Гусар

Глава 1

Какой-то отвратительно мерзкий звук пробивался сквозь сон, категорично мешая досмотреть, как я получаю «Оскар», стоя в шикарном смокинге перед многотысячным залом.

Этот чёртов «Оскар» в последнее время снился мне достаточно часто. Хотя, чисто теоретически, блогерам подобные награды неположены. Но с другой стороны, большинство моих коллег уже переступили порог обычных видосиков и рилсов. Кто-то поёт, кто-то снимается в кино, кого-то вообще в депутаты понесло. Не иначе как от скуки. Так что, почему бы и нет?

Сон был приятный. Награду мне вручала Марго Робби, игриво подмигивая. По-моему, это был намёк на встречу с продолжением, которая ждала меня после завершения официальной части мероприятия. Сон имел все шансы перейти в разряд эротических. Не то, чтобы я фанат эротических снов, но для Марго Робби можно сделать исключение.

Однако громкая музыка снова ударила по готовому к фантазиям сознанию и мне пришлось вынырнуть из приятных сновидений.

— Да чтоб вас…

Я открыл глаза, рукой нащупал телефон, лежавший под кроватью. Развернул его и посмотрел на экран.

Это был не будильник, как показалось сначала. Это был звонок от моего менеджера. Я поднял взгляд и посмотрел на часы, висевшие прямо над плазменной панелью. Цифры показывали 08:15. В такое время я обычно ещё сплю, о чём Толику известно доподлинно.

Вчерашнее мероприятие, где блистал Олег Лайфхакер, то есть я, закончилось глубокой ночью, которая уже переходила в утро. Так какого хрена⁈

— Да! — Рявкнул я в мобильник, собираясь послать Анатолия Вайсмана, моего старого друга и по совместительству менеджера, и редкостный придурка куда подальше.

— Олежа! Олежа, это просто жопа! Сейчас же, срочно поднимай свою…

Толик завис на пару секунд, соображая, уместно ли будет в одной фразе дважды употребить слово «жопа». Однако ситуация, похоже, была из рада вон выходящей.

— Жопу поднимай, Олежа, свою. Срочно вали из страны. Налоговая занялась твоими счетами. Срочно! Прямо сейчас вали!

— Толян… — Я перевернулся на бок, прижимая мобильник к уху,– Что за паника? У нас же всё ровно. Ты говорил, всё платим вовремя, чётко.

— Олежа, ты прости за откровенность… но… ты дурак? Тебе двадцать три годика. Откуда столько наивности? Кто в нашей стране платит ВСЁ? Конечно, я следил за отчётами, но, поверь мне, если бы налоги оплачивались в полной мере, ты вряд ли сейчас жил бы в центре Москвы. И тачки твои…

Я поставил мобильник на громкую связь, затем медленно сполз с кровати, попутно выслушивая истерику Толика. Правда, моя медлительность закончилась ровно через несколько минут. Столько потребовалось Толику, сукиному сыну, чтобы рассказать мне детали той самой жопы, которая маячила на горизонте моей, в принципе, вполне прекрасной жизни. Таковой она была до сегодняшнего дня и я, вообще-то, искренне надеялся, что никаких перемен не предвидится.

— До семи лет, Олежа. Понимаешь? И это только мне, а тебе…

Вот где-то между упоминанием статей уголовного кодекса и рыданиями Толика я понял: реально пора валить. Причём очень быстро.

— Василий Петрович, который отец Коли Ревякина, ну ты понял… Он предупредил. И он же сказал, что у тебя есть двадцать четыре часа, чтобы энергично собрать вещи и улететь в сторону любого государства, которое нам сегодня слегка недружественное. Олежа! Ты меня слышишь? Забыл, что с Малиновской сделали? А ведь баба, так-то, охренительные связи имела. И что? Сидит она, Олежа! Слышишь?

Я слышал. Ясный хрен я прекрасно все слышал! Более того, я уже лихорадочно метался по комнате, закидывая вещи в чемодан.

Василий Петрович, упомянутый Толиком, являлся сотрудником каких-то там очень серьёзных структур, поэтому если он посоветовал валить из страны, то я уже минут пять как должен сидеть в самолёте, покидающем воздушное пространство Российской Федерации.

— Толян, созвонимся позже! — Крикнул я в трубку, скинул звонок, помчался сейфу и начал выгребать всю наличку.

Не могу сказать, что ее было там очень много, но на первые месяцы спокойной жизни должно хватить. А насчет остального…

Я завис, с грустью изучая стены родной квартиры. Ее с собой не утащишь. Придётся пожертвовать. Наверное. Хотя, из аэропорта наберу Толика и поговорю с ним. Хата оформлена на дальнего родственника. Глядишь, не доберутся.

— На кой черт им понадобился Олег Лайфхакер…Марафоны не вел. Людей в светлое будущее не звал, про правительство гадостей не говорил…– Бубнил я, закидывая стопки денег в сумку и заодно соображая, как мне их протащить через таможню.

Там же надо декларировать…или уложусь в рамки? На волне легкой паники мозг тупил. Хотя, возможно это было последствием ночной тусовки, где я безбожно, совершенно хамским образом налакался.

Тем не менее, мое непонимание выглядело вполне оправданным. Олег Лайфхакер успешен только потому, что не лез ни в какое заумное дерьмо.

Мои «лайфхаки», если уж совсем честно, сводились к тому, как красиво потягивать смузи у бассейна, чтобы свет выгодно падал на загар, какой шмот покупать и в какие заведения стоит ходить. Все! Никаких авантюр, никаких афёр, никакой роли коуча.

Мой девиз был прост и незамысловат: «Жить в кайф, ни в чём себе не отказывать, и чтобы не докопались». Наверное, именно поэтому мой канал пользовался бешенной популярностью. Люди имеют сильную тягу к халяве и красивой жизни.

Сегодняшний «лайфхак» несомненно получится самым глобальным — как красиво и безболезненно свалить из страны, когда тебя вот-вот прихватит налоговая. Эти — настойчивые сволочи. Хуже питбулей с их смертельной схваткой. Собаке хотя бы можно разжать пасть, налоговая если вцепится, будет держать до последнего. До последнего рубля. Так точнее. Пример упомянутой Толиком Малиновской был показателен — раздели до гола.

Поэтому мое решение выглядело предельно просто: собрать всё, что можно, и переждать сложный период где-нибудь на Бали или в Дубае, пока всё не уляжется. Чистый 'стратегический отход". Ничего личного.

Насчет недружественной страны, которую посоветовал Толик, имелись сомнения. Велика вероятность, что туда я уеду, а вот оттуда уже хрен мне кто даст вернуться. Знаем мы эти истории. А я не готов всю оставшуюся жизнь провести на Туманном Альбионе. Не нравится он мне. Да и не люблю арабов или кто там понаехал. Поэтому выберем более привычное направление.

Утомившись считать деньги, я начал просто запихивать их в небольшую спортивную сумку, которая всегда стояла наготове — на случай спонтанных поездок, конечно же. В конце концов, разберусь на месте, сколько там можно протащить, а сколько придётся заявлять. Теперь все по закону буду делать. Ну его к черту. Лучше переплатить, чем несколько лет смотреть на небо в клеточку.

Достаточно скоро я был готов отчалить из Москвы. Кэш, несколько комплектов дизайнерской одежды, паспорт и телефон — всё, что нужно для счастливой жизни без проблем.

Уже перед выходом из квартиры, вспомнил, что ни хрена не выкладывал с самого утра. Метнулся к балкону, собираясь снять сторис из разряда: «Уезжаю надолго, дорогие! Ищите меня там, где не дотянутся загребущие руки налоговой и плохой вай-фай. Обнял, приподнял!» Но уже в следующую секунду остановился.

А что, если товарищи, которые мне совсем не товарищи, следят за моими видосиками? Нет, нет, нет… Нельзя. Из аэропорта что-нибудь выложу, сидя в самолете. И желательно, подлетая к Дубаю.

Через полчаса я уже мчался в сторону Шереметьево. Таксист, судя по всему, в прошлой жизни был гонщиком. Он лавировал между машинами, как бог, под мои постоянные крики: «Быстрее! Ещё быстрее!»

Заодно по пути на «букинге» выбирал билеты. Самый ближайший рейс оказался в Тай, на нем и пришлось остановиться.

Странное дело, но я чувствовал какой-то подъем. Плющило и таращило меня знатно. Думаю, дело было в адреналине. В последнее время жизнь немного утратила краски. Наверное, из-за бесконечных дней, похожих друг на друга. А тут вдруг — опасность, погоня, побег.

Даже начал прикидывать, как хорошо смогу подзаработать на теме вынужденного изгнания. В конце концов, налоговая абы за кем не охотиться. Можно сказать, это — верный признак известности.

Я поправил темные очки и бейсболку, одернул рукав худи. Надеюсь, одежда в достаточной мере простая, чтоб меня не узнали. Специально из всего гардероба выбрал самый непримечательный прикид.

Как только таксист припарковался, я выскочил из машины, не забыв прихватить чемодан и спортивную сумку, в которой лежали денежки, и помчался в здание аэропорта.

Наверное, это была моя карма, или просто роковое стечение обстоятельств, но возле стойки регистрации пришлось притормозиться. Задержка имела вид вполне реальный, человеческий.

Это был мужчина лет пятидесяти, крепкого телосложения, с сединой в висках и выправкой военного. Он перегородил мне дорогу, увлечённый разговором со своей спутницей.

Рядом с ним стояла девчонка, лет семнадцати, с горящими глазами. Естественно, горели они не сами по себе. Девушка заметила, как я пытаюсь обойти мужчину, а так же их тридцать пять сумок.

Сначала она легонько нахмурилась, пристально вглядываясь в мое лицо, а потом на малышку снизошло озарение. Конечно же, она меня узнала.

— Ой! Лайфхакер! Олег Лайфхакер! Можно селфи? — воскликнула девчонка, фонтанируя восторгом.

Я, привыкший к такому вниманию, снисходительно кивнул. Хотя, скажем прямо, место, время и ситуация совершенно не подходили для совместных фото. Но… Не могу отказать красивым девушкам с глазами трепетной лани.

Пока мы делали снимок, мужчина прищурился, изучая меня с ног до головы. В его взгляде была оценка. Да. Он оценивал меня. Последний раз я такой взгляд видел в военкомате, когда доказывал, что «не годен».

— Николай Петрович, полковник в отставке, — представился мужик, протягивая руку. — Лечу с семьёй в Крым на отдых.

Вообще, я, как бы, его ни о чем не спрашивал. Какая мне, к чёртовой матери, разница, куда он летит и с кем? Однако девушка, которая приходилась мужику то ли дочкой, то ли внучкой, продолжала снимать видос, поэтому пришлось натянуть маску вежливого человека. Репутация в нашем деле дорого стоит.

— Замечательно. — Расплылся я в улыбке и даже несколько раз тряхнул ладонь полковника.

Он кивнул на девушку:

— Это моя внучка, Алина. С ума сходит по вашим этим блогерам. Раньше-то кумиры были совсем другими…

О-о-о-о-о… Ну ясно. Сейчас начнётся, про траву, которая была зеленее, про советское прошлое, про пионерские галстуки и комсомольскую совесть. Судя по возрасту мужика, он застал и то, и другое.

— А вы куда? — Поинтересовался полковник.

— А я — туда. — Моя рука очертила круг в воздухе, намекая на сторону, совершенно противоположную от Крыма. — Солнце, море, белоснежные пляжи, экзотические фрукты и сплошной позитив.

— Хм… — Николай Петрович слегка нахмурился. — Что ж вас так тянет в эти «заграницы» ваши? Неужели здесь мало красивых мест? У нас такая замечательная страна. Вот Крым. Вы бывали в Крыму? А Байкал. Ну где, скажите мне на милость, можно найти что-то, хотя бы отдаленно напоминающее Байкал? Родина, опять же. Все — свое, понятное.

Я, не удержавшись, усмехнулся. Просто в словах полковника было слишком много пафоса, который меня всегда поражал в людях его поколения.

Вообще, я не собирался ему отвечать. Зачем тратить время на пустые разговоры с человеком, который, судя по всему, за пределы страны хрен выезжал? К тому же, военный. Но… Меня прямо будто кто-то подбил под руку, потянул за язык.

— Родина? Может и так. Но мне хорошо, где нет налоговой и где вай-фай ловит. А здесь мне уже не очень хорошо. Нет. Вы не подумайте. Родину люблю всем сердцем. Но знаете… У нас с ней, так сказать, гостевой брак и свободные отношения.

Зачем ляпнул ему про налоговую? Сам не знаю. Говорю же, прямо будто какое-то альтер-эго во мне проснулось. Видимо, звонок Толика вызвал бо́льший стресс, чем показалось сначала.

— Нехорошо? Проблемы? — Нахмурился полковник.

Какая тебе разница? Вот так я хотел ответить, но его эта Алина упорно продолжала крутиться рядом с телефоном и я себя сдержал.

— Никаких проблем. — Улыбнулся широко, показывая все тридцать два зуба. Они у меня, между прочим, отменные.

Николай Петрович тяжело вздохнул.

— Эх, сынок… Молод ты. Многого не понимаешь. Я Чернобыль прошёл, горячие точки. Ради этой земли, сынок. Потому что дороже, чем она, только, пожалуй, семья. Нельзя так к нашей земельке относиться. Она нас кормит, поит. Это не просто кусок суши на планете, это наш дом.

Я отмахнулся:

— Дом там, где мне удобно и где не нужно ни за что отвечать. А долг? Да кому я что должен? Я не занимал! Я сам себе хозяин. Вы просто думаете по другому, но это совсем не означает, что все должны думать так же.

Полковник покачал головой:

— Ты ещё поймёшь, когда потеряешь… Не приведи Господь.

Я покосился на полковника, чувствуя, как внутри растет глухое раздражение. Чего он прицепился-то, не пойму. Учит жизни, ты посмотри. Можно подумать, кто-то спрашивал его мнения или совета.

К счастью, именно в этот момент внучка Николая Петровича спрятала мобильник и мне больше не требовалось разыгрывать из себя вежливого человека.

Я резко, не сказав больше ни слова, отвернулся и отошёл от стойки, продолжая думать о своём пока что неопределённом будущем. Хотя, честно говоря, после разговора с полковником остался какой-то осадочек. Вроде бы ничего ТАКОГО он мне не сказал, а вот имелось ощущение, будто слегка меня обгадили.

— В Чернобыле он был… В горячих точках… — Тихо бубнил я себе под нос, вытаскивая телефон из кармана. — И что теперь? Лезть к посторонним людям со своими рассуждениями про Родину? Я, может, тоже был бы… Наверное…

— Молодой человек! Мужчина! Эй, парень!

За спиной раздался чей-то голос. Я бросил взгляд через плечо, не оборачиваясь. Не хотелось снова вступать в тупые разговоры.

За мной спешил местный охранник. Видимо, тоже из поклонников. Иначе чего у него такое лицо взволнованное. Сейчас начнётся — а давайте сфотографируемся, а передайте привет моему сыну. Достали! Не дадут спокойно до самолёта добраться. Популярность — это, конечно, хорошо, но сейчас вот прямо совсем не до этого.

Я сделал вид, будто никого не вижу и ничего не слышу. Пошли все к черту! Учителя хреновы. Итак полковник настроение испортил. И этот сейчас начнет. Тоже, про внучу, про дочку, про Жучку.

Я уставился в телефон, поглощённый своими мыслями. Надо было позвонить Толяну, сказать, что я вот-вот улечу и заодно быстренько обсудить вопрос с квартирой. В конце концов, он — мой менеджер, который, несмотря на многолетнюю дружбу драл, так-то, нехилые деньги. Пусть отрабатывает. Юристов подтягивает, связи подключает. Не знаю. Что угодно!

Заодно, хотел просмотреть огромную кучу входящих оповещений. Вдруг там затерялось что-нибудь важное. Может, сон про «Оскар» был вещий и мне предложат, например, роль в сериале. А что? Вполне справлюсь без всяких актерских образований.

Отвечая на очередное сообщение, я не обратил внимания на скользкий участок пола. Какая-то сволочь пролила воду. Похоже, именно об этом и хотел сказать охранник, который продолжал топать за мной следом.

— Парень! — Снова окликнул он меня. Громко, настойчиво.

Я резко повернулся, собираясь послать его куда подальше. Но… Поскользнувшись на луже, потерял равновесие, нелепо взмахнул руками, и, с ужасом осознавая происходящее, врезался виском в одну из бетонных колонн. Вспышка боли, мелькнувшая перед глазами Марго Робби и затем — полная, абсолютная темнота.

Глава 2

— Ку-ка-ре-ку!

Резкий, пронзительный крик петуха ударил по ушам, мгновенно вырывая мое сознание из вязкого небытия. Не успел открыть глаза, как новый вопль, еще более наглый, разрезал воздух. За ним — третий. Что за хрень⁈ Второе утро подряд меня будят дурацкие звуковые эффекты.

Мои руки, которые собирались откинуть одеяло, нащупали не шелковые простыни, а жесткие, колючие стебли чего-то сухого. Более того, это «что-то » впивалось в мою спину, а значит, оно было везде!

Я резко открыл глаза.

Полумрак, но какой атмосферный! Готовая локация для съемок хоррора или, на худой конец, клипа в стиле «кантри-шик».

Прямо надо мной были грубые, неотесанные доски низкого потолка, живописно покрытые густой паутиной — пауки тут, видимо, за главных дизайнеров. Тонкие, как лазерные указки, лучи утреннего света пронзали тьму сквозь щели.

Несомненно, есть в этом что-то… хм… оригинальное. Но петухи? Это уже перебор для любого арт-хауса.

Последнее, что помню — подъезжаю к аэропорту, высаживаюсь из такси… Значит, по всем законам логики я должен был улететь в Таиланд.… Но вместо отеля уровня люкс — этот странный, непонятный антураж. Логическая цепочка где-то явно дала сбой.

Еще башка так гудит… Неужели меня снова занесло в дьюти фри и я успел напиться до отлёта? Иначе как объяснить, что в голове нет ни одного воспоминания о самом полете?

Я осторожно принял сидячее положение и снова огляделся по сторонам.

— Сено… Сука, это сено… — Протянул вслух, сам не веря, что говорю.

Затем сгреб в горсть колючую массу, которая находилась под моей задницей, и поднес ее к глазам.

— Реально сено. — Повторил опять же вслух, а потом, не выдержав, нервно хохотнул. — Что за прикол, блин…

Внезапно башка взорвалась болью. В сознании мелькнуло воспоминание, от которого меня прострелило отвратительно холодной судорогой — огни аэропорта, мокрый пол, мое эпичное падение…

Черт… Я же долбанулся головой… точно. Тогда Таиланда может и не быть. Но вместо него я допускаю, к примеру, больничную койку, а не вот это все.

Я опустил голову вниз, рассматривая свое собственное тело. Наверное, хотелось убедиться, что с ним все в порядке. Потому как лично я уже в этом не уверен.

На мне что-то лежало. Приятной тяжестью это не назовешь. Резким движением отбросил вещь в сторону. Темный, грубоватый плащ. На вид — реквизит из исторического фильма про очень бедных рыцарей. Бред какой-то…

Телефон! Где мой верный спутник, источник дохода и волшебная палочка для решения проблем⁈ Эта мысль вспыхнула в мозгу красной кнопкой «SOS».

Рука лихорадочно пошарила в сене, на нем и под ним. Полный провал. Телефона не было. Тревога, до этого лениво возившаяся на периферии сознания, начала неприятно щекотать нервы. Без телефона я как без рук, это катастрофа!

Взгляд метнулся по сторонам, жадно сканируя обстановку.

— Да ладно… — Снова высказался я, вслух. Было почему-то немного легче, проговаривать свои мысли, будто мой голос развеет дурацкую реальность.

Без вариантов — это конюшня. Не инсталляция, не квест-рум, а самая настоящая конюшня!

Я прекрасно рассмотрел несколько темных стойл, а в них — лошадей. Больших, лоснящихся, вполне себе настоящих.

Некоторые медитативно пережевывали сено, другие пялились на меня с выражением философского безразличия на мордах. Одна, особенно любопытная, вскинула голову и шумно фыркнула, будто говоря: «Ну и что ты тут забыл, дурачок? Иди уже с миром»

Лошади! Не пони для детских праздников, а полноценные такие коняги!

Толик точно не додумался бы до столь креативного способа спрятать меня от налоговой. Хотя… от него всего можно ожидать, он иногда слишком радикально подходит к решению проблем…

Память упрямо твердила: аэропорт, падение, темнота. Но как это связать со всем, что меня окружает? Мозг отказывался выдавать хоть какие-то более-менее адекватные варианты.

Больница? Если только для очень альтернативно одаренных. Ну или для психов. Отель? Разве что с одной звездой и тремя подковами в рейтинге.

Я снова опустил взгляд. Пару минут потупил, пытаясь понять, с какого перепуга мне пришла в голову мысль напялить столь идиотские шмотки. Сам не мог. Просто не мог. Это же не одежда, а черт знает что.

Рубаха из грубой ткани больше напоминала мешок для картошки. Широченные, штаны из такого же материала доходили до щиколоток и выглядели так, будто их носил еще мой прапрадедушка. А там, внизу, возле живописного стожка сена, стояла пара эпичных кожаных сапог. И рядом — две длинные, очень подозрительные полосы серой ткани. А! Да! Ноги были босыми, позволяя мне оценить их очень нечистый вид.

Теоретически, «полосы» могли быть портянками. Но не факт. Они выглядели так, будто ими только что отмывали пол после очень бурной вечеринки. Однако, судя по тому, что никаких носок не валялось ни рядом, ни подальше — скорее всего мое предположение верное.

Я решил, что мне срочно нужно встать, найти кого-нибудь и выяснить, какого черта происходит. Однако, на данном этапе возникла небольшая проблема. Разбираться в искусстве обмотки ног портянками совершенно не хотелось, а сапоги выглядели устрашающе тяжелыми и жесткими. Я поднялся на ноги и попытался двинуться в какую-нибудь сторону, но тут же, с матерными выражениями, плюхнулся обратно на задницу.

Нет, шлепать босиком по этому дизайнерскому полу из сена и… прочих органических удобрений не получится. Колет так, что терпеть не возможно.

Я потянулся к сапогам, с кряхтением нацепил их на голые ноги. Ощущение было незабываемым: будто мои родные конечности засунули в две деревянные колодки, обитые изнутри наждачкой. И размерчик явно «на вырост». Но так я хотя бы смогу перемещаться.

— Ну ничего, Олежа, ничего…– бубнил сам себе под нос, — ситуация, конечно, полная жопа…Но ты же у нас мастер выпутываться из неприятностей.

В общем, стало понятно. Передо мной на данный момент стоит архиважная задача — понять где я и что это за косплей на историческую драму?

Хватит рефлексировать. Пора действовать. Выяснять. И, если повезет, найти кого-нибудь с айфоном.

Я поднялся на ноги. Рывком, демонстрируя чудеса стойкости духа и тела, а затем медленно двинулся вперед.

Конюшня была тесновата. Несколько стойл, узкий проход. В дальнем конце — спасительный прямоугольник света. Дверь. Мой билет из этого пахучего рая. А пахло здесь так, что из уголка правого глаза по щеке скатилась слеза.

Я решительно направился к выходу, стараясь не слишком греметь сапожищами, хотя кому тут было меня слышать, кроме лошадей и неугомонных петухов, продолжавших свой утренний концерт где-то снаружи. Восприятие обострилось до предела: каждый шорох, каждый скрип, каждый новый оттенок запаха регистрировался мозгом с пугающей четкостью.

Мысли метались, как сумасшедшие. Похищение с целью выкупа? Кому я нужен без своего инстаграма… Черт… Даже с инстраграмом кому я, на хрен, нужен? Налоговой? Это они решили проучить меня особо изощренным способом? Бред. Не может быть.

Галлюцинации? Но все вокруг было слишком… текстурным. Запах навоза не подделаешь. Ощущение этих сапог на голых ногах — тоже. И загадочное отсутствие последствий падения…

Я осторожно потрогал висок, которым ударился о колонну. Пальцы не нащупали ничего. Вообще. Ни царапины. Может, я все-таки умер и это такой специфический ад для блогеров? Слишком уж аутентично.

Как бы то ни было, поддаваться панике окончательно никто не собирался. Добравшись до простой, дощатой двери, я замер, чувствуя, как сердце отбивает какой-то первобытный ритм. Ну что, Олег Лайфхакер, готов к новой коллаборации с неизвестностью?

Вдох-выдох. Терять особо нечего, кроме, может быть, остатков рассудка.

Я отодвинул тяжелую щеколду — скрипнула она так, будто жаловалась на весь мир, — и с опаской потянул дверь на себя.

Первое, что обрушилось на мое сознание– свет. Яркий, почти слепящий после полумрака конюшни, он заставил зажмуриться.

Когда глаза немного привыкли, я осторожно выглянул наружу и… опешил. Ни тебе рева турбин, ни сигналов такси, ни даже захудалого асфальта. Вместо этого — буйство зелени, слепящее солнце в чистейшем голубом небе и… тишина. Ну, почти. Если не считать настырных петухов, которые, видимо, решили устроить сольный концерт.

Передо мной раскинулась самая настоящая сельская пастораль. Деревянные домишки, кривые плетеные заборы, тропинка, убегающая куда-то в сторону поля, и ни единого намека на двадцать первый век.

Варианта два: или это съемки какого-то очень аутентичного реалити-шоу или я случайно забрёл в заповедник староверов. Других объяснений просто не нахожу.

Воздух, кстати, был потрясающий — чистый, свежий, с легким ароматом дымка и чего-то цветущего.

Внезапно мой взгляд привлекло какое-то движение в стороне. Я повернулся.

Неподалеку от конюшни, у сооружения, отдаленно напоминающего колодец из детских сказок, незнакомый мужчина самозабвенно умывался. То, что мужчина мне не знаком — логично. То, что я вижу перед собой всю эту сельскую прелесть — пугающе.

Мужик плескал себе в лицо пригоршнями воду, фыркал и терся полотенцем, которое больше походило на кусок неотбеленного холста.

Я присмотрелся к нему повнимательнее. Одет он был…прямо скажем, специфически.

Белая просторная рубаха, подпоясанная чем-то вроде ремня, — это еще куда ни шло, такой «эко-стиль» я даже где-то видел. Но вот штаны… Мама дорогая! На нем были одеты какие-то невероятно обтягивающие рейтузы синего цвета, да еще с замысловатой вышивкой желтым шнуром на бедрах, закрученной в лихие узлы.

Нарисовался третий вариант — кажется, я попал на съезд исторических реконструкторов. Или на очень закрытую вечеринку любителей ролевых игр. Этот парень точно косплеит какого-нибудь гусара…

Прическа у него тоже была под стать — волосы зачесаны назад и, кажется, даже слегка завиты. А еще — тонкие усики, навевавшие мысли об организации, которая в нашей стране запрещена. Ну та… Которая с радугой…

Несмотря на всю абсурдность прикида, этот человек являлся моим единственным шансом получить хоть какие-то ответы. Хотя, признаюсь, идти к нему было немного стремно — кто знает, что у этих реконструкторов на уме? Может, он сейчас саблю наголо выхватит и потребует пароль от «тайного общества любителей тесных штанишек». Но, к сожалению, выбора особо не было.

В конце концов, я — мастер коммуникаций. Просто подойду, спрошу, что это за место, попрошу телефон. Мне главное — позвонить Толику. Он непременно решит возникшую проблему.

Стараясь, чтобы доисторические сапоги не слишком громко заявляли о моем приближении, я направился к колодцу. Сердце все еще колотилось, но теперь к этому добавлялось какое-то странное, почти профессиональное любопытство.

Если что, хоть контент для будущего блога сниму — «Как Олег Лайфхакер выживал среди отшельников». Звучит хайпово.

Я подошел ближе. Мужчина был довольно высок, крепко сложен, и даже мокрые волосы, небрежно отброшенные назад, не могли скрыть породистых черт лица. Вблизи его синие рейтузы с желтыми «завитушками» выглядели еще более театрально и нелепо.

Я откашлялся, привлекая внимание.

— Эй, мужик! — максимально дружелюбно начал я. — А где тут позвонить можно? Телефончик сел, а мне бы срочно пару сообщений черкануть. Ну, или просто скажи, кто на вашем этом празднике жизни главный?

Мужчина замер с полотенцем в руках. Медленно, очень медленно он повернул голову в мою сторону. Его серые глаза, до этого момента вполне спокойные, теперь буравили мою физиономию с выражением, которое я бы охарактеризовал как «смесь крайнего удивления и легкой брезгливости».

Он окинул меня цепким взглядом с ног до головы — от нелепых сапог на босу ногу до растрепанных волос — и его губы скривились в тонкую, неприятную линию.

Около пары минут мужик просто молчал, но это молчание было красноречивее любой тирады. Судя по всему мне явно давали понять, что желания к общению не имеется.

Наконец, реконструктор соизволил заговорить. Голос у него был низкий, с рокочущими нотками, и каждое слово он чеканил так, будто высекал его из гранита.

— Ты… к кому обращаешься, хам⁈ — процедил усатый, в его голосе отчётливо послышалась сталь. — Какого «мужика» здесь усмотрел? И давно ли мы стали на «ты»? Будьте любезны, обращайтесь ко мне, как положено.

Мой внутренний дипломат, обычно спящий богатырским сном, встрепенулся. Похоже, я лоханулся с обращением, надо исправлять ситуацию. На «мужика» этот тип почему-то разозлился. Из толерантных он, точно…

— Э-э, ну не кипятись так, уважаемый, — я попытался изобразить обезоруживающую улыбку, которая обычно действовала на всех без исключения. — Я с положительной точки зрения. Мужик — в смысле, не баба же ты, верно? Сильный, здоровый… представитель мужского пола. Комплимент, можно сказать!

Я даже подмигнул ему, для пущей убедительности. Кажется, это было лишним.

Выражение лица реконструктора стало таким, будто он только что раздавил навозную кучу и теперь пытался понять, как отмыть от мерзкого запаха весь мир. Брови сошлись на переносице, а желваки на скулах заходили ходуном.

— Ты… — начал он, и по тому, как набирался воздух в грудь, я понял, сейчас будет что-то очень недружелюбное.

И точно. Вместо ожидаемой словесной тирады о нормах приличия в девятнадцатом, или какой там у них век на дворе, мужик, сделал резкое движение. Его мокрое холщовое полотенце со свистом рассекло воздух, целясь мне прямо в лицо.

К счастью, я оказался быстрее и успел увернуться. Ткань ударила меня по плечу. Не то чтобы очень больно, но унизительно — это факт. И мокро. А главное — совершенно неожиданно.

— За такие оскорбления, сударь, — прошипел он, глаза его метали молнии, а ноздри хищно раздувались, — я вызываю вас на дуэль! Немедля! Вы получите удовлетворение! Ваша репутация чудака, конечно, дело известное. Но хамского обращения в свой адрес не потерплю!

Дуэль? Я на секунду завис, переваривая информацию. Дуэль — это типа пиф-паф из пистолетов на рассвете, или там шпагами тыкать друг в друга до первой крови?

Парень явно пересмотрел исторических фильмов. Или я все-таки попал на какой-то очень продвинутый квест с полным погружением и актерами, которые слишком вжились в роль.

В любом случае, ситуация явно выходит из-под контроля. Этот тип настроен серьезно. С другой стороны, какой-то ряженый будет меня тут полотенцами хлестать? Ну уж нет!

Мое самолюбие, обычно мирно дремавшее под слоем пофигизма, взбунтовалось. Да и, чего уж скрывать, захотелось поставить придурка-реконструктора на место. Раз пошла такая пьянка — режь последний огурец. То есть, подыграй!

— Дуэль, говоришь? — я криво усмехнулся,– Удовлетворение, значит? Ну что ж, вызов принят, красавчик в обтягивающих штанишках!

Полотенца у меня под рукой не оказалось, да и выглядело бы это как-то не по-мужски — махаться тряпками. Но у меня было кое-что поинтереснее.

Я наклонился и, стараясь не потерять равновесия, сдернул с ноги одну из своих новоприобретенных «деревянных колодок». Сапог, напомню, был весьма увесистым.

— Мой секундант передаст вам условия! — театрально заявил я, а потом, сделав шаг вперед, с размаху приложил мужика этим самым сапогом по физиономии.

Не так сильно, как он меня полотенцем, но достаточно ощутимо, чтобы придурка качнуло назад, а на его лбу остался красный след.

— Согласен! — Громко, с пафосом добавил я.

Мужик в синих рейтузах замер. Он ошарашенно посмотрел на меня, потом перевел взгляд на сапог, и снова уставился на меня. Кажется, подобной ответной реакции реконструктор точно не ожидал.

В его глазах плескалось такое искреннее изумление, что я даже на миг почувствовал себя победителем в какой-то очень странной номинации.

Только собрался сказать что-то типа: «ладно, проехали», как на сцене появились новые действующие лица.

Со стороны одного из домиков к нам торопливо приближалось несколько человек. Я успел заметить еще пару мужчин в таких же нарядах, как у моего нового знакомого, и кого-то в более простой, но все равно странной одежде.

Однако в большей мере мое внимание привлек седовласый старичок, наряженный в длинную темную поддевку или что-то вроде того. Он был меньше всех ростом, но суетился гораздо активнее остальных.

Заметив меня с сапогом в руке и моего оппонента, потирающего щеку, старичок вдруг всплеснул руками, а затем, спотыкаясь на ходу, кинулся ко мне.

— Барин! Я ужо обыскался! — надрывно закричал дед, пугая меня своим бодрым энтузиазмом. В его голосе слышались неподдельные слезы. — Наш соколик ясный!

— За-ши-би-сь… — Тихо высказался я себе под нос.

Глава 3

'Барин?" — тупо повторил мой мозг, который категорически отказывался принимать происходящее за действительность.

Я стоял с сапогом в руке, как идиот, пялясь на коленопреклоненного старика. Старик, кстати, вызывал у меня серьёзные опасения. Он упорно продолжал хватать мою руку, дабы припасть к ней губами. Тьфу, блин…гадость-то какая.

Я, естественно, с не меньшим энтузиазмом отбивался от столь странных действий, пытаясь спрятать родную конечность за спину.

И все-таки… Почему барин? Это ведь он ко мне обращается. Или не ко мне? Может, у него со зрением проблемы, что с такого близкого расстояния принял меня за кого-то другого?

Ситуация из абсурдной стремительно превращалась в сюрреалистическую. Хотя, скрывать не буду, мой внутренний сценарист уже потирал руки в предвкушении. Неплохая история выходит. Комедия положений, типа того. Ох, не зря мне «Оскар» снился несколько ночей подряд. Ох, не зря… Как со всей этой сранью разберусь, непременно скажу Толику, что есть готовая идея для фильма. Правда, имеется ощущение, что-то подобное уже было…

В любом случае от фантазий об актерской карьере пришлось отвлечься. Старик, вроде бы, угомонился и оставил мою руку в покое, но зато подошли еще несколько человек. Их появление послужило толчком новому витку абсурда.

Это были двое мужчин в таких же синих рейтузах, как мой недавний оппонент. Следом за ними топали еще несколько людей в более скромной одежде.

Вся эта компания замерла, с нескрываемым удивлением и любопытством глядя на развернувшуюся перед ними мизансцену. То есть дед все-таки вел себя слегка странновато не только с моей точки зрения. Хотя… Пожалуй, удивление новоприбывших участников этого крайне дурацкого представления относилось ко мне, а не к старику.

Точно. Они пялились в мою сторону с такими выражениями на лицах, будто у меня рядом с одной головой выросла вторая. В общем, эти тоже неадекватные, похоже…

— Так… А что, собственно говоря, происходит? — Начал было я, но договорить или дождаться ответа не смог. Не дали.

— Барин! — Снова взвыл старик, который вроде бы уже начал подниматься с земли, но, услышав мой вопрос, опять рухнул на колени.

— Да что такое⁈ — Окончательно психанул я, — Пожилой человек, а ведете себя, как… Странно себя ведете! Встаньте, пожалуйста.

Старичок поднял на меня морщинистое лицо, полное неподдельного ужаса. Мне, честно говоря, окончательно мтало не по себе. Я даже нервно оглянулся назад, предположив, что его напугал кто-то другой. Я, конечно, не красавец модельной внешности, но прежде при виде Олега Лайфхакера люди в такую панику не впадали.

А дедок реально был в панике. Его губы дрожали, глаза наполнились слезами.

Не знаю, какие именно слова произвели на него столь сильное впечатление, однако старик в данный момент выглядел так, будто его вот-вот хватит удар. Хотя, если так будет продолжаться, то скорее всего удар хватит меня. Потому что более тупой ситуации, чем эта, в моей жизни еще не случалось. А в жизни блогера, поверьте, до хрена тупых ситуаций.

— Петр Алексеевич, батюшка наш! Чем провинился ваш верный Захар⁈ Неужто заслужил такого? Зачем же вы со мной как с равным⁈ Зачем же на «вы» обращаетесь⁈ Укора ради?– снова заголосил дед, его голос срывался от волнения. — Да как же вы… да что же это…Ох, что творится! Мало было бед! В конюшне ночевать изволили! Один, без присмотра! А ну как простыли бы, захворали? Грех-то какой на наши головы! Ох, грех! Так еще одежу Прошки по темное одели. Ох, думал ли Захар, что на его седую голову падёт такая беда? Простите, Петр Алексеевич. Простите, Христа ради!

Петр Алексеевич? Я осторожно, стараясь не делать резких движений, чтоб не нервировать окончательно впавшего в приступ бесноватости деда, посмотрел по сторонам. На всякий случай. Вдруг где-нибудь рядом притаился этот самый Петр Алексеевич, о котором голосит старик.

Естественно, кроме оппонента, застывшего неподалёку, и кучки свидетелей нашего дурдома, больше никого не было. Старик несомненно снова обращался ко мне, но при этом отчего-то называл меня чужим именем.

— Дедуль… Дедуля… Дед! — Попытался я остановить словесный поток старика. — Какой еще Петр Алексеевич? Вы меня с кем-то путаете, уважаемый. Я… э-э-э. Да. Заблудился немного. Ищу дорогу…

Старичок, которого, как я понял из его же причитаний, звали Захаром, посмотрел на меня с таким выражением, будто я только что сообщил ему, что собираюсь немедленно взлететь на Луну. Причем, без каких-либо подручных средств. Его глаза расширились, рот приоткрылся, а вместо дыхания из груди вырвался то ли стон, то ли протяжный плач.

— Батюшка Петр Алексеевич, да что ж вы такое говорите-то? — Старик всплеснул руками, потом оглянулся на свидетелей, стоящих рядом, словно искал у них поддержки. — Опять за свои книжные выдумки взялись? Вы же у нас Бестужев-Рюмин, сын графа Алексея Кирилловича! Гордость наша, свет очей его сиятельства, хоть и… — тут он запнулся, бросив быстрый, полный опаски взгляд на моего «дуэльного» оппонента, и закончил уже тише, почти шепотом, с глубоким, полным вселенской скорби вздохом, — … хоть и нрава порой… э-э-э… весьма замысловатого, да простит меня Господь.

Бестужев-Рюмин. Сын графа… Сын графа⁈

Я чуть сапог не выронил. То есть, этот дед на полном серьезе уверяет меня… Так…Стоп. Если он уверяет, что я — Бестужев-Рюмин, получается… Да ни хрена не получается! Что за бред⁈

Может я в кому впал после удара? Может, это мне снится?

Незаметно, стараясь не привлекать внимания присутствующих, я сильно ущипнул себя за руку. Чуть не взвыл. Боль была вполне реальная. Нет, сон, кома и вся подобная чушь отменяется.

Может, развод? Прикол?

И тут вот в чем дело. Я бы мог допустить, что кому-то из моих придурков-друзей стукнуло в голову организовать столь масштабную постанову ради хайпа. Но! Чертов дед… Он так громко выл и так реалистично страдал, что усомнится в его искренности было очень сложно. Станиславский отдыхает.

Не знаю, каким образом, не могу объяснить это логически, но внутри меня вдруг появилось четкое понимание — старик не играет. Он — настоящий, его слова — настоящие. А значит… Я — Бестужев-Рюмин? Графский сын? Аристократ?

Стоило мне задать самому себе эти вопросы, мое сознание… или уже не мое… В общем, в голове появилась четкая, очень уверенная мысль — да. Все происходящее — правда. Ты, Олежа, — аристократ теперь. Причём, судя по многозначительным вздохам Захара, которые перемежались в его рассказе с испуганными взглядами, — аристократ с «нюансами». За-ши-бись!

Если все же допустить, что дед не сумасшедший, а я не лошара, которого сейчас разводят, то… Твою ж мать. Только я, наверное, мог оказаться в подобной ситуации. Перенестись в прошлое и попасть в тело графского сына, которого принимают за идиота. А именно об этом и говорят упомянутые Захаром «странности» и те взгляды, которыми на меня смотрят остальные участники спектакля.

Кстати, мой оппонент сразу ведь говорил что-то подобное. Мол, чудаковатость моя всем известна. И еще, получается, он меня узнал. Дуэль предложил, даже при том, что видок сейчас у «графского сына» — просто жесть. Как голодранец выгляжу. Но мужик с усиками сразу понял, кто перед ним.

— Ой, барин, не молчите! Петр Алексеевич, скажите хоть что-нибудь… — Выдал вместе с очередным стоном Захар, а потом, наконец, замолчал. По-моему, он просто задолбался выть. Устал, бедолага.

— Замысловатого нраву… говоришь? — осторожно уточнил я, пытаясь нащупать почву. — А можно поподробнее? А то я после… э-э-э… вчерашнего… несколько не в себе. Голова немного… не варит.

Захар посмотрел на меня с выражением глубочайшего сочувствия, смешанным с привычной многолетней тоской и смирением перед барскими странностями.

— Да уж известно, батюшка, как вы… заумничать любите, да прожектами разными увлекаться. Всегда вы у нас были склонны к размышлениям глубоким, да книгам ученым, не по возрасту серьезным. Оттого вас и в свете не больно-то жалуют, почитают занудным и странным. Бывает, как начнете про тактику военную аль про политику аглицкую рассуждать, да с цитатами из древних философов, так все вокруг и разбегаются, кто куда. Даже здесь, в полку…

Он опять осекся, покосившись на гусар, которые уже не скрывали своего любопытства и откровенно перешептывались, кидая в мою сторону насмешливые взгляды.

— Так, понятно, — протянул я, стараясь сохранить невозмутимый вид.

Хотя, между прочим, ни черта понятно мне не было. Вернее, насчет Петра Алексеевича все ясно. Зануда, который всех бесит, вот он кто. Непонятно, как мне с этим быть дальше.

Захар снова тяжело вздохнул, всем своим видом показывая, что мои вопросы — очередное проявление той самой «заумности» и «странностей».

— Вы, батюшка, уж больно поучать любите, а люди этого не терпят, — философски изрек он, качая головой. — А в гусары-то как рвались! Мечтали, значит, о славе военной, о доблести ратной. А вышло… — он снова замялся, видимо, подбирая слова, чтобы не слишком сильно обидеть «барина», затем, понизил голос еще больше, продолжил, — … вышло, что и тут ваш характер… не ко двору пришелся. Даже среди однополчан, почитай, друзей не нажили. Все больше поучаете всех…

Дважды зашибись! Значит, я не просто зануда, а еще и конфликтный зануда. Судя по всему, этот Петр Алексеевич был тем еще кадром, раз его даже в армии невзлюбили.

— Эм… Слушайте… шай… Слушай, Захар… А как я на конюшне-то оказался? — спросил я у деда, слегка подавшись вперед, чтоб наш разговор хотя бы не вся округа слышала.

Однако, мой вопрос остался без ответа. Именно в этот момент в кучке свидетелей, образовавшейся вокруг нас с Захаром, возникло какое-то движение.

Дед оглянулся, нахмурился, а потом что-то недовольно проворчал себе под нос про «неотесанную молодежь».

Я сначала не понял, что послужило причиной столь резкой смены предмета разговора. Мое непонимание длилось пару минут. Затем из-за гусарских спин, спотыкаясь на ходу от чрезмерного рвения, протиснулся паренек лет семнадцати, не больше. Худощавый, вихрастый, с огромными испуганными, но абсолютно преданными глазами.

Он тащил в руках одежду — белую рубаху, сапоги и штаны как на окружающих меня гусарах.

— Вот, батюшка наш, Петр Алексеевич, — Радостно сообщил паренек, — Одежу вашу принес.

— Прошка! Ты пошто вперед батьки в пекло лезешь, а? — Взбеленился вдруг Захар.

Руку могу дать на отсечение, в его голосе звучали нотки ревнивого раздражения.

— Так пока вы, Захар Семеныч, время зазря тратили, я вот барину одёжу принес. Должен кто-то о нем позаботиться или что? — Заявил Прошка, глядя на меня с таким щенячьим обожанием и благоговением, будто я был не просто «Петр Алексеевич», а как минимум сошедший с иконы святой.

Вот Прошка, кстати, мне сразу понравился. Хотя бы тем, что не выл, за разные конечности меня не хватал. И вообще, по-моему, искренне обожал своего барина. Своего — потому что, судя по реакции Захара и потому, как парнишка старался мне угодить, он тоже мой слуга.

Видимо, граф Бестужев-Рюмин о сыночке не лучшего мнения, раз в сопровождение ему отрядил аж двоих слуг.

— Спасибо, Прошка, — постарался я изобразить благосклонную улыбку, достойную, как мне казалось, графа Бестужева-Рюмина.

В принципе… Если посмотреть на происходящее с другой стороны… А и черт с ним! Да, теперь я графский сын! Так круто же! Сколько передо мной откроется возможностей, аж кровь бурлить начинает. А то, что Петра Алексеевич считают душнилой, так это ничего. Это мы исправим. Я им тут такое устрою, они еще бегать за мной толпой будут, мечтая добиться дружеского расположения.

— Погоди, Прошка! — Захар тихонечко сдвинулся в бок, оттесняя парнишку плечом в сторону. — Барин изволили вопросы важные задавать. Желают знать, как в конюшне оказались.

— Ох, да что те вопросы⁈

Прошка, чтоб не сдавать позиции, расставил ноги пошире, уперевшись пятками в землю. Он явно не собирался уступать старику. А потому со стороны смотрелось так, будто Захар пытается сдвинуть столб.

— Так ведь вы сами, батюшка Петр Алексеевич, — продолжил Прошка, игнорируя Захара, который, покраснев от натуги, плечом давил на парня, — Вчерась вечером перед сном громогласно и объявили, что намерены… э-э-э… тяготы службы в полной мере на себе испытать. Дабы дух свой закалить и к походу грядущему лучше подготовиться. И что нет для сего лучшего места, нежели конюшня, где, по вашим же словам, пахнет истинной Русью и несломленной доблестью ратной. Дословно ваши слова, батюшка. Ибо барин наш всегда к самосовершенствованию тянутся! И к познанию глубин народной жизни! Истинный философ!

Стоило Прошке произнести последние слова, как со стороны группы особо заинтересованных товарищей донесся громкий смех. Один из них, самый молодой, с рыжеватыми усами, не скрывая сарказма, заявил:

— Слышите, господа? Наш граф опять решил приобщиться к народу! Вчера о тяготах простого солдата разглагольствовал, сегодня, глядишь, в одной колее с лошадьми спать ляжет для полного слияния с природой!

Другой гусар, постарше, с более циничным выражением лица, добавил, обращаясь к своим:

— Главное, чтобы он нам потом лекцию на три часа не устроил о пользе навоза для нравственного здоровья. А то после его вчерашних дифирамбов о тактике Ганнибала у меня до сих пор, знаете ли, несварение желудка. Поручик Орлов вон даже перекрестился, когда граф упомянул четвертую Пуническую войну, которой и не было вовсе!

Тот мужик, что вызвал меня на дуэль, до этого момента стоял чуть поодаль и с мрачным любопытством наблюдал за сценой. Теперь же, заполучив поддержку в лице сослуживцев, он расплылся наглой, высокомерной усмешкой. Видимо, «реконструктор» и есть поручик Орлов.

— Так погодите, господа, погодите. Вы еще новостей сегодняшних не слыхали. Петр Алексеевич изволили проявить чудеса небывалого мужества. Драться на дуэли со мной желают. — Громко сообщил присутствующим этот придурок с усиками.

— На дуэли⁈ С вами⁈ — Моложавый, усатый гусар громко, прямо издевательски, рассмеялся. — Да проще молодому графу пулю себе в лоб пустить. Время, так сказать, сберечь.

— Барин… Барин… — Захар, который почти пять минут стоял молча, слушая высказывания гусар, в два шага оказался рядом со мной. Он теперь даже не выл и Прошку не пихал.– Вы что ж творите? Какая дуэль⁈ Дуэли запрещены! И с кем? С кем удумали-то⁈ Это ведь поручик Орлов! Он вашего брата знаете сколько перестрелял? Да меня батюшка ваш в Сибирь отправит за такие выкрутасы. Петр Алексеевич, нельзя дуэль!

Я с удивлением уставился на Захара. Вся его психическая нервозность исчезла в один момент. Наоборот. Он теперь выглядел собранным и даже суровым.

Ну слава Богу. Значит, с дедом не все потеряно. Видимо, он спектакль по мотивам «Плача Ярославны» устроил либо по привычке, либо потому что реально испугался за пропавшего из конюшни графского сына.

— Прохор, Захар, а давайте-ка вы отведёте барина…

Я завис, соображая, куда они меня могут отвести. Это же гусарский полк. Что тут у них? Казарма? Вряд ли. Не представляю гусар, которые спят в рядочек на кроватях.

— Барин, так к Антонине Мирофановне, где вы на постое. Туда идёмте. — Моментально оживился Прошка.

— Вот-вот… — Поддакнул я, продолжая стоять на месте.

Черт ее знает, где она живет, эта Антонина Митрофановна. Куда идти-то?

Однако Захар тут же подхватил меня под руку и потащил в нужную сторону.

На самом деле, я просто хотел оказаться подальше от гусар, чтоб нормально, спокойно подумать, как быть дальше.

Глава 4

Деревня, как выяснилось, была не совсем деревней. Это был пригород, а сам город расположился чуть дальше. Здесь даже имелись пара кабаков с вывесками и покосившаяся церковь на пригорке. Их я заметил издалека.

Правда, ситуацию наличие минимальных признаков цивилизации особо не меняло. Потому что они, эти признаки, реально были минимальными. В воздухе все равно витали запахи навоза, печеного хлеба и чего-то кисловатого — возможно, кваса или браги, а большинство домов выглядели как иллюстрация из книжек про сельскую жизнь позапрошлого века. Справедливости ради отмечу, были и неплохие поместья. Не совсем уж село.

Захар и Прошка вели меня по пыльной улице, то и дело озираясь по сторонам, будто опасались, что из-за угла выскочит разъяренный поручик Орлов с пистолетом наготове. Я же, не тратя времени даром и одним ухом слушая бубнеж слуг, в оба глаза пялился на окружающую реальность, пытаясь оценить место, в которое попал. Необходимо понять, с чем придется работать.

Вызвавший меня на дуэль поручик вместе со своими товарищами и к сожалению моими сослуживцами остался возле колодца, если это грубое, сколоченное из досок сооружение можно было так назвать. И слава богу. Судя по резвости Орлова и его завышенной самооценке, нам рядом находиться опасно. Он бесит меня, а я, несомненно, бешу его.

А еще меня не отпускала одна крайне волнительная мысль. Если я –тут, то кто тогда — там? Имею в виду в моем времени, в моем теле. Или оно умерло? А если так, то получается, здесь тоже должно было что-то произойти с молодым графенком. Любопытно — что?

— Захар, а вот до того, как ты пришёл в конюшню и обнаружил, что меня нет…Может, какой-то странный случай был? Вечером, например. Удар молнии в близлежащий стог сена? Падение метеорита? Яркая вспышка на небе? Говорящие лошади, в конце концов? Ну, мало ли. Знаешь, такие признаки, по которым точно понятно, происходит какая-то херн… ммм… ерунда.

Я вопросительно посмотрел на старика, семенившего по правую руку от меня.

Захар нахмурился и в свою очередь многозначительно покосился на Прошку, топавшего слева. Взгляд старика непрозрачно намекал — барин, похоже, не совсем здоров.

Черт… Надо быть аккуратнее в высказываниях. Пока кто-нибудь особо впечатлительный не вызвал полкового священника для изгания бесов из ополоумевшего графского сына.

Прошка в ответ на молчаливые сигналы Захара испуганно вытаращил глаза, несколько раз моргнул ими, а затем торопливо, мелко перекрестился и тихонечко сдвинулся в сторону от моей новоиспеченной графской персоны. Не знаю, что его так впечатлило. Метеорит или говорящие лошади. Знал бы ты, пацан, правду, вообще бы охренел.

Захар снова издал свой фирменный тяжелый, как надгробная плита, вздох, от которого, казалось, завяли все цветы в округе, а потом все же ответил:

— Ох, батюшка Петр Алексеевич, опять вы за свое. Уж не в горячке ли бредите? Говорил я вам неоднократно, не читайте на ночь этих книжек, где про всякие чудеса да небылицы заморские пишут! До добра они не доведут человека православного. Обычный день вчера был, как и всегда в нашем полку. Вечером вы лекцию изволили читать господам офицерам о военной кампании Ганнибала. По совести сказать, они ее слушать-то не хотели, но когда вас это останавливало? Потом вот… в конюшню отправились, дух свой закалять да тяготы солдатские познавать. А утром петухи пропели, я вас и пошел будить. Глядь!

Захар резко остановился и выкинул вперед руку с растопыренными пальцами. Прошка тоже замер, вытаращив глаза еще больше. Потом старик понизил голос и громким шепотом произнёс.

— А нет барина нашего… Исчез…

Ну е-мое… Как же его тянет в драматические этюды.

— А молний, батюшка, никаких не было. Говорящих лошадей или этих… метеоритов…чем бы оно не было, прости Господи…так того не видали.

— Да-да, барин! — торопливо подхватил Прошка, глядя на меня с неподдельным ужасом и состраданием. — Может, лекаря полкового все же кликнуть? А то вы бледный какой-то сегодня, и говорите… так чудно. Словно и не вы это вовсе, а кто другой вашими устами молвит.

'Бинго!" — мысленно щелкнул я пальцами, — «Словно не вы это». Пацан, сам того не ведая, попал в самую точку! Он даже не подозревает, насколько прав.

— Лекаря, говоришь? Да нет, вроде не нужно… Просто… все так странно. Будто я… спал очень, очень долго, и все вокруг изменилось до неузнаваемости.

Захар и Прошка растерянно переглянулись с таким видом, будто без слов обсуждали, не пора ли бежать за верёвками, дабы связать барина. Или всё-таки пора звать священника.

Стало окончательно ясно: от этих двоих я правды о своем «путешествии во времени» не добьюсь. Для них единственное возможное объяснение моему состоянию — либо горячка от ночевки на сквозняке в конюшне, либо очередная несусветная блажь их барина Бестужева-Рюмина, начитавшегося непонятных и вредных для православной души книг.

— Барин, да вы не печальтесь, — шепотом заверил меня Прошка. — Если причина вашего состояния поручик Орлов, так дело известное, он тот еще забияка. Со всеми так. Прошлого четверга чуть не застрелил Глинского за то, что тот его лошадь «клячей» обозвал.

— Да уж, — вздохнул Захар. — Только вам, Петр Алексеевич, с ним связываться не след. Вы ведь и стрелять-то не умеете…

— Как это не умею⁈ — возмутился я, хотя понятия не имел, умеет ли графский сын обращаться с оружием. Чисто теоретически должен, раз в армию попёрся.

— Ну… — Захар покосился на меня. — В прошлый раз, когда батюшка ваш велел вам на охоту с ним отправляться, вы из ружья случайно в конюха нашего выстрелили. Хорошо он на землю плашмя успел лечь, иначе, не было бы конюха-то. А потом три дня жаловались, что ухо болит.

Отлично. Значит, я не только зануда, но ещё и полный профан с огнестрелом.

Мы свернули за угол и остановились перед небольшим, но аккуратным домиком с резными наличниками. Пожалуй, это строение больше всего напоминало сказочный теремок, но только немного увеличенный в размерах. Во дворе росли вишни, под ними стоял круглый стол и два кресла-качалки. Благодать, да и только.

— Вот мы и пришли, — объявил Прошка, распахивая калитку. — Будьте любезны, Петр Алексеевич. Пожалуйте. Да садитесь вон, в кресло. Я пока попрошу Антонину Митрофановну, чтоб баню истопить. Негоже вам в таком виде расхаживать.

Не успели мы войти во двор, как на крыльце появилась женщина.

Выглядела она, прямо скажем, очень колоритно. Лет тридцати пяти, не больше. Высокая, статная, с пышными формами, которые даже простое платье не могло скрыть. Густые каштановые волосы были собраны в тугую косу, но несколько непослушных прядей выбивались, обрамляя лицо с высокими скулами и тёмными, чуть раскосыми глазами. Взгляд у неё был умный, оценивающий, а в уголках губ пряталась лёгкая насмешливость. Красивая женщина, это факт.

— Антонина Мирофановна, — почтительно поклонился Захар. — Барина вот привели.

— Вижу, — ответила она, скрестив руки на груди. Голос у неё был низкий, чуть хрипловатый, но при этом очень приятный. — И в каком же виде, позвольте спросить? Что ж ты, Захар, за барином так плохо приглядываешь. Будто он и не барин вовсе. Смотри, нажалуюсь его светлости, будет тебе по первое число.

Я, честно говоря, даже немного смутился. Хрен с ним, с графским титулом, но для встречи с такой женщиной мой вид и правда не подходил. Грязная рубаха, сапоги на босу ногу, волосы, наверное, в сене…

— Ночью изволили в конюшне ночевать, — вздохнул Захар. В его исполнении эта фраза выглядела так, будто Петр Алексеевич и правда дурачок.

— Опять⁈ — Антонина Мирофановна подняла темные, красиво очерченные брови. — Ну отчего же сразу не в свинарнике? Петр Алексеевич, вы, кажется, решили переплюнуть самого Диогена с его бочкой.

Я промолчал. Во-первых, не ожидал, что Антонина Митрофановна окажется столь молодой. Мне казалось, что обладательница подобного имени должна быть ровесницей Захара.

Во-вторых, пока мы шли к дому, Прошка вскользь обмолвился, что хозяйка — вдова какого-то там поручика. Не запомнил фамилию, если честно. То есть, опять же, в моём понимании она должна выглядеть старше и трагичнее. Мне прежде с вдовами сталкиваться не приходилось, не знал, что они бывают такими привлекательными.

— Ладно, заходите, — Антонина Митрофановна элегантно указала рукой на дверь.— А вы, Петр Алексеевич… — она прищурилась, — … расскажете, зачем вызвали на дуэль поручика Орлова.

— Э-э… — Я замялся. — Простите, но вам-то когда донесли? Сие недоразумение случилось только что. И потом…

Хотел сказать, мол, это придурочный поручик меня вызвал, а не я его, но осёкся. Зачем? Пусть думает, что я, да. Я вызвал на дуэль напыщенного придурка Орлова.

— Петр Алексеевич, мы с вами находимся неподалёку от Вильно, а не в Петербурге. Здесь слухи распространяются со скоростью ветра, а еще и слышно было его вопли. — Ответила вдова, и в её глазах мелькнули веселые чертята.

М-м-м… А вот это мне нравится. Это я люблю. Красивая женщина под боком — то, что сейчас необходимо моему измученному организму. Жизнь начинает обретать краски.

— Антонина Митрофановна, матушка, позвольте барин вот тут, под вишнями присядет. А мы пока баньку истопим. Если вы, конечно, не против? — Вылез вперед Захар.

— Хорошо. — Хозяйка небрежно повела плечом. Жест у нее вышел простой, но очень милый. — Скажу тогда Марфе, чтоб стол не накрывала. Пусть подождёт, пока Петр Алексеевич изволят привести себя в пристойный вид.

Антонина Митрофановна окинула меня насмешливым взглядом, развернулась и исчезла за дверью.

Захар на пару с Прошкой, как только хозяйка удалилась, принялись хлопотать вокруг меня. Один подтянул кресло, хотя оно и так неплохо стояло. Второй пытался усадить мою персону поудобнее, будто я сам не в состоянии разобраться.

— А скажи-ка мне, Захар, какой сегодня день? А то я что-то… запамятовал. После вчерашнего… приключения, голова не совсем свежая. — Поинтересовался я мимоходом, стараясь при этом выглядеть вполне естественно. Хотя, конечно, вопрос странненький.

— Так пятнадцатое мая сегодня, барин, — с сомнением в голосе ответил слуга. — Тысяча восемьсот двенадцатого года от Рождества Христова. Как есть пятнадцатое мая, ей-Богу!

Я чуть не кувыркнулся от неожиданности с кресла. Оно еще, как назло, при малейшем движении начинало раскачиваться вверх-вниз.

Ма-а-а-ай… тысяча восемьсот двенадцатого⁈ Мозг лихорадочно заработал, прокручивая те крохи школьных уроков истории, которые остались в воспоминаниях.

1812 год… Наполеон… Бородино… Пожар Москвы… Так, стоп! До Бородино еще, кажется, было лето… Июнь? Да, точно, вторжение началось в июне! То есть, у меня… примерно месяц? Всего лишь месяц до того, как начнется полномасштабная заварушка с французами? Ни хрена себе, за хлебушком сходил… Отчего-то эта старая шутка показалась мне максимально подходящей ситуации.

Мои проблемы с налоговой стали вдруг такой мелочью, такой милой домашней неурядицей по сравнению с перспективой оказаться в эпицентре Отечественной войны.

А самое главное, никто ведь этого не знает. Ни Захар, ни Прошка, ни самодовольные гусары. Никто из них не подозревает, что всего через несколько недель их привычный мир рухнет и перевернется. А я — знаю. Я знаю, кто нападет. И когда. Я знаю, как будут развиваться события. Я знаю, чем все закончится.

Твою ж мать… Это ведь мой единственный реальный шанс не просто выжить в сложившихся обстоятельствах, но и, возможно, перестать быть Петром Алексеевичем Бестужевым-Рюминым — «занудой, душнилой и всеобщим посмешищем». Если я смогу правильно, грамотно распорядиться имеющейся в моей башке информацией… О, какие перспективы открываются!

Мои стратегические размышления о том, как наилучшим образом монетизировать знание будущего, были снова прерваны появлением того, кто сейчас по идее должен быть в другом месте. По крайней мере, я бы этого очень хотел.

Возле калитки, ведущей во двор вдовы, нарисовался поручик Орлов, чтоб ему обосраться раз несколько, и двое гусар, но уже не тех, которые были у колодца.

— Так… — Тихо буркнул я себе под нос. — Вторая часть марлезонского балета…

Захар и Прошка тут же, как два добермана, замерли по обе стороны от меня. Ясное дело, будучи крепостными, они дворянам ни черта не сделают, но слуги явно готовы были рискнуть собственной шкурой ради обожаемого барина.

— Ну как, Петр Алексеевич, выспались на сене? — подал голос один из сопровождающих поручика.

Судя по мерзкой интонации и самодовольной роже, такой же придурок, как и сам поручик.

Что интересно, никто из них заходить во двор не торопился. Так и разговаривали со мной, повиснув на заборе.

— А мне вот интересно… — Я сделал задумчивое лицо. — Вам что, господа, поговорить больше не о чем? Неужели в вашей прекрасной гусарской жизни нет других тем? Или завидуете? Так не переживайте. Сегодня конюшня свободна. Можете прямо втроем туда отправиться. К тому же, компания будет отличная. Вы и лошади. Уровень мышления где-то на одной ступени. Ах, нет… Простите…Что ж я так-то… Зачем лошадей обижаю?

— Вы слышали, Константин? — Моментально взвился поручик Орлов. — Слышали? До сегодняшнего дня можно было прощать чудаковатое поведение этого… этого человека. С убогих, как говорится, спросу нет. Но теперь же он просто откровенно оскорбляет! А совсем недавно, сапогом в меня… Как… Как в голодранца какого-то!

— Барин… — тихо простонал рядом со мной Захар… — Разве ж можно поручиков сапогами по морда́м… Куда вас занесло…Вы, конечно, будущий граф, но и он из знатного семейства…Батюшка не одобрит…

Естественно, слова слуги предназначались только мне и гусары их не услышали. Иначе, боюсь, Орлова вообще стеганул бы приступ падучей.

— Поручик, прошу вас! — Вмешался третий «гость». Он из всей этой троицы был самым взрослым. Пожалуй, лет за тридцать. — Раз уж вы мне предложили роль секунданта, так дайте я и обговорю все детали предстоящей дуэли. Петр Алексеевич, мы не знакомы. Позвольте представиться — поручик Лещин. Господин Орлов выбрал меня в качестве секунданта. Будьте любезны, объявите нам вид оружия, который выбираете для предстоящей дуэли и ее время.

Прошка испуганно охнул, а затем, прижавшись ко мне, зашептал едва ли не в самое ухо:

— Батюшка Петр Алексеевич, не связывайтесь вы с ним, умоляю вас! Поручик Орлов — он же первый дуэлянт в полку, самый злой и умелый! На его счету уж не одна душа загубленная, и все по пустякам, из-за слова неосторожного или взгляда косого! Он же вас… убьет! Пощадите себя, батюшка! Ему же, что сабля, что пистоль — все разницы нету. Какое орудие не выберите, плохо дело кончится.

Перспектива быть элегантно проткнутым острой, вероятно, не очень чистой железкой, во времени, где не существует антибиотиков, как-то резко охладила мой боевой пыл и всякое желание острить. Впрочем, перспектива сдохнуть от пули, выпущенной из доисторического пистолета, тоже не радовала. Или не пули? Чем они тут сейчас стреляю? В общем, нужно было срочно что-то придумать, и желательно что-то гораздо более умное и безопасное, чем размахивание собственным сапогом.

А потом меня вдруг осенило. Прямо как обухом по голове, честное слово.

— Позвольте уточнить, господа. — Начал я поднимаясь из кресла.

Хотел, чтоб мои слова, которые сейчас произнёсу, прозвучали достойно. А когда тебя мотыляет в этой чёртовой качалке вверх-вниз, как поплавок, сложно выглядеть гордецом.

— Вы только что сказали, выбор оружия за мной. Верно? — Спросил я, как только принял вертикальное положение. Для пущего эффекта, сложил руки на груди и прожигал гусар суровым взглядом. Ну… Мне казалось, что взгляд очень суровый.

— Да, Петр Алексеевич. — Кивнул поручик Лещин. — Все верно. По правилам, вы как вызываемая сторона имеете право выбора оружия.

— Да! — Тут же подвякнул Орлов. — Мое благородство заставило пожалеть вашего батюшку и дать вам хотя бы призрачный шанс.

Нет, какой же он всё-таки неприятный тип. Интересно, а дворяне бьют друг другу морду?

— Хорошо, господа. — Ответил я. — А насчет оружия…

Я, не удержавшись, расплылся довольной улыбкой. Эх, Орлов, Орлов… Какой же ты придурок… Сгубила тебя твоя самоувереность. Сейчас я тебе такое скажу, от чего ты просто охренеешь.

Глава 5

Я втянул побольше воздуха, чувствуя себя рок-звездой перед выходом на стадион. Вся эта компания — поручик Орлов, его секундант Лещин и третий, безымянный гусар — смотрели на меня с одинаковым выражением скучающего превосходства. Они ждали, что я назову шпаги или пистолеты, чтобы потом с удовольствием наблюдать, как меня элегантно проткнут или продырявят.

Наивные… Наивные гусары… Они уверены, что победа у них в кармане, а граф Бестужев-Рюмин снова станет посмешищем. Хрен там плавал, господа! Хрен там плавал!

— Итак, — начал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более весомо. — Вы великодушно предоставили мне право выбора оружия. Грех этим не воспользоваться.

Я сделал паузу, наслаждаясь моментом. Прошка рядом со мной практически перестал дышать, а Захар что-то беззвучно шептал, вероятно, молитву.

— Мы будем стреляться, — торжественно объявил я. — Но не свинцом. Мы будем стреляться… словами!

На повисших на заборе лицах гусар отразилось полное недоумение. Поручик Орлов даже слегка приоткрыл рот и стал похож на рыбу, которую выкинуло на берег. Этакая здоровая рыбина с усами и бакенбардами.

— Что, простите? — переспросил Лещин, явно решив, что ослышался или что слухи о странностях графского сына вовсе не преувеличены.

— Словесная дуэль, господа! — я расплылся в самой наглой из своих улыбок. — Поединок поэтов! Мы будем сражаться не клинками, а рифмами! Каждый из нас зачитает свой куплет, цель которого — как можно сильнее уколоть противника. Публика решит, кто был убедительнее.

Орлов сначала опешил, а потом громко, презрительно рассмеялся.

— Вы совсем из ума выжили, Бестужев? Какая еще дуэль рифмами? Вы трус, который пытается уклониться от справедливого отмщения!

— Напротив! — парировал я. — Предлагаю вам дуэль более высокого порядка, дуэль умов! Или вы боитесь, что ваш острый язык не сравнится с вашей острой саблей? Я слышал, вы мастер едких фраз. Так докажите. Или это вы стру-си-ли?

Последнее слово я произнес медленно, с издевкой. У Орлова дернулась щека, а потом глаз. Он попался. Для такого гордеца намек на трусость был оскорблением.

— Хорошо, — процедил он сквозь зубы. — Я принимаю ваш идиотский вызов. Но на моих условиях. Если я, по мнению секундантов, одержу победу в вашем балагане, то на следующий же день мы стреляемся по-настоящему. На пистолетах.

— А если победа останется за мной, — подхватил я, — то вы, поручик, на весь следующий день становитесь моим личным менестрелем. Будете следовать за мной и воспевать в стихах каждый мой шаг. Согласны?

Орлов смерил меня ненавидящим взглядом, затем кивнул своему секунданту.

— Я согласен.

— Прекрасно, — вмешался Лещин. — Условия приняты. Теперь о времени и месте. Полагаю, завтра на заре, у рощи.

— На заре? — я искренне ужаснулся. — Помилуйте, поручик, все приличные люди в это время самые сладкие сны досматривают. Какой рассвет? И по поводу места. Думаю, нам подойдет городская площадь. Оттягивать тоже ни к чему. Прямо сегодня встретимся.

Орлов побагровел еще сильнее.

— Вы и здесь хотите устроить балаган⁈ Дуэли не проводятся на городских площадях! — Прошипел он, едва не капая ядовитой слюной себе на грудь.

— А у нас дуэль не простая, а поэтическая, — парировал я. — Ей нужны зрители! Свидетели вашего, поручик, триумфа… или позора. Или вы боитесь выступать перед народом? Что такое? Детские страхи?

Орлов скрипнул зубами.

— Нет-нет, — поспешил я его «успокоить». — Никаких рощ и комаров. Исключительно на площади. Сегодня скажем, часа в четыре. Чтобы и публика собралась, и солнце красиво светило. Для драматизма.

Лещин посмотрел на Орлова, тот кивнул, давая согласие.

— Быть по-вашему, граф, — с тяжелым вздохом произнес Лещин. — Сегодня, в четыре часа пополудни. Скажу честно, более странных дуэлей в моей жизни еще не случалось.

— Вот и договорились, — я лучезарно улыбнулся. — А теперь можете удалиться. Мне нужно подготовиться к выступлению.

Гусары, переглянувшись, развернулись и двинулись в сторону, откуда недавно явились.

Несколько секунд стояла тишина, нарушаемая лишь удаляющимся топотом сапог по пыльной улице. Я чувствовал себя победителем, только что взявшим первый раунд. Как говорится, если драка неизбежна, бей первым. Ну или — не можешь остановить революцию, воглавь ее. Любая поговорка подойдет. Главное, что инициатива перешла в мои руки.

Внезапно из-за спины раздался женский голос.

— Поэтическая дуэль… — медленно произнесла Антонина Мирофановна, которая, оказывается, все это время стояла на крыльце, прислонившись к резному косяку двери. Она скрестила руки на груди, и ее темные глаза с лукавым прищуром изучали меня. — Должна признать, Петр Алексеевич, вы сегодня решили удивить весь город. Это какая-то новая петербургская мода — вызывать противников на рифмы?

— Можно и так сказать, — я позволил себе легкую ухмылку. — Дуэль умов, Антонина Мирофановна. Более цивилизованный способ решать споры, не находите?

— Цивилизованный⁈ — взвыл Захар, который до этого момента стоял столбом, переваривая произошедшее. Он подскочил ко мне, в его глазах плескался неподдельный ужас. — Батюшка, да вы в уме ли⁈ Какой цивилизованный способ⁈ Он же вас на смех поднимет, а потом, по уговору, на пистолетах застрелит!

— А по-моему, барин здорово их уел! — вмешался Прошка. Он стоял чуть позади, выкатив грудь колесом, в глазах горел щенячий восторг. — Видали, Захар Семеныч? Как они лица-то вытянули! А наш-то барин! Одним словом всех на место поставил!

— Молчал бы ты, щенок! — прикрикнул на него Захар. — Глупый ты еще, не понимаешь! Барин наш с рифмами никогда не дружил! — он снова повернулся ко мне, его голос дрожал от отчаяния. — Петр Алексеевич, голубчик, я ж помню, как вы в прошлом годе графине Нарышкиной в альбом писали! Три дня мучились, свечей извели на рубль, а выдали: «Ваши глаза как бирюза, а под глазами слеза»! Так над вами же весь уезд потом хихикал! Опомнитесь, пока не поздно!

— А я говорю, барин — молодец! — не унимался Прошка, глядя на старика с вызовом. — Зато не струсил! А вы, Захар Семеныч, только и умеете, что причитать!

Я поднял руку, прекращая их спор.

— Спокойно. И ты, Захар, не паникуй. И ты, Прошка, попридержи восторг. — Я посмотрел на старика. — С тех пор, Захар, мой поэтический талант значительно вырос. — Затем я перевел взгляд на заинтригованную Антонину Мирофановну и подмигнул ей. — Вы еще не видели, как я умею.

Хозяйка дома в ответ не улыбнулась, но ее взгляд стал более внимательным и оценивающим. Она смотрела на меня так, будто видела впервые. Будто перед ней не занудный граф Бестужев-Рюмин, а совершенно другого, непонятный, но определенно интересный человек.

И тут меня осенило. Секундант! У Орлова был Лещин, а у меня — никого. Для такого шоу совершенно точно нужен кто-то с моей стороны «ринга».

Я огляделся. Вокруг были лишь дома, похожие на «теремок» Антонины Митрофановны, и все. Выбора, прямо скажем, не наблюдается. Идти по городу, разыскивая кого-то из гусар, совершенно не хотелось. Да и кого? Похоже мой предшественник не пользовался уважением однополчан.

Затем мой взгляд переместился на хозяйку дома. Я на пару минут завис, переваривая возникшую в голове мысль. А что, если…

— Антонина Митрофановна! — расплылся я довольной улыбкой. — Не будете ли так любезны уделить мне минуту?

— Слушаю вас, граф.

Она, не торопясь, спустилась с крыльца и направилась в мою сторону.

— Ой, барин… Что-то вы задумали, чую, нехорошее… — То ли простонал, то ли прорыдал Захар. — Когда у вас взгляд задорный становится, точно жди беды. Крайний раз вы с таким взглядом опыты свои эти ставили, когда то ли из жабы камень хотели сделать этот… философский. То ли из камня жабу. Заставили девок дворовых по болотам лазить в поисках материалу.

— У меня к вам предложение, от которого, как говорится, невозможно отказаться. — Обратился я к хозяйке дома, игнорируя страдания Захара, — Будьте моим секундантом в этом… представлении.

Антонина Митрофановна сбилась с шага, не дойдя до меня пары метров. Ее лицо вытянулось от удивления, а в глазах мелькнуло сомнение: не сошел ли с ума графский сынок окончательно.

— В представлении? Граф, дуэль — это дело чести, а не театральный фарс! Это серьезно! Вы можете себе представить в роли секунданта женщину⁈ Да вы что! Вас же… — Начала вдова.

— Нас же, что? — не дал я договорить Антонине Митрофановне. — Позвольте уточнить, разве где-нибудь написано, что секундантом не может быть прекрасная дама?

— Конечно не написано, конечно не написано… — Забубнил рядом Захар. — Такая блажь никому в голову не приходила, вот ничего подобного и не писали. Барин… Христом богом прошу…

— Цыц! — Прикрикнул я на Захара, а затем снова перевел взгляд на Антонину Митрофановну. — Душа моя, соглашайтесь. Представьте, какое презабавное приключение у нас с вами получится.

Мне показалось, что слова «душа моя» и «презабавное» были очень к месту. Мне вообще нужно, кстати, следить за своим языком, чтоб не выдавать фразочки из очень далекого будущего.

— Обязанности простые: постоите рядом для солидности, проследите, чтобы мой оппонент не читал по бумажке, и, самое главное, громко объявите меня победителем. — Продолжил я убеждать вдову.

Она посмотрела на меня так, будто ей предложили явиться на площадь, где пройдет наше соревнование, в чем мать родила.

— Но долг секунданта — попытаться примирить дуэлянтов! Уладить конфликт миром! Как я, по-вашему, буду усмирять поручика Орлова? Он же… — Антонина Митрофановна запнулась, подбирая эпитеты для моего оппонента.

— Идиот? — Подсказал я ей. — Антонина Митрофановна, не стесняйтесь называть вещи своими именами. Вижу, вам он тоже сильно не по душе. Так давайте не просто накажем Орлова за дурное поведение, но и посмеемся над ним. И потом, помилуйте, душа моя, какой мир? Господин Орлов хорошего разговора не понимает. Это очевидно. А так — мы его отлично проучим.

Вдова тяжело вздохнула, нахмурилась, а потом вдруг весело рассмеялась, блеснув глазами.

— Граф, вы ставите меня в неудобное положение… Но с другой стороны… Есть правда в ваших словах. Если поручик проиграет, да еще при таком секунданте с вашей стороны…Весь полк будет смеяться…

— А представьте, — я перешел на заговорщический шепот, — как выглядите вы! Как секундант-женщина первой в России поэтической дуэли! Конечно, будь между мной и поручик обычная, классическая дуэль, тут и разговору быть не может. Однако, ситуация нестандартная. Зато вас в столичные салоны наперебой будут звать, чтоб только из первых уст услышать эту историю! Вы станете легендой!

— Хорошо, — Усмехнулась Антонина Митрофановна. В ее взгляде плясали самые настоящие чертятя. — Я согласна.

— Договорились! — весело ответил я, понимая, что мой «угол ринга» теперь укомплектован. — Готовьтесь к славе, душа моя. Сегодня мы знатно тряхнем ваш унылый городок.

До дуэли оставалось несколько часов. Нужно было подготовиться. Простого вдохновения и наглости могло не хватить, требовался план. Я уселся в кресло и сосредоточенно принялся вспоминать весь рэп, который когда-либо слышал. Почему рэп? Да потому что обычными стихами тут не обойдешься. Нужно что-то убойное.

Так, баттл — это структура. Три кита: подача, текст, панчи. Подача у меня будет — такой наглости они отродясь не видели. Текст… тут сложнее. Нужно бить по больным местам.

Я начал мысленно перебирать слабые стороны Орлова.

Первое — штаны в обтяжку. Слишком очевидно, но для захода сойдет. Второе — его репутация задиры, который лезет на слабых. Это надо обыграть. Третье — его гордость и спесь. Надо выставить его на посмешище, как павлина.

В голове начал складываться ритм. Ту-дум, ту-дум…

«Эй, публика, тише! Дайте дорогу таланту! — ага, неплохое начало. Нагло, привлекает внимание. — Сейчас я сниму спесь с этого франта…»

Я мысленно кивнул. Слово «франт» им понятно, а звучит презрительно. Дальше нужно развить тему…

«Ты машешь железом, а я — головой…» — вот оно, противопоставление! Сила против ума. Это им тоже зайдет. А в финале нужно что-то хлесткое, что-то, что превратит его в посмешище. Цирк? Парад? Точно!

— Барин! Петр Алексеевич!

Я открыл глаза. Передо мной стоял Прошка.

— Кушать подано! Антонина Мирофановна вас к столу просят.

Только сейчас я понял, что дико голоден. Адреналин от утренних событий отступил, и желудок требовательно заурчал.

— Вам бы в баньку сначала… — Прохор многозначительно окинул меня взглядом.

Вообще, конечно, баню я люблю. Ну как баню? Хамам, финская сауна на худой случай или русская, но со всеми удобствами. Очень сомневаюсь, что в 1812 есть что-то подобное. Поэтому настойчивое желание слуг запихнуть меня в сомнительное место, а мне оно казалось очень сомнительным, я пока что отверг. Обошлись бочкой. Обычной бочкой, наполненной дождевой водой.

Она стояла в глубине сада и я даже смог обмыться. Частями. Сначала верх, потом… хм… низ. Назовём это так. Захар, естественно, выпроводил Прошку и занялся моим омовением сам. Вернее пытался. Пока я на него не прикрикнул и не велел отвернуться.

Но зато все эти мыльно-рыльные процедуры дали возможность изучить свое новое тело более внимательно. В принципе, оно оказалось очень даже неплохим. Чисто физически графский сын выглядел вполне достойно. Ни грамма лишнего. Да, возможно, худоват, но при этом в наличие имелись какие-никакие мышцы и даже претензия на бицепсы-трицепсы. Видимо, книжками накачал. Может, он их по двадцать штук в каждой руке таскал. Черт его знает.

— Захар! — Крикнул я слуге. — А принеси-ка зеркало.

— Зеркало? — Бестолково переспросил дед.

— Да. Зеркало. Знаешь, такой предмет, в котором люди отражаются. Большое не нужно. А то у тебя от усердия хватит ума мне шифоньер притащить. Просто маленькое зеркальце.

Не прошло и пяти минут, как я уже заполучить круглую штучку, подозрительно напоминающую женскую пудреницу. Не знаю, где его отыскал Захар. Думаю, попросил у вдовы.

В принципе, с лицом тоже все было нормально. Пожалуй, его даже можно назвать симпатичным. Прямой нос, выразительные глаза, умный взгляд. Усы, конечно, бесячьи. Но тут они сейчас, похоже, в тренде. В общем, я остался доволен.

Закончив купание, вытерся полотенцем и отправился в дом.

Когда вошел в горницу, то на миг остолбенел. Ожидал чего угодно, но не таких разносолов. На большом дубовом столе, покрытом белоснежной скатертью, меня ждало настоящее пиршество.

Из глиняной миски валил густой пар — это были наваристые суточные щи с таким ароматом, что у меня свело скулы. Рядом возвышалась румяная, огромная кулебяка с несколькими начинками. В центре стола, на большом серебряном блюде, лежал жирный гусь с румяной, хрустящей до треска корочкой.

По соседству красовалась стерлядь на пару, украшенная раковыми шейками, а чуть поодаль, грибы в сметане, хрустящая квашеная капуста, соленые рыжики, графин с ледяной водкой и кувшин с вишневой наливкой довершали картину.

Антонина Мирофановна уже сидела за столом.

— Прошу, Петр Алексеевич. Вам нужно подкрепиться перед… поединком.

Я сел и с энтузиазмом, которого от себя не ожидал, наложил всего понемногу. Щи оказались божественными. Кулебяка таяла во рту. Я ел с таким аппетитом, что хозяйка дома невольно заулыбалась, наблюдая за мной.

— У вас отменный аппетит сегодня, — заметила она с легкой насмешкой. — Волнение так на вас действует?

Я расправился с ножкой гуся, которая была сочной и нежной, и ответил:

— Наоборот, Антонина Мирофановна. Набираюсь сил для триумфа. Художник должен быть сытым.

Она рассмеялась — тихо, мелодично.

— Вы очень изменились, Петр Алексеевич. Прежний вы от одного вида гуся морщились и говорили, что это «слишком тяжелая, плебейская пища, недостойная утонченного желудка».

Я отпил вишневой наливки — сладкой и одновременно крепкой.

— Скажем так, — я посмотрел ей прямо в глаза, — Решил, что жизнь слишком коротка, чтобы отказываться от… гусей. И от прочих удовольствий.

Наши взгляды встретились, в глазах вдовы я снова увидел тот самый интерес, который был дороже любых похвал. Кажется, моя репутация в этом доме начала меняться к лучшему.

Слух о «поэтической дуэли» разнесся по полку со скоростью лесного пожара. И не только по полку. Городишко, в котором мы находились, тоже слегка взволновало предстоящее событие.

К назначенному часу на площади собралась внушительная толпа. Гусары в ярких мундирах, офицеры, лекарь, пара десятков любопытных горожан.

Орлов стоял в центре круга, самоуверенный и надменный. Он был уверен в своей легкой победе.

— Я вас уничтожу, граф! — бросил он мне, когда я подошел. — Ваше имя станет синонимом позора!

— Посмотрим, — ухмыльнулся я. — Посмотрим, кто после сражения умов будет в конюшне ночевать, прячась от стыда.

Лещин, секундант Орлова, выступил вперед.

— Господа! Правила дуэли таковы: два акта. Каждый из дуэлянтов поочередно зачитывает свой поэтический выпад. Победителя определят аплодисменты публики! Поручик Орлов, как вызвавший на дуэль, начинает первым! Граф, кто представляет ваши интересы?

— Вот, извольте, мой секундант. — Я развернулся и жестом указал на Антонину Митрофановну, стоявшую рядом со мной.

Сначала была пауза, полная недоумения, а потом раздался громкий смех. Хохотал, конечно же, этот дебильный Орлов. Остальные просто так прибалдели от моего заявления, что не до конца поверили своим ушам.

— Ха! Вы, граф, совсем отчаялись? — Мерзким голосом спросил Орлов, когда перестал ржать, как полковая лошадь. — Нашли себе секунданта, ничего не скажешь! Отличились! Или все мужчины в округе отказались связываться с таким трусом, что пришлось взять женщину? Это просто смешно! И недопустимо!

Я шагнул вперёд, сокращая расстояние между нами. Мой голос был спокойным, но в нём имелся конкретный намёк на то, что кое-кто здесь сексист и мудак. Слова «сексист», конечно, в этом времени ещё не имеется, но зато «мудак» — определение на все времена.

— Поручик, ваша смелость заканчивается там, где начинаются настоящие дуэли? Вы боитесь женщин? — Поинтересовался я с сарказмом. — Неужели вы струсили, что дама, согласившаяся на роль секунданта, окажется смелее вас, задира? К тому же, Антонина Митрофановна — дворянского происхождения. Она вполне соответствует.

Щека Орлова дёрнулась. Он сжал кулаки, но промолчал. Я видел, как в его глазах вспыхнула ярость. Этот придурок, похоже, скоро захлебнется своим же ядом.

— Именно! — продолжил я, не давая ему опомниться. — Вы заявили, что граф Бестужев-Рюмин трус, а теперь пытаетесь унизить меня выбором секунданта? Может быть, вы и вправду испугались, поручик?

Орлов побагровел.

— Черт с вами… — прошипел он, напоминая неврастеника на последней стадии обострения. — Пусть так. Давайте уже начинать.

Затем откашлялся, принял театральную позу и начал, чеканя слова:

— Вы, граф, не воин, а просто болван,

Ваш ум, как и шпага, тупой и дрянной!

Читаете книги, забыв про устав,

И трусостью полон ваш гордый состав!

Публика вежливо, приличия ради, рассмеялась. Несколько гусар одобрительно закивали. Стандартные оскорбления, ничего особенного. Теперь — мой выход. Я шагнул вперед, поймал ритм в голове и, глядя Орлову прямо в глаза, начал говорит, четко выбивая словами бит:

— Эй, публика, тише! Дайте дорогу таланту!

Сейчас я сниму спесь с этого франта.

Хотели дуэли, как повод для славы?

Но лезете к тем, кто слабей, для забавы.

Мундир так и блещет, штанишки — в обтяжку,

А смелости в сердце — не больше, чем у дворняжки!

Вы машете железом, а я — головой,

Посмотрим, поручик, кто нынче живой!

Воцарилась гробовая тишина. Гусары смотрели на меня с открытыми ртами. Захар побледнел и перекрестился. Орлов побагровел. Он явно не ожидал такого. Ну что ж… Это только цветочки, ягодки ждут его впереди.

Глава 6

— Второй акт! — выкрикнул Лещин, пытаясь вернуть контроль над ситуацией, а это, скажу я вам, было не так уж просто.

Народ, собравшийся на площади, после моего первого же выступления своей реакцией дал понять, кто настоящий король на этом празднике жизни.

Да, им все это было непривычно. Особенно, на фоне того же Александра Сергеевича с его «выпьем няня, где же кружка». Но тут еще немаловажный момент — ритм. Он задавал моему «рэпу» тот самый запал, который так ошарашил зрителей. В хорошем смысле этого слова.

Орлов попытался ответить. Он снова начал в своей классической манере, но теперь это звучало жалко и неубедительно. Поручик скорее мямлил, чем говорил.

— Сударь, вы хам, и ваша речь — позор…позор…

Для дворянина… это… приговор…

Он сбился. Его мозг, привыкший к размеренным ямбам, не мог тягаться с ураганом моего речитатива. Я не дал ему опомниться и добил:

— И это всё? Ваш запал иссяк?

В стихах вы, мой друг, — не гусар, а босяк!

Вас бы на парад, чтоб пугать воробьёв,

Иль в цирк шапито — развлекать простаков!

Вы думали, честь — это шпоры и сабля?

А в голове — пустота да бумага!

Запомните правду, дуэлянт наш столичный,

Ваш гонор для нас — аттракцион цирковой, самый обычный!

Ступайте Орлов, осушите бокал

За полный провал. Финал. Я сказал.

Закончив, я вскинул руку. И после секундной паузы толпа взорвалась. Это был не вежливый смех, а настоящий рёв — смесь шока, восторга и хохота. Гусары хлопали, кричали, кто-то даже присвистывал. Орлов стоял белый как полотно, сжимая кулаки. Он проиграл. Вчистую.

Поручик молча развернулся и, сгорая от стыда, стал проталкиваться сквозь хохочущую толпу. Его секунданты поспешили за ним.

Я победил. Все. Дело сделано.

Но главное — это реакция зрителей. Однополчане смотрели на меня совершенно другими глазами. В их взглядах больше не было насмешки. Было удивление, смешанное с новообретенным уважением. «Зануда» и «душнила» оказался способен на такое.

Я нашел взглядом Антонину Мирофановну и она медленно, с задумчивой улыбкой, кивнула мне.

В этот момент я уловил обрывки слов одной из компании, посетивших дуэль, их восторженное обсуждение:

— … черт побери, видали, как он его? «В голове — пустота да бумага!» Ай да Бестужев!

— А манера-то какая! Странная, дерзкая, но как действует! Орлов слова вымолвить не мог! Не припомню такого прежде.

Я оставил гусар переваривать произошедшее и направился прямо к своему секунданту. Шум толпы стихал за спиной, уступая место звенящей тишине между мной и Антониной Мирофановной. Она смотрела на меня не моргая, и в глубине её тёмных глаз я видел бурю эмоций: удивление, смех и что-то ещё, совершенно новое — уважение.

Не успел я и слова сказать, как сзади подлетели мои верные слуги. Первым, конечно же, был Прошка. Его лицо сияло так, будто он только что получил чин генерала.

— Барин! Пётр Алексеевич! — задыхаясь от восторга, выпалил Прохор. — Я так и знал! Я верил! Как вы его! «Пустота да бумага»! Я всем перескажу, каждому! Вот это по-нашему, по-бестужевски!

Тут же его оттеснил Захар. Лицо старика, напротив, было полно вселенской скорби и ужаса. Он схватил меня за локоть, будто боялся, что я сейчас же испарюсь. Или побегу по городу, выкрикивая свою «короночку» в виде хлесткого рэпа.

— Батюшка! Что ж вы наделали-то⁈ — зашептал он, оглядываясь по сторонам. — Это ж позор! Скандал! Дворянина, поручика, при всём народе, словами, как торговку на базаре! Физиономией да прямо в кучу навозную. Да батюшка ваш, граф Алексей Кириллович, как узнает — в Сибирь меня сошлёт за то, что недоглядел! А ежели этот Орлов теперь мстить удумает? Ох, беда, батюшка, беда!

— Успокойся, Захар, — мягко остановил я его. — Никакой беды. Наоборот. — Я снова посмотрел на Антонину. — По-моему, мы просто восстановили справедливость. Весьма элегантным способом.

Антонина Мирофановна наконец улыбнулась — не той задумчивой, а открытой, весёлой улыбкой.

— Элегантным — не то слово, граф. Я бы сказала, неслыханным. Пойдёмте, Пётр Алексеевич. Боюсь, вы стали самым обсуждаемым человеком в городе, и вам лучше на время скрыться от восторгов и пересудов.

Она развернулась и двинулась в сторону дома. Я последовал за ней, жестом велев слугам идти следом.

— Признайтесь, — начал я, поравнявшись со вдовой, — вы ведь ни на секунду не верили, что «чудаковатый граф» сможет победить.

— Я верила, что вы ввязываетесь в очень опасную авантюру, — ответила она, не глядя в мою сторону. — Но я никогда не видела, чтобы человек дрался… так. Ваша дерзость почти пугает. Такой напор я встречала разве что в рассказах о казаках. Говорят, атаман Платов ведёт бой так же — не по правилам, а по наитию, и всегда побеждает.

— Платов? — переспросил я, стараясь, чтобы это прозвучало как можно более небрежно. — Простите моё невежество, Антонина Мирофановна, но книги по тактике Ганнибала и Сципиона занимали меня куда больше, чем современные герои. Кто он?

Вдова остановилась и посмотрела на меня с искренним изумлением.

— Вы и вправду не знаете? Матвей Иванович Платов — это вихорь-атаман Донского войска. Живая легенда. Говорят, он может с горсткой казаков разбить целый полк. Для него нет авторитетов, кроме Государя, и нет преград. Супруг мой покойный знавал его лично. Ну и мне приходилось встречаться несколько раз.

Мы дошли до калитки её дома и остановились. Вернее, остановилась вдова. Она просто замерла в двух шагах от меня, внимательно изучая мое лицо.

Было в ее взгляде что-то этакое… Что-то тревожащее душу. Ну или не совсем душу, если говорить откровенно. Пожалуй, чуть пониже будет. А что? Женщина привлекательная, с огоньком. Я — молод и хорош собой. Хотя… Насчет хорош собой надо проверить. В суете толком даже не рассмотрел новый образ, который мне достался.

Антонина помолчала, а затем добавила тише:

— Некоторые считают его просто удачливым разбойником. Но я думаю, чтобы быть таким, как он, нужна не только удача. Нужна воля. И у вас, Пётр Алексеевич, сегодня я увидела именно её.

Она протянула руку, осторожно провела пальчиками по моему плечу, словно убирая невидимые пылинки, а затем развернулась и вошла во двор, оставив меня наедине с этой мыслью. Воля… Ну что ж. Спорить не буду.

Захар и Прошка почтительно топтались на месте, не лезли со своей заботой. Наверное, поняли, что за короткими, вроде бы обычными фразами Антонины Митрофановны скрывалось нечто важное. И оно там действительно было.

Совершенно случайно я узнал имя одного из главных действующих лиц грядущей войны. Это куда важнее унижения какого-то Орлова, потому как в свете предстоящих событий мне нужно понимать, на кого можно делать ставки.

— Ну что застыли? — Я, обернувшись, посмотрел на слуг, которые всем своим видом демонстрировали отсутствие интереса к нашей беседе с Антониной. Выходило у них, прямо, скажем, хреновенько. — Займитесь, что ли делом. А то ходите за мной след в след. Так можно и несварение получить. Куда не гляну — то один, то второй, а то и сразу оба.

Высказавшись, я направился к дому. Хозяйка уже скрылась за дверью и мне, если честно, вдруг подумалось, а не пригласить ли ее этим вечером на просмотр звезд. Ночь, тихий ветерок, бутылочка вина… Однако, с романтичными планами пришлось притормозить.

Сначала был ужин. В отличие от полуденного обеда, он оказался лёгким и изысканным. На белоснежной скатерти не обнаружилось жирного гуся или многослойной кулебяки. Вместо этого на фарфоровых тарелках подали запечённых до золотистой корочки перепелов, а стол украшали разнообразные закуски: тарелочка с солёными рыжиками, мочёные яблоки, вазочка с густым мёдом. В центре стола уже пыхтел, готовясь к чаепитию, пузатый самовар. Несомненно, в еде здесь знают толк.

Атмосфера была скорее интимной, чем праздничной, и это располагало к неспешной беседе, которую я планировал завершить тем самым приглашением на прогулку.

— Вы очень изменились, Пётр Алексеевич, — заметила Антонина, с лёгкой насмешкой наблюдая, с каким аппетитом я ем. — Прежний вы и от перепелов бы отказались, сказав, что предпочитаете дичи «что-нибудь более утончённое из французской кухни».

— Скажем так, — ответил я, расправившись с птицей и намазывая мёд на румяную ватрушку, — Решил, жизнь слишком коротка, чтобы отказываться от… простых удовольствий. Они зачастую самые искренние. Как вы относитесь к искренности, душа моя?

Наши взгляды встретились, и в её глазах я снова увидел тот самый интерес, который свойственен увлеченной женщине. Отлично. Кажется, моя харизма работает без перебоя. Пожалуй, флирт с красивой женщиной мне не помешает.

Однако ужин оказал на мой организм совсем не то действие, которого хотелось бы. Я вдруг почувствовал сытую, довольную усталость. Очень захотелось добраться до кровати и проспать часов двенадцать.

Моё тело гудело от напряжения, а мозг был переполнен впечатлениями. Победа, новая репутация, интригующая вдова, сведения о Платове…

Я уже представлял себе мягкую перину и сладкое забытьё, решив перенести романтично-эротичную историю на завтра, как события изменили свое направление.

Именно в этот момент в комнату вошёл Захар. Вид у него был суровый и непреклонный. Я сразу заподозрил какую-то гадость.

— Барин, Пётр Алексеевич, пора, — произнёс слуга тоном, не терпящим возражений.

— Куда пора? — я лениво откинулся на спинку стула. — Если спать, так уже иду. День выдался, знаешь ли… насыщенный.

Захар посмотрел на меня так, будто я ляпнул несусветную глупость.

— Как это «спать»? А Грома и Вьюна кто обихаживать будет? Петр Алексеевич, вы же до сегодняшнего дня всех вокруг поучениями мучали. Мол, как правильно да как положено. А сейчас сами отступаете.

— Грома? — не понял я, пытаясь сообразить, что вкладывает Захар в слово «обихаживать». А то мне как-то волнительно.

— Коня вашего, батюшка, Громом кличут. Аль и это из головы вон? — в голосе старика послышались настороженные интонации. Чёрт… За его дуростью и нытьём иной раз скрывается зоркий глаз.— По уставу гусарской службы гусар за своим боевым конём самолично следит. Чистит, кормит, холит и лелеет. Конь для гусара — половина чести. Это ведь не пехота, где можно всё на денщика свалить. Сами прошлого дня все это гусарам вычитывали.

Я уставился на него в полном недоумении. Мой мозг отказывался верить в услышанное. Я, Олег Лайфхакер, блогер-миллионник, победитель поэтического баттла, должен сейчас идти в конюшню и… что? Убирать навоз? А как же расхожие байки о гусарской веселой жизни? Женщины, вино, карточные игры? Среди всего этого конское дерьмо не фигурирует.

— Захар, ты в своём уме? — возмутился я. — У меня есть вы с Прошкой. Зачем я пойду в конюшню? Это не графское дело!

— Это дело гусарское. — Упрямо повторил Захар. — И ваша первая обязанность. Негоже офицеру от долга отлынивать. Прошка вам поможет, покажет, что к чему, раз вы запамятовали. Но сделать вы всё должны сами, вы же такой лошадник. Идёмте, батюшка, не позорьте седины отца вашего. И без того отличились так отличились.

Стало понятно, споры ничего не дадут. Взгляд у Захара был такой, что им можно рубить гвозди. Настырный дед…

Тяжело вздохнув и мысленно проклиная гусарский устав, Наполеона и всю историю XIX века, я поплёлся за ним.

Конюшня оказалась не просто сараем как мне, наверное от неожиданности, померещилось утром, а длинным, просторным помещением, где в свете нескольких фонарей кипела жизнь.

На вечерние процедуры явлся не только я. Вдоль прохода стояли ещё несколько офицеров, в расстёгнутых мундирах или просторных рубахах, и без всякой спеси, с деловитым видом чистили своих коней. Конюшню наполняли их негромкие разговоры, фырканье лошадей, запах сена, кожи и конского пота. Это была обыденная, рутинная работа, и только для меня она выглядела как изощрённая пытка.

Захар подвёл мою графскую персону не к одному, а к двум стойлам, расположенным рядом.

— Вот, батюшка, ваше хозяйство, — проворчал он.

Вот тоже какой-то непостоянный тип этот Захар. То ему не нравится, что барин слишком умничает, то не устраивает, что барин отдохнуть хочет. Стоит тут, кислой рожей крутит.

В первом стойле находился уже знакомый мне конь.Огромный, угольно-чёрный жеребец с белой звёздочкой на лбу. Надо признать, это был чистой воды аристократ: сухие, точёные ноги, мощная грудь, умные, чуть диковатые глаза. Конь для парадов и для боя — живое оружие. Он посмотрел на меня свысока, будто оценивая, и тихо фыркнул. Во взгляде читалось явное сомнение: «И это мой хозяин?»

Рядом с ним с ноги на ногу переминалась его полная противоположность. Второй конь, Вьюн, был заводным, то есть запасным. Это мне пояснил Захар. Причем пояснил сам, не дожидаясь вопросов с моей стороны.

Вьюн оказался пониже ростом, шире в кости, не такой изящный, но чувствовалась в нём неутомимая сила. Масть у него была гнедая, а глаза — маленькие и хитрющие. Чистый бес в конском обличае. Мне в какой-то момент показалось, он сейчас подмигнет и человеческим голосом спросит:«Не желаете ли продать душу, сударь?»

А общем, если Гром был генералом, то Вьюн — опытным и ушлым интендантом. Не успел я подойти, как он тут же ткнулся мне в ладонь бархатными губами, явно выпрашивая угощение.

— Ну, с Богом, — вздохнул Захар, вручая мне скребницу. — Начинайте с Грома, он главный. А Вьюн потерпит, он парень простой.

Я с тоской посмотрел на два конских крупа. Работы было вдвое больше, чем предполагалось. Это, наверное, бонус такой, за успех. Хотел быть круче остальных? Держи две огромные лошадиные задницы.

— Эй, граф! — донеслось от соседнего стойла. Со мной заговорил тот самый рыжеусый гусар, что не так давно видел у колодца вместе с Орловым. Он с лёгкостью орудовал щёткой, и его конь стоял смирно, явно наслаждаясь процессом. — Вы его покрепче трите! Он не барышня, не растает!

Я попробовал последовать совету, но стоило мне посильнее нажать на скребницу, как Гром недовольно мотнул головой и переступил с ноги на ногу, едва не отдавив мне ногу. Я отскочил, пока моя новообретенная жизнь не закончилась под копытами коня. Это было бы очень тупо.

'Спокойно, Олег, перед тобой просто большая корова с гривой, — убеждал я себя, чувствуя, как по спине течёт пот.

Скажу честно, попытки аутотренинга не особо помогали. И вообще… В Москве у меня клининг раз в неделю приходил, а тут я сам как клининг… для лошади весом в полтонны.

Естественно, чтоб не привлекать внимания, страдать приходилось молча. Спина начала отваливаться, а мозг в панике прикидывал, на какой конкретно лошади я отдам концы. Ладони горели, руки ныли, в голове крутились слова матерные и неприличные.

Почему-то в фильмах и книгах этого не показывали. Там жизнь гусар выглядела веселой, задорной, увлекательной.

Другие офицеры переговаривались, смеялись над своими же шутками.

— … а он ему и говорит, мол, твоя Амалия так же горяча, как ствол пистоля после выстрела! — доносился до меня обрывок разговора. — Так Ржевский за это его на дуэль вызвал!

Я, в отличие от сослуживцев, которые успевали и дело делать и шутки шутить, молча ковырял копытный крючок, пытаясь вычистить грязь из-под подковы Грома, и думал о том, что тоже готов вызвать на дуэль. Захара. Мог бы, сволочь упрямая, Прошку отправить по-тихому и все. В конце концов, я считаюсь товарищем чудаковатым. Вряд ли кто-нибудь удивился бы новой странности.

— Слуга, блин… — Тихо бубнил я себе пол нос, искоса поглядывая в сторону деда, который отирался неподалеку.

Он будто контролировал меня, чтоб не дай бог я не профилонил.

Вообще, конечно, отношения у графского сына со слугой несколько загадочные. То есть, с одной стороны Захар каждые пять минут едва ли не лбом о пол бьётся, образно выражаясь. А с другой — может позволить себе барина поучать.

Еще, как назло, Гром, чувствуя мою неуверенность, вёл себя отвратительно: то дёрнет ногой, то попытается укусить за плечо. Он определённо тестировал меня, и есть ощущение, я этот тест с треском проваливал. Возможно, лошадь, в отличие от людей, полагалась не на внешнюю оболочку, а интуитивно чувствовала — царь-то ненастоящий! Ну или граф, ладно.

Вьюн, в отличие от него, стоял смирно. Однако спокойствие этой хитромудрой лошади было корыстным. Каждые полминуты он тыкался носом в мои карманы, и его наглючие глазки будто говорили: «Давай сахар, и я, так и быть, постою спокойно. Нет сахара — нет спокойствия».

Спустя бесконечно долго тянувшее время, я, наконец, закончил. Потный, грязный и совершенно измотанный, прислонился к стене, глядя на двух чистых и сытых коней. В этот момент я ненавидел гусарский устав больше, чем налоговую инспекцию.

Другие офицеры тоже заканчивали свою работу. С усталым, но довольным видом они похлопывали своих коней, переговариваясь вполголоса.

— Ну, господа, долг чести исполнен, — громко произнёс рыжий гусар, вытирая руки ветошью. — А душа теперь просит праздника! Не продолжить ли нам славный вечер за бутылочкой венгерского?

Идея была встречена одобрительным гулом. Здоровья у этих гусар — позавидовать можно. Только что наяривали коней два часа, а теперь у них, оказывается, появилось желание прибухнуть.

Я, в отличие от остальных, ничего радостного в подобной перспективе не видел. Моей единственной мечтой была кровать. Я уже собирался незаметно выскользнуть на улицу, пока гусары обсуждали, у кого могут быть запасы вина, но Ржевский неожиданно обернулся ко мне.

— Граф! — весело крикнул он через всю конюшню. — А вы с нами? Хватит с вас на сегодня подвигов. Вы сегодня заслужили стакан доброго вина, как никто другой!

Я замер. Теплая, удобная постель, фигурировавшая в моих мечтах, стремительно начала растворяться дымкой.

Это было прямое приглашение в круг сослуживцев, и я понимал, отказаться — значит перечеркнуть всё, чего добился за сегодняшний день. Однако прежде чем успел ответить, рядом материализовался Захар.

— Куда ещё, господа? — занудным голосом начал он, неодобрительно глядя на офицеров. Ну вот прям чисто сварливая жена, которая не хочет отпускать мужа с мужиками в гараж. — Барину нашему отдых нужен. Видите, он с ног валится от усталости. Негоже это, после таких трудов да сразу за вино браться. Здоровье-то не казённое.

Рыжий гусар и другие гусары дружно рассмеялись.

— Эх, Захар, натура твоя — старая, казённая! — хлопнул его по плечу поручик. — Гусарская душа вином лечится, а не периной! Не отнимай у графа законный отдых!

Я оказался между молотом и наковальней: с одной стороны — измученное тело и ворчание Захара, с другой — шанс окончательно стать «своим». Выбор был очевиден.

— Не волнуйся, Захар, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал бодрее, чем себя чувствовал. — Поручик прав. Небольшой стаканчик вина мне не повредит. Я с удовольствием присоединюсь, господа.

Захар только тяжело вздохнул и покачал головой, но спорить не стал. Видимо, все же красные линии ему понятны. Есть моменты, когда лучше примолкнуть и не настаивать. Вовремя прогулки я узнал, что рыжего гусара зовут Ржевский, и ему подходило.

Комнаты поручика Ржевского выглядели типичным холостяцким жилищем военного: походная кровать, стол с разбросанными бумагами, пара сабель на стене и неизменная семиструнная гитара в углу. Бутылка венгерского вина быстро перекочевала на стол, и её тут же разлили по стаканам.

— Ну, за вас, граф! — поднял свой бокал Ржевский. — За ваш поэтический талант! Ей-богу, я до сих пор под впечатлением. «В голове твоей — пустота да бумага!» Это же гениально!

Все дружно загомонили, наперебой вспоминая лучшие моменты дуэли. Я быстро вошёл в роль и начал импровизировать, рассказывая, что в высших поэтических кругах Петербурга сейчас модно то, что зовётся «ассоциативным анализом». Моя псевдонаучная чушь произвела на них колоссальное впечатление. Впрочем, как и слова «псевдонаучный анализ». Никто ничерта не понял, но прониклись все.

Потом кто-то взял гитару, и полились то заунывные романсы, то лихие гусарские песни. Разговоры перетекли на другие темы: обсуждали нового полкового лекаря-немца, перемывали косточки знакомым барышням из Вильно. Я слушал, поддакивал и вставлял свои «философские» комментарии, которые имели оглушительный успех.

Гусары хохотали и называли меня «Сократом в ментике». Я был для них диковинным зверем, которого они по глупости сначала не оценили. Я с удовольствием играл эту роль. Пожалуй, это настоящая удача, что меня именно в чудаковатого графенка закинуло. Многое простят, многое спишут на природные странности.

Ближе к полуночи Ржевский снова поднял свой стакан. Он посерьёзнел, а затем глянул на меня очень внимательно.

— Знаешь, Бестужев… Мы ведь все считали тебя… ну, не от мира сего. Книжник, философ… А сегодня я рассмотрел твою суть. И знаешь, что увидел? Я увидел гусара. Странного, ни на кого не похожего, но настоящего. В тебе, оказывается, чёрт сидит, да ещё какой! Так вот, я хочу выпить за этого чёрта! За то, чтобы ты, граф, почаще выпускал его на волю из своих пыльных книг! За настоящего Бестужева-Рюмина!

Все дружно закричали «Ура!» и осушили стаканы. В этот момент, окружённый пьяными, шумными, но по-своему искренними людьми, я впервые почувствовал, что нашёл здесь своё место. Я был принят.

Глава 7

Утро не задалось сразу. Голова раскалывалась самым бессовестным образом. Она не просто болела, она гудела так, будто внутри кто-то методично бил в колокол, и каждый удар отдавался гулким эхом в ушах. Я по глупости резко сел на кровати, и комната тут же поплыла, угрожая перевернуться.

— Ах ты ж… — Вырвалось у меня вслух.

Классика жанра. Гусарское похмелье, как выяснилось, ничем не отличалось от последствий удачной вечеринки в Москве — тот же чугунный гул, та же сухость во рту.

Вспышками в памяти пронеслись обрывки вчерашнего вечера: хохот Ржевского, звон стаканов, его громкий тост за «настоящего Бестужева-Рюмина» и моё собственное, пьяное чувство триумфа.

Я это сделал. Я стал своим. Ощущение победы было сладким, но утреннее послевкусие — отвратительно горьким. Как я вообще добрался до дома? Кажется, меня вели под руки…Черт… Надеюсь, с пьяных глаз ничего лишнего не ляпнул…

Дверь тихо скрипнула. В комнату вошёл Захар. Никакой паники, никакого ужаса на лице. Даже непривычно.

Он двигался с деловитой сосредоточенностью, в его руках я увидел небольшой поднос с запотевшим серебряным стаканом. Выражение сосредоточенной физиономии деда было такое, будто это не стакан вовсе, а святой Грааль. У него даже походка изменилась. Он не просто переставлял ноги, он буквально вышагивал, высоко поднимая колени.

— Рассольчику извольте, барин, — произнёс старик. — Голову лечит лучше всякого лекаря. Батюшка ваш только им и поправляется.

Я попытался улыбнуться в ответ. По крайней мере, предполагалось, что это будет улыбка. По-моему, вышел какой-то предсмертный оскал умирающей гиены. Думаю, с голосом сейчас будет такая же беда, если попробую заговорить.

Без лишних слов взял стакан и осушил его залпом. Терпкая, солёная жидкость обожгла горло, но почти мгновенно принесла облегчение. Туман в голове начал рассеиваться. Несомненно народные средства несут в себе сакральные тайны. Народ не дурак, он знает, как лечить старую русскую болезнь — похмелье.

— Спасибо, Захар. Ты мой спаситель, — с трудом выговрил я. Ну точно. Чистая гиена и ее предсмертный хрип.

— Служба, — коротко ответил старик, забирая пустой стакан. — А теперь надобно поторапливаться.

— Стесняюсь спросить, куда? Лично я вообще не опаздываю.

— Кони ждут, — пробурчал слуга с такой интонацией, будто судьба коней в любом их виде волновала его больше собственной судьбы и всяко больше моего здоровья. — Коней почистить надобно, барин, и покормить. А потом, значится, на прогулку верхом отправитесь, ноги им и себе размять. Вольтижировка и фехтование, опять же.

Я почувствовал, как к горлу подкатила тошнота. И дело было вовсе не в похмелье.

Фехтование — куда ни шло. Это я хотя бы представляю. Вольтижировка — я даже слова такого не знаю. Но мне категорически не нравится, как оно звучит. Точно хрень какая-то.

То есть, никакого чилла и отходняков. Тоска-а-а… Вместо того чтобы спать, наслаждаясь в видениях своим триумфом, я должен махать саблей и скакать на лошади, как обезьяна в цирке. Причем, в моем случае есть опасение, что сравнение с обезьяной максимально точное.

Эх… А как хорошо все начиналось…

Я с грустью посмотрел вслед Захару, который так же торжественно, как и заходил, покинул мою комнату.

— Чертов садист… — Тихонько буркнул ему вслед. — Решил меня угробить, походу. Ты гляди, даже завывать стал реже. Видать, настоящее его лицо наружу лезет.

Ну ладно… Примем реальность как неизбежное зло. Вчера было весело. Сегодня — есть расписание, устав и куча обязанностей, о которых, между прочим, по-прежнему не имею ни малейшего понятия.

Я с кряхтением сполз с кровати. Тело ломило, голова немного отошла от вчерашнего, но не полностью. Она уже не собиралась расколоться на части, как перезрелый арбуз, но еще не готова была адекватно мыслить.

Не успел я сделать и пары шагов, как дверь отворилась, в комнату влетел Прошка. В отличие от вечно хмурого Захара, он сиял, будто начищенный пятак. Впрочем, по-моему, это его обычное состояние. Он все время чему-то радуется.

— Доброго утра, Пётр Алексеевич! — фонтанируя счастьем сказал Прохор. — Захар Семёныч велели вам обмундирование для утренних упражнений принести!

В руках слуга аккуратно держал сложенную одежду.

Никакого парадного мундира с золотым шитьём там не обнаружилось. К счастью… Выглядеть расписным пугалом мне не улыбалось. Всё было куда проще и практичнее: суконные, плотно облегающие ноги рейтузы, незатейливая холщовая рубаха и высокие сапоги для верховой езды. То, что нужно для грязной работы в конюшне и последующей муштры.

Прошка разложил вещи на кровати, выскочил из комнаты, но уже через пару минут вернулся обратно. С особой, почти благоговейной осторожностью, он пристроил рядом с одеждой длинный предмет в посеребрённых кожаных ножнах. Саблю.

Я подошёл ближе, собираясь рассмотреть, с чем придётся работать. Это было не стандартное, казённое оружие, которое видел у других офицеров. Эта сабля выглядела иначе. Её эфес, отлитый из тёмного серебра, был выполнен в виде головы сокола, а на перекрестье имелся искусно выгравированный дворянский герб — тот самый, что нашит на моей одежде.

Не в силах сдержать любопытство, я взял оружие в руки. И в тот же миг по телу пробежала странная дрожь. Внутренняя, само собой. Не было такого, чтоб меня затрясло, как от электрического разряда. Нет. Просто где-то в глубине моего естества словно волна мурашек прокатилась.

И вот, что интересно. Я не знал, что делать с этой тяжёлой, смертоносной вещью. Но мои руки… руки графа Бестужева-Рюмина, казалось, вполне понимали, как им действовать. Согласен, звучит так себе, когда у тебя разные части тела живут самостоятельной жизнью. Но тут уж как есть.

Ладонь сама собой легла на рукоять, идеально обхватив её. Вес ощущался не как чужеродная тяжесть, а как привычное, естественное продолжение руки. Не задумываясь, будто делал это тысячу раз, я плавно вытянул клинок из ножен на несколько сантиметров.

Лезвие тускло блеснуло в утреннем свете. Оно было покрыто причудливым, волнистым узором, который переливался от серого к чёрному. Булат…

Это понимание появилось в голове, словно обыденная, привычная мысль. Хотя, раньше я понятия не имел, что такое булат и как он выглядит. А вот теперь знал. Просто так. Сам по себе. Невероятно прочная и острая сталь, ценившаяся на вес золота.

'Что за чёрт…" — пронеслась тревожная мысль, — «Откуда мне это известно?»

Но уже в следующую секунду до меня дошло. Это — тело… оно помнит. Помнит, как держать оружие. И некоторые мысли, кстати, начали появляться по той же причине. Мысли, которых именно у меня быть не должно. Даже не мысли, а четкая внутренняя уверенность.

Я провёл по клинку большим пальцем, инстинктивно проверяя заточку, но тут же отдёрнул руку. Остро, как бритва. Моё родное сознание было в шоке, а вот тело действовало уверенно и спокойно, словно для него это так же естественно, как дышать.

Ах ты, Петька… Ах, засранец… Похоже ты многое скрывал даже от близких. Они-то графенка совсем беспомощным считают, а он не так просто, как кажется.

— Красавица, не правда ли, барин? — с обожанием прошептал Прошка, глядя на саблю. — Батюшка ваш, граф Алексей Кириллович, её вам на совершеннолетие подарили. Говорят, лучший клинок во всём полку.

Я молча вложил оружие обратно в ножны. Ощущение было странным: смесь страха и какого-то дикого, первобытного восторга. Лично я не умею обращаться ни с колющими, ни с режущими предметами. Но это тело, в котором мне выпала сомнительная честь оказаться, очевидно, умеет. Ну что ж… Данный факт несомненно радует.

Бурча под нос проклятия, я быстро переоделся. Проклятия, конечно, имели конкретное направление. Они относились к тому распорядку дня, по которому живут гусары. Вообще-то, в моем понимании графья по утрам изволят спать. Ну или на худой случай, могут выйти на крыльцо, окинуть графским взором двор, крикнуть девкам дворовым, чтоб принесли кулебяку…

На этапе кулебяки моя фантазия дала сбой. Собственной говоря, мечтать можно сколько угодно, от этого ситуация лучше не станет. Один черт надо собираться и топать в конюшню.

Когда я пристегнул к поясу саблю, она легла на бедро так привычно и удобно, будто была там всегда. То, что внезапно сработали инстинкты настоящего Петра Алексеевича — это сюрприз, но он мне, пожалуй, нравится.

В общем, из дома я вышел уже не в столь отвратительном настроении. Даже вроде как жизнь снова начала обретать краски.

Следующий час я, стиснув зубы, снова орудовал скребницей, а Прошка суетился рядом, подавая щётки. На хрена их надо тереть по сто раз на дню?

Когда с чисткой было покончено, гусары начали седлать коней.

И вот тут встал вопрос. Гусары, конечно, молодцы, но мне что делать с лошадью? То есть, судя по всему, предполагается, что я должен на полном скаку запрыгивать на эту мощную, движущуюся гору мышц, да ещё и в седло. А я, если что, лошадей видел пару раз в цирке, но там наше знакомство было коротким и не вдохновило никого, ни меня, ни лошадей.

В общем, стало понятно, что назрела новая проблема и я пока не знал, как ее решить.

Вся наша гусарская компания, ведя под уздцы своих коней, направилась из конюшни к плацу. Я плёлся в середине. Рядом, не отставая ни на шаг, семенил Захар, сменивший на посту Прошку.

Дед тоже красавчик. Как физически работать, он Прохора вперед выпихивает. Как рядом с барином красоваться — вот он, на рисовался, не сотрёшь. Ну и конечно же, Захар не просто шёл рядом, он исполнял очередную страдательную песнь.

— Батюшка, может, не надо? — нудил старик мне в ухо, чем раздражал неимоверно. — Сошлётесь на голову, она ведь и впрямь у вас после вчерашнего болит. Увечья же себе нанесёте, не ровён час…

— Захар, отставить панику, — прошипел я. — Прекрати сомневаться во мне. Ясно? Ноешь и ноешь постоянно.

Захар попытался ответить, но я так на него покосился, что старик, наконец, замолчал.

Едва мы вышли на залитый утренним солнцем двор, как перед нами, словно из-под земли, вырос поручик Орлов с гитарой наперевес. Гусары вокруг затихли, на их физиономиях появились предвкушающие ухмылки.

Орлов с мучительным выражением лица ударил по струнам и хрипло затянул:

— О, Бестужев, наш герой, Победитель и шутник лихой!..

Я сначала, если честно, прибалдел. Подумал, ну все… Поехала у парня крыша от пережитого позора. Но уже в следующую секунду вспомнил о том условии, которое мы обговаривали перед батлом. Поручик должен теперь ходит весь день за мной и петь дифирамбы. Хм… Ну что сказать. Красавчик. От слова своего не отступил.

Мы прибыли на большой плац, отведённый целиком под нужды нашего эскадрона. Он был разделён барьерами на две большие площадки. На одной, предназначенной для пеших упражнений, уже вовсю кипела работа.

Под командованием своего поручика с лязгом рубились на саблях бравые гусары. Мы же, наш полуэскадрон в семьдесят пять человек, во главе с поручиком Петром Яковлевичем Чаадаевым, направились ко второй площадке, для конных учений.

Чаадаев оказался человеком совершенно иного склада, нежели разудалый Ржевский или психованный Орлов. Сухой, подтянутый, с тонкими, аристократическими чертами лица и высоким лбом мыслителя, он производил достаточно приятное впечатление. По крайней мере, при первом знакомстве. Его серые глаза смотрели на мир с холодным, чуть презрительным вниманием, а безупречно сидевший мундир и общая сдержанность выдавали в поручике столичного франта, но в хорошем смысле этого слова.

Пока мы выстраивались, Орлов продолжал свой «концерт». Гусары то и дело оглядывались на него, не скрывая улыбок, и Орлова это изрядно бесило. Однако, приходилось терпеть ради долга чести.

Захар, естественно, остался тут же. Он занял позицию у забора, с видом мученика наблюдая за мной.

— Начинаем с вольтижировки, господа, — произнёс Чаадаев ровным голосом.

Мои сослуживцы с привычной лёгкостью выполняли езду без стремян и наклоны в седле. Я же смотрел на них, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. То, что творили эти парни, я, пожалуй, только в пьяном угаре могу повторить, когда напрочь отсутствует чувство самосохранения. И то не факт.

Появилась позорная мыслишка послушаться совета Захара и закосить под больного.

— Граф Бестужев! На галопе, с земли платок поднять! — скомандовал поручик.

— Твою ж мать… — Очень тихо, одними губами, пробормотал я, представляя, как сейчас буду выглядеть в глазах сослуживцев.

Однако… Случилось нечто весьма странное.

Для начала я довольно ловко устроился в седле, отчего прибалдел сам. А потом вообще пустил коня в галоп, легко и не принужденно.

Ветер свистел в ушах. Мозг кричал от ужаса, но тело… тело действовало само. В нужный момент оно идеально рассчитало наклон, мышцы напряглись, рука вытянулась, и пальцы сомкнулись на шёлковом платке. Я выпрямился, не веря в то, что произошло. Пялился на платок, зажатый в кулаке, как пустынный бедуин на фонтан нефти, ударивший из-под земли.

Это реально было очень странно. Если послушать Захара, так «барин» шага не может сделать, чтоб не упасть, не убиться или не покалечить окружающих. Стоит вспомнить его рассказ про неудачную стрельбу. А тут — все прошло без сучка, без задоринки.

Я бросил взгляд на трибуну. Ржевский одобрительно орал А Орлов… Орлов замолчал на полуслове, его рот так и остался открытым. Он смотрел на меня с немым изумлением, в котором плескалась чистая, незамутнённая ярость.

А мне вдруг подумалось… Что настоящий граф с лошадками неплохо справлялся, Захар кажется упоминал. Что он, а точнее уже я, лошадник. Да и должны же были его готовить к службе в гусарах. Это не какой-то полк в Тьмутаракани.

Что, если граф показать свои умения при остальных, не знаю… может, стеснялся. Комплексы, все дела. А потому и не пытался демонстрировать умения, которые, несомненно, есть.

В любом случае, из всей ситуации я могу смело сделать выводы. Стрелять Петруша, может, и не умел, а вот с саблей справлялся, судя по реакции на нее. Да и с конем я вроде приспособился, а это уже охренеть, сколько много. Ну и плюс, моя авантюрная натура, в которой не имеется склонностей к заморочкам и зажимам, тоже сыграла определённую роль. Вот и получился идеальный коктейль.

Поручик Чаадаев, не давая мне опомниться, выкрикнул новую команду:

— А теперь, граф, вольтижировка! Опора на переднюю луку седла, перемах вправо!

Это было уже за гранью. Хотя бы потому, что из двух предложений я понял ровно несколько слово — «граф» и «вправо».

Однако тут же снова в голове мелькнуло понимание. Перемах — это, по сути, акробатический трюк, прыжок с одной стороны коня на другую. На скаку. Понятия не имею, откуда мне это известно. Я будто получил доступ к сундуку, где хранились знания настоящего Бестужева, потому как других вариантов вообще не вижу.

Я похолодел, представляя, как грохнусь с лошади где-то в самом начале столь сложного упражнения. А потом… Потом решил — да и черт с ним. Попробую просто расслабиться и снова дать волю телу, в котором, надеюсь, опять сработает волшебный тумблер.

— Ну, Петруша… Не подведи. Я тебя, засранца, звездой полка сделаю. Что там полка… Всей России-матушки… — Тихо пробормотал я себе под нос, а потом рванул вперед.

Ноги сами сжали бока Грома, руки нашли опору на высокой передней луке седла, и тело, повинуясь какому-то инстинкту, оторвалось от седла, а потом легко перелетело через конскую спину.

Когда я, задыхаясь от адреналина и восторга, снова оказался в седле, мне стала понятна одна простая вещь — нужно доверять тому, что кроется в недрах сознания настоящего графа. Потому что его самого, как бы, нет. А вот знания… Знания, похоже, остались. Ну и рефлексы тоже никто не отменял. Есть ощущение, графенок, замумуканный постоянным, пристальным вниманием слуг, особенно Захара, мог втихаря тренироваться для будущей службы. Вот какой вывод я сделал.

Честно говоря, когда утренние упражнения закончились, сил вообще не осталось. Но при этом имелось чувство гордости. За себя, естественно. Что ухитрился не ударить в грязь лицом и блеснул талантами. Эх, Петя, Петя… А ты не так уж плох. Мы с тобой, возможно, имеем реальные шансы хорошенько развернуться и стать кем-то стоящим.

Тренировка была закончена и полк получил команду разойтись до обеда.

— Ну что, граф, не желаете промочить горло в Собрании? — громыхал рядом поручик Ржевский, вытирая потное лицо. — А заодно и пообедать по-человечески.

Естественно, я согласился. Мой авторитет гигантскими скачками двигался вверх и я не планировал нарушать этот процесс.

Под Офицерское собрание был выделен один из лучших особняков, реквизированный у сбежавшего польского шляхтича. Он выглядел как величественное здание с колонами и широким крыльцом.

Высокие потолки с остатками лепнины, паркет, натёртый до блеска, и огромные окна, выходящие в запущенный сад, создавали странный контраст с простой едой и шумной компанией военных.

— Граф, где же вы так прятали свои умения? — Похохатывал рядом поручик Ржевский, накладывая себе огромную порцию гречневой каши с мясом. — В вольтижировке вы были легки, как пёрышко! А ведь и не подумаешь. Признайтесь, вы нарочно нас своими заумными речами изводили? Поди так и задумали, чтоб пущий эффект был.

— Это всё философский подход к равновесию, поручик, — невозмутимо ответил я. — Когда дух спокоен, тело обретает гармонию.

Ржевский посмотрел на меня с огромным уважением, но полнейшим непониманием. Видимо, моя глубокая, философская мысль не нашла отклика в его душе, но поручик решил не спорить.

Однако обед, что уже не удивительно, выдался немного беспокойным. За окном столовой, как приклеенный, маячил Орлов. Он добросовестно исполнял свой долг, то и дело затягивая «оду» так громко, чтобы я её слышал.

И все бы ничего. Народу, к примеру, это выступление очень нравилось. Но чертов Орлов повторял один и тот же куплет по кругу. Меня от его вытья начало немного подташнивать. Однако я терпел. Чисто из принципа. Пусть ходит и поет до самого вечера. Глядишь, сделает выводы насчет своей самоуверенности.

После обеда и короткого отдыха поручик Чаадаев скомандовал общее построение на плацу для упражнений с холодным оружием.

— А теперь, господа, — объявил он, — отработаем рубку и основы фехтовального боя.

Моё сердце ухнуло в пятки. Одно дело — позволить телу делать трюки на лошади. Совсем другое — вступить в поединок с саблей, где от твоей реакции зависит, останешься ли ты с рукой или без нее. Черт, черт, черт… Надеюсь, графенок реально сбегал от Захара и занимался тренировками, иначе я могу попасть в просак.

Мне в спарринг-партнёры достался Ржевский. Услышав об этом, он широко улыбнулся.

— Ну что, граф-философ, покажете свою гармонию в бою? Не волнуйтесь, я осторожно.

Мы встали в позицию. Я сжал эфес своей соколиной сабли, а потом просто расслабился. И снова произошло это странное чудо. Рука сама заняла идеальное положение, стойка стала твёрдой, взгляд сфокусировался на противнике. Такое чувство, будто в мой, конкретно в мой мозг полился тонкий ручеёк информации.

— К бою! — крикнул Ржевский и сделал быстрый выпад.

Я не успел подумать. Моя рука дёрнулась сама, и клинок с лязгом отбил его атаку. Парирование было инстинктивным, почти ленивым, но невероятно точным. Ржевский удивлённо отступил на шаг.

— Ого! — протянул он.

А дальше началось нечто невообразимое. Моё тело двигалось с собственной, отдельной от меня волей. Оно уклонялось, парировало, переходило в контратаки. Я видел мелькание стали, слышал её звон, но мои действия опережали мои мысли.

«Так, рука только что сделала финт, — в ужасе думал я, пока тело выполняло сложный перевод клинка. — Твою мать! Я даже не знаю, что такое финт!»

Ржевский, отличный фехтовальщик, атаковал всё яростнее, но не мог пробить мою защиту. Наконец, в одном из выпадов, я, сам того не ожидая, провёл обманное движение и легко коснулся его плеча кончиком сабли.

Поединок был окончен. Ржевский тяжело дышал, глядя на меня с нескрываемым изумлением.

— Бестужев… да вы… вы прирождённый рубака!

Я стоял, пытаясь унять дрожь в коленях, и не знал, что ответить. Все офицеры вокруг прекратили свои поединки, уставившись на нас. Тишину нарушал лишь голос Орлова, который растерянно допевал свой куплет где-то за пределами плаца.

Именно в этот момент на площадку, спотыкаясь и задыхаясь, выбежал один из гусар. Лицо его было белее мела.

— Господа! Беда! — выкрикнул он. — Генерал-лейтенант Уваров едет! С инспекцией!

Расслабленная атмосфера тренировки мгновенно испарилась. Слово «Уваров» подействовало на гусар, как удар грома.

— Поручик… Чего-то запамятовал. А кто такой Уваров. Что за паника?– Тихонько спросил я Ржевского.

— Как это «кто»⁈ — взвился он в ответ на мой вопрос. — Батюшка, вы что, из лесу вышли? Генерал от кавалерии! Фёдор Петрович Уваров! Легенда! Он за дисциплину шкуру с живого сдерёт, бардака не терпит! А у нас…

Ржевский осёкся и обвёл взглядом расслабленных, вспотевших гусар. Стало ясно — полк к визиту легендарного генерала был катастрофически не готов.

Глава 8

Фамилия Уварова подействовала на всех присутствующих, как удар грома.

В полку начался настоящий кипишь. Офицеры, только что расслабленно обсуждавшие сплетни, теперь метались, как угорелые, выкрикивая приказы. Кто-то орал, требуя немедленно принести парадный мундир, кто-то со звоном ронял саблю, причем не единожды, кто-то просто бестолково метался туда-сюда, пытаясь навести порядок среди подчиненных.

В общем, моих однополчан в преддверии явления Уварова, страшного и ужасного, плющило знатно. Всех. Кроме меня. Я не бегал, не орал. Наоборот. В центре этого хаоса меня вдруг осенило. Вот он, реальный шанс! Пока все теряли голову, я должен её обрести. Внешний вид — половина успеха.

— Прошка! Захар! Ко мне!

Слуги, стоявшие поодаль, чтоб их не «затоптали» ошалелые гусары, тут же оказались рядом.

— Тащите парадную амуницию! Живо! Всё сюда!

Через несколько минут, пока остальные офицеры ещё пытались навести порядок, Прошка и Захар уже принесли все, что требовалось.

— Батюшка, извольте… Негоже перед генералом в таком виде… — бормотал Захар, подавая белоснежные перчатки.

Прошка, сияя от гордости за хозяйскую предусмотрительность, уже помогал мне накинуть на левое плечо алый ментик с серебряными шнурами и протягивал кивер с высоким белым султаном.

Я быстро облачился во всё это, дабы казаться по-настоящему бравым гусаром. Если уж идти на смотр, то выглядеть нужно безупречно. Хотя, честно говоря, половина амуниции казалась мне совершенно бесполезной.

Штаны? Держите! Украсим их шнурами, там же без шнуров вообще никак. Глядишь, враг сдохнет от зависти. На плечо какую-то тужурку? Да конечно, ребята! И не надо одевать ее нормально, так на плече и носите. Удобный головной убор? Ни в коем случае! Держите вот — цилиндр с пером. Чтоб враг наверняка видел, куда целиться.

Короче, не знаю, кто тут выполняет роль Юдашкина, я бы этому человеку сказал пару ласковых слов. Но, как говорится, со своим уставом в чужом монастыре тебя на хрен пошлют.

Когда прозвучал сигнал горна к общему построению, я был готов на сто процентов. Все четыре эскадрона, более шестисот гусар, выстроились на главном плацу в единую, длинную линию.

На площадь въехал генерал-лейтенант Уваров со своей свитой. Он медленно двигался вдоль строя, и его проницательный взгляд, казалось, заглядывал каждому в душу. Несомненно, выглядел мужик солидно. В нем чувствовались и стать, и власть, и жесткий стержень.

— Господа гусары, — произнёс он громко и отчётливо, остановившись перед нами, — вид у вас бравый, но застоявшийся. Посему, дабы размять ваши кости, манёврам быть! За город, господа!

Слова генерала мои однополчане встретили радостным криком:«Ура!» Я, естественно, тоже кричал, хотя про себя думал, как мне дороги все эти особенности гусарской жизни. Полдня уже было убито на тренировку, а теперь, значит, предстоят игры в «войнушку». Однако, моего мнения, никто не спрашивал, поэтому приходилось изображать счастье и восторг, дабы не выделяться среди остальных.

Через полчаса вся армада уже выезжала в поля, где были раскинуты штабные шатры для манёвров.

Уваров тут же вызвал к себе командира полка, полковника Давыдова, и всех четырёх командиров эскадронов, включая нашего ротмистра Бороздина. Через десять минут они вышли из генеральского шатра. Нашему полку досталась задача атаковать и выбить «противника» с холма.

Я увидел, как Уваров отошёл в сторону, о чём-то беседуя с Бороздиным. Это был мой шанс. Пока, правда, не понятно, какой, но я точно понимал, надо что-то сделать, как-то проявить себя.

Единственное — на данный момент мои таланты заканчиваются на отличном владении саблей и фокусах, которые я, оказывается, могу показать на лошади. Это — скудный арсенал. Вряд ли Уваров оценит, если я начну носиться туда-сюда на Громе, размахивая саблей. Скорее решит, что перед ним какой-то псих. Нет. Тут надо провернуть нечто важное, весомое. Такое, чтоб у генерала глаза на лоб вылезли. От восторга, естественно.

Я тихонечко, приставным шагом, стараясь не привлекать внимания, подкрался ближе. Требовалось понять, о чем идет разговор. Может там я услышу подсказку.

Генерал вместе с ротмистром обсуждали те самые маневры, которые полагались нашему эскадрону. Вообще, конечно, все, что они говорили для меня звучало как белый шум. Набор военных терминов, какие-то стратегические выкладки. Я уже было отчаялся, понимая, что блеснуть мне вообще нечем. Но…

До меня долетел обрывок фразы, сказанной ротмистром.

— … В лоб придется атаковать, по хорошему бы артиллерией вдарить, а там пехоту в атаку кинуть, а мы уж с флангов бы…

Я завис на его словах, будто процессор, обрабатывающий поставленную задачу. Такой чувство, что высказывания Браздина сыграли роль триггера.

Атаковать в лоб… Черт! А это может сработать!

В общем, я не знаю, как оно происходит, но в этот момент снова щелкнул тумблер. В голове вдруг появились мысли, которые я, пожалуй, вряд ли могу охарактеризовать как свои. Ибо где Олег Лайфхакер и где, блин, военная теория.

Но при этом обдумывал их именно я. Будто в моем подсознании открылась дверца и оттуда начала просачиваться информация. Будто я когда-то давно изучал искусство тактики и стратегии, а теперь могу это использовать. Хотя, естественно, не было в моей жизни ничего подобного. Думаю, это снова прилетел «привет» от Бестужева. Я просто получил доступ к его знаниям, но теперь мог распоряжаться ими сам.

Вообще, конечно, идея, посетившая мою голову, была рискованной, но…

— Ваше превосходительство! Господин ротмистр! Позвольте обратиться! — Проорал я максимально бравым тоном, срываясь с места.

Бороздин побагровел от такой дерзости. Ему однозначно не понравился данный поступок.

Уваров отнёсся более спокойно. Он лишь прищурился, с любопытством разглядывая мою физиономию. А потом, не дав ответить ротмтстру, высказался сам:

— Говорите, корнет. Если то, что вы скажете, не будет стоить вашего ареста.

— Ваше превосходительство, — начал я, стараясь, чтобы голос звучал максимально решительно. — Лобовая атака на подготовленную позицию — именно то, чего ждёт противник. Это предсказуемо. Я предлагаю не размениваться на мелкие отвлекающие действия, а использовать саму предсказуемость. Пусть три эскадрона нашего полка начнут атаку. Это будет угроза, которую противник не сможет проигнорировать. Они будут вынуждены поверить в неё и стянуть все силы для отражения. А наш, четвёртый эскадрон, в это время пройдёт с лева, по лесистой балке, — на которую я указал рукой, и продолжил, — ударит им в тыл. Это будет не просто уловка, а полноценная маневр.

Уваров молча смотрел на меня. Его взгляд был острым, как бритва. Ротмистр тоже смотрел и его взгляд тоже был острым. Разница в том, что Браздин этим взглядом с огромным удовольствием проткнул бы меня насквозь. Чтоб не лез, куда не просят.

— Целый эскадрон в обход, — медленно произнёс Уваров. — Откуда у вас такие мысли, корнет?

Упс… Вот тут заминочка выходит. Сказать правду я, естественно не мог. Фраза:" Вы знаете, сами мы не местные. Просто в моей голове живёт настоящий граф Бестужев" или «Я живу в его теле», что более точно, — это прямой билет в дурку. Соответственно, пришлось импровизировать на ходу.

— Мой отец, ваше превосходительство, всегда учил меня, что в бою побеждает не тот, кто следует уставу, а тот, кто мыслит, как враг, и использует его ожидания против него самого, — ответил я.

Хотя, черт его знает, имел ли какое-нибудь отношение мой новый папенька к военным. Теоретически — должен. Мне кажется они тут все где-нибудь когда-нибудь служили или воевали. Типа дворянская кровь, все дела.

Генерал вдруг смягчился.

— Кажется, вы сын Алексея Кирилловича Бестужева-Рюмина? Верно? Я знал вашего отца. Он тот еще хитрец. И только ради него, — Уваров повернулся к Бороздину, — я позволю эту вольность. Михаил Васильевич, доверьте ему свой эскадрон. Интересно понаблюдать за тем, как реализует свой замысел этот бравый, юноша. Корнет, ведите!

Фух! Меня мгновенно опустило. Исчезло напряжение. Более того, я почувствовал мощный прилив адреналина. Только что мне по сути вручили целый эскадрон «солдатиков». Только не игрушечных, а самых настоящих. Это покруче любой компьютерной «стрелялки» или стратегии.

Я отдал честь и вернулся к своему эскадрону. Бороздин и Чаадаев, который отирался неподалеку, а соответственно весь наш разговор слышал, проводили меня взглядами, полными затаённой ярости.

Я же, игнорируя мысленные проклятия, которые летели мне вслед, встал во главе нашего, четвёртого эскадрона и приготовился показать высший класс. Надеюсь по крайней мере, что это будет именно так.

В принципе, логика была понятна. Да, я не сталкивался с военными действиями, но тот план, который созрел в моей голове, виделся вполне ясным и четким. Уверен, что справлюсь.

По сигналу горна три эскадрона — почти пятьсот сабель — ринулись вперёд. Манёвр начался.

Это была не просто атака, это была живая лавина. Земля гудела под тысячами копыт, воздух наполнился оглушительным рёвом и криками «Ура!».

Елисаветградский полк, наш условный противник, не мог не поверить в реальность этой угрозы. Они тут же пришли в движение, разворачивая свой фронт и готовясь принять удар сокрушительной массы противника.

Пока всё внимание было приковано к этому грандиозному зрелищу, я во главе своего эскадрона отделился от основных сил и, пользуясь рельефом местности, скрылся в лесистой балке. Здесь, в тени деревьев, мы двигались почти бесшумно. Контраст был невероятным: там, на поле, бушевала показная буря, здесь же царила напряжённая, сосредоточенная тишина.

Мы обошли холм по дуге, скрытые от глаз противника. Я выглянул из-за деревьев, оценивая ситуацию. Сердце забилось чаще. План сработал идеально.

Елисаветградский полк — их жёлтые доломаны и синие чакчиры ярко пестрели на солнце — был полностью поглощён «боем» с тремя нашими эскадронами. Они развернулись фронтом к полю, их тыл оказался абсолютно беззащитен.

— Ну что ж… Извиняйте, пацаны… Ничего личного, только бизнес… — Пробормотал я тихо себе под нос и осторожненько сдал назад.

Затем обернулся к своим гусарам. Сто пятьдесят человек замерли в тени деревьев, их лица были напряжены в ожидании. В глазах читался азарт. Они ждали команды. Моей команды.

Я вынул из ножен свою соколиную саблю. Булатный клинок тускло блеснул на солнце. Эх… Сейчас бы пару фоточек и в канал их выложить…

— Господа, — мой голос прозвучал хрипло, но твёрдо, его услышал каждый. — Тихо… сабли-и-и… НАГОЛО!

Сотня скрежещущих звуков слились в один, когда полторы сотни клинков покинули ножны. Я поднял свою саблю, указывая на беззащитный тыл елисаветградцев.

— За мной… В АТАК-У-У-У!

Мой крик стал детонатором. В ответ грянул оглушительный, яростный рёв, и наш эскадрон вырвался из леса, как огненный поток. Земля содрогнулась от одновременного удара шестисот копыт. Это была не просто атака, это была стихия. Гул стоял такой, что, казалось, барабанные перепонки вот-вот лопнут.

Я нёсся впереди. Ветер бил в лицо, срывая с губ крик. Алый ментик хлопал за спиной, как крыло гигантской птицы. Мой мозг отключился, уступив место инстинктам тела. Я не думал, я действовал. Я чувствовал под собой каждую мышцу Грома, который летел, вытянув шею, скачками пожирая пространство. Справа и слева от меня неслись гусары — сплошная стена из красных мундиров, бешеных глаз и сверкающей стали.

Елисаветградцы нас услышали. Я увидел, как их задние ряды начали в панике оборачиваться. На их лицах сначала появилось сильное, очень сильное удивление, которое достаточно быстро сменилось паникой. Они видели, как из леса на них несётся условный враг, но изменить ситуацию уже не могли. В реальном бою это — верная смерть.

Их офицеры что-то отчаянно кричали, пытаясь развернуть строй, однако было уже поздно.

Мы врезались в них налету. Как горный поток, который невозможно остановить.

Мой эскадрон, как стальной клин, расколол их порядки. Противник, застигнутый врасплох и атакованный с двух сторон, не выдержал. Их строй мгновенно рассыпался на отдельные, панически мечущиеся группы.

С наблюдательного пункта прозвучал сигнал горна, означавший конец манёвров и нашу полную, безоговорочную победу.

Я с трудом натянул поводья, останавливая разгорячённого Грома. Мое дыхание было тяжелым, я пытался унять дрожь во всём теле. Это даже не восторг, это — шок от осознания, я только что сделал очень крутую вещь. Вокруг меня ликовали мои гусары, потрясая саблями и выкрикивая поздравления.

Без раненых и побитых конечно, не обошлось, как у нас так и у условного противника.

Я посмотрел в сторону штабного шатра. Генерал Уваров опустил подзорную трубу. Он не улыбался, но на его суровом лице было выражение полного удовлетворения. Он медленно, весомо кивнул.

Без раненых и побитых конечно, не обошлось, как у нас так и у условного противника.

В этот момент ко мне подскакал его адъютант.

— Господин корнет Бестужев-Рюмин, его превосходительство генерал-лейтенант Уваров требует вас к себе. Немедленно.

Сердце ухнуло в пятки. Вот оно. Разбор полётов. По-любому что-нибудь сделал не так и сейчас за это получу по шапке. Наверное…

Я кивнул и, развернув Грома, поехал за адъютантом через поле, которое ещё минуту назад было полем боя, а теперь гудело от восторженных криков моего эскадрона.

Когда мы направились к генералу, несколько гусар, видимо, решив особо отметить наш триумф, вскинули пистоли в воздух. Среди них я узнал разудалого поручика Ржевского.

— В честь виктории! Пали! — проревел он.

Грянуло несколько выстрелов.

Лошадь адъютанта, ехавшего рядом со мной, от резких и близких хлопков испуганно шарахнулась в сторону. Она взвилась на дыбы, сбрасывая своего седока на землю, а затем, обезумев от страха, не разбирая дороги, понеслась прямо на группу старших офицеров, в центре которой, возле своего шатра, стоял генерал Уваров.

Скажу честно, это было очень неожиданно. Лошадь-то боевая вроде. К звукам стрельбы должна быть привычна, а тут ее коротнуло.

Все замерли. Время будто остановилось. Адъютанты и наш полковник Давыдов окаменели от ужаса, не успевая среагировать.

'Чёрт! — пронеслось в моей голове. — Если эта кляча сейчас затопчет генерала, мои усилия пропадут зря! Я тут ему такое представление устроил, и какая-то сраная лошадь все испортит? Не бывать этому! "

Героизм? Нет. Чистый инстинкт самосохранения.

Я ударил Грома пятками в бока и рванул наперерез. Мой мозг не успел отдать приказ — тело снова сработало на инстинктах. Гром, почувствовав мою волю, летел стрелой. Я поравнялся с несущимся конём, перегнулся в седле так низко, что чуть не выпал, и вцепился в болтающиеся поводья.

Рывок был настолько сильным, что едва не вывихнул мне плечо. Несколько мучительно долгих секунд я боролся с обезумевшим животным, которое тащило меня за собой.

Наконец, с помощью Грома, который грамотно его теснил, я сумел замедлить бег коня и остановить взбесившуюся скотину буквально в нескольких шагах от окаменевшего генерала. Кстати, он тоже странный товарищ. Мог бы отбежать или отскочить. Черт его знает. Нет. Замер истуканом и пялился на приближающуюся угрозу.

Наступила гробовая тишина, а затем всё пришло в движение. Несколько человек бросились к упавшему адъютанту, кто-то подхватил взмыленную лошадь под узды. Ржевский и его приятели, устроившие салют, стояли с мертвенно-бледными лицами, осознав, что могло сейчас произойти.

Генерал Уваров медленно подошёл ко мне. Он посмотрел на меня, потом на дрожащего коня, и на его лице впервые за весь день отразилось нечто вроде удивления.

— Ваше мастерство верховой езды достойны восхищения, корнет, — произнёс он ровным, но веским голосом. — Вы сегодня спасли не только мою жизнь, но и честь всего полка. Я этого не забуду.

Я лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова. У меня пошел самый натуральный отходняк. Внутри начала бить дрожь и стоило больших усилий не выпустить ее наружу. Просто… Я совершил нечто такое, на что в здравом уме никогда не подписался бы. А тут — словно чувство самосохранения напрочь отключилось. Вообще. А теперь включилось обратно и орало в башке благим матом:«Олег, ты что творишь⁈ Мы уже один раз сдохли! Хочешь опять⁈»

Краем глаза я видел лицо Орлова, стоявшего поодаль. И вдруг на долю секунды заметил кое-что важное. На физиономии поручика вдруг мелькнула настолько лютая ненависть, что мне стало не по себе. Такое чувство, будто Орлов был непрочь, чтоб лошадь к чертям собачьим затоптала целого генерала, лишь бы она попутно угробила и меня.

— А теперь, — продолжил Уваров, будто ничего не произошло, — я жду вас в своём шатре, корнет. У нас с вами будет серьёзный разговор.

С этими словами генерал развернулся и двинулся в сторону упомянутой палатки. Я спешился и, передав поводья Грома подбежавшему Прошке, направился следом за ним.

Гусары расступались, провожая мою персону взглядами, в которых смешались удивление, зависть и невольное уважение.

Адъютант откинул полог шатра, пропуская меня внутрь.

Внутри все выглядело по-спартански строго. Генерал Уваров стоял у походного стола, на котором была разложена карта местности. Он повернулся ко мне и указал на стул.

— Садитесь, корнет, — его голос был на удивление спокоен. — Вы сегодня показали нечто выдающееся.

Я сел, не зная, чего ожидать.

— Ваш манёвр, — продолжил Уваров, — был не просто дерзким, он был умным. Вы использовали ожидания противника против него самого. Этому не научишь по уставу. Этому учит либо горький опыт, либо врождённое чутьё. Я рад видеть, что у сына Алексея Кирилловича оно есть.

Он сделал паузу.

— А ваш поступок с лошадью… это уже не тактика, это характер. Вы спасли меня от конфуза, а возможно, и от серьёзного увечья. За это — моя личная благодарность.

Я хотел было что-то ответить, но он поднял руку.

— Конечно, пальба, устроенная вашими товарищами — возмутительный бардак. За такое я бы весь эскадрон под арест отправил. Но вы — гусары. И по-другому, видимо, не можете. Ваша сила в необузданном духе и дерзости. Главное, чтобы этот дух был направлен на врага, а не на своих генералов.

Он усмехнулся в усы, и его суровое лицо на миг потеплело.

— Я видел, как на вас смотрят ротмистр Бороздин и поручик Чаадаев, — сказал он уже серьёзнее. — Зависть — дурное чувство, но в армии оно неизбежно, когда кто-то вырывается вперёд. Не берите в голову. Я поговорю с полковником Давыдовым. Талантам нужно давать дорогу, а не душить их интригами. Я сам урегулирую этот вопрос.

Уваров обошёл стол и остановился прямо передо мной, положив руку мне на плечо.

— Продолжайте в том же духе, корнет. Думайте, рискуйте, и не бойтесь тех, кто мыслит лишь по написанным правилам. У вас, если не свернёте с пути, блестящая карьера. Я это вижу. Как видел когда-то в вашем отце. Жаль, что он подал в отставку.

От такой прямой и безоговорочной похвалы у меня перехватило дыхание. Честное слово. Даже захотелось прямо сейчас схватить саблю и бежать бить французов. Они, конечно, сильно удивятся, не напали же еще, но меня реально распирало от какого-то странного восторга, рвущегося из груди наружу.

— А теперь ступайте, корнет, — закончил Уваров. — Отдыхайте. Вы это заслужили.

Я встал, отдал честь и, как во сне, вышел из шатра. Я ожидал чего угодно: разноса, наказания, перевода. Но вместо этого получил покровительство одного из самых влиятельных генералов армии и предсказание блестящего будущего. Отлично! Просто отлично!

Меня тут же окружили гусары во главе с поручиком Ржевским.

— Ну, граф⁈ Что сказал генерал⁈ Не молчите! — взволнованно гудела толпа.

— Сказал, что мы — лучшие, — с ухмылкой ответил я.– Все мы!

Этого было достаточно. Воздух взорвался ликующими криками.

— В кабак! Немедленно в кабак! — ревел Ржевский, подхватывая меня под руку. — Такой успех нужно залить вином, иначе он испарится!

Даже ротмистр Бороздин и поручик Чаадаев, проводив генеральскую свиту, были вынуждены сквозь зубы процедить формальные поздравления. Их взгляды говорили о том, что сегодняшний день они мне не простят, но сейчас был мой час. И я собирался им насладиться.

Глава 9

Кабак, носивший гордое название «Весёлый гусь», гудел как растревоженный улей.

Многие из эскадрона присоединились к нам, чтобы отпраздновать успешное завершение манёвров и посмеяться над униженными елисаветградцами, а потому заведение набилось под завязку. В общем-то, времена не меняются и поговорка «у меня сегодня радость — я соседу сделал гадость» действует, похоже, во все времена. По крайней мере, моих сослуживцев буквально таращило от того, что мы так феерично «нагнули» коллег.

Меня усадили на самое почётное место, как настоящий гвоздь программы, и вино полилось рекой.

Через час, когда все уже были изрядно навеселе, кто-то предложил сыграть в карты. На стол легла засаленная колода. Играли в «Штосс».

'Отлично, просто зашибись."— с тоской подумал я.

Ещё одна наука, в которой ничего не смыслю. Где тут кнопка «Правила игры»? Почему нельзя как-то готовить людей к подобным ситуациям? Закинули в прошлое — выдали бы инструкцию.

Отсидеться в стороне не представлялось возможным, это было бы, как минимум, странно. Поэтому, на свой страх и риск, я решил действовать по старой схеме — изображать простака и ставить наугад. Если уж мне в прежних ситуациях фартило, неужели я облажаюсь в какой-то карточной игре.

Собственно говоря, мой расчет оказался верным, уже как обычно, случилось непредвиденное. Конкретно в данном случае сработала блогерская профдеформация, она сыграла мне на руку.

В своей обычной жизни я привык наблюдать за людьми, подмечать детали, читать язык тела. Медийность имеет некоторые нюансы и без этого никуда. Соответственно, по сравнению с прямолинейными, азартными вояками я был мастером «покерфейса». Я просто внимательно наблюдал за каждым и отмечал детали, имевшие значение.

Например, обратил внимание, как у одного из гусар дёргается ус, когда приходит хорошая карта, а другой слишком сильно сжимает стакан. Я делал вид, что мне просто везёт, громко хохотал каждый раз, когда оказывался в выигрыше, а сам считывал товарищей, как открытую книгу.

К концу второго кона передо мной лежала внушительная горка ассигнаций.

— Дьявол! Да вы везунчик, граф! — рассмеялся Ржевский, проигравший больше всех. — Черт побери! Теперь я понимаю, почему вы прежде не принимали участие в наших развлечениях. Мы бы уже ходили здесь голые и босые.

— Удача должна служить товариществу! — громко объявил я в ответ, сгребая деньги. — Хозяин! Ещё вина всем за мой счёт!

Восторг гусар достиг своего пика. Они орали песни, обнимали меня и клялись в вечной дружбе. Да-а-а-а… Делать красивые жесты я умею. Это, так сказать, мой конек. Тем более, когда подобные действия являются типа вложением в будущее. Сегодня я «выгуливаю» гусар, а завтра они прикроют мне спину. Ну… Надеюсь на это.

А вот дальше… Дальше все снова пошло не так, как планировалось. Это просто какое-то проклятие. Постоянно что-то происходит.

В разгар всеобщего веселья, дверь кабака с грохотом распахнулась, едва не слетев с петель, и на пороге появился молодой корнет из нашего полка. Его мундир был разорван, под глазом наливался синяк, а из разбитой губы текла кровь.

— Господа! — задыхаясь, выкрикнул он. — Беда! В «Золотом Орле» наших бьют!

В кабаке мгновенно воцарилась тишина.

— Кто бьёт? — низким, зловещим голосом спросил Ржевский, медленно поднимаясь со своего стула.

— Елисаветградцы! — ответил корнет. — Они про сегодняшний манёвр насмехаться начали. Слово за слово… Ротмистра Бороздина «стратегом из балки» назвали! Завязалась драка… их там больше!

— Ах ты… сукины сыны…Сабли… к бою, господа! — чеканя каждое слово, произнёс Ржевский, а потом для наглядности, схватил за рукоять свое оружие, которое, естественно, было при нем.

Я тоже встал, чувствуя, как адреналин начинает разгуливаться в крови. Причины для этого было две.

Первая — судя по тому, как складываются обстоятельства, мне сейчас предстоит участвовать в настоящей коллективной драке, которая в этом веке легко могла закончится поножовщиной. Вернее «посаблиновщиной». Да, все они тут пипец какие благородные, не вопрос, но драка есть драка. Это тебе не поединок один на один с правилами и контролем ситуации.

Вторая причина — волшебное сочетание слов «наших бьют». Оно оказало именно то действие, которое и должно оказать. То есть — дикое желание пойти и расхреначить морду в кровь тому, кто прессует сейчас моих товарищей. И по фигу, что я их по сути знать не знаю. Это — свои!

— За мной, господа! — рявкнул Ржевский. — Честь полка не терпит оскорблений!

Гусары вскочили со своих мест и с громким гиканьем вывалились из «Весёлого гуся» на улицу. Честно говоря, в этот момент они мне даже вовсе не гусар напоминали. Наша шумная, агрессивная компания сейчас скорее походила на кучку обычных парней средней полосы России, которые испытывают сильное желание подраться с пацанами из соседнего района.

Ночной воздух ощущался прохладным, но головы у всех были горячими, а потому никто из моих товарищей не остыл, а даже наоборот. С каждым шагом, приближающим нас к тому кабаку, где творилась несправедливость, мы закипали все больше и больше.

Зрелище, скажу я вам, то еще. Группа из полутора десятков разъяренных гусар, ведомая поручиком Ржевским, неслась по сонным улочкам городишка как небольшая, но крайне убойная сила. Мне показалось даже, что в некоторых домах, когда мы пробегали мимо, испуганно захлопывались ставни и звучали щелчки закрываемых щеколд. Есть ощущение, местные не по наслышке знали, к чему ведет появление на улице группы особо активных товарищей из гусарского полка.

Я, конечно же, бежал вместе со всеми, и, да, адреналин по-прежнему хреначил в кровь. Но! Мой мозг один черт продолжал работать достаточно трезво.

Во-первых, сегодня я выпил меньше, чем остальные, и в отличие от них мог оценивать ситуацию более-менее здраво.

Во-вторых, эта слепая, сплоченная ярость была мне до боли знакома. Да, да, да… В жизни никто бы не догадался, имею в виду из моих подписчиков, но это так.

Естественно, когда мои успехи на ниве блогерства стали расти, я придумал себе легенду, из которой следовало, что Олег Лайфхакер едва ли не коренной москвич. Просто мои видосы основывались на том, что я учил людей красиво жить. И есть большая разница: поучает вас крутой тип, знающий толк в том, о чем говорит, или… Или обычный пацан из Норильска.

Да, это правда. До Москвы, до блогов и смузи я жил именно там.

И в мои школьные годы фраза «с какого ты района?» была не вежливой попыткой познакомиться, а началом возможного конца. Конца твоей репутации, твоего здоровья и, возможно, половины зубов.

Я хорошо помнил эти драки «стенка на стенку» на морозе, помнил вкус крови на губах и глухой стук кулака о чью-то челюсть. Хотя очень, очень старался забыть. В Москве я вообще никому, никогда ни в каком виде не рассказывал, откуда приехал.

Ну и конечно же, в силу очень бурной юности, я умел драться. Умел постоять за себя, иначе в Норильске было бы сложно жить. Гопников и других, не очень светлых личностей хватало.

Именно поэтому я так же хорошо помнил, чем всегда заканчивались подобные ситуации. Сломанные носы, сотрясения, а иногда и что похуже, когда в ход шли кастеты или арматура.

А у гусар… у каждого на поясе висит сабля, за голенищем сапога может быть нож. Ясен хрен в угаре алкогольного бешенства они воспользуются и одним, и вторым. Тем более, благородные же. Их хлебом не корми, дай друг в друга ткнуть какой-нибудь железякой.

А у нас тут, на минуточку, Уваров под боком сидит. Да и вообще… Коллективный мордобой с жертвами, которые непременно будут, от чужих глаз не спрячешь. Это прямо залёт глобального масштаба. И есть ощущение, в нынешнем времени одной «губой» не обойдется дело.

Тут нас могут взять под белые рученьки и отправить куда-нибудь в сторону Сибири. Да, дворяне. Да, голубая кровь. Однако помнится кое-кого с не менее голубой кровью лет очень даже вешали. Абсолютная монархия — вещь, наверное, хорошая, но она понятия не имеет о принципах человеколюбия. Так что ну его нахрен.

А самое главное, самое идиотское… нам же всем вместе еще Наполеона встречать. Что за бред — калечить друг друга из-за пьяной ссоры накануне войны? Терять бойцов, которые пригодятся через месяц?

Нет. Ввязываться в драку — последнее дело. Нужно это остановить. Но не как трус. А как… стратег. Направить животную ярость гусар в другое русло.

В общем, я, конечно, бежал вместе с товарищами, но при этом активно соображал, как повлиять на ситуацию и сделать ее менее чреватой последствиями.

«Золотой Орел» находился на другой стороне площади. Уже на подходе мы услышали звуки побоища: звон разбитой посуды, глухие удары, яростные крики и отборную ругань.

Наша компания сходу, не задерживаясь ни на секунду, ворвалась внутрь.

Ну что скажу. Несомненно гусары умеют все делать на широкую ногу, с размахом.

Картина, представшая перед нами, была эпичной. Зал кабака превратился в настоящее поле боя. Столы были перевернуты, на полу валялись осколки бутылок, а в центре зала сцепились две группы военных. Наши, в красных мундирах, отчаянно бились с елисаветградцами в желтых. Мордобой шел знатный, без всяких правил и дуэльных кодексов.

— Ах вы, канальи! — взревел Ржевский и, словно берсерк, ринулся в самую гущу, тут же отправив одного из елисаветградцев в полет ударом кулака.

Наши гусары с криками и каким-то пугающим весельем последовали его примеру. Ясное дело, ситуация лучше от этого не стала, хаос только усилился.

Я понял, что у меня есть всего несколько секунд, дабы предпринять хоть какие-то действия, пока драка не переросла в поножовщину. Еще чуть-чуть и повлиять на происходящее не сможет уже никто.

Не раздумывая, я вскочил на единственный уцелевший стол и заорал так громко, насколько мог.

— СТОЯТЬ!

Мой голос, усиленный адреналином, прорезал шум драки.

На мгновение все замерли. Ржевский вообще завис в процессе очередного удара. Одной рукой он держал за грудки елисоветградовца, а другую занес, чтоб впечатать кулак бедолаге в физиономию.

Все дерущиеся, тяжело дыша, уставились на меня. На их лицах были выражения легкого непонимания и даже обиды. Мол, ну ты чего портишь такое веселье!

— Господа! — продолжил я, стараясь говорить властно и уверенно. Мямлить тут точно нельзя. — Что за базарный мордобой? Вы гусары или мясники с рынка? Ваша честь стоит дороже, чем выбитый зуб или пара разбитых бутылок!

— Корнет, они нашего ротмистра оскорбили! — крикнул кто-то из моих, лейбгвардейских.

— Оскорбление чести смывается кровью, а не синяками! — ответил я, импровизируя на ходу. Откровенно говоря, нес какую-то очень пафосную чушь, но очень надеялся, что она сработает. — Кровь должна литься по правилам, а не как у пьяных мужиков в придорожной корчме! Предлагаю решить спор, как подобает дворянам. Не кулаками, а мастерством!

Я сделал паузу, ловя на себе десятки удивленных взглядов. Не могу сказать, что все они были довольными. Думаю, гусары заподозрили, что сейчас последует предложение очередного поэтического батла. Это же теперь моя фишка. Но нет. Я рассчитывал совсем на другое.

— Состязание в стрельбе! Лучший против лучшего! От каждого полка! Проигравшая сторона приносит публичные извинения и оплачивает весь нанесенный здесь ущерб и выпивку для победителей! Идет?

Наступила тишина. Идея была настолько неожиданной, что все опешили. Первым опомнился Ржевский. Он с сомнением посмотрел на меня.

— Бестужев, вы уверены? Стрельба — это…

Я знал, на что он намекает. На мою репутацию никудышного стрелка. Ржевский решил, что я, как благородный человек, предлагаю свою собственную кандидатуру. Ну что за наивность… Я ведь не идиот. Башкой соображаю.

Однако пока я не стал ничего пояснять, лишь едва заметно кивнул поручику. Мол, не ссы, бро. Граф Бестужев точно знает, что делает.

Из рядов елисаветградцев вышел высокий усатый ротмистр. Похоже, он возглавлял всю их шайку-лейку.

— Состязание в стрельбе? — Усатый криво усмехнулся. — Что ж, это благородно, особенно для вас, корнет. Мы принимаем вызов.

Именно в этот момент дверь кабака снова распахнулась, и на пороге появился офицер в мундире Елисаветградского полка, но рангом повыше. Судя по эполетам — подполковник.

— Да чтоб тебя… — Тихо процедил я сквозь зубы. Вечер не просто перестал быть томным, он грозил реальными проблемами.

— Что здесь происходит⁈ — сурово спросил новоприбывший.

Ротмистр-елисаветградец вытянулся в струнку.

— Господин подполковник, у нас возникло небольшое разногласие с господами из лейб-гвардейского полка. Мы как раз собирались решить его спором чести. Ничего особенного.

— Ничего особенного? — Переспросил подполковник, а затем обвел тяжелым взглядом разгромленный зал, намекая, что данная формулировка крайне не соответствует реальности. Затем остановился на мне, стоящем на столе.

— Спором чести? После того, как вы устроили тут настоящее побоище? Корнет Бестужев, это опять ваши фокусы?

Я узнал подполковника, видел его на маневрах. Это был командир полка елисоградовцев. Черт… Ситуация поганая.

— Не фокусы, господин подполковник, а способ избежать бессмысленное кровопролитие, — спокойно ответил я, спрыгивая со стола. — Мы договорились о состязании в стрельбе.

Подполковник прищурился, разглядывая меня с сомнением. Видимо, репутация графского сына, который не умеет стрелять, известна не только ближнему кругу, но и дальнему.

Я замер, ожидая решения подполковника. От этого зависила вся ситуация. Однако уже в следующую секунду во взгляде офицера мелькнуло нечто, отдаленно напоминающее азарт. Похоже, тяга к громкой славе взяла верх над правилами, четко уложенными в его голове. Подполковник подумал, что мое предложение даст возможность елисоветградовцам восстановить свое раненое самолюбие. Потому как из меня стрелок никудышний и они смогут нас наказать хотя бы таким образом.

— Хорошо. Я посмотрю на это ваше… состязание. — Произнес он, почти не скрывая предвкушение торжества. — И горе вам, граф, если вы решили устроить очередной балаган. Мы, знаете, уже наслышаны о вашем необычном подходе к дуэлям.

Я, проигнорировав высказывание подполковника, гордо прошествовал к выходу из заведения, тем самым предлагая всем присутствующим следовать за мной.

На заднем дворе кабака гусары быстро организовали стрельбище. В качестве мишеней на заборе расставили несколько пустых бутылок. Все были в предвкушении. Все, кроме хозяина заведения. Он метался тут же, испуганно вжав голову в плечи. С одной стороны его радовало, что мордобой прекратился, с другой бедолага явно опасался, что после бутылок мы начнем стрелять еще куда-нибудь.

От елисаветградцев вышел их лучший стрелок, тот самый усатый ротмистр. Мои товарищи, естественно, посмотрели на меня. Раз я был инициатором, мне и отдуваться. Так они рассудили.

— Ну, граф, ваш выход! — крикнул кто-то.

Я в ответ лишь усмехнулся. В голове молнией пронеслась фраза Захара, сказанная всего несколько дней назад: «В прошлый раз… вы из ружья случайно в конюха нашего выстрелили…»

Предположительно мне передались от графенка способности в верховой езде и фехтовании, но вот в стрельбе, есть опасение, тело «помнило» только, как калечить своих же. Рисковать было верхом идиотизма. А я, скажем без ложной скромности, все-таки не идиот. К тому же у меня есть очень сильный козырь. Гусары до ужаса падкие на все темы, связанные с честью и достоинством. Они же в этом плане, как дети. Вот на этом мы и сыграем.

— Господа! — громко объявил я, выходя в центр. — Ваш покорный слуга сегодня уже имел свою долю славы на смотре. Полагаю, этого достаточно. Было бы весьма некрасиво с моей стороны лишить товарищей заслуженных лавров. А я уверен, они их заслужат. Считаю, что славой, как и добрым вином, надобно делиться.

Я замолчал, выдерживая паузу, а затем подошел к Ржевскому и похлопал по плечу.

— Поручик, окажите нам честь! Покажите этим господам, что в лейб-гвардейском полку не только языки остры, но и глаза верны!

Лицо Ржевского расплылось в довольной ухмылке. Он был польщен. Остальные гусары тоже закивали, соглашаясь с моими словами. Более того, они реально приняли это за проявление чести. Говорю же, как дети.

— С превеликим удовольствием, граф! — пророкотал Ржевский, одной рукой подкручивая ус. — За честь полка!

Елисаветградский ротмистр стрелял первым. Он тщательно прицелился и… Бутылка разлетелась на мелкие осколки. Его товарищи одобрительно загудели.

Теперь была очередь Ржевского. Он не примерялся долго. Просто — раз! Вскинул руку, почти не глядя, и тут же нажал на спуск. Грохот выстрела — вторая бутылка взорвалась стеклянным дождем. Наши гусары взревели от восторга.

— Еще по одной, — скомандовал подполковник елисаветградцев, его лицо стало менее радостным. Он явно не на такое рассчитывал.

Ротмистр снова попал. Он был отличным стрелком, тут не поспоришь. Его бутылка опять разлетелась вдребезги.

Но Ржевский, раззадоренный азартом и желанием стать новым героем полка, стрелял еще лучше. Его пуля не просто разбила бутылку, а снесла ей горлышко, оставив донышко стоять на заборе.

Это была чистая победа. Наши гусары подхватили Ржевского на руки, качая его и скандируя имя полка. Елисаветградцы стояли понурые. Их буквально добил этот выстрел поручика, будто вместе с бутылочным горлышком улетела надежда на лучшее.

Подполковник медленно подошел ко мне. В его глазах не было удивления. Была холодная, сдержанная ярость.

— Вы выиграли, граф, — ледяным тоном произнес он. — Мои люди оплатят ущерб. И я приношу извинения за их поведение.

Он повернулся к своим офицерам.

— В полк. Живо.

Когда елисоветградовцы уходили, подполковник задержался и, проходя мимо меня, тихо сказал так, чтобы слышал только я:

— Вы любите игры, Бестужев. Вы даже побеждать предпочитаете чужими руками. Но есть игры, в которые лучше не играть. Вы унизили моих офицеров. Я этого не забуду.

Как только мы остались в своем кругу, ко мне тут же приблизился Ржевский.

— Черт, корнет… Вы заводите себе врагов быстрее, чем я друзей. А у меня, поверьте, талант устраивать новые знакомства…

Я покосился на поручика и промолчал. Хотя в душе был согласен с его высказыванием. Да, все закончилось хорошо. Я успокоил драку и снова вышел победителем, несмотря на то, что по факту стрелял другой человек. Но при этом я только что нажил себе очень серьезного и влиятельного врага. Опять.

Глава 10

Как вы думаете, что сделали гусары после того как сначала поучавствовали в мордобое, потом устроили импровизированные соревнования по стрельбе?

Правильно! Отправились обратно в «Веселый гусь», чтоб продолжить веселиться.

Невольно вспомнился старый бородатый анекдот. Вчера пил с ними, чуть не умер. Сегодня пил — лучше бы умер вчера. Если мы каждый день будем так по-черному бухать, боюсь даже мой юный, взрощенный на деревенских лугах организм, просто не выдержит. В общем, домой я попал едва ли не к рассвету и опять, по-моему, с чьей-то помощью.

Правда, в этот раз встал уже бодрее, сам. Даже Захар удивился, что барина не пришлось будить. Быстро умывшись и перекусив, я направился на конюшню. Не стал ждать нудного бормотания слуги. Чем опять же изрядно его удивил.

— Батюшка, а вы себя хорошо чувствуете? — С подозрением спросил дед, когда мы с ним двигались в сторону конюшни.

Он, конечно же, увязался за мной, хотя я считал это лишним. Просто Захар, который таскается следом как тень отца Гамлета, слегка нервировал. Смех один да и только. Естественно над прежним графом глумились сослуживцы. Он выглядел как девица в сопровождении дуэньи. Двух дуэний.

— Прекрасно чувствую! — Коротко ответил я, ускоряя шаг.

— Да вы просто уже второй день к ряду ведете себя странно. Никого не поучаете, со своими нотациями не навязываетесь. Я ж вас, Петр Алексеевич, хорошо знаю, вот с такого возраста на руках носил.

Захар показал ладонью расстояние от земли где-то на уровне живота.

— Ну во-первых сомневаюсь, что ты столь здоровую детину таскал на руках. Судя по твоему жесту во мне росту было многовато. Во-вторых… Захар… — Я остановился, посмотрел деду прямо в глаза. Потом сделал шаг, взял его за плечи и широко улыбнулся. — Спасибо тебе большое за заботу, но ты пойми, я уже взрослый. Хочется показать себя во всей красе. Хочется заслужить соответствующую репутацию. Чтоб опять же, батюшка мной гордился, а не краснел за те слухи, что ходят о сыне.

— Да как же так… Петр Алексеевич. Вы же единственный сынок у Алексея Кирилловича. Наследник. Родились слабеньким, болящим…

— Ну так все, Захар. Я вырос. Выпорхнул из гнезда отцова.

Последнюю фразу сказал мягко, дабы не обидеть деда. Он, конечно, та еще заноза, но к Петруше реально привязан. Старается вон. Беспокоится, даже приятно.Обо мне родители так не беспокоились. Все о младшем брате пеклись.

Захар, тяжело вздохнув, кивнул.

— Вот и чу́дненько. Идем. — Я обнял старика и махнул рукой в сторону конюшни. — А то нас уже Гром и Вьюн заждался.

День пошел по привычному сценарию. Сначала были кони и их чистка. В этот раз я даже справился с задачей гораздо лучше. Физически, кстати, оказалось не настолько тяжело, как прежде. Видимо, начала вырабатываться привычка.

Закончив с процедурой, мы вывели лошадей из стойл и направились на площадку, чтоб снова приступить к тренировкам.

Однако стоило мне увидеть нашего поручика, я понял, это утро не принесет ничего хорошего. Дурное настроение Чаадаева чувствовалось в воздухе, в том, как хмурились небеса, в холодном, отстраненном взгляде, которым поручик изучал весь наш полуэскадрон.

Причём бросаться обвинениями он не спешил, хотя судя по выражению лица, ему точно было что сказать. Чаадаев просто стоял и пялился на нас с таким видом, что невольно хотелось поиграть в опоссума. Упасть, притвориться мёртвым и надеяться, что пронесет.

— Господа гусары, — начал, наконец, Чаадаев ровным, бесцветным голосом, в котором, однако, звенел лед. — Командование обеспокоено состоянием вверенного нам имущества. В частности, пороховых складов в пяти верстах к северу. Посему, нашему полуэскадрону сегодня выпадает особая честь…

Он сделал паузу, и я почувствовал, как напряглись стоящие рядом со мной офицеры. Похоже, сейчас будет что-то крайне неприятное.

— Вам поручено провести полную инспекцию и выставить караул возле упомянутых складов, — продолжил Чаадаев, в уголках его тонких губ промелькнула едва заметная язвительная усмешка. — Полагаю, сидеть на месте и скрупулёзно считать пыльные ящики — прекрасное упражнение для тех, кто слишком много о себе возомнил и утомился от ратных подвигов.

Ситуация стала предельно ясна. Это был прямой выпад в мою сторону. Все прекрасно поняли. Похоже, слух о ночном происшествии дошел до Чаадаева и он решил что снова я виноват. Типа корнет Бестужев зазнался и в конец охренел от славы, которую хапнул после маневров.

Рядом со мной зло выругался Ржевский. А вот Орлов, которого я заметил в другой шеренге, самодовольно ухмыльнулся. Он явно был в курсе случившегося и наслаждался моментом. Кстати… Надо ему напомнить, что за ним еще должок остался — половина дня с песнями и восхвалением моей персоны.

— Ответственным за проведение инспекции назначается… — Снова повисла пауза, — Назначается корнет Бестужев-Рюмин, — закончил Чаадаев, в упор глядя на меня. — Так же ему помогут… — Поручик назвал еще с десяток имен, включая Ржевского. — Исполнять, господа.

Это была идеально подстроенная месть. Не придерешься. Чисто внешне — важное государственное задание, а по сути — почетная ссылка. Наказание скукой и бессмысленностью. Похоже, Чаадаев решил указать кое-кому, где его место.

Пока мы готовились к выезду, я столкнулся с Антониной Мирофановной у крыльца. Она вышла проводить нас, кутаясь в шаль.

— Слышала про ваш новый приказ, — тихо сказала вдова, в ее глазах не было насмешки, только серьезное внимание. — Послушайте, граф… Вы человек молодой, много не знаете. Так вот… Должна вас предупредить. Поручик Чаадаев из тех людей, кто не прощает чужих успехов. Особенно, если по чину не положено быть успешнее его. Вы понимаете, о чем я?

— Уже понял. Но знаете, Антонина Митрофановна, волков бояться — в лес не ходить. Не для того меня судьба сюда привела, чтоб я переживал за раненое самолюбие кого-либо.

Вдова молча посмотрела на мне в глаза, покачала головой, но больше ничего не сказала. Думаю, она сочла мой ответ слишком самоуверенным.

Наше прибытие к старым пороховым складам было встречено оглушительной тишиной, нарушаемой лишь скрипом сёдел и недовольным фырканьем лошадей. Для этого нам пришлось трястись около пяти километров в сторону, противоположную от конюшен и тренировочных площадок.

Огороженная высоким забором территория выглядела уныло: два длинных строения и отдельно стоящий, более укрепленный пороховой погреб, вросший в землю.

У ворот нас встретили двое из пехотного полка с постными лицами. Рядом с ними отирался молодой человек, который тут же бросился к нам, подобострастно сгибаясь в поклоне.

— Граф Бестужев-Рюмин! Какая честь! — юноша, представившийся Лейбой, помощником интенданта, всем своим видом демонстрировал огромное желание угодить. — Наслышан о ваших подвигах! Уж будьте покойны, у меня тут полный порядок, комар носа не подточит!

Он был худ, суетлив, его бегающие глазки вызывали инстинктивное недоверие. Пока он рассыпался в комплиментах, я уже понял, что-то с этим парнем не так. Он старался выглядеть настолько честным и порядочным, что сразу появилась четкая, уверенная мысль — брешет, сволочь. И фамилия у него такая… ммм… говорящая.

— А где, позвольте спросить, сам индентант? — поинтересовался Ржевский. — Почему не прибыл?

— Так приболел, господа. Приболел. — Затряс головой Лейба, напоминая своими дёргаными жестами китайского болванчика. — Вы не переживайте. Я все покажу, все проверим.

— Да мы и не переживаем… — Ответил я вместо поручика, внимательно изучая Лейбу.

Странное дело, но он напоминал своими повадками Толика, благодаря которому я оказался замешан в историю с налоговой. Тот с таким же видом уверял меня, что все у нас в порядке. Вот прямо один в один.

Как только наш небольшой отряд прибыл к складам, пехота тут же передала пост и ушла. По-моему, они были очень даже счастливы избавится от чести караулить военный скарб.

Инспекция началась. И… почти сразу закончилась. Желания ковыряться в мешках и ящиках особо ни у кого не было, а Лейба действительно достаточно быстро показал нам все.

В первом складе, пахнущем нафталином и забвением, мы обнаружили бесконечные стеллажи с тюками обмундирования. Во втором — ряды кремневых ружей, выстроенные в идеальном порядке. Наконец, Лейба с гордостью отпер тяжелую дверь порохового погреба. Внутри, в прохладе и сухости, стояли аккуратные ряды бочек. Вот, собственно говоря, и все.

К полудню мои гусары, изнывая от безделья, расположились в тени склада и с азартом принялись играть в кости, громко выкрикивая ругательства, перемежающиеся смехом.

В разгар игры появились Захар и Прошка с корзиной. Сказать честно, я охренел, и на такой поворот не рассчитывал. В моем представлении они благополучно должны были сидеть в доме Антонины Митрофановны, ожидая возвращения барина.

— Вы как сюда попали? — Спросил я, пытаясь понять, чем руководствуется эта парочка. Неужели их любовь к графенку настолько велика?

Мы, так-то, приехали к складам верхом и это не пять минут заняло. А слуги, получается, топали пешком, пёрли сюда корзину ради того, чтоб накормить меня. Черт… Это даже как-то трогательно.

— А как иначе, Петр Алексеевич? — Затараторил Прошка. — Вы же тут живота не жалея служите отчизне. Ну мы вот с Захаром Семеновичем покушать собрали да и пришли. А Захар Семенович меня брать не хотели… Да…Сиди, говорит, Прохор, дома.

— Помолчал бы ты… — Недовольно осек Прошку Захар. — Барину нужно подкрепиться. А от твоих разговоров легко несварение заполучить.

Слуги, тихонько переговариваясь и пререкаясь, принялись накрывать стол. Обед был незамысловатым. Каравай простого хлеба, шмат сала, кусок мяса, сваренного в чем-то пряном и несколько вареных яиц.

Все бы ничего, но еды оказалось — лишь на меня одного. Максимум — еще пару человек накормить. То есть по факту я и Ржевский, например, будем есть, а остальные просто облизываться. Нет… Так не пойдет.

— Захар, — подозвал я слугу, — а что у меня с деньгами? Есть что-нибудь?

Кстати, вопрос реально насущный. Здесь же банковских карт не имеется, впрочем как и банков, наверное. Но по логике вещей граф не мог отправить сына в светлое гусарское будущее без гроша в кармане.

— Батюшка ваш на первое время содержание выделил, триста рублев прислал, — гордо ответил старик. — На жизнь должно хватить, если без излишеств.

Я на мгновение завис, пытаясь понять, триста рублей в нынешнем времени это много или мало. Звучит, конечно, пугающе. Особенно для меня. Но с другой стороны здесь цены-то, наверное, на все другие.

Затем посмотрел на своих гусар, с тоской косившихся в сторону стола, где лежали хлеб и сало. Решение пришло мгновенно.

— Захар! — мой голос прозвучал властно. Надо сразу дать понять деду, что никакие споры не допустимы. А то знаю его. Сейчас разноется и все испортит.— Раз ты у меня такой шустрый, с одного конца города на другой любишь бегать, ступай в «Весёлого гуся». Скажи хозяину, чтобы на имя графа Бестужева-Рюмина немедленно приготовили еды на всю дюжину. Шесть жареных кур, свежих пирогов, например. И еще чтоб прислали сюда бочонок доброго вина. Пусть запишет все на меня.

Захар опешил. Его лицо обрело вид совершенно несчастный. Судя по всему, он пытался сосчитать стоимость, в которую выйдет мой широкий жест, и вот-вот готовился хапнуть инсульт от безалаберных трат барина. Похоже, дедок у меня грамотный, читать умеет и цифры знает.

— Петр Алексеевич… — Начал он осторожно, явно собираясь впасть в приступ очередного страдательного нытья.

Но, увидев мой мрачный, суровый взгляд, которым я на него уставился, замолчал, поклонился и бросился исполнять. Наверное, вспомнил наш утренний разговор.

Ржевский, он стоял рядом и все слышал, присвистнул, а затем одобрительно хлопнул меня по плечу. Остальные гусары тоже встретили новость радостным ревом. Настроение в отряде мгновенно изменилось. Теперь безделье, которое нас угнетало, превратилось в шикарную возможность неплохо провести время.

Особенно обрадовался Лейба. Этот тип так и отирался рядом, водил своим носом, как лиса, пытающаяся пробраться в курятник. Почему-то его новость о предстоявшем веселье вдохновила едва ли не сильнее, чем гусар. Хотя, казалось, ему до этого какое вообще дело?

Пока все предвкушали пир, я, сославшись на необходимость разобраться с бумагами, тихонечко отправился в пыльную караулку. Скажу честно, это было неспроста.

Перед глазами, хоть убейся, стояла согнувшаяся в поклоне фигура Лейбы, а в ушах звучал его приторно-сладкий голос. И Толик… Чертов Толик не шел из головы. Чисто по ассоциациям с моим менеджером, чтоб его три раза приподняло и ударило, Лейба казался мне таким же ушлым товарищем.

Нет… Зуб даю, этот тип что-то очень сильно желает скрыть. Он нашего появления будто не ожидал. А когда понял, что явилась инспекция, занервничал. Вот почему его так распирает.

По идее, меня это волновать не должно, но я вдруг захотел разобраться. Около получаса изучал бумаги, счета и ведомости, которые мне всучил Лейба.

— Должно быть… Должно… — Бормотал себе под нос, взглядом цепляясь за каждую цифру и закорючку. — Что-то эта гнида прячет… Где-то сто процентов есть дурилово…

Однако, с бухгалтерией, списком того, что прибыло и убыло, с цифрами вроде бы все было нормально.

— Вот сучонок… — Высказался я, одним движением убирая бумаги в сторону. — Не подкопаешься. Ладно… Надо подумать…

Я вышел на улицу. Хотелось собрать мысли в кучу. Тот факт, что документация в идеальном порядке, меня не обрадовал, а наоборот — напряг еще больше. Так не бывает! Так просто не может быть! Неужели я ошибся в Лейбе и он просто неприятный человек?

В задумчивости принялся мерять шагами территорию. Меня раздражало то внутреннее ощущение, которое свербило где-то на переферии сознания. Пожалуй, я сказал бы, что это интуиция.

Внезапно мое внимание привлекло окно. А вернее… подобие окна. Оно однозначно должно было быть, однако вместо этого в наличие имелась лишь заложенная досками ниша.

— Хм… Странно… — Я задумчиво уставился на это чертово окно, пытаясь понять, чем оно мне не нравится.

Конкретно данная стена выходила на задний, скрытый от глаз двор. Территория была огорожена. Забор высокий. Зачем забивать окно? Оно тут точно никому не мешало.

Я подошел ближе и принялся изучать доски. Они выглядели так, будто их периодически отодвигали. Гвозди были забиты так, что при желании их вполне реально вытащить. Может, конечно, не прямо голыми руками, но вот с помощью какого-нибудь инструмента — вполне.

Я подумал еще пару минут, а затем вернулся внутрь. Нашел нужное место и… сильно удивился. С этой стороны вообще никакого окна не было. А должно быть, пусть даже заколоченное. Однако вместо него имелась лишь гладкая стена. Более того, кирпич выглядел каким-то… свежим, что ли. И еще… Комната казалось усечённой. То есть, чисто визуально она отчего-то была меньше, чем должна быть. Значительно меньше.

— Ржевский, идите сюда! — позвал я поручика, выглянув на улицу.

Он тут же нарисовался рядом со мной. Я без каких-либо пояснений потащил его на задний двор, чтоб показать свою находку.

— Смотрите. — Мой палец ткнул в заколоченное окно. — А теперь давайте глянем с обратной стороны.

Мы с поручиком вошли внутрь, я показал ему комнату и стену, которые меня смутили.

— Надо ломать, — тут же решил Ржевский. — Может, какие старые тайники имеются. Похоже на то. И… Слушайте, корнет. Что мы все на «вы» да на «вы». Думаю, нам вполне можно перейти к дружескому общению.

Однозначно, в характере поручика мне нравится именно его решительность. Никаких сомнений — только желание действовать. Мы и правда можем быть друзьями. Кстати, насчёт тайника он, скорее всего, реально попал в точку. Вот почему помещение кажется неправильным. Такое чувство, будто прямо посреди него вхреначили стену, которой быть не должно.

— Стой, — притормозил я Ржевского, переходя на более простое общение, — Ломать не строить, успеется. Погоди… Тут что-то кроется серьёзное. Уверен, это не просто старый тайник. Это больше похоже на целенаправленное воровство и схрон. Кладка свежая. Думаешь, почему интендант вдруг «заболел», когда нас сюда отправили? Ведь именно он должен был встретить, проводить, все показать. А прислал этого Лейбу скользкого. Ну-ка давай мы территорию поблизости осмотрим. Стена закрыта изнутри, но снаружи — доски. Убрать их очень даже несложно при необходимости. Однако… Вряд ли воры, если речь идет об этом, являются сюда через парадный ход.

— Корнет… Ну и голова у тебя. Мыслишь! Думаю, да. Надо осмотреться. — Согласился Ржевский.

Около получаса мы с ним как чертовы Шерлок Холмс и доктор Ватсон ползали по пятаку, расположенному возле недоделанного окна. Изучили каждый сантиметр. И нашли! Нашли таки!

На территории, максимально заросшей кустами, под забором имелся неприметный лаз. Его выкопали прямо в земле, но заложили ветками.

— Вот! Отсюда проникают. Так… — Я задумчиво уставился в одну точку. — Чисто теоретически… Они могут прийти за украденным сегодня ночью… Лейба уже доложился, думаю, что мы тут вином курочку запивать собираемся. Оставлять схрон в тайнике рискованно. А вдруг все же на свежую голову я завтра его обнаружу…думаю, они могут попробовать вытащить из своего чудо-окошка то, что мы увидеть не должны…

— Ах ты, каналья! — Присвистнул Ржевский. — И что делать? Доложить?

— И спугнуть их? Нет. Мы возьмем сволочей. С поличным. Это не просто какие-то посторонние воры. Это, поручик, свои! Их нужно поймать за руку.

К тому времени Захар вернулся с едой и вином. Пир начался прямо на траве. Настроение было боевое.

Как только Лейба отвлекся и оставил нас одних, я быстро изложил гусарам свой план, который уже окончательно созрел в моей голове. Идея ночной засады была встречена с таким восторгом, будто я предложил им взять штурмом Париж.

Вечером мы разыграли целый спектакль.

— Все! С меня хватит этой пыли! — громко объявил Ржевский так, чтобы слышал суетящийся неподалеку Лейба. — Господа, едем в кабак!

Мой новообретенной друг весьма успешно изображал из себя разудалого гусара, который, припив винишка, захотел продолжить вечер.

— Поручик, перестаньте! Нам доверили важное дело, а вам лишь бы развлекаться. — Недовольно ответил я. Тоже громко.

— Ой, да хватит, корнет! Все посмотрели. Что ещё? Завтра утром снова, если уж так хочется, будете лазить по складу. В конце концов, граф, раз вы ответственный, вам и отдуваться. Оставайтесь тут, считайте мышей! А мы, пожалуй, отвлечемся от столь унылого дела на несколько часов. К тому же, вы останетесь здесь. Думаю, вашей героической персоны будет более чем достаточно.

— Конечно, конечно, — Засуетился моментально возникший поблизости Лейба. — Ну что ж вы, корнет! Пусть господа развлекуться. У нас тут — тишь да гладь. Вы и сами справитесь. Слава о вашем героизме всем известна.

Я покосился на помощника интенданта и принял важный, довольный вид. Пусть думает, что его слова произвели на меня впечатление.

Как только шумная компания гусар ускакала в сторону города, я демонстративно зевнул, изображая сонное состояние. Лейба тут же посоветовал мне прилечь или на худой случай присесть, а как только я последовал его рекомендации, свалил в неизвестном направлении.

Хитрый помощник интенданта не знал, что, отъехав на версту, гусары спешились и под покровом сумерек вернулись к складам, занимая заранее оговоренные позиции. В общем-то, дело оставалось за малым — дождаться тех, кто по моим внутренним ощущениям непременно сегодня объявится.

Глава 11

Ночь опустилась на землю, тихая и безлунная. Я сидел в тесной, пахнущей пылью и мышами караулке при свете одинокой свечи. Пламя лениво колыхалось, отбрасывая на стены дрожащие, уродливые тени. В общем, атмосфера была максимально зловещей, что полностью соответствовало ситуации.

Я делал вид, что изучаю по пятому кругу бумаги, предоставленные Лейбой, но на самом деле был максимально готов в любую минуту перейти в боевой, так сказать, режим. Каждая мышца в моем теле была напряжена до предела. Все реакции организма обострились.

Снаружи, в непроглядной тьме, затаились мои товарищи. Ржевский с пятью гусарами — в густой тени оружейного склада, напротив порохового. Остальные — у замаскированного подкопа под забором, с внешней стороны. По крайней мере, я надеюсь, что они там, соответственно нашей договорённости.

Вообще, конечно, атмосфера была напряжена до предела. Смесь азарта, адреналина и… пожалуй, страха бурлила в моей крови. Черт его знает, во что выйдет эта ночь. Неизвестность всегда пугает больше остального. А еще жутко хотелось спать.

Минуты тянулись, как часы. Тишина давила на уши, заставляя вздрагивать от каждого шороха. Когда где-то в лесу ухнула сова — я буквально подпрыгнул на месте. Вот насколько был напряжён каждый нерв, каждая мышца.

В голову начали лезть поганые мысли. А что, если я ошибся? Что, если это просто моя паранойя, разыгравшаяся от стресса? Просидим тут до утра, как последние идиоты, а потом Орлов будет с наслаждением рассказывать всему полку, как корнет Бестужев со своими приятелями всю ночь ловил призраков. Я живо представил его язвительную усмешку, и на душе стало еще гаже.

Внезапно, когда я уже почти уверился в провале нашей затеи, тишину прорезал четкий, резкий звук. Хруст сухой ветки со стороны леса, у самого забора. Я замер, превратившись в слух. Все посторонние мысли в моей голове моментально испарились.

Осторожно, стараясь не производить шума, я выбрался из караулки и прокравшись вперед затаился в темноте.

А затем послышался скрип. Медленный, тягучий, отвратительный. Скрип несмазанных колес. И не одной телеги, а минимум трех. Они медленно подкатывали к забору.

Из темноты у подкопа вынырнуло несколько теней. Двигались они быстро и бесшумно. Никакой суеты, все слаженно. Ночные «гости» проскользнули на территорию и растворились в тени порохового склада. Мое сердце забилось чаще. Я был прав. Я был прав! Ура!

Прошла еще минута, показавшаяся вечностью. Затем со стороны тыльной стены склада раздался глухой стук, а за ним — тихий скрип отодвигаемых досок. дерева. Наши гости начали вскрывать окно.

Осторожно, ступая на носочках, я двинулся вдоль стены к тому самому окну. Уже в непосредственной близости от схрона услышал приглушенную возню, а затем появился тусклый свет фонаря.

Я увидел, как внутрь склада пролезли двое крепких мужиков, а за ними — наш услужливый помощник интенданта Лейба. Его узнал по мелким, суетливым движениям. Гнида. Ну как есть гнида. Не ошибся я в нем ни на грамм.

— Живее, живее! — донеслось до меня его ядовитое шипение. — Пока этот гусарик спит! Берите штуцера и бочонки пороха! Сегодня нужно вывезти все.

Я набрал в легкие воздуха, а затем издал тихий свист соловья, которому меня наспех научил Ржевский. Честно говоря, любой соловей впал бы в стресс от моей имитации, ну и черт с ним. Главное, что Ржевский услышит. Хотя, скажем честно, в ночи это прозвучало как-то жутковато. Будто не соловей решил спеть, а болотная выпь проснулась.

— Стоять, канальи! — взревел Ржевский, словно неминуемая расплата вырастая из темноты вместе с остальными гусарами. Почти одновременно вторая группа наших товарищей активизировалась за забором. Судя по крикам и грохоту, на телегах остались еще люди.

Воры замерли на мгновение, их лица в свете фонаря исказились от ужаса. Но парни оказались на голову отбитыми. Они не собирались сдаваться без боя.

— Режь гусариков! — хрипло заорал один из них, и в его руке блеснул длинный нож.

Он бросился на Ржевского, который находился к нему ближе всего. Раздался резкий, сухой лязг — сабля поручика отбила удар, высекая сноп искр. Ржевский не фехтовал, он работал — коротко, зло, без лишних движений. Поручик оттеснил вора от пролома, не давая ему скрыться, и после очередного выпада с силой ударил его эфесом по кисти. Нож со звоном отлетел в сторону.

Второй вор, здоровенный, как медведь, с бычьим ревом кинулся на молодого корнета, сбив его с ног. Они покатились по земле в яростной возне. Я увидел, как блеснуло лезвие в руке вора, занесенное над горлом гусара. Внутри меня все похолодело. Однако, корнет тоже оказался не лыком шит. Он с силой оттолкнул мужика, а потом резко ударил его ногой.

Тем временем Лейба завизжал как поросенок, затем метнулся в сторону, пытаясь убежать. И вот этого точно нельзя было допустить. Гнида сто процентов владеет информацией, которая нужна нам, чтоб вычислить всю цепочку.

Я кинулся ему наперерез. Он отчаянно толкнул меня, но я, устоял на ногах, и даже умудрился подставить ему подножку.

Пока Лейба возился в кустах, куда он кубарем улетел после моего маневра, я снова посмотрел на корнета, желая убедиться, что с ним все в порядке. Однако, оказалось, что с порядком было как раз не очень. Мужик-медведь опять навалился на гусара и наш корнет явно проигрывал.

Остальные мои товарищи сражались за стеной. Похоже вторая часть воров тоже не хотела сдавать без боя. Ржевский был занят первым грабителем. Еще двое гусар кинулись на помощь корнету, но я остановил их:

— Хватайте Лейбу! Вяжите его! Я сам!

Времени на саблю не было. Я выхватил пистолет, но, помятуя о своей хреновой манере стрелять, решил не рисковать. А то угроблю кого-нибудь из своих же. Я использовал оружие как дубинку. Сделал два шага вперед и со всей силы, вкладывая в удар злость, которая бурлила внутри, опустил тяжелую рукоять на голову вора. Раздался глухой, влажный звук. Вор обмяк и завалился набок.

Корнет, тяжело дыша, отполз в сторону. Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами, в которых плескался ужас и благодарность. По сути, я только что спас ему жизнь. Вор и правда был здоровый, как хрен знает кто. Он легко мог сломать корнету шею.

Схватка закончилась так же быстро, как и началась. За забором слышались довольные голоса наших товарищей, а значит они со своей задачей справились ничуть не хуже. Воздух был наполнен запахом пота, тяжелым дыханием и тихими стонами связанных пленников.

Ржевский подошел ко мне. На его щеке алела царапина. Он посмотрел на неподвижное тело оглушенного мной грабителя, потом на меня.

— Недурно, граф, — выдохнул поручик. Его взгляд был серьезным, сосредоточенным. — Совсем недурно.

Я лишь кивнул, чувствуя, как меня начинает бить дрожь. Адреналин отступал, оставляя после себя тошнотворную слабость. Сказать честно, я никогда не мнил себя героем. А уж после того, как перебрался в Москву, и подавно. Я жил той жизнью, которую мне предложила столица, и вообще не парился. Сейчас же… Сейчас из меня вылезло наружу что-то настоящее, что-то давно забытое. И от этого было немного не по себе.

Мы затащили пленников в караулку и крепко связали. Те мужики, что охраняли телеги, были тупо исполнителями. Поэтому их просто усадили возле стеночки. Меня интересовала троица, которая действовала активно. Двое грабителей и, конечно, сам помощник интенданта.

Причём, если первые сидели молча, мрачно уставившись в пол, то Лейба продолжал биться в истерике.

— Это ошибка! Недоразумение! — всхлипывал он, размазывая по лицу грязь и слезы. Руки мы ему развязали и усадили на стул, исходя из того, что имелся расчёт выбить из гниды письменные признания, — Я служащий интендантского ведомства! Я буду жаловаться! Это самоуправство! Вы еще пожалеете!

Ржевский подошел и с отвращением ткнул его кулаком в плечо:

— Сейчас я тебе пожалуюсь, сволочь! Говори, давай.

— Я ничего не знаю! Я просто исполнял приказ интенданта! Вы не имеете права! Вас заставят пожалеть об этом.

Лицо поручика обрело еще более злое выражение. У Ржевского даже вена на виске набухла и начала пульсировать. Если Лейба сейчас не заткнется, боюсь он его просто придушит.

Я понял, пора вмешаться. Подошел ближе, положил руку на плечо поручику.

— Подожди. С ним нужно иначе.

Затем присел на корточки перед устроившимся на стуле помощником интенданта и заглянул ему в глаза. Попробуем использовать известный в будущем прием:«Добрый полицейский — плохой полицейский».

— Слушай меня внимательно, Лейба, — мой голос стал тихим и спокойным, отчего звучал еще страшнее. — Твои дружки — простые разбойники. Их повесят или на каторгу отправят. Быстро и без затей. А ты — чиновник. Казнокрад. И это, как ты понимаешь, уже не просто воровство. Это — государственная измена. Сначала тебя ждёт дознание с пристрастием в подвале. Знаешь, как оно выглядит? Нет? Могу рассказать в деталях.

Естественно, я понятия не имел ни про какие подвалы и дознания. Эта история, наверное, совсем из другого времени. Но мне казалось, подобный поворот должен напугать помощника интенданта.

— А потом уже –виселица. Но…— я немного подался вперёд и понизил голос. — Ты ведь пешка. Глупая, жадная пешка. Это понятно. Расскажи мне все, и я, возможно, доложу полковнику, что ты чистосердечно раскаялся, помог раскрыть заговор. Может, вместо виселицы отделаешься каторгой в Сибири. Поживешь еще. А будешь молчать — я отдам тебя поручику. Он парень горячий, нервный. Думаю, разговорит тебя за пару минут. Выбирай.

Лейба перевел испуганный взгляд на Ржевского. Тот, не растерявшись, оскалился и со зверским выражением лица щёлкнул костяшками пальцев.

Глаза нашего пленника расширились от ужаса. Хотя, за всей этой эмоциональной ширмой, я заметил кое-что любопытное. Лейба несомненно был той еще сволочью, но только не дураком. Конкретно сейчас он лихорадочно соображал, что делать. Пытался понять, как ему выкрутиться из ситуации.

Естественно, в итоге помощник индентанта сделал верный выбор. Он заговорил. Ради своей шкуры хитрая сволочь был готов сдать всех.

— Спрашивайте, ваше благородие… Расскажу как на духу. — Решительно заявил Лейба.

— Отлично! — Я резко поднялся на ноги и отошел назад, но при этом остался стоять ровно напротив Лейбы. — Тогда сначала удовлетвори мое любопытство. Просто интересно… Зачем так сложно? Зачем тайник в стене? Почему просто не выносить по бочонку каждую неделю? Ты ведь тут всем заправлял.

Лейба встрепенулся, в его глазах мелькнула тень самодовольства. По-моему этот придурок расценил мой вопрос, как похвалу их воровской схеме.

— Просто выносить? — переспросили он. — А ревизия, ваше сиятельство? Рано или поздно приехал бы кто-то дотошный, пересчитал бы все и обнаружил недостачу! В том, конечно, случае, если бы мы брали большими партиями. А так… так все было чисто! Интендант придумал. Мы крали из основного запаса и прятали в схроне. А в бумагах я указывал разнообразные причины. Пошел дождь, затопило. Одна бочка пострадала. Одна — не десять. Верно? Или к примеру, мыши. Пожрали обмундирование, сволочи. Чуть-чуть там. Чуть-чуть здесь. Если бы пришла проверка, они бы посчитали то, что на виду, сверили с поддельными бумагами, и все бы сошлось! А так прятали, а как возможность представилась все за раз и вынесли бы.

— Теперь понятно, — я холодно улыбнулся. — Умно. Но это вам не поможет. Что ж, давай по существу. Кто главный? Кому и когда предназначалось оружие? Оно волнует меня в большей мере. Уверен, вы не для коллекции его собирали. Несомненно планировали продать. Верно?

Лейба помолчал пару минут, а потом снова захныкал:

— Интендант! Все он! Он не болен… Покупатели — поляки… пан Радзивилл… Сегодня! Сегодня на рассвете у корчмы «Под тремя соснами» должна была быть передача! Мы торопились… думали, вы, ваше благородие, спать будете, вот и решили, что все тихо пройдет и продадим.

— Доказательства? Бумаги? — надавил я. — Не верю, что вы с поляками на честном слове дружбу водите. А ты вообще еще тот хитрец. Сто процентов как-нибудь обезопасил себя.

— Какие бумаги, ваше благородие? Что ж я, по-вашему, расписку с них брать должен? — всхлипнул Лейба. — Я бы, может, и взял, да кто ж даст…

В общем-то, доводы помощника интенданта были вполне понятны и очевидны. Думаю, он говорит правду.

Одно я знал наверняка, подобные вещи не происходят без прикрытия или чисто ради наживы. Индентант жадная скотина? Естественно. Лейба — гнида? Само собой. Но они не могли провернуть всю эту схему без помощи кого-то вышестоящего. Либо… Либо без прямого участия сил, заинтересованных в предательстве. Французы? Или все-таки свои? Черт…

Я медленно кивнул, обдумывая слова Лейбы. Он был жалок, но его информация оказалась бесценна.

— Итак, — продолжил я, — ты ведь понимаешь, что сейчас решается твоя судьба. Говори честно, и, возможно, Сибирь покажется тебе не таким уж плохим вариантом. Что еще знаешь?

Лейба заерзал на стуле, его глаза забегали.

— Ваше благородие, это… это не так просто. Дело гораздо серьезнее, чем кажется. За этим стоят очень влиятельные люди, я не могу их назвать. Они… они повсюду. Если я скажу, меня найдут и… и никто не спасет. Даже вы.

Он всхлипнул, пытаясь выдавить новую порцию слез, однако его взгляд был слишком расчетливым.

— Я готов рассказать все! Все до мельчайших подробностей! Но… но только если вы дадите мне гарантии. Гарантии, что меня не казнят. Что отправят в Сибирь, как вы и сказали. Пожалуйста, ваше благородие! Я знаю такое, что перевернет все вверх дном!

Я посмотрел на Ржевского. Он стоял, скрестив руки на груди, с непроницаемым выражением лица, но я видел, как напряглись желваки на его скулах.

— Хорошо, Лейба, — ответил я, стараясь говорить максимально убедительно. — Ты получишь свою Сибирь. Но только в том случае, если твоя информация окажется действительно ценной и поможет нам вскрыть всю схему полностью. Начинай.

— Тут ведь какое дело, ваше благородие… Нынче разговоры всякие с народе ходят. Особенно в наших местах. Вы думаете, зачем пану Радзивилу оружие? Просто так? А вот и нет. Отряды он собирает. В ожидании великого императора, что дарует Польше свободу от русских захватчиков.

— Черт побери, Бестужев…— прошептал Ржевский, поднимая на меня потрясенный взгляд. — Это он про кого речь ведет? Это он про…

Ржевский не договорил. Но все всё поняли. Вооружение «пятой колонны», вот на что мы наткнулись. Это реально не просто жажда наживы. Это — государственная измена. Накануне войны.

Гусары, стоявшие вокруг, молчали. Азарт сменился ледяной, суровой решимостью. Мы ухитрились совершенно случайно ткнуть палкой в осиное гнездо и пока совершенно не ясно, к чему все это приведёт.

— Отлично идём, друг мой любезный. — Подбодрил я помощника интенданта. — А теперь давай более конкретно. Имена, фамилии.

Лейба глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. Он уже открыл рот, чтобы начать свой рассказ, когда внезапно один из связанных воров, до этого сидевший молча, резко дернулся. Я даже не успел осознать, что произошло. Как? Как он умудрился развязать веревки?

Раздался короткий, глухой свист рассекаемого воздуха, а затем — ужасающий, хрустящий звук. Тяжелый кистень, который вор каким-то чудом умудрился спрятать, с чудовищной силой врезался Лейбе прямо в висок.

Помощник интенданта даже не успел вскрикнуть. Его глаза остекленели, голова безвольно упала на грудь, а тело обмякло и сползло со стула, оставляя за собой на полу темную лужицу.

Вор, словно дикий зверь, вскочил на ноги. В его глазах горело безумие. Не теряя ни секунды, он метнулся к двери, где стоял один из наших гусар. Мелькнул нож, но гусар успел отшатнуться.

— Вы что, не обыскали его⁈ — Рявкнул я.

— Стой, дьявол! — взревел Ржевский.

Он был быстрее молнии. Его сабля вылетела из ножен с металлическим звоном, сверкнула в тусклом свете свечи. Один удар. Чистый, смертоносный. Лезвие вошло вору под ребро. Мужик замер на мгновение, его глаза распахнулись как-то слишком широко, из груди вырвался последний вздох. Он рухнул на пол, издав лишь хриплый булькающий звук.

Я смотрел на неподвижные тела Лейбы и вора. Кровь растекалась по грязному полу караулки, смешиваясь с пылью. Внутри меня все похолодело от ярости.

— Ржевский! Что ты наделал⁈ Этот человек… он был ключом ко всем секретам! Он убил Лейбу, чтоб тот ничего не мог рассказать! А значит, прекрасно понимал, о чем пойдёт речь.

Поручик обернулся, его лицо было бледным, но решительным. Он, казалось, не понял моего гнева.

— Этот сукин сын мог убить корнета, граф! Я не мог позволить ему сбежать или навредить еще кому-то! Он был опасен!

— Опасен⁈ — я едва сдерживал себя, чтобы не взорваться. — Он убил Лейбу, потому что Лейба собирался говорить! Этот вор знал не меньше, а возможно, и больше, чем сам Лейба! Он был последним звеном, которое могло привести нас к тем, кто стоит за интендантом! А ты… ты его зарубил! Мы только что потеряли единственную нить. Что теперь, Ржевский⁈ Что теперь⁈

Глава 12

В караулке повисла мертвая тишина, которую нарушало лишь жадное потрескивание одинокой свечи и тяжелое, прерывистое дыхание гусар. Скажу честно, все мы пребывали в состоянии тихого офигевания из-за случившегося, но по разным причинам.

Мои гусары расстроились тем фактом, что я не оценил их героического рвения, в итоге которого у нас в наличие имелось два трупа. Два — потому что, если бы они обыскали этого урода с кистенем, все сложилось бы иначе. Соответственно смерть Лейбы тоже была на их совести.

Причина моего офигевания — тоже два трупа, но просто как факт. Я вообще-то к подобным сюжетам не привык. Мне вообще-то от одного только вида Лейбы, лежащего в луже собственной крови, и вора, который оказался проткнут саблей, как поросенок вертелом, становилось слегка не по себе. Не то, чтоб очень расстраивало, но и не радовало.

Драка — да. Мордобой — ок. Но убийство — это уже другая история. Даже из того расчета, что и Лейба, и мужик с кистенем были сволочами и преступниками.

Я в который раз с тоской посмотрел сначала на вора, лежащего в нескольких шагах от порога, потом на Лейбу. Оба — мертвы. И оба — на нашей совести.

Однако, мучаться нравственными угрызениями можно сколько угодно, это ничего не даст. Есть ещё третья сторона медали. Вот такая она у нас, медаль. Трехсторонняя. Это — сам факт случившегося происшествия. За него надо будет отчитаться, но я пока не понимаю, как. Думаю фраза:«Извините, мы там немного наследили» вряд ли послужит оправданием для начальства.

Оставалась крохотная надежда, что информацией обладали не только Лейба и вор, но и остальным тоже что-то известно.

Я подошел к оставшимся в живых мужикам. Все они сидели рядочком, прижавшись к стене. Их глаза метались от Ржевского с окровавленной саблей к трупам на полу, затем снова возвращались к поручику. И вот что любопытно. Во взглядах мужиков не было ни страха, ни отчаяния, только осторожная, звериная хитрость. Единственное, о чем они беспокоились — это не прилечь рядом с товарищами.

— Что ж, раз ваш приятель решил замолчать навечно, — голос мой звучал ровно, почти ласково, — может, вы будете сговорчивее? Кто вас нанял? Куда везли оружие?

Один из мужиков, широкоплечий, с обветренным лицом, лишь покачал головой.

— Ничего не знаем, ваше благородие. Мы люди простые, возчики. Наняли нас с подводами. Сказали, груз военный, тайный. Вот и везли. Куда — не наше дело. Куда прикажут, туда и едем.

Я присел на корточки перед ним, стараясь заглянуть ему прямо в глаза. Запахи пыли, крови и страха смешались в воздухе, обволакивая меня. Неееет… Боится все-таки. Боится… Чисто за свою шкуру. А значит, ни слова не скажет. Никто из них не скажет.

Они видели, как только что мужик с кистенем грохнул Лейбу, соответственно, прекрасно понимают, Сибирь где-то там, а люди, которые организовали закупку оружия — где-то здесь. Поэтому все особо говорливые до Сибири просто не доберутся. Их тут по-тихому прибьют, как и Лейбу. А Сибирь она что? Там тоже люди живут.

— Тайный груз, говоришь? И ты веришь, что за тайный груз вам платят столько, что вы готовы рисковать шеей, да? Ты думаешь, я поверю, что вы попались на такую удочку? — С напором продолжил я.

Мужик отвел взгляд и упрямо повторил:

— Честное слово, ваше благородие. Сказали, нажива будет хорошая. Вот и согласились. Дома жены сидят, детишки мал-мала меньше. Все голодные. Жрать просят.

Мужик завел песню, которую я без того мог пересказать наперед. Мы не сами, нас принудили. Вот в чем ее суть.

Его сообщники кивали, подтверждая каждое слово. В их глазах я прекрасно видел затаенную насмешку. Мол, давай барин, докажи обратное. А еще им нечего было терять. Лейба, единственный более-менее подходящий свидетель, мертв. Без Лейбы, без каких-либо документов, без других улик, мои слова ничего не стоили. Это было глухое дело. Я не мог заставить их говорить, не переступая черту, которую пока не готов пересечь. Чувствовал себя шахматистом, который только что потерял ферзя.

Наконец, причитания мужика пошли на убыль и окончательно затихли. Он заткнулся, глядя на меня страдательным взором. Я тоже молчал. Пытался найти выход из ситуации.

Первым тишину нарушил Ржевский. Он вздохнул тяжело и посмотрел на меня. Его лицо было мрачно-бледным, словно высеченным из камня.

— Это… это плохо кончится, Бестужев, — тихо, едва слышно, сказал он, чтоб наш разговор не расслышали воры. — Нужно немедленно докладывать. Ротмистру Бороздину или Чаадаеву. Объяснить всё, как было.

— Докладывать? — я горько усмехнулся, чувствуя, как желчь поднимается к горлу. — И что мы скажем, поручик? Что мы самовольно устроили засаду на воров? Что в ходе этой засады убили двоих, один из которых — чиновник интендантского ведомства? Финал предполагался совсем иным. Мы должны были выглядеть победителями, а не…

— Так ворьё же! — буркнул кто-то из гусар, перебив мои размышления.

— Ворьё — это когда разберутся. А разбираться будут долго… — протянул я.

Затем обвел взглядом лица своих товарищей. В их глазах читался вопрос: «Что теперь?»

— Пока будут выяснять, пройдут драгоценные часы. Встреча на рассвете! Изменники-шляхтичи, не дождавшись поймут, что дело провалилось, и скроются. Вся наша работа пойдёт прахом. Вы сами слышали, о чем начал говорить Лейба. Об измене. Понимаете, насколько велики ставки?

Я шагнул в центр комнаты. Голос мой окреп, а каждое слово чеканилось, отсекая сомнения.

— У нас есть только один выход, господа. Довести дело до конца. Мы должны захватить этих поляков. Сами. Захватить с поличным. Только, если привезем воров, и заказчиков, мы покажем, что действовали правильно.

Гусары молчали, переваривая мои слова. План был безумным. Это означало удвоить ставку, поставив на кон не только карьеру, но и жизнь.

— Чёрт с ним, граф прав! — неожиданно громко произнес Ржевский, а потом с глухим стуком ударил кулаком по своей же раскрытой ладони. — Если нас и судить, то за большую победу, а не за драку на складе! Я с тобой, Бестужев.

Поддержка поручика решила дело. Остальные гусары, один за другим, согласно закивали. В их глазах страх сменился решимостью и азартом, словно они уже видели себя героями, возвращающимися из дерзкого рейда.

— Хорошо, — кивнул я. — Но мы не можем ехать все. Кто-то должен остаться здесь. Охранять склад, пленных и… этих, — Я кивнул на тела.

В наступившей тишине стало ясно, что оставаться не хочет никто. Все рвались на захват. Там — героическая слава, тут — скучная рутина.

— Доверим выбор судьбе-злодейке, — Ржевский достал из кармана серебряный рубль. — Орёл — едет. Решка — остаётся.

Он подбросил монету. Орёл. Поручик ехал. Напряженная тишина повисла в караулке. Монета переходила из рук в руки. Кому-то везло, и он с облегчением выдыхал. Кто-то, увидев решку, мрачно отходил в сторону. Наконец, очередь дошла до меня. Я подбросил монету. Орёл. Я тоже ехал.

Не то, чтоб могло быть иначе. Естественно никто бы гусар одних, без контроля не отпустил. Я уже увидел, как они решают вопросы. Чуть что — сразу саблей махать. Но ради общего духа братства решит поддержать «монеточный» выбор.

Через пять минут у нас была ударная группа из шести человек, включая меня и Ржевского. Остальные, с видимым разочарованием, приняли свою участь и остались на охране.

— Накидывайте плащи поверх мундиров, — велел я. — Оружие спрятать. Мы не должны выглядеть как гусарский разъезд.

Мои товарищи послушно принялись маскироваться. В итоге, на сборы ушло еще около получаса и только после этого мы вышли из караулки.

В предрассветных сумерках нас ждали три трофейные телеги, брошенные ворами. Мы молча погрузились в них, прячась среди мешков и ящиков. Ящики, кстати, само собой, были пустыми. Это тоже мое решение. Рисковать, таская за собой оружие, — мысль нелепая. Не с нашим счастьем, как говорится. Потому, пока ударная группа готовилась к вылазке, остальные резво вытаскивали ружья и уносили их на склад.

Просто с пустыми руками к шляхтичам тоже не явишься. Глянут — телеги без груза, и все. Операция закончится, не успев начаться.

Закончив приготовления, наша ударная группа тихо выехала со складов. Мы двигались не как лихие гусары, а как простые возчики, стараясь не привлекать внимания в серой утренней дымке, по направлению к корчме «Под тремя соснами», чтобы устроить новую, ещё более опасную засаду.

В предрассветных сумерках корчма «Под тремя соснами» выглядела зловеще. Одинокое строение на отшибе у лесной дороги, с тусклым светом в паре окон. У коновязи я заметил несколько верховых лошадей — признак того, что гости внутри были не из простых. Собственно говоря, на другое и не рассчитывали.

— Пойду один, — тихо сказал я Ржевскому, когда мы слезли с телеги.

— С ума сошёл? — прошипел он, схватив меня за рукав. — Они тебя на ремни порежут. Ты что? Одному нельзя! Ты, корнет, конечно, удалой вояка, но тут ведь разговор состоится не с честным противником. Тут — подлые людишки и предатели.

— Нет, поручик. По-другому нельзя. Вдвоём мы будем выглядеть подозрительно. Они могут заподозрить. А если я один — так это посыльный. Поговорю, попытаюсь выманить их на улицу. Если через пятнадцать минут не выйду или будет шум — атакуйте.

Ржевский сжал зубы, но кивнул. Его взгляд был полон тревоги, однако он доверился моему решению.

Я запахнул плащ поглубже, затем решительно направился к двери. Толкнул ее, переступая порог и замер, чтоб оценить ситуацию. В ноздри тут же ударил тяжелый запах кислого пива, лука, немытых тел. Запах, наверное, привычный для любой корчмы, но сейчас казавшийся особенно тошнотворным.

Внутри, за большим столом, сидели семеро. Как я и ожидал, это была шляхта — гордые, холёные лица, дорогие кафтаны, у каждого на поясе сабля и пара пистолетов. Они пили вино и тихо переговаривались, но в их позах чувствовалось напряжение.

Один, самый молодой, нервно теребил ус, другой беспрестанно потирал рукоять своего пистолета, а третий, дородный мужчина с красным лицом, вдруг издал громкую, заливистую отрыжку, чем вызвал неодобрительные взгляды соседей.

Посторонних в корчме не наблюдалось. То есть присутствовали только поляки, и это значительно облегчало задачу. В случае заварушки, значит, не пострадает никто левый. Уже хорошо.

Я шагнул в центр зала, небрежно оглядываясь. В голове пронеслись кадры из «Крестного отца» — как там Майкл Корлеоне сидел, спокойный, будто сам дьявол. Или «Бригада» — там герои тоже умели держать лицо, когда ставки были высоки.

«Надо вести себя спокойно, уверенно, как будто я тут хозяин», — подумалось мне.

Затем, чтобы уж точно соответствовать образу, расслабленной походкой я приблизился к столу, за которым сидела шляхта.

Один из поляков смачно попыхивал длинной резной трубкой, пуская в потолок едкие клубы дыма. Я остановился прямо рядом с ним, пытаясь оценить, кто из них главный. Теоретически, вон тот, седовласый. Слишком уверенно смотрит на остальных, свысока.

— Доброго утра, панове, — сказал я.

Мой голос был спокоен, но внутри всё дрожало. Боялся ли я? Да черт его знает. Наверное, уже нет. Но вот очередных накладок сильно не хотелось.

Все семеро повернули головы в мою сторону. Разговоры смолкли. Седовласый поставил свой кубок на стол с глухим стуком.

Не дожидаясь приглашения, я плюхнулся на свободный стул напротив седовласого, демонстративно закинув ногу на ногу. При этом старался придерживать полы плаща так, чтоб не блеснуть своими гусарскими штанами.

— Ты кто такой? Мы ждём другого человека. — Голос седовласого был сух, как осенняя листва под ногами.

— Вместо него прислали меня. — спокойно ответил я.

Затем, потянувшись через стол, к полному изумлению шляхтича, который выпускал в потолок красивые колечки сизого дыма, выхватив у него из рук трубку. Сам не знаю, зачем. Наверное, чтоб моя нагловатость сбивала их с толку.

— От интенданта явился на встречу. Меня прислали, всё уладить

Седовласый прищурился. По-моему он не поверил.

— Говори толком! И где Лейба?

Я поднес трубку к губам. Затянувшись, попытался изобразить глубокую задумчивость, как в сериалах про криминальные элементы. Но табак оказался адски крепким, мои глаза тут же вылезли на лоб, легкие сжались, а изо рта вырвался не элегантный дымок, а скорее хриплый кашель. Я кое-как подавил его, хотя слезы уже выступили на глазах.

— Лейба сейчас занят по приказу нового начальства, — импровизировал я на ходу, — Товар же мы привезли, пройдёмте, панове, сами всё увидите.

Не давая полякам опомнится, я вскочил на ноги и направился к выходу, стараясь выглядеть максимально естественно. Хотя горло раздирало от желания закашляться. Чертов табак… Чертовы шляхтичи с их трубками. Понторезы…

Естественно, это была рискованная игра. Я рассчитывал выйти, подвести поляков к телегам, а уже потом подать сигнал, чтобы мои гусары застали их врасплох.

Возле самой двери остановился, обернулся к покупателям.

— Ну что вы, панове? Будем до завтрашнего утра сидеть? Пока лишние глаза не появятся? Если что-то не устраивает, так я сейчас соберусь да поеду обратно. Желающие на товар всегда найдутся.

Поляки, расценив мои слова, как сигнал к действию, поднялись и вышли следом за мной, внимательно осматриваясь по сторонам. Их лица выражали смесь подозрительности и легкого недоумения от моего странного поведения. По крайней мере, сбить их с толку я действительно смог.

Однако… Как только мы оказались возле подводы, жизнь снова совершила неимоверный кульбит.

— Засада! — закричал вдруг один из шляхтичей, указывая на гусара, который играл роль возчика.

Видимо, он неосторожно раскрыл плащ, и стали видны синие штаны с вензелями. Бедолага так старался изобразить крестьянина, что натянул свою маскировку чуть ли не до подбородка, но проклятые вензеля все равно выдали его с головой. Думаю, он до конца своих дней будет помнить этот нелепый промах.

Гусары, поняв, что их раскрыли, с азартным криком бросились в атаку. Схватка завязалась прямо во дворе. Это была не драка, а короткая, смертельная рубка. Ржевский со своей саблей носился как вихрь, сшибаясь с двумя шляхтичами одновременно. Остальные гусары, хоть и уступали полякам в качестве, брали яростью и слаженностью.

Трое шляхтичей были убиты в первые же минуты боя. Оставшиеся четверо, видя, что дело дрянь и они окружены, бросили оружие и сдались.

Во дворе воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием моих людей и хрипами раненых. Гусары были в эйфории.

— Видали⁈ Сделали их! — радостно кричал молодой корнет, его глаза сияли.

— Вот это по-нашему! — хохотал Ржевский, вытирая кровь с сабли.

Они были искренне рады. Они победили в настоящем бою, раскрыли заговор, захватили изменников. Для них это был чистый, незамутнённый триумф.

Седовласый лидер шляхтичей посмотрел на нас с нескрываемой ненавистью.

— Вы не туда влезли, господа, — прошипел он, сплюнув на землю. — Вас всех на виселицу отправят.

Мои товарищи лишь рассмеялись в ответ.

— Сначала тебя туда отправят, изменник! — крикнул Ржевский.

Я тоже улыбался, но улыбка была натянутой. Потому что на самом деле мне хотелось выйти в центр круга, образованного гусарами, поднять руки вверх и заорать прямо в небо:«Да вы, блин, издеваетесь, твою мать⁈»

Что за фанатичное желание кого-нибудь грохнуть? Реально. Нет, я все понимаю, завязалась схватка. Ну долбани ты соперника по голове той же саблей. Эфесом. Или возьми пистолет и двинь ему в лоб ручкой. Ударь по-простому, в морду, а потом за волосы и об колено. Сломай нос, лупани под дых. На кой хрен сразу тыкать саблями в живых людей⁈

Цель-то была совсем другая! Просто взять предателей с поличным. Нам необходимы эти шляхтичи в полном составе.

Но! Благодаря моим слишком бравым товарищам, по факту мы имеем очень сильно усугубившуюся задницу. Причём, только я в полной мере осознаю всю катастрофичность нашего положения.

Трупы. Три трупа знатных дворян. Это тебе не обычные мужики-крестьяне, это — элита. А мы грохнули их без приказа.

Кроме того в моей голове крутилось вот что. На хрена я вообще полез в эту историю? Зачем мне нужен был этот геморрой? Хотел как лучше. Типа воров поймать сначала, а потом — предателей. Поиграл, блин, в детектива. Теперь замудохаешься расхлебывать. Мы, конечно, шляхтичей повязали, это да. Но вот смерть их товарищей может повлечь за собой очень серьёзные проблемы.

— Господа, тихо! — скомандовал я. — Дело ещё не закончено.— Грузите пленных и… этих, — я кивнул в сторону убитых, — на телеги. Живо. Нужно немедленно ехать к полковнику Давыдову. Такой улов мы только ему можем доставить.

Гусары бодро кинулись выполнять мой приказ. Я смотрел за ними со стороны и, честно говоря, меня терзали очень смутные сомнения. Если говорить более точно, предчувствие тихонечко начинало намекать на серьёзные проблемы.

Глава 13

Через десять минут наша кавалькада, состоящая из телег, гружёных пленными шляхтичами и их невезучими мёртвыми товарищами, торжественно покатилась в сторону Вильно. Слава богу, на улице еще не до конца рассвело. Не хотелось бы, чтоб эта процессия попалась кому-то на глаза прежде, чем я поговорю с Давыдовым.

Почему именно с ним? Да потому что ни Браздин, ни Чаадаев не станут меня даже слушать. У этих товарищей к корнету Бестужеву отношение определенное. Они уже составили обо мне некоторое мнение и оно, мягко говоря, ни разу не положительное.

К тому же вопрос касается фактически государственной безопасности. Тут надо действовать решительно и бить наверняка.

Гусары, как обычно, весело смеялись, обмениваясь впечатлениями о том, кто кого круче рубанул и как позорно враги были вынуждены сдаться. Ну, им-то хорошо, они ехали докладывать полковнику Давыдову о своём «великом подвиге». А я? Я ехал получать по заслугам. И не факт, что это будут медали.

Так-то всё вроде бы хорошо. Мы, по сути, раскрыли заговор и арестовали предателей-поляков. Однако три мёртвых шляхтича делали всю картину менее радостной.

Ну и ещё, честно говоря, меня напрягала та спокойная уверенность, в которой пребывал седовласый. Он словно очень хорошо понимал, что им абсолютно ничего не будет. На дурака поляк не похож, а значит, для подобной уверенности у него должны быть основания.

По предрассветным улицам города мы неслись так, будто везли новость о конце света. Телеги громыхали колёсами по брусчатке, грозя не доехать до финальной точки. На подобные гонки они явно не были рассчитаны.

Нашей целью был дом полковника Давыдова. К счастью, где живёт командир полка, знал Ржевский. Он и указал дорогу. Мы подъехали прямиком к забору, окружавшему двор, и я велел гусарам ждать, оставив напоследок важное указание:

— До моего возвращения, Христом богом прошу, не убейте больше никого. Вообще никого.

Они посмотрели на меня с обидой. Мол, корнет, что ж вы нас так…Мы если кого и убьем, то исключительно ради России-матушки.

— Не переживайте, граф. — Успокоил меня один из гусар. — Все хорошо.

А я как раз переживал. Очень. Стоит отвернуться, эти бравые вояки уже кого-нибудь грохнули. Не зря кто-то там говорил, что настоящий гусар не доживёт до тридцати пяти лет. Ясное дело! Их же медом не корми, дай какой-нибудь замес организовать.

Я кивнул Ржевскому в сторону дома, намекая, что пора идти. Или за славой или… О втором варианте думать не хотелось. Надеюсь, моё предчувствие в этот раз подведёт.

Мы с поручиком забежали во двор, напугав своим появлением караульного. Он вскинулся, намереваясь то ли спросить пароль, то ли перегородить путь, но наш вид, похоже, дал ему понять — случилось что-то серьезное.

Я и Ржевский сразу, сходу, взлетели на крыльцо, затем решительно постучали в дубовую крепкую дверь. Не вдвоем, конечно. Если говорить более точно, я постучал.

Удары эхом разнеслись по сонному двору. Главное, чтобы полковник не послал нас куда подальше. Время, конечно, раннее, но тянуть нельзя. Поэтому я и решил рискнуть. К тому же, доложить надо было в обход Браздина. Надеюсь, важность информации сможет оправдать тот факт, что мы прыгнули через голову. Даже через две головы. Чаадаев тоже остался в стороне.

На пороге возник заспанный денщик. Увидев двух взъерошенных офицеров, он испуганно моргнул. В принципе, понять его можно. Выглядели мы, мягко говоря, не очень презентабельно. Мундиры в пыли и в крови, у Ржевского оторвана пара пуговиц.

— Полковника Давыдова. Немедленно. Дело государственной важности, — отчеканил я.

Денщик замялся. Судя по выражению его лица, он узнал и меня, и Ржевского. А судя по выражению взгляда, он твёрдо был уверен, что от нас двоих ничего хорошего ждать не приходится. У Ржевского в полку имелась репутация задиры и любителя приключений. У меня… Тут всё ясно. Ничего нового. Соответственно, денщик предполагал, что по нашей вине ему может прилететь нагоняй.

— Ночь на дворе! Его превосходительство почивают! Никак невозможно… — пролепетал он, пытаясь изобразить стойкость и твёрдость духа.

— Какая ночь, любезный. Рассвело! — Ржевский широким жестом указал на розовеющее небо.

— Всё равно. — Упёрся денщик. — Значит, утро. Но его благородие спит. Не вижу причин, чтоб будить его. Сообщите о вашем деле, и я передам всё.

Честно говоря, я не планировал вести себя по-хамски или грубить. Просто… Это был весьма тяжёлый день и ещё более тяжёлая ночь. Я очень, очень задолбался! Поэтому отступать из-за упрямства денщика не планировал. Надо будет прорываться с боем — не вопрос. Другого варианта всё равно нет. Доложить Браздину я не могу. Тот, пользуясь ситуацией, сто процентов либо заберёт все лавры себе, если руководство будет благосклонно, либо свалит всю вину на нас, если полетят головы.

В общем, я решил сделать диалог более убедительным и молча извлёк из-за пояса пистоль. Денщик икнул, затем попятился. Наверное, вид у меня был не совсем адекватный. Думаю, я вполне сейчас напоминал слегка психованного человека да ещё и с оружием в руках.

— У тебя десять секунд, любезный, — процедил я, приблизив ствол к перепуганному лицу денщика. — Через десять секунд я выстрелю в эту дверь. А потом, возможно, в тебя. Потому как ты своей дуростью мешаешь очень важному делу. Мою репутацию знаешь? Стреляю я погано. Если что, даже не убью с первого раза. Придется дырявить тебя многократно. Хочешь быть похожим на сито? Думаю, нет. А теперь беги. Буди полковника.

Денщик развернулся и, спотыкаясь, бросился вглубь дома. Мы с Ржевским замерли на пороге, ожидая появления Давыдова.

Прошла, кажется, целая вечность, или просто мои внутренние часы сбились из-за усталости. Ржевский тоже нервничал, ему, видимо, передалось мое состояние. Он переминался с ноги на ногу и тяжело вздыхал.

Наконец, в прихожей снова послышались тяжёлые шаги, которые сопровождало недовольное бормотание. Дверь распахнулась настежь. На пороге возник сам полковник Давыдов.

Я, конечно, не знал его в лицо, но, думаю, вряд ли денщик рискнул позвать кого-нибудь другого. Заспанный, в наспех накинутом халате поверх белья, он был красен от гнева. Его взгляд метнулся от моей персоны к Ржевскому, затем снова переключился на меня. Ох, чувствую, сейчас будет эпический разнос…

— Бестужев⁈ Ржевский⁈ — взревел он. — Вы оба в своем уме⁈ Какого черта происходит⁈ Врываться вот так, беспардонно… Это что, не могло до утра подождать⁈ И вообще…

Я шагнул вперёд, глядя полковнику прямо в глаза. Нужно было прервать его гневный монолог, но так, чтобы он меня не пристрелил на месте за нарушение субординации.

— Никак нет, господин полковник. Не могло ждать, — твёрдо произнёс я. — Мы вскрыли заговор. Государственная измена.

Слово «измена» подействовало на Давыдова, как ушат ледяной воды. Сонливость и ярость с его лица моментально исчезли, сменившись острой, хищной сосредоточенностью.

— Слушаю. — Коротко бросил полковник.

— Ребята, завози! — громко крикнул я гусарам, которые вместе с телегами оставались за забором.

Буквально через пару минут во двор дома полковника въехала подвода с четырьмя связанными шляхтичами и тремя мёртвыми. Давыдов обвёл взглядом пленных поляков, задержался на трупах, а затем жестом указал мне и Ржевскому на дверь.

— В дом. Живо. Будете докладывать.

Наконец-то. Хоть какой-то прогресс.

В кабинете полковника, при свете двух свечей, я, стараясь говорить чётко и по-военному кратко, доложил обо всём, что произошло. Хотя, скрывать не буду, хотелось добавить пару смачных деталей для драматизма. Но… Ситуация к тому не располагала. Да и потом драматизма и без того хоть отбавляй, на десятерых полковников хватит.

В итоге, рассказал всё от начала до конца: про идиотский приказ Чаадаева, а я его до сих пор считал идиотским, про обе засады, про бой и захват преступников.

Давыдов слушал молча, его лицо каменело с каждым моим словом. Когда я закончил, он долго смотрел куда-то в одну точку, потом перевёл на меня тяжёлый, пронзительный взгляд. И в этом взгляде не было ни капли благодарности. Только мрачная, суровая решимость.

Ну, конечно, кто бы сомневался. Приблизительно такой реакции я и ждал. По сути полковник только что получил новости, одна лучше другой. Интендант — сволочь продажная, помощник интенданта — тоже сволочь, но уже мёртвая, шляхта за спиной у императора готовит отряды для встречи Наполеона. Ну и ещё плюсом три трупа польских дворян. Ситуация просто огонь.

— Вы самовольно устроили две засады, заподозрив воровство. С боем и убитыми. Причём один из них — чиновник интендантского ведомства. Вы напали на шляхтичей. Часть убили, часть привезли сюда, — медленно начал Давыдов.

Честно говоря, мне показалось, что фоном к его словам шёл звук, похожий на зубовный скрежет. Соглашусь, в исполнении полковника история выглядела несколько иначе. Она прямо погано выглядела.

— Да, господин полковник, — отчеканил я, хотя имелось сильное желание сказать обратное.

— Вы понимаете, корнет, что я должен немедленно отдать вас обоих под трибунал за самоуправство⁈ — поинтересовался Давыдов таким же спокойным тоном.

— Понимаю. Но в этой ситуации я думал о последствиях промедления, господин полковник. Нужно было действовать быстро и решительно. К сожалению, Лейба не успел рассказать нам всё. Только об участии интенданта, о заговоре шляхтичей. Встреча была назначена на рассвете. Промедление грозило тем, что мы могли их упустить.

Давыдов встал и прошёлся по кабинету.

— Дерзость… неслыханная дерзость, — пробормотал он. Затем резко остановился и посмотрел на меня. В его глазах блеснуло нечто похожее на суровое одобрение. Вот это поворот! — Однако, чёрт вас дери, Бестужев, пожалуй, я сам поступил бы так же. Но… Радоваться рано… Я обязан немедленно доложить… — полковник запнулся, его лицо скривилось, будто он съел целый лимон. — Военному министру. Князю Барклаю-де-Толли.

Мой мозг лихорадочно заработал. Барклай-де-Толли… Если мне не изменяет память школьных уроков, этого товарища сильно все не любили. Он — типа главный оппонент Кутузова. А Давыдов, судя по выражению лица, явно на стороне Михаила Илларионовича. Полковник, похоже, не любит военного министра, как и все остальные. Уверен, его коробит сам факт, что он вынужден отдать плоды нашей возможной победы прямо в руки враждебной «партии».

— Хорошо, — Давыдов решительно вздохнул. — Прежде чем мы предпримем хоть один шаг, я хочу сам взглянуть на этих… изменников. И на убитых. Ведите.

Мы вышли во двор. Предрассветный сумрак погружал всё в серые тона. Мои гусары стояли наготове, окружив пленных. На двух телегах под рогожей по-прежнему угадывались три трупа. Не то, чтоб я надеялся, будто за время отсутствия они испарятся, но лишний раз видеть итог своих действий было немного не по себе.

Заметив полковника, гусары вытянулись в струнку. Давыдов медленно подошёл к связанным шляхтичам.

Надо отметить, даже в своём плачевном положении они держались с вызывающей надменностью. Это плохо… Либо поляки слишком уверены в себе, либо слишком уверены в том, что им помогут.

— Пан Радзивилл? — спросил Давыдов седовласого лидера.

Тот гордо вскинул подбородок и одарил полковника таким взглядом, будто перед ним не командир гусарского полка, а обычный крестьянский мужик.

— Я не Радзивилл. Но это ничего не решает. Требую, чтобы вы немедленно освободили нас и арестовали этих разбойников! — Седовласый метнул в мою сторону гневный взгляд.

Давыдов нахмурился.

— Разбойников? Вы говорите, да не заговаривайтесь. Напомню, вас обвиняют в государственной измене.

Поляк громко, презрительно рассмеялся. Прямо в лицо полковнику. Наглости его, конечно, можно позавидовать.

— Измене⁈ Полковник, это вы сейчас ответите за разбой! Мы, шляхтичи, мирно проводили время в корчме, когда на нас без всякой причины налетела пьяная орда ваших вояк! — седовласый кивнул на моих гусар. — Они ворвались, начали драку, убили троих наших товарищей, а нас связали, как простолюдинов!

Ржевский, стоявший рядом, побагровел от ярости. Он был готов ринуться в бой.

— Да как ты смеешь, предательская собака⁈ — Выкрикнул поручик, хватаясь за саблю.

Я напрягся. Не хватало, чтоб Ржевский прямо на глазах полковника что-нибудь исполнил.

— Молчать, поручик! — рявкнул Давыдов, даже не обернувшись. Взгляд его внимательно изучал седого.

Этот сукин сын, имею в виду поляка, почувствовав преимущество, продолжил ещё более нагло:

— Мы — дворяне, подданные его величества! А это — пьяные гусары, устроившие резню! Мы будем жаловаться на ваше самоуправство Императору! И он выслушает нас, а не шайку пьяных убийц!

Слова поляка повисли в воздухе, тяжёлые и опасные. Ситуация мгновенно перевернулась. Теперь это было не просто разоблачение заговора. Это было слово русских гусар против слова польских шляхтичей. И без неопровержимых доказательств вообще неясно, кому поверит высшее начальство. По сути, мы только что сменили статус «героев» на звание «потенциальных преступников». Зашибись!

Давыдов медленно повернулся ко мне. Лицо его было похоже на гранитную маску, но в глазах полковника я увидел холодную ярость и… долю сомнения. С одной стороны, он, конечно, взбесился из-за седовласого, посмевшего называть гусар бандитами. С другой — Давыдов понимал, чем чревата ситуация, если и правда произошла ошибка.

Наступила тишина. Полковник медленно обвёл взглядом поляков, моих гусар, затем снова посмотрел на меня. Он выглядел так, будто решал, кого первым отправить в петлю. И я туда точно не хотел.

В этот момент в мою голову даже закралась мыслишка. Может, зря не дал гусарам прирезать всех заговорщиков? Да, жестоко, но зато сейчас не пришлось бы стоять перед Давыдовым и думать, чем закончится это дело.

— Я… я должен разобраться, — наконец произнёс Давыдов глухо, словно каждое слово давалось ему с трудом. — Немедленно. Случившиеся слишком серьёзно. Слова шляхты против вашего… доклада.

Я напрягся. «Разобраться» — это всегда плохо. Это значит волокита, бумаги, допросы, и никакого быстрого решения. А у нас времени нет. Так-то остался ещё тот же интендант. Сейчас до него дойдёт информация о случившемся, и всё. Он хвосты быстро подчистит, свалит всё на Лейбу, один хрен тот помер, и выйдет сухим из воды. Да и с Радзивиллом этим дурацким вопрос до конца не решён. Он ведь главный заговорщик. А мы до сих пор даже не знаем, кто он такой вообще.

— Господин полковник, у нас есть… — попытался я снова высказаться, но Давыдов лишь отмахнулся.

— Корнет, вы уже все сказали, — перебил он меня.

Затем повернулся к опешившему денщику, который всё ещё стоял неподалёку, словно вросший в землю столб, и, нахмурившись, отдал приказ:

— Живо сюда караул и Браздина! Немедленно!

Денщик вышел из ступора и пулей вылетел прочь, бормоча что-то типа «сейчас, ваше превосходительство», «конечно, ваше превосходительство».

Поляки, поняв, что их ни кто не спешит арестовывать, расправили плечи. Сволочи… А потом начали возмущенно кудахтать, снова требуя наказания для «зарвавшихся» гусар, но Давыдов так на них глянул, что даже седовласый предпочел заткнуться.

Полковник вновь подошел к телегам, осмотрел мертвых и тихонько принялся расспрашивать остальных гусар. Тех, которые участвовали в нашей операции по захвату предателей. Так понимаю, Давыдов хотел послушать, что скажут единственные свидетели случившегося с нашей стороны.

Мы с Ржевским молча переглянулись. И он, и я понимали, разбирательства могут прийти не к самому лучшему результату, но нам ничего не оставалось кроме как ждать.

Буквально через пять минут появился караул, состоящий из четырех рядовых гусар и корнета. Следом за ними топал Браздин. Лицо его выглядело не очень довольным, а стоило ротмистру увидеть меня вместе с Ржевским, так его вообще перекосило.

Давыдов тут же начал что-то выговаривать Браздину, тихо и зло. Я очень старался услышать, что именно, мне кажется, у меня даже уши, как локаторы шевелились туда-сюда, однако ни черта не вышло.

— На гауптвахту! — рявкнул Давыдов в конце своей речи.

— Но… господин полковник, у нас тут нет гаупвахты, — растерялся Браздин.

— Да какое мне до этого дело, есть или нет? Найди! Но что бы они все сидели на гаупвахте.

— Есть! — вытянулся в струнку Браздин.

— А Этих… панов, — Давыдов процедил слово «панов» с неприкрытым отвращением, — разместить в доме при комендатуре. Обеспечить им все условия, соответствующие их положению. Вино, тёплые одеяла, чистое бельё. И приставить усиленную охрану. Никаких вольностей, но и никаких притеснений. Они гости. Пока.

Браздин кивнул, затем повернулся к нам и посмотрел таким раздраженным взглядом, что мы с Ржевским, не дожидаясь приказа, тут же подскочили к ротмтстру. Остальные гусары сделали то же самое.

— Пойдемте! — Рявкнул Браздин, и повел нас в сторону, известную только ему.

Глава 14

Мы шли по предрассветным, пустым улицам города молча. Говорить не хотелось ни о чем вообще. Особенно мне. Я ужасно вымотался.

Ротмистр Браздин, злой, невыспавшийся, то и дело зевал и раздраженно косился в нашу сторону, но тоже молчал. Мне кажется, набирался сил, чтоб высказать все разом. Ну или опасался, что начав разговор не выдержит и тоже кого-нибудь убьет. Например нас с Ржевским. А боюсь, еще парочка трупов окончательно выведут Давыдова из себя.

Ротмистр вел наш маленький отряд вперед, но мы пока не понимали, куда именно. Нет, в общем плане все очевидно — на гауптфахту. Однако чисто физически совершенно не понятно, где она и как выглядит. Никогда так долго не ходил под арест. Я вообще туда никогда не ходил.

Пожалуй, только в этом столетии с его дворянскими кодексами и этикетами возможно, чтоб провинившиеся реально сами шли за решетку, пусть даже условную, не помышляя о побеге. Однако ни одному из гусар это даже в голову не приходило.

А вот я, скрывать не буду, грешным делом подумал, не сделать ли мне ноги? Но… В следующую секунду появилась крайне удивительная мысль. Я решил, что это непорядочно. Непорядочно! Пожалуй в прошлой своей жизни я слово «непорядочно» слышал только на уроках литературы и вообще ни о чем подобном не размышлял. Жизнь в теле графа, похоже, начала вносить некоторые коррективы в мои внутренние приоритеты.

Настроение было паршивым. Азарт боя и триумф победы улетучились, оставив после себя лишь горькое послевкусие неопределенности. Мои товарищи, еще час назад гордо именовавшие себя победителями, теперь брели понуро опустив головы.

Мы прошли пару улиц в полной тишине, когда Браздин резко свернул в глухой, безлюдный переулок и остановился. Гусары, естественно, тоже замерли рядом с ротмистром.

— Та-а-а-ак…— протянул он, смерив нас тяжелым, изучающим взглядом. Затем этот его взгляд переместился конкретно на меня, но в итоге прозвучало все-таки две фамилии. — Бестужев! Ржевский!

— Господин ротмистр! — рявкнули мы с поручиком одновременно.

Видимо, вышло слишком громко или неуместно браво, потому что лицо Браздина слегка дернулось и сморщилось, будто он собирался заплакать или готовился плюнуть в нас обоих.

— А теперь, черт с вами, рассказывайте. Оба. Что вы опять натворили? Только по-честному. Без утайки. Полковник был в ярости. Я должен знать, что случилось. В детали меня не посветили, хотелось бы услышать их от вас.

Мы с Ржевским переглянулись. Вообще, я Браздину по-прежнему не особо доверял. Запомнилась та ситуация на маневрах, когда ему не понравилось мое вмешательство в разговор с Уваровым. Однако, в данном случае он, наверное, прав. Как ни крути, наш эскадрон находится в его подчинении, а значит, отдуваться ему придется вместе с нами. Лучше, чтоб Браздин владел информацией.

— Господин ротмистр… — Начал было Ржевский.

— Нет. — Перебил тот поручика, качнув головой. — Пусть Бестужев расскажет лучше. У вас, Ржевский, сейчас непременно появятся всякие образные сравнения и желание приукрасить случившееся. Количество врагов возрастет в два раза, а главным действующим лицом станете вы. Корнет, начинайте. Слушаю.

Я кивнул и начал говорить. Рассказал все, как есть, без утайки. Про приказ Чаадаева, про подозрительного Лейбу, про тайник в стене и подкоп. Про нашу первую засаду и убийство вора, который заставил Лейбу замолчать навечно. Про отчаянное решение идти на перехват самим, без приказа. Про жестокий бой в корчме, убитых шляхтичей и раскрытый заговор.

Бороздин слушал, не перебивая. Его лицо становилось все более серьезным, хмурым. Когда мы закончили, он долго молчал, обдумывая услышанное.

— Вы поступили как самовольные, безрассудные юнцы, — наконец произнес ротмистр и в его голосе не было злости, только тяжелая усталость. Он посмотрел на каждого из нас. — Надо было хоть кого-то с докладом отправить. Однако… Пожалуй, я должен признать, что вы действовали из лучших побуждений. Выполнили свой долг — стеречь покой империи!

Мне кажется, в этот момент моя челюсть опустилась вниз, а рот слегка приоткрылся от изумления. Честно говоря, не ожидал от него подобных слов. Вообще.

— Приказ полковника — взять вас арест. И этот приказ будет исполнен. — Продолжил Браздин. — Но я буду лично ходатайствовать за вас. За каждого. Возьму часть вины на себя. Врочем, нет… Тут, наверное, вся вина на мне. Не доглядел, упустил… Однако, братцы, иначе нельзя. Мы лейб-гвардейский полк. Вот!

Ротмистр вытянул руку вперед, сжал пальцы в кулак и тряхнул им прямо перед нашими носами, наверное, чтоб мы точно поняли серьезность его намерений, затем повернулся и снова двинулся вперед, коротко бросив через плечо:

— За мной!

— Господин ротмистр, мой конь остался возле дома Давыдова, вы уж позаботьтесь о нем. Негоже его там бросать, — выдал я вдруг.

Сам от себя не ожидал, если честно. Какая мне разница, что с конем, когда сам пока еще в подвешенном состоянии. Однако, и это реально удивляет, меня волновала судьба Грома.

— Хорошо, — Кивнул Браздин, не оборачиваясь.

Мы прошли еще пару десятков метров и я, наконец, увидел место нашего будущего заключения. Так как официальной гауптвахты не было, не успели еще обзавестись, ротмистр привел нас на задворки какой-то усадьбы, к простому деревянному сараю, от которого несло прелым сеном и куриным пометом.

— Прибыли, господа, — мрачно объявил он.

— Это что за курятник⁈ — первым взорвался Ржевский. — Мы офицеры, и дворяне!

— Я не буду сидеть в этом хлеву! — поддержал его один из гусар.

Судя по всему, мои товарищи приготовились спорить, возмущаться, требовать уважения.

Но лично мне, к примеру, было уже на все плевать. Я смертельно устал. От напряжения, от интриг, от драк, от крови.

— Да прекратите, господа! –перебил я спорящих товарищей. — Какая, к дьяволу, разница⁈ Сараи, куры, гуси… Поляки!

Затем без малейших сомнений шагнул в темный проем «гауптфахты», нашел в углу охапку старого, но, к счастью, сухого сена, бросил на него свой плащ и, не говоря больше ни слова, рухнул на импровизированное ложе.

Мой поступок произвел на гусар бо́льшее впечатление, чем любой приказ. Они замолчали, прекратив свой импровизированный митинг.

— Дайте слово дворянина, что не сбежите, — тихо, но властно сказал Бороздин, глядя на Ржевского.

Видимо, от поручика точно можно было ожидать подобных выкрутасов.

— Даем слово, господин ротмистр, — так же тихо ответил поручик.

Это все я слышал уже проваливаясь в сон.

Проснулся через несколько часов, от гула голосов и яркого солнечного света, который наглыми полосами бил сквозь щели в стенах сарая. Судя по высоте солнца, время близилось к полудню. В теле ощущалась приятная пустота — напряжение прошедшей ночи исчезло, оставив после себя лишь глубокую, целительную усталость.

Я сел и огляделся по сторонам. Рядом, свернувшись на сене, спал Ржевский. Другие участники нашего ночного рейда устроились неподалеку, тихо переговариваясь. Однако что-то было не так. Через пару минут стало понятно, что именно. Людей в сарае оказалось больше, чем должно быть.

— Алексин? — удивленно произнес я, узнав в одном из новоприбывших молодого корнета, который оставался на охране складов. — Какого черта ты здесь?

Алексин, услышав мой вопрос, поднялся с места, подошел ближе и плюхнулся рядом.

— С пробуждением, корнет! Мы теперь все здесь! Утром явился сам поручик Чаадаев с караулом. Сменили нас, а нам объявили, что мы проявили «самоуправство», и теперь отправляемся под арест. Затем нас привели сюда.

Он говорил это не с обидой, а с какой-то мальчишеской гордостью. Видимо, юному Алексину наше заточение казалось вполне достойным фактом биографии.

— Но это еще не все, граф! Вы не представляете, что в полку творится! Мы — герои! Весь полк только об этом говорит! И Как вы вшестером семерых вооруженных до зубов поляков побили!

В общем, это, конечно, и смех, и грех. За какие-то несколько часов наша импровизированная гауптвахта превратилась в самое популярное место. К щелям в стене сарая то и дело подходили сослуживцы.

— Бестужев! Ржевский! Алексин! Марцевич! Держитесь, орлы! — Бодро вещал кто-то снаружи.

— Граф, наше почтение! Устроили вы им взбучку! — донеслось с другой стороны.

Я сел, прислонился к теплой от солнца стене и усмехнулся. Ситуация, конечно, слегка абсурдная. Мы под арестом, нам грозит трибунал, но в глазах всего полка наша компания стала героями.

Сидеть быстро надоело. Я решил встать, выйти на улицу и размять ноги. Бежать, естественно, никуда не собирался — слово офицера есть слово офицера. Просто хотелось подышать свежим воздухом.

Я вышел из сарая и принялся не спеша прогуливался по задворкам усадьбы. В этот момент вдруг откуда-то со стороны раздались тихие, неуверенные звуки гитары, и почти сразу из-за угла, с инструментом наперевес, появился корнет Орлов.

Он остановился в нескольких шагах от меня. На его лице была странная, кривая ухмылка. Орлов выглядел так, будто готовился к представлению.

— Граф, — произнес этот бесячий тип с преувеличенной вежливостью. — Я пришел исполнить свой долг чести. За мной, знаете, остался должок. А я страсть как не люблю иметь долги.

Не дожидаясь ответа, он ударил по струнам и затянул тонким, нарочито пафосным голосом, глядя куда-то поверх моей головы:

— О, Бестужев, наш герой, наш Ахилл! — Ты врагов не саблей, а умом сразил! — Словно лев, ты ринулся в неравный бой, — И теперь гордится полк тобой!

Это было не восхваление. Это было издевательство. Он пел громко, фальшиво, вкладывая в каждое слово столько приторного пафоса, что меня начало подташнивать. Он не просто исполнял условие нашей дуэли — он превратил его в фарс, в насмешку, выставляя меня не героем, а персонажем глупой, ярмарочной песни. Он пытался унизить меня моим же оружием — иронией.

Я молча смотрел на него. Его ухмылка становилась все шире. Орлов ждал моей реакции: гнева, возмущения. Но я просто стоял, слушая его выступление с абсолютно непроницаемым лицом. Когда он закончил свой куплет и с театральным поклоном замолчал, я медленно, очень медленно ему поаплодировал.

— Браво, корнет, — мой голос звучал абсолютно спокойно, — Прекрасное исполнение. Но рифма «Ахилл — сразил» несколько хромает. Простовата. Уровень деревенского скомороха. Поработайте над этим. Жду вас завтра. С новой одой. Надеюсь, вы не скатитесь до «любовь-кровь» или «глаза-слеза». Все-таки от человека с вашими амбициями и вашими талантами хотелось бы чего-то бо́льшего.

Я развернулся и, не оборачиваясь, пошел обратно к сараю, оставив опешившего Орлова одного с его гитарой и кривой ухмылкой, которая медленно сползала с лица поручика.

Прошло несколько часов, и в нашем сарае-гауптвахте начала расти отчаянная скука. Первоначальный ажиотаж, как и приток «сочувствующих» схлынул. Весь полк отправился на обед, а мы остались наедине с пылью и запахом прелого сена.

Ржевский сначала пытался поддерживать боевой дух, предлагая играть в кости, но азарт быстро угас. Без вина и денег игра казалась пресной. Затем кто-то затянул унылую песню о разлуке, но и она оборвалась на втором куплете.

— Скука смертная, господа, — протянул корнет Алексин, лениво ковыряя сапогом пол. — Хоть бы в карты перекинуться, да и тех нет.

— А давайте истории травить, — неожиданно предложил Ржевский. — У каждого, поди, есть что рассказать. Про первую дуэль, про первую любовь… или про первую порку.

Идея была встречена с энтузиазмом. Гусары, рассевшись в кружок на сене, принялись рассказывать байки: смешные, хвастливые, иногда грустные. Я слушал их вполуха, с удивлением отмечая, что эти молодые, отчаянные ребята, готовые рубить врага направо и налево, в своих рассказах выглялели обычными парнями, которые тосковали по дому, влюблялись в недоступных красавиц и боялись гнева отцов.

В разгар очередного повествования, дверь сарая скрипнула. На пороге появился Прошка с большой корзиной, от которой шел восхитительный запах свежей выпечки.

— Батюшка! Петр Алексеевич! — слуга, как всегда, сиял от восторга. Он буквально вбежал в сарай, едва не подпрыгивая от нетерпения на месте, — Мы вам тут обед принесли! Антонина Мирофановна лично распорядились! Говорят, герои должны быть сыты!

Следом, не останавливаясь, он принялся доставать из корзины пироги, жареную курицу и бутыль с квасом. Гусары оживились. Хороший обед всегда вызывает у них приступ бодрости, я уже заметил.

Я не успел удивится, что Прошка явился один, как тут же в сарай, тяжело вздыхая, вошел Захар. Он окинул нашу компанию горестным взглядом и всплеснул руками.

— Ох, беда-то какая, беда, — заныл мой дедок привычным, страдальческим тоном. — Сидят соколики ясные в курятнике, как разбойники. А ведь говорил я, батюшка, не связывайтесь вы с этими дуэлями, не доводят они до добра! Теперь что будет? Трибунал! Сибирь! А то и хуже… Отца вашего, графа Алексея Кирилловича, жаль. Какой удар для него, какой позор…

— Да что вы каркаете, Захар Семеныч! — возмущенно перебил его Прошка, протягивая мне самый румяный пирог. — Наш барин — герой! Он изменников поймал! Весь полк об этом судачит! Его награждать надобно, а не в сарае держать!

— Герой… — проворчал Захар, качая головой. — Героев, бывает, и на эшафот отправляют за самоуправство. Ох, чует мое сердце, не к добру все это, не к добру…

Я никак не стал комментировать слова Захара. Взял пирог, отломил кусок и молча протянул Ржевскому. При этом слушал привычные причитания Захара, которые перебивали восторги Прошки, и думал о том, что эта парочка — как два ангела на моих плечах. Один — ангел-хранитель, вечно пытающийся уберечь любимого барина. Другой — ангел-фанат, безоговорочно верящий в своего кумира. И, черт побери, в моем новом абсурдном мире мне, кажется, были нужны они оба.

Мы быстро расправились со скромным обедом. Еда на свежем воздухе, даже такая простая, показалась невероятно вкусной. Но, как только последний кусок был съеден, на нашу компанию снова начала опускаться гнетущая скука. Мы по-прежнему были заперты в пыльном сарае и это угнетало ужасно. Пожалуй, соглашусь, гусарская жизнь вырабатывает странную тягу к авантюрным приключениям. Наверное, это идёт в комплекте.

Один из офицеров, сытый и довольный, достал трубку, набил ее табаком и, раскурив, с блаженством выпустил в потолок облако дыма.

— Эх, хорошо посидели, братцы… — протянул он. — Сейчас бы еще в баньку, с веничком, да чтоб парком обдало… вот это была бы жизнь!

— В баньку! Точно! — с восторгом подхватил Ржевский. — Вот бы сейчас косточки распарить!

Все дружно и одобрительно загудели. Но молодой корнет Алексин тут же осадил товарищей:

— Остыньте, господа. Мы на гауптвахте. И мы дали слово ротмистру, что не сбежим.

Настроение снова начало портиться. Все замолчали, с тоской представляя себе парную и березовые веники. Я, если честно, ничего не представлял, мое недоверие к местным баням никуда не делось. А вот развлечься… Развлечься хотелось просто до одури.

Ну и конечно именно я понял, как это можно устроить.

— Господа, — сказал я, расплываясь довольной, хитрой улыбкой. Все взгляды обратились ко мне. — Кажется, есть мысль, как нам посетить баню, не нарушая слова чести.

Ржевский с недоверчивым любопытством поднял брови, ожидая продолжения.

— Как это, черт побери, Бестужев? — Спросил он.

Один из гусар, наоборот, с опаской отодвинулся, пробормотав себе под нос:

— Ох, не к добру эти его идеи… К черту, к черту…

Глава 15

Я не стал сразу разъяснять товарищам суть своей идеи. Чтоб они раньше времени ее не запороли или чрезмерной радостью, или сомнениями, которые у них могут появиться.

Я подошел к гусару с трубкой и с улыбкой протянул руку:

— Дайте-ка, любезный, на минутку. Что-то мне тоже табачку захотелось. Прямо сил нет.

Гусар особой радости по поводу моих желаний не проявил, наверное не хотел, чтоб его вещь лапал кто-то еще. Но все же протянул мне свою трубку. Думаю, сыграл мой новообретенный авторитет.

— Вот… только табак крепкий… — Растерянно добавил он.

— Ничего, мы привычные, — важно ответил я, хотя недавний опыт, случившийся в корчме, научил меня, что местный табак сильно отличается от того, что будет в будущем.

Ожидаемо, легкие свело спазмом. Изо рта вырвался хриплый, удушливый кашель, от которого на глазах выступили слезы.

— Кх-кха… Да, крепок табачок… — просипел я, пытаясь сохранить лицо.

Гусары с ухмылкой наблюдали за моими страданиями. Я сделал еще одну, более осторожную затяжку, а потом, изобразив, что споткнулся о собственную ногу, «случайно» выронил трубку прямо в самую большую охапку сухого сена.

— Ах, черт! — вскрикнул я с очень даже натуральным выражением ужаса. — Какой же я неуклюжий! Какая досада! Сецчас найду!

Затем, не долго думая, я бросился выгребать сено, как будто спасая трубку, но на самом деле еще больше разбрасывая угольки, чтоб наверняка занялось.

Сено не вспыхнуло сразу. Оно начало медленно, коварно тлеть, наполняя сарай едким, удушливым дымом.

— Да куда подевалась эта чертова трубка⁈ — Очень правдоподобно возмущался я, активно способствуя своими действиями тому, чтоб вместо чада появился, наконец, уже огонь. Просто перекидывал сено с места на место, чтоб оно загорелось.

Сначала гусары молча смотрели на мои выкрутасы. Их лица выглядели максимально удивлёнными, а в глазах читался немой вопрос: что он творит? Но когда показался первый, тонкий язычок пламени, в нашем «курятнике» началась паника.

— Пожар! — заорал кто-то. — Воды! Тащи воду!

— Да где ее взять⁈

Все метались, пытаясь затоптать огонь, но я тоже не зря старался, чтоб это стало маловероятным. Пламя от активных действий гусар лишь веселее разгоралось, перекидываясь с одной охапки на другую.

— Господа, на выход! — заорал я, — Сохраняем спокойствие! Двигаемся в порядке очереди! Не создаём суету! Пока не задохнулись и не сгорели! На выход!

Потом я решил, что просто командовать мало. Нужна большая суета и бестолковщина. Иначе кто-нибудь особо дельный все-таки позовет на помощь, сарай потушат и моя задумка ни к чему не приведет.

Я оглянулся по сторонам. В дальнем углу, на жёрдочке сидели курицы. Две. Понятия не имею, как этих бедолаг занесло на нашу гауптвахту. Может, по привычке прибежали. Куры выглядели слегка перепуганными.

Без малейших сомнений я подскочил к птицам, хапнул обеих, подбежал к двери, а потом с криком "Спасай скотину!' вышвырнул их на улицу, прямо Ржевскому в лицо. У Ржевского со скотиной явно были сложные взаимоотношения. Вместо того, чтоб поймать несушек, он с бранным ревом перекинул куриц к соседнему гусару.

Куры, в свою очередь, совершенно не понимая, что это за аттракцион такой начался, с громким кудахтаньем, растопырив крылья, попытались вспомнить, что вообще-то они птицы и попробовали взлететь, намереваясь оказаться как можно дальше от странных гусар, которые решили поиграть ими в «сифу».

Естественно, ничего у них не вышло. Одна курица красиво влетела юному корнету прямо в физиономию, другая вспорхнула на голову одному из моих товарищей, оглашая округу истеричным «ко-ко-ко!». В любом случае, моя цель была достигнута. В наших гусарских рядах наблюдалась паника, а сарай благополучно превращался в весёлый, достаточно бодрый костёр.

Я, как капитан корабля, который с тонущего судна уходит последним, кашляя от дыма, выбежал с гауптфахты, только убедившись, что все мои товарищи уже на улице

Вся наша компания стояла во дворе, глядя как из сарая валит густой черный дым. Ну ладно… Не вся. Я смотрел не с ужасом, а с предвкушением.

Шок гусар быстро сменился гневом.

— Бестужев, это ты все устроил! — первым «наехал» на меня Ржевский. — Ты нарочно! Вот, о какой идее шла речь!

Я с самым невинным видом пожал плечами, а затем подошел к владельцу трубки и протянул ему едва не утраченную вещь.

После чего повернулся к Ржевскому, сделал серьезное лицо и заявил:

— А ни черта подобного. Чистая случайность. С кем не бывает. Зато, господа…Какая теперь гауптвахта? Мы обещали, что не сбежим. Мы не сбежали. Она сгорела. Не на пепелище же нам сидеть. Слово офицера мы держим.

В этот момент со стороны усадьбы показались местные мужики с ведрами топорами. Насчёт ведер я понял. Это логично. А вот топоры… Надеюсь, это не желание наказать гусар, лишивших местное население целого сарая.

— Горит! Помогите! — кричали мужики на бегу.

Только после мужицких воплей мои товарищи очнулись, вспомнив, что вообще-то реально горит. Какая теперь разница, что послужило причиной.

Ну и я только в этот момент понял, что задумка моя… ммм…несколько опасна. Если огонь перекинется дальше, то схреначит всю усадьбу. Честно говоря, в этот момент аж прострелило внутри. Будет совсем погано, если по моей вине пожар не остановится.

— Господа! — крикнул Ржевский, мгновенно оценив ситуацию. — Помогаем! Не дать огню пойти дальше!

Гусары с героическими лицами бросились помогать мужикам тушить сарай. Точнее, не сам сарай — он уже был обречен, — мои товарищи старались не дать огню перекинуться на другие постройки. Я, кстати, тоже старался.

Мы выстроились в цепочку и передавали ведра с водой, заливая траву и соседний забор. Вся наша спасательная команда действовали слаженно, яростно, вызывая восхищение подбежавших жителей.

Через полчаса все было кончено. И с пожаром, и с сарем. Наша гауптвахта превратился в дымящееся, черное пепелище. Но все остальные строения остались в целости и сохранности.

Мы стояли, грязные, мокрые, пропахшие гарью, но выглядели как настоящие герои, спасшие усадьбу от огня. Главное, чтоб теперь никто не вспомнил, с чего начался этот огонь. И уж тем более не сказал это вслух.

Я картинно обнюхал свой мундир, который изрядно пропах гарью.

— Кстати, господа… Не желаете ли в баню? А то от нас несет, как от копченых окороков.

Моя логика была настолько абсурдной и наглой, что гусары на мгновение опешили. А потом Ржевский громко, от души расхохотался.

— Дьявол! Ну ты и дьявол, Бестужев!

— Так куда идти-то? — спросил Алексин. — В городскую баню? Нас оттуда выгонят, мы же арестанты.

— Так а зачем спрашивать разрешения, господа? — произнес один из гусар. — Выбьем дверь, и делов-то!

— Да, действительно! Давайте добавим к поджогу еще и разбой? — съязвил я. — У меня есть идея получше.

Все взгляды обратились в мою сторону.

— Я на постое у вдовы, Антонины Мирофановны, — продолжил я, — У нее отличная баня. Думаю, такая очаровательная женщина не откажет героям, пострадавшим, в небольшой услуге.

Мое предложение было встречено коллективным восторгом. Честно говоря, я очень даже порадовался, что гусары частенько ведут себя как дети. В плане непосредственности эмоций, имею в виду. Они достаточно быстро забыли про трубку, с которой все началось, и теперь говорили лишь о бане.

Не затягивая, вся наша прокопченная, но довольная компания направилась прямиком к дому Антонины Мирофановны.

Пока шли, гусары громко смеялись и обсуждали свой «подвиг» по тушению пожара, в котором они, по их мнению, проявили небывалый героизм.

— А видел, как я этому, с ведром-то? — басил один из гусар. — Он к забору, а я ему: «Куда, любезный⁈ Сюда лей, тут важнее!» Так он и поливал, куда я сказал!

Я в беседе участия не принимал. Топал молча. Честно говоря, опасался, как нас встретит хозяйка дома. Ввалиться всей толпой, грязными и пахнущими гарью, к порядочной женщине — та еще авантюра. Но азарт и гусарский дух, которыми, я, похоже, пропитываюсь все сильнее и сильнее, брали свое.

Не успели мы дойти до калитки, как она распахнулась, и нам навстречу выбежали встревоженные Захар с Прошка.

— Батюшка! Петр Алексеевич! — Захар подбежал ко мне, в ужасе оглядывая мой измазанный сажей мундир. — Что стряслось⁈ Мы дым видели, набат слыхали! Вы целы⁈

Ржевский, хохоча, по-дружески хлопнул старика по плечу.

— Спокойно! Наша гауптвахта… того… приказала долго жить. Сгорела дотла!

Лицо Захара из испуганного стало абсолютно белым от ужаса. Он всплеснул руками, его глаза округлились.

— Сгорела⁈ Матерь Божья! Казенное имущество… Да за такое… за такое… — он схватился за голову. — Да я до Сибири не доеду! Меня прямо здесь, на конюшне, запорют за то, что за вами, не уследил! Ох, голова моя старая, несчастная!

Прошка, наоборот, смотрел на меня с нескрываемым, щенячьим восхищением. По-моему, даже если я лично, своими руками спустя несколько месяцев подожгу Москву, Прохор воспримет это как гениальный и героический ход.

— Ну, барин, вы даете! — прошептал парнишка. — И как только у вас получается!

— Господа гусары, что за шум? — раздался с крыльца спокойный, чуть насмешливый голос.

На стенания и причитания Захара вышла сама Антонина Мирофановна. Скрестив руки на груди, она с легкой, ироничной улыбкой окинула взглядом всю нашу живописную компанию.

— Смотрю, господа, у вас снова выдался насыщенный день, — произнесла вдова. — Не желаете ли рассказать, чей именно сарай вы сожгли?

— Наш сарай, сударыня, — с виноватой улыбкой шагнул вперед я. — Тот, что господин ротмистр любезно предоставил нам в качестве гауптвахты. Случилось… хм… самовозгорание. От скуки, наверное.

Ржевский, стоявший рядом, громко фыркнул, а потом, не выдержав, расхохотался.

— Граф хотел трубку раскурить, да не удержал, — пояснил он, подмигивая остальным. — Уронил уголек в сено. Еле сами выбрались, да еще и кур спасли!

Антонина Мирофановна посмотрела на меня, потом на хохочущих гусар, ее губы тронула легкая, понимающая улыбка.

— Полагаю, слово офицера вы не нарушили, — сказала она. — Гауптвахта исчезла по независящим от вас причинам. Что ж… Это весьма… уместно. Впрочем, господа, ваш пожар — сущая мелочь по сравнению с тем, что творится в городе из-за ночных событий. Вы не просто камень в воду бросили, вы целый улей разворошили.

Ржевский тут же посерьезнел.

— Что вы имеете в виду, сударыня? — Поинтересовался он у Антонины Митрофановны

— А то, господа, что вся еврейская община на ушах стоит из-за смерти этого вашего Лейбы. Его родственники уже дошли до самого Уварова, требуют расследования и наказания виновных. А польская шляхта бегает к нему же и требует сатисфакции за убитых дворян. Город гудит. Все только и говорят, что пьяные гусары устроили резню.

Мы мрачно переглянулись.

— Черт, ну и денек, — протянул Ржевский. — После таких новостей только в баню и остается, кости распарить да голову прочистить.

— Вот именно! — подхватил я, пользуясь моментом. — Антонина Мирофановна, душа моя, не откажите в любезности героям, попавшим в опалу. Ваша баня славится на весь Вильно. Позвольте нам воспользоваться ее живительным паром.

Ржевский сделал шаг вперед и, поклонившись с преувеличенной галантностью, произнес:

— Сударыня, не соблаговолите ли вы дать разрешение на сию банную экспедицию? Без благословения такой прекрасной дамы и пар будет не в радость.

— Поручик, боюсь, если вы получите благословение, то от усердия так напаритесь, что до утра не встанете, — с улыбкой прервал я его, прежде чем Антонина Мирофановна успела ответить. — К тому же, кто же будет следить за пирогами, которые принесет Захар? Мы вам такое ответственное дело не доверим.

Гусары дружно рассмеялись, а Ржевский, поняв, что его попытка флирта была изящно пресечена, слегка покраснел и отступил.

Антонина Мирофановна посмотрела на меня с веселым удивлением.

— Граф, ваша наглость не знает границ. Но… — она на мгновение стала серьезной. — Баня будет готова через час. А ты, Захар, помоги Прошке накрыть стол во дворе. Устроим нашим погорельцам достойный ужин.

Баня у Антонины Мирофановны оказалась небольшой, но добротной — крепкий сруб в дальнем углу сада, от которого уже шел легкий дымок. Поскольку вся наша дюжина «погорельцев» в нее бы разом не поместилась, было решено париться по очереди.

Первыми, как самые нетерпеливые, отправились Ржевский и еще пятеро гусар. Достаточно скоро из бани послышались характерные звуки. Сначала — восторженный рев, видимо кто-то поддал пару, затем — громкий хохот, шлепки веников и разудалые крики.

— Эх, хорошо пошла! — Выкрикивал кто-то из моих товарищей.

— А ну, поддай еще, чтоб чертям тошно стало!

— Ржевский, не щади его, лупи веником, чтоб вся дурь вышла!

Когда подошла наша очередь, я вошел в парилку и тут же задохнулся от густого, влажного жара, пахнущего березовым листом и распаренным деревом. Ржевский, красный, как рак, и абсолютно счастливый, уже орудовал у каменки.

— А ну-ка, граф, ложись! — громогласно скомандовал он, размахивая двумя пышными вениками. — Сейчас мы из тебя всю полковую хмарь-то и выгоним! По-нашему, по-гусарски!

Я с опаской лег на полок. В следующую секунду на мою спину обрушился ураган из горячих листьев. Ржевский хлестал от души, с присказками и шутками, и, как ни странно, это было… здорово. Боль смешивалась с каким-то диким восторгом, и я чувствовал, как из пор вместе с потом выходит вся усталость и напряжение последних дней.

Через час мы все сидели во дворе, распаренные, чистые, завернутые в простые холщовые простыни. На столе, накрытом во дворе под яблоней, стояли пироги, холодная курица, большая крынка с ледяным квасом и запотевшая бутыль с наливкой. Настроение было благодушным и умиротворенным.

— Вот теперь, господа, я чувствую себя человеком, — с удовольствием произнес Ржевский, наливая себе квасу.

— Смотрю, банные процедуры пошли вам на пользу, — раздался за нашими спинами знакомый голос.

К столу подошла Антонина Мирофановна. Она переоделась в простое, домашнее платье, отчего казалась еще более женственной и привлекательной.

Вдова села рядом со мной, и гусары тут же подобрались, стараясь выглядеть более галантно.

— Ну что, герои, смыли с себя сажу и грехи? — спросила она с улыбкой.

— Только сажу, сударыня, — ответил Ржевский. — Грехи наши гусарские так просто не смоешь, для этого целое озеро понадобится.

Все рассмеялись. Антонина Мирофановна разлила наливку.

— Пью за ваших врагов, — сказала она, поднимая свою рюмку. — Чтобы у них никогда не было таких верных друзей, как у вас.

Мы с благодарностью выпили. Наступила теплая, дружеская тишина. Я смотрел на этих шумных, отчаянных парней, на эту красивую, умную женщину, на залитый солнцем сад, и впервые за долгое время почувствовал себя… на своем месте. Этот безумный пикник арестантов под боком у начальства казался самым правильным и настоящим событием.

Однако, все было бы слишком хорошо, если бы никто не обгадил этот вечер. Мы только откушали первые блюда, как во двор злой и взъерошенный, ворвался поручик Чаадаев.

— Бестужев! Ржевский! — взревел он. — Вы что себе позволяете⁈ Да я вас…

Но договорить Чаадаев не смог. Его гневную тираду прервал стук копыт. Во двор въехал посыльный.

— Господа офицеры! — отчеканил он. — Приказ его превосходительства полковника Давыдова. Всем участникам ночных событий завтра поутру в полной парадной форме прибыть к нему, а после отправитесь в штаб для доклада.

Глава 16

Посыльный, отдав честь, оставил нас в звенящей тишине.

Приказ предельно ясен. Завтра нас ждет официальный разбор полетов. Но Чаадаеву, похоже, было на это плевать. Он пришел уже накрученным и заведённым. Им руководило лишь одно желание — выплеснуть накопившуюся злость. Видимо, случившееся поручик принял слишком близко к сердцу. Ну или, по-русски говоря, его задавила обычная человеческая жаба. Как это так, мы — в центре внимания, а он, бедолага, остался в стороне. По крайней мере, мне показалось, дело именно в этом.

— Слышали, господа? — голос Чаадаева звучал тихо, язвительно. В нем отчётливо звучали ядовитие нотки. Поручик не стал подходить к столу, остался стоять поодаль. Нас он рассматривал с таким выражением лица, будто палач своих будущих жертв. — Доигрались? Вас вызывают в штаб. Вот и пришёл час расплаты, голубчики. Ваше самоуправство и распущенность наконец-то получат должную оценку.

— Поручик, мы вскрыли гнездо предателей, — с нажимом произнес Ржевский, поднимаясь из-за стола. — Не думаю, что ваш тон здесь уместен.

— Вы вскрыли гнездо? — Чаадаев криво усмехнулся. — Вы, поручик, устроили пьяную драку, в результате которой погибли несколько человек. А лично вы, — он перевел свой ледяной взгляд на меня, — вы, корнет, очевидно, считаете, что вам все позволено. Ваша нелепая дуэль с Орловым, вопиющее поведение во время маневров, ваши выходки… А теперь что? Пожар! Вы думаете, я не понимаю, что гауптвахта сгорела не случайно? Или ваша безосновательная уверенность в собственной гениальности слишком непоколебима?

Чаадаев скривился, будто его сейчас стошнит собственной злостью, и сделал шаг вперед.

— Никакой дисциплины. Никакого уважения к уставу. Вы позорите мундир, господа. Вы — не гвардия, вы — шайка разбойников! Мне стыдно за вас!

Ржевский сжал кулаки, но молчал. Хотя взгляд его был красноречивие многих слов. Глаза поручика буквально метали молнии. Если бы взглядом можно было убивать, Чаадаев уже валялся бы перед нами, пронзённый сто пятьдесят раз.

Единственное, что сдерживало Ржевского — субординация. Спорить с командиром, да еще и при даме, было верхом нарушения любых приличий.

Остальные гусары тоже молчали. Хотя гневные речи Чаадаева им явно не пришлись по душе.

А вот я…я не был связан условностями. Я вообще устал от его нравоучений, если честно. Задолбал слегка меня этот нудный, завистливый тип.

— Поручик, — начал я, лениво отрезая кусок пирога. При этом как раз на пирог и смотрел.— Если вы так печетесь о чести мундира, то мы дрались на смерть! Или честь полка нужно защищать только в пределах плаца строго по расписанию? А! Да! Еще такой вопрос… Именно вы отправили нас проверять склады… Интересно, да? Может, это было неспроста?

Естественно, на самом деле я так не считал. Чаадаев та еще дрянь, но он вряд ли стал бы мараться в махинациях интенданта и поляков. Мне просто хотелось ткнуть поручика посильнее, побольнее. Ну что сказать… У меня получилось.

Чаадаев побагровел, потом пошел белыми пятнами, потом снова сделался весь малинового цвета. Даже уши и шея. Он открыт рот, несколько раз хапнул воздуха, чуть не подавились им, а потом, наконец, выдал:

— Ты… ты, зарвавшийся мальчишка, будешь меня учить⁈ Будешь обвинять в непорядочности⁈

— Я не учу и не обвиняю. Всего лишь констатирую факт. По-моему, вполне логичные вопросы. — я спокойно посмотрел ему в глаза. — Пока вы спали в теплой постели, мы рисковали своими жизнями, выполняя долг перед отечеством. Да, не по уставу. Но по совести. А ваш устав, поручик, хорош только для парадов.

— Да я тебя под трибунал отдам! — вызверился Чаадаев еще больше. Мне в какой-то момент показалось, его сейчас от злости хватит самый настоящий инсульт.

— Попробуйте, — усмехнулся я. — Будет очень интересно посмотреть, как вы объясните трибуналу, почему отправили нас охранять склад, и это привело ко всем этим событиям.

Наша перепалка достигла пика.Чаадаев был готов взорваться. Боюсь, еще пару слов — и мы натурально устроили бы драку. Не знаю, как поручик, а я, к примеру, был близок к этому. Именно в этот момент со своего места поднялась Антонина Мирофановна.

— Поручик, — ее голос звучал ровно, но в нем была сталь. — Вы находитесь в моем доме. Вы оскорбляете моих гостей. Я вас прошу либо сменить тон и присоединиться к нашему ужину, либо покинуть пределы дома. Немедленно!

Ее вмешательство оказалось подобно ушату ледяной воды. Чаадаев опешил и даже, наверное, растерялся. Он, аристократ и педант, не мог хамить уважаемой вдове и хозяйке дома. Это было ниже его достоинства, он оказался в ловушке.

Поручик бросил на меня взгляд, полный неприкрытой ненависти, а затем тихо, сквозь зубы процедил, опять переходя на «вы»:

— Это еще не конец, Бестужев, Мы с вами обязательно продолжим разговор. На плацу.

С этими словами он резко развернулся и, не прощаясь, быстрыми шагами покинул сад. Тишина, повисшая после его ухода, была оглушительной.

— Ну и фрукт… — протянул Ржевский, наливая себе вина. — Однако, граф, ты его уел.

Я в ответ лишь пожал плечами. Вполне понятно, что сегодняшняя победа над Чаадаевым — это лишь начало нашей долгой и, скорее всего, очень неприятной войны. Такие люди, как он, никогда не останавливаются в своей ненависти. Или зависти. Тут как посмотреть.

— В штаб… в парадной форме, — задумчиво протянул Ржевский. Он уже выкинул Чадаева из головы и теперь размышлял о предстоящей встрече с Давыдовым. — Это, господа, может означать две вещи. Либо нас будут публично наказывать, либо награждать. Третьего не дано.

— Я ставлю на награду! — с пьяным оптимизмом выкрикнул корнет Алексин. — Мы же изменников поймали!

— А еще троих шляхтичей на тот свет отправили, не забывай, — проворчал другой гусар. — И сарай казенный спалили. Тут как посмотреть.

Гусары принялись шумно спорить, взвешивая шансы на орден и на гауптвахту. Я в их споре участия не принимал, ибо считал подобные разговоры бестолковыми. Зачем гадать, завтра все узнается.

Антонина Мирофановна, видя, что вечер перестал быть томным, поднялась со своего места и тактично намекнула на расход:

— Господа, вам нужен отдых перед важным днем, — мягко сказала она. — Идите по своим квартирам. Утро вечера мудренее.

Спорить с вдовой никто не стал. Шумная гусарская ватага разошлась по домам, и в ночной тишине повис главный вопрос: что же будет завтра?

Наверное из-за этого вопроса мой сон оказался слишком беспокойным. Я проснулся рано, сам, до первых петухов. Вчерашняя усталость ушла, оставив после себя кристальную ясность в голове и легкий холодок в районе солнечного сплетения.

Сегодня придётся держать ответ перед начальством и черт его знает, как это будет выглядеть.

Дверь тихо скрипнула, в комнату вошли Захар с Прошкой.

В руках, как величайшую драгоценность, Прохор держал мою парадную форму.

— Доброго утра, батюшка, — прошептал он, его глаза сияли от волнения и гордости.

Захар, как обычно, был мрачнее тучи, что, в общем-то уже перестало удивлять. Если оптимист считает, что стакан на половину полон, пессимист — что на половину пуст, у Захара этот стакан вообще весь разлился к чертям собачьим, разбился и врезался в пятку. Вот в таком настроении он всегда пребывает.

— В штаб… в парадном… — бормотал старик себе под нос, расправляя золотые шнуры на доломане. — Не к добру это, ох, не к добру…

Я, не обращая внимания на причитания Захара, встал с кровати и занялся делом. Для начала — оделся. Не без помощи слуг, конечно.

Ярко-алый доломан, расшитый серебром, синие чакчиры, начищенные до блеска сапоги — все сидело на мне идеально. Когда пристегнул к поясу саблю с соколиным эфесом, почувствовал себя не нарядным франтом, а воином, идущим в бой.

— Теперь в конюшню, — коротко бросил я.

Захар хотел было возразить, но, встретившись со мной взглядом, лишь покорно кивнул.

В конюшне пахло сеном и лошадьми, что в принципе вполне логично. Этот запах, еще недавно казавшийся мне отвратительным, теперь почему-то успокаивал.

Я подошел к стойлам, где находились мои кони. Могучий черный Гром и не такой эффектный, но крепкий Вьюн. Затем сам, без помощи Прошки, проверил копыта, задал овса. Естественно, делал все осторожно, аккуратно, чтоб не испачкать форму.

Это была моя новая рутина, мой новый долг, и в его исполнении я теперь видел что-то правильное, настоящее.

Похлопал Грома по мощной шее, накинул на него седло.

— Ну что, дружище… Поедем к славе или к изгнанию?

Гром мотнул головой, словно успокаивая меня. Мол, не дрейфь, хозяин. Где наша не пропадала?

Во дворе меня уже ждала вся дюжина моих «подельников».

Гусары, как и я, оделись в парадную форму. Выглядели они серьезно, ничего не скажешь. Солидные, подтянутые. Прошлая ночная эйфория исчезла. Сегодня мы были не просто товарищами по пирушке, а единым отрядом, готовым вместе встретить свою судьбу.

Ржевский стоял во главе всей компании. Он посмотрел на меня, в его глазах я увидел не страх, а упрямую решимость.

— Мы вместе. Мы — гусары. Мы — гвардия! — Высказался поручик.

Я кивнул, поддерживая его чёткую уверенность, а потом обратился к остальным товарищам:

— Ну что, господа… Пора к полковнику Давыдову. И бог нам всем в помощь…Правда на нашей стороне.

Не прошло и пяти минут, как мы, оседлав коней и сверкая серебром на алых мундирах, двинулся по утренним улицам.

Не было шуток-прибауток, свойственных гусарам, не было вообще никаких разговоров. Каждый думал о своём. Поэтому к дому полковника мы добрались молча, но быстро.

Денщик встретил нас во дворе и проводил в кабинет. Но не всех. Только меня с Ржевским. Остальным гусарам было велено ждать.

В комнате висела тревожная, напряжённая тишина. Она не нарушилась даже когда мы вошли и замерли, ожидая вердикта.

Полковник сидел за столом. При этом выглядел он, прямо скажем, не очень. Давыдов, похоже, был уставшим и злым.

Рядом с ним, в кресле у камина, сидел человек, которого я раньше не видел. Он был одет в простой, но дорогой штатский сюртук, и его ничем не примечательное лицо с бесцветными глазами казалось абсолютно лишенным эмоций. Незнакомец держал в руках тонкую трость. Смотрел он исключительно в сторону камина, совершенно не замечая нашего появления.

Спустя пять минут давящей тишины, Давыдов указал нам на стулья.

— Садитесь, господа.

Мы сели. Я и Ржевский.

— Итак, — начал полковник, не глядя в нашу сторону и перебирая бумаги на столе. — Опрос подтвердил ту версию событий, которую я услышал от вас. Все детали совпали. Интендант арестован, им уже занимаются. Но… — Давыдов поднял на нас тяжелый взгляд, — Это только начало…

Полковник вдруг тяжело вздохнул, а потом резко отодвинув кресло, встал и подошел к окну.

— Весь город гудит, как растревоженный улей. Польская шляхта во главе с представителями рода Радзивиллов требует сатисфакции за «зверское убийство». Родственники этого вашего Лейбы подняли на уши всю еврейскую общину, они требуют суда над «убийцами-гусарами». Жалобы уже легли на стол и губернатора, и военного министра.

Ржевский хотел что-то возразить, но Давыдов остановил его жестом.

— Это еще не все, поручик. Имейте терпение выслушать до конца…

В этот момент человек в штатском, до этого сидевший неподвижно, кашлянул.

— Позвольте, полковник, мне…

Давыдов кивнул. При этом лицо его стало еще более мрачным.

Незнакомец встал и подошел к нам. Он двигался плавно, бесшумно. Какая-то подозрительно знакомая манера вести себя… А еще, его бесцветные глаза, казалось, смотрели сквозь меня. И такой взгляд я тоже уже встречал. В прошлой жизни…

— Корнет Бестужев-Рюмин, — голос неизвестного господина был таким же невыразительным, как и его лицо. — Можете звать меня… Александр Поликарпович. Ваша вчерашняя выходка вызвала большой интерес в определенных кругах.

Я молчал, не зная, что ответить. При этом лихорадочно пытался сообразить, кого же мне столь сильно напоминает этот тип…

— Вы проявили похвальную храбрость и недюжинную смекалку, — продолжил «Александр Поликарпович» — Вам удалось вскрыть серьезный заговор и захватить исполнителей. За это, несомненно, вас ждет награда.

Он сделал паузу.

— Однако, — его голос стал еще тише и холоднее, — своими действиями вы испортили нам всю игру.

Я удивленно посмотрел на него. Кому это «нам», интересно? А уже в следующую секунду, наконец, понял, кого мне напоминает незнакомец.

Отец Коли Ревякина! Тот самый сотрудник каких-то там суперважных «органов», который предупредил Толика о налоговой. Вот, на кого похож мужик с бесцветными, рыбьим глазами. А значит, передо мной человек из организации, являющейся прадедушкой спецслужб!

— Понимаете ли, корнет, за паном Радзивиллом и его «патриотами» велось долгое и очень тщательное наблюдение. Мы ждали. Ждали, когда они выведут нас на своих покровителей и мы сможем вычислить остальных. Мы почти подобрались к самому сердцу змеиного гнезда. А вы… вы своей дерзкой, шумной и кровавой вылазкой отрубили змее хвост.

Александр Поликарпович, который, подозреваю, не является ни Александром, ни Поликарповичем, удрученно качнул головой.

— Хвост отрастет. Однако теперь змея станет вдвое, втрое осторожнее. Радзивилл заляжет на дно, затихнет, и всю пойдет насмарку. Вы поймали пешек, корнет, но спугнули королей.

Я сидел, ошеломленный внезапным поворотом. Мы думали, что совершили подвиг, а оказывается, помешали более крупной игре. Чувство триумфа сменилось горьким разочарованием. Вот это и есть «пиррова победа».

— Но их нужно было остановить! — вмешался Ржевский. — Они вооружали предателей!

— Ваша задача была — доложить, поручик. А не играть в героев, — отрезал человек с рыбьими глазами. Он снова повернулся ко мне. — Впрочем, что сделано, то сделано. У вас интересный склад ума, граф. Возможно, мы еще увидимся.

С этими словами он, не прощаясь, повернулся и бесшумно вышел из кабинета, оставив нас в полной растерянности.

Давыдов тяжело вздохнул.

— Как видите, господа, вы умудрились за один день стать и героями, и вредителями. А теперь… нас ждет генерал Уваров. Идемте. И да поможет нам Бог.

Мы достаточно быстро проехали по улицам Вильно, которые уже гудели от дневной суеты. Всюду были офицеры, курьеры, проезжали экипажи. Так понимаю, Давыдов торопился, потому что не очень хотел привлекать внимание.

Сначала полковник привел нас в штаб кавалерийского корпуса. В просторной комнате, заваленной картами и бумагами, нашего появления ждал генерал-лейтенант Уваров.

Увидев меня, он едва заметно кивнул. Чёрт… Значит, запомнил нашу встречу. С одной стороны приятно, а с другой, вроде как усилилась чувство вины, будто я должен был закончить школу с золотой медалью, но в последний момент все испортил.

— Господа, — начал Уваров без предисловий, его голос звучал сурово, но в нем, к счастью, отсутствовал гнев. — Я в курсе ваших… ночных подвигов. Полковник Давыдов доложил. Дело серьезное, разбирательство идет. Вы проявили излишнее рвение, однако храбрость ваша неоспорима.

Генерал прошелся по комнате и остановился у окна.

— Когда все уляжется, будьте уверены, ваша заслуга не забудется. Награда всегда находит героев. А пока — никаких самовольных действий. Вы меня поняли, корнет?

Уваров посмотрел прямо на меня. Я молча вытянулся в струнку, потому что ответа, как бы, никто не ждал. Вопрос был риторический. Но потом все же бодро гаркнул:

— Так точно, ваше превосходительство!

— Вот и хорошо. А теперь, господа, нас ждет его сиятельство военный министр. Он желает видеть вас лично. Пойдемте.

Сердце у меня ухнуло в пятки. Военный министр. Это уровень, о котором я даже не мог помыслить. Ржевский, кстати, тоже. У поручика взгляд стал какой-то бешеный. Так понимаю, его распирало чувство собственной значимости и восторга.

Главная квартира Барклая-де-Толли располагалась в роскошном дворце, который, очевидно, раньше принадлежал какому-то знатному польскому магнату. В просторной, залитой светом приемной было полно адъютантов и генералов, которые сновали туда-сюда с важным видом.

Уваров оставил нас у двери в кабинет министра, а сам вошел внутрь. Мы с Ржевским и Давыдовым остались ждать в приемной. Я с любопытством оглядывался по сторонам, оценивая окружающую обстановку.

Внезапно мой взгляд наткнулся на группу людей, вольготно расположившихся на бархатном диване в углу. Эти люди выглядели подозрительно похожими на тех шляхтичей, с которыми произошла вся заварушка. Такая же одежда, такие же самоуверенные лица. С надменным видом они беседовали между собой, попивая чаёк из фарфоровой посуды. Разница была лишь в том, что конкретно эти выглядели значительно старше тех, что мы встретили в корчме.

Именно в тот момент, когда я смотрел на них, они, будто почувствовав мой взгляд, все, как один, уставились в нашу с Ржевским сторону.

Но мое внимание привлёк лишь один шляхтич. Самый взрослый, самый высокомерный. Встретив мой взгляд, он не отвел глаза. Наоборот, смотрел на меня в упор и на его губах медленно расплывалась холодная, абсолютно торжествующая ухмылка.

В этот момент я понял, что наша ночная вылазка была лишь первым, самым простым ходом в игре, правил которой я совершенно не понимал. И мы в этой игре были не охотниками, а дичью.

Глава 17

Пока мы всей дружной компанией в лице Ржевского, Давыдова и Уварова стояли в приемной военного министра, я спиной ощущал ледяные взгляды тех самых шляхтичей, которые, так понимаю, явились требовать «справедливости» за смерть погибших товарищей.

Особенно отличился один — седовласый, с орлиным профилем и лицом, словно высеченным из гранита. У них, похоже самые старые — самые злые. Этот седовласый, кстати, был очень похож на того, что заправлял шляхтичами в корчме.

Взгляд поляка я не просто чувствовал, я едва не превратился в горстку пепла под этим взглядом. Он изучал меня настолько пристально и внимательно, что хотелось даже повернуться и показать ему один расхожий жест из будущего. Вернее, один конкретный палец. Средний. Другой вопрос, что вряд ли шляхтич поймет, чего это я ему пальцы демонстрирую.

Его тонкие губы были сжаты в жесткую ниточку, а в глазах плескалась не просто ненависть. Там была холодная, расчетливая ярость хищника, видящего добычу, которая пока ускользнула, но непременно будет поймана. И самое главное — в его глазах было узнавание. Он мало того, прекрасно понял, кто перед ним, но и, судя по той ненависти, что демонстрировал, считал конкретно меня виновником случившегося. Похоже, именно во мне поляк видел того, кто перебил его молодых родственников или друзей в той проклятой корчме.

Отличный подход, ничего не скажешь. Хотя я, на секундочку, вообще был единственным человеком, который никому не хотел смерти. Абсолютная несправедливость!

Я попытался игнорировать излишне пристальное внимание. Сделал вид, что рассматриваю лепнину на потолке. Бесполезно. Взгляд этого треклятого поляка, словно буравчик, впивался в меня.

Рядом с ним другие шляхтичи перешептывались, кивая в нашу сторону. Их позы, их надменно задранные подбородки, их дорогие, расшитые золотой нитью кафтаны, — все кричало о древнем роде, оскорбленной чести и требовании крови. Моей крови. Или нашей с Ржевским. Не важно. Я-то в этом списке все равно есть.

Поляки пришли сюда не просто жаловаться. Они пришли требовать расплаты. И судя по тому, как их здесь принимали, с чаем на бархатном диване, голос шляхтичей имел вес.

Даже Ржевский, с его достаточно простым, легким отношением к жизни и всему происходящему, почувствовав напряжение, тихонько высказался:

— Черт, Бестужев, вон те… Смотрят так, будто мы их любимых коней угнали. Или не коней… — Он не договорил, но смысл был ясен. Столь незамысловатым образом поручик дал мне понять, что тоже понял, какие именно шляхтичи находятся в приемной военного министра.

— Молчи, — процедил я сквозь зубы, сохраняя каменное лицо. — Игра идет достаточно серьезная. Помнишь, что сказал этот… Поликарпыч. Нам только новой стычки с ними не хватало.

В этот момент дверь в кабинет министра отворилась. Вышел адъютант Барклая-де-Толли.

— Господин корнет Бестужев-Рюмин? Господин генерал-лейтенает Уваров? Его сиятельство приглашает вас.

Ржевский, который при появлении адъютанта вытянулся в струнку, подпрыгнул на месте от неожиданности, не сумев сдержать эмоциональную реакцию:

— Как господин корнет⁈ А я⁈ Мы же вместе…

— Поручику Ржевскому и господину полковнику Давыдову велено передать. Вас просят подождать, — отчеканил адъютант, не глядя на моего возмущенного друга.

Давыдов тяжело вздохнул. Ему, похоже, такой расклад тоже не пришёлся по душе. Ржевский только развел руками, изобразив немую сцену обиды и несправедливости.

А вот я немного напрягся, почувствовав, как холодок в солнечном сплетении превращается в ледяной комок. Почему один? Да еще в компании Уварова. Что теперь? Награда? Расплата? Вербовка в те самые «органы», чей представитель так холодно меня отчитал? Неспроста же господин с рыбьими глазами обозначил свое участие в истории с поляками.

— Идемте, граф. — Уваров кивнул мне в сторону кабинета, а затем направился к двери. Я, само собой, двинулся следом.

Переступив порог кабинета, я очутился в другом мире. Просторный зал, залитый светом из высоких окон, стены, увешанные картами невероятной детализации, тяжелые дубовые столы, заваленные бумагами и донесениями. И в центре этого царства военной мысли — Михаил Богданович Барклай-де-Толли.

Он стоял у карты, на которой булавками был утыкан весь западный край империи, и что-то помечал карандашом. Министр выглядел…каким-то уставшим, что ли. Глубокие морщины у глаз, чуть ссутуленные плечи под темно-зеленым мундиром свидетельствовали о бессонных ночах. Но когда он поднял голову, взгляд его серых глаз показался мне острым и очень сообразительным.

— Корнет Бестужев-Рюмин? — Голос был спокойным, чуть хрипловатым, без лишней пафосности. — Подойдите.

Я вытянулся по струнке, щелкнув каблуками:

— Так точно, ваше сиятельство!

При этом Уварову достался лишь короткий кивок в знак приветствия. Впрочем, генерала это не очень расстроило. Он спокойненько встал в сторонке, наблюдая за мной и министром со стороны.

Барклай отложил карандаш, обвел меня оценивающим взглядом, от парадного доломана до начищенных сапог, задержался на сабле.

— «Сокол»… Хорошая сталь. Помнится, у вашего батюшки был такой же клинок. — Он махнул рукой, указывая на кресло. — Садитесь. Не церемоньтесь. Долгий день предстоит всем.

Я сделал еще пару шагов вперед и осторожно опустился на край кресла. Уваров последовал моему примеру. Правда, устроился он не в соседнее кресло, а чуть на расстоянии. Это хорошо. Иначе мы бы с ним напоминали нашкодивших школьников в кабинете директора, которые плечо к плечу ждут расплаты за шалость.

Барклай прошелся по кабинету, остановился у окна, глядя во двор.

— Рассказали мне о вашей… ночной прогулке, корнет. И о том, что предшествовало. — Он повернулся ко мне, в его глазах мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее… одобрение? — Смекалка. Решительность. Готовность действовать, когда промедление смерти подобно. Редкие качества, особенно для юного корнета. Выявить заговор, перехватить оружие, уничтожить предателей… Да еще вшестером против семерых. Это не просто храбрость. Это — талант.

Я чуть не поперхнулся воздухом. Талант? У меня? У того, кто несколько дней назад путал эполет с аксельбантом и боялся седлать лошадь?

— Мы… просто выполняли долг перед отечеством, ваше сиятельство, — выдавил я. — Боялись упустить момент.

— «Боялись упустить момент», — повторил Барклай, и на его усталом лице появилась едва заметная улыбка. — Именно так. Момент в войне решает все. Порой важнее приказа — инициатива на месте. Разумная, конечно. — Он подошел к столу, взял лист бумаги. — Полковник Давыдов представил вас и ваших товарищей к наградам. Генерал Уваров поддержал инициативу. Но с этим чуть позже. Когда вся история, наконец, подойдёт к благополучному финалу. Однако, по решению генерала, вас ждёт еще кое-что. Лично вас. Это — повышение по службе… Все честно, не находите? Особенно для вас, корнет. — Барклай посмотрел мне прямо в глаза. — Приказом по армии вы производитесь в поручики лейб-гвардии Гусарского полка. Поздравляю, поручик Бестужев-Рюмин.

Я сидел, не двигаясь, и глупо хлопал глазами. По крайней мере, мне так кажется, что глупо. Потому что подобный поворот реально оказался для меня неожиданным.

Поручик? Меньше, чем за неделю, из корнета — в поручики гвардии? Ничего б себе…Это — головокружительный скачок в карьере военного.

Однако радость моя под угасла буквально через пару секунд. Что-то в тоне Барклая, в его усталых глазах, говорило, это не просто награда. После его слов о награде в воздухе повисла такая многозначительная пауза, после которой непременно должно было последовать «но». Хотя бы в качестве намёка. И оно последовало.

Министр положил лист на стол и снова подошел к карте. Он ткнул пальцем в точку, обозначавшую Вильно.

— Видите этот улей, поручик? Город кишит шпионами, предателями, агентами влияния… как наших «друзей» поляков, — он кивнул в сторону приемной, — так и куда более опасных игроков. Вчера вы отрубили одну голову гидре. Но у нее их… много. — Он обернулся. Его взгляд стал тяжелым, проницательным. — Лейб-гвардия… Элита. Но и там… не все чисто. Не все служат Империи так же самоотверженно, как вы и ваши товарищи.

Барклай-де-Толли сделал паузу, давая возможность своим словам впитаться в мой разум и крепко там обосноваться.

— Мне нужны люди, поручик. Свои люди. В полку. Умные, смелые, не обремененные глупыми предрассудками светского круга. Люди, которые видят суть и готовы действовать. Докладывать. Не обязательно через обычную цепочку… — Министр многозначительно посмотрел на меня. — Вы показали, что способны видеть то, что другие не замечают. И действовать, когда другие колеблются. Я мог бы использовать человека с такими качествами. На благо России.

А-а-а-а-а… Так вот оно что. Вот она, вербовка. Не «рыбьим» агентом из тайной полиции, а самим Военным министром. Мне только что весьма конкретно предложили стать его личным шпионом, его «ушами» в полку. Карьера, доверие высшего начальства, влияние… Все, о чем мог мечтать любой амбициозный офицер в этом веке. Хотя… Почему же только в этом. В любом.

Пока Барклай все это говорил, я быстро бросил осторожный взгляд в сторону Уварова. Тот сидел с каменным лицом. Учитывая, что подобные разговоры министр ведет в присутствии генерала, они, похоже, из одной песочницы. Про то, что Барклая-де-Толли не особо любили, я помнил. Насчет Уварова… Пожалуй, вообще никакой информации у меня нет. Я даже имя его не знал. Но выходит, что генерал — человек министра. Что-то наподобие того. А Давыдов… Очевидно, нет.

Только этого мне не хватало в довесок к тому, что есть. Оказаться между двумя не самым дружным группировками, назовем это так, — поганенькая перспектива. Но… Естественно, сейчас нельзя показывать свои сомнения.

Поэтому я встал, выпрямился до предела и посмотрел на министра открытым, честным взглядом, добавив в него толику наивности. Типа что-то понял из его речи, но не до конца.

— Честь оказанного доверия огромна, ваше сиятельство! — сказал я с максимальной искренностью, какая только была возможна. — Служу Империи! Всегда готов выполнить свой долг!

Барклай кивнул, удовлетворенный ответом. В его глазах мелькнуло нечто отдаленно напоминавшее облегчение.

— Отлично. Детали… позже. Сейчас вам нужно вернуться к полковнику Давыдову, — он протянул руку. — Еще раз поздравляю, поручик. Вы заслужили.

Я пожал его сухую, сильную руку. Внешне — образцовый молодой офицер, польщенный вниманием начальства. Внутри же бушевал ураган противоречий. «Использовать». «Докладывать». «Не через обычную цепочку». Эти слова звенели в ушах.

Для меня, человека из будущего, не по наслышке знакомого с бюрократией и подковерными играми, предложение Барклая припахивало… крысиными бегами. Бесконечными интригами, доносами, необходимостью смотреть на товарищей сквозь призму подозрительности. На Ржевского, на Алексина, даже на ворчливого Браздина… На баню у Антонины Мирофановны, на бесшабашные пирушки, на честный бой плечом к плечу…

— Свободны, поручик. — Барклай-де-Толли кивнул мне. Затем посмотрел на Уварова. — Вас, генерал, прошу остаться.

«А вас, Штирлиц, я прошу остаться…»– пронеслось в голове, пока шел к двери.

Потому как ситуация отдаленно напоминала что-то подобное.

Нет, ваше сиятельство. Я, может, и «поручик» теперь, но играть в ваши шпионские игры не буду. Я и без того не стремился в прошлое, чтоб еще тут такой фигней заниматься.

Очень надеюсь, что меня сюда не для этого отправили. Я, пожалуй, лучше буду драться, пить, ошибаться, спасать друзей и жечь казенные сараи. Мне эти ваши «верха» с их вечными интригами — как та гауптвахта: душно, тесно и пахнет куриным пометом. Я выбираю гусарскую вольницу.

Как только вышел в приемную, на меня сразу ураганом обрушился Ржевский:

— Ну⁈ Что там⁈ Орден? Отправят в темницу⁈ Говори же, черт!

Поляки, по-прежнему сидевшие на диване, тоже напряглись, их взгляды, полные ненависти и ожидания, впились в меня. Даже Давыдов, который в отличие от Ржевского чисто внешне не проявлял сильной заинтересованности, смотрел вопросительно.

Я глубоко вдохнул, стараясь придать лицу торжественно-невинное выражение.

— Ничего особенного, господа. Его сиятельство… просто поздравил меня с производством в поручики. — Я похлопал Ржевского по плечу. — Ну что, господин поручик? Теперь мы с тобой одного чина. Пора отмечать?

Ржевский замер на секунду, его глаза округлились, потом громогласно расхохотался, заглушая мой шепот «Позже все расскажу!»:

— Поручики⁈ Да ты, граф, даешь! Вот это поворот! Значит, будем кутить по-поручицки! Всю ночь! И черт с ними, с…

Ржевский осекся, покосившись в сторону шляхтичей. Видимо, к черту должны были пойти именно поляки. Затем он «чокнулся» со мной несуществующей рюмкой, демонстративно игнорируя ледяные взгляды со стороны дивана.

Давыдов, наблюдавший за этой сценой с привычной сдержанностью, но с теплым огоньком в глазах, наконец подошел. Он крепко пожал мою руку:

— Поздравляю, поручик Бестужев-Рюмин. Повышение заслуженное. Хотя… — Его взгляд стал чуть строже, — … с новым званием ответственности тоже прибавится. Не забывайте.

— Не забуду, господин полковник, — ответил я, стараясь выглядеть серьезным.

В этот момент я краем глаза поймал реакцию тех, кто сидел на бархатном диване. Седовласый поляк не шелохнулся. Его каменное лицо не дрогнуло. Но его спутники…

Один из них, помоложе, с острым, как бритва, лицом, резко вскинул голову. Его глаза, узкие и злые, метнули в мою сторону молнию чистейшей ярости. Он что-то резко прошептал седому. Тот лишь едва заметно покачал головой, словно отгоняя назойливую муху.

«Не сейчас», — прочитал я в этом жесте. «Но потом. Обязательно потом.»

Холодок пробежал по спине. Эта парочка напоминала двух змей, одна — старая, мудрая и смертоносная, другая — молодая, горячая и жаждущая укусить немедленно.

— Однако праздновать будем не только в корчме, господа, — Давыдов прервал мои невеселые размышления, обращаясь ко мне и Ржевскому. Его голос звучал деловито, но с легким, скрытым задором. — Сегодня вечером бал у графа Ожаровского. Знаете такого? Местный столп, большой чин, друг самого государя в прошлые визиты. Его дочь… ну, вы сами понимаете, на выданье. — Полковник многозначительно поднял бровь. — Бал обещает быть грандиозным. Вся знать Вильно съедется. И нас, лейб-гвардейцев, особенно отличившихся, — Давыдов кивнул в нашу сторону, — пригласили особо. Так что, поручик Бестужев, поручик Ржевский, готовьтесь к светскому бою. И никаких сабельных драк в бальном зале, понятно? Хотя с вами… — Он тяжело вздохнул, но в уголках его губ дрогнула улыбка.

Ржевский засиял, как медный таз на солнце:

— Бал! У Ожаровских! Да там же, говорят, шампанское рекой льется, а красавицы — хоть отбавляй! Граф, слышишь? Нам светит не просто попойка, а бал! И… — Он понизил голос до драматического шепота, — … возможностью пофлиртовать с дочкой хозяина! Она, говорят, прелесть!

Мы покидали дворец Барклая под аккомпанемент восторгов Ржевского и тяжелого молчания со стороны польского дивана. Проходя мимо, я невольно встретился взглядом с молодым шляхтичем.

Он не просто смотрел. Он «плевал» мне в душу этим взглядом. Его губы беззвучно сложились в слово, которое я прекрасно прочитал: «Убийца».

Я резко отвернулся, следуя за Давыдовым. Игра действительно только начиналась, и бал у Ожаровских выглядел идеальным полем боя — бархатным, блестящим и смертельно опасным.

Глава 18

Возвращение в дом Антонины Мирофановны, конечно же, получилось крайне волнительным. Такое чувство, будто чья-то невидимая рука бросила камень в спокойную гладь воды, и по ней пошли круги. Вот, как это выглядело.

Причиной стала весть о моем производстве в поручики, о чем, естественно, половина города узнала в течение ближайших нескольких часов. А уж мои домочадцы были одними из первых.

Это при том, что сам я ни с кем на данную тему не говорил и вообще после посещения военного министра, как правильный, порядочный поручик, отправился заниматься обозначенными в нашем гусарском расписании тренировками. Сабля, кони, обед в Собрании — все как положено. Даже постарался с сослуживцами особо не взаимодействовать. Мне нужно было побыть наедине с собой, подумать о разговоре с Барклаем-де-Толли. Поэтому, к примеру, на обед пошел только в компании Ржевского и позже остальных.

Домой смог попасть только ближе часам к четырём после полудня.

Не успел я войти во двор и проследовать к крыльцу, как на ступеньках появился Прохор. Он так торопился, что едва не сбил Захара с ног, оттолкнув его локтем. Старик семенил следом за Прошкой, стараясь обогнать молодого слугу. Такой «наглости» за пацаном ещё не числилось. Обычно он Захара побаивался.

Старик ухватил Прохора за шиворот, поймав его практически на бегу, и настойчиво потянул назад. Прохор вместо того, чтоб уступить дорогу старшему «коллеге», принялся с еще большим энтузиазмом работать локтями.

В итоге, в дверях дома Антонины Митрофановны началась форменная давка из двух человек. Прохор рвался вперед, Захар тянул его обратно. Каждый из моих слуг желал быть первым.

— Ох, батюшка! Петр Алексеевич! Поручик! Да я так и знал! Герой! Наш герой! — Выкрикивал Прошка малосвязные фразы, пытаясь попутно отбиться от Захара. По-моему, он даже несколько раз лягнул его ногой.

— Поручик… Ох, беда… Чем выше чином, тем больнее падать. Теперь уж точно под трибунал за что-нибудь угодите. Или поляки прирежут. Или этот… Чаадаев… Ох, голова моя несчастная…– Стонал Захар, бедром отпихивая Прохора внутрь дома, при этом не забывая его щипать так сильно, что Прошка вскрикивал и кривился лицом.

— А ну прекратите этот балаган! — Раздался из-за спины моих слуг командирский окрик Антонины Митрофановны, которой, видимо, надоело наблюдать толкотню и едва ли не драку.

Услышав недовольство хозяйки, и Прошка, и Захар разом присмерели. Потом тихонечко расступились в стороны, пропуская вдову.

— Поздравляю, поручик Бестужев. После столь внезапного повышения уж точно не отвертеться от ответственности. — Произнесла Антонина Митрофановна с улыбкой. Она вышла на крыльцо и теперь наблюдала, как я поднимаюсь по ступеням ей навстречу. — И… берегите голову. Она вам еще пригодится. Говорят, количество ваших врагов продолжает приумножаться.

Я заверил Антонину, что враги для гусара — это скорее честь, чем досадная обуза. Не хотелось обсуждать все это с красивой женщиной. Ее забота, конечно, радовала, но имелось желание, чтоб она видела во мне настоящего мужчину, а не мальчика, которого хочется защитить.

От обеда я, само собой, отказался, а вот насчет бала сообщил сразу. Нужно было подготовиться, тем более до предстоящего мероприятия оставалось совсем немного.

Мои слуги, услышав о том, что их барин приглашен в дом Ожаровских, тут же взметалось по двору, пытаясь сделать все сразу. И баньку затопить, и форму приготовить, и рассказать мне новости. От первого я отказался, решив просто обмыться из бочки. Второе — одобрил. А насчёт третьего — велел обоим заняться делом, вместо того, чтоб собирать сплетни. Тем более новости один черт касались моей персоны, а о себе я и без того все знаю.

Суету, связанную с подготовкой к балу, дополнил Ржевский, явившийся в дом вдовы через пару часов. Он уже нарядился в парадный доломан и теперь стоял посреди гостиной, словно влюблённый в себя павлин, источая аромат дорогой помады, которой поручик намазал волосы так, что они едва не блестели в лучах предзакатного солнца.

— Ну что, поручик Бестужев? — громко вещал он, — Чин — один! Значит, и гулять будем на равных! Антонина Мирофановна, вы только посмотрите на него! Настоящий поручик!

Ржевский окинул меня критическим взглядом, пока я, стоя перед зеркалом, поправлял алый доломан.

— Хорош граф! Хорош…Вот только сапоги… Прошка! Давай сюда ваксу! С сапогами непорядок! Надо, чтоб блистали, как водная гладь при тихой погоде!

Пока Прошка с энтузиазмом драил мои сапоги до ослепительного блеска, а Захар ворчал о «суете перед бедой», я лихорадочно обдумывал кое-какую проблемку. Она мне казалась вполне насущной.

Бал, поляки, присутствие Радзивиллов…Поганое сочетание. Этот вечер может легко превратиться из приятного мероприятия с легким флиртом и шампанским в замаскированную западню. То, что шляхтичи туда явятся — к бабке не ходи. Неужто они упустят возможность нагадить тому, кого считают виновным в смерти родичей? Да ну на фиг!

— Ржевский, — начал я, поправляя саблю на портупее. Голос звучал серьезнее, чем планировал. — Ты помнишь тех поляков в приемной у Барклая?

Ржевский, натиравший щеки духами, понятия не имею, откуда он их взял, поморщился:

— Ну? Седой старейшина и тот молодой, с глазами, как у гадюки? Как не помнить. Смотрели так, будто мы их родовое гнездо спалили вместе с прабабушкой внутри. Ну и что?

— На балу у Ожаровского они будут. Обязательно. — Я повернулся к товарищу. — И это не просто недовольные аристократы. Это те, кто считает нас убийцами своих сородичей. Им нужна кровь. Или публичное унижение. А лучше — и то, и другое. Понимаешь, чем может закончиться сегодняшний вечер?

Ржевский поставил флакон на стол, его лицо слегка помрачнело.

— Ну… Бал есть бал. Там драться не станут. Этикет, все же не позволяет. Максимум — язвительный комплимент или холодный взгляд. Мы же не в корчме.

— Не станут? — Я усмехнулся, но не потому что мне весело. — Ржевский, они готовы были прибить меня в кабинете министра! Что им стоит устроить скандал на балу? А еще лучше, чтоб самим остаться, белыми и пушистыми –спровоцировать нас? Выставить дураками или трусами перед всем светом Вильно? А потом… Дуэль все равно неизбежна. И это еще хорошо, если дуэль. У меня имеются ощущения, что поляки скорее просто прибьют нас по одному. В темной подворотне. Ты их лица видел? Этим господам чужды понятие чести и совести. Нет… я не хочу идти туда вдвоем против всего их клана.

Я подошел к окну, глядя на закатное небо. Мысли работали четко, анализируя возможное развитие событий.

— Предлагаю взять наших? Алексина, Марцевича, тех, кто был с нами в ту ночь? Они теперь тоже герои и они знают всю ситуацию.

Ржевский нахмурился, не до конца понимая мою логику:

— Ты хочешь взять их с собой? На бал? Но полковник велел только нам явиться…

— Полковник велел нам вести себя прилично и не навести шуму, — парировал я. — А знаешь, как бывает? Если начальство говорит не драться, по закону подлости нам точно драться, скорее всего, придется. Наши товарищи… Они не просто подмога. Они еще и свидетели. Что если после бала поляки устроят нам засаду. Справимся ли мы? Конечно! Я не сомневаюсь ни в твоей, ни в своей храбрости. Но нас снова обвинять в членовредительстве польских дворян. К тому же, если ситуация снова коснётся нас двоих, мы не сможем ничего доказать. Скажут, опять Бестужев и Ржевский бедненьких шляхтичей убили. А вот если нас будет… ну хотя бы семеро… Это — свидетели. Свидетели того, что поляки были вооружены и напали первыми. Если что-то случится, слово наших товарищей будет весомее. И… — я посмотрел Ржевскому прямо в глаза, — вместе мы — не просто гусары. Мы — братство и пусть весь Вильно это знает.

После моего пояснения мысль о том, чтобы явиться на враждебную территорию не вдвоём, а сплоченной группой ветеранов ночной стычки, показалась Ржевскому привлекательной. Его лицо посветлело, а в глазах зажегся знакомый азарт.

— Дьявол, Бестужев, ты прав! — Поручик звонко хлопнул себя по ляжке. — Пусть эти польские крысы знают, с кем имеют дело! Мы не парочка забияк, а гусары! Герои! Алексин вон, так и рвется всегда в бой, Марцевич — непоколебимая стена! Да и остальные… Ох, и повеселимся мы сегодня!

Ржевский восторженно закатил глаза и несколько раз причмокнул губами. Он уже представлял, как наша группа в парадных мундирах производит фурор.

— Веселье — потом, — напомнил я сухо. — Сначала — осторожность и готовность. Отправляйся к нашим. Скажи, пусть готовятся. Времени в обрез осталось. Пистоли… на всякий случай…

— Возьмем! — Перебил меня Ржевский, не дослушав до конца.

— Нет! — Резко ответил я. — Как раз наоборот. Пистоли не брать. Знаю я вас…Придется потом не только за поляками следить, но и за вами. Мы идем показать, что нас не сломить и не запугать. И что за каждым из нас стоит весь эскадрон. Оружие — только сабли и только для красоты образа. Если что-то пойдет не так, справимся голыми руками.

Ржевский кивнул, уже мысленно составляя список «приглашенных» на бал бойцов.

— Договорились, граф! Сейчас же поскачу их собирать! Эх, и удивим же мы Ожаровского своей компанией!

Поручик схватил кивер и, бодро отсалютовав Антонине Мирофановне, которая наблюдала за нами с затаенным беспокойством, выскочил из комнаты. Вдова, кстати, тоже оказалась в списках приглашенных, а потому была вынуждена заняться своей подготовкой к праздничному мероприятию.

Я остался у окна. Закат догорал кровавым золотом. В доме пахло воском, духами Ржевского и тревогой. Я провел пальцем по холодному клинку «Сокола».

Бал… И Ночь! Казалось бы, вершина светской жизни. Но для меня и моих гусар это могло стать лишь другим видом поля боя. Бархатным, блестящим, но не менее опасным. И мы шли на него во всеоружии, готовые ответить на любой вызов. Поляки жаждали реванша? Что ж, они его получат. Но на наших условиях.

Прошка подал мне отблескивающий кивер.

— Готовы, батюшка? — спросил он с обожанием.

— Готов, Прошка. Как никогда. Подавай коня. Пора на бал.

Через полчаса мы с Ржевским и группа наших товарищей в количестве шести человек, уже приближались к месту проведения бала.

Конь подо мной нервно перебирал ногами, пар от его ноздрей смешивался с холодным вечерним воздухом Вильно. Перед нами, как огромный светящийся корабль, высился особняк графа Ожаровского. Окна сияли тысячами свечей, лилась музыка, сквозь распахнутые двери доносился гул голосов. К парадному подъезду мы явились целым отрядом.

Рядом со мной, сияя довольным лицом и щегольски откинувшись в седле, гарцевал Ржевский. Сзади, выстроившись почти в шеренгу, — Алексин, Марцевич и еще четверо гусар нашего эскадрона, тех самых, кто был в ту ночь в проклятой корчме.

Все — в парадных доломанах, с начищенными до зеркального блеска сапогами и киверами. Мне кажется, сегодня дрогнет не одно девичье сердечко.

Наш неожиданный «парад» сразу привлек внимание. Слуги у входа замерли, выпучив глаза. Те, кто выбегал встречать экипажи, остановились как вкопанные. Даже несколько прибывших дам и кавалеров, отпрянули в сторону, с любопытством и легким испугом разглядывая грозную процессию гусар.

Именно в этот момент из-за угла особняка, появился сам полковник Давыдов, явившийся на бал, как и мы, верхом, в парадном мундире. Он сначала уставился в нашу сторону непонимающим, удивленным взглядом, но уже в следующую секунду его лицо, обычно озаренное удалью или иронией, побагровело от неконтролируемой ярости.

Конь Давыдова, почувствовав шпоры, рванул вперед, и через мгновение полковник уже был рядом, нависая надо мной. Его глаза метали молнии.

— Бестужев! — прошипел он так, что, казалось, слышали только я и Ржевский, но гулявшие неподалеку гости невольно решили погулять в другом месте. — Какого черта⁈ Что это за самовольство⁈ Я говорил — вы и Ржевский! Вы! Двое! И точка! Эти тут как оказались⁈

Давыдов ткнул пальцем сначала в меня, потом в Ржевского, а потом размашистым жестом обвел всю нашу гусарскую «делегацию». Его взгляд скользнул по серьезным, напряженным лицам Алексина, Марцевича и других.

— Вы с ума сошли? Вы хотите устроить здесь казарму? Или…– голос полковника понизился до смертельно опасного шепота, — … вы ждете тут боя?

Я держался прямо, чётко, уверенно. Встретил гневный взгляд Давыдова спокойно. Голос мой звучал ровно и отчетливо, чтобы слышали гусары:

— Господин полковник, не понимаю причины гнева. Я действовал исключительно в рамках вашего приказа. Вы сами так распорядились.

— Кто⁈ Я⁈ — Обалдел от моей наглости Давыдов.

— Так точно. Вы сами изволили сказать после того, как я вышел от министра:«Приглашения — всем, кто отличился в той истории». — Я чуть повернулся в седле, указывая кивком на стоящих сзади гусар. — Вот они. Те самые, кто отличился. Кто с оружием в руках доказал верность присяге и товарищам. Разве не так? Разве не все они заслужили право быть здесь, под знаком «отличившиеся»?

Давыдов замер. Его ярость на миг сменилась растерянностью. Он обвел взглядом моих товарищей, а потом, наверное, вспомнил свои собственные слова, брошенные тогда в порыве гордости за эскадрон. Полковник набрал воздуха в грудь, собираясь, видимо, пояснить мне, в чем конкретно я не прав, но…возражений не последовало.

— Ох, черти гусарские… — проворчал Давыдов, снимая кивер и проводя рукой по волосам. Гнев сменился смесью досады, невольного восхищения моей наглостью и тревоги. Он понял, что его переиграли его же словами. — Ладно… раз уж явились… Но чур! Никаких скандалов! Никаких драк! Вы — гости! Поняли⁈ Все! — Он бросил очередной убийственный взгляд на нашу компанию. — Вести себя прилично! И… — полковник понизил голос, глядя мне прямо в глаза, — … будьте начеку. Но в рамках разумного! Ваши «друзья»-шляхтичи уже здесь.

Давыдов кивнул в сторону одного из высоких окон. Я последовал его взгляду. В проеме, подсвеченный огнями бального зала, стоял тот самый седовласый тип из приёмной Барклая-де-Толли.

Рядом с ним замер молодой человек с холодными, змеиными глазами. Они смотрели на нашу группу не скрывая ненависти и… чего-то еще. Удовлетворения? Предвкушения? Седовласый, заметив мое внимание, медленно поднял бокал в нашу сторону. Жест был исполнен ледяной вежливости, но в нем читался явный вызов.

— Понял, господин полковник, — ответил я, чувствуя, как холодок пробежал по спине, а внутри закипела решимость. — Вести себя прилично. И быть начеку. Ребята? — Я обернулся к своим гусарам.

— Так точно, поручик! — хором, четко и громко, как на плацу, ответили они. Их лица были серьезными, но в глазах плескался уже знакомый азарт и желание навести шороху.

— Ну что ж… — вздохнул Давыдов, смирившись с неизбежным. — Тогда слезайте с коней, «отличившиеся». И попробуйте не затоптать гостей сапогами. А вы… — он добавил уже совсем тихо, глядя на меня, — … береги голову, поручик. Она мне еще нужна.

Мы спешились. Местные слуги тут же бросились брать коней. Я поправил кивер, ощущая тяжесть «Сокола» у бедра, Ржевский бодро встряхнул плечами, расправляя форму. Алексин и Марцевич встали чуть позади нас, по бокам, образуя незримый щит. Остальные гусары замкнули группу.

Под звуки нарастающего вальса из распахнутых дверей мы двинулись к свету, музыке. Не просто гости, а боевой отряд, вступающий на новый, бархатный рубеж. Ловушка захлопнулась? Что ж, мы вошли в нее с открытыми глазами и сжатыми кулаками. Пусть поляки видят: гусарская семья держится вместе. И отвечать, если будем, то всем скопом.

Глава 19

— Ну, поручик, — Ржевский подмигнул мне, тщательно смахивая несуществующую пылинку с золотого шитья рукава. — Готов к штурму высшего света Вильно? Помни, главное — осанка, томный взгляд и… — Он понизил голос до конспиративного шепота, — … умение вовремя поднести даме бокал шампанского, не расплескав ни капли. Высшее искусство, поверь!

— Главное — не рухнуть лицом в этот бокал от усталости или перепоя, — процедил я с тоской тихонько себе под нос.

Балы… Светские тусовки… Сказать честно, я и в прошлый жизни их не особо жаловал. Да, блогерство предполагает необходимость крутиться в определенном обществе. Поэтому мне приходилось постоянно таскаться на различные мероприятия. Но в глубине души я всегда их не переваривал. Ну разве что, если они только проходили в кругу друзей или симпатичных девчонок. Тогда ладно. А вся эта светская возня — редкостная хрень.

Здесь же вообще — аристократия позапрошлого столетия с ее чопорностью, церемониями и пудреными париками! Ну ладно. Париков сейчас нет. Однако от этого не легче. Чистый ад в кружевах.

Давыдов, величественный, как памятник самому себе, в парадном мундире, увешанном орденами, кивнул нам с ледяной важностью:

— Пошли, господа. Ведите себя достойно. Помните — вы лицо полка. Любой промах — пятно на мундире всего гвардейского корпуса.

Мы вступили в сияние этого праздника. Бальный зал ослеплял. Хрустальные люстры, каждая величиной с карету, рассыпали миллионы искр по гигантским зеркалам, которые множили до бесконечности вереницы кружащихся пар.

Гул сотен голосов — томных, надменных, льстивых — смешивался с накатывающими волнами оркестра. Воздух был густым коктейлем из дорогих духов, пудры, воска от свечей и терпкого аромата дорогого бургундского.

Ржевский, как гончая на чутье, вытянул шею, высматривая в пестрой толпе кого-то. Его лицо светилось радостью и предвкушением.

Я же, в отличие от поручика, чувствовал себя волком, забредшим на выставку породистых собак — чужим, не на своем месте и слегка растерянным.

Первым, кого я выловил взглядом в этом людском водовороте, был… Чаадаев. Он стоял в стороне, словно островок презрения, беседуя с каким-то важным седым генералом. Как только этот неприятнейший тип увидел нас, а особенно меня, его лицо скривила гримаса глубочайшего отвращения. Он брезгливо отвернулся, будто наткнулся на нечто мерзкое и неприличное.

«Ну здравствуй, дорогой завистник», — подумал я без тени радости.

— Граф, ты видел? Мы произвели фурор! — прошипел Ржевский, сияя как новенький самовар. — Обрати внимание, все дамы так и косятся в нашу сторону. О-о-о-о-о… Мне знакомы эти заинтересованные взгляды украдкой.

— Главное, чтобы фурор не закончился фейерверком из выбитых зубов, — парировал я, окидывая зал ироничным взглядом.

— Прекрати, граф! Ты сегодня излишне саркастично настроен. Давай веселиться! — Легонько толкнул меня поручик плечом.

Нас встретил сам хозяин бала, граф Ожаровский. Важный, седовласый, с лицом, высеченным из гранита власти. Рядом с ним, сияя как дорогой бриллиант в шикарной оправе, стояла его дочь, Катажина, — прелестное создание с огромными фиалковыми глазами, в которых светились живой ум и неиссякаемый задор молодости.

Увидев Ржевского и особенно меня, она не смутилась, а наоборот — в ее взгляде вспыхнул азарт любопытства. Видимо, слухи о «гусаре-поэте» действительно распространились по всему Вильно.

— Поручик Бестужев, поручик Ржевский, — граф кивнул с вежливой, но немного сухооватой улыбкой. Будто рад нас видеть, но не очень. — Наслышан о ваших… подвигах. Весь город только о вас и говорит. Счастлив принимать героев в своем доме.

Пока Ржевский рассыпался в любезностях, пытаясь поймать взгляд Катажины, я заметил опасное движение в углу зала. Вернее, движение-то было вполне обычное. Опасность представляли его исполнители. Польская делегация, с которой мы встречались в приемной Барклай де Толли.

Они стояли плотной группой, как стая готовых к броску хищников. Мой «старый знакомый», молодой шляхтич с холодными глазами гадюки, буквально пожирал мою персону взглядом. Я мысленно окрестил его «гадом», по аналогии со змеёй.

Так вот, этот Гад отделился от своих и направился к нам. Не ко мне. Его целью был молодой корнет Марцевич, неловко топтавшийся позади. Гад «случайно» задел его плечом так, что Марцевич пошатнулся, а затем этот придурок бросил громко, нарочито, чтобы слышали в радиусе пяти метров.

— Пан гусар, будьте осторожнее! Паркет — не плацдарм, здесь сапогами не топают, как медведи в берлоге!

Марцевич вспыхнул до корней волос, кулаки сжались сами собой. Провокация была топорной — выставить нас неотесанными хамами.

Но я был начеку и не дал Марцевичу взорваться. Шагнул вперед плавно, как танцор, потом легонько прижал руку к плечу корнета, удерживая его на месте, и посмотрел на шляхтича, расплываясь самой обезоруживающей, солнечной улыбкой:

— Простите великодушно! Мои друзья так привыкли к грохоту пушек и запаху пороха, что в этом облаке изысканных ароматов, свойственных обществу, где мужественность свойственна не всем… — я сделал широкий жест, указывая на зал, — они порой теряют чувство меры и пространства. Обещаем быть учтивее, дабы не омрачать сияние столь блестящего общества! Для некоторых накрахмаленные манишки важнее иных, более значимых вещей.

Эффект превзошел ожидания. По залу прокатился сдержанный, но явный смешок. Несколько дам зааплодировали веерами, с интересом разглядывая меня. Змееглазый побагровел, как рак в кипятке, понимая, что его укол обернулся фейерверком в мою честь. Я не просто отразил атаку — я выиграл первый раунд на глазах у всего Вильно.

И тут распорядитель громогласно возвестил:

— Мазурка!

Словно по сигналу атаки, Гад ринулся к Катажине Ожаровской. Пригласить первую красавицу на главный танец вечера — это был его шанс на реванш.

Внутри у меня все сжалось в ледяной комок. Танцы. Чертова мазурка. Память тела была ненадежным союзником. Провалиться сейчас, после такого начала — верх идиотизма. Но отступать было поздно. Адреналин ударил в виски.

Я опередил поляка буквально на полшага. Поклонившись Катажине с театральным размахом, я посмотрел ей прямо в глаза, стараясь скрыть легкое смятение за маской самоиронии:

— Сударыня, должен признаться с военной прямотой: саблей я владею куда увереннее, чем ногами на этом скользком паркете. Риск отдавить ваши прелестные туфельки — огромен. Но честь пригласить вас на танец стоит любого фиаско. Позволите ли вы этому неуклюжему гусару попытаться не опозорить честь полка?

Её фиалковые глаза блеснули искренним весельем. Она рассмеялась — звонко, заразительно, заставив оглянуться соседей.

— Что ж, поручик, — ответила Катажина, грациозно протягивая мне руку. — Я приму ваше приглашение.

Змееглазый замер, будто вкопанный, в двух шагах от нас. Его лицо исказила бессильная ярость. Это было публичное, унизительное поражение. Я буквально увел у него даму из под носа.

Ржевский, стоявший рядом, еле заметно нахмурился — на его лице мелькнула тень досады, быстро скрытая привычной ухмылкой. Похоже, моего товарища расстроил тот факт, что не ему выпала честь танцевать с красавицей.

И началось… Мазурка превратилась для меня в экзамен на выживание под перекрестным огнем взглядов.

Я путал шаги самым фантастическим образом. Начало танца напоминало попытку слона встать на ходули. Я наступил Катажине на край платья — она лишь грациозно поправила складки. Я двинулся не в ту сторону, едва не столкнувшись с другой парой — выкрутился резким пируэтом, который сам не ожидал от себя, вызвав ее восхищенный вздох.

Спасало только одно: я не пытался скрыть свою неловкость. Я превратил танец в комедийное представление. Беспрерывно болтал, шутил, описывая свои мучения так красочно, что Катажина смеялась до слез, забыв о этикете.

— Поручик, вы… вы совершенно невыносимы! — сквозь смех выдохнула она, когда я, пытаясь исполнить сложное па, чуть не потащил ее за собой в непредусмотренном хореографией направлении. — Но, клянусь, скучнее было бы с самыми искусными кавалерами!

— Это потому, сударыня, — парировал я, ловя дыхание и балансируя на грани падения, — что они танцевали. А я… Горю! И стараюсь, чтобы вам было весело наблюдать за этим процессом.

Когда музыка, наконец, стихла, и я, поклонившись, проводил Катажину обратно к отцу, меня настигла расплата за победу. Змееглазый подкараулил меня у выхода на балкон, где царила полутьма и прохлада ночи. Его лицо было белым, словно меловая стена, от бешенства.

— Ты не только убийца, Бестужев, — прошипел он, подойдя так близко, что я почувствовал запах дорогого вина и ненависти. — Ты еще и шут гороховый! Ты унизил меня дважды за вечер. Это не сойдет с рук.

В его глазах горело нечто безумное. Он был пьян не только вином, но и злобой. Стало понятно — это не пустые слова. Но прежде чем я успел открыть рот, чтобы принять вызов (отказаться — значило опозорить себя и полк), за спиной шляхтича бесшумно, как тень, выросла фигура седовласого поляка– того самого, из приемной министра.

— Не здесь, Казимир. И не так, — произнес он тихо, но с такой железной властностью, что молодой шляхтич вздрогнул. Глаза Седого, лишенные всякого тепла, впились в меня.

Я не успел ничего умного вставить в ответ, а поляки уже развернулись и растворились в темноте балкона, оставив меня наедине с леденящим ночным воздухом и неоформленной угрозой. «Нечто более интересное…» Это звучало как приговор, отложенный для более изощренного исполнения.

— Чёрт бы их всех побрал с их панскими выкрутасами! — раздался за спиной знакомый голос. Ржевский подошел, хмуро глядя вслед удаляющимся полякам. — У этих панов на лицах написано, что они с удовольствием станцевали бы мазурку на наших могилах. Ты как, Бестужев? Цел? Не вызвал?

Я повернулся, заставляя себя расслабиться, и усмехнулся. Внутри все сжималось от дурного предчувствия, но паника была роскошью, которую сейчас позволить себе не могу.

— Я? — фыркнул, делая вид, что поправляю манжеты. — Цел и невредим, поручик. Просто размышляю, что шампанское в зале, наверное, уже теплее парного молока. Негоже заставлять его ждать. И нет, не вызывал. Старичок увел его, как щенка. Интересно, кто такой этот седовласый пан…

— О, я уже выяснил. Это и есть сам князь Радзивил. — Ответил поручик.

Он вгляделся в мое лицо на секунду, затем его собственную физиономию озарила привычная бесшабашная ухмылка. Легкая тень ревности из-за танца с Катажиной, видимо, ушла, сменившись жаждой действия.

— А насчёт шампанского, друг мой, самая здравая мысль за весь вечер! К дьяволу поляков и их интриги! Мы — гвардия! А гвардия должна блистать! И пить!

С этими словами Ржевский подхватил меня под руку и потащил обратно в жаркий, шумный водоворот зала.

Мы действительно блистали. Наше возвращение стало сигналом к началу веселья. Нас тут же окружила плотная толпа гостей — мужчин, жаждущих услышать байки, и дам, привлеченных скандальной славой и только что продемонстрированной «победой» на танцполе.

— А вот и герои! — прогремел добродушный бас. Расталкивая толпу, к нам протиснулся тучный генерал, мундир которого сверкал огнями из-за большого количества орденов. — Позвольте, господа, лично засвидетельствовать свое почтение! Слыхал, слыхал я про вашу словесную дуэль, поручик Бестужев! Ну-ка, просветите, как вы этого зазнайку Орлова на место поставили? Говорят, стихами!

Мы оказались в эпицентре всеобщего внимания. Отступать было некуда, поэтому я сделал то, что у меня получалось лучше всего в этом теле — превратил историю в захватывающее шоу.

— Что вы, ваше превосходительство, — начал я со скромной улыбкой, тут же переходящей в озорную. — Просто господин Орлов был так уверен в остроте своей сабли, что совсем позабыл про остроту ума. Мне лишь пришлось ему об этом деликатно напомнить… в рифму, да с изяществом.

Я вкратце, с живыми жестами и самоиронией, пересказал историю поэтического баттла. Зал взорвался смехом и одобрительным гулом.

— А история с изменниками⁈ — не унимался кто-то сбоку. — Говорят, вы вшестером семерых вооруженных до зубов шляхтичей скрутили, как цыплят!

Тут я стал серьезнее. Я рассказал о ночной вылазке, но подал ее не как личный подвиг, а как гимн гусарскому братству, расписав, как храбро дрались Ржевский, как Марцевич прикрывал спину, как Алексин бился против двоих.

— Нас было немного, — закончил я, обводя взглядом своих товарищей, чьи лица засияли от гордости, — но за спиной каждого из нас стояла вся мощь и честь нашего полка. И враг это почувствовал на своей шкуре.

Эффект был ошеломительным. Я не просто рассказал — я создал легенду. В глазах окружающих мы были нерушимыми братьями по оружию.

— За гвардию! За гусарское братство! — зычно провозгласил Ржевский, и нас завалили тостами. Шампанское лилось рекой.

В разгар всеобщего веселья, подогретый вином и всеобщим вниманием, Ржевский вскочил на стул, заставив звякнуть хрусталь на ближайшем столе.

— Господа! Минуту внимания! — заорал он, едва не потеряв равновесие. — Я хочу предложить тост за ту, чья красота сегодня затмевает все звезды и свечи в этом зале! За нашу прекрасную музу бала — панну Катажину Ожаровскую! Сударыня! Позвольте вашу туфельку! Чтобы выпить за ваше здоровье из этого… эээ… изысканного сосуда!

Катажина, смеясь и слегка смущаясь под взглядами всего зала, протянула ему свою атласную туфельку. Ржевский торжествующе наполнил ее до краев шампанским и… протянул не себе, а мне! В его глазах читался и вызов, и едва уловимая обида — я увел даму на танец, пришла пора расплачиваться.

Внутри меня все взбунтовалось. Пить из туфли⁈ Серьезно⁈ Это же верх дикости и антисанитарии!

К счастью, все оказалось гораздо проще. В туфельку Ржевский засунул фужер с вином и протянул ее мне.

Я взял «тару.» Взгляд встретился с глазами Катажины, в которых плясали смех, смущение и немой вопрос: «Справитесь, граф?». Я поклонился ей, потом — всему залу, подняв «сосуд» высоко.

— Господа! Мне приходилось пить из разных сосудов, — провозгласил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Из хрустальных бокалов, из кружек, из походной фляги… Но ни один из них, клянусь, не был столь прекрасен. За вас, сударыня! За красоту, вдохновляющую даже самых неуклюжих гусар на подвиги!

Я осушил туфельку одним махом, под бешеный рев однополчан и взрыв аплодисментов всего зала. Этот жест стал оглушительной кульминацией нашего триумфа.

Но даже в вихре шампанского, смеха и всеобщего обожания я не забывал об угрозе. Краем глаза видел, как из-за колонны за нами наблюдает князь Радзивилл. В его глазах больше не было ярости. Было холодное, змеиное любопытство хищника, оценивающего добычу. Он изучал меня.

Когда музыка смолкла на короткий перерыв, ко мне подошел сам граф Ожаровский. Его лицо было серьезным.

— Дорогой поручик, — тихо сказал он, отводя меня в относительно тихий угол. — Вы… произвели впечатление. Рад за вас. Искренне. Но я должен предостеречь. Берегитесь Радзивиллов. Их род древнее этих стен, а память — длиннее столетий. Обиды они не прощают. Особенно князь Доминик, — Ожаровский едва заметно кивнул в сторону седовласого поляка. — Он не просто мститель. Он игрок. И играет он в игры, где ставка — жизни. Ваша стычка — для него лишь досадная помеха в большой партии. Смотрите в оба, поручик. И смотрите не только вперед, но и за спину.

Слова графа повисли в воздухе, холодные и тяжелые, как предупреждение перед грозой. Шампанское вдруг потеряло вкус. Триумф бала обернулся зловещей тенью будущей опасности.

Я направился к выходу в сад, желая вдохнуть свежего воздуха.

— А куда это наш герой в одиночестве собрался?

Не успел сделать и двух шагов, как меня нагнали мои товарищи. Я не стал говорить им о предупреждении Ожаровского, сослался на духоту.

В итоге, в сад мы вышли всем своим гусарским составом. Как оказалось, не зря.

В ночной тени деревьев, уставившись прямо в нашу сторону, замерли пятеро поляков, среди которых был и мой «друг» Казимир. Судя по их напряженным лицам, они ждали именно меня.

Глава 20

— Ну что, господа вояки, нагуляли аппетит? — Резкий, пронзительный, звенящий от презрения голос Казимира ударил по нервам. Он обращался ко всем, но буравил меня взглядом. — Или паркетные танцы отбили последние крохи мужества?

Мгновенно все звуки стихли, словно кто-то оборвал струну. Веселье гусар разбилось вдребезги, сменившись ледяной, ощутимой настороженностью. Громко хмыкнув, Ржевский шагнул вперёд и демонстративно подбоченился. Он попытался разрядить обстановку, но в его исполнении это было больше похоже на вызов, брошенный в лицо.

— А, пан Казимир! Ищете компанию для прогулки? Или просто воздух слишком чистый для вашего изысканного носа?

Казимир даже не моргнул, словно Ржевского и не существовало. Его взгляд буравил меня, впиваясь в самую душу.

— Бестужев, — мое имя слетело с его губ, как плевок. — Ты сегодня много говорил о храбрости. О гусарском братстве. О чести. — Казимир смаковал каждое слово, наслаждаясь моментом. — Но я вижу лишь шута, прячущегося за спины своих прихвостней. Твои слова — пустой звон, как эта твоя игрушечная сабля. Ты не воин. Ты — убийца из-за угла. И трус!

Воздух вокруг нас загустел, наэлектризовался до предела. За спиной я услышал сдавленное ругательство Алексина и почувствовал предупреждающий жест Марцевича. Мои товарищи сдвинулись с места, готовясь, наверное, броситься мне наперерез, если я сорвусь. Но я не собирался поддаваться жалким попыткам Казимира вывести меня из себя.

Я резко поднял руку, останавливая гусар. Этот вызов был адресован лично мне, значит, я сам с ним и разберусь.

— Ваши оскорбления, пан, — ответил я ровно, глядя Казимиру прямо в глаза, голос мой не дрогнул, — столь же пусты, как и ваша манера появляться там, где вас не ждут. Если вам не хватает внимания, советую обратиться к распорядителю бала. Может, выделят минутку между вальсом и кадрилью.

Сарказм сработал как красная тряпка на взбешенного быка. Казимир мгновенно побагровел, скулы заострились. Но прежде чем он успел что-то выкрикнуть, вперёд шагнул один из его спутников — коренастый брюнет с тяжёлой челюстью.

— Ты, гусарская вошь, недостоин даже пыли с сапог пана Казимира! — проревел он, резко срывая перчатку с руки. Белая лайка мелькнула в лунном свете, словно взметнувшаяся птица. Шляхтич швырнул её к моим ногам, — За оскорбление! Завтра, на рассвете, у Каменной Балки! На боевом оружии, на саблях!

Я не сдвинулся с места, чтобы подобрать брошенный предмет. Лишь чуть заметно кивнул шляхтичу, глядя на перчатку у своих сапог.

— Принято. Шесть утра. Не опоздайте.

Едва я договорил, как вперёд выступил следующий поляк — высокий, худой, с лицом аскета и горящими фанатичным блеском глазами. Какие-то они все нервные, эти поляки. Заводятся с полуслова.

— И я вызываю тебя, убийца! За кровь невинно павших! — Его перчатка шлёпнулась на землю рядом с первой. — Там же! В семь!

Затем вперёд вышел третий, с бегающими глазами и с голосом, дрожащим от ненависти:

— Моего кузена ты заколол, как свинью! Завтра! В восемь! У Балки!

Четвёртый, молчаливый и мрачный, просто бросил свою перчатку к уже лежащей кучке, не утруждая себя словами. Его взгляд говорил сам за себя — обещание смерти.

Наконец, в мою сторону шагнул сам Казимир. Он не спешил. Его движения были плавными, хищными. Он снял перчатку медленно, почти ласково, и бросил её аккурат поверх остальных. Его улыбка была ледяной, как клинок.

— Чтобы ты не скучал в ожидании своей очереди к праотцам… — прошипел он, еле слышно. — Я буду последним. В полдень. Там же. Надеюсь, к тому времени ты ещё будешь способен держать оружие. Хотя… — он окинул меня презрительным взглядом, — … в этом я сомневаюсь.

Шесть перчаток. Шесть вызовов. Шесть дуэлей подряд. Начинающихся на рассвете и заканчивающихся в полдень. Расчёт был ясен: даже если я выживу в первых поединках, к последнему, с Казимиром, я буду измотан, ранен или просто обескровлен. Это выглядело как смертный приговор, оформленный по всем правилам светского этикета.

Внутри всё заледенело, сжалось в ледяной комок. Шесть дуэлей… Это было не просто безумие, это был приговор. Но отступить — значило навеки опозорить себя и всех, кто стоит сейчас за мной. Гусары за моей спиной молчали, их лица потемнели от осознания масштаба ловушки. Даже Ржевский потерял дар речи, а это, между прочим, совсем из ряда вон выходящая ситуация.

— Не волнуйся, пан Казимир, — произнёс я, заставляя голос звучать ровно, почти насмешливо. — Постараюсь сохранить силы специально для вас. Надеюсь, ваше искусство фехтования столь же изысканно, как и манера бросать перчатку последним.

В этот момент из распахнутых дверей бального зала на террасу вылетел полковник Давыдов. Видимо, он заметил, что его подопечные колектичео исчезли из зала и данный факт его слегка насторожил.

Орлиный взгляд полковника мгновенно оценил картину: наша напряжённая группа, поляки с лицами победителей, белеющие на земле перчатки.

— Что здесь происходит, господа⁈ — спросил Давыдов резко, стремительно спускаясь по ступеням в сад. — Напоминаю, бал — место для танцев, а не для выяснения отношений!

Казимир мгновенно преобразился. Двуличная гнида… Его лицо осветила вежливая, ничего не значащая улыбка.

— Абсолютно ничего, господин полковник! — воскликнул он с лёгкой театральностью. — Просто любовались луной и… обменивались любезностями с нашими храбрыми гусарами. Не правда ли, поручик Бестужев?

Все взгляды устремились на меня. Гусары замерли, каждый мускул их тел напрягся, стараясь не выдать напряжения. Давыдов смотрел в мою сторону пристально, ожидая подтверждения или разоблачения. Сказать правду — означало навлечь на себя немедленный гнев полковника и, вероятно, отмену дуэлей через арест. Но это означало и позорное клеймо труса.

Я медленно наклонился, поднял с земли не глядя одну из перчаток — ту, что бросил молчаливый поляк. Смахнул с неё несуществующую пыль.

— Совершенно верно, пан Казимир, — ответил я, поворачиваясь к Давыдову с самой невинной улыбкой, какую только смог изобразить. — Замечательная луна. И беседа… крайне познавательная. Пан просто уронил перчатку. Вот, держите, — я протянул обозначенную вещь Казимиру. Тот взял её, едва скрывая ярость за маской вежливости.

Давыдов посмотрел на меня, потом на поляков. В его глазах читалось недоверие, но открытого повода для гнева не было, несмотря на кучу этих чёртовых перчаток, которые говорили сама за себя.

— Рад это слышать, — процедил полковник. — Тогда не задерживайтесь. В зале начинается котильон. — Он повернулся, но на прощание все же бросил мне взгляд, полный немого предупреждения: «Я за тобой слежу, Бестужев!»

Когда Давыдов скрылся в дверях, Казимир приблизился ко мне вплотную. Его шёпот был похож на шипение змеи:

— До завтра, убийца. Надеюсь, ты не струсишь и не сбежишь. Хотя… — его взгляд скользнул по моему лицу с насмешкой, — … может, это твой последний шанс…

Поляки развернулись и скрылись в темноте сада. Я стоял, сжимая в кулаке холодную рукоять «Сокола», глядя им вслед. Шесть перчаток. Шесть дуэлей. Рассвет.

— Чёрт… — выдохнул Ржевский, первый нарушив тягостное молчание. Он подошёл ближе, положил тяжёлую руку мне на плечо. — Граф… Это же… Это же чистое самоубийство! Шесть поединков подряд! Даже я до такого не додумался. Они тебя просто измотают!

— Они попробуют, — отозвался я, отводя его руку. Голос звучал ровнее, чем я ожидал. Внутри бушевал адреналин и холодная ярость. — Но у меня есть ночь, чтобы придумать, как сделать это для них максимально… неудобным. А сейчас, господа, — я повернулся к своим товарищам, посмотрел в их озабоченные лица, — я с вас отпускаю. Веселитесь. А я… Я ухожу.

— Куда? — удивился Алексин.

— Домой. Мне нужно… подготовиться. И подумать. — Я не стал уточнять, о чём. О тактике? О возможной смерти? О последней ночи?

Гусары тоже не стали отговаривать. Просто молча кивнули. Ржевский хотел что-то сказать, но лишь сжал мою руку в знак солидарности.

Я решил уйти тихо, не прощаясь с хозяевами. Просто вышел через боковой вход, вскочил на лошадь и направился к дому Антонины Митрофановны.

Дорога показалась бесконечной. Город спал. В окнах домов горели редкие огоньки. Я смотрел на проплывающие мимо тёмные улицы, ощущая давящую тяжесть предстоящего утра. Шесть дуэлей… Даже с теми навыками владения саблей, которые достались мне от настоящего графа, это был огромный риск. Один промах, одна усталость, одно неверное движение… и всё будет кончено.

В доме было темно и тихо. Только в окне кухни светился тусклый огонёк лампады.

Не успел я сделать и шага к крыльцу, как из тени вынырнул Захар. Старик выглядел встревоженным, его лицо в лунном свете казалось ещё более морщинистым и печальным.

— Батюшка… Петр Алексеевич… — прошептал он, вглядываясь в мою уставшую физиономию. — Что случилось? Вижу, неспроста вы с бала-то вернулись… Раньше всех. И лицо…

Я лишь улыбнулся в ответ.

— Всё в порядке, Захар. Просто…немного утомился. От света, от шума, от глупых людей. — Я снял кивер, почувствовав, как ночная прохлада приятно холодит разгорячённый лоб. — Сделай мне одолжение. Затопи баньку.

— Сейчас? Ночью? — удивился старик, но в его глазах тут же мелькнуло понимание. Он знал своего барина. Поход в баню ночью — это не просто мытьё. Это ритуал очищения. Перед боем. Перед дорогой. Перед чем-то важным и опасным.

— Да, Захар. Сейчас. И чтобы парок был лёгкий. И веник берёзовый. — Я потянулся, чувствуя, как ноют мышцы спины от танцев и напряжения. — Надо… помыться. На всякий случай.

Сарказм в моих словах был горьким: «На всякий случай»… На случай, если завтра у Каменной Балки меня не просто ранят, а убьют. Чтобы предстать перед кем там надо… или перед небытием… чистым.

Захар молча кивнул и засеменил к бане. Это было удивительно, но он даже ни слова не сказал против. Я остался во дворе, глядя на звёзды. Они казались сегодня особенно холодными и далёкими.

Баня топилась быстро, наполняясь паром. Захар, несмотря на ворчание, работал споро. Вскоре я уже сидел на полке в предбаннике, слыша, как потрескивают дрова в печи и шипит вода на камнях. Воздух пах деревом, дымом и целебной горечью берёзовых листьев.

Я мылся долго, тщательно смывая с себя пудру, духи, запах шампанского и пота, словно пытался смыть всю фальшь бала, ядовитые взгляды, ледяные угрозы Радзивиллов. Горячая вода и пар разгоняли усталость, но не могли прогнать глубокую, гнетущую тяжесть в груди. Шесть дуэлей… Шесть шансов умереть или быть искалеченным до полудня.

«Ну что ж, Петр Алексеевич,» — думал я, хлеща себя веником до огненной красноты. «Из корнета в поручики за неделю — это ты проскочил. Теперь попробуй проскочить шесть поединков за одно утро. Азартная игра, ничего не скажешь. Главное — не сорвать куш в виде шпаги в горле.»

Я вышел из парилки, облился ледяной водой из кадки — тело вздрогнуло, сердце застучало чаще, кровь побежала быстрее. Обтёрся грубым холщовым полотенцем и, завернувшись в простыню, направился в дом.

В моей комнате было прохладно и тихо. Лунный свет серебрил подоконник. Я стоял у окна, глядя на спящий сад, ощущая приятную усталость в мышцах после бани, но ум мой продолжал лихорадочно работать.

Тактика… Нужно экономить силы. Первых противников — тех, кто послабее — постараться обезвредить быстро, не ввязываясь в затяжные стычки. Уверен, первыми будут именно слабые противники. Их цель — измотать меня. Может, даже спровоцировать на ошибку… Шпага «Сокол» лежала на столе, клинок тускло поблёскивал в лунном свете.

Тихо скрипнула дверь.

Я обернулся.

В дверном проёме появилась Антонина Митрофановна. Она стояла в лёгком ночном пеньюаре, отороченном кружевами, с распущенными тёмными волосами, спадающими на плечи. В руках вдова держала свечу, свет которой дрожал, отражаясь в её огромных, тёмных глазах. Во взгляде Антонины не было ни укора, ни праздного любопытства. Было глубокое понимание. И тревога. И что-то ещё… Невысказанное.

— Захар сказал… что вы вернулись, — тихо произнесла она, делая шаг в комнату. Дверь тихо прикрылась за ней. — И что вы в бане… «на всякий случай». — Она повторила мои слова, в её голосе прозвучала та же горькая нотка, что была у меня.

Я не ответил. Просто смотрел на неё. На её невероятно бледное в лунном свете лицо, на тени, ложившиеся под скулами, на линию губ, чуть тронутых дрожью. Она была потрясающе красивой. И хрупкой. И неожиданно сильной.

— Шесть дуэлей завтра, — выдохнул я, не имея сил и желания лгать. — От рассвета до полудня.

Антонина Митрофановна не вскрикнула. Не зарыдала. Лишь глаза её стали ещё больше, ещё темнее от сжимающей сердце тревоги.

— Безумие, — прошептала она, делая ещё шаг ко мне. — Чистое безумие. Они хотят тебя убить.

— Они попробуют, — повторил я свою фразу, сказанную Ржевскому. Но сейчас она звучала не как бравада, а как мрачная констатация факта.

Антонина подошла вплотную. Я чувствовал обжигающее тепло её тела сквозь тонкую ткань пеньюара, запах её кожи — чистый, без духов, смешанный с лёгким ароматом лаванды от постельного белья. Её рука поднялась, пальцы коснулись моей щеки — лёгкое, почти невесомое прикосновение.

— Петр… — моё имя на её устах прозвучало как-то непривычно, особенно.

В следующее мгновение вдова уже была в моих объятиях. Наши губы встретились в яростном, отчаянном поцелуе, полном страха за завтра, жажды жизни и невысказанных чувств. Наши тела сплелись, и мир сузился до этого мгновения.

Её пеньюар слетел с плеч, как облако. Лунный свет очертил изгиб её шеи, линию ключиц, мягкий контур груди. Я прижимал её к себе, ощущая каждую линию её тела, каждую дрожь, пробегавшую по ней. Она отвечала с такой же неистовой страстью, словно хотела вобрать в себя всю мою жизнь, всю боль, всю неизвестность грядущего утра.

Мы не говорили. Слова были лишними. Были только прерывистое, сбившееся дыхание, бешеный стук сердца, отдававшийся в висках и все.

Когда волна наконец отхлынула, оставив нас лежать в сплетении тел, мокрых от пота, в комнате царила звенящая тишина. Только наши сердца ещё глухо стучали, постепенно успокаиваясь. Её голова покоилась у меня на плече, тёмные волосы рассыпались по моей груди. Её рука лежала у меня на животе, пальцы слегка шевелились, будто проверяя, что я здесь, живой.

— Вернись, — прошептала она. Не просила. Приказывала. — Вернись ко мне завтра. Живым. Я буду ждать.

Антонина поцеловала меня — долго, нежно, с обещанием. Потом опустила голову обратно на плечо, и её дыхание скоро стало ровным, глубоким.

До первой дуэли оставалось несколько часов. Но сейчас, в этой тишине, с теплом её тела рядом, я чувствовал себя не добычей, а воином. Гусаром, у которого есть, за что сражаться. И ради чего вернуться.

Глава 21

Я проснулся задолго до первых петухов, когда ночь еще цепко держала мир в своих холодных объятиях. Антонина спала рядом, её дыхание было ровным и спокойным. Я осторожно высвободил руку из-под её головы, стараясь не разбудить. На мгновение задержался, глядя на лицо этой чудесной — такое безмятежное, такое прекрасное. Ради этого действительно стоило вернуться.

Я встал и начал одеваться. Не как обычно, наспех, а медленно, не торопясь. Это был мой особый ритуал, способ собрать мысли в кучу и загнать страх в самый дальний угол сознания. Потому что, скрывать не буду, страх имелся. Не каждый день маячит угроза быть убитым рукой какого-нибудь шляхтича.

Я сам, без помощи слуг, которых решил пока не звать, доводил свою форму до идеального блеска. Каждый элемент — от начищенных до зеркального состояния сапог до последнего серебряного шнурка на доломане — должен был сиять. Это — моя броня. Мой способ встретить то, что ждало меня впереди.

Закончив с облачением, я направился в конюшню. Захар и Прошка, заметив мое появление, тут же увязались за мной, следуя по пятам.

Там, в полумраке конюшни, пахнущем сеном и кожей, уже собрались Ржевский и остальные гусары. Те, кто был со мной на балу. Они стояли молча, их обычная бесшабашность сменилась мрачной, сосредоточенной решимостью.

Я подошел к стойлу Грома. Конь тихо фыркнул, ткнувшись мне в плечо бархатными губами. Я молча и задумчиво начал его седлать, заодно перебирая в голове обрывки мыслей.

Забавно… Еще месяц назад моей главной проблемой был риск провалить рекламную интеграцию. А сегодня — шанс не дожить до обеда. Интересный карьерный рост. Из блогеров — в добровольные смертники. Хайпово, ничего не скажешь…

— Граф, — голос Ржевского вывел меня из оцепенения. Он шагнул вперед, его лицо было серьезным, как никогда. — Я буду твоим секундантом.

— И я! — тут же вылез вперед Марцевич, сжимая кулаки.

— Мы все его секунданты! — хором, как один, отозвались остальные гусары, двинувшись ко мне. Их поддержка ощущалась почти физически, как надежный щит.

Я окинул их взглядом и почти сразу заметил:

— Корнета Алексина не вижу.

Ржевский загадочно усмехнулся:

— Он еще появится, не сомневайся.

Захар, до этого момента тихо страдавший в углу, недоуменно захлопал глазами. До него, наконец, дошла серьезность происходящего.

— Батюшка, к чему секунданты? Разве дуэль какая?

Один из молодых гусар, не подумав, выпалил прямо и без обиняков:

— Да, дуэль! И не одна, а целых шесть у поручика Бестужева!

Воздух будто треснул от напряжения. Захар схватился за голову, его лицо исказилось от ужаса.

— Шесть⁈ — взвизгнул он. — Убийство! Это ж чистое убийство! Они его на куски порубят! Надо к полковнику! К Давыдову! Срочно! Он остановит это безумие!

Старик уже было метнулся к выходу, но я его опередил. Прошка, стоявший рядом, наоборот, выпрямился, глядя на меня с немым, фанатичным восторгом. В его глазах я был абсолютным героем, бесстрашно идущим навстречу своей судьбе. Он был горд за своего барина.

Я преградил Захару путь. Мой голос прозвучал жестко, обрывая причитания старика.

— Стоять.

Захар замер, испуганно глядя на меня.

— Если ты, — я посмотрел ему прямо в глаза ледяным, не терпящим возражений взглядом, — посмеешь вмешаться и побежишь жаловаться, клянусь, я, поручик Бестужев-Рюмин, лично позабочусь о том, чтобы ты отправился доживать свой век в Сибирь. Ты меня понял?

Угроза подействовала. Захар замолчал, будто его ударили. Он смотрел на меня широко раскрытыми, полными отчаяния глазами, но больше не произнес ни слова.

Мы выехали из ворот, оставив за спиной окаменевшего от ужаса Захара и гордо выпрямившегося Прошку. Утренний туман цеплялся за плащи, а цокот копыт по пустым улицам отдавался гулким, тревожным эхом.

Молчание длилось недолго. Первым его нарушил, конечно же, Ржевский.

— А что, господа, скисли? — зычно крикнул он, поворачиваясь в седле. — У нас славная утренняя разминка, а у вас лица, будто вам долги к оплате предъявили! Ну-ка, Марцевич, расскажи, как ты вчера на балу чуть канделябр не снёс, пытаясь изобразить полонез!

Гусары, оправившись от первоначального, не самого радостного настроения, подхватили его тон. Они начали шутить, громко смеяться, травить байки. Их бравада была напускной, но она работала — напряжение понемногу спадало, сменяясь привычной гусарской удалью.

Я не участвовал в их веселье. Я ехал молча, глядя, как на востоке небо из свинцово-серого становится перламутровым, а затем по его краю разливается робкая, кроваво-красная полоса. Рассвет.

«Может, это мой последний рассвет…» — мысль была холодной и ясной, без страха, лишь с ноткой философской тоски.

Вся моя прошлая жизнь — Москва, блог, лайфхаки, подписчики — показалась вдруг далёким, нереальным сном. Единственной реальностью был этот холодный воздух, тяжёлая сабля у бедра и шесть поединков, ждущих меня впереди.

Меланхолия схлынула так же быстро, как и нахлынула, сменившись злой, холодной решимостью.

«А, к чёрту! Ни хрена. Всех порву».

Мы прибыли к Каменной Балке. Это было унылое, зажатое между двумя пологими холмами место, усыпанное серыми валунами. Идеальная декорация для убийства. Но картина, открывшаяся нашему взору, ошеломляла.

Поляков было не шесть, а целая толпа, человек тридцать. Они вели себя не как участники дуэли, а как зрители на ярмарочном представлении. На траве, в стороне от места поединка, были разложены скатерти. Слуги суетились, расставляя бутылки с вином и корзины с закусками — настоящий пикник.

Поляки громко смеялись, отпуская издевательские шутки в нашу сторону, которые эхом разносились по балке. Они были настолько уверены в исходе, что пришли насладиться зрелищем моей смерти.

— Смотрите, прибыли! Не проспал свою казнь!

— Эй, Бестужев, ты завещание написал? Могу одолжить перо!

— Угощайтесь, господа! После первого же поединка вашему поручику понадобится подкрепиться… на том свете!

Ржевский спешился, его лицо превратилось в каменную маску. Он, как мой секундант, направился к группе поляков. Я видел, как он подошел к высокомерному шляхтичу, очевидно, секунданту первого дуэлянта, и, согласно дуэльному кодексу, ровным голосом предложил примирение.

В ответ раздался взрыв хохота.

— Примирение? — издевательски протянул поляк, смахивая с рукава несуществующую пылинку. — С этим… убийцей? Ваш поручик оскорбил честь шести благородных панов! Единственное примирение, которое его ждет, — это холодная сталь. Можете начинать, если готовы. Мы уже заждались представления.

Ржевский вернулся на нашу позицию, его лицо было мрачным.

— Они жаждут крови, граф. Примирение им не нужно.

— Так и думал, — спокойно ответил я, снимая плащ и отдавая его Марцевичу.

Затем шагнул вперед, на импровизированную дуэльную площадку. Мой противник, коренастый брюнет с тяжелой челюстью, уже ждал меня, поигрывая саблей. В его глазах горела тупая, бычья ярость. Он был уверен в своей силе.

Мы скрестили клинки.

Поединок начался без промедления. Поляк ринулся в яростную, сокрушительную атаку. Его сабля свистела в воздухе, нанося тяжелые, рубящие удары, рассчитанные на то, чтобы пробить любую защиту грубой силой. Он дрался как мясник, вкладывая в каждое движение всю свою мощь.

Но я был собран. Абсолютно. Я не пытался отвечать силой на силу. Моё тело, повинуясь инстинктам, которые я до сих пор не до конца понимал, двигалось легко и экономно. Я не блокировал его удары — я уклонялся от них, отводил их легкими, почти ленивыми движениями кисти. Его клинок снова и снова со звоном уходил в пустоту, а сам он тратил силы, все больше распаляясь от собственной беспомощности.

Он ревел от злости, бросаясь вперед, а я отступал, парировал, кружил вокруг него, как волк вокруг неуклюжего медведя. Я видел, как на его лбу выступил пот, как сбилось его дыхание. Он был на грани. И тогда я атаковал.

Это было одно-единственное, молниеносное движение. Я парировал его очередной выпад, но вместо того чтобы отступить, шагнул вперед, сокращая дистанцию. Мой клинок змеей скользнул вдоль его сабли, и прежде чем он успел среагировать, острие «Сокола» глубоко вошло в его правое плечо, у самой ключицы.

Глаза поляка расширились от шока и боли. Его сабля с грохотом упала на землю. Он захрипел, хватаясь за рану, из которой тут же хлынула кровь, пропитывая дорогой кафтан.

— Стойте! Довольно! — закричал его секундант, бросаясь к нам.

Бой был окончен. Я отступил на шаг, спокойно опустив саблю.

На поляну опустилась оглушительная тишина. Все, даже зрители-шляхтичи, смотрели на произошедшее с немым изумлением. Их уверенность в легкой победе рассыпалась в прах.

Однако шок быстро сменился яростью. Вместо того чтобы помочь своему раненому товарищу, они набросились на него с руганью.

— Позор! — крикнул кто-то.

— Слабак! Ты опозорил нас!

Казимир подошел к поверженному дуэлянту и с презрением посмотрел на него. Затем его полный яда взгляд впился в меня.

— Радуйся своей минутной удаче, убийца, — прошипел он. — Твой следующий противник не будет так милосерден. Готовься к смерти!

Второй дуэлянт, высокий и худой шляхтич с фанатичным блеском в глазах, уже сбрасывал с себя одежду, готовясь выйти на поединок. Поляки, оправившись от первого поражения, снова начали отпускать издевательские шутки, предвкушая реванш. Я мысленно готовился ко второму раунду, когда со стороны дороги донесся странный, нарастающий гул.

Сначала это был лишь низкий рокот, похожий на далекий гром. Никто не обратил на него внимания. Но гул не стихал — он рос, становился глубже, мощнее, заставляя землю едва заметно вибрировать. Шляхтичи недоуменно переглянулись. Шутки смолкли. Все взгляды обратились в сторону въезда в балку.

Гул превратился в оглушительный грохот тысяч копыт. И в следующее мгновение на гребне холма показались первые всадники. За ними — вторые, третьи, десятые…

Это была лавина.

В балку въезжал… едва ли не половина всего лейб-гвардейского Гусарского полка. Алая река мундиров, лес сверкающих на утреннем солнце сабель, колышущееся море белых султанов на киверах. Почти двести всадников, если навскидку, как один, заполнили всё пространство, окружив поляну плотным, несокрушимым кольцом. Земля дрожала под копытами их коней.

Во главе этой армады, с абсолютно невозмутимым лицом, ехал «пропавший» корнет Алексин. Рядом с ним, с кривой, предвкушающей усмешкой, гарцевал Орлов.

Поляки остолбенели. Они замерли с открытыми ртами, не веря своим глазам. Их пикник, их самоуверенность, их презрительные ухмылки — всё это мгновенно испарилось, сметено этой чудовищной, молчаливой силой. Кто-то выронил бутылку, кто-то попятился, опрокинув корзину с едой. Их тщательно спланированная казнь превратилась в жалкий фарс. Они были в ловушке.

В наступившей гробовой тишине, нарушаемой лишь фырканьем сотен коней, Алексин спокойно подъехал ко мне. Он остановил коня, по-деловому отдал честь и с невозмутимым видом произнес:

— Простите, поручик, задержался. Пока коня накормил, пока доехали…

Алексин закончил свою фразу и с невозмутимым видом отъехал в сторону. Ржевский, мой друг и секундант направился в центр поляны. Он выпрямился и его голос, громкий и звенящий, как сталь, разнесся по всей балке.

— Панове шляхтичи! — начал он, чеканя каждое слово. — Вы изволили счесть, что можете безнаказанно оскорблять гусар и вызвать на смертный бой офицера лейб-гвардии Его Императорского Величества! Вы ошиблись. Оскорбление, нанесенное нашему поручику, — это оскорбление чести каждого мундира, что вы здесь видите! Оскорбление всего полка! И мы пришли требовать сатисфакции!

Он не договорил. Один из молодых гусар, не в силах сдерживать ярость, выхватил перчатку и швырнул её в сторону опешившего Казимира.

— Я вызываю вас, пан! За подлость!

Это стало сигналом. Словно прорвало плотину.

Начался невообразимый хаос. Гусары ринулись вперед, каждый выкрикивая свой вызов, швыряя перчатки в сторону оцепеневших поляков. Это была буря, шквал, лавина оскорбленной чести.

— И я! За бесчестный сговор!

— Я вызываю тебя, трус!

— И тебя, и тебя! Всех!

На каждого из тридцати шляхтичей — и на дуэлянтов, и на зрителей — обрушился град вызовов. Вскоре у их ног лежала гора из сотен перчаток. Поляки, еще минуту назад чувствовавшие себя хозяевами положения, попятились. Их лица выражали смесь ужаса и негодования.

— Стойте! — закричал кто-то из них, отступая. — Это нарушение! Вы нарушаете дуэльный кодекс!

— Это бесчестно! Так не поступают благородные дворяне! — вторил ему другой, панически оглядываясь на море алых мундиров.

Теперь настала наша очередь смеяться. Из рядов гусар медленно выехал Орлов. Он остановил коня прямо перед сбившимися в кучу поляками и смерил их долгим, язвительным взглядом. На его губах играла ледяная усмешка.

— Что такое, панове? — протянул он с издевательской вежливостью. — Где же была ваша честь, когда вы вшестером вызывали одного? Когда посмели оскорбить весь гвардейский полк?

Слова Орлова повисли в воздухе, как приговор. Поляки, бледные и растерянные, окончательно поняли, что правила игры изменились, и кодекс чести, на который они так рассчитывали, превратился в пыль.

Им не дали времени на раздумья.

— За честь полка, братцы! — взревел Ржевский, и это стало боевым кличем.

Гусары не ждали команды. Они ринулись вперед, как стая голодных волков. Это не было похоже на дуэль. Это было похоже на пир, где каждый выбирал себе блюдо по вкусу. Началось тотальное, веселое и беспощадное избиение. Поединки шли за поединком, не прикращаясь.

Я, окрыленный этой сумасшедшей поддержкой, почувствовал, как по венам ударил чистый адреналин. Страх исчез, осталась только ярость и азарт. Мой взгляд метнулся к главному врагу.

— Казимира мне оставьте! — заорал я, пытаясь пробиться сквозь стену своих же товарищей к змееглазому.

— Э, нет, поручик! — со смехом преградил мне дорогу Марцевич, уже обезоружив какого-то молодого поляка. — Ты уже развлекся, теперь наша очередь! Отдыхай, герой!

Ржевский, скрестив саблю с Казимиром, дрался легко, играючи, и при этом успевал подбадривать меня:

— Ты что, Бестужев, и вправду думал, мы тебя одного бросим? — крикнул он, парируя яростный выпад. — Мы — гвардия! Стоим друг за друга до конца!

Я с удивлением увидел в самой гуще Орлова. Он фехтовал с какой-то артистичной, злой грацией, не нанося серьезных ран, но заставляя своего противника выглядеть полным неумехой. Парировав очередной удар, он поймал мой взгляд и с едкой усмешкой бросил:

— А что? За честь полка постоять надо. Да и развлечение хорошее!

Это было настоящее «рубилово». Звон стали слился в один непрерывный гул. Поляки, столкнувшись не с одним измотанным противником, а минимум с двумя сотнями свежих и разъяренных гвардейцев, не имели ни единого шанса. Их сопротивление было сломлено в считаные минуты. Их обезоруживали, валили на землю, срывали дорогие кафтаны. Гусары не убивали — они унижали, полностью «разматывая» всех тридцать шляхтичей на глазах у их же слуг, втаптывая их гонор и спесь в грязь Каменной Балки.

В разгар этого безумного веселья, когда последний из шляхтичей был обезоружен и брошен на землю, на гребне холма показалась новая группа всадников.

Возглавлял их полковник Давыдов. Рядом с ним ехали другие высшие офицеры полка: полковник Мандрыка, суровый, как скала, полковник князь Абамелек с его аристократически-брезгливым выражением лица, ротмистры Бороздин, Трощинский и Акинфиев, штабс-ротмистры князь Багратион и граф Салтыков. Замыкал процессию адъютант командира полка, поручик Василий Давыдов. Вся полковая элита.

А чуть позади них, бежал с лицом бледным, но решительным, Захар. Старик все-таки ослушался. Он побежал за подмогой.

Триумфальные крики гусар замерли на полуслове. Шум и гам сменились мертвой, звенящей тишиной. Сотни глаз уставились на прибывшее начальство.

Полковник Давыдов и остальные офицеры медленно въехали на поляну. Они молча смотрели на развернувшуюся перед ними картину: тридцать поверженных, униженных и изрядно помятых поляков, сидящих на земле; горы брошенных перчаток и сабель. Растоптанный «пикник» со скатертями и разбитыми бутылками и шестьсот торжествующих, разгоряченных боем гусар.

И в самом центре всего этого хаоса — я.

Взгляд Давыдова прошелся по этому полю битвы, задержался на мне и застыл. В его глазах не было гнева. В них было нечто худшее — немое, ошеломленное изумление. Он смотрел так, будто не мог поверить в масштабы произошедшего самовольства. Этот взгляд не предвещал ничего хорошего.

Глава 22

Радостные крики гусар оборвались в одну секунду. Шум и гам сменились мертвой, звенящей тишиной. Сотни глаз уставились на прибывшее начальство. Я видел, как вытянулись лица у старших офицеров, стоявших за спиной Давыдова. Полковник Мандрыка, например, выглядел так, будто проглотил саблю, а аристократическое лицо князя Абамелека исказила гримаса неподдельного ужаса. Они, в отличие от молодых гусар, мгновенно осознали всю катастрофичность произошедшего.

Давыдов не кричал. Его голос звучал тихо и холодно, но от этого было в сто крат страшнее.

— Ротмистр Бороздин, — отчеканил он, — взять панов шляхтичей под охрану. Полковник Мандрыка, построить все присутствующие эскадроны. Полное молчание. Любое движение или слово — немедленный арест.

Приказы, отданные ровным, безэмоциональным тоном, падали в тишину, как камни в ледяную воду. Гусары, еще минуту назад праздновавшие победу, теперь стояли не шелохнувшись, боясь дышать. Я понял, что должен действовать.

— Господин полковник, — мой голос прорезал тишину. Я шагнул вперед, отвлекая внимание на себя. — Как инициатор произошедшего, всю полноту ответственности принимаю на себя!

Ржевский и все остальные тут же, как по команде, встали рядом со мной, плечом к плечу. Даже Орлов был здесь, среди нас.

Давыдов даже не посмотрел в нашу сторону. Он подъехал прямо к князю Радзивиллу, который уже поднялся на ноги и с высокомерным видом отряхивал свой кафтан.

— Князь, — холодно произнес полковник. — Прошу вас и ваших людей назвать себя для составления официального доклада.

Радзивилл криво усмехнулся.

— Разумеется, полковник. И в этом докладе будет указано, что на нас, дворян, подданных Государя, было совершено разбойное нападение. Это не дуэль, это чистое убийство было.

Давыдов холодно кивнул, не дрогнув ни единым мускулом.

— Вы забываетесь князь! Это гвардейцы его императорского величества, дворяне из не последних родов, и их слово весит по больше вашего! А пока, для расследования и вашей же безопасности, вы и ваши люди будете препровождены в комендатуру под усиленной охраной.

Разобравшись с поляками, Давыдов медленно повернул коня к застывшим в строю эскадронам. И теперь вся его ярость, до этого сдерживаемая ледяным самообладанием, обрушилась на нас.

— ВЫ, БОЛВАНЫ! — его голос прогремел, как пушечный выстрел.

Он замолчал, тяжело дыша. — ВСЕМ ЭСКАДРОНАМ — В КАЗАРМЫ! НЕМЕДЛЕННО! ПОЛНЫЙ ЗАПРЕТ НА ВЫХОД ИЗ РАСПОЛОЖЕНИЯ ДО ОСОБОГО РАСПОРЯЖЕНИЯ! А вы, — он в упор посмотрел на нашу группу, — зачинщики, со мной.

Пока эскадроны разворачивались, а поляков уводил конвой, я встретился взглядом с Захаром. Старик подошел ко мне, его руки тряслись.

— Я не мог иначе, батюшка… Они бы вас убили. А так… хоть полковник приехал… хоть разберутся…

Гнев смешался с горьким пониманием. Возможно, паника старика и его непослушание — единственное, что предотвратило настоящую резню.

— Мы еще поговорим об этом, Захар. Позже. И, может быть… я скажу тебе спасибо.

Давыдов повел нас не в свой кабинет. Мы проехали через весь город и остановились у мрачного, казенного здания городской комендатуры. Здесь находилась официальная гауптвахта. Атмосфера сменилась с полковой на безличную и зловещую.

Полковник официально передал нас комендантскому офицеру. Был зачитан устный приказ о временном задержании «до выяснения обстоятельств по делу о массовом нарушении воинского устава и императорского указа».

Нас начали разделять.

Перед тем как уйти, Давыдов подошел ко мне. В его взгляде не было ни гнева, ни сочувствия — только тяжелая усталость командира.

— Мы с полковниками — к военному министру. Докладывать о бунте в моём полку, — слово «бунт» он произнес с нажимом, и оно ударило, как хлыст. — Постарайся не наделать здесь новых глупостей, поручик.

Меня повели по тусклому каменному коридору. Я остался один, без друзей, без поддержки. Лязгнул засов, и тяжелая дубовая дверь отрезала меня от мира. Я стоял посреди холодной каменной камеры с крохотной решеткой под потолком. Впервые с момента попадания в этот мир я был по-настоястоящему одинок и беззащитен перед бездушной машиной военного правосудия.

«Вот теперь, кажется, я и вправду влип. По-настоящему».

Ночь в камере была долгой. Я лежал на жестком топчане, глядя на полоску лунного света, пробивавшуюся сквозь крохотное зарешеченное окно под потолком. Холодный камень стен, казалось, вытягивал из тела остатки тепла. Ушли адреналин и ярость боя, оставив после себя лишь звенящую тишину и тяжесть осознания.

Вся моя прошлая жизнь, с её понятными правилами и предсказуемыми последствиями, казалась бесконечно далекой. Там, в моем мире, за неуплату налогов грозил суд. Здесь, в этом мире, за бунт и нарушение императорского указа грозил трибунал, который выносил приговоры быстро и без сантиментов.

Я думал об Антонине. О Ржевском, Орлове, обо всех тех двухстах бесшабашных идиотах, которые пошли за мной. Я заварил эту кашу. Мне её и расхлебывать. Постепенно отчаяние сменилось холодной, аналитической злостью. Мой мозг, привыкший к пиару и управлению репутацией, начал работать.

«Итак, что мы имеем? Давыдов в ярости, но он на нашей стороне. Поляки наверняка давят на начальство, используя закон и политику. Значит, и ответ должен быть в этой же плоскости. Нужно перестать быть „бунтовщиком“ и стать „героем“. Нужно превратить наш „бунт“ в „героическую спецоперацию по защите чести гвардии“…»

Утром дверь камеры со скрипом отворилась. Но это был не тюремщик с завтраком. На пороге стоял «Александр Поликарпович». Он вошел бесшумно, как тень, и сел на табурет напротив меня.

— Вы создали много шума, поручик. Очень много, — его голос был таким же бесцветным, как и его глаза. — Некоторым влиятельным людям это не понравилось. Но есть и те, кому ваша дерзость пришлась по вкусу.

Я молчал, ожидая продолжения.

— Ваше дело перестало быть просто дисциплинарным проступком, — продолжил он, внимательно изучая меня. — Оно стало картой в большой игре, которую ведут здесь, в главной квартире армии. Есть партия войны и партия мира. Есть те, кто хочет примирения с поляками, и те, кто считает их скрытыми врагами. Ваша выходка спутала все карты. И теперь каждый пытается использовать вас в своих целях.

Он встал, такой же бесшумный и незаметный. — Будьте осторожны, поручик. В этой игре враг может оказаться там, где вы ждете друга. А помощь прийти оттуда, откуда не ждете вовсе.

С этими словами он ушел, оставив меня в еще большем недоумении.

Позже днем меня повели по коридору на допрос. В одном из проходов я на несколько секунд пересекся с Ржевским и Орловым, которых вели в другую сторону. Пока стража отвлеклась, мы успели обменяться парой фраз.

— Слышал от стражника, — прошипел Ржевский, — Радзивиллы каждый час шлют гонцов к губернатору. Требуют нашего суда!

— А наш Давыдов заперся с министром, — с кривой усмешкой добавил Орлов. — Говорят, такой крик стоял, что в Петербурге было слышно. Кажется, наш полковник решил не сдаваться.

Нас тут же развели в разные стороны. Но этого было достаточно. Борьба за нас шла, что не могло не обнадеживать.

Допрос вел сухой, безликий в чине полковника. Он смотрел на меня так, будто я был не офицером, а параграфом в уставе, который нужно правильно классифицировать.

— Поручик Бестужев-Рюмин, — начал он монотонно, — признаете ли вы, что, собрав вооруженный отряд без приказа, вы нарушили основной принцип единоначалия и совершили деяние, которое может считаться бунтом?

— Господин полковник, я не собирал отряд, — ответил я спокойно. — Офицеры моего полка, узнав о бесчестном вызове, брошенном их товарищу, добровольно прибыли, чтобы защитить честь своего мундира. Это был порыв верности долгу, а не бунт.

— Признаете ли вы, что нарушили прямой указ Государя о запрете дуэлей? — невозмутимо продолжил он.

— Я признаю, что принял вызов, брошенный мне с целью убийства, и защищал свою жизнь и честь, как велит долг дворянина. То, что произошло далее, не было дуэлью по правилам. Это было пресечение массовой и бесчестной провокации со стороны местного дворянства во главе с Радзивилами. Которые пытались скупать ворованное оружие, и чему я помешал с другими гвардейцами. Это была месть с их стороны.

Чинуша недовольно поджал губы. Мои ответы явно не укладывались в удобные для него формулировки. Он уже открыл рот для следующего вопроса, когда дверь кабинета распахнулась и вошел адъютант. Он молча положил перед следователем пакет с большой сургучной печатью.

Полковник вскрыл пакет. Пока он читал, его лицо вытягивалось от удивления. Он несколько раз перечитал бумагу, а затем поднял на меня совершенно новый, озадаченный взгляд.

— Поручик Бестужев-Рюмин, — сухо произнес он, откладывая приказ. — Вы переводитесь… под личное поручительство генерал-лейтенанта Уварова. Следствие будет продолжено, но до его окончания содержаться под арестом вы будете в ином месте.

Меня вывели из мрачной гауптвахты. У ворот уже ждал экипаж. Я был на свободе, но не совсем.

Зачем? Это спасение? Или меня хотят использовать в той самой «игре теней», о которой намекал Поликарпович?

Я сел в экипаж, не зная, везут меня к свободе или в новую, еще более изощренную ловушку.

Экипаж генерала Уварова, мягко покачиваясь на рессорах, остановился не у мрачных ворот комендатуры, а у знакомой калитки дома Антонины Мирофановны. Судя по всему, это была смена тюрьмы — с каменной на бархатную.

У ворот меня встретил адъютант генерала. Он официально передал мою персону «на постой» и с холодной вежливостью объяснил правила.

— Его превосходительство генерал-лейтенант Уваров лично поручился за вас, поручик. Вы находитесь под домашним арестом. Вам запрещено покидать пределы этой усадьбы до особого распоряжения. У ворот будет выставлен караул.

На крыльце, с лицами, выражавшими смесь безмерного облегчения и страха, стояли Антонина, Прошка и Захар. Присутствие часовых, занявших посты у калитки, недвусмысленно говорило о том, что беда не миновала.

Как только я вошел в дом и дверь за мной закрылась, Захар рухнул мне в ноги. Это не было его привычным театральным причитанием. Это было искреннее, полное отчаяния раскаяние.

— Батюшка, Петр Алексеевич… прости окаянного! — бормотал он, пытаясь поцеловать мои сапоги. — Ослушался приказа твоего! Готов к любой каре. Знаю, обещал ты мне Сибирь… Что ж, значит, так тому и быть. Хоть сейчас пешком пойду, только бы ты из этой беды выпутался, соколик мой ясный!

Я устал. Устал от драм, от угроз, от смерти. Я видел в глазах старика не предательство, а отчаянную, пусть и неуклюжую, преданность. Я наклонился и с силой поднял его на ноги.

— Встань, Захар. Хватит уже про Сибирь. — Мой голос звучал тихо, но твердо. — Ты хотел как лучше… и, кто знает, может, только благодаря твоему самовольству мы все еще живы, а не гнием в каземате. Только больше так не делай.

Старик молча кивнул, утирая слезы рукавом. Прошка, стоявший рядом, тоже всхлипывал, но от счастья. Конфликт был исчерпан.

Позже, когда первая суматоха улеглась, мы с Антониной остались наедине в гостиной. Она выглядела встревоженной. Сейчас она была моим единственным источником информации из внешнего мира, который для меня был закрыт.

— Город гудит, как растревоженный улей, Пётр, — начала она, понизив голос. — Князь Радзивилл и вся польская знать используют всё свое влияние. Они подали официальную жалобу Императору и требуют немедленного трибунала над «гусарами-разбойниками».

Она помолчала, наливая мне чай.

— Вильно разделился. Простые горожане и многие военные в восторге от того, как вы «поставили на место спесивых шляхтичей». Но вся знать и чиновники в ужасе от скандала. Но и это все мелочи…

Антонина подошла ближе, и её шепот стал почти неслышным.

— Самое страшное, что слухи дошли до Государя. Говорят, Император, узнав о побоище, был в страшной ярости. Но не на вас… а на то, что накануне войны такой разлад. Он заявил, что намерен лично разобраться в деле.

Я похолодел. Ставки поднялись до абсолютного максимума. Теперь нашу судьбу будет решать не полковник или генерал, а сам Император Александр I.

Наш напряженный разговор прервал стук в дверь. Прошка доложил о прибытии посыльного от полковника Давыдова. В комнату вошел молодой корнет с непроницаемым лицом. Он официально, чеканя слова, вручил мне запечатанный пакет.

В повисшей тишине я сломал сургучную печать. Антонина и слуги смотрели на меня, затаив дыхание. Текст приказа был коротким и строгим:

«Всем офицерам, принимавшим участие в событиях у Каменной Балки, включая находящегося под арестом поручика Бестужева-Рюмина, завтра в девять часов утра прибыть на полковой плац в форме для общего построения».

Что это? Публичная казнь или публичное награждение? Показательная порка или неожиданное прощение по воле монарха? Неизвестность пугала больше всего.

В этот момент во дворе послышался стук копыт. В комнату, не дожидаясь разрешения, ворвался Ржевский. В руке он держал точно такой же вскрытый пакет.

Наши взгляды встретились.

— Ну что, поручик… — мрачно произнес он. — Кажется, завтра решится наша судьба.

Вечер прошел в тяжелом, гнетущем молчании. После того как посыльный ускакал, мы с Ржевским еще долго сидели в гостиной у Антонины, глядя, как догорают свечи.

— Завтра либо грудь в крестах, либо голова в кустах. Как думаешь, что вероятнее? — наконец нарушил тишину Ржевский, плеснув себе в бокал вина.

— С нашим везением, Ржевский, — усмехнулся я, — вероятнее всего, грудь в крестах, а голова всё равно в кустах. Просто для красоты.

Мы невесело рассмеялись. В эту ночь никто не шутил по-настоящему. Мы были гвардейцами, готовыми к любому исходу, но неизвестность давила сильнее любого врага.

Утро я встретил с холодной решимостью. Снова, я сам, без помощи слуг, доводил свою форму до идеального блеска. Каждый элемент должен был сиять. Прощание с Антониной прошло без слов — лишь один долгий, полный тревоги и надежды взгляд у порога.

Я в одиночестве оседлал Грома и выехал на пустынные улицы. Город еще спал, окутанный предрассветной дымкой. Сегодня за мной не ехала шумная ватага друзей. Сегодня я был один на пути к своему приговору.

Полковой плац встретил меня мертвой тишиной. Весь лейб-гвардейский Гусарский полк был выстроен в идеальном парадном порядке. Лица у всех были каменные — от полковника Давыдова, стоявшего перед строем, до последнего гусара. Все участники «побоища» стояли в первых рядах. Мы ждали. Напряжение висело в воздухе, его можно было резать ножом.

Ровно в девять часов утра со стороны города донесся нарастающий гул. На плац въехала кавалькада. Впереди — эскадрон кавалергардов в сверкающих кирасах. За ними — роскошная карета, окруженная свитой высших генералов.

По полку пронесся едва слышный вздох. Из кареты вышел он.

Государь Император Александр I.

Рядом с ним — военный министр Барклай-де-Толли, генерал Уваров и другие высшие чины армии. Я смотрел на живого императора из учебников истории, и меня охватывал благоговейный трепет. Вся нереальность моего положения вдруг стала осязаемой.

По приказу Государя вперед выехал Барклай-де-Толли. Его сухой, четкий голос разнесся над замершим полком. Он говорил о чести, о долге, о недопустимости самовольства. А потом его тон изменился.

— Однако, — продолжил министр, — Государю доложено об истинных причинах произошедшего. Оскорбление, брошенное вашему товарищу, было оскорблением всей гвардии. И вы, защищая честь мундира, проявили истинный дух братства, который и должен отличать элиту русской армии! Государь Император гордится тем, что в его гвардии служат офицеры, для которых честь — не пустое слово!

По рядам гусар пробежала волна облегчения и с трудом сдерживаемой гордости.

— Однако, — голос министра снова стал жестким, — закон есть закон. Императорский указ о запрете дуэлей был нарушен. За это последует наказание. Но, принимая во внимание исключительные обстоятельства и проявленную доблесть, Государь проявил монаршью милость. Все участники получают по пятнадцать суток ареста на полковой гауптвахте.

Это была победа. Оглушительная, немыслимая победа.

В этот момент ко мне подъехали полковник Давыдов и один из свитских генералов.

— Поручик Бестужев-Рюмин, Его Императорское Величество желает говорить с вами лично.

Все взгляды обратились на меня. Сердце бешено заколотилось. Следуя за генералом в сторону императора, я испытывал огромное облегчение.

Все закончилось. Закончилось лучше, чем можно было представить. И в этот момент меня пронзила новая, отчаянная мысль.

«Сейчас. Это мой единственный шанс. Я должен сказать ему. Предупредить о войне. О Наполеоне. Даже если меня сочтут сумасшедшим, я должен попытаться!»

Эта мысль затмила всё. Я подъехал к императорской свите. Спешился. Моя решимость была абсолютной. Я сделал шаг в сторону Государя. Второй.

И тут, на идеально ровном месте, мой сапог зацепился за небольшой, предательский камень, которого я не заметил. Я потерял равновесие, нелепо взмахнул руками и со всего размаху рухнул, ударяясь головой о другой острый камень, выступающий из брусчатки.

В глазах мелькнуло удивленное лицо Императора, а затем — полная, абсолютная темнота.

Эпилог

Темнота.

Густая, вязкая, абсолютная.

Первым вернулся звук — монотонный, назойливый писк, который сверлил мозг с методичностью полкового барабанщика. Что это? Сигнальный колокол? Странная птица?

Затем пришел запах. Не дым костра, не прелая листва, не терпкий пот коня после долгой скачки. Резкий, химический, стерильный запах спирта. Лазарет? Меня ранили? Последнее, что я помнил — удивленное лицо Императора и твердый, безжалостный камень…

Я попытался пошевелиться, но тело показалось чужим, ватным и неподъемным. Мышцы, привыкшие к ежедневным тренировкам и весу сабли, едва слушались. Что-то кололо тыльную сторону ладони.

Я с усилием разлепил веки.

Надо мной был идеально ровный белый потолок, по которому ползла трещина, похожая на карту неведомой реки. Безжизненный, мертвый свет лился от длинных стеклянных трубок. Рядом со мной на металлической стойке висел прозрачный мешок, из которого по тонкой трубке в мою руку капля за каплей сочилась бесцветная жидкость.

Инстинкт сработал раньше разума. Моя правая рука дернулась к бедру, пальцы привычно сжались, ища холодную, знакомую рукоять «Сокола». Но вместо нее я нащупал лишь тонкое, колючее больничное одеяло. Пустота. Там, где должна была быть моя сабля, моя честь, мое продолжение, была унизительная, звенящая пустота. И эта пустота была страшнее любого ранения.

Дверь палаты с грохотом распахнулась, и внутрь, сшибая все га своём пути, буквально влетел Толик. Осунувшийся, бледный, с всклокоченными волосами и красными от бессонницы глазами. От него пахло несвежей одеждой и дешевым кофе.

— Олежа! Ты очнулся! Господи, ты очнулся! — он бросился ко мне, спотыкаясь, схватил мою здоровую руку. Его собственная дрожала. — Живой! Я уж думал, всё…

Он говорил, и его слова, такие знакомые и в то же время абсолютно чужие, падали в мое сознание, не находя себе места.

— Ты в коме был! Три недели! В аэропорту поскользнулся, виском об колонну… Врачи говорили, шансов почти нет… Мы тут с ума сходили!

Я слушал его, но не слышал. В моей голове стояла оглушительная тишина, в которой эхом отдавался грохот копыт, предсмертный хрип врага и тихий шепот Антонины: «Вернись…».

Я смотрел на родное лицо Толика, на пластиковую бутылку с водой на тумбочке, на проплывающие за окном машины — и понимал: всё. Кончилось.

Это не был сон.

Та жизнь была настоящей.

Но я вернулся.

И в груди вместо радости от спасения разливалась лишь одна безмерная, холодная, разрывающая душу тоска. Тоска по миру, где воздух пах свободой, а за честь платили кровью. Тоска по братьям, которых я оставил там, на том плацу. Тоска по женщине, которую я уже никогда не увижу.

Выписка из больницы ощущалась не как освобождение, а как ссылка. Через несколько дней я вернулся в свою шикарную квартиру в центре Москвы. Умный дом приветливо моргнул подсветкой, кондиционер выдохнул порцию идеально очищенного воздуха. Всё было стерильным, выверенным и невыносимо чужим.

Толик суетился вокруг, не умолкая ни на секунду. Его голос, обычно такой привычный, теперь казался неестественно громким на фоне той тишины, к которой я привык — тишины, нарушаемой лишь фырканьем коней и скрипом седел.

— … ты просто не представляешь, какая волна пошла! Хештег #ОлегЖиви вышел в топ! У нас миллион новых подписчиков, которые пришли на сочувствии! Мы это так монетизируем, Олежа, так монетизируем!

Он тыкал мне в лицо экраном смартфона, где мелькали соболезнующие посты и заплаканные эмодзи. А я смотрел на всё это и не чувствовал ничего. Абсолютно.

Мир, которым я так гордился, казался пародией на самого себя. Оглушительный рёв машин за панорамным окном резал слух после чистого пения птиц в саду Антонины. Яркий, агрессивный свет экрана смартфона вызывал приступ головной боли. Я сварил себе кофе — напиток получился горьким, с химическим привкусом, не идущим ни в какое сравнение с простым, обжигающим чаем из самовара.

Я открыл дверь гардеробной. На вешалках ровными рядами висели дизайнерские шмотки, стоившие целое состояние. Я взял в руки шелковую рубашку, ощутив её тонкую, почти невесомую ткань. Тряпка. Я вспомнил грубую, тяжелую шерсть алого гусарского доломана, вес серебряных шнуров на плече, надежность и честь, вшитые в каждый стежок. Моя прежняя жизнь, с её бесконечной погоней за хайпом и лайками, казалась не просто пустой и фальшивой — она казалась стыдной.

— Олежа, нам надо что-то делать с налоговой, — прервал мои размышления Толик, входя в комнату. Его лицо из восторженного стало озабоченным. — Пока ты тут лежал, они дело завели. Счета арестованы. Нам нужно бежать, как и договаривались. Сейчас последний шанс.

Старый Олег Лайфхакер вскочил бы, начал метаться по комнате, кричать, паниковать. Но вместо него на Толика посмотрел поручик Бестужев-Рюмин. Я медленно повернулся от гардероба. Моя спина была прямой, плечи расправлены. Я спокойно допил свой остывший кофе и поставил чашку на стол.

— Хватит бегать, Толян. Гусары не бегают.

Толик замер, его челюсть отвисла.

— Ты… ты в своем уме? Какие на хрен гусары? Они же тебя… посадят!

— Собирай юристов, — мой голос звучал ровно и тихо, но в этой тишине была сталь, от которой Толик невольно попятился. — Завтра мы идем к ним сами. Я признаю всё. Мы заплатим все штрафы и пени. Продадим квартиру, машину — всё, что потребуется. Я больше не буду жить, оглядываясь через плечо. Понимаешь?

Толик смотрел на меня широко раскрытыми глазами. Он видел знакомое лицо, но слышал чужой голос. Он не узнавал своего друга.

Прошло несколько месяцев. Как я и сказал Толику, гусары не бегают. Я встретил налоговый шторм лицом к лицу. Это стоило мне почти всего: шикарная квартира, быстрая машина, остатки на счетах — всё ушло на погашение долгов и штрафов. Я переехал в скромную однушку на окраине Москвы, с окнами, выходящими на шумную эстакаду. Мой блог «Олег Лайфхакер» замолчал. После жизни, где каждый день мог стать последним, учить людей выбирать правильный смузи казалось не просто глупым, а кощунственным.

В один из серых осенних дней, бесцельно бродя по городу, я наткнулся на старый книжный магазин. Что-то заставило меня войти внутрь. Меня окутал густой запах старой бумаги, пыли и кожаных переплетов. В тишине, нарушаемой лишь скрипом половиц, я бродил между высокими, уходящими в потолок стеллажами, сам не зная, что ищу.

И вдруг я увидел его. На потертом корешке тускло блестели золотые буквы: «История Лейб-гвардии Гусарского полка. 1801–1815 гг.».

Сердце пропустило удар, а затем бешено заколотилось. Руки сами потянулись к толстому, тяжелому тому. Я вынес его на свет, ощущая под пальцами прохладную, потрескавшуюся кожу переплета. Купив книгу, я не поехал домой. Я нашел пустую скамейку в ближайшем парке, под моросящим дождем, и с дрожащими руками открыл её.

Я листал пожелтевшие листы, вглядываясь в списки офицеров на 1812 год. Имена, имена, имена… И вдруг — знакомая фамилия.

« Ржевский, поручик — … отличился в арьергардных боях. Тяжело ранен шрапнелью в Бородинском сражении, но после излечения вернулся в строй. Одним из первых вошел в Париж в 1814 году в чине ротмистра…»

Я усмехнулся сквозь подступившие слезы. Ну конечно, Ржевский. Так я и знал, этого черта так просто не возьмешь! Я живо представил его, гогочущего на Елисейских Полях, с бутылкой шампанского в одной руке и с какой-нибудь французской графиней — в другой.

Я листал дальше, и сердце сжималось от каждого знакомого имени.

« Чаадаев, Пётр Яковлевич, поручик — … проявил храбрость при Бородино, участвовал во всех ключевых сражениях Заграничного похода. После войны вышел в отставку, посвятил себя философии. За свои „Философические письма“, критикующие действительность в России, высочайшим повелением был объявлен сумасшедшим…»

Вот уж ирония судьбы… Человек, так цеплявшийся за устав и порядок, в итоге был сломлен и унижен той самой системой, которую так рьяно защищал. Не за саблю, а за слово.

« Бороздин, Михаил Юрьевич, ротмистр — … командуя эскадроном, с отличием прошел всю войну. Дослужился до генеральских чинов, имел множество наград…» Просто и достойно. Кто-то должен был выжить и продолжить службу.

« Орлов, поручик — … проявив незаурядную храбрость, присоединился к партизанскому отряду подполковника Давыдова. Убит в ходе дерзкой вылазки на тылы неприятеля осенью 1812 года…»

Орлов. Мёртв. Несмотря на всю нашу вражду, я почувствовал укол странной, горькой жалости. Он был заносчивым, язвительным, но он был храбрецом. И он пришел тогда, к Каменной Балке. За честь полка.

« Алексин, корнет — … прошел всю кампанию двенадцатого года. Геройски погиб в „Битве народов“ под Лейпцигом в 1813 году, ведя эскадрон в атаку…»

Мальчишка… Я вспомнил его восторженные, щенячьи глаза. Он так верил в меня. И погиб героем.

Имя командира я искал с особым трепетом.

« Давыдов, Евграф Владимирович, полковник — … командовал полком при Бородино, проявил исключительное мужество. В „Битве народов“ под Лейпцигом, в решающий момент сражения, лично повел полк в атаку на вражескую кавалерию. Был смертельно ранен…»

Полковник… Даже перед глазами встала его фигура — яростная, полная жизни, несгибаемая. Он тоже остался там, на поле боя.

Я читал об их судьбах, и для меня это были не сухие строчки истории. Это были вести о живых, настоящих друзьях, оплаченные их кровью. Наконец, с замиранием сердца, я нашел то, что искал.

« Бестужев-Рюмин, Пётр Алексеевич, поручик. Подавал большие надежды, был отмечен личным вниманием Государя Императора за проявленную смекалку и храбрость при раскрытии заговора в Вильно. Пропал без вести летом 1812 года при невыясненных обстоятельствах в окрестностях города…»

Пропал без вести. Призрак. Я стал призраком в их истории. Я перелистал всю книгу, вчитываясь в примечания, в сноски, ища хоть одно знакомое женское имя. Но там не было ни слова об Антонине. Её судьба осталась для меня тайной.

Я закрыл тяжелый том. Холодные капли дождя смешивались с чем-то горячим и соленым на моих щеках. Это было моё прощание. Прощание с братьями по оружию. С женщиной, которую я любил. С той частью моей души, что навсегда осталась там, в восемьсот двенадцатом.

Прошел еще год. Раннее утро. Я сидел в простом кафе на углу тихой московской улицы. Здесь пахло настоящим, крепко заваренным кофе и свежим хлебом. За окном просыпался город, но его суета казалась далекой, приглушенной толстым стеклом.

На экране ноутбука застыла последняя строчка главы: «…и в этой тишине, нарушаемой лишь фырканьем сотен коней, Ржевский повернулся ко мне и усмехнулся. Мы гвардия. И мы стоим друг за друга до конца».

Я откинулся на спинку потертого дивана, чувствуя приятную усталость. Я писал. Не очередной пост про «успешный успех» или гайд «Как правильно жить в кайф».

Я писал книгу. Историю о блогере, который случайно стал гусаром. Историю о чести, братстве и любви. Историю, которую я был обязан рассказать, чтобы они не превратились в сухие строчки в пыльном томе. Чтобы они жили.

Подняв глаза и посмотрев в окно. Над Москвой занимался рассвет. Алое зарево медленно заливало серые крыши, отражаясь в стеклах высоток, зажигая их холодным, искусственным огнем. Первые машины чертили по асфальту мокрые следы.

Но я видел другой рассвет.

Тот рассвет пах иначе — влажной землей, туманом и тревогой. Воздух был настолько холодным, что обжигал легкие. Я помнил, как пар шел из ноздрей Грома, как тихо звенела сталь, как мрачно и решительно смотрели на меня лица моих товарищей. Тот рассвет был рубежом между жизнью и смертью.

Этот московский рассвет был просто началом нового дня.

Я смотрел, как два мира — прошлое и настоящее — накладываются друг на друга в моей памяти. И впервые за долгое время я не чувствовал боли от этой двойственности. Была лишь тихая, светлая печаль и… благодарность.

На моих губах появилась легкая, чуть печальная, но спокойная улыбка.

Я больше не был Олегом Лайфхакером, пустым глянцевым персонажем. И я уже не был поручиком Бестужевым-Рюминым, призраком из чужой истории. Я был просто человеком, который прошел через всё это и выжил. Который заплатил за свои ошибки и научился отличать настоящее от фальшивого.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Гусар

Content

Гусар

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Эпилог

Nota bene