ну и ладушки,

Помиритесь вы теперь по-хорошему!

И пошли мы с ней вдвоём, как по облаку,

И пришли мы с ней в «Пекин» рука об руку,

Она выпила дюрсо, а я перцовую

За советскую семью образцовую!

Вот и всё!

<1963?>

Весёлый разговор

А ей мама ну во всём потакала,

Красной Шапочкой звала, пташкой вольной,

Ей какава по утрам два стакана,

А сама чайку попьёт – и довольно.

А как маму схоронили в июле,

В доме денег – ни гроша, ни бумаги,

Но нашлись на свете добрые люди:

Обучили на кассиршу в продмаге.

И сидит она в этой кассе,

Как на месте публичной казни.

А касса щёлкает, касса щёлкает,

Скушал Шапочку Серый Волк!

И трясёт она чёрной чёлкою,

А касса щёлк, щёлк, щёлк…

Ах, весёлый разговор!

Начал Званцев ей, завмаг, делать пассы:

«Интересно бы узнать, что за птица?»

А она ему в ответ из-за кассы:

Дожидаю, мол, прекрасного принца.

Всех отшила, одного не отшила,

Называла его милым Алёшей,

Был он техником по счётным машинам,

Хоть и лысый, и еврей, но хороший.

А тут как раз война, а он в запасе…

Прокричала ночь – и снова в кассе.

А касса щёлкает, касса щёлкает,

А под Щёлковом – в щепки полк!

И трясёт она пегою чёлкою,

А касса щёлк, щёлк, щёлк…

Ах, весёлый разговор!

Как случилось – ей вчера ж было двадцать,

А уж доченьке девятый годочек,

И опять к ней подъезжать начал Званцев,

А она про то и слушать не хочет.

Ну и стукнул он, со зла, не иначе,

Сам не рад, да не пойдёшь на попятный:

Обнаружили её в недостаче,

Привлекли её по сто тридцать пятой.

А на этап пошла по указу.

А там амнистия – и снова в кассу.

А касса щёлкает, касса щёлкает,

Засекается ваш крючок!

И трясёт она рыжей чёлкою,

А касса щёлк, щёлк, щёлк…

Ах, весёлый разговор!

Уж любила она дочку, растила,

Оглянуться не успела – той двадцать!

Ой, зачем она в продмаг зачастила,

Ой, зачем ей улыбается Званцев?!

А как свадебку сыграли в июле,

Было шумно на Песчаной на нашей.

Говорят в парадных добрые люди,

Что зовёт её, мол, Званцев «мамашей».

И сидит она в своей кассе,

А у ней внучок в первом классе.

А касса щёлкает, касса щёлкает,

Не копеечкам – жизни счёт!

И трясёт она белой чёлкою,

А касса: щёлк, щёлк, щёлк…

Ах, веселый разговор!

<1963?>

Облака

Облака плывут, облака,

Не спеша плывут, как в кино.

А я цыплёнка ем табака,

Я коньячку принял полкило.

Облака плывут в Абакан,

Не спеша плывут облака…

Им тепло небось, облакам,

А я продрог насквозь, на века!

Я подковой вмёрз в санный след,

В лед, что я кайлом ковырял!

Ведь недаром я двадцать лет

Протрубил по тем лагерям.

До сих пор в глазах – снега наст!

До сих пор в ушах – шмона гам!..

Эй, подайте ж мне ананас

И коньячку ещё двести грамм!

Облака плывут, облака,

В милый край плывут, в Колыму,

И не нужен им адвокат,

Им амнистия – ни к чему.

Я и сам живу – первый сорт!

Двадцать лет, как день, разменял!

Я в пивной сижу, словно лорд,

И даже зубы есть у меня!

Облака плывут на восход,

Им ни пенсии, ни хлопот…

А мне четвёртого – перевод,

И двадцать третьего – перевод.

И по этим дням, как и я,

Полстраны сидит в кабаках!

И нашей памятью в те края

Облака плывут, облака.

И нашей памятью в те края

Облака плывут, облака…

<1962>

Ошибка

Мы похоронены где-то под Нарвой,

Под Нарвой, под Нарвой,

Мы похоронены где-то под Нарвой,

Мы были – и нет.

Так и лежим, как шагали, попарно,

Попарно, попарно,

Так и лежим, как шагали, попарно,

И общий привет!

И не тревожит ни враг, ни побудка,

Побудка, побудка,

И не тревожит ни враг, ни побудка

Помёрзших ребят.

Только однажды мы слышим, как будто,

Как будто, как будто,

Только однажды мы слышим, как будто

Вновь трубы трубят.

Что ж, подымайтесь, такие-сякие,

Такие-сякие,

Что ж, подымайтесь, такие-сякие,

Ведь кровь – не вода!

Если зовёт своих мёртвых Россия,

Россия, Россия,

Если зовёт своих мёртвых Россия,

Так значит – беда!

Вот мы и встали в крестах да в нашивках,

В нашивках, в нашивках,

Вот мы и встали в крестах да в нашивках,

В снежном дыму.

Смотрим и видим, что вышла ошибка,

Ошибка, ошибка,

Смотрим и видим, что вышла ошибка

И мы – ни к чему!

Где полегла в сорок третьем пехота,

Пехота, пехота,

Где полегла в сорок третьем пехота

Без толку, зазря,

Там по пороше гуляет охота,

Охота, охота,

Там по пороше гуляет охота,

Трубят егеря!

<1962?>

Заклинание

В. Фриду и Ю. Дунскому

Помилуй мя, Господи, помилуй мя!

Получил персональную пенсию,

Заглянул на часок в «Поплавок»,

Там ракушками пахнет и плесенью,

И в разводах мочи потолок.

И шашлык отрыгается свечкою,

И сулгуни воняет треской…

И сидеть ему лучше б над речкою,

Чем над этой пучиной морской.

Ой, ты море, море, море, море Чёрное,

Ты какое-то верчёное-кручёное!

Ты ведёшь себя не по правилам,

То ты Каином, а то ты Авелем!

Помилуй мя, Господи, помилуй мя!

И по пляжу, где б под вечер по двое,

Брёл один он, задумчив и хмур.

Это Чёрное, вздорное, подлое,

Позволяет себе чересчур!

Волны катятся, чёртовы бестии,

Не желают режим понимать!

Если б не был он нынче на пенсии,

Показал бы им кузькину мать!

Ой, ты море, море, море, море Чёрное,

Не подследственное жаль, не заключённое!

На Инту б тебя свёл за дело я,

Ты б из чёрного стало белое!

Помилуй мя, Господи, помилуй мя!

И в гостинице странную, страшную,

Намечтал он спросонья мечту –

Будто Чёрное море под стражею

По этапу пригнали в Инту.

И блаженней блаженного ву Христе,

Раскурив сигаретку «Маяк»,

Он глядит, как ребятушки-вохровцы

Загоняют стихию в барак!

Ой, ты море, море, море, море Чёрное,

Ты теперь мне по закону поручённое!

А мы обучены, бля, этой химии –

Обращению со стихиями!

Помилуй мя, Господи, помилуй мя!

И лежал он с блаженной улыбкою,

Даже скулы улыбка свела…

Но, должно быть, последней уликою

Та улыбка для смерти была.

И не встал он ни утром, ни к вечеру,

Коридорный сходил за врачом,

Коридорная Божию свечечку

Над счастливым зажгла палачом…

И шумело море, море, море Чёрное,

Море вольное, никем не приручённое,

И вело себя не по правилам –

И было Каином, и было Авелем!

Помилуй мя, Господи, в последний раз!

<1963?>

«…Должен сказать, что когда я прочёл удивительную, прекрасную повесть Георгия Владимова «Верный Руслан», я подумал, что ведь, собственно говоря, вот эту песню – «Больничная цыганочка» – можно было бы назвать «Верным Русланом». Это история о людях с совершенно искалеченной, парадоксальной психологией, которая возможна только в тех парадоксальных, невероятных условиях, в которых существуют наши люди».

(Из передачи радио «Свобода» от 7 сентября 1975 года)

Больничная цыганочка

А начальник всё спьяну о Сталине,

Всё хватает баранку рукой…

А потом нас, конечно, доставили

Санитары в приёмный покой.

Сняли брюки с меня и кожаночку,

Всё моё покидали в мешок

И прислали Марусю-хожалочку,

Чтоб дала мне живой порошок.

А я твердил, что я здоров,

А если ж печки-лавочки,

То в этом лучшем из миров

Мне всё давно до лампочки,

Мне всё равно, мне всё давно

До лампочки!

Вот лежу я на койке, как чайничек,

Злая смерть надо мною кружит,

А начальничек мой, а начальничек, –

Он в отдельной палате лежит!

Ему нянечка шторку повесила,

Создают персональный уют!

Водят к гаду еврея-профессора,

Передачи из дома дают.

А там икра, а там вино,

И сыр, и печки-лавочки!

А мне – больничное говно,

Хоть это и до лампочки!

Хоть всё равно мне всё давно

До лампочки!

Я с обеда для сестрина мальчика

Граммов сто отолью киселю:

У меня ж ни кола, ни калачика –

Я с начальством харчи не делю!

Я возил его, падлу, на «Чаечке»,

И к Маргошке возил, и в Фили…

Ой вы добрые люди, начальнички,

Соль и слава родимой земли!

Не то он зав, не то он зам,

Не то он печки-лавочки!

А что мне зам?! Я сам с усам,

И мне чины до лампочки!

Мне все чины – до ветчины,

До лампочки!

Надеваю я утром пижамочку,

Выхожу покурить в туалет

И встречаю Марусю-хожалочку:

– Сколько зим, – говорю, – сколько лет!

Доложи, – говорю, – обстановочку!

А она отвечает не в такт:

– Твой начальничек дал упаковочку –

У него получился инфаркт!

Во всех больничных корпусах

И шум, и печки-лавочки…

А я стою – темно в глазах,

И как-то всё до лампочки!

И как-то вдруг мне всё вокруг

До лампочки…

Да, конечно, гражданка – гражданочкой,

Но когда воевали, братва,

Мы ж с ним вместе под этой кожаночкой

Ночевали не раз и не два.

И тянули спиртягу из чайника,

Под обстрел загорали в пути…

Нет, ребята, такого начальника

Мне, наверно, уже не найти!

Не слёзы это, а капель…

И всё, и печки-лавочки!

И мне теперь, мне всё теперь

Фактически до лампочки…

Мне всё теперь, мне всё теперь

До лампочки!

<1963?>

Песня о прекрасной даме

Ангелине

Как мне странно, что ты жена,

Как мне странно, что ты жива!

А я-то думал, что просто

Ты мной воображена…

Не считайте себя виноватыми,

Не ищите себе наказанья,

Не смотрите на нас вороватыми,

Перепуганными глазами.

Будто призваны вы, будто позваны,

Нашу муку терпеньем мелете…

Ничего, что родились поздно вы, –

Вы всё знаете, всё умеете!

Как мне странно, что ты жена,

Как мне странно, что ты жива!

А я-то думал, что просто

Ты мной воображена…

Никаких вы не знали фортелей,

Вы не плыли бутырскими окнами,

У проклятых ворот в Лефортове

Вы не зябли ночами мокрыми.

Но ветрами подует грозными –

Босиком вы беду измерите!

Ничего, что родились поздно вы, –

Вы всё знаете, всё умеете!

Как мне странно, что ты жена,

Как мне странно, что ты жива!

А я-то думал, что просто

Ты мной воображена…

Не дарило нас время сладостью,

Раздавало горстями горькость,

Но великою вашей слабостью

Вы не жизнь нам спасли, а гордость!

Вам сторицей не будет воздано,

И пройдём мы по веку розно.

Ничего, что родились поздно вы, –

Воевать никогда не поздно!

Как мне страшно, что ты жена!

Как мне страшно, что ты жива!

Воркутинскою долгой ночью

Ты была воображена…

<1963?>

Командировочная пастораль

То ли шлюха ты, то ли странница,

Вроде хочется, только колется,

Что-то сбудется, что-то станется,

Чем душа твоя успокоится?

А то и станется, что подкинется,

Будут волосы все распатланы.

Общежитие да гостиница –

Вот дворцы твои Клеопатровы.

Сядь, не бойся, выпьем водочки,

Чай, живая, не покойница!

Коньячок? Четыре звёздочки?

Коньячок – он тоже колется…

Гитарист пошёл тренди-брендями,

Саксофон хрипит, как удавленный,

Всё, что думалось, стало бреднями,

Обманул Христос новоявленный!

Спой, гитара, нам про страдания,

Про глаза нам спой и про пальцы,

Будто есть страна Пасторалия,

Будто мы с тобой пасторальцы.

Под столом нарежем сальца,

И плевать на всех на тутошних.

Балычок? Прости, кусается…

Никаких не хватит суточных.

Расскажи ж ты мне, белка белая,

Чем ты, глупая, озабочена,

Что ты делала, где ты бегала?

Отчего в глазах червоточина?

Туфли-лодочки на полу-то чьи?

Чья на креслице юбка чёрная?

Наш роман с тобой до полуночи:

Курва здешняя коридорная!

Влипнешь в данной ситуации,

И пыли потом, как конница.

Мне – к семи, тебе – к двенадцати,

Очень рад был познакомиться!

До свидания, до свидания,

Будьте счастливы и так далее…

А хотелось нам, чтоб страдания,

А хотелось, чтоб Пасторалия!

Но, видно, здорово мы усталые,

От анкет у нас в кляксах пальцы!

Мы живём в стране Постоялии –

Называемся – постояльцы…

<1963?>

Фарс-гиньоль

…Все засранцы, все нахлебники –

Жрут и пьют, и воду месят,

На одни, считай, учебники

Чуть не рупь уходит в месяц!

Люська-дура заневестила,

Никакого с нею слада!

А у папеньки-то шестеро,

Обо всех подумать надо –

Надо и того купить, и сего купить,

А на копеечки-то вовсе воду пить,

А сырку к чайку или ливерной –

Тут двугривенный, там двугривенный,

А где ж их взять?!

Люське-дурочке всё хаханьки,

Всё малина ей, калина,

А Никитушка-то махонький

Чуть не на крик от колита!

Подтянул папаня помочи,

И, с улыбкой незавидной,

Попросил папаня помощи

В кассе помощи взаимной.

Чтоб и того купить, и сего купить,

А на копеечки-то вовсе воду пить,

А сырку к чайку или ливерной –

Тут двугривенный, там двугривенный,

А где ж их взять?!

Попросил папаня слёзно и

Ждёт решенья, нет покоя…

Совещанье шло серьёзное,

И решение такое:

Подмогнула б тебе касса, но

Кажный рупь – догнать Америку!

Посему тебе отказано,

Но сочувствуем, поелику:

Надо ж и того купить, и сего купить,

А на копеечки-то вовсе воду пить,

А сырку к чайку или ливерной –

Тут двугривенный, там двугривенный,

А где ж их взять?!

Вот он запил, как залеченный,

Два раза` бил морду Люське,

А в субботу поздно вечером

Он повесился на люстре…

Ой, не надо «скорой помощи»!

Нам бы медленную помощь! –

«Скорый» врач обрезал помочи

И сказал, что помер в полночь…

Помер смертью незаметною,

Огорчения не вызвал,

Лишь записочку предсмертную

Положил на телевизор –

Что, мол, хотел он и того купить, и сего купить,

А на копеечки-то вовсе воду пить!

А сырку к чайку или ливерной –

Тут двугривенный, там двугривенный,

А где ж их взять?!

<1963?>

Баллада о прибавочной стоимости

…Призрак бродит по Европе, призрак коммунизма…

Я научность марксистскую пестовал,

Даже точками в строчке не брезговал.

Запятым по пятам, а не дуриком,

Изучал «Капитал» с «Анти-Дюрингом».

Не стесняясь мужским своим признаком,

Наряжался на праздники «Призраком»,

И повсюду, где устно, где письменно,

Утверждал я, что всё это истинно.

От сих до сих, от сих до сих, от сих до сих,

И пусть я псих, а кто не псих?

А вы не псих?

Но недавно случилась история –

Я купил радиолу «Эстония»,

И в свободный часок на полчасика

Я прилёг позабавиться классикой.

Ну, гремела та самая опера,

Где Кармен свово бросила опера,

А когда откричал Эскамилио,

Вдруг своё я услышал фамилиё.

Ну, чёрт-те что, ну, чёрт-те что, ну, чёрт-те что!

Кому смешно, мне не смешно.

А вам смешно?

Гражданин, мол, такой-то и далее –

Померла у вас тётка в Фингалии,

И по делу той тёти Калерии

Ожидают вас в Инюрколлегии.

Ох, и вскинулся я прямо на дыбы:

Ох, не надо бы вслух, ох, не надо бы!

Больно тема какая-то склизкая,

Не марксистская, ох, не марксистская!

Ну прямо срам, ну прямо срам, ну, стыд и срам!

А я ведь сам почти что зам! А вы не зам?

Ну, промаялся ночь как в холере я,

Подвела меня падла Калерия!

Ну, жена тоже плачет, печалится –

Культ – не культ, а чего не случается?!

Ну, бельишко в портфель, щётка, мыльница, –

Если сразу возьмут, чтоб не мыкаться.

Ну, являюсь, дрожу аж по потрохи,

А они меня чуть что не под руки.

И смех и шум, и смех и шум, и смех и шум!

А я стою – и ни бум-бум.

А вы – бум-бум?

Первым делом у нас – совещание,

Зачитали мне вслух завещание –

Мол, такая-то, имя и отчество,

В трезвой памяти, всё честью по чести,

Завещаю, мол, землю и фабрику

Не супругу, засранцу и бабнику,

А родной мой племянник Володечка

Пусть владеет всем тем на здоровьечко!

Вот это да, вот это да, вот это да!

Выходит так, что мне – туда!

А вам куда?

Ну, являюсь на службу я в пятницу,

Посылаю начальство я в задницу,

Мол, привет, по добру, по спокойненьку,

Ваши сто мне – как насморк покойнику!

Пью субботу я, пью воскресение,

Чуть посплю – и опять в окосение.

Пью за родину, и за не родину,

И за вечную память за тётину.

Ну, пью и пью, а после счёт, а после счёт,

А мне б не счёт, а мне б ещё.

И вам ещё?!

В общем, я за усопшую тётеньку

Пропил с книжки последнюю сотенку,

А как встал, так друзья мои, бражники,

Прямо все как один за бумажники:

– Дорогой ты наш, бархатный, саржевый,

Ты не брезговай, Вова, одалживай! –

Мол, сочтёмся когда-нибудь дружбою,

Мол, пришлёшь нам, что будет ненужное.

Ну, если так, то гран мерси, то гран мерси,

А я за это вам – джерси.

И вам – джерси.

Наодалживал, в общем, до тыщи я,

Я ж отдам, слава Богу, не нищий я,

А уж с тыщи-то рад расстараться я –

И пошла ходуном ресторация…

С контрабаса на галстук – басовую!

Не «Столичную» пьём, а «Особую»!

И какие-то две с перманентиком

Всё назвать норовят меня Эдиком.

Гуляем день, гуляем ночь, и снова ночь,

А я не прочь, и вы не прочь, и все не прочь.

С воскресенья и до воскресения

Шло у нас вот такое веселие,

А очухался чуть к понедельнику,

Сел глядеть передачу по телику.

Сообщает мне дикторша новости

Про успехи в космической области,

А потом:

– Передаём сообщение из-за границы. Революция в Фингалии! Первый декрет народной власти – о национализации земель, фабрик, заводов и всех прочих промышленных предприятий. Народы Советского Союза приветствуют и поздравляют братский народ Фингалии со славной победой!

Я гляжу на экран, как на рвотное:

То есть как это так, всё народное?!

Это ж наше, кричу, с тётей Калею,

Я ж за этим собрался в Фингалию!

Негодяи, бандиты, нахалы вы!

Это всё, я кричу, штучки Карловы!

…Ох, нет на свете печальнее повести,

Чем об этой прибавочной стоимости!

А я ж её от сих до сих, от сих до сих!

И вот теперь я полный псих!

А кто не псих?!

<1963?>

«…Я неизменно вспоминаю своего покойного друга, замечательную женщину, Фриду Вигдорову, человека мужественного, благороднейшего, человека такой необыкновенной строгой доброты… который был готов броситься в бой с любой несправедливостью. Она узнавала о том, что где-то в Сибири обижают кого-то… она, маленькая седая женщина, тут же отправлялась в путь за десятки, за сотни, за тысячи километров… Я вспоминаю о ней потому, что, когда я написал свои первые песни, она… пришла ко мне и сказала: «Знаете, Саша, я хочу с вами поговорить… Что вы начали делать сейчас – вам кажется, что это вы так просто сочинили несколько забавных песен, а мы подумали, и нам показалось, что вот это то, чем вы должны заниматься. Это то, что вы должны делать…»

(Из передачи на радио «Свобода» от 23 июня 1977 года)

Уходят друзья

Памяти Фриды Вигдоровой

На последней странице газет печатаются объявления о смерти, а на первой – статьи, сообщения и покаянные письма.

Уходят, уходят, уходят друзья,

Одни – в никуда, а другие – в князья.

В осенние дни и в весенние дни,

Как будто в году воскресенья одни…

Уходят, уходят, уходят,

Уходят мои друзья!

Не спешите сообщить по секрету:

Я не верю вам, не верю, не верю!

Но приносят на рассвете газету,

И газета подтверждает потерю.

Знать бы загодя, кого сторониться,

А кому была улыбка – причастьем!

Есть – уходят на последней странице,

Но которые на первых – те чаще…

Уходят, уходят, уходят друзья,

Каюк одному, а другому – стезя.

Такой по столетию ветер гудит,

Что косит своих и чужих не щадит…

Уходят, уходят, уходят,

Уходят мои друзья!

Мы мечтали о морях-океанах,

Собирались прямиком на Гавайи!

И, как спятивший трубач, спозаранок

Уцелевших я друзей созываю.

Я на ощупь, и на вкус, и по весу

Учиняю им поверку… Но вскоре

Вновь приносят мне газету-повестку

К отбыванию повинности горя.

Уходят, уходят, уходят друзья!

Уходят, как в ночь эскадрон на рысях.

Им право – не право, им совесть – пустяк,

Одни наплюют, а другие простят!

Уходят, уходят, уходят,

Уходят мои друзья!

И когда потеря громом крушенья

Оглушила, полоснула по сердцу,

Не спешите сообщить в утешенье,

Что немало есть потерь по соседству.

Не дарите мне беду, словно сдачу,

Словно сдачу, словно гривенник стёртый!

Я ведь всё равно по мёртвым не плачу –

Я ж не знаю, кто живой, а кто мёртвый.

Уходят, уходят, уходят друзья,

Одни – в никуда, а другие – в князья.

В осенние дни и в весенние дни,

Как будто в году воскресенья одни…

Уходят, уходят, уходят,

Уходят мои друзья!..

<1963?>

Вальс, посвящённый уставу караульной службы

Поколение обречённых!

Как недавно – и ох как давно, –

Мы смешили смешливых девчонок,

На протырку ходили в кино.

Но задул сорок первого ветер –

Вот и стали мы взрослыми вдруг.

И вколачивал шкура-ефрейтор

В нас премудрость науки наук.

О, суконная прелесть устава –

И во сне позабыть не моги,

Что любое движенье направо

Начинается с левой ноги.

А потом в разноцветных нашивках

Принесли мы гвардейскую стать,

И женились на разных паршивках,

Чтобы всё поскорей наверстать.

И по площади Красной, шалея,

Мы шагали – со славой на «ты», –

Улыбался нам Он с мавзолея,

И охрана бросала цветы.

Ах, как шаг мы печатали браво,

Как легко мы прощали долги!..

Позабыв, что движенье направо

Начинается с левой ноги.

Что же вы присмирели, задиры?!

Не такой нам мечтался удел.

Как пошли нас судить дезертиры,

Только пух, так сказать, полетел.

– Отвечай, солдат, как есть на духу!

Отвечай, солдат, как есть на духу!

Отвечай, солдат, как есть на духу!

Ты кончай, солдат, нести чепуху:

Что от Волги, мол, дошёл до Белграда,

Не искал, мол, ни чинов, ни разживу…

Так чего же ты не помер, как надо,

Как положено тебе по ранжиру?

Еле слышно отвечает солдат,

Еле слышно отвечает солдат,

Еле слышно отвечает солдат:

– Ну, не вышло помереть, виноват.

Виноват, что не загнулся от пули,

Пуля-дура не в того угодила.

Это вроде как с наградами в ПУРе[1],

Вот и пули на меня не хватило!

– Всё морочишь нас, солдат, стариной?!

Всё морочишь нас, солдат, стариной!

Всё морочишь нас, солдат, стариной –

Бьёшь на жалость, гражданин строевой!

Ни деньжат, мол, ни квартирки отдельной,

Ничего, мол, нет такого в заводе,

И один ты, значит, вроде идейный,

А другие, значит, вроде Володи!

Ох, лютует прокурор-дезертир!

Ох, лютует прокурор-дезертир!

Ох, лютует прокурор-дезертир! –

Припечатает годкам к десяти!

Ах, друзья ж вы мои, дуралеи, –

Снова в грязь непроезжих дорог!

Заколюченные параллели

Преподали нам славный урок –

Не делить с подонками хлеба,

Перед лестью не падать ниц

И не верить ни в чистое небо,

Ни в улыбку сиятельных лиц.

Пусть опять нас тетёшкает слава,

Пусть друзьями назвались враги, –

Помним мы, что движенье направо

Начинается с левой ноги!

<1963?>

Левый марш

Б. Метальникову

Левой, левой, левой,

Левою, шагом марш!

Нет, ещё не кончены войны,

Голос чести ещё невнятен,

И на свете, наверно, вольно

Дышат йоги, и то навряд ли!

Наши малые войны были

Ежедневными чудесами

В мутном облаке книжной пыли

Государственных предписаний.

Левой, левой, левой,

Левою, шагом марш!

Помнишь, сонные понятые

Стали к притолоке головой,

Как мечтающие о тыле

Рядовые с передовой?!

Помнишь – вспоротая перина,

В летней комнате зимний снег?!

Молча шёл, не держась за перила,

Обесчещенный человек.

Левой, левой, левой,

Левою, шагом марш!

И не пули, не штык, не камень –

Нас терзала иная боль!

Мы бессрочными штрафниками

Начинали свой малый бой!

По детдомам, как по штрафбатам, –

Что ни сделаем – всё вина!

Под запрятанным шла штандартом

Необъявленная война.

Левой, левой, левой,

Левою, шагом марш!

Наши малые войны были

Рукопашными зла и чести,

В том проклятом военном быте,

О котором не скажешь в песне.

Сколько раз нам ломали рёбра,

Этот – помер, а тот – ослеп,

Но дороже, чем рёбра, – вобла

И солёный мякинный хлеб.

Левой, левой, левой,

Левою, шагом марш!

И не странно ли, братья серые,

Что по-волчьи мы, на лету,

Рвали горло – за милосердие,

Били морду – за доброту!

И ничто нам не мило, кроме

Поля боя при лунном свете!

Говорили – до первой крови,

Оказалось – до самой смерти…

Левой, левой, левой,

Левою, шагом марш!

<1963?>

Закон природы

Подражание Беранже

Ать-два, левой-правой,

Три-четыре, левой-правой,

Ать-два-три,

Левой, два-три!

Отправлен взвод в ночной дозор

Приказом короля.

Выводит взвод тамбурмажор,

Тра-ля-ля-ля-ля-ля!

Эй, горожане, прячьте жён,

Не лезьте сдуру на рожон!

Выводит взвод тамбурмажор –

Тра-ля-ля-ля!

Пусть в бою труслив, как заяц,

И деньжат всегда в обрез,

Но зато – какой красавец!

Чёрт возьми, какой красавец!

И какой на вид храбрец!

Ать-два, левой-правой,

Три-четыре, левой-правой,

Ать-два-три,

Левой, два-три!

Проходит пост при свете звёзд,

Дрожит под ним земля,

Выходит пост на Чёртов мост,

Тра-ля-ля-ля-ля-ля!

Чеканя шаг, при свете звёзд

На Чёртов мост выходит пост,

И, раскачавшись, рухнул мост –

Тра-ля-ля-ля!

Целый взвод слизнули воды,

Как корова языком,

Потому что у природы

Есть такой закон природы –

Колебательный закон!

Ать-два, левой-правой,

Три-четыре, левой-правой,

Ать-два-три,

Левой, два-три!

Давно в музей отправлен трон,

Не стало короля,

Но существует тот закон,

Тра-ля-ля-ля-ля-ля!

И кто с законом не знаком,

Пусть учит срочно тот закон,

Он очень важен, тот закон,

Тра-ля-ля-ля!

Повторяйте ж на дорогу

Не для кружева-словца,

А поверьте, ей-же-Богу,

Если все шагают в ногу –

Мост об-ру-ши-ва-ет-ся!

Ать-два, левой-правой,

Три-четыре, правой-левой,

Ать-два-три,

Левой, правой –

Кто как хочет!

<1963?>

Ночной дозор

Когда в городе гаснут праздники,

Когда грешники спят и праведники,

Государственные запасники

Покидают тихонько памятники.

Сотни тысяч – и все похожие! –

Вдоль по лунной идут дорожке,

И случайные прохожие

Кувыркаются в неотложки!

И бьют барабаны!..

На часах замирает маятник,

Стрелки рвутся бежать обратно:

Одинокий шагает памятник,

Повторённый тысячекратно.

То он в бронзе, а то он в мраморе,

То он с трубкой, а то без трубки,

И за ним, как барашки на море,

Чешут гипсовые обрубки!

И бьют барабаны!..

Я открою окно, я высунусь,

Дрожь пронзит, будто сто по Цельсию!

Вижу: бронзовый генералиссимус

Шутовскую ведёт процессию!

Он выходит на место лобное –

Гений всех времён и народов! –

И, как в старое время доброе,

Принимает парад уродов!

И бьют барабаны!..

Прёт стеной мимо дома нашего

Хлам, забытый в углу уборщицей, –

Вот сапог громыхает маршево,

Вот обломанный ус топорщится!

Им пока – скрипеть да поругиваться,

Да следы оставлять линючие,

Но уверена даже пуговица,

Что сгодится ещё при случае!

И будут бить барабаны!..

Утро родины нашей – розово,

Позывные летят, попискивая.

Восвояси уходит бронзовый,

Но лежат, притаившись, гипсовые.

Пусть до времени покалечены,

Но и в прахе хранят обличие.

Им бы, гипсовым, человечины –

Они вновь обретут величие!

И будут бить барабаны!..

<1963?>

«Году в 1963-м Галич пригласил меня к себе домой и спел примерно двадцать песен в очень узкой компании. Песни меня поразили пронзительной гражданственной афористичностью: «Но поскольку молчание – золото, то и мы безусловно старатели»; «Ах, как шаг мы печатали браво, как легко мы прощали долги, позабыв, что движенье направо начинается с левой ноги».

Начавшейся тогда попытке отката с позиций безоговорочного осуждения культа личности на позиции оговорочные, оправдывающие Галич противопоставил собственную безоговорочность. Уже в тот вечер это было совершенно ясно».

Евгений Евтушенко

Старательский вальсок

Мы давно называемся взрослыми

И не платим мальчишеству дань.

И за кладом на сказочном острове

Не стремимся мы в дальнюю даль!

Ни в пустыню, ни к полюсу холода,

Ни на катере – к этакой матери…

Но поскольку молчание – золото,

То и мы, безусловно, старатели.

Промолчи – попадёшь в богачи,

Промолчи, промолчи, промолчи!

И не веря ни сердцу, ни разуму,

Для надёжности спрятав глаза,

Сколько раз мы молчали по-разному,

Но не против, конечно, а за!

Где теперь крикуны и печальники?

Отшумели и сгинули смолода…

А молчальники вышли в начальники,

Потому что молчание – золото.

Промолчи – попадёшь в первачи,

Промолчи, промолчи, промолчи!

И теперь, когда стали мы первыми,

Нас заела речей маята,

Но под всеми словесными перлами

Проступает – пятном – немота.

Пусть другие кричат от отчаянья,

От обиды, от боли, от голода!

Мы-то знаем – доходней молчание,

Потому что молчание – золото!

Вот как просто попасть в богачи,

Вот как просто попасть в первачи,

Вот как просто попасть в палачи –

Промолчи, промолчи, промолчи!

<1963>

Колыбельный вальс

Баю-баю-баю-бай!

Ходи в петлю, ходи в рай,

Баю-баюшки-баю!

Хорошо ль тебе в раю?

Улетая – улетай!

Баю-баю-баю-бай!

Баю-бай!

Но в рай мы не верим, нехристи,

Незрячим к чему приметы!

А утром пропавших без вести

Выводят на берег Леты.

Сидят пропавшие, греются,

Следят за речным проливом.

А что им, счастливым, грезится?

Не грезится им, счастливым.

Баю-баю-баю-бай!

Забывая – забывай!

Баю-бай!

Идут им харчи казённые,

Завозят вино – погуливают,

Сидят палачи и казнённые,

Поплёвывают, покуривают.

Придавят бычок подошвою,

И в лени от ветра вольного

Пропавшее наше прошлое

Спит под присмотром конвойного.

Баю-баю-баю-бай!

Ходи в петлю, ходи в рай!

Гаркнет ворон на плетне –

Хорошо ль тебе в петле?

Помирая – помирай,

Баю-баю-баю-бай!

Баю-бай!

<1964?>

Поезд

Памяти С. М. Михоэлса

Ни гневом, ни порицаньем

Давно уж мы не бряцаем:

Здороваемся с подлецами,

Раскланиваемся с полицаем.

Не рвёмся ни в бой, ни в поиск –

Всё праведно, всё душевно…

Но помни: отходит поезд!

Ты слышишь? Уходит поезд

Сегодня и ежедневно.

Ай-яй-яй-яй-яй-яй-яй!

А мы балагурим, а мы куролесим,

Нам недругов лесть, как вода из колодца!

А где-то по рельсам, по рельсам, по рельсам –

Колёса, колёса, колёса, колёса…

Такой у нас нрав спокойный,

Что без никаких стараний

Нам кажется путь окольный

Кратчайшим из расстояний.

Оплачен страховки полис,

Готовит обед царевна…

Но помни: отходит поезд,

Ты слышишь?! Уходит поезд

Сегодня и ежедневно.

Ай-яй-яй-яй-яй-яй-яй!

Мы пол отциклюем, мы шторки повесим,

Чтоб нашему раю – ни краю, ни сноса.

А где-то по рельсам, по рельсам, по рельсам –

Колёса, колёса, колёса, колёса…

От скорости века в сонности

Живём мы, в живых не значась…

Непротивление совести –

Удобнейшее из чудачеств!

И только порой под сердцем

Кольнёт тоскливо и гневно:

Уходит наш поезд в Освенцим!

Наш поезд уходит в Освенцим

Сегодня и ежедневно!

Ай-яй-яй-яй-яй-яй-яй!

А как наши судьбы – как будто похожи:

И на гору вместе, и вместе с откоса!

Но вечно – по рельсам, по сердцу, по коже –

Колёса, колёса, колёса, колёса!

<1964?>

«Шуточная песня… В моей судьбе она сыграла неожиданно значительную роль. Именно за эту песню, когда меня исключали из Союза писателей, я был обвинён в проповеди сионизма».

(Фонограмма концерта в Израиле, ноябрь 1975 года)

Предостережение

Ой, не шейте вы, евреи, ливреи,

Не ходить вам в камергерах, евреи!

Не горюйте вы зазря, не стенайте, –

Не сидеть вам ни в Синоде, ни в Сенате.

А сидеть вам в Соловках да в Бутырках,

И ходить вам без шнурков на ботинках,

И не делать по субботам лехаим,

А таскаться на допрос с вертухаем.

Если ж будешь торговать ты елеем,

Если станешь ты полезным евреем,

Называться разрешат Рос… синантом

И украсят лапсердак аксельбантом.

Но и ставши в ремесле этом первым,

Всё равно тебе не быть камергером

И не выйти на елее в Орфеи…

Так не шейте ж вы ливреи, евреи!

<1964?>

Песня про острова

Говорят, что есть на свете острова,

Где растёт на берегу забудь-трава,

Забудь о гордости, забудь про горести,

Забудь о подлости! Забудь про хворости!

Вот какие есть на свете острова!

Говорят, что где-то есть острова,

Где с похмелья не болит голова,

А сколько есть вина, пей всё без просыпу,

А после по морю ходи, как посуху!

Вот какие есть на свете острова!

Говорят, что где-то есть острова,

Где четыре не всегда дважды два,

Считай хоть дослепу – одна испарина,

Лишь то, что по сердцу, лишь то и правильно.

Вот какие есть на свете острова!

Говорят, что где-то есть острова,

Где неправда не бывает права!

Где совесть – надобность, а не солдатчина,

Где правда нажита, а не назначена!

Вот какие я придумал острова!

<1964?>

Всё не вовремя

В. Т. Шаламову

А ты стучи, стучи, а тебе Бог простит,

А начальнички тебе, Лёха, срок скостят!

А за Окой сейчас небось коростель свистит,

А у нас на Тайшете ветра свистят.

А месяц май уже, а всё снега белы,

А вертухаевы на снегу следы,

А что полнормы – тьфу, это полбеды,

А что песню спел – полторы беды!

А над Окой летят гуси-лебеди,

А за Окой свистит коростель,

А тут по наледи курвы-нелюди

Двух зэка ведут на расстрел!

А первый зэка, он с Севастополя,

Он там, чёрт чудной, Херсонес копал,

Он копал, чумак, что ни попадя,

И на полный срок в лагеря попал.

И жену его, и сынка его,

И старуху мать, чтоб молчала, блядь!

Чтобы знали все, что закаяно

Нашу родину сподниза копать!

А в Крыму теплынь, в море сельди,

И миндаль небось подоспел,

А тут по наледи курвы-нелюди

Двух зэка ведут на расстрел!

А второй зэка – это лично я,

Я без мами жил, я без папи жил,

Моя б жизнь была преотличная,

Да я в шухере стукаря пришил!

А мне сперва вышкá, а я в раскаянье,

А уж в лагере – корешей внавал,

И на кой я пёс при Лёхе-Каине

Чумаку подпел «Интернационал»?!

А в караулке пьют с рафинадом чай,

А вертухай идёт, весь сопрел.

Ему скучно, чай, и несподручно, чай,

Нас в обед вести на расстрел!

<1964?>

«…Он подъехал к нашему столику на инвалидной тележке, вместо протезов было четыре колеса. Он сказал: «Подсадите-ка меня, братцы». Мы подсадили его. Он сказал: «Угостите-ка меня, братцы». Мы выпили. Когда мы выпили, он рассказал нам такую историю».

(Фонограмма)

Песня о синей птице

Был я глупый тогда и сильный,

Всё мечтал я о птице синей,

А нашел её синий след –

Заработал пятнадцать лет:

Было время – за синий цвет

Получали пятнадцать лет!

Не солдатами – номерами

Помирали мы, помирали.

От Караганды по Нарым –

Вся земля как сплошной нарыв!

Воркута, Инта, Магадан!

Кто вам жребий тот нагадал?!

То нас шмон трясёт, а то цинга!

И чуть не треть зэка из ЦК.

Было время – за красный цвет

Добавляли по десять лет!

А когда пошли миром грозы –

Мужики – на фронт, бабы – в слёзы!

В жёлтом мареве горизонт,

А нас из лагеря да на фронт!

Севастополь, Курск, город Брест…

Нам слепил глаза жёлтый блеск.

А как жёлтый блеск стал белеть,

Стали глазоньки столбенеть!

Ох, сгубил ты нас, жёлтый цвет!

Мы на свет глядим, а света нет!

Покалечены наши жизни!

А может, дело всё в дальтонизме?!

Может, цвету цвет не чета,

А мы не смыслим в том ни черта?!

Так подчаль меня, друг, за столик,

Ты дальтоник, и я дальтоник…

Разберёмся ж на склоне лет,

За какой мы погибли цвет!

<1964?>

Право на отдых, или Баллада о том, как я навещал своего брата, находящегося на излечении в психбольнице в Белых Столбах

Первача я взял ноль-восемь, взял халвы,

Пару рижского и керченскую сельдь,

И отправился я в Белые Столбы

На братана да на психов поглядеть.

Ах, у психов жизнь –

Так бы жил любой:

Хочешь – спать ложись,

Хочешь – песни пой!

Предоставлено

Им вроде литера –

Кому от Сталина,

Кому от Гитлера!

А братан уже встречает в проходной,

Он меня за опоздание корит.

Говорит: – Давай скорее по одной,

Тихий час сейчас у психов, – говорит.

Шизофреники –

Вяжут веники,

А параноики

Рисуют нолики,

А которые

Просто нервные –

Те спокойным сном

Спят, наверное.

А как приняли по первой первача,

Тут братана прямо бросило в тоску.

Говорит, что он зарежет главврача,

Что тот, сука, не пустил его в Москву!

А ему ж в Москву

Не за песнями,

Ему выправить

Надо пенсию,

У него в Москве

Есть законная…

И ещё одна есть –

Знакомая.

Мы пивком переложили, съели сельдь,

Закусили это дело косхалвой,

Тут братан и говорит мне: – Сень, а Сень,

Ты побудь здесь за меня денёк-другой!

И по выходке,

И по роже мы

Завсегда с тобой

Были схожими,

Тебе ж нет в Москве

Вздоха-продыха,

Поживи здесь, как

В доме отдыха!..

Тут братан снимает тапки и халат,

Он мне волосы легонько ворошит,

А халат на мне – ну, прямо в аккурат,

Прямо вроде на меня халат пошит!

А братан – в пиджак

Да и к поезду,

А я – булавочкой

Деньги к поясу

И иду себе

На виду у всех…

А и вправду мне

Отдохнуть не грех!

Тишина на белом свете, тишина!

Я иду и размышляю не спеша:

То ли стать мне президентом США,

То ли взять да и окончить ВПШ!..

Ах, у психов жизнь –

Так бы жил любой:

Хочешь – спать ложись,

Хочешь – песни пой!

Предоставлено

Нам – вроде литера –

Кому от Сталина,

Кому от Гитлера!..

<1964?>

Неоконченная песня

Старики управляют миром,

Суетятся, как злые мыши,

Им по справке, выданной МИДом,

От семидесяти и выше.

Откружили в боях и в вальсах,

Отмолили годам продленье,

И в сведённых подагрой пальцах

Держат крепко бразды правленья.

По утрам их терзает кашель,

И поводят глазами шало

Над тарелками с манной кашей

Президенты Земного Шара!

Старики управляют миром,

Где обличья подобны маскам,

Пахнут вёсны – яичным мылом,

Пахнут зимы – камфарным маслом.

В этом мире – ни слов, ни сути,

В этом мире – ни слёз, ни крови!

А уж наши с тобою судьбы

Не играют и вовсе роли!

Им важнее, где рваться минам,

Им важнее, где быть границам…

Старики управляют миром,

Только им по ночам не спится.

А девчонка гуляет с милым,

А в лесу раскричалась птица!

Старики управляют миром,

Только им по ночам не спится.

А в саду набухает завязь,

А мальчишки трубят: «По коням!»

И острее, чем совесть, – зависть

Старикам не даёт покоя!

Грозный счёт покорённым милям

Отчеркнёт пожелтевший ноготь.

Старики управляют миром…

А вот сладить со сном – не могут!

<1964?>

Смерть Ивана Ильича

Врач сказал: «Будь здоров! Паралич!»

Помирает Иван Ильич…

Ходят дети с внуками на цыпочках,

И хотя разлука не приспела,

Но уже месткомовские скрипочки

Принялись разучивать Шопена.

Врач сказал: «Может, день, может, два,

Он и счас уже дышит едва».

Пахнет в доме горькими лекарствами,

Подгоревшим давешним обедом,

Пахнет в доме скорыми мытарствами

По различным загсам и собесам.

Врач сказал: «Ай-ай-ай, вот те раз!

А больной-то, братцы, помер у нас».

Был он председателем правления,

Но такая вещь житьё-бытьё:

Не напишешь просьбу о продлении,

Некому рассматривать её.

Врач сказал: «Извиняюсь, привет!»

Ждал врача подгоревший обед.

<1964?>

Виновники найдены

…Может быть, десяток неизвестных рифм Только и остался, что в Венецуэле…

В. Маяковский

Установлены сроки и цены

(По морям, по волнам),

И в далёкий путь между рифами

(По морям, по волнам) …

Установлены сроки и цены,

И в далёкий путь между рифами

Повезли нам из Венецуэлы

Два контейнера с новыми рифмами

По морям, по волнам, по морям, по волнам,

По морям, по волнам!

Так, с пшеницей и ананасами

(По морям, по волнам),

Плыли рубленые и дольные

(По морям, по волнам) …

Так, с пшеницей и ананасами,

Плыли рубленые и дольные,

Современные, ассонансные, –

Не какие-нибудь глагольные!

По морям, по волнам, по морям, по волнам,

По морям, по волнам…

Не снимает радист наушники

(По морям, по волнам),

А корабль подплывает к пристани

(По морям, по волнам) …

Не снимает радист наушники,

А корабль подплывает к пристани,

Но биндюжники есть биндюжники! –

Два бочонка с рифмами свистнули.

По морям, по волнам, по морям, по волнам,

По морям, по волнам…

Хоть всю землю шагами выстели

(По морям, по волнам),

Хоть расспрашивай всех и каждого

(По морям, по волнам) …

Хоть всю землю шагами выстели,

Хоть расспрашивай всех и каждого,

С чем рифмуется слово ИСТИНА –

Не узнать ни поэтам, ни гражданам!

По морям, по волнам, по морям, по волнам,

По морям, по волнам…

Виноваты во всём биндюжники!

<1965?>

Я принимаю участие в научном споре между доктором филологических наук, профессором Б. А. Бяликом и действительным членом Академии наук СССР С. Л. Соболевым по вопросу о том, может ли машина мыслить

…Я не чикался на курсах, не зубрил сопромат,

Я вполне в научном мире личность лишняя.

Но вот чего я усёк:

Газированной водой торговал автомат,

За копейку – без сиропа, за три – с вишнею.

И с такой торговал вольностью,

Что за час его весь выпили.

Стаканы наливал полностью,

А людям никакой прибыли!

А людям никакой выгоды,

Ни на зуб с дуплом компенсации!..

Стали люди искать выхода

Из безвыходной ситуации.

Сели думать тут ребятки, кто в беде виноват,

Где в конструкции ошибка, в чём неправильность,

Разобрали тут ребята весь как есть автомат,

Разобрали, устранили в нём неправедность.

А теперь крутись, а то выпорем!

Станешь, дура, тогда умною!

Приспособим тебя к выборам –

Будешь в ёлках стоять урною!

Ты кончай, автомат, школьничать,

Ты кончай, автомат, умничать –

Мы отучим тебя вольничать,

Мы научим тебя жульничать.

Он повкалывал недельку – с ним обратно беда:

Весь затрясся он, как заяц под стужею,

Не поймёшь, чего он каплет – не сироп, не вода,

Может, краска, может, смазка, может, хужее.

И стоит, на всех шавкой злобится,

То он плачет, то матюкается,

Это люди – те приспособятся,

А машина – та засекается!

Так и стал автомат шизиком,

Всех пугает своим видиком,

Ничего не понять физикам,

Не понять ничего лирикам!

Так давайте ж друг у друга не воруйте идей,

Не валите друг на друга свои горести,

И вот чего я вам скажу:

Может, станут автоматы не глупее людей,

Только очень это будет не вскорости!

<1965?>

Жуткое столетие

И. Грековой

В понедельник (дело было к вечеру,

Голова болела – прямо адово)

Заявляюсь я в гараж к диспетчеру,

Говорю, что мне уехать надобно.

Говорю, давай путёвку выпиши,

Чтоб куда подале да посеверней!

Ты меня не нюхай, я не выпивши,

Это я с тоски такой рассеянный.

Я гулял на свадьбе в воскресение,

Тыкал вилкой в винегрет, закусывал,

Только я не пил за счастье Ксенино,

И вообще не пил, а так… присутствовал.

Я ни шкалика и ни полшкалика,

А сидел жевал горбушку чёрного,

Всё глядел на Ксенькина очкарика,

Как он строил из себя учёного.

А я, может, сам из семинарии,

Может, шоферюга я по случаю,

Вижу, даже гости закемарили,

Даже Ксенька, вижу, туча тучею.

Ну а он поёт, как хор у всенощной,

Всё про иксы, игреки да синусы,

А костюмчик – и взглянуть-то не на что:

Индпошив, фасончик «на-ка, выкуси»!

И живёт-то он не в Дубне атомной,

А в НИИ каком-то под Каширою,

Врёт, что он там шеф над автоматною

Электронно-счётною машиною.

Дескать, он прикажет ей: помножь-ка мне

Двадцать пять на девять с одной сотою, –

И сидит потом, болтает ножками,

Сам сачкует, а она работает.

А она работает без ропота,

Огоньки на пульте обтекаемом!

Ну, а нам-то, нам-то среди роботов,

Нам что делать, людям неприкаянным?!

В общем, слушал я, как замороженный,

А потом меня как чтой-то подняло.

Встал, сказал: – За счастье новорожденной!

Может, кто не понял – Ксенька поняла!

И ушёл я, не было двенадцати,

Хлопнул дверью – празднуйте, соколики!

И в какой-то вроде бы прострации

Я дошёл до станции «Сокольники».

В автомат пятак засунул молча я,

Будто бы в копилку на часовенку,

Ну а он залязгал, сука волчая,

И порвал штаны мне снизу доверху.

Дальше я не помню, дальше – кончики!

Плакал я и бил его ботинкою,

Шухера свистели в колокольчики,

Граждане смеялись над картинкою.

Так давай, папаша, будь союзником,

До суда поезжу дни последние,

Ах, обрыдла мне вся эта музыка,

Это автоматное столетие!

<1965?>

Песня про счастье

Ты можешь найти на улице копейку

И купить коробок спичек,

Ты можешь найти две копейки

И позвонить кому-нибудь из автомата,

Ну, а если звонить тебе некому,

Так зачем тебе две копейки?

Не покупать же на две копейки

Два коробка спичек!

Можно вообще обойтись без спичек,

А просто прикурить у прохожего,

И заговорить с этим прохожим,

И познакомиться с этим прохожим,

И он даст тебе номер своего телефона,

Чтоб ты позвонил ему из автомата…

Но как же ты сможешь позвонить ему из автомата,

Если у тебя нет двух копеек?!

Так что лучше уж не прикуривать у прохожего,

Лучше просто купить коробок спичек.

Впрочем, и для этого сначала нужно

Найти на улице одну копейку…

<1965?>

ЮЗ

По стеклу машины перед глазами шофёра

Бегают «дворники» направо-налево,

Направо-налево, направо-налево…

Не летят к нам птицы с тёплого юга,

Улетают птицы на тёплый юг.

Почему-то надо бояться юза,

А никто не знает, что такое юз.

Ах, никто не знает, что такое юз!

Телефон молчит мой, а это скверно.

Я-то понимаю, что дело в том, –

Ты сейчас под зонтиком ходишь, наверно,

А под зонтиком трудно ходить вдвоём.

Ах, под зонтиком трудно ходить вдвоём!

И под медленным дождиком мокнет муза,

И у дождика странный, солёный вкус…

Может, муза тоже боится юза?

И не знает тоже, что значит юз?

Ах, не знает муза, что значит юз!

По стеклу машины перед глазами шофёра

Бегают «дворники» направо-налево,

Направо-налево, направо-налево…

<1965?>

Композиция № 27, или Троллейбусная абстракция

И. Грековой

– Он не то чтобы достиг – он подлез…

– А он ей в ЦУМе – пылесос и палас…

– А она ему: «Подлец ты, подлец!..»

– И как раз у них годичный баланс…

А на дворе – то дождь, то снег,

То дождь, то снег – то плач, то смех.

И чей забой – того казна…

А кто – в запой, а кто – в «козла».

«Пользуйтесь услугами Аэрофлота,

Экономьте время», и тра-ля-ля!

– В общежитии замок на двери…

– В нос шибает то пивком, то потком…

– Отвори, – она кричит, – отвори!..

– Тут его и цап-царап на партком!..

А на дворе – то дождь, то снег,

Сперва – чуть-чуть, а там – и сверх,

Кому – во Львов, кому – в Казань,

А кто – в любовь, а кто – в «козла»!

«Покупайте к завтраку рыбные палочки,

Вкусно и питательно», и тра-ля-ля!

– Говорят, уже не первый сигнал…

– А он им в чай и подмешай нембутал…

– А им к празднику давали сига…

– По-советски, а не как-нибудь там!..

А на дворе – то дождь, то снег,

И тот же смех, один на всех.

И, словно бой, гремит гроза,

А кто – в любовь, а кто – в «козла».

«Граждане, подписку на газеты и журналы

Оформляйте вовремя», и тра-ля-ля!

– В общем, вышло у него так на так…

– А она опять: «Подлец ты, подлец!..»

– Подождите, не бросайте пятак!..

– Ну, поставили на вид, и конец!..

А на дворе – то дождь, то снег,

Всё тот же смех и тот же снег…

И не беда, что тот же смех,

А вот беда – всё тот же век!

«Предъявляйте пропуск в развёрнутом виде

При входе и выходе», и тра-ля-ля!

<1965?>

«…Песня, к которой требуется эпиграф. Называется она «Прощание с гитарой, или Чибиряк». Подражание Аполлону Григорьеву, у которого есть известные строчки в его известнейшей поэме, посвящённой гитаре: «…Чибиряк, чибиряк, чибиряшечка, С голубыми ты глазами, моя душечка». Теоретический романс».

(Фонограмма)

Прощание с гитарой

«…Чибиряк, чибиряк,

чибиряшечка,

Ах, как скушно мне с тобой,

моя душечка!»

Осенняя, простудная,

Печальная пора,

Гитара семиструнная,

Ни пуха, ни пера!

Ты с виду – тонкорунная,

На слух – ворожея,

Подруга семиструнная,

Прелестница моя!

Ах, как ты пела смолоду,

Вся – музыка и стать,

Что трудно было голову

С тобой не потерять!

Чибиряк, чибиряк, чибиряшечка,

Ах, как плыла голова, моя душечка!

Когда ж ты стала каяться

В преклонные лета,

И стать не та, красавица,

И музыка не та!

Всё в говорок про странствия,

Про ночи у костра,

Была б, мол, только санкция,

Романтики сестра.

Романтика, романтика

Небесных колеров!

Нехитрая грамматика

Небитых школяров.

Чибиряк, чибиряк, чибиряшечка,

Ах, как скушно мне с тобой, моя душечка!

И вот, как дождь по луночке,

Который год подряд

Всё на одной на струночке,

А шесть других молчат.

И лишь затем без просыпа

Разыгрываешь страсть,

Что, может, та, курносая,

«Послушает и дасть»…

Так и живёшь, бездумная,

В приятности примет,

Гитара однострунная –

Полезный инструмент!

Чибиряк, чибиряк, чибиряшечка,

Ах, не совестно ль тебе, моя душечка!

Плевать, что стала курвою,

Что стать под стать блядям,

Зато номенклатурная,

Зато нужна людям!

А что души касается,

Про то забыть пора.

Ну что ж, прощай, красавица!

Ни пуха, ни пера!

Чибиряк, чибиряк, чибиряшечка,

Что ж, ни пуха, ни пера, моя душечка!

<1965?>

«…Песни о трёх Александрах. Цикл, который называется «Александрийские песни». Песни, посвящённые поэтам, которых я очень люблю, и людям, которых я очень люблю и одного из которых я знал.

Первая называется «Гусарская песня». Посвящается она замечательному поэту, офицеру Александру Полежаеву, который за свои сатирические стихи и песни был арестован, а затем разжалован в рядовые, сослан. После чего он спился и закончил свои дни в сумасшедшем доме.

(Фонограмма)

Гусарская песня

По рисунку палешанина

Кто-то выткал на ковре

Александра Полежаева

В чёрной бурке на коне.

Тёзка мой и зависть тайная,

Сердце горем горячи!

Зависть тайная – летальная,

Как сказали бы врачи.

Славно, братцы,

Славно, братцы,

Славно, братцы-егеря!

Славно, братцы-егеря,

Рать любимая царя!

Ах, кивера да ментики,

Ах, соколы-орлы!

Кому вы в сердце метили,

Лепажевы стволы?

…Не мне ль вы в сердце метили,

Лепажевы стволы?!

А беда явилась за полночь,

Но не пулею в висок, –

Просто в путь, в ночную заволочь,

Важно тронулся возок.

И не спеть, не выпить водочки,

Не держать в руке бокал!

Едут трое: сам в серёдочке,

Два жандарма по бокам.

Славно, братцы,

Славно, братцы,

Славно, братцы-егеря!

Славно, братцы-егеря,

Рать любимая царя!

Ах, кивера да ментики,

Пора бы выйти в знать!

Но этой арифметики

Поэтам не узнать.

…Ни прошлым и ни будущим

Поэтам не узнать!

Где ж друзья твои, ровесники?

Некому тебя спасать!

Началось всё дело с песенки,

А потом – пошла писать!

И по мукам, как по лезвию…

Размышляй теперь о том –

То ли броситься в поэзию,

То ли сразу в жёлтый дом…

Славно, братцы,

Славно, братцы,

Славно, братцы-егеря!

Славно, братцы-егеря,

Рать любимая царя!

Ах, кивера да ментики,

Возвышенная речь!

А всё-таки наветики

Страшнее, чем картечь!

…Доносы и наветики

Страшнее, чем картечь!..

По рисунку палешанина

Кто-то выткал на ковре

Александра Полежаева

В чёрной бурке на коне.

Но оставь, художник, вымысел,

Нас в герои не крои:

Нам не знамя жребий вывесил –

Носовой платок в крови…

Славно, братцы,

Славно, братцы,

Славно, братцы-егеря!

Славно, братцы-егеря,

Рать любимая царя!

Ах, кивера да ментики,

Нерукотворный стяг!

И дело тут не в метрике,

Столетие – пустяк!

…Столетие, столетие,

Столетие – пустяк…

Цыганский романс

Повстречала девчонка бога,

Бог пил мёртвую в монопольке,

Ну, а много ль от бога прока

В чертовне и в чаду попойки?

Ах, как пилось к полночи!

Как в башке гудело,

Как цыгане, сволочи,

Пели «Конавэлла»!

«Ай да Конавэлла, гран-традела,

Ай да йорысака палалховела!»

А девчонка сидела с богом,

К богу фасом, а к прочим боком,

Ей домой бы бежать к папане,

А она чокается шампанью.

Ах, ёлочки-мочалочки,

Сладко вина пьются –

В серебряной чарочке

На золотом блюдце!

Кому чару пить?! Кому здраву быть?!

Королевичу Александровичу!

С самоваров к чертям полуда,

Чад летал над столами сотью,

А в четвёртом часу, под утро,

Бог последнюю кинул сотню…

Бога, пьяного в дугу,

Все теперь цукáли,

И цыгане – ни гугу,

Разбрелись цыгане,

И друзья, допив до дна, –

Скатертью дорога!

Лишь девчонка та одна

Не бросала бога.

А девчоночка эта с Охты,

И глаза у ней цвета охры,

Ждёт маманя свою кровинку,

А она с богом сидит в обнимку.

И надменный половой

Шваркал мокрой тряпкой,

Бог с поникшей головой

Горбил плечи зябко

И просил у цыган хоть слова,

Хоть немножечко, хоть чуть слышно,

А в ответ ему – жбан рассола:

Понимай, мол, что время вышло!

Вместо водочки – вода,

Вместо пива – пена!..

И девчоночка тогда

Тоненько запела:

«Ай да Конавэлла, гран-традела,

Ай да йорысака палалховела…»

Ах, как пела девчонка богу

И про поле, и про дорогу,

И про сумерки, и про зори,

И про милых, ушедших в море…

Ах, как пела девчонка богу!

Ах, как пела девчонка Блоку!

И не знала она, не знала,

Что бессмертной в то утро стала –

Этот тоненький голос в трактирном чаду

Будет вечно звенеть в «Соловьином саду».

<1965?>

Салонный романс

Памяти А. Н. Вертинского

…Мне снилось, что потом, В притонах Сан-Франциско, Лиловый негр Вам подаёт манто.

А. Вертинский

…И вновь эти вечные трое

Играют в преступную страсть,

И вновь эти греки из Трои

Стремятся Елену украсть!..

А сердце сжимается больно,

Виски малярийно мокры –

От этой игры треугольной,

Безвыйгрышной этой игры.

Развей мою смуту жалейкой,

Где скрыты лады под корой,

И спой – как под старой шинелькой

Лежал сероглазый король.

В беспамятстве дедовских кресел

Глаза я закрою, и вот –

Из рыжей Бразилии крейсер

В кисейную гавань плывёт.

А гавань созвездия множит,

А тучи – летучей грядой…

Но век не вмешаться не может,

А норов у века крутой!

Он судьбы смешает, как фанты,

Ему ералаш по душе, –

И вот он враля-лейтенанта

Назначит морским атташе.

На карте истории некто

Возникнет, подобный мазку,

И правнук лилового негра

За займом приедет в Москву.

И всё ему даст непременно

Тот некто, который никто,

И тихая пани Ирена

Наденет на негра пальто.

И так этот мир разутюжен,

Что чёрта ли нам на рожон?!

Нам ужин прощальный – не ужин,

А сто пятьдесят под боржом.

А трое? Ну что же что трое!

Им равное право дано.

А Троя? – Разрушена Троя,

И это известно давно.

Всё предано праху и тлену,

Ни дат не осталось, ни вех.

А нашу Елену, Елену –

Не греки украли, а век!

<1965?>

«Однажды после очень тяжёлой болезни меня прямо из больницы Боткинской… врачи уговорили поехать в этот санаторий. Оказался это санаторий областного совета профсоюзов, который находился в ста с лишним километрах от Москвы, где, значит, жили, в основном, такие странные старики и старухи из разных областных центров. Из Москвы там никого не было… Единственное благодеяние, которое мне оказало местное начальство, – мне дали отдельную маленькую комнатку. Малюсенькую, как пенал. Но у меня был собственный ключ, и мне не нужно было сдавать чемодан в каптерку, значит, бегать за каждым носовым платком. И это было, в общем, довольно вскоре после моего приезда из Парижа, последнего. И я был… ещё довольно пижонски выглядел. И старики, и старухи никак не могли понять, кто я такой. Просто они всё время за мной следили. А у меня не было просто желания, не потому, что я не хотел, но не было желания общаться – я себя очень худо чувствовал. И вот однажды ко мне совершенно случайно, там у них было какое-то совещание, приехали Елена Сергеевна Венцель, она же писательница И. Грекова – это мой большой друг, – и с ней приехал наш тоже общий друг, такой роскошный полковник Димка Соколовский. Он… У него лётные погоны, но они выглядели, значит, как кагэбэвские. Такие голубые погоны. Он огромного роста, в папахе каракулевой. Мы пошли с ними гулять, а потом поднялись ко мне наверх на второй этаж. Я сказал, что они разденутся у меня в комнате, а сам я разделся внизу. И потом я вдруг обнаружил, что ключ от комнаты я забыл внизу в пальто. Я так вполоборота, – я шёл впереди с Еленой Сергеевной, – я сказал Димке, я говорю: «Уж, Димка, сбегай за ключом». А, значит, старухи и старики сидели, и они вдруг увидели, как полковник бросился выполнять моё распоряжение. Ну тут они уже совершенно обомлели. После этого вечера в курилке, а там, значит, можно было курить только в сортире, они мне стали задавать наводящие вопросы, говорят: «Это кто, – говорят, – к вам, братан приезжал?» Я говорю: «Да нет, не братан». Они говорят: «А кто же это приезжал?» И тут я не отказал себе в удовольствии сказать, что это приезжал сослуживец. Ну тогда уж они поняли, что я уж по меньшей мере какой-нибудь крупный генерал. Вот история, так тут всё правда, в этой песне. Это, собственно, даже не песня, а почти что очерк».

(Фонограмма)

Баллада о стариках и старухах, с которыми я вместе жил и лечился в санатории областного Совета профсоюзов в 110 км от Москвы

Все завидовали мне: «Эко денег!»

Был загадкой я для старцев и стариц.

Говорили про меня: «Академик!»

Говорили: «Генерал! Иностранец!»

О, бессонниц и снотворных отрава!

Может статься, это вы виноваты,

Что привиделась мне вздорная слава

В полумраке санаторной палаты?

А недуг со мной хитрил поминутно:

То терзал, то отпускал на поруки.

И всё было мне так страшно и трудно,

А труднее всего – были звуки.

Доминошники стучали в запале,

Привалившись к покорябанной пальме.

Старцы в чёсанках с галошами спали

Прямо в холле, как в общественной спальне.

Я неслышно проходил: «Англичанин!»

Я «козла» не забивал: «Академик!»

И звонки мои в Москву обличали:

«Эко денег у него, эко денег!»

И казалось мне, что вздор этот вечен,

Неподвижен, точно солнце в зените…

И когда я говорил: «Добрый вечер!»,

Отвечали старики: «Извините».

И кивали, как глухие глухому,

Улыбались не губами, а краем:

«Мы, мол, вовсе не хотим по-плохому,

Но как надо, извините, не знаем…»

Я твердил им в их мохнатые уши,

В перекурах за сортирною дверью:

«Я такой же, как и вы, только хуже!»

И поддакивали старцы, не веря.

И в кино я не ходил: «Ясно, немец!»

И на танцах не бывал: «Академик!»

И в палатке я купил чай и перец:

«Эко денег у него, эко денег!»

Ну и ладно, и не надо о славе…

Смерть подарит нам бубенчики славы!

А живём мы в этом мире послами

Не имеющей названья державы…

<1965?>

Спрашивайте, мальчики!

Спрашивает мальчик: почему?

Спрашивает мальчик: почему?

Двести раз и триста: почему?

Тучка набегает на чело.

А папаша режет ветчину,

А папаша режет ветчину,

Он сопит и режет ветчину

И не отвечает ничего.

Снова замаячили быль, боль,

Снова рвутся мальчики в пыль, в бой!

Вы их не пугайте, не отваживайте,

Спрашивайте, мальчики, спрашивайте,

Спрашивайте, мальчики, спрашивайте,

Спрашивайте, спрашивайте!

Спрашивайте: как и почему?

Спрашивайте: как и почему?

Как, и отчего, и почему –

Спрашивайте, мальчики, отцов!

Сколько бы ни резать ветчину,

Сколько бы ни резать ветчину,

Сколько бы ни резать ветчину, –

Надо ж отвечать, в конце концов!

Но в зрачке-хрусталике – вдруг муть,

А старые сандалики – ух, жмут!

Ну и не жалейте их, снашивайте!

Спрашивайте, мальчики, спрашивайте!

Спрашивайте, мальчики, спрашивайте,

Спрашивайте, спрашивайте!

<1966?>

Песня про майора Чистова

Я спросонья вскочил – патлат,

Я проснулся, а сон за мной,

Мне приснилось, что я – атлант,

На плечах моих – шар земной!

И болит у меня спина,

То мороз по спине, то жар,

И, с устатку пьяней Пьяна,

Я роняю тот самый шар!

И, ударившись об Ничто,

Покатился он, как звезда,

Через Млечное решето

В бесконечное Никуда!

И так странен был этот сон,

Что ни дочери, ни жене

Не сказал я о том, что он

Этой ночью приснился мне!

Я и сам отогнал ту боль,

Будто наглухо дверь забил,

И к часам десяти ноль-ноль

Я и вовсе тот сон забыл.

Но в двенадцать ноль-ноль часов

Простучал на одной ноге

На работу майор Чистов,

Что заведует буквой «Г»!

И открыл он моё досье,

И на чистом листе, педант,

Написал он, что мне во сне

Нынче снилось, что я атлант!..

<1966?>

Мы не хуже Горация

Вы такие нестерпимо ражие

И такие, в сущности, примерные.

Всё томят вас бури вернисажные,

Всё шатают паводки премьерные.

Ходите, тишайшие, в неистовых,

Феями цензурными заняньканы!..

Ну а если – ни премьер, ни выставок?

Десять метров комната в Останкино,

Где улыбкой стражники-наставники

Не сияют благостно и святочно,

Но стоит картина на подрамнике, –

Вот и всё!

…А этого достаточно.

Есть – стоит картина на подрамнике,

Этого достаточно!

Осудив и совесть и бесстрашие

(Вроде не заложишь и не купишь их),

Ах, как вы присутствуете, ражие,

По карманам рассовавши кукиши!

Что ж, зовите небылицы былями,

Окликайте стражников по имени!..

Бродят между ражими Добрынями

Тунеядцы Несторы и Пимены.

Их имён с эстрад не рассиропили,

В супер их не тискают облаточный:

«Эрика» берёт четыре копии,

Вот и всё!

…А этого достаточно.

Пусть пока всего четыре копии –

Этого достаточно!

Время сеет ветры, мечет молнии,

Создаёт советы и комиссии,

Что ни день – фанфарное безмолвие

Славит многодумное безмыслие.

Бродит Кривда с полосы на полосу,

Делится с соседской Кривдой опытом!..

Но гремит – напетое вполголоса,

Но гудит – прочитанное шёпотом.

Ни партера нет, ни лож, ни яруса,

Клака не безумствует припадочно, –

Есть магнитофон системы «Яуза»,

Вот и всё!

…А этого достаточно.

Есть – стоит картина на подрамнике!

Есть – отстуканы четыре копии!

Есть магнитофон системы «Яуза»!

Этого достаточно!

<1966?>

Несбывшееся

(К кинофильму «Бегущая по волнам»)

Под старость или в расцвете лет,

Ночью и средь бела дня

Твой голос придёт, как внезапный свет,

И ты позовёшь меня.

Несбывшееся, несбывшееся,

Ты позовёшь, позовёшь, позовёшь за собой меня,

Ты позовёшь меня.

И пусть сулит мне твой тихий зов

Страдания и беду,

Но я спокоен, и я готов,

И я за тобой иду.

Несбывшееся, несбывшееся,

Я за тобой, за тобой, за тобой, за тобой иду,

Я за тобой иду.

<1966>

Баллада о Фрези Грант

(К кинофильму «Бегущая по волнам»)

Шё…л корабль из далёкой Австралии,

Из Австралии, из Австралии.

Он в Коломбо шёл и так далее,

И так далее, и так далее.

И корабль этот вёл из Австралии

Капитан Александр Грант.

И была у него дочь-красавица,

Дочь-красавица, дочь-красавица.

Даже песня тут заикается,

Даже песня тут заикается, –

Эта самая Фрези Грант…

Как бы там ни было, корабль плыл, плыл и был в пути полтора месяца, когда вахта на рассвете заметила огромную волну, метров сто высотой, идущую с юго-востока. Все испугались и приняли меры достойно утонуть. Однако ничего не случилось: корабль поднялся, опустился, и все увидели остров необычайной красоты. Фрези Грант стала просить отца пристать к острову, но капитан Грант естественно и с полным основанием ответил, что острова эти всего-навсего пригрезились.

Острова эти нам пригрезились,

Нам пригрезились, нам пригрезились,

Нам пригрезились эти отмели,

Эти пальмы на берегу,

А к мечте, дорогая Фрези,

Я пристать никак не могу.

Что ж, вы правы, сказала Фрези,

Что ж, прощайте, сказала Фрези,

Что ж, прощай, мой отец любимый,

Не сердись понапрасну ты!

Пусть корабль к мечте не причаливает –

Я смогу добежать до мечты.

И с этими словами Фрези прыгнула за борт. «Это не трудно, как я и думала», – сказала она, побежала к острову и скрылась, как говорится, в тумане.

И бежит по волнам, чуть касаясь воды,

И на зыбкой воде остаются следы,

И бежит сквозь ненастье и мрак до конца,

Всё бежит и надежду приносит в сердца.

Фрези Грант, Фрези Грант,

Фрези Грант!..

Всё наладится, образуется

(К кинофильму «Бегущая по волнам»)

Всё наладится, образуется,

Так что незачем зря тревожиться.

Все безумные образумятся,

Все итоги непременно подытожатся.

Были гром и град, были бедствия,

Будут тишь да гладь, благоденствие,

Ах, благоденствие!

Всё наладится, образуется,

Виноватые станут судьями.

Что забудется, то забудется:

Сказки – сказками, будни – буднями.

Всё наладится, образуется,

Никаких тревог не останется.

И покуда не наказуется,

Безнаказанно и мирно будем стариться.

<1966>

Песня о ночном полёте

…Был, да ушёл в нети!

Ах, как трудно улетают люди!

Вот идут по трапу на ветру,

Вспоминая ангельские лютни

И тому подобную муру.

Улетают – как уходят в нети,

Исчезают угольком в золе…

До чего всё трудно людям в небе,

До чего всё мило на земле!

Пристегните ремни!

Пристегните ремни!

Ну, давай, посошок

На дорожку налей!

Тут же ясное дело,

Темни не темни,

А на поезде ездить людям веселей…

Пристегните ремни!

Пристегните ремни!

Не курить! Пристегните ремни!

И такой на землю не похожий

Синий мир за взлётной крутизной…

Пахнет небо хлоркою и кожей,

А не тёплой горестью земной!

И вино в пластмассовой посуде

Не сулит ни хмеля, ни чудес…

Улетают, улетают люди –

В злую даль, за тридевять небес!

Пристегните ремни!

Пристегните ремни!

Помоги, дорогой,

Чемоданчик поднять…

И какие-то вдруг

Побежали огни,

И уже ничего невозможно понять,

Пристегните ремни!

Пристегните ремни!

Не курить! Пристегните ремни!

Люди спят, измученные смутой,

Снятся людям их земные сны –

Перед тою роковой минутой

Вечной и последней тишины.

А потом, отдав себя крушенью,

Камнем вниз, не слушаясь руля!

И земля ломает людям шею,

Их благословенная земля.

Пристегните ремни!

Пристегните ремни!

Мы взлетели уже?

Я не понял. А вы?

А в окно ещё виден

Кусочек земли,

И немножко бетона, немножко травы…

Отстегните ремни!

Отстегните ремни!

Навсегда отстегните ремни!

София, 9 октября 1966

Вальс-баллада про тёщу из Иванова

Ох, ему и всыпали по первое…

По дерьму, спелёнутого, волоком!

Праведные суки, брызжа пеною,

Обзывали жуликом и Поллоком!

Раздавались выкрики и выпады,

Ставились искусно многоточия,

А в конце, как водится, оргвыводы:

Мастерская, договор и прочее…

Он припёр вещички в гололедицу

(Все в один упрятал узел драненький)

И свалил их в угол, как поленницу, –

И холсты, и краски, и подрамники.

Томка вмиг слетала за кубанскою,

То да сё, яичко, два творожничка…

Он грамм сто принял, заел колбаскою

И сказал, что полежит немножечко.

Выгреб тайно из пальтишка рваного

Нембутал, прикопленный заранее…

А на кухне тёща из Иванова,

Ксенья Павловна, вела дознание.

За окошком ветер мял акацию,

Билось чьё-то сизое исподнее…

– А за что ж его? –

Да за абстракцию.

– Это ж надо! А трезвону подняли!

Он откуда родом? – Он из Рыбинска.

– Что рисует? – Всё натуру разную. – Сам еврей? – А что? –

Сиди не рыпайся!

Вон у Лидки – без ноги да с язвою…

Курит много? – В день полпачки «Севера».

– Лидкин, дьявол, курит вроде некрута,

А у них ещё по лавкам семеро…

Хорошо живёте? – Лучше некуда!..

– Лидкин, что ни вечер, то с приятелем,

Заимела, дура, в доме ворога…

Значит, окаянный твой с понятием:

В день полпачки «Севера» – недорого.

Пить-то пьёт? – Как все, под воскресение.

– Лидкин пьёт, вся рожа окорябана!

…Помолчали, хрустнуло печение,

И, вздохнув, сказала тёща Ксения:

– Ладно уж, прокормим окаянного…

Переделкино, 25 ноября 1966

«Я написал стихотворение «Памяти Пастернака» – песню памяти Пастернака, и первым, кому я прочёл её, был Корней Иванович Чуковский. Он сказал: «Ну вот, теперь я вам подарю одну фотографию, она пока ещё почти никому не известна». И он принёс мне фотографию. На этой фотографии изображён улыбающийся Борис Леонидович с бокалом вина в руке и к нему склонился Корней Иванович Чуковский и чокается с ним этим бокалом. А Борис Леонидович – у него очень весёлая и даже какая-то хитрая улыбка на губах. Я спросил: «Что это за фотография, Корней Иванович?» Он мне сказал: «Это примечательная фотография. Эта фотография снята в тот день, когда было сообщено о том, что Борис Леонидович получил Нобелевскую премию. И вот я пришёл его поздравить, а он смеётся, потому что я ему, который всю жизнь свою ходил в каком-то странном парусиновом рабочем костюме, я ему рассказывал о том, что ему теперь придётся шить фрак, потому что Нобелевскую премию надо получать во фраке, когда представляешься королю».

И вот в эту фотографию, в эту сцену, через десять минут войдёт Федин и скажет, что у него на даче сидит Поликарпов и что они просят Бориса Леонидовича туда прийти. И Поликарпов сообщит ему, что советское правительство предлагает ему отказаться от Нобелевской премии. Но это случится через десять минут. А на этой фотографии, в это мгновение Борис Леонидович ещё счастлив, смеётся, и на столе стоят фрукты, которые привезла вдова Табидзе. Ей очень много помогал Пастернак, поддерживал все годы после гибели её мужа. Она прилетела из Тбилиси, привезла фрукты, весенние фрукты, и цветы, чтобы поздравить Бориса Леонидовича… Я не много раз встречался в жизни с Борисом Леонидовичем Пастернаком, но однажды он пришёл в переделкинский Дом писателей (я тогда жил там, я ещё был членом Союза писателей), пришёл звонить по телефону (у него на даче телефон не работал). Был дождь, вечер, я пошёл его проводить. И по дороге (я уже не помню даже по какому поводу) Борис Леонидович сказал мне: «Вы знаете, поэты или умирают при жизни, или не умирают никогда». Я хорошо запомнил эти слова. Борис Леонидович не умрёт никогда».

(Из передачи на радио «Свобода» от 28 мая 1975 года)

Памяти Б. Л. Пастернака

Правление Литературного фонда СССР извещает о смерти писателя, члена Литфонда, Бориса Леонидовича Пастернака, последовавшей 30 мая сего года на 71-м году жизни после тяжёлой и продолжительной болезни, и выражает соболезнование семье покойного.

Единственное появившееся в газетах, вернее, в одной – «Литературной газете» – сообщение о смерти Б. Л. Пастернака.

Разобрали венки на веники,

На полчасика погрустнели…

Как гордимся мы, современники,

Что он умер в своей постели!

И терзали Шопена лабухи,

И торжественно шло прощанье…

Он не мылил петли в Елабуге

И с ума не сходил в Сучане!

Даже киевские письмэнники

На поминки его поспели.

Как гордимся мы, современники,

Что он умер в своей постели!..

И не то чтобы с чем-то за сорок –

Ровно семьдесят, возраст смертный.

И не просто какой-то пасынок –

Член Литфонда, усопший сметный!

Ах, осыпались лапы ёлочьи,

Отзвенели его метели…

До чего ж мы гордимся, сволочи,

Что он умер в своей постели!

«Мело, мело по всей земле

Во все пределы.

Свеча горела на столе,

Свеча горела…»

Нет, никакая не свеча –

Горела люстра!

Очки на морде палача

Сверкали шустро!

А зал зевал, а зал скучал –

Мели, Емеля!

Ведь не в тюрьму и не в Сучан,

Не к высшей мере!

И не к терновому венцу

Колесованьем,

А как поленом по лицу –

Голосованьем!

И кто-то, спьяну, вопрошал:

– За что? Кого там?

И кто-то жрал, и кто-то ржал

Над анекдотом…

Мы не забудем этот смех

И эту скуку!

Мы – поимённо! – вспомним всех,

Кто поднял руку!..

«Гул затих. Я вышел на подмостки.

Прислонясь к дверному косяку…»

Вот и смолкли клевета и споры,

Словно взят у вечности отгул…

А над гробом встали мародёры

И несут почётный ка-ра-ул!

Переделкино, 4 декабря 1966

«Лет десять тому назад мне довелось принимать участие в декаде русского искусства и литературы в Казахстане. Это было, в общем, довольно странное мероприятие. Нас встречали на аэродроме. Под предводительством Соболева оно проходило, покойного уже ныне Героя Соцтруда, который за всю свою жизнь не написал трёхсот страниц, как подсчитано, так он перетрудился жутко. И под его руководством нас встречали на аэродроме девушки в национальных костюмах казахских с хлебом-солью. А потом нас распределили в разные бригады, мы разъехались по республике. Я попал в город Караганду. И вот в городе Караганде я встретился с людьми, которые своё детство, отрочество и даже юность провели в лагере для детей врагов народа. Был такой лагерь «Долинка» под Карагандой. В 56–55-м годах, когда они освободились, они вышли, естественно, на волю, и мужчины, в основном, разъехались, а женщины, в основном, остались в Караганде. Причём это очень красивые женщины. Это очень страшный город такой, выстроенный по линейке и стоящий прямо у края степи, из которой дует холодный колючий ветер. Женщины все рождения так середины 30-х годов. Была такая мода тогда, особенно у военспецов, жениться на иностранках. Так что они все полукровки: полурусские-полушведки, полурусские-полуангличанки и так далее. Они все остались в Караганде, потому что ехать им было некуда, не к кому, незачем. И они нарочито ведут себя грубо. Почти все они незамужние. Почти все они ведут такую странную, почти полублатную жизнь. И вот несколько человек, которые обслуживали нас в ночном ресторане, потому что мы уезжали на концерты, приезжали поздно вечером, ресторан уже не работал, и вот был такой специальный зал выделен для нас, вот они нас обслуживали. Когда мы говорили: «Ну как вы там? Не скучаете по Москве, по Ленинграду?» Они говорят: «Мы их не видели, мы не знаем. Это вы оттуда, из России, а мы про Россию знать ничего не хотим!» Они считают, что они из Азии, а мы живём в России… Это меня очень пронзило, должен вам сказать. У них очень такие странные и горестные лица. И вот про одну из таких женщин я написал песню. Называется она «Песня про генеральскую дочь, или Караганда».

(Фонограмма)

Песня-баллада про генеральскую дочь

М. Фигнер

Он был титулярный советник, Она генеральская дочь…

Постелилась я, и в печь – уголёк,

Накрошила огурцов и мясца,

А он явился, ноги вынул и лёг –

У мадам у его – месяца.

А он и рад тому, сучок, он и рад,

Скушал водочки – и в сон наповал!..

А там – в России – где-то есть Ленинград,

А в Ленинграде том –

Обводный канал.

А там мамонька жила с папонькой,

Называли меня «лапонькой»,

Не считали меня лишнею,

Да им дали обоим высшую!

Ой, Караганда, ты, Караганда!

Ты угольком даёшь на-гора года!

Дала двадцать лет, дала тридцать лет,

А что с чужим живу, так своего-то нет!

Кара-ган-да…

А он, сучок, из гулевых шоферов,

Он барыга, и калымщик, и жмот,

Он на торговской даёт будь здоров, –

Где за рупь, а где какую прижмёт!

Подвозил он раз меня в «Гастроном»,

Даже слова не сказал, как полез,

Я бы в крик, да на стекле ветровом

Он картиночку приклеил, подлец!

А на картиночке – площадь с садиком,

А перед ней камень с Медным Всадником,

А тридцать лет назад я с мамой в том саду…

Ой, не хочу про то, а то я выть пойду!

Ой, Караганда, ты, Караганда!

Ты мать и мачеха, для кого когда,

А для меня была так завсегда нежна,

Что я самой себе стала не нужна!

Кара-ган-да!..

Он проснулся, закурил «Беломор»,

Взял пинжак, где у него кошелёк,

И прошлёпал босиком в колидор,

А вернулся – и обратно залёг.

Он сопит, а я сижу у огня,

Режу меленько на водку лучок…

А ведь всё-тки он жалеет меня,

Всё-тки ходит, всё-тки дышит, сучок!

А и спи, проспись ты, моё золотце,

А слёзы – что ж, от слёз

– хлеб не солится,

А что мадам его крутит мордою,

Так мне плевать на то, я не гордая…

Ой, Караганда, ты, Караганда!

Если тут горда, так и на кой годна!

Хлеб насущный наш дай нам,

Боже, днесь,

А что в России есть, так то

не хуже здесь!

Кара-ган-да!..

Что-то сон нейдёт, был, да вышел весь,

А завтра делать дел – прорву адскую!

Завтра с базы нам сельдь

должны завезть,

Говорили, что ленинградскую.

Я себе возьму и кой-кому раздам,

Надо ж к празднику подзаправиться!

А пяток сельдей я пошлю мадам,

Пусть покушает, позабавится!

Пусть покушает она, дура жалкая,

Пусть не думает она, что я жадная,

Это, знать, с лучка глазам колется,

Голова на низ чтой-то клонится…

Ой, Караганда, ты, Караганда!

Ты угольком даёшь на-гора года,

А на картиночке – площадь с садиком,

А перед ней камень…

Ка-ра-ган-да!..

<1966>

Вальс его величества, или Размышления о том, как пить на троих

Не квасом земля полита,

В каких ни пытай краях:

Поллитра – всегда поллитра

И стоит везде

Трояк!

Поменьше иль чуть побольше –

Копейки, какой рожон?!

А вот разделить по-Божьи –

Тут очень расчёт нужон!

Один – размечает тонко,

Другой – на глазок берёт,

И ежели кто без толка,

Всегда норовит –

Вперёд!

Оплаченный процент отпит,

И – Вася, гуляй, беда!

Но тот, кто имеет опыт,

Тот крайним стоит всегда.

Он – зная свою отметку –

Не пялит зазря лицо.

И выпьет он под конфетку,

А чаще – под сукнецо.

Но выпьет зато со смаком,

Издаст подходящий стон,

И даже покажет знаком,

Что выпил со смаком он!

И – первому – по затылку

Он двинет, шутя, пинка.

А после

Он сдаст бутылку

И примет ещё пивка.

И где-нибудь, среди досок,

Блаженный, приляжет он.

Поскольку –

Культурный досуг

Включает здоровый сон.

Он спит,

А над ним планеты –

Немеркнущий звёздный тир.

Он спит,

А его полпреды

Варганят войну и мир.

По всем уголкам планеты,

По миру, что сном объят,

Развозят Его газеты,

Где славу Ему трубят!

И грозную славу эту

Признали со всех сторон!

Он всех призовёт к ответу,

Как только проспится Он!

Куётся ему награда,

Готовит харчи Нарпит…

Не трожьте его!

Не надо!

Пускай человек поспит!..

<1966?>

«Эта песня была написана в то время, когда Семичастный ещё находился на своём посту, был всесилен. Это тот самый Семичастный, который обозвал, мерзавец, словом «свинья» Бориса Леонидовича Пастернака, тот самый Семичастный, который пытался оклеветать Александра Исаевича Солженицына.

Мне иногда говорят, зачем я в стихи и в песни вставляю фамилии, которые следовало бы забыть. Я не думаю, что их надо забывать, я думаю, что мы должны хорошо их помнить. Я недаром написал в одной из своих песен, песне «Памяти Пастернака»: «Мы поимённо вспомним всех». Мы должны помнить их. И кроме того, я твёрдо верю в то, что стихи, песня могут обладать силой физической пощёчины…»

(Из передачи на радио «Свобода» от 11 января 1975 года)

«Она написана в 1966 году, и дата написания этой песни имеет значение, чтобы, так сказать, не подумали, что я размахивал кулаками после драки…»

(Фонограмма)

Песня про несчастливых волшебников, или «Эйн, цвей, дрей!»

Жили-были несчастливые волшебники,

И учёными считались, и спесивыми,

Только самые волшебные учебники

Не могли их научить,

как быть счастливыми.

И какой бы ни пошли они дорогою –

Всё кончалось то бедою, то морокою!

Но когда маэстро Скрипочкин –

Ламца-дрица, оп-ца-ца! –

И давал маэстро Лампочкин

Синий свет из-за кулис, –

Выходили на просцениум

Два усатых молодца,

И восторженная публика

Им кричала: «Браво, бис!»

В никуда взлетали голуби,

Превращались карты в кубики,

Гасли свечи стеариновые –

Зажигались фонари!

Эйн, цвей, дрей!

И отрезанные головы

У желающих из публики,

Улыбаясь и подмигивая,

Говорили: «Раз, два, три!»,

Что в дословном переводе означает:

«Эйн, цвей, дрей!»

Ну а после, утомлённые до сизости,

Не в наклеенных усах и не в парадности,

Шли в кафе они куда-нибудь поблизости,

Чтоб на время позабыть про

неприятности,

И заказывали ужин два волшебника –

Два стакана молока и два лапшевника.

А маэстро Балалаечкин –

Ламца-дрица, оп-ца-ца! –

И певица Доремикина

Что-то пела про луну!

И сидели очень грустные

Два усталых мудреца

И тихонечко, задумчиво

Говорили: «Ну и ну!»

А вокруг гудели парочки,

Пили водку и шампанское,

Пил маэстро Балалаечкин

Третью стопку на пари –

Эйн, цвей, дрей!

И швырял ударник палочки,

А волшебники, с опаскою

Наблюдая это зрелище,

Говорили: «Раз, два, три!»,

Что, как вам уже известно, означает: «Эйн, цвей, дрей!»

Так и шли они по миру безучастному,

То проезжею дорогой, то обочиной…

Только тут меня позвали

к Семичастному,

И осталась эта песня неоконченной.

Объяснили мне, как дважды два учебники,

Что волшебники – счастливые волшебники!

И не зря играет музыка –

Ламца-дрица, оп-ца-ца!

И не зря чины и звания –

Вроде ставки на кону,

И не надо бы, не надо бы

Ради красного словца

Сочинять, что не положено

И не нужно никому!

Я хотел бы стать волшебником,

Чтоб ко мне слетались голуби,

Чтоб от слов моих, таинственных,

Зажигались фонари –

Эйн, цвей, дрей!

Но, как пёс, гремя ошейником,

Я иду повесив голову

Не туда, куда мне хочется,

А туда, где:

– Ать – два – три!

Что ни капли не похоже

На волшебное:

«Эйн, цвей, дрей!»

<1966>

«…Женщинам одним в ресторан было входить запрещено. Им было запрещено одним ужинать, без сопровождения мужчин. Почему-то заранее руководители Нарпита подозревали этих женщин в каких-то дурных намерениях, и это в стране, где так много и часто говорят о женском равноправии, о том, что женщине открыты все пути, все дороги… Да, все дороги открыты – в тяжёлый, непосильный, изнурительный труд, но вот в ресторан, оказывается, ей дорога закрыта, одна она войти туда не может…»

(Из передачи на радио «Свобода» от 19 февраля 1977 года)

Баллада о том, как одна принцесса раз в два месяца приходила поужинать в ресторан «Динамо»

И медленно, пройдя меж пьяными,

Всегда без спутников, одна…

А. Блок

Кивал с эстрады ей трубач,

Сипел трубой, как в насморке.

Он и прозвал её, трепач,

Принцессой с Нижней Масловки.

Он подтянул, трепач, штаны

И выдал румбу с перчиком,

А ей, принцессе, хоть бы хны,

Едва качнула плечиком:

Мол, только пальцем поманю –

Слетятся сотни соколов…

И села, и прочла меню,

И выбрала – бефстроганов.

И все бухие пролетарии,

Все тунеядцы и жульё,

Как на комету в планетарии,

Глядели, суки, на неё…

Румба, та-да-ра-да-ра-да-ра-да,

Румба, та-да-ра-да-ра-да-ра!

Бабьё вокруг, издавши стон,

Пошло махать платочками,

Она ж, как леди Гамильтон,

Пила ситро глоточками.

Бабьё вокруг – сплошной собес! –

Воздев, как пики, вилочки,

Рубают водку под супец,

Шампанское под килечки.

И, сталь коронок заголя,

Расправой бредят скорою:

Ах, эту б дочку короля

Шарахнуть бы «Авророю»!

И все бухие пролетарии,

Смирив идейные сердца,

Готовы к праведной баталии

И к штурму Зимнего дворца!

Румба, та-да-ра-да-ра-да-ра-да,

Румба, та-да-ра-да-ра-да-ра!

Душнеет в зале, как в метро,

От пергидрольных локонов.

Принцесса выпила ситро

И съела свой бефстроганов.

И вновь таращится бабьё

На стать её картинную –

На узком пальце у неё

Кольцо за два с полтиною.

А время подлое течёт,

И, зал пройдя, как пасеку,

Шестёрка ей приносит счёт –

И всё, и крышка празднику!

А между тем пила и кушала,

Вложив всю душу в сей процесс,

Благополучнейшая шушера,

Не признающая принцесс.

Румба, та-да-ра-да-ра-да-ра-да,

Румба, та-да-ра-да-ра-да-ра!

…Держись, держись, держись, держись,

Крепись и чисти пёрышки!

Такая жизнь – плохая жизнь –

У современной Золушки.

Не ждёт на улице её

С каретой фея крёстная…

Жуёт бабьё, сопит бабьё,

Придумывает грозное!

А ей не царство на веку –

Посулы да побасенки,

А там – вались по холодку,

«Принцесса» с Нижней Масловки!

И вот она идёт меж столиков

В своём костюмчике джерси…

Ах, ей далёко до Сокольников,

Ах, ей не хватит на такси!

Румба, та-да-ра-да-ра-да-ра-да,

Румба, та-да-ра-да-ра-да-ра!

<1967?>

Век нынешний и век минувший

Понимая, что нет в оправданиях

смысла,

Что бесчестье кромешно

и выхода нет,

Наши предки писали

предсмертные письма,

А потом, помолившись:

«Во веки и присно…» –

Запирались на ключ –

и к виску пистолет.

А нам и честь, и чох, и чёрт –

Неведомые области!

А нам – признанье и почёт

За верность общей подлости!

А мы баюкаем внучат

И ходим на собрания,

И голоса у нас звучат

Всё чище и сопраннее!..

<1967?>

Песня о последней правоте

Ю. О. Домбровскому

Подстилала удача соломки,

Охранять обещала и впредь,

Только есть на земле Миссалонги,

Где достанется мне умереть.

Где, уже не пижон и не барин,

Ошалев от дорог и карет,

Я от тысячи истин, как Байрон,

Вдруг поверю, что истины нет!

Будет серый и скверный денёчек,

Небо с морем сольются в одно.

И приятель мой, плут и доносчик,

Подольёт мне отраву в вино.

Упадёт на колени тетрадка,

И глаза мне затянет слюда.

Я скажу: «У меня лихорадка,

Для чего я приехал сюда?!»

И о том, что не в истине дело,

Я в последней пойму дурноте,

Я – мечтавший и нощно и денно

О несносной своей правоте!

А приятель, всплакнув для порядка,

Перейдёт на возвышенный слог

И запишет в дневник: «Лихорадка.

Он был прав. Да простит его Бог!»

<1967?>

«…Слово «шибер» – это такое старое, по-моему, слово, сейчас оно уже почти не произносится, кроме как в лагере. Шибером называется спекулянт – севший за спекуляцию».

(Фонограмма)

Переселение душ

Не хочу посмертных антраша,

Никаких красивостей не выберу.

Пусть моя нетленная душа

Подлецу достанется и шиберу!

Пусть он, сволочь, врёт и предаёт,

Пусть он ходит, ворон, в перьях сокола.

Все на свете пули – в недолёт,

Все невзгоды – не к нему, а около!

Хорошо ему у пирога,

Всё полно приязни и приятельства –

И номенклатурные блага,

И номенклатурные предательства!

С каждым днём любезнее житьё…

Но в минуту самую внезапную

Пусть ему – отчаянье моё

Сдавит сучье горло чёрной лапою!

<1967?>

Черновик эпитафии

Худо было мне, люди, худо…

Но едва лишь начну про это,

Люди спрашивают: откуда?

Где подслушано? Кем напето?

Дуралеи спешат смеяться,

Чистоплюи воротят морду…

Как легко мне было сломаться,

И сорваться, и спиться к чёрту!

Не моя это вроде боль,

Так чего ж я кидаюсь в бой?

А вела меня в бой судьба,

Как солдата ведёт труба:

Тра-та-та, тра-та-та, тра-та-та,

Тра-та-та!

Сколько раз на меня стучали,

И дивились, что я на воле…

Ну, а если б я гнил в Сучане,

Вам бы легче дышалось, что ли?

И яснее б вам, что ли, было,

Где – по совести, а где – кроме?

И зачем я, как сторож в било,

Сам в себя колочу до крови?!

И какая, к чертям, судьба?

И какая, к чертям, труба?

Мне б частушкой по струнам влёт,

Да гитара, как видно, врёт:

Трень да брень, трень да брень,

трень да брень,

Трень да брень!

А хотелось-то мне в дорогу,

Налегке, при попутном ветре…

Я бы пил молоко, ей-Богу,

Я б в лесу ночевал, поверьте!

И шагал бы, как вольный цыган,

Никого бы нигде не трогал,

Я б во Пскове по-птичьи цыкал

И округло б на Волге окал,

И частушкой по струнам – влёт!..

Да гитара, как видно, врёт.

Лишь, мучительна и странна,

Всё одна дребезжит струна:

Динь да динь, динь да динь,

динь да динь,

Динь да динь!

Понимаю, что просьба тщетна,

Поминают – поименитей!

Ну, не тризною, так хоть чем-то,

Хоть всухую, да помяните!

Хоть за то, что я верил в чудо,

И за песни, что пел без склада…

А про то, что мне было худо,

Никогда вспоминать не надо!

И мучительна, и странна,

Всё одна дребезжит струна,

И приладиться к ней, ничьей,

Пусть попробует, кто ловчей!

А я не мог!

<1967?>

Канарейка

Кто разводит безгласых рыбок,

Кто, забавник, свистит в свирельку, –

А я поеду на Птичий рынок

И куплю себе канарейку.

Все полста отвалю, не гривну,

Принесу её, суку, на дом,

Обучу канарейку гимну,

Благо слов никаких не надо!

Соловей, соловей, пташечка,

Канареечка жалобно поёт!

Канареечка, канарейка,

Птица малая, вроде мухи.

А кому судьба – карамелька,

А кому она – одни муки.

Не в Сарапуле и не в Жиздре –

Жил в Москве я, в столице мира,

А что видел я в этой жизни,

Окромя верёвки да мыла?

Соловей, соловей, пташечка,

Канареечка жалобно поёт!

Ну, сносил я полсотни тапок,

Был загубленным, был спасённым…

А мне, глупому, лучше б в табор,

Лошадей воровать по сёлам.

Прохиндей, шарлатан, провидец –

И в весёлый час под забором

Я на головы всех правительств

Положил бы тогда с прибором!

Соловей, соловей, пташечка,

Канареечка жалобно поёт!

<1967?>

Абсолютно ерундовая песня

Собаки бывают дуры

И кошки бывают дуры,

Но дурость не отражается

На стройности их фигуры.

Не в глупости и не в дикости –

Всё дело в статьях и в прикусе.

Кто стройные – те достойные,

А прочие – на-ка, выкуси!

И важничая, как в опере,

Шагают суки и кобели,

Позвякивают медальками,

Которыми их сподобили.

Шагают с осанкой гордою,

К любому случаю годною,

Посматривают презрительно

На тех, кто не вышел мордою.

Рождённым медаленосителями

Не быть никогда просителями,

Самой судьбой им назначено

В собачьем сидеть президиуме.

Собаки бывают дуры

И кошки бывают дуры,

И им по этой причине

Нельзя без номенклатуры.

<1967?>

Реквием по неубитым

Шесть с половиной миллионов…

Шесть с половиной миллионов…

Шесть с половиной миллионов!..

Шесть с половиной миллионов –

А надо бы ровно десять!

Любителей круглого счёта

Должна порадовать весть,

Что жалкий этот остаток

Сжечь, расстрелять, повесить

Вовсе не так уж трудно,

И опыт, к тому же, есть!

Такая над миром темень…

Такая над миром темень…

Такая над миром темень!..

Такая над миром темень –

Глаз ненароком выколешь!

Каждый случайный выстрел

Несметной грозит бедой.

Так что же тебе неймётся,

Красавчик, фашистский выкормыш,

Увенчанный нашим орденом

И Золотой Звездой?!

Должно быть, тобой заслужено…

Должно быть, тобой заслужено…

Должно быть, тобой заслужено!..

Должно быть, тобой заслужено –

По совести и по чести!

На праведную награду

К чему набрасывать тень?!

Должно быть, с Павликом Коганом

Бежал ты в атаку вместе,

И рядом с тобой под Выборгом

Убит был Арон Копштейн!

Тоненькой струйкой дыма…

Тоненькой струйкой дыма…

Тоненькой струйкой дыма!..

Тоненькой струйкой дыма

В небо уходит Ева,

Падает на аппельплаце

Забитый насмерть Адам!

И ты по ночам, должно быть,

Кричишь от тоски и гнева, –

Носи же свою награду

За всех, кто остался там!

Голос добра и чести…

Голос добра и чести…

Голос добра и чести!..

Голос добра и чести

В разумный наш век – бесплоден!

Но мы вознесём молитву

До самых седьмых небес!

Валяйте – детей и женщин!

Не трогайте Гроб Господень!

Кровь не дороже нефти,

А нефть нужна позарез!

Во имя Отца и Сына…

Во имя Отца и Сына…

Во имя Отца и Сына!..

Во имя Отца и Сына

Мы к ночи помянем чёрта, –

Идут по Синаю танки,

И в чёрной крови пески!

Три с половиной миллиона

Осталось до круглого счёта!

Это не так уж много –

Сущие пустяки!

<1967>

«Вот пришли и ко мне седины…»

Р. Беньяш

Вот пришли и ко мне седины.

Распевается вороньё!

«Не судите, да не судимы…» –

Заклинает меня враньё.

Ах, забвенья глоток студёный,

Ты охотно напомнишь мне,

Как роскошный герой Будённый

На роскошном скакал коне.

Так давайте ж, друзья, утроим

Наших сил золотой запас!

«Нас не трогай, и мы не тронем…» –

Это пели мы, и не раз!..

«Не судите!»

Смирней, чем Авель,

Падай в ноги за хлеб и кров…

Ну, писал там какой-то Бабель,

И не стало его – делов!

«Не судите!»

И нет мерила,

Всё дозволено, кроме слов…

Ну, какая-то там Марина

Захлебнулась в петле – делов!

«Не судите!»

Малюйте зори,

Забивайте своих «козлов»…

Ну, какой-то там чайник в зоне

Всё о Федре кричал – делов!

«Я не увижу знаменитой «Федры»

В старинном, многоярусном театре…»

…Он не увидит знаменитой «Федры»

В старинном, многоярусном театре!

Пребывая в туманной чёрности,

Обращаюсь с мольбой к историку:

От великой своей учёности

Удели мне хотя бы толику!

Я ж пути не ищу раскольного,

Я готов шагать по законному!

Успокой меня, неспокойного,

Растолкуй ты мне, бестолковому!

Если правда у нас на знамени,

Если смертной гордимся годностью, –

Так чего ж мы в испуге замерли

Перед ложью и перед подлостью?

А историк мне отвечает:

«Я другой такой страны не знаю…»

Будьте ж счастливы, голосуйте,

Маршируйте к плечу плечом!

Те, кто выбраны, те и судьи.

Посторонним вход воспрёщен!

Ах, как быстро, несусветимы,

Дни пошли нам виски седить…

«Не судите, да не судимы…»

Так вот, значит, и не судить?!

Так вот, значит, и спать спокойно?

Опускать пятаки в метро?

А судить и рядить – на кой нам?!

«Нас не трогай, и мы не тро…»

Нет! Презренна по самой сути

Эта формула бытия!

Те, кто выбраны, те и судьи?

Я не выбран. Но я – судья!

<1967?>

Баллада о сознательности

Э. Канделю

Егор Петрович Мальцев

Хворает, и всерьёз:

Уходит жизнь из пальцев,

Уходит из желёз,

Из прочих членов тоже

Уходит жизнь его,

И вскорости, похоже,

Не будет ничего.

Когда нагрянет свора

Савёловских родных,

То что же от Егора

Останется для них?

Останется пальтишко,

Подушка, чтобы спать,

И книжка, и сберкнижка

На девять двадцать пять.

И таз, и две кастрюли,

И рваный подписной,

Просроченный в июле

Единый проездной.

И всё. И нет Егора!

Был человек – и нет!

И мы об этом скоро

Узнаем из газет.

Пьют газировку дети

И пончики едят,

Ему ж при диабете –

Всё это чистый яд!

Вот спит Егор в постели,

Почти что невесом,

И дышит еле-еле,

И смотрит дивный сон:

В большом красивом зале,

Резону вопреки,

Лежит Егор, а сзади

Знамёна и венки.

И алым светом залит

Большой его портрет,

Но сам Егор не знает,

Живой он или нет.

Он смаргивает мошек,

Как смаргивал живой,

Но он вращать не может

При этом головой.

И дух по залу спёртый,

Как в общей душевой,

И он скорее мёртвый,

Чем всё-таки живой.

Но хором над Егором

Краснознамённый хор

Краснознамённым хором

Поёт: «Вставай, Егор!

Вставай, Егор Петрович,

Во всю свою длину,

Давай, Егор Петрович,

Не подводи страну!

Центральная газета

Оповестила свет,

Что больше диабета

В стране Советской нет!

Пойми, что с этим, кореш,

Нельзя озорничать,

Пойми, что ты позоришь

Родимую печать!

Вставай, Егор Петрович,

Во всю свою длину,

Давай, вставай, Петрович,

Загладь свою вину!»

И сел товарищ Мальцев,

Услышав эту речь,

И жизнь его из пальцев

Не стала больше течь.

Егор трусы стирает,

Он койку застелил,

И тает, тает, тает

В крови холестерин…

По площади по Трубной

Идёт он, милый друг,

И всё ему доступно,

Что видит он вокруг!

Доступно кушать сласти

И газировку пить…

Лишь при Советской власти

Такое может быть!

<1967>

Желание славы

…Что там услышишь из песен твоих? Чудь начудила, да Меря намерила Гатей, дорог, да столбов верстовых.

А. Блок

Непричастный к искусству,

Не допущенный в храм, –

Я пою под закуску

И две тысячи грамм.

Что мне пениться пеной

У беды на краю?

Вы налейте по первой,

А уж я вам спою!

А уж я позабавлю –

Вспомню Мерю и Чудь,

И стыда ни на каплю,

Мне не стыдно ничуть!

Спину вялую сгорбя,

Я ж не просто хулу,

А гражданские скорби

Сервирую к столу!

– Как живёте, караси?

– Хорошо живём, мерси!

…Заходите, люди добрые!

(Боже правый, помоги!)

Будут песни, будут сдобные,

Будут с мясом пироги!

Сливы-ягоды солёные,

Выручайте во хмелю…

Вон у той – глаза зелёные,

Я зелёные люблю!

Я шарахну рюмку первую,

Про запас ещё налью,

Песню новую, непетую

Для почина пропою:

«Справа койка у стены, слева койка,

Ходим вместе через день облучаться…

Вертухай и бывший «номер такой-то», –

Вот где снова довелось повстречаться!

Мы гуляем по больничному садику,

Я курю, а он стоит на атасе,

Заливаем врачу-волосатику,

Что здоровье – хоть с горки катайся!

Погуляем полчаса с вертухаем,

Притомимся – и стоим, отдыхаем.

Точно так же мы «гуляли» с ним в Вятке,

И здоровье было тоже в порядке!

Справа койка у стены, слева койка…»

Опоздавшие гости

Прерывают куплет.

Их вбивают, как гвозди,

Ибо мест уже нет.

Мы их лиц не запомним,

Мы как будто вдвоём,

Мы по новой наполним

И в охотку допьём.

Ах, в мундире картошка,

Разлюбезная Русь!

И стыжусь я… немножко,

А верней – не стыжусь!

Мне, как гордое право,

Эта горькая роль, –

Эта лёгкая слава

И привычная боль!

– Как жуёте, караси?

– Хорошо жуём, мерси!

Колокольчики-бубенчики,

Пьяной дурости хамёж!

Где истцы, а где ответчики –

Нынче сразу не поймёшь.

Все подряд истцами кажутся,

Всех карал единый Бог,

Все одной зелёнкой мажутся –

Кто от пуль, а кто от блох…

Ладно, пейте, рюмки чистые,

Помолчите только впредь.

Тише, черти голосистые!

Дайте ж, дьяволы, допеть:

«Справа койка у стены, слева койка,

А за окнами февральская вьюга.

Вертухай и бывший

«номер такой-то» –

Нам теперь невмоготу

друг без друга.

И толкуем мы о разном и ясном –

О больнице и больничном

начальстве,

Отдаём предпочтение язвам,

Помереть хотим в одночасье.

Мы на пенсии теперь, на покое,

Наши койки, как суда на приколе,

А под ними на паркете из липы –

Наши тапочки, как дохлые рыбы.

Спит больница, тишина, всё в порядке…

И сказал он, приподнявшись на локте:

– Жаль я, сука,

не добил тебя в Вятке,

Больно ловки вы, зэка,

больно ловки…

И упал он, и забулькал, заойкал,

И не стало вертухая, не стало…

И поплыла вертухаева койка

В те моря, где ни конца, ни начала.

Я простынкой вертухая накрою…

Всё снежок идёт, снежок над

Москвою,

И сынок мой по тому

ль по снежочку

Провожает вертухаеву дочку…»

…Голос глохнет, как в вате,

Только струны бренчат.

Все – приличия ради –

С полминуты молчат.

А потом, под огурчик

Пропустив стопаря:

– Да уж, песня – в ажурчик,

Приглашали не зря!

– Да уж, песенка в точку,

Не забыть бы стишок –

Как он эту вот – дочку

Волокёт на снежок!..

Незнакомые рожи

Мокнут в пьяной тоске…

И стыжусь я до дрожи,

И желвак на виске!..

– Как стучите, караси?

– Хорошо стучим, мерси!

…Всё плывет и всё качается.

Добрый вечер! Добрый день!

Вот какая получается,

Извините, дребедень.

«Получайник», «получайница», –

Больно много карасей!

Вот какая получается,

Извините, карусель.

Я сижу, гитарой тренькаю.

Хохот, грохот, гогот, звон…

И сосед-стукач за стенкою

Прячет в стол магнитофон.

<1967?>

Песня о концерте, на котором я не был

З. М.

Я замучил себя.

И тебя я замучаю.

И не будет – потом

– Новодевичьей гордости.

Всё друзьям на потеху,

от случая к случаю,

В ожидании благ и в предчувствии

горести.

И врага у нас нет.

И не ищем союзника.

У житейских невзгод

– ни размеров, ни мощности

Но, как птичий полёт, начинается музыка

Ощущеньем внезапного чуда

возможности!

Значит – можно!

И это ничуть не придумано,

Это просто вернулось из детства,

из прошлости.

И не надо Равеля… А Шумана,

Шумана, –

Чтоб не сметь отличить гениальность

от пошлости!

Значит – можно – в полёт –

по листве и по наледи,

Только ветра глотнули –

и вот уже начато!

И плевать, что актёров не вызовут

на люди, –

Эта сцена всегда исполняется начерно!..

Что с того нам, что век

в непотребностях множится?!

Вот шагнул он к роялю походкою

узника,

И теплеет в руке мандаринная

кожица.

И теперь я молчу.

Начинается музыка!

15 ноября 1967

Чехарда с буквами

В Петрограде, в Петербурге,

В Ленинграде, на Неве,

В Колокольном переулке

Жили-были А, И, Б.

А – служило,

Б – служило,

И – играло на трубе.

И играло на трубе,

Говорят, что так себе,

Но его любили очень

И ценили А и Б.

Как-то в вечер неспокойный

Тяжко пенилась река,

И явились в Колокольный

Три сотрудника ЧК.

А – забрали,

Б – забрали,

И – не тронули пока.

Через год домой к себе

Возвратились А и Б,

И по случаю такому

И играло на трубе.

Но прошёл слушок окольный,

Что, мол, снова быть беде,

И явились в Колокольный

Трое из НКВД.

А – забрали,

Б – забрали,

И – забрали и т. д.

Через десять лет зимой

А и Б пришли домой,

И домой вернулось тоже.

Все сказали: «Боже мой!»

Пару лет в покое шатком

Проживали А, И, Б,

Но явились трое в штатском

На машине КГБ.

А, И, Б они забрали,

Обозвали всех на «б».

А – пропало навсегда,

Б – пропало навсегда,

И – пропало навсегда,

Навсегда и без следа!

Вот у этих букв какая

Вышла в жизни чехарда!

<1968?>

Баллада о том, как едва не сошёл с ума директор антикварного магазина № 22 Копылов Н. А., рассказанная им самим доктору Беленькому Я. И

…Допекла меня всё же Тонечка,

Гарнитур купил ей ореховый!

Я ж не брал сперва – ни вот столечка!

А уж как начал, так поехало!

Как пошла молоть прорва адова –

Где по сотенке, где по камушку,

Намолола мне дачку в Кратове,

Намолола мне «Волгу»-матушку!

Деньги-денежки, деньги-катыши,

Вы и слуги нам, и начальники…

А у нас товар деликатнейший –

Не стандарт какой – чашки-чайники!

Чашки-чайники, фрукты-овощи!

Там кто хошь возьмёт,

хоть беспомощный!

Хоть беспомощный!

А у нас товар – на любителя:

Павлы разные да Людовики.

А любителю – чем побитее,

Самый смак ему, что не новенький!

И ни-ни, чтобы по недомыслию

Спутать Францию или Швецию…

А недавно к нам на комиссию

Принесло одну старушенцию.

И в руках у ней – не хрусталина,

Не фарфоровые бомбончики,

А пластиночки с речью Сталина,

Ровно десять штук – и все в альбомчике.

А я стреляный, а я с опытом!

А я враз понял – пропал пропадом!

Пропал пропадом!

Тем речам цена – ровно тридцать «рэ»!

(И принёс же чёрт сучку-пташечку!)

Ну, какой мне смысл на такой муре

Наблюдать посля небо в шашечку?!

Вот и вникните в данный факт, друзья

(На добре ж сижу, не на ветоши!):

Мне и взять нельзя, и не взять нельзя –

То ли гений он, а то ли нет ещё?!

Тут и в прессе есть расхождения,

И вообще идут толки разные…

Вот и вникните в положение

Исключительно безобразное!

Они спорят там, они ссорятся!

Ну а я решай, а мне – бессонница!

Мне бессонница!

Я матком в душе, а сам с улыбочкой,

Выбираю слова приличные:

За альбомчик, мол, вам – спасибочко!

Мол, беру его – за наличные!

И даю я ей свои кровные,

Продавцы вокруг удивляются:

Они, может быть, деньги скромные,

Но ведь тоже зря не валяются!

И верчусь весь день, как на вертеле,

Ой, туманится небо светлое!

И хоть верьте мне, хоть не верьте мне,

А началось тут несусветное.

А я стреляный! А я с опытом!

А я враз понял – пропал пропадом!

Пропал пропадом!

Или бабку ту сам засёк народ,

Или стукнулось со знакомыми, –

Но с утра ко мне в три хвоста черёд –

Все с пластинками, все с альбомами!

И растёт, растёт гора цельная,

И наличность вся в угасании!

Указание б чьё-то ценное!

Так ведь нет его, указания!

В пух и прах пошла дачка в Кратове,

«Волга»-матушка – моё детище!

И гвоздит мне мозг многократное –

То ли гений он, а то ли нет ещё?!

«Я маленькая девочка – танцую и пою,

Я Сталина не видела, но я его люблю!»

А я стреляный, а я с опытом!

А я враз понял – пропал пропадом!

Пропал пропадом!

…Но доктор Беленький Я. И. не признал Копылова Н. А. душевнобольным и не дал ему направления в психиатрическую клинику…

<1968>

Разговор с музой

Наплевать, если сгину в какой-то Инте.

Всё равно мне бессмертные счастьем

потрафили

На такой широте и такой долготе,

Что её не найти ни в какой географии –

В этом доме у маяка!..

В этом доме не стучат ставни,

Не таращатся в углах вещи,

Там не бредят о пустой славе,

Там всё истинно и всё вечно –

В этом доме,

В этом доме у маяка!..

Если имя моё в разговоре пустом

Будут втаптывать в грязь

с безразличным усердием, –

Возвратись в этот дом,

возвратись в этот дом,

Где тебя и меня наградили бессмертием –

В этом доме у маяка!..

В этом доме не бренчать моде,

В этом доме не греметь джазам,

Но приходит в этот дом – море,

Не волной, а всё как есть, разом!

В этот дом,

В этот дом у маяка!..

Если враль записной тебе скажет о том,

Что, мол, знаете, друг-то ваш был, мол,

да вышедши, –

Возвратись в этот дом, возвратись

в этот дом!

Я там жду тебя, слышишь? Я жду тебя,

слышишь ты?! –

В этом доме у маяка!..

В этом доме все часы – полдни

И дурные не черны вести.

Где б мы ни были с тобой, помни:

В этом доме мы всегда вместе –

В этом доме,

В этом доме у маяка!..

Если с радостью тихой партком и местком

Сообщат, наконец, о моём погребении, –

Возвратись в этот дом,

возвратись в этот дом,

Где спасенье моё и моё воскресение –

В этом доме у маяка!..

В этом доме никогда – горе,

В этом доме никогда – небыль,

В этом доме навсегда – море,

И над морем навсегда – небо!

В этом доме,

В этом доме у маяка!..

<1968>

«…21 августа в номер гостиницы, в котором мы жили тогда в Дубне, где работали с режиссёром Донским над фильмом (сценарий о Фёдоре Ивановиче Шаляпине), постучали мои друзья [Л. Копелев и его жена Р. Орлова], и у них были ужасные лица, испуганные, трагические, несчастные. Они сказали, что они слышали по радио о том, что началось вторжение советских войск, войск Варшавского договора в Чехословакию… И на следующий день я написал эту песню. Я подарил её своим друзьям, они её увезли в Москву, и в Москве в тот же вечер, на кухне одного из московских домов… хозяин дома [Л. Копелев] прочёл эти стихи; и присутствующий Павел Литвинов усмехнулся и сказал: «Актуальные стихи, актуальная песня». Это было за день до того, как он с друзьями вышел на Красную площадь протестовать против вторжения…»

(Из передачи на радио «Свобода», 23 ноября 1974 года)

Петербургский романс

Н. Рязанцевой

Жалеть о нём не должно: Он сам виновник всех своих злосчастных бед, Терпя, чего терпеть без подлости – не можно.

Н. М. Карамзин

…Быть бы мне поспокойней,

Не казаться, а быть!

…Здесь мосты, словно кони, –

По ночам на дыбы!

Здесь всегда по квадрату

На рассвете полки –

От Синода к Сенату,

Как четыре строки!

Здесь над винною стойкой,

Над пожаром зари

Наколдовано столько,

Набормотано столько,

Наколдовано столько,

Набормотано столько,

Что пойди – повтори!

Bcе земные печали

Были в этом краю…

Вот и платим молчаньем

За причастность свою!

Мальчишки были безусы –

Прапоры и корнеты,

Мальчишки были безумны,

К чему им мои советы?!

Лечиться бы им, лечиться,

На кислые ездить воды –

Они ж по ночам: «Отчизна!

Тираны! Заря свободы!»

Полковник я, а не прапор,

Я в битвах сражался стойко,

И весь их щенячий табор

Мне мнился игрой, и только.

И я восклицал: «Тираны!»,

И я прославлял свободу,

Под пламенные тирады

Мы пили вино, как воду.

И в то роковое утро –

Отнюдь не угрозой чести! –

Казалось куда как мудро

Себя объявить в отъезде.

Зачем же потом случилось,

Что меркнет копейкой ржавой

Всей славы моей лучинность

Пред солнечной ихней славой?!

…Болят к непогоде раны,

Уныло проходят годы…

Но я же кричал: «Тираны!»

И славил зарю свободы!

Повторяется шёпот,

Повторяем следы.

Никого ещё опыт

Не спасал от беды!

О доколе, доколе –

И не здесь, а везде –

Будут Клодтовы кони

Подчиняться узде?!

И всё так же, не проще,

Век наш пробует нас:

Можешь выйти на площадь?

Смеешь выйти на площадь?

Можешь выйти на площадь,

Смеешь выйти на площадь

В тот назначенный час?!

Где стоят по квадрату

В ожиданье полки –

От Синода к Сенату,

Как четыре строки!

23 августа 1968

«…Жалостная песня, посвящённая самому себе, к одному из своих юбилеев». «…Мне хотелось написать песню свободным рифмованным стихом. Свободным и рифмованным. Верлибром, но рифмованным и не раёшником. Так что, в общем, такая вот была залповая совершенно ходка».

(Фонограмма)

Песня про велосипед

О, как мне хотелось, мальчишке,

Проехаться на велосипеде.

Не детском, не трехколёсном, –

Взрослом велосипеде!

И мчаться навстречу солнцу,

Туда, где сосны и ели,

И чтоб из окна глядели,

Завидуя мне, соседи:

– Смотрите, смотрите, смотрите!

Смотрите, мальчишка едет

На взрослом велосипеде!..

…Ехал мальчишка по улице

На взрослом велосипеде.

– Наркомовский Петька, умница, –

Шептались в окне соседи.

Я крикнул: – Дай прокатиться! –

А он ничего не ответил,

Он ехал медленно-медленно,

А я бы летел, как ветер!

А я бы звоночком цокал,

А я бы крутил педали,

Промчался бы мимо окон –

И только б меня видали!..

…Теперь у меня в передней

Пылится велосипед,

Пылится уже, наверно,

С добрый десяток лет.

Но только того мальчишки

Больше на свете нет,

А взрослому мне не нужен

Взрослый велосипед!

О, как мне хочется, взрослому,

Потрогать пальцами книжку

И прочесть на обложке фамилию

Не чью-нибудь, а мою!..

Нельзя воскресить мальчишку,

Считайте – погиб в бою…

Но если нельзя – мальчишку,

И в прошлое ни на шаг,

То книжку-то можно?! Книжку!

Её почему – никак?!

Величественный, как росчерк,

Он книжки держал под мышкой.

– Привет тебе, друг-доносчик,

Привет тебе, с новой книжкой!

Партийная Илиада!

Подарочный холуяж!

Не надо мне так, не надо.

Пусть тысяча – весь тираж!

Дорого с суперобложкой? –

К чёрту суперобложку!

Но нету суперобложки,

И переплёта нет…

Немножко пройдёт, немножко,

Каких-нибудь тридцать лет.

И вот она, эта книжка, –

Не в будущем, в этом веке!

Снимает её мальчишка

С полки в библиотеке!

А вы говорили – бредни!

А вот – через тридцать лет!..

…Пылится в моей передней

Взрослый велосипед.

<1968?>

«У неё два эпиграфа. Я вообще большой любитель эпиграфов. В итоге будут сочинения, в которых будет по три и даже по четыре эпиграфа. А в «Балладе о чистых руках» два эпиграфа. Первый: «Омочу багрян рукав в Каяле-реке…» из плача Ярославны, «Слово о полку Игореве». Первый эпиграф. Второй эпиграф: «Взвейтесь кострами, синие ночи…» – пионерская песня».

(Фонограмма)

Балладао чистых руках

Развеян по ветру подмоченный порох,

И мы привыкаем, как деды,

точь-в-точь,

Гонять вечера в незатейливых спорах,

Побасенки слушать и воду толочь.

Когда-то шумели, теперь поутихли,

Под старость любезней

покой и почёт…

А то, что опять Ярославна в Путивле

Горюет и плачет, – так это не в счёт.

Уж мы-то рукав не омочим в Каяле,

Не сунем в ладонь арестантскую хлеб.

Безгрешный холуй, запасайся камнями,

Разучивай загодя праведный гнев!

Недаром из школьной науки

Всего нам милей слова:

Я умываю руки,

Ты умываешь руки,

Он умывает руки –

И хоть не расти трава!

Не высшая математика,

А просто, как дважды два!

Да здравствует – трижды –

премудрость холопья,

Премудрость мычать, и жевать, и внимать,

И помнить о том, что народные копья

Народ никому не позволит ломать.

Над кругом гончарным поёт о тачанке

Усердное время – бессмертный гончар.

А танки идут по вацлавской брусчатке,

И наш бронепоезд стоит у Градчан!

А песня крепчает:

«Взвивайтесь кострами!» –

И пепел с золою, куда ни ступи.

Взвиваются ночи кострами в Остраве,

В мордовских лесах и в казахской степи.

На севере и на юге

Над ржавой землёю дым.

А я умываю руки!

А ты умываешь руки!

А он умывает руки,

Спасая свой жалкий Рим!

И нечего притворяться –

Мы ведаем, что творим!

<1968>

Бессмертный Кузьмин

…Отечество нам Царское Село!

А. Пушкин

Эх, яблочко, куды котишься?..

Песня

…Покатились всячины и разности,

Поднялось неладное со дна!

– Граждане, Отечество в опасности!

Граждане, Отечество в опасности!

Граждане, гражданская война!

Был май без края и конца,

Жестокая весна!

И младший брат, сбежав с крыльца,

Сказал: «Моя вина!»

У Царскосельского дворца

Стояла тишина.

И старший брат, сбежав с крыльца,

Сказал: «Моя вина!»

И камнем в омут ледяной

Упали те слова…

На брата брат идёт войной.

На брата брат идёт войной!..

Но шелестит над их виной

Забвенья трын-трава!

…А Кузьмин Кузьма Кузьмич

выпил рюмку хлебного,

А потом Кузьма Кузьмич закусил

севрюжкою,

А потом Кузьма Кузьмич,

взяв перо с бумагою,

Написал Кузьма Кузьмич буквами

печатными,

Что, как истый патриот,

верный сын Отечества,

Он обязан известить власти

предержащие…

А где вы шли, там дождь свинца,

И смерть, и дело дрянь!

…Летела с тополей пыльца

На бронзовую длань –

Там, в Царскосельской тишине,

У брега сонных вод…

И нет как нет конца войне,

И скоро мой черёд!

…Было небо в голубиной ясности,

Но сердца от холода свело:

– Граждане, Отечество в опасности!

Граждане, Отечество в опасности!

Танки входят в Царское Село!

А чья вина? Ничья вина!

Не верь ничьей вине,

Когда по всей земле война,

И вся земля в огне!

Пришла война – моя вина!

И вот за ту вину

Меня песочит старшина,

Чтоб понимал войну.

Меня готовит старшина

В грядущие бои.

И сто смертей сулит война,

Моя война, моя вина, –

Моя война, моя вина! –

И сто смертей – мои!

…А Кузьмин Кузьма Кузьмич

выпил стопку чистого,

А потом Кузьма Кузьмич закусил

огурчиком,

А потом Кузьма Кузьмич,

взяв перо с бумагою,

Написал Кузьма Кузьмич

буквами печатными,

Что, как истый патриот,

верный сын Отечества,

Он обязан известить дорогие органы…

А где мы шли, там дождь свинца,

И смерть, и дело дрянь!

…Летела с тополей пыльца

На бронзовую длань

У Царскосельского дворца,

У замутнённых вод…

И нет как нет войне конца,

И скоро твой черёд!

Снова, снова –

громом среди праздности,

Комом в горле, пулею в стволе:

– Граждане, Отечество в опасности!

Граждане, Отечество в опасности!

Наши танки на чужой земле!

Вопят прохвосты-петухи,

Что виноватых нет,

Но за враньё и за грехи

Тебе держать ответ!

За каждый шаг и каждый сбой

Тебе держать ответ!

А если нет, так чёрт с тобой,

На нет и спроса нет!

Тогда опейся допьяна

Похлёбкою вранья!

И пусть опять – моя вина,

Моя вина, моя война, –

Моя вина, моя война! –

И смерть – опять моя!

…А Кузьмин Кузьма Кузьмич

хлопнул сто молдавского,

А потом Кузьма Кузьмич закусил

селёдочкой,

А потом Кузьма Кузьмич,

взяв перо с бумагою,

Написал Кузьма Кузьмич буквами

печатными,

Что, как истый патриот,

верный сын Отечества,

Он обязан известить всех,

кому положено…

И не поймёшь, кого казним,

Кому поём хвалу?!

Идёт Кузьма Кузьмич Кузьмин

По Царскому Селу!

Прозрачный вечер. У дворца –

Покой и тишина.

И с тополей летит пыльца

На шляпу Кузьмина…

<1968>

«Рассказывают, что в лагере в Освенциме на аппельплаце, когда происходил отбор заключённых для отправки в газовые камеры, оркестр, состоявший тоже из заключённых, играл старую еврейскую песенку «Тум-балалайка». А однажды этот оркестр, в тот день, когда было восстание в Аушвице, в Освенциме, сыграл песню «Червоны маки на Монте-Кассино», которая уже в то время стала песней польского Сопротивления. Многие, вероятно, слышали эту песню в удивительном фильме Вайды «Пепел и алмаз».

(Фонограмма 1973 года)

Баллада о вечном огне

Льву Копелеву

…«Неизвестный», увенчанный

славою бранной!

Удалец-молодец или горе-провидец?!

И склоняют колени под гром барабанный

Перед этой загадкою главы правительств!

Над немыми могилами – воплем! – надгробья…

Но порою надгробья – не суть, а подобье,

Но порой вы не боль,

а тщеславье храните –

Золочёные буквы на чёрном граните!..

Всё ли про то спето?

Всё ли – навек – с болью?

Слышишь – труба в гетто

Мёртвых зовёт к бою!

Пой же, труба, пой же,

Пой о моей Польше,

Пой о моей маме –

Там, в выгребной яме!..

Тум-бала, тум-бала, тум-балалайка,

Тум-бала, тум-бала, тум-балалайка,

Тум-балалайка, шпилт балалайка,

Рвётся и плачет сердце моё!

А купцы приезжают в Познань,

Покупают меха и мыло…

Подождите, пока не поздно,

Не забудьте, как это было!

Как нас чёрным огнём косило

В той последней слепой атаке!

«Маки, маки на Монте-Кассино…»

Как мы падали в эти маки!..

А на ярмарке – всё красиво,

И шуршат то рубли, то марки…

«Маки, маки на Монте-Кассино»,

Ах, как вы почернели, маки!

Но зовёт труба в рукопашный,

И приказывает – воюйте!

Пой же, пой нам о самой страшной,

Самой твёрдой в мире валюте!..

Тум-бала, тум-бала, тум-балалайка,

Тум-бала, тум-бала, тум-балалайка,

Тум-балалайка, шпилт балалайка,

Рвётся и плачет сердце мое!

Помнишь, как шёл ошалелый паяц

Перед шеренгой на аппельплац?

Тум-балалайка, шпилт балалайка,

В газовой камере – мёртвые в пляс…

А вот ещё:

В мазурочке

То шагом, то ползком

Отправились два урочки

В поход за «языком»!

В мазурочке, в мазурочке,

Нафабрены усы,

Затикали в подсумочке

Трофейные часы!

Мы пьём-гуляем в Познани

Три ночи и три дня…

Ушёл он неопознанный,

Засёк патруль меня!

Ой, зори бирюзовые,

Закаты – анилин!

Пошли мои кирзовые

На город на Берлин!

Грома гремят басовые

На линии огня,

Идут мои кирзовые,

Да только без меня!..

Там, у речной излучины,

Зелёная кровать,

Где спит солдат обученный,

Обстрелянный, обученный

Стрелять и убивать!

Среди пути прохожего –

Последний мой постой,

Лишь нету, как положено,

Дощечки со звездой.

Ты не печалься, мама родная,

Ты спи спокойно, почивай!

Прости-прощай, разведка ротная,

Товарищ Сталин, прощевай!

Ты не кручинься, мама рóдная,

Как говорят, судьба слепа,

И может статься, что народная

Не зарастёт ко мне тропа…

А ещё:

Где бродили по зоне каэры[2],

Где под снегом искали гнилые коренья,

Перед этой землёй – никакие премьеры,

Подтянувши штаны, не преклонят колени!

Над сибирской Окою, над Камой,

над ОбьюНи знамён, ни венков не положат

к надгробью!

Лишь, как Вечный огонь,

как нетленная слава –

Штабеля! Штабеля! Штабеля лесосплава!

Позже, друзья, позже,

Кончим навек с болью.

Пой же, труба, пой же!

Пой и зови к бою!

Медною всей плотью

Пой про мою Потьму!

Пой о моем брате –

Там, в ледяной пади!..

Ах, как зовёт эта горькая медь

Встать, чтобы драться, встать, чтобы сметь!

Тум-балалайка, шпилт балалайка, –

Песня, с которой шли мы на смерть!

Тум-бала, тум-бала, тум-балалайка,

Тум-бала, тум-бала, тум-балалайка,

Тум-балалайка, шпилт балалайка,

Рвётся и плачет сердце моё!

Дубна, 31 декабря 1968

Засыпая и просыпаясь

Всё снежком январским припорошено,

Стали ночи долгие лютей…

Только потому, что так положено,

Я прошу прощенья у людей.

Воробьи попрятались в скворешники,

Улетели за море скворцы…

Грешного меня простите, грешники,

Подлого – простите, подлецы!

Вот горит звезда моя субботняя,

Равнодушна к лести и хуле…

Я надену чистое исподнее,

Семь свечей расставлю на столе.

Расшумятся к ночи дурни-лабухи –

Ветра и позёмки чертовня…

Я усну, и мне приснятся запахи

Мокрой шерсти, снега и огня.

А потом из прошлого бездонного

Выплывет озябший голосок –

Это мне Арина Родионовна

Скажет: «Нит гедайге[3], спи, сынок.

Сгнило в вошебойке платье узника,

Всем печалям подведён итог,

А над Бабьим Яром – смех и музыка…

Так что всё в порядке, спи, сынок.

Спи, но в кулаке зажми оружие –

Ветхую Давидову пращу!»

…Люди мне простят

– от равнодушия.

Я им – равнодушным – не прощу!

<1969>

Плясовая

Чтоб не бредить палачам по ночам,

Ходят в гости палачи к палачам,

И радушно, не жалея харчей,

Угощают палачи палачей.

На столе у них икра, балычок,

Не какой-нибудь – «КВ» коньячок,

А впоследствии – чаёк, пастила,

Кекс «Гвардейский» и печенье «Салют».

И сидят заплечных дел мастера

И тихонько, но душевно поют:

«О Сталине мудром,

родном и любимом…»

– Был порядок! – говорят палачи.

– Был достаток! – говорят палачи.

– Дело сделал, – говорят палачи, –

И пожалуйста – сполна получи!..

Белый хлеб икрой намазан густо,

Слёзы кипяточка горячей…

Палачам бывает тоже грустно.

Пожалейте, люди, палачей!

Очень плохо палачам по ночам,

Если снятся палачи палачам,

И как в жизни, но ещё половчей,

Бьют по рылу палачи палачей.

Как когда-то, как в годах молодых –

И с оттяжкой, и ногою в поддых.

И от криков и от слёз палачей

Так и ходят этажи ходуном,

Созывают «неотложных» врачей.

И с тоскою вспоминают о Нём,

«О Сталине мудром,

родном и любимом…»

– Мы на страже! – говорят палачи.

– Но когда же! – говорят палачи.

– Поскорей бы! – говорят палачи. –

Встань, Отец, и вразуми, поучи!

Дышит, дышит кислородом стража,

Крикнуть бы, но голос как ничей…

Палачам бывает тоже страшно.

Пожалейте, люди, палачей!

<1969?>

«…Даниил Хармс, который на всех снимках, которые от него остались, был совсем мальчиком, в общем, как мне теперь кажется. Он снят в такой автомобильной кепке, с трубкой в зубах. Он с ней не расставался. Причём он действительно исчез, потому что, в общем, всех, кто садились в те годы, всё кто-то где-то встречал. А вот его не видел никто. Вот он пропал. Были предположения, что он оставался в тюрьме в «Крестах» в ленинградских во время блокады. И его просто там забыли. Но, во всяком случае, он исчез».

(Фонограмма)

Легенда о табаке

Посвящается памяти замечательного человека, Даниила Ивановича Ювачева, придумавшего себе странный псевдоним – Даниил Хармс, – писавшего прекрасные стихи и прозу, ходившего в автомобильной кепке и с неизменной трубкой в руках, который действительно исчез, просто вышел на улицу и исчез. У него есть такая пророческая песенка:

«Из дома вышел человек

С верёвкой и мешком

И в дальний путь,

И в дальний путь

Отправился пешком.

Он шёл, и всё глядел вперед,

И всё вперёд глядел,

Не спал, не пил,

Не спал, не пил,

Не спал, не пил, не ел,

И вот однажды, поутру,

Вошёл он в тёмный лес,

И с той поры, и с той поры,

И с той поры исчез…»

Лил жуткий дождь,

Шёл страшный снег,

Вовсю дурил двадцатый век,

Кричала кошка на трубе

И выли сто собак.

И, встав с постели, человек

Увидел кошку на трубе,

Зевнул и сам сказал себе:

– Кончается табак!

Табак кончается – беда,

Пойду куплю табак. –

И вот… Но это ерунда,

И было всё не так.

«Из дома вышел человек

С верёвкой и мешком

И в дальний путь,

И в дальний путь

Отправился пешком…»

И тут же, проглотив смешок,

Он сам себя спросил:

– А для чего он взял мешок?

Ответьте, Даниил!

Вопрос резонный, нечем крыть,

Летит к чертям строка,

И надо, видно, докурить

Остаток табака…

Итак: «…Однажды человек…

Та-та-та… с посошком…

И в дальний путь,

И в дальний путь

Отправился пешком.

Он шёл, и всё глядел вперёд,

И всё вперёд глядел,

Не спал, не пил,

Не спал, не пил,

Не спал, не пил, не ел…»

А может, снова всё начать

И бросить этот вздор?!

Уже на ордере печать

Оттиснул прокурор…

Начнём вот этак: «Пять зайчат

Решили ехать в Тверь…»

А в дверь стучат,

А в дверь стучат –

Пока не в эту дверь.

«Пришли зайчата на вокзал,

Прошли зайчата в зальце,

И сам кассир, смеясь, сказал:

– Впервые вижу зайца!..»

Но этот чёртов человек

С веревкой и мешком,

Он и без спроса в дальний путь

Отправился пешком.

Он шёл, и всё глядел вперёд,

И всё вперёд глядел,

Не спал, не пил,

Не спал, не пил,

Не спал, не пил, не ел.

И вот однажды, поутру,

Вошёл он в тёмный лес,

И с той поры, и с той поры,

И с той поры исчез.

На воле – снег, на кухне – чад,

Вся комната в дыму,

А в дверь стучат,

А в дверь стучат,

На этот раз – к нему!

О чём он думает теперь,

Теперь, потом, всегда,

Когда стучит ногою в дверь

Чугунная беда?!

И тут ломается строка,

Строфа теряет стать,

И нет ни капли табака,

А там – уж не достать!

И надо дописать стишок,

Пока они стучат…

И значит, всё-таки – мешок,

И побоку зайчат!

(А в дверь стучат!)

В двадцатый век

(Стучат!),

Как в тёмный лес,

Ушёл однажды человек

И навсегда исчез!..

Но Парка нить его тайком

По-прежнему прядёт,

А он ушёл за табаком,

Он вскорости придёт.

За ним бежали сто собак,

И кот по крышам лез…

Но только в городе табак

В тот день как раз исчез,

И он пошёл в Петродворец,

Потом пешком в Торжок…

Он догадался наконец,

Зачем он взял мешок…

Он шёл сквозь свет

И шёл сквозь тьму,

Он был в Сибири и в Крыму,

А опер каждый день к нему

Стучится, как дурак…

И много, много лет подряд

Соседи хором говорят:

– Он вышел пять минут назад,

Пошел купить табак…

Возвращение на Итаку

Памяти Осипа Эмильевича Мандельштама

…В квартире, где он жил, находились он, Надежда Яковлевна и Анна Андреевна Ахматова, которая приехала его навестить из Ленинграда. И вот они сидели все вместе, пока длился обыск, до утра, и пока шёл этот обыск, за стеною, тоже до утра, у соседа их, Кирсанова, ничего не знавшего об обыске, запускали пластинки с модной в ту пору гавайской гитарой…

И только и свету, что в звёздной колючей неправде!..

А жизнь промелькнёт

театрального капора пеной…

И некому молвить:

«Из табора улицы темной…»

О. Мандельштам

Всю ночь за стеной ворковала гитара,

Сосед-прощелыга крутил юбилей.

А два понятых, словно два санитара,

А два понятых, словно два санитара,

Зевая, томились у чёрных дверей.

И жирные пальцы с неспешной заботой

Кромешной своей занимались работой,

И две королевы глядели в молчанье,

Как пальцы копались в бумажном мочале,

Как жирно листали за книжкою книжку, А сам-то король

– всё бочком да вприпрыжку, Чтоб взглядом не выдать

– не та ли страница,

Чтоб рядом не видеть безглазые лица!

А пальцы искали крамолу, крамолу…

А там, за стеной, всё гоняли «Рамону»:

– Рамона, какой простор вокруг, взгляни,

Рамона, и в целом мире мы одни!

«…А жизнь промелькнёт

Театрального капора пеной…»

И, глядя, как пальцы шуруют в обивке,

Вольно ж тебе было, он думал, вольно!

Глотай своего якобинства опивки!

Глотай своего якобинства опивки –

Не уксус ещё, но уже не вино.

Щелкунчик-скворец, простофиля-Емеля,

Зачем ты ввязался в чужое похмелье?!

На что ты истратил свои золотые?!

И скушно следили за ним понятые…

А две королевы бездарно курили

И тоже казнили себя и корили –

За лень, за небрежный кивок на вокзале,

За всё, что ему второпях не сказали…

А пальцы копались, и рвалась бумага…

И пел за стеной тенорок-бедолага:

– Рамона, моя любовь, мои мечты,

Рамона, везде и всюду только ты!..

«…И только и свету,

Что в звёздной колючей неправде…»

По улице чёрной, за «вороном чёрным»,

За этой каретой, где окна крестом,

Я буду метаться в дозоре почётном,

Я буду метаться в дозоре почётном,

Пока, обессилев, не рухну пластом!

Но слово останется, слово осталось!

Не к слову, а к сердцу приходит усталость,

И – хочешь не хочешь

– слезай с карусели,

И – хочешь не хочешь – конец одиссеи!

Но нас не помчат паруса на Итаку:

В наш век на Итаку везут по этапу.

Везут Одиссея в телячьем вагоне,

Где только и счастья, что нету погони!

Где, выпив ханжи, на потеху вагону,

Блатарь-одессит распевает «Рамону»:

– Рамона, ты слышишь

ветра нежный зов,

Рамона, ведь это песнь любви без слов!..

«…И некому, некому,

Некому молвить:

«Из табора улицы тёмной»…»

1969

На сопках Маньчжурии

Памяти М. М. Зощенко

В матершинном субботнем загуле шалманчика

Обезьянка спала на плече у шарманщика,

А когда просыпалась, глаза её жуткие

Выражали почти человечью отчаянность,

А шарманка дудела про сопки маньчжурские,

И Тамарка-буфетчица очень печалилась…

– Спит гаолян,

Сопки покрыты мглой…

Были и у Томки трали-вали,

И не Томкой – Томочкою звали.

Целовались с миленьким в осоке,

И не пивом пахло, а апрелем…

Может быть, и впрямь на той высотке

Сгинул он, порубан и пострелян?!

– Вот из-за туч блеснула луна,

Могилы хранят покой…

А последний шарманщик, обломок империи,

Всё пылил перед Томкой павлиньими перьями,

Он выламывал, шкура, замашки буржуйские:

То, мол, тёплое пиво, то мясо прохладное!

А шарманка дудела про сопки маньчжурские,

И спала на плече обезьянка прокатная…

– Тихо вокруг,

Ветер туман унёс…

И делясь тоской, как барышами,

Подпевали шлюхи с алкашами.

А шарманщик ел, зараза, хаши,

Алкашам подмигивал прелестно:

Дескать, деньги ваши – будут наши,

Дескать, вам приятно – мне полезно!

– На сопках Маньчжурии воины спят,

И русских не слышно слёз…

А часов этак в десять, а может, и ранее,

Непонятный чудак появился в шалмании.

Был похож он на вдруг постаревшего мальчика.

За рассказ, напечатанный неким журнальчиком,

Толстомордый подонок с глазами обманщика

Объявил чудака – всенародно – обманщиком!

– Пусть гаолян

Нам навевает сны…

Сел чудак за стол и вжался в угол,

И легонько пальцами постукал,

И сказал, что отдохнёт немного,

Помолчав, добавил напряжённо:

«Если есть боржом, то, ради Бога,

Дайте мне бутылочку боржома…»

– Спите, герои русской земли,

Отчизны родной сыны!..

Обезьянка проснулась, тихонько зацокала,

Загляделась на гостя, присевшего около,

А Тамарка-буфетчица, сука рублёвая,

Покачала смущённо причёскою пегою

И сказала: «Пардон, но у нас не столовая,

Только вы обождите, я на угол сбегаю…»

– Спит гаолян,

Сопки покрыты мглой…

А чудак глядел на обезьянку,

Пальцами выстукивал морзянку,

Словно бы он звал её на помощь,

Удивляясь своему бездомью,

Словно бы он спрашивал: «Запомнишь?»

И она кивала: «Да, запомню».

– Вот из-за туч блеснула луна,

Могилы хранят покой…

Отодвинул шарманщик шарманку ботинкою,

Прибежала Тамарка с боржомной бутылкою –

И сама налила чудаку полстаканчика…

Не знавали в шалмане подобные почести!

А Тамарка, в упор поглядев на шарманщика,

Приказала: «Играй, – человек в одиночестве».

– Тихо вокруг,

Ветер туман унёс…

Замолчали шлюхи с алкашами,

Только мухи крыльями шуршали…

Стало почему-то очень тихо,

Наступила странная минута –

Непонятное, чужое лихо

Стало общим лихом почему-то!

– На сопках Маньчжурии воины спят,

И русских не слышно слёз…

Не взрывалось молчанье ни матом, ни брёхами,

Обезьянка сипела спалёнными бронхами,

И шарманщик, забыв трепотню свою барскую,

Сам назначил себе – мол, играй да помалкивай.

И почти что неслышно сказав:

«Благодарствую!» –

Наклонился чудак над рукою

Тамаркиной…

– Пусть гаолян

Нам навевает сны…

И ушёл чудак, не взявши сдачи,

Всем в шалмане пожелал удачи…

Вот какая странная эпоха:

Не горим в огне – и тонем в луже!

Обезьянке было очень плохо –

Человеку было много хуже.

– Спите, герои русской земли,

Отчизны родной сыны…

<1969?>

Снова август

Памяти А. А. Ахматовой

…А так как мне бумаги не хватило, Я на твоем пишу черновике…

Анна Ахматова. «Поэма без героя»

В той злой тишине, в той неверной,

В тени разведённых мостов,

Ходила она по Шпалёрной,

Моталась она у «Крестов».

Ей в тягость? Да нет, ей не

в тягость –

Привычно, как росчерк пера,

Вот если бы только не август,

Не чёртова эта пора!

Таким же неверно-нелепым

Был давний тот август, когда

Под чёрным бернгардтовским

небом

Стрельнула, как птица, беда.

И разве не в августе снова,

В ещё не отмеренный год,

Осудят мычанием слово

И совесть отправят в расход?!

Но это потом, а покуда

Которую ночь – над Невой,

Уже не надеясь на чудо,

А только бы знать, что живой!

И в сумерки вписана чётко,

Как вписана в нашу судьбу,

По-царски небрежная чёлка,

Прилипшая к мокрому лбу.

О, шелест финских сосен,

Награда за труды,

Но вновь приходит осень –

Пора твоей беды!

И август, и как будто

Всё то же, как тогда,

И врёт мордастый Будда,

Что горе – не беда!

Но вьётся, вьётся чёлка

Колечками на лбу,

Уходит в ночь девчонка

Пытать твою судьбу.

Следят из окон постно

За нею сотни глаз,

А ей плевать, что поздно,

Что комендантский час!

По улице бессветной,

Под окрик патрулей,

Идёт она бессмертной

Походкою твоей,

На праздник и на плаху

Идёт она, как ты!

По Пряжке, через Прагу –

Искать свои «Кресты»!

И пусть судачат глупые соседи,

Пусть кто-то обругает не со зла,

Она домой вернётся на рассвете

И никому ни слова – где была…

Но с мокрых пальцев облизнёт чернила,

И скажет, примостившись в уголке:

«Прости, но мне бумаги не хватило,

Я на твоём пишу черновике…»

<1967–1969>

Фестиваль песни в Сопоте в августе 1969 года

Над чёрной пажитью разрухи,

Над миром, проклятым людьми,

Поют девчонки о разлуке,

Поют мальчишки о любви!

Они глядят на нас в тревоге

И не умеют скрыть испуг,

Но наши страхи, наши боги

Для них – пустой и жалкий звук.

И наши прошлые святыни –

Для них – пустые имена,

И правда, та, что посредине,

И им и нам ещё темна!

И слышит Прага, слышит Сопот

Истошный шёпот: «Тру-ля-ля!»

Но пробивается сквозь шёпот

Кирзовый топот патруля!

Нас отпустили на поруки,

На год, на час, на пять минут.

Поют девчонки о разлуке,

Мальчишки о любви поют!

Они лады перебирают,

Как будто лезут на рожон.

Они слова перевирают, –

То в соль мажор, то в ре мажор.

А я, крестом раскинув руки,

Как оступившийся минер –

Всё о беде да о разрухе,

Всё в ре минор да в ре минор…

<1969>

Песня о Тбилиси

На холмах Грузии лежит ночная мгла…

А. Пушкин

Я не сумел понять Тебя в тот раз,

Когда, в туманы зимние оправлен,

Ты убегал от посторонних глаз,

Но всё же был прекрасен без прикрас,

И это я был злобою отравлен.

И Ты меня провёл на том пиру,

Где до рассвета продолжалось бденье,

А захмелел – и головой в Куру!

И где уж тут заметить поутру

В глазах хозяйки скучное презренье…

Вокруг меня сомкнулся, как кольцо,

Твой вечный шум в отливах и прибоях.

Потягивая кислое винцо,

Я узнавал усатое лицо

В любом пятне на выцветших обоях.

И вновь зурна вступала в разговор,

И вновь, с бокалом, истово и пылко

Болтает вздор подонок и позёр…

А мне почти был сладок Твой позор,

Твоя невиноватая ухмылка.

И в самолёте, по пути домой,

Я наблюдал злорадно, как грузины

В Москву, ещё объятую зимой,

Везут мешки с оранжевой хурмой

И с первою мимозою корзины.

И я не понял, я понять не мог,

Какую Ты торжествовал победу,

Какой Ты дал мне гордости урок,

Когда кружил меня, сбивая с ног,

По ложному, придуманному следу!

И это всё – и Сталин, и хурма,

И дым застолья, и рассветный кочет, –

Всё для того, чтоб не сойти с ума,

А суть Твоя является сама,

Но лишь когда сама того захочет!

Тогда тускнеют лживые следы,

И начинают раны врачеваться,

И озаряет склоны Мтацминды

Надменный голос счастья и беды –

Нетленный голос Нины Чавчавадзе!

Прекрасная и гордая страна!

Ты отвечаешь шуткой на злословье,

Но криком вдруг срывается зурна,

И в каждой капле кислого вина

Есть неизменно сладкий привкус крови!

Когда дымки плывут из-за реки

И день дурной синоптики пророчат,

Я вижу, как горят черновики,

Я слышу, как гремят грузовики

И сапоги охранников грохочут –

И топчут каблуками тишину,

И женщины не спят, и плачут дети…

Грохочут сапоги на всю страну!

А Ты приемлешь горе, как вину,

Как будто только Ты за всё в ответе!

Не остывает в кулаке зола,

Всё в мерзлый камень памятью одето,

Всё как удар ножом из-за угла…

«На холмах Грузии лежит ночная

мгла…»

И как ещё далёко до рассвета!

<1969?>

«Прилетает по ночам ворон…»

Прилетает по ночам ворон,

Он бессонницы моей кормчий.

Если даже я ору ором,

Не становится мой ор громче.

Он едва на пять шагов слышен,

Но и это, говорят, слишком.

Но и это, словно дар свыше, –

Быть на целых пять шагов слышным!

<1969>

«С вашего разрешения, вам сейчас придётся выдержать 22 минуты без перерыва. Будет, значит, такое сочинение, которое называется «Размышление о бегунах на длинные дистанции». Это вот, так сказать, из тех сочинений, которые я давно стал практиковать… Это было сочетание стихов, прозы и песни, и очень этим интересуюсь. И очень, в общем, пытаюсь как можно больше расширять. Я сегодня ещё покажу потом несколько сочинений подобного рода. Но это, пожалуй, одно из самых таких больших сочинений. Тут будут, возможно, не очень пристойные выражения по временам, ну, ничего не попишешь».

(Фонограмма)

«Басан, басан, басана» в русский язык пришло из цыганского, в цыганский язык пришло из индийского, в индийский пришло, вероятно, из арабского. Означает это заклинание от нечистой силы».

(Фонограмма)

Размышления о бегунах на длинные дистанции

Поэма в пяти песнях с эпилогом

…Впереди – Исус Христос.

А. Блок

Рождество

Всё шло по плану, но немножко наспех.

Спускался вечер, спал Младенец в яслях,

Статисты робко заняли места,

И Матерь Божья наблюдала немо,

Как в каменное небо Вифлеема

Всходила Благовещенья звезда.

Но тут в вертеп ворвались два подпаска

И крикнули, что вышла неувязка,

Что праздник отменяется, увы,

Что римляне не понимают шуток, –

И загремели на пятнадцать суток

Поддавшие на радостях волхвы.

Стало тихо, тихо, тихо,

В крике замерли уста,

Зашипела, как шутиха,

И погасла та звезда.

Стало зябко, зябко, зябко,

И в предчувствии конца

Закудахтала козявка,

Вол заблеял, как овца.

Все завыли, захрипели!..

Но, не внемля той возне,

Спал младенец в колыбели

И причмокивал во сне.

Уже светало. Розовело небо.

Но тут раздались гулко у вертепа

Намеренно тяжёлые шаги,

И Матерь Божья замерла в тревоге,

Когда открылась дверь, и на пороге

Кавказские явились сапоги.

И разом потерявшие значенье

Столетья, лихолетья и мгновенья

Сомкнулись в безначальное кольцо.

А он вошёл и поклонился еле,

И обратил неспешно к колыбели

Забрызганное оспою лицо.

«Значит, вот он – этот самый

Жалкий пасынок земной,

Что и кровью, и осанной

Потягается со мной…

Неужели, неужели

Столько лет и столько дней

Ты, сопящий в колыбели,

Будешь мукою моей?!

И меня с тобою, пешка,

Время бросит на весы?» –

И недобрая усмешка

Чуть приподняла усы.

А три волхва томились в карантине.

Их в карантине быстро укротили:

Лупили и под вздох, и по челу,

И римский опер, жаждая награды,

Им говорил: «Сперва колитесь, гады,

А после разберёмся, что к чему».

И, понимая, чем грозит опала,

Пошли волхвы молоть, что ни попало,

Припоминали даты, имена…

И полетели головы. И это

Была вполне весомая примета,

Что новые настали времена.

Клятва вождя

«Потные, мордастые евреи,

Шайка проходимцев и ворья,

Всякие Иоанны и Матфеи

Наплетут с три короба вранья!

Сколько их посыпет раны солью,

Лишь бы им взобраться на Синай!

Ладно, ладно, я не прекословлю:

Ты был первый – Ты и начинай.

Встань – и в путь по городам и весям,

Чудеса и мудрости твори!

Отчего ж Ты, Господи, невесел?

Где они, соратники Твои?

Бражничали, ели, гостевали,

А пришла беда – и след простыл!

Нет, не зря Ты ночью в Гефсимани

Струсил и пардону запросил.

Где Твоих приспешников орава

В смертный Твой,

в последний час земной?

И смеётся над Тобой Варавва…

Он бы посмеялся надо мной!..

Был Ты просто-напросто предтечей,

Не творцом, а жертвою стихий!

Ты не Божий сын, а человечий,

Если мог воскликнуть: «Не убий!»

Душ ловец, Ты вышел на рассвете

С бедной сетью из расхожих слов –

На исходе двух тысячелетий

Покажи, велик ли Твой улов?

Слаб душою и умом не шибок,

Верил Ты и Богу, и царю…

Я не повторю Твоих ошибок,

Ни одной из них не повторю!

В мире не найдётся святотатца,

Чтобы поднял на меня копьё…

Если ж я умру – что может

статься, –

Вечным будет царствие моё!»

Подмосковная ночь

Он один! А ему неможется,

И уходит окно во мглу…

Он считает шаги, и множится

Счёт шагов – от угла к углу!

От угла до угла потерянно

Он шагает, как заводной!

Сто постелей ему постелено –

Не уснуть ему ни в одной.

По паркетному полу голому –

Шаг. И отдых. И снова шаг.

Ломит голову. Ломит голову

И противно гудит в ушах.

Будто кто-то струну басовую

Тронул пальцем – и канул прочь.

Что же делать ему в бессонную,

В одинокую эту ночь?

Вином упиться?

Позвать врача?

Но врач – убийца,

Вино – моча…

Вокруг потёмки,

И спят давно

Друзья – подонки,

Друзья – говно!

На целом свете

Лишь сон и снег,

А он – в ответе

Один за всех!

И, как будто стирая оспины,

Вытирает он пот со лба:

Почему, почему, о Господи,

Так жестока к нему судьба?

То предательством, то потерею

Оглушают всю жизнь его!

«Что стоишь ты там, за портьерою?

Ты не бойся меня, Серго!

Эту комнату неказистую

Пусть твоё озарит лицо,

Ты напой мне, Серго, грузинскую,

Ту, любимую мной, кацо!

Ту, что деды певали исстари,

Отправляясь в последний путь…

Спой, Серго, и забудь о выстреле,

Хоть на десять минут забудь!

Но полно, полно,

Молчи, не пой!

Ты предал подло –

И пёс с тобой!

И пёс со всеми –

Повзводно в тлен!

И все их семьи

До ста колен!»

Повсюду злоба,

Везде – враги!

Ледком озноба –

Шаги, шаги!..

Над столицами поседевшими

Ночь и темень – хоть глаз коли.

Президенты спят с президентшами,

Спят министры и короли.

Мир, во славу гремевший маршами,

Спит в снегу с головы до пят,

Спят министры его и маршалы…

Он не знал, что они не спят,

Что, притихшие, сводки утренней

В страхе ждут – и с надеждой ждут.

А ему всё хужей, всё муторней,

Сапоги почему-то жмут…

Неприказанный, неположенный

За окном колокольный звон…

И, упав на колени: «Боже мой! –

Произносит бессвязно он.

– Молю, Всевышний,

Тебя, Творца,

На помощь вышли

Скорей гонца!

О, дай мне, дай же

Не кровь – вино!..

Забыл, как дальше…

Но всё равно!

Не ставь отточий

Конца пути,

Прости мне, Отче!

Спаси!..

Прости…»

Ночной разговор в вагоне-ресторане

Вечер, поезд, огоньки,

Дальняя дорога…

Дай-ка, братец, мне трески

И водочки немного.

Басан, басан, басана,

Басаната, басаната…

Что с вином, что без вина –

Мне на сердце косовато.

Я седой не по годам

И с ногою высохшей.

Ты слыхал про Магадан?

Не слыхал?! Так выслушай.

А случилось дело так:

Как-то ночью странною

Заявился к нам в барак

Кум со всей охраною.

Я подумал, что – конец.

Распрощался матерно…

Малосольный огурец

Кум жевал внимательно.

Скажет слово – и поест,

Морда вся в апатии.

«Был, – сказал он, – говны, съезд

Славной нашей партии.

Про Китай и про Лаос

Говорились прения,

Но особо встал вопрос

Про Отца и Гения».

Кум докушал огурец

И закончил с мукою:

«Оказался наш Отец

Не отцом, а сукою…»

Полный, братцы, ататуй!

Панихида с танцами!

И приказано статуй

За ночь снять на станции.

Ты представь – метёт метель,

Темень, стужа адская,

А на Нём – одна шинель,

Грубая, солдатская.

И стоит Он напролом,

И летит, как конница!..

Я сапог Его – кайлом,

А сапог не колется…

Огляделся я вокруг –

Дай-ка, мол, помешкаю!

У статуя губы вдруг

Тронулись усмешкою…

Помню, глуп я был и мал,

Слышал от родителя,

Как родитель мой ломал

Храм Христа Спасителя.

Басан, басан, басана,

Чёрт гуляет с опером…

Храм и мне бы – ни хрена:

Опиум как опиум!

А это ж – Гений всех времён,

Лучший друг навеки!

Все стоим – ревмя ревём,

И вохровцы, и зэки.

Я кайлом по сапогу

Бью, как неприкаянный,

И внезапно сквозь пургу

Слышу голос каменный:

«Был я Вождь вам и Отец,

Сколько мук намелено!

Что ж ты делаешь, подлец?!

Брось кайло немедленно!»

Но тут шарахнули запал,

Применили санкции, –

Я упал, и Он упал, –

Завалил полстанции…

Ну, скостили нам срока,

Приписали в органы.

Я живой ещё – пока,

Но, как видишь, дёрганый…

Басан, басан, басана,

Басаната, басаната!

Лезут в поезд из окна

Бесенята, бесенята…

Отвяжитесь, мертвяки,

К чёрту, ради Бога!..

Вечер, поезд, огоньки,

Дальняя дорога…

Глава, написанная в сильном подпитии и являющаяся авторским отступлением

То-то радости пустомелям!

Темноты своей не стыжусь:

Не могу я быть Птолемеем,

Даже в Энгельсы не гожусь.

Но, от вечного бегства в мыле,

Неустройством земным томим,

Вижу – что-то неладно в мире,

Хорошо бы заняться им.

Только век меня держит цепко,

С ходу гасит любой порыв,

И от горестей нет рецепта,

Все, что были, – сданы в архив.

И всё-таки я, рискуя прослыть

Шутом, дураком, паяцем,

И ночью, и днём твержу об одном:

Ну не надо, люди, бояться!

Не бойтесь тюрьмы, не бойтесь сумы,

Не бойтесь мора и глада,

А бойтесь единственно только того,

Кто скажет: «Я знаю, как надо!»

Кто скажет: «Идите, люди, за мной,

Я вас научу, как надо!»

И, рассыпавшись мелким бесом

И поклявшись вам всем в любви,

Он пройдёт по земле железом

И затопит её в крови.

И наврёт он такие враки,

И такой наплетёт рассказ,

Что не раз тот рассказ в бараке

Вы помянете в горький час.

Слёзы крови не солонее,

Даровой товар, даровой!

Прёт история – Саломея

С Иоанновой головой.

Земля – зола, и вода – смола,

И некуда вроде податься,

Неисповедимы дороги зла.

Но не надо, люди, бояться!

Не бойтесь золы, не бойтесь хулы,

Не бойтесь пекла и ада,

А бойтесь единственно только того,

Кто скажет: «Я знаю, как надо!»

Кто скажет:

«Всем, кто пойдёт за мной,

Рай на земле – награда!»

Потолкавшись в отделе винном,

Подойду к друзьям-алкашам,

При участии половинном

Побеседуем по душам.

Алкаши наблюдают строго,

Чтоб ни капли не пролилось.

«Не встречали, – смеются, – Бога?»

– «Ей-же-Богу, не привелось».

Пусть пивнуха не лучший случай

Толковать о добре и зле,

Но видали мы этот «лучший»

В белых тапочках на столе.

Кому «сучок», а кому коньячок,

К начальству – на кой паяться?!

А я всё твержу им, как дурачок:

Да не надо, братцы, бояться!

И это бред, что проезда нет

И нельзя входить без доклада,

А бояться-то надо только того,

Кто скажет: «Я знаю, как надо!»

Не верьте ему!

Гоните его!

Он врёт!

Он не знает – как надо!

Эпилог

Аве Мария!..

Дело явно липовое – всё, как на ладони,

Но пятую неделю долбят допрос.

Следователь-хмурик с утра на валидоле,

Как пророк, подследственный

бородой оброс.

…А Мадонна шла по Иудее!

В платьице, застиранном до сини,

Шла Она с котомкой за плечами,

С каждым шагом становясь красивей,

С каждым вздохом делаясь печальней,

Шла, платок на голову набросив, –

Всех земных страданий средоточьем.

И уныло брёл за Ней Иосиф,

Убежавший славы Божий отчим…

Аве Мария…

Упекли пророка в республику Коми,

А он и перекинься башкою в лебеду.

А следователь-хмурик получил в месткоме

Льготную путевку на месяц в Теберду.

…А Мадонна шла по Иудее!

Оскользаясь на размокшей глине,

Обдирая платье о терновник,

Шла Она и думала о Сыне

И о смертных горестях Сыновних.

Ах, как ныли ноги у Мадонны,

Как хотелось всхлипнуть по-ребячьи!..

А вослед Ей ражие долдоны

Отпускали шутки жеребячьи.

Аве Мария…

Грянули впоследствии всякие хренации,

Следователь-хмурик на пенсии в Москве,

А справочку с печатью о реабилитации

Выслали в Калинин пророковой вдове.

…А Мадонна шла по Иудее!

И всё легче, тоньше, всё худее

С каждым шагом становилось тело…

А вокруг шумела Иудея

И о мёртвых помнить не хотела.

Но ложились тени на суглинок,

И таились тени в каждой пяди, –

Тени всех бутырок и треблинок,

Всех измен, предательств и распятий…

Аве Мария!..

1966–1969

Признание в любви

«Люди, я вас любил – будьте бдительны!»

Юлиус Фучик (любимая цитата советских пропагандистов)

Я люблю вас – глаза ваши, губы и волосы,

Вас, усталых, что стали до времени старыми,

Вас, убогих, которых газетные полосы

Ежедневно бесстыдными славят фанфарами!

Сколько раз вас морочали, мяли, ворочали,

Сколько раз соблазняли соблазнами тщетными…

И как черти вы злы, и как ветер

отходчивы, И – скупцы! – до чего ж вы бываете щедрыми!

Она стоит – печальница

Всех сущих на земле,

Стоит, висит, качается

В автобусной петле.

А может, это поручни…

Да, впрочем, все равно!

И спать ложилась – к полночи,

И поднялась – темно.

Всю жизнь жила – не охала,

Не кляла белый свет.

Два сына было – сокола,

Обоих нет как нет!

Один погиб под Вислою,

Другого хворь свела!

Она лишь зубы стиснула –

И снова за дела.

А мужа в Потьме льдиною

Распутица смела.

Она лишь брови сдвинула –

И снова за дела.

А дочь в больнице с язвою,

А сдуру запил зять…

И, думая про разное, –

Билет забыла взять.

И тут один – с авоською

И в шляпе, паразит! –

С ухмылкою со свойскою

Геройски ей грозит!

Он палец указательный

Ей чуть не в нос сует:

– Какой, мол, несознательный,

Еще, мол, есть народ!

Она хотела высказать:

– Задумалась, прости!

А он, как глянул искоса,

Авоську сжал в горсти

И – на одном дыхании

Сто тысяч слов подряд!

(«Чем в шляпе – тем нахальнее!» –

Недаром говорят!)

Он с миною канальскою

Гремит на весь вагон,

Что с кликой, мол, китайскою

Стакнулся Пентагон!

Мы во гребне истории,

Нам душат в лоб шторма,

А есть еще, которые

Все хочут задарма!

Мы – конец истории,

Без нас бы мир ослаб!

А есть еще, которые

Все хочут цап-царап!

Ты, мать, пойми: неважно нам,

Что дурость – твой обман.

Но – фигурально – кажному

Залезла ты в карман!

Пятак – монетка малая,

Ей вся цена – пятак,

Но с неба каша манная

Не падает за так!

Она любому лакома,

На кашу кажный лих!..

И тут она заплакала,

И весь вагон затих.

Стоит она – печальница

Всех сущих на земле,

Стоит, висит, качается

В автобусной петле.

Бегут слезинки скорые,

Стирает их кулак…

И вот вам – вся история,

И ей цена – пятак!

Я люблю вас – глаза ваши,

губы и волосы,

Вас, усталых, что стали до времени

старыми,

Вас, убогих, которых

газетные полосы

Ежедневно бесстыдными славят

фанфарами.

И пускай это время в нас ввинчено

штопором,

Пусть мы сами почти до предела

заверчены, Но оставьте, пожалуйста,

бдительность «операм»!

Я люблю вас, люди!

Будьте ж доверчивы!

1972

«Я доехал до Покровского скверика и спустился по Колпачному вниз к зданию ОВИРа… Человек со стёртым лицом сказал мне:

– Вот вы хотите выехать за границу с советским паспортом. Ну как же мы можем позволить выехать за границу с советским паспортом, когда вы здесь у нас в стране занимаетесь враждебной пропагандой, а вы хотите, чтобы мы вас отправили за границу как представителя Советского Союза… Но у вас есть ещё другой выход… Вы можете подать заявление на выезд в Израиль, и я думаю, что мы вам дадим разрешение.

Я сказал:

– Собственно говоря, вы мне предлагаете выход из гражданства?

Он сказал:

– Я вам ничего не предлагаю, я просто говорю о том, что есть такая возможность.

Я не помню лица этого человека, но разговор этот я запомнил, пожалуй, навсегда, до конца своих дней. И после этого свидания я написал песню…»

(Из передачи на радио «Свобода» от 23 августа 1975 года)

Песня об отчем доме

Ты не часто мне снишься, мой Отчий Дом,

Золотой мой, недолгий век.

Но всё то, что случится со мной потом, –

Всё отсюда берёт разбег!

Здесь однажды очнулся я, сын земной,

И в глазах моих свет возник.

Здесь мой первый гром говорил со мной,

И я понял его язык.

Как же странно мне было, мой Отчий Дом,

Когда Некто с пустым лицом

Мне сказал, усмехнувшись, что в доме том

Я не сыном был, а жильцом.

Угловым жильцом, что копит деньгу –

Расплатиться за хлеб и кров.

Он копит деньгу, и всегда в долгу,

И не вырвется из долгов!

– А в сыновней верности в мире сём

Клялись многие – и не раз! –

Так сказал мне Некто с пустым лицом

И прищурил свинцовый глаз.

И добавил:

– А впрочем, слукавь, солги –

Может, вымолишь тишь да гладь!..

Но уж если я должен платить долги,

То зачем же при этом лгать?!

И пускай я гроши наскребу с трудом,

И пускай велика цена –

Кредитор мой суровый, мой Отчий Дом,

Я с тобой расплачусь сполна!

Но когда под грохот чужих подков

Грянет свет роковой зари –

Я уйду, свободный от всех долгов,

И назад меня не зови.

Не зови вызволять тебя из огня,

Не зови разделить беду.

Не зови меня!

Не зови меня…

Не зови –

Я и так приду!

<Декабрь 1972?>

Опыт отчаянья

Мы ждём и ждём гостей нежданных,

И в ожиданье

Ни гугу!

И всё сидим на чемоданах,

Как на последнем берегу.

И что нам малые утраты

На этом горьком рубеже,

Когда обрублены канаты

И сходни убраны уже?

И нас чужие дни рожденья

Кропят солёною росой,

У этой –

Зоны отчужденья,

Над этой –

Взлётной полосой!

Прими нас, Господи, незваных,

И силой духа укрепи!

Но мы сидим на чемоданах,

Как пёс дворовый на цепи!

И нет ни мрака, ни прозренья,

И ты не жив и не убит.

И только рад, что есть – презренье,

Надёжный лекарь всех обид.

<Декабрь 1972>

«…Я живу в таком жутком посёлке у метро «Аэропорт», на улице Черняховского, где все друг про друга всё знают, как в андерсеновской сказке: какой суп у кого варится. Поэтому ко мне очень, в последние дни особенно, подходит ужасное количество народу, и все спрашивают: «Правда ли, что вы крестились?» Я им говорю: «Собственно говоря, почему вас это так занимает?» Они говорят: «Ну как же? Это так интересно…» Я говорю: «Ну вот, вы знаете, я два года как поручик Киже, не имею лица и фигуры… Вас никогда не интересовало, а на что я существую? Почему вас так заинтересовал вопрос – крестился ли я?» Они говорят: «Ну вы знаете, это такое всё-таки экстраординарное событие». Тогда я отвечаю, что я действительно крестился, что истинно. Когда они спрашивают, почему я это сделал, то я сначала пытался объяснять, потом решил, что объяснять слишком долго, и на вопрос решил отвечать: «Так мне было нужно». Так проще всего».

(Фонограмма)

Священная весна

Собирались вечерами зимними,

Говорили то же, что вчера…

И порой почти невыносимыми

Мне казались эти вечера.

Обсуждали все приметы искуса,

Превращали – в сложность – простоту,

И моя Беда смотрела искоса

На меня – и мимо, в пустоту.

Этим странным взглядом озадаченный,

Тёмным взглядом, как хмельной водой,

Столько раз обманутый удачами,

Обручился я с моей Бедой!

А зима всё длилась, всё не таяла,

И, пытаясь одолеть тоску, –

Я домой, в Москву, спешил из Таллина,

Из Москвы – куда-то под Москву.

Было небо вымазано суриком,

Белую позёмку гнал апрель…

Только вдруг, – прислушиваясь к сумеркам,

Услыхал я первую капель.

И весна, священного священнее,

Вырвалась внезапно из оков!

И простую тайну причащения

Угадал я в таянье снегов.

А когда в тумане, будто в мантии,

Поднялась над берегом вода, –

Образок Казанской Божьей Матери

Подарила мне моя Беда!

…Было тихо в доме. Пахло солодом.

Чуть скрипела за окном сосна.

И почти осенним звонким золотом

Та была пронизана весна!

Та весна – Прощенья и Прощания,

Та, моя осенняя весна,

Что дразнила мукой обещания

И томила. И лишала сна.

Словно перед дальнею дорогою,

Словно – в темень – угадав зарю,

Дар священный твой ладонью трогаю

И почти неслышно говорю:

– В лихолетье нового рассеянья,

Ныне и вовеки, навсегда,

Принимаю с гордостью Спасение

Я – из рук Твоих – моя Беда!

<1973?>

Вечерние прогулки

Маленькая поэма

Владимиру Максимову

1

Бывали ль вы у Спаса-на-Крови?

Там рядом сад с дорожками.

И кущи.

Не прогуляться ль нам, на сон грядущий,

И поболтать о странностях любви?

Смеркается.

Раздолье для котов.

Плывут косые тени по гардине,

И я вам каюсь, шёпотом, в гордыне,

Я чёрт-те в чём покаяться готов!

Пора сменить – уставших – на кресте,

Пора надеть на свитер эполеты

И хоть под старость выбиться в поэты,

Чтоб ни словечка больше в простоте!

Допустим, этак:

Медленней, чем снег,

Плывёт усталость – каменная птица.

Как сладко всем в такую полночь спится!

Не спит – в часах – песочный человек.

О, этот вечно-тающий песок,

Немолчный шелест времени и страха!

О Парка, Парка, сумрачная пряха,

Повремени, помедли хоть часок!..

А ловко получается, шарман!

О, как же эти «О!» подобны эху…

Но, чёрт возьми, ещё открыт шалман!

Вы видите, ещё открыт шалман!

Давайте, милый друг,

Зайдём в шалман!

Бессмертье подождёт, ему не к спеху!

2

Ах, шалман, гуляй, душа,

Прочь, унынье чёрное!

Два учёных алкаша

Спорят про учёное:

– Взять, к примеру, мю-мезон:

Вычисляй и радуйся!

Но велик ли в нем резон

В рассужденьи градуса?..

Ух, шалман,

Пари, душа!

Лопайтесь, подтяжки!

Работяга не спеша

Пьёт портвейн из чашки.

– Все грешны на свой фасон,

Душу всем изранили!

Но уж если ты мезон,

То живи в Израиле!..

Ну, шалман!

Ликуй, душа!

Света! Света! Светочка!

До чего же хороша,

Как в бутылке веточка!

Света пиво подает

И смеётся тоненько.

Три – пустые – достаёт

Света из-под столика.

– Это, Света, на расчёт

И вперёд – в начало!..

Работяга, старый чёрт,

Машет ручкой:

– Чао!..

Вот он встал, кудлатый чёрт,

Пальцами шаманя.

Уваженье и почёт

Здесь ему, в шалмане!

3

Он, подлец, – мудрец и стоик,

Он прекрасен во хмелю!

Вот он сел за крайний столик

К одинокому хмырю.

– Вы, прошу простить, партейный?

Подтвердите головой!..

Хмырь кивает.

Работяга улыбается:

– Так и знал, что вы партейный.

Но заходите в питейный –

И по линии идейной

Получаетесь, как свой!

Эй, начальство!

Света, брызни!

Дай поярче колорит!..

– Наблюдение из жизни! –

Работяга говорит.

И, окинув взглядом тесный

Зал на сто семнадцать душ,

Он, уже почти что трезвый,

Вдруг понёс такую чушь!..

4

– На троллейбусной остановке

Все толпятся у самой бровки,

И невесело, как в столовке,

На троллейбусной остановке.

Хоть и улица, – а накурено,

И похожи все на Никулина –

Ну, того, что из цирка, клоуна, –

Так же держатся люди скованно.

Но попробуй у них спроси:

«Где тут очередь на такси?!»

А где очередь на такси,

Там одни «пардон» и «мерси».

Там грузины стоят с корзинками

И евреи стоят с грузинками,

И глядят они вслед хитро

Тем, кто ехать решил в метро.

И вдогонку шипят: «Ай-вай!..»

Тем, кто топает на трамвай.

А трамвайная остановка –

Там особая обстановка:

«Эй, ты – в брючках, пшено, дешёвка,

Ты отчаливай, не форси!

Тут трамвайная остановка,

А не очередь на такси!..»

И, платком заместо флага

Сложный выразив сюжет,

Наш прелестный работяга

Вдруг пропел такой куплет:

– А по шоссе, на Калуги и Луги,

В дачные царства, в казённый уют,

Мчатся в машинах народные слуги,

Мчатся – и грязью народ обдают!..

5

У хмыря – лицо как тесто,

И трясётся голова.

Но приятный гром оркестра

Заглушил его слова.

Был оркестр из настоящих

Трёх евреев, первый сорт!

А теперь упрятан в ящик

Под названием «Аккорд».

И ведёт хозяйство это

Ослепительная Света.

И пускает, в цвет моменту,

Отобрав из сотни лент,

Соответственную ленту

В соответственный момент.

Вот сперва завыли трубы:

Всё, мол, в жизни трын-трава!..

У хмыря трясутся губы

И трясётся голова.

Вот – поддал ударник жару,

Показал, бродяга, класс!

А уж после – под гитару

Произнёс нахальный бас:

– Доля, доля, злая доля,

Протрубила б ты отбой!

Сверху небо, снизу поле,

Посерёдке – мы с тобой.

Мы с тобою посерёдке,

Ты – невеста,

Я – жених.

Нам на личность по селёдке

И пол-литра на двоих.

Мы культурно свет не застим,

Взять судьбу не можем в толк.

И поёт нам: «С новым счастьем!»

Наш парторг – тамбовский волк.

Он поёт – один в гордыне,

Как свидетель на суде:

«С новым счастьем, молодые,

И с успехами в труде!..

И чтоб первенец загукал,

Как положено в семье,

Вам партком отводит угол

В обще…»

…Тут, увы, заело ленту –

Отслужила, видно, срок.

Но, опять же в цвет моменту,

Грянул бойкий тенорок:

– Чтобы очи мои повылазили,

Чтоб не видеть мне белого дня!

Напридумали Лазари лазеры

И стараются кончить меня!..

И шалман зашёлся смехом,

Загудел, завыл шалман.

И, частушке вторя эхом,

Об стакан гремит стакан.

6

Света, Света, добрый друг,

Что же ты замолкла вдруг?

Где твой Лазарь, где твой милый,

Завбуфетом в цвете лет?!

Он убит – и взят могилой,

Как сказал один поэт.

Брал он скромно, брал по праву,

Брал не с верхом, а в очко:

Было – заму,

Было – заву,

Было всем на молочко…

Уносите, дети, ноги,

Не ходите, дети, в лес, –

В том лесу живет в берлоге

Лютый зверь – Обехаэс!..[4]

Всем влепили мелочишку,

Всё равно что за прогул.

Только Лазарь принял «вышку»,

Даже глазом не моргнул…

Точно так же, как когда-то

Не моргнул и глазом он,

Когда гнал его, солдата,

Дезертир из школы вон –

Мол, не так он учит деток,

Подозрительный еврей,

Мол, не славит пятилеток,

А долдонит про царей.

Заседанье педсовета

Подвело всему итог…

С ним ушла тогда и Света –

Физкультурный педагог.

Что ты, что ты, что ты, что ты,

Что ты видишь сквозь туман?

Как мотались без работы?

Как устроились в шалман?

Как, без голоса, кричала

В кислом зале горсуда?..

Эй, не надо всё сначала,

Было – сплыло навсегда!

Было – сплыло…

Тут линяет гром оркестра –

Мал в шалмане габарит.

И опять, оркестра вместо,

Работяга говорит

(А в руке гуляет кружка

И смеётся левый глаз):

– Это всё была петрушка,

А теперь пойдёт рассказ!

7

Мы гибли на фронте,

Мы хрипли в комбеде.

А вы нас вели

От победы к победе!

Нам бабы кричали:

«Водицы попейте!

Умойтесь, поешьте,

Поспите хоть ночку!»

А вы нас вели

От победы к победе,

И пуля свинцовая

Ставила точку!

Мы землю долбили,

Мы грызли железо,

Мы грудь подставляли

Под дуло обреза.

А вы, проезжая

В машине «Победе»,

В окно нам кричали:

«Достройте!.. Добейте!..»

И мы забывали

О сне и обеде,

И вы нас вели

От победы к победе!

А вы:

«Победы» меняли на «Волги»,

А после:

«Волги» меняли на «ЗИМы»,

А после:

«ЗИМы» меняли на «Чайки»,

А после:

«Чайки» меняли на «ЗИЛы»…

А мы надрывались,

Долбили, грузили!

И вот уже руки

Повисли, как плети,

И ноги не ходят,

И волосы седы.

А вы нас вели

От победы к победе.

И тосты кричали

Во славу победы:

«Ну, пусть не сегодня,

Так – завтра, так – в среду!

Достройте!.. Добейте!..

Дожмём!.. Приурочим!..»

А мы, между прочим,

А мы, между прочим,

Давно – положили –

На вашу победу!..

8

Хмырь зажал рукою печень,

Хмырь смертельно побледнел.

Даже хмырь – и тот не вечен,

Есть для каждого предел.

Работяга (в кружке пена),

Что ж ты, дьявол, совершил?

Ты ж действительного члена

Нашу партию лишил!

И пленительная Света,

Сандалетами стуча,

Срочно стала из буфета

Вызывать в шалман врача…

9

Какая ночь! Как улицы тихи!

Двенадцать на часах Аэрофлота.

И кажется – дойдёшь до поворота

И потекут бессмертные стихи!

<1973?>

Когда я вернусь

Когда я вернусь…

Ты не смейся – когда я вернусь,

Когда пробегу, не касаясь земли,

по февральскому снегу,

По еле заметному следу – к теплу

и ночлегу – И, вздрогнув от счастья,

на птичий твой зов оглянусь, –

Когда я вернусь.

О, когда я вернусь!..

Послушай, послушай, не смейся,

Когда я вернусь

И прямо с вокзала, разделавшись круто

с таможней,

И прямо с вокзала – в кромешный,

ничтожный, раёшный –

Ворвусь в этот город, которым казнюсь

и клянусь,

Когда я вернусь.

О, когда я вернусь!..

Когда я вернусь,

Я пойду в тот единственный дом,

Где с куполом синим не властно

соперничать небо,

И ладана запах, как запах

приютского хлеба,

Ударит в меня и заплещется

в сердце моём – Когда я вернусь.

О, когда я вернусь!

Когда я вернусь,

Засвистят в феврале соловьи

Тот старый мотив – тот давнишний,

забытый, запетый.

И я упаду, побеждённый своею победой,

И ткнусь головою, как в пристань,

в колени твои!

Когда я вернусь…

А когда я вернусь?!

<Декабрь 1973>

Русские плачи

На степные урочища,

На лесные берлоги

Шли Олеговы полчища

По немирной дороге.

И, на марш этот глядючи,

В окаянном бессильи,

В голос плакали вятичи,

Что не стало России!

Ах, Россия, Расея –

Чем набат не веселье?

И живые, и мёртвые,

Все молчат, как немые.

Мы – Иваны Четвёртые,

Место лобное в мыле!

Лишь босой да уродливый,

Рот беззубый разиня,

Плакал в церкви юродивый,

Что пропала Россия!

Ах, Расея, Россия –

Все пророки босые!

Горькой горестью мечены

Наши беды и плачи –

От Петровской неметчины

До нагайки казачьей!

Птица вещая троечка,

Тряска вечная чёртова!

Как же стала ты, троечка,

Чрезвычайкой в Лефортово?!

Ах, Россия, Расея –

Ни конца, ни спасенья!

Что ни год – лихолетие,

Что ни враль – то Мессия!

Плачет тысячелетие

По России – Россия!

Плачет в бунте и в скучности…

А попробуй спроси –

Да была ль она, в сущности,

Эта Русь на Руси?

Эта – с щедрыми нивами,

Эта – в пене сирени,

Где родятся счастливыми

И отходят в смиреньи,

Где, как лебеди, девицы,

Где под ласковым небом

Каждый с каждым поделится

Божьим словом и хлебом.

Листья падают с деревца

В безмятежные воды,

И звенят, как метелица,

Над землёй хороводы.

А за прялкой беседы,

На крыльце полосатом

Старики-домоседы

Знай дымят самосадом,

Осень в золото набрана,

Как икона в оклад…

Значит, всё это наврано, –

Лишь бы в рифму да в лад?!

Чтоб, как птицы на дереве,

Затихали в грозу,

Чтоб не знали, но верили

И роняли слезу.

Уродилась, проказница, –

Весь бы свет ей крушить,

Согрешивши – покаяться

И опять согрешить!

Барам в ноженьки кланяться,

Бить челом палачу!

…Не хочу с тобой каяться

И грешить не хочу!

Переполнена скверною

От покрышки до дна…

Но ведь где-то, наверное,

Существует – Она?!

Та – с привольными нивами,

Та – в кипеньи сирени,

Где родятся счастливыми

И отходят в смиреньи…

Птица вещая троечка,

Буйный свист под крылом!

Птица, искорка, точечка

В бездорожьи глухом!

Я молю тебя:

– Выдюжи!

Будь и в тленьи живой,

Чтоб хоть в сердце, как в Китеже,

Слышать благовест твой!..

10 апреля 1974

Мы по глобусу ползаем

Там шумят чужие города

И чужая плещется вода.

А. Вертинский

Мы по глобусу ползаем –

Полная блажь.

Что нам Новый Свет?

Что нам Старый Свет?

Всё давно подсчитано

Баш на баш.

И ставок больше нет.

А ставок больше нет как нет,

А ставок больше нет,

И нам не светит Новый Свет,

И нам не светит Старый Свет.

А сколько нам осталось лет?

А ставок больше нет.

Там шумят чужие города

И чужое плещется вино…

Всё равно мы едем в никуда,

Так не всё ль равно?

Ничего – это гурнышт[5], и здесь и там,

И пора идти покупать билет.

Я бы отдал всё… Только что я отдам,

Если ставок больше нет?

А ставок больше нет как нет,

А ставок больше нет,

И нам не светит Новый Свет,

И нам не светит Старый Свет.

А сколько нам осталось лет?

А ставок больше нет.

Тишина сомкнётся, как вода,

Только ветер постучит в окно.

Всё равно мы едем в никуда,

Так не всё ль равно?

Вот шарик запрыгал, вертлявый бес.

Угадать бы – какой он выберет цвет?

Только мы не играем на интерес,

Ибо ставок больше нет.

А ставок больше нет как нет,

А ставок больше нет,

И нам не светит Новый Свет,

И нам не светит Старый Свет.

А сколько нам осталось лет?

А ставок больше нет.

Понесут, как лошади, года.

Кто предскажет, что нам суждено?

Всё равно мы едем в никуда,

Так не всё ль равно?

<1974>

Марш мародёров

Упали в сон победители

И выставили дозоры.

Но спать и дозорным хочется,

А прочее – трын-трава!

И тогда в покорённый город

Вступаем мы – мародёры,

И мы диктуем условия

И предъявляем права!

Слушайте марш мародёров!

(Скрип сапогов по гравию!)

Славьте нас, мародёров,

И веселую нашу армию!

Слава! Слава! Слава нам!

Спешат уцелевшие жители,

Как мыши, забиться в норы.

Девки рядятся старухами

И ждут благодатной тьмы.

Но нас они не обманут,

Потому что мы – мародёры,

И покуда спят победители,

Хозяева в городе – мы!

Слушайте марш мародёров!..

Двери срывайте с петель,

Тащите ковры и шторы,

Всё пригодится – и денежки,

И выпивка, и жратва!

Ах, до чего же весело

Гуляем мы, мародёры,

Ах, до чего же веские

Придумываем слова!

Слушайте марш мародёров!..

Сладко спят победители.

Им снятся златые горы,

Им снится знамя Победы,

Рябое от рваных дыр.

А нам и поспать-то некогда,

Потому что мы – мародёры.

Но, спятив с ума от страха,

Нам – рукоплещет мир!

Слушайте марш мародёров!..

И это ещё не главное.

Главного вы не видели.

Будет утро и солнце

В праздничных облаках.

Горнист протрубит побудку,

Сон стряхнут победители

И увидят, что знамя Победы

Не у них, а у нас в руках!

Слушайте марш… Марш…

И тут уж нечего спорить.

Пустая забава – споры.

Когда улягутся страсти

И развеется бранный дым,

Историки разберутся –

Кто из нас мародёры,

А мы-то уж им подскажем!

А мы-то уж их просветим!

Слушайте марш победителей!

Играют оркестры марши

Над пропастью плац-парада.

Девки машут цветами.

Строй нерушим и прям.

И стало быть – всё в порядке!

И стало быть, всё, как надо –

Вам, мародерам, пуля!

А девки и марши – нам!

Слушайте марш победителей!

(Скрип сапогов по гравию!)

Славьте нас, победителей,

И великую нашу армию!

Слава! Слава!! Слава нам!!!

<1974?>

Прощание славянки

Снова даль предо мной неоглядная,

Ширь степная и неба лазурь.

Не грусти ж ты, моя ненаглядная,

И бровей своих тёмных не хмурь!

Вперёд,

За взводом взвод!

Труба боевая зовёт!

Пришёл из ставки

Приказ к отправке,

И значит, нам пора в поход!

В утро дымное, в сумерки ранние,

Под смешки и под пушечный «бах»,

Уходили мы в бой и в изгнание

С этим маршем на пыльных губах.

Вперёд,

За взводом взвод!

Труба боевая зовёт!

Пришёл из ставки

Приказ к отправке,

И значит, нам пора в поход!

Не грустите ж о нас, наши милые,

Там, далёко, в родимом краю!

Мы всё те же домашние, мирные,

Хоть шагаем в солдатском строю.

Вперёд,

За взводом взвод!

Труба боевая зовёт!

Пришёл из ставки

Приказ к отправке,

И значит, нам пора в поход!

Будут зори сменяться закатами,

Будет солнце катиться в зенит.

Умирать нам, солдатам, – солдатами,

Воскресать нам – одетым в гранит!

Вперёд,

За взводом взвод!

Труба боевая зовёт.

Пришёл из ставки

Приказ к отправке,

И, значит, нам пора в поход!

<1974>

«Я решил написать цикл, – несмотря на свое христианское вероисповедование, я написал… решил написать цикл почти языческих заклинаний. Ну, так сказать, языческое заклинание добра и зла».

(Фонограмма)

Заклинание добра и зла

Здесь в окне, по утрам, просыпается свет,

Здесь мне всё, как слепому,

на ощупь знакомо…

Уезжаю из дома!

Уезжаю из дома!

Уезжаю из дома, которого нет.

Это дом и не дом. Это дым без огня.

Это пыльный мираж или Фата-Моргана.

Здесь Добро в сапогах, рукояткой нагана

В дверь стучало мою, надзирая меня.

А со мной кочевало беспечное Зло,

Отражало вторженья любые попытки,

И кофейник с кастрюлькой

на газовой плитке

Не дурили и знали своё ремесло.

Всё смешалось – Добро, Равнодушие, Зло.

Пел сверчок деревенский в московской

квартире.

Целый год благодати

в безрадостном мире –

Кто из смертных не скажет,

что мне повезло?!

И пою, что хочу, и кричу, что хочу,

И хожу в благодати, как нищий в обновке.

Пусть движенья мои в этом

платье неловки –

Я себе его сам выбирал по плечу!

Но Добро, как известно, на то и Добро,

Чтоб уметь притвориться

и добрым, и смелым,

И назначить, при случае, чёрное – белым,

И весёлую ртуть превращать в серебро.

Всё причастно Добру,

Всё подвластно Добру.

Только с этим Добрынею взятки не гладки.

И готов я бежать от него без оглядки

И забиться, зарыться в любую нору!..

Первым сдался кофейник:

Его разнесло,

Заливая конфорки и воздух поганя…

И Добро прокричало, гремя сапогами,

Что во всём виновато беспечное Зло!

Представитель Добра к нам пришёл поутру,

В милицейской (почудилось мне) плащ-палатке…

От такого попробуй – сбеги без оглядки,

От такого поди-ка заройся в нору!

И сказал Представитель, почтительно-строг,

Что дела выездные решают в ОВИРе,

Но что Зло не прописано в нашей квартире

И что сутки на сборы – достаточный срок!

Что ж, прощай, моё Зло!

Моё доброе Зло!

Ярым воском закапаны строчки в псалтыри.

Целый год благодати в безрадостном мире –

Кто из смертных не скажет, что мне повезло!

Что ж, прощай и – прости!

Набухает зерно.

Корабельщики ладят смолёные доски.

И страницы псалтыри – в слезах, а не в воске,

И прощальное в кружках гуляет вино!

Я растил эту ниву две тысячи лет –

Не пора ль поспешить к своему урожаю?!

Не грусти!

Я всего лишь навек уезжаю

От Добра и из дома –

Которого нет!

14 июня 1974

«Но вот мы прилетели в Вену, нас встретил на аэродроме представитель норвежского посольства. И три дня в Вене мы провели в резиденции норвежского посла – господина Лунде, который был чрезвычайно любезен и говорил, между прочим, превосходно по-русски, что как бы облегчило и сделало постепенным наш переход к иноязычию.

Потом – Франкфурт. Знакомство и встреча с новыми и старыми друзьями, концерт в редакции «Посева», бесконечные разговоры, интервью… После короткой остановки в Копенгагене… мы будем в Осло, где хорошая погода, где ждут друзья… Самолёт совершает посадку, и вот… Ну конечно же, они нас встречают! Виктор Спарре со своею прелестной женой Озе Марией, с дочками и вместе с ними множество корреспондентов… Тут же, на аэродроме, не успев ещё как следует поздороваться со всеми встречающими, я даю своё первое в Норвегии интервью».

«Что у вас на Охте и на Лахте…»

Что у вас на Охте и на Лахте?

Как вам там живётся-суетится?

А у нас король ушёл на яхте

И сказал, что скоро возвратится.

Он работал до седьмого пота,

Он водою запивал облатки.

Это очень трудная работа –

Королевство содержать в порядке.

Накорми-ка подданных, одень-ка!

Чтоб всегда, как в школе перемена,

К Рождеству у каждого индейка,

А уж [выпить] – это непременно.

<Из «Норвежского дневника», 7 июля 1974>

«Это вовсе не дом – Храм…»

Это вовсе не дом – Храм!

И не просто корабль – «Фрам»!

Эй! Увитые эполетьем

Адмиралы и шкипера!

Ниже головы перед этим

Всем народам и всем столетьям

Даром мужества и добра!

Норвегия, 1974

«Посошок бы выпить на дорожку…»

Посошок бы выпить на дорожку,

Только век, к несчастью, не такой.

Втиснуться б ногою на подножку,

Ухватить бы поручень рукой!

И плевать, что, боль свою осиля,

Мы твердим, что горе не беда…

Долго ль уходить тебе, Россия?

Долго ль уплывать тебе, Россия?

Уезжать – неведомо куда?..

<1974>

«Мы пускаем гитару, как шапку…»

Мы пускаем гитару, как шапку –

по кругу.

Кто-то против поёт,

Кто-то, кажется, за!

Пусть слова непонятны

Новому другу,

Но понятны, понятны,

понятны – глаза.

<1974>

«Нам такое прекрасное брезжится…»

Нам такое прекрасное брезжится,

И такие дали плывут…

Веком беженцев, веком беженцев

Наш XX век назовут.

Рождество, Рождество, Рождество!

Вот куда привело торжество

Нас из Чили, Сайгона и Бежицы.

Как справляется там Рождество?

Впрочем, что нам искать тождество!

Мы тождественны в главном:

Мы – беженцы!

Мы бежали от подлых свобод,

И назад нам дорога заказана.

Мы бежали от пошлых забот –

Быть такими, как кем-то приказано!

В этом мире Великого Множества

Рождество зажигает звезду.

Только мне почему-то неможется,

Всё мне колется что-то и ёжится,

И никак я себя не найду!

И, немея от вздорного бешенства,

Я гляжу на чужое житьё…

И полосками паспорта беженца

Перекрещено сердце моё.

Норвегия, 1974

«И вот я иду по главной улице главного города этой страны – Норвегии, которая стала моей новой страной. И всё мне здесь ещё непонятно, я ещё почти глухонемой, я чувствую себя немножко контуженным. Потому что я не понимаю, о чём говорят проходящие мимо меня люди, над чем они смеются…»

(Фонограмма)

«В этой странной стране Манекении…»

В этой странной стране Манекении

Есть свои недотёпы и гении,

Есть могучие, есть увечные,

Джентльмены есть и убийцы…

Только сердца нет человечьего,

Что однажды может разбиться.

<1974>

«А было недавно, а было давно…»

А было недавно, а было давно,

А даже могло и не быть…

Как много, на счастье, нам помнить дано,

Как много, на счастье, забыть!..

В тот год окаянный, в той чёрной пыли,

Омытые морем кровей,

Они уходили не с горстью земли,

А с мудрою речью своей.

И в старый-престарый прабабкин ларец

Был каждый запрятать готов

Не ветошь давно отзвеневших колец,

А строчки любимых стихов.

А их увозили – пока – корабли,

А их волокли поезда…

И даже подумать они не могли,

Что это «пока» – навсегда.

И даже представить они не могли,

Что в майскую ночь, наугад,

Они, прогулявшись по рю Риволи,

Потом не свернут на Арбат.

И в дым [перекрёстков], навстречу судьбе,

И в склон переулков речных,

Где нежно лицо обжигают тебе

Лохмотья черёмух ночных.

Ну, ладно, и пусть ни двора, ни кола,

И это – Париж, не Москва.

Ты в окна гляди, как глядят в зеркала,

И слушай шаги, как слова.

Я кланяюсь низко сумевшим сберечь,

Ронявшим легко, невзначай

Простые слова расставаний и встреч:

«О, здравствуй, мой друг!», «О, прощай!».

Вы их сохранили, вы их сберегли,

Вы их пронесли сквозь года!..

И снова уходят в туман корабли

И плачут во тьме поезда…

И в наших вещах не звенит серебро,

И путь наш всё так же суров.

Мы помним слова «Благодать» и «Добро»

И строчки всё тех же стихов.

Поклонимся ж низко парижской родне,

Нью-йоркской, немецкой,

английской родне,

И скажем: «Спасибо, друзья!

Вы русскую речь закалили в огне,

В таком нестерпимом и жарком огне,

Что жарче придумать нельзя!»

И нам её вместе хранить и беречь,

Лелеять родные слова.

А там, где жива наша русская речь,

Там – вечно – Россия жива!

<1974>

«…За время моего пребывания в Израиле я дал восемнадцать концертов… Слушало меня больше четырнадцати тысяч человек… Побывал я в тринадцати городах. И все эти города, по существу, отвоеваны у пустыни. Все эти города построены, как детские сказочные домики, построены на песке. И когда я ездил, я всё время думал о том, как это странно, как ‹…› люди здесь отвоевали песок, отвоевали пустыню, завоевали её, завоевали место себе здесь…»

(Из передачи на радио «Свобода» от 28 декабря 1975 года)

Песок Израиля

Вспомни –

На этих дюнах, под этим небом,

Наша – давным-давно – началась судьба

С пылью дорог изгнанья и с горьким хлебом…

Впрочем, за это тоже:

– Тодá рабá![6]

Только

Ногой ты ступишь на дюны эти,

Болью – как будто пулей – прошьёт висок,

Словно из всех песочных часов на свете

Кто-то сюда веками свозил песок!

Видишь –

Уже светает над краем моря,

Ветер далёкий благовест к нам донёс,

Волны подходят к дюнам, смывая горе,

Сколько уже намыто утрат и слёз?!

Сколько

Утрат, пожаров и лихолетий?

Скоро ль сумеем им подвести итог?!

Помни –

Из всех песочных часов на свете

Кто-то сюда веками свозил песок!

<1975>

Бирюльки

Авангардный этюд

Иси`дор пришел на седер,

Принёс он мацу и сидр.

Но был у хозяйки сеттер –

И его боялся Исидор.

Хозяйка пропела:

– Иси-и-и-дор!

И сеттер понял:

– Иси!

Пропали маца и сидр,

А Исидор сказал:

– Мерси!

А сидр вылакал сеттер,

И, узнав по запаху сидр,

Сказала хозяйка:

– На седер

Не приносят сидр, Исидор!

<1975?>

Вечный транзит

Посошок напоследок,

Всё равно, что вода.

То ли – так,

То ли – этак,

Мы уйдём в никуда.

Закружим суховеем

Над распутицей шпал.

Оглянуться не смеем,

Оглянулся – пропал!

И всё мы себя подгоняем – скорее!

Всё путаем Ветхий и Новый Завет.

А может быть, хватит мотаться, евреи,

И так уж мотались две тысячи лет?!

Мы теперь иностранцы.

Нас бессмертьем казнит

Пересадочных станций

Бесконечный транзит.

И как воинский рапорт –

Предотъездный свисток…

Кое-кто – на Восток,

Остальные – на Запад!

Под небом Австралий, Италий, Германий

Одно не забудь

(И сегодня, и впредь!),

Что тысячу тысяч пустых оправданий –

Бумаге – и той – надоело терпеть!

Паровозные встречи –

Наша боль про запас.

Те, кто стали далече, –

Вспоминают ли нас?

Ты взгляни – как тоскует

Колесо на весу…

А кукушка кукует

В подмосковном лесу!

Ну что ж, волоки чемодан, не вздыхая,

И плакать не смей, как солдат на посту.

И всласть обнимай своего вертухая

Под вопли сирен на Бруклинском мосту.

Вот и канули в Лету

Оскорбленье и вой.

Мы гуляем по свету,

Словно нам не впервой!

Друг на друга похожи,

Мимо нас – города…

Но Венеция дожей –

Это всё-таки да!

В каналах вода зелена нестерпимо,

И ветер с лагуны пронзительно сер.

– Вы, братцы, из Рима?

– Из Рима, вестимо!

– А я из-под Орши! – сказал гондольер.

О, душевные травмы,

Горечь горьких минут!

Мы-то думали:

Там вы.

Оказались – и тут.

И живём мы, не смея

Оценить благодать:

До холмов Иудеи

Как рукою подать!

А может, и впрямь мы, как те лицедеи,

Что с ролью своей навсегда не в ладах?!

И были нам ближе холмы Иудеи –

На Старом Арбате, на Чистых прудах!

Мы, как мудрые совы,

Зорко смотрим во тьму.

Даже сдаться готовы –

Да не знаем кому!

С горя вывесим за борт

Перемирья платок,

Скажем:

Запад есть Запад,

А Восток есть Восток!

И всё мы себя подгоняем:

– Скорее!

Всё ищем такой очевидный ответ,

А может быть, хватит мотаться, евреи,

И так уж мотались две тысячи лет?!

<1975>

Блюз для мисс Джейн

Голос, голос.

Ну что за пленительный голос.

Он как будто расшатывал обручи глобуса

И летел звездопадом над линией фронта.

Мисс Фонда?

Там, в Сайгоне, прицельным огнём протараненном,

Где всевластна пальба и напрасна мольба,

В эту ночь вы, должно быть, сидите над раненым

И стираете кровь с опалённого лба?

А загнанных лошадей пристреливают,

А загнанных лошадей пристреливают

В сторонке, там, за деревьями,

Где кровью земля просолена.

А загнанных лошадей пристреливают,

А загнанных лошадей пристреливают,

Хотя бы просто из жалости.

А жалеть-то ещё позволено?

Вас, как прежде, восторженно хвалят газетчики:

То статья, то цветное московское фото.

Как прекрасны глаза ваши, губы и плечики,

Мисс Фонда!

И досужая публика жадно и тупенько

Будет в снимках выискивать тайное, личное.

А с носилок девчоночья падает туфелька.

Ничего, что одна, ведь другая-то лишняя.

А загнанных лошадей пристреливают,

А загнанных лошадей пристреливают

В сторонке, там, за деревьями,

Где кровью земля просолена.

А загнанных лошадей пристреливают,

А загнанных лошадей пристреливают,

Хотя бы просто из жалости.

А жалеть-то ещё позволено?

Дальнобойные бахают слитно и сытно,

Топят лодки на помощь спешащего флота.

Неужели же вам хоть немножко не стыдно,

Мисс Фонда?

Нынче вроде не в моде алмазы и золото,

В магазине любом выбирайте свободно.

Нынче носят бижу из серпа и из молота:

Хоть не очень красиво,

но дьявольски модно.

А загнанных лошадей пристреливают,

А загнанных лошадей пристреливают

В сторонке, там, за деревьями,

Где кровью земля просолена.

А загнанных лошадей пристреливают,

А загнанных лошадей пристреливают,

Хотя бы просто из жалости.

А жалеть-то ещё позволено?

Что ж, не будем корить вероломную моду.

Лишь одно постараемся помнить всегда:

Красный цвет означает не только свободу,

Красный цвет иногда ещё – краска стыда!

<1976?>

Песенка о Диком Западе, или Письмецо в Москву, переправленное с оказией

Вы на письма слёз не капайте,

И без них – душа враздрыг!

Мы живём на Диком Западе,

Что и впрямь изрядно дик!

Но не дикостью ковбойскою.

Здесь иную ткут игру:

Пьют, со смыслом, водку польскую

Под московскую икру.

Здесь, на Западе,

Распроданном

И распятом на пари,

По Парижам и по Лондонам,

Словно бесы, –

Дикари!

Околдованные стартами

Небывалых скоростей,

Оболваненные Сартрами

Всех размеров и мастей!

От безделья, от бессилия

Им всего любезней – шум!

И чтоб вновь была Бастилия,

И чтоб им идти на штурм!

Убеждать их глупо –

Тени же!

Разве что спросить тайком:

– А не били ль вас, почтеннейший,

По причинным – каблуком?!

Так что вы уж слёз не капайте,

И без них –

Душа враздрыг!

Мы живём на Диком Западе,

Что – и впрямь – изрядно дик!

<1976?>

Олимпийская сказка

…А бабушка внученьке сказку плела

Про то, как царевна в деревне жила,

Жила-поживала, не знала беды

(Придумывать песенки – много ль заботы?),

Но как-то в деревню, отстав от охоты,

Зашёл королевич – напиться воды.

Пришёл он пешком в предрассветную рань,

Увидел в окне золотую герань,

И – нежным сияньем – над чашей цветка

С фарфоровой лейкою

Чья-то рука.

С тех пор королевич не ест и не пьёт,

И странный озноб королевича бьёт,

И спит он тревожно,

И видит во сне –

Герань на своем королевском берете,

И вроде бы он, как тогда, на рассвете,

Въезжает в деревню на белом коне.

Деревья разбужены звоном копыт,

Из окон глядят удивлённые лица…

Старушка плетёт и плетёт небылицы,

А девочка – спит!..

Ей и во сне покоя нет,

И сон похож на бред,

Как будто ей не десять лет,

А десять тысяч лет!

И не по утренней росе

К реке бежит она –

А словно белка в колесе,

С утра и дотемна!

Цветов не рвёт, венков не вьёт,

Любимой куклы нет,

А всё – плывёт, плывёт, плывёт,

Все десять тысяч лет!

И голос скучный, как песок,

Как чёрствый каравай,

Ей всё твердит:

– Ещё разок!

Давай, давай, давай!

Ей не до школы, не до книг,

Когда ж подходит срок –

Пятёрки ставит ей в дневник

Послушный педагог.

И где ей взять ребячью прыть,

Когда баклуши бить?!

Ей надо – плыть. И плыть.

И плыть.

И плыть.

И первой быть!..

…А бабушка внученьке сказку плела…

Какой же сукин сын и враль

Придумал действо –

Чтоб олимпийскую медаль

В обмен – на детство?!.

Какая дьявольская власть

Нашла забаву –

При всём честном народе красть

Чужую славу?!

Чтоб только им, а не другим!

О, однолюбы!

И вновь их бессловесный гимн

Горланят трубы!..

…А бабушка сказку прядёт и прядёт,

Как свадебный праздник в столицу придёт,

Герольд королевский на башне трубит,

Пиликают скрипки,

Играют волынки…

А девочка спит.

И в лице – ни кровинки!

А девочка…

Тш-ш-ш, спит!..

<1976?>

«За чужую печаль…»

За чужую печаль

И за чьё-то незваное детство

Нам воздастся огнём и мечом

И позором вранья,

Возвращается боль,

Потому что ей некуда деться,

Возвращается вечером ветер

На круги своя.

Мы со сцены ушли,

Но ещё продолжается действо,

Наши роли суфлёр дочитает,

Ухмылку тая,

Возвращается вечером ветер

На круги своя,

Возвращается боль,

Потому что ей некуда деться.

Мы проспали беду,

Промотали чужое наследство,

Жизнь подходит к концу,

И опять начинается детство,

Пахнет мокрой травой

И махорочным дымом жилья,

Продолжается действо без нас,

Продолжается действо,

Продолжается боль,

Потому что ей некуда деться,

Возвращается вечером ветер

На круги своя.

<Декабрь 1977?>

Сноски

1

ПУР – политуправление. (Прим. автора.)

2

КР – контрреволюционеры; так называли осуждённых по «антисоветской» 58-й статье УК РСФСР. (Прим. сост.)

3

Не расстраивайся, не огорчайся, не унывай (идиш). (Прим. сост.)

4

ОБХСС – Отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности. (Прим. сост.)

5

Гурнышт – ничего (идиш). (Прим. сост.)

6

Тодá рабá – большое спасибо (иврит). (Прим. сост.)

Content

Александр Галич
Стихотворения

Леночка

Про маляров, истопника и теорию относительности

Городской романс

Красный треугольник

Весёлый разговор

Облака

Ошибка

Заклинание

Больничная цыганочка

Песня о прекрасной даме

Командировочная пастораль

Фарс-гиньоль

Баллада о прибавочной стоимости

Уходят друзья

Вальс, посвящённый уставу караульной службы

Левый марш

Закон природы Подражание Беранже

Ночной дозор

Старательский вальсок

Колыбельный вальс

Поезд

Предостережение

Песня про острова

Всё не вовремя

Песня о синей птице

Право на отдых, или Баллада о том, как я навещал своего брата, находящегося на излечении в психбольнице в Белых Столбах

Неоконченная песня

Смерть Ивана Ильича

Виновники найдены

Я принимаю участие в научном споре между доктором филологических наук, профессором Б. А. Бяликом и действительным членом Академии наук СССР С. Л. Соболевым по вопросу о том, может ли машина мыслить

Жуткое столетие

Песня про счастье

ЮЗ

Композиция № 27, или Троллейбусная абстракция

Прощание с гитарой

Гусарская песня

Цыганский романс

Салонный романс

Баллада о стариках и старухах, с которыми я вместе жил и лечился в санатории областного Совета профсоюзов в 110 км от Москвы

Спрашивайте, мальчики!

Песня про майора Чистова

Мы не хуже Горация

Несбывшееся (К кинофильму «Бегущая по волнам»)

Баллада о Фрези Грант (К кинофильму «Бегущая по волнам»)

Всё наладится, образуется (К кинофильму «Бегущая по волнам»)

Песня о ночном полёте

Вальс-баллада про тёщу из Иванова

Памяти Б. Л. Пастернака

Песня-баллада про генеральскую дочь

Вальс его величества, или Размышления о том, как пить на троих

Песня про несчастливых волшебников, или «Эйн, цвей, дрей!»

Баллада о том, как одна принцесса раз в два месяца приходила поужинать в ресторан «Динамо»

Век нынешний и век минувший

Песня о последней правоте

Переселение душ

Черновик эпитафии

Канарейка

Абсолютно ерундовая песня

Реквием по неубитым

«Вот пришли и ко мне седины…»

Баллада о сознательности

Желание славы

Песня о концерте, на котором я не был

Чехарда с буквами

Баллада о том, как едва не сошёл с ума директор антикварного магазина № 22 Копылов Н. А., рассказанная им самим доктору Беленькому Я. И

Разговор с музой

Петербургский романс

Песня про велосипед

Балладао чистых руках

Бессмертный Кузьмин

Баллада о вечном огне

Засыпая и просыпаясь

Плясовая

Легенда о табаке

Возвращение на Итаку

На сопках Маньчжурии

Снова август

Фестиваль песни в Сопоте в августе 1969 года

Песня о Тбилиси

«Прилетает по ночам ворон…»

Размышления о бегунах на длинные дистанции Поэма в пяти песнях с эпилогом

Рождество

Клятва вождя

Подмосковная ночь

Ночной разговор в вагоне-ресторане

Глава, написанная в сильном подпитии и являющаяся авторским отступлением

Эпилог

Признание в любви

Песня об отчем доме

Опыт отчаянья

Священная весна

Вечерние прогулки Маленькая поэма

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Когда я вернусь

Русские плачи

Мы по глобусу ползаем

Марш мародёров

Прощание славянки

Заклинание добра и зла

«Что у вас на Охте и на Лахте…»

«Это вовсе не дом – Храм…»

«Посошок бы выпить на дорожку…»

«Мы пускаем гитару, как шапку…»

«Нам такое прекрасное брезжится…»

«В этой странной стране Манекении…»

«А было недавно, а было давно…»

Песок Израиля

Бирюльки Авангардный этюд

Вечный транзит

Блюз для мисс Джейн

Песенка о Диком Западе, или Письмецо в Москву, переправленное с оказией

Олимпийская сказка

«За чужую печаль…»

Сноски