Никита Марзан

СТАРЫЕ ДА МАЛЫЕ

Сборник сказок и историй

Про Деда и Бабу

(Сказки)

Как Дед постояльца искал

Изба у Деда большая. Дед с печки слез, стал избу шагами мерить.

Сначала мерил в валенках — получилось двенадцать валенков в длину и восемь валенков в ширину.

«Нет, — подумал Дед, — маленькая изба получается. Надо валенки скинуть».

Скинул Дед валенки и стал босиком мерить — совсем другое дело.

Получилось пятнадцать босяков в длину и одиннадцать босяков в ширину.

«Вот теперь правильно, — гордо подумал Дед. — Большущая изба у меня».

Тут Баба с улицы входит с охапкой дров. В снегу, да красная с мороза.

— Я, Баба, избу мерил, — говорит Дед. — Изба у нас целых пятнадцать босяков в длину и одиннадцать босяков в ширину.

— Нашел, Дед, чему радоваться, — говорит Баба, и дрова под печку складывает. — Пока такую большущую избу натопишь — сколько дров нужно?

— Ну и что, — обиделся Дед. — Может тогда, в собачью будку переедем?

— Да я бы и в скворечнике жила, — говорит Баба и лучину колет, — лишь бы не мерзнуть в твоих хоромах.

Совсем обиделся Дед. Забрался на печку. Прислонил лысину к печной трубе и думает.

Думал-думал и обратно с печки спрыгивает.

— Рано за кашей спрыгнул, — говорит Баба. — За кашей к обеду спрыгивай.

— Какая же каша в обед? — возмутился Дед. — Обедают, Баба, щами, а кашу утром едят.

— Утром плита еле теплая, нам дров не хватает, — говорит Баба. — Вот к обеду растоплю и сварю тебе кашу, а пока лезь обратно.

— А ты, кашу на ночь вари, — посоветовал Дед, — утром я такой голодный — что холодную съем.

— Варила уже, — говорит Баба, — ты ночь не уснешь, пока весь котелок с вечера не слопаешь.

— Да, надо что-то делать, — согласился Дед и обратно в валенки — прыг!

— Куда это ты, — удивилась Баба, — мороз на дворе.

— Постояльца пойду искать, — говорит Дед. — Изба у нас большая, за постой деньги брать будем. А на деньги дров купим и будем с утра до вечера печь топить. И кашу с маслом есть. И щи с мясом хлебать. И киселем малиновым запивать. Когда малиновым, а когда и клубничным.

— Выдумщик ты, Дед, — говорит Баба и печь растапливает. — Да какого постояльца ты в нашей глуши найдешь-то? Только замерзнешь, да устанешь.

— Найду, — говорит Дед и шубу с шапкой накидывает. — Такая изба, как наша, кому хочешь понравится.

Вышел Дед на улицу. На зимнее солнце сощурился. Верхушки елей в снегу тихо стоят, как сахарные.

Нашел Дед просеку в еловом бору и зашагал.

Три раза вспотел, два раза на пеньке посидел, один раз рябину мороженую пожевал.

Видит, идет по тропинке человек. За спиной ружье, а на груди бинокль.

— Здорово, добрый человек, — говорит Дед. — Ты кто?

— Здорово, Дед, — говорит человек. — Я — лесник.

— А деньги у тебя есть? — спрашивает Дед.

— Есть, — говорит лесник.

— Тогда приходи ко мне на постой, лесник, — говорит Дед. — Изба у меня большая, просторная.

— А у меня, Дед, своя сторожка имеется, — говорит лесник, — мне по должности положено.

— Значит, своя имеется? — вздохнул Дед. — Тогда, прощай, лесник.

— Прощай, Дед, — сказал лесник и дальше пошел.

Идет Дед, грустит. Хороший был бы постоялец из лесника, да вот незадача — сторожка у него своя имеется.

Вдруг слышит Дед — топоры стучат. Люди, значит. Прислушался Дед и вышел на просеку.

А на просеке мужики топорами сверкают — деревья валят.

— Здорово, мужики, — говорит Дед. — Чем занимаетесь?

— Лесорубы мы, — говорят мужики. — Деревья валим. Сколько свалим — столько заработаем.

— Молодцы, что зарабатываете, — похвалил мужиков Дед. — А приходите, мужики, ко мне на постой. Изба у меня большая да просторная. Всем места хватит.

— Нет, Дед, нам в палатках жить удобнее, — говорят лесорубы. — Мы за лесом идем. Срубим эти деревья, к другим палатки передвинем.

— Жаль, — говорит Дед, — ну, прощайте.

Идет Дед, грустит пуще прежнего. Хорошие ребята лесорубы. Но в палатках-то им удобнее.

Тут Дед на кого-то налетел. Лохматый, сутулый, брови как мох, а глаза добрые. И за плечами мешок.

— Ты кто? — спросил Дед.

— Леший я.

— Не признал тебя сразу, — говорит Дед, чтобы страху не показать. — А куда идешь?

— Да вот хожу по лесу — вещи собираю.

— Какие вещи?

— Да разные, — пожал плечами леший. — Люди теряют, то я нахожу. Когда часы, когда колечки, когда мобильные телефоны.

— И все это берешь себе? — затаил Дед дыхание.

— Да ты что, — отмахнулся леший, — хозяевам обратно подкидываю.

— А не врешь? — сказал Дед.

— А ты проверь, — крякнул леший.

— Проверю, — сказал Дед. — Вставные зубы я свои потерял, неделю назад. Ну и где они?

— Вставные зубы? — стал вспоминать леший. — Зубы я не находил.

— Ну вот, — сказал Дед. — А хвастал, что все отыскиваешь да возвращаешь.

— А ты где зубы обронил? — спросил леший.

— На речке, — ответил Дед. — Рыбу я ловил. Вытащил вот такую щуку. Рот от удивления открыл. Зубы и выпали. Прямо в лунку. Бульк и нет.

— То, что в реку попало — не мое, — говорит леший. — Там свой хозяин — водяной.

— Большой у тебя мешок, — кивнул Дед на мешок лешего.

— Большой, — говорит леший. — У меня десять таких мешков набралось. Хранить вот только негде.

— Так ты ко мне на постой иди, — обрадовался Дед. — Ты, небось, и деньги находишь?

— Нахожу, — говорит леший. — Иногда мелочь, иногда крупные. Иногда кошельки, иногда бумажники. Иногда рубли, иногда доллары. Иногда карточки кредитные.

— Ну, карточки кредитные мне без интересу, — сказал Дед. — А за рубли я тебя на постой пущу. Изба у меня большая и просторная. Там не только десять мешков, там сто мешков можно хранить. Пойдешь?

— Нет у меня денег, Дед, — покачал головой леший.

— Как нет? — удивился Дед. — Вон, мешок денег.

— Чужие они, — сказал леший. — Своих отродясь не было.

— Так никто же не считает, сколько ты нашел, — возразил Дед, — оставь немного себе.

— Я все что нашел — хозяевам верну, — уперся леший. — До копеечки.

— Ну и возвращай, — рассердился Дед. — Если платить не хочешь, то и на постой тебя не возьму.

Плюнул Дед от досады и домой отправился.

Зашел он в избу, сел у горячей печки и спину греет.

— Права, ты, Баба, зря ходил, только уши отморозил.

— Ничего, Дед, сейчас отогреешься — сказала Баба. — Печка вон как распалилась, сейчас и щи сварю и кашу.

— И киселя, хорошо бы, — подсказывает Дед.

— И киселя, — кивнула Баба. — И тесто на пирог поставила.

— А хорошо, что я постояльца не нашел, — говорит Дед. — А то бы киселем делиться пришлось. И пирогом. Не люблю я, Баба, делиться. Я люблю, когда все мне, одному достается. Вот, встретил я лешего.

— Кого? — удивилась Баба.

— Лешего, — говорит Дед. — Ну, такой Баба он жадный оказался. Ничего говорит тебе, Дед, не дам. А у самого десять мешков добра.

— Смелый ты у меня, Дед, — сказала Баба. — С лешим говорил, не побоялся.

— Да, я смелый, — кивнул Дед.

Тут в дверь постучали.

— Кто это может быть? — насторожился Дед. — Мы никого не ждем.

— Да ты выйди, да посмотри, — сказала Баба.

Тут в дверь опять постучали.

— Устал я, сегодня, Баба, сил нет, — говорит Дед и на дверь косится. — Полезу я на печку. Сама открой.

— У меня руки в муке, — говорит Баба. — Открой сам.

Тут в дверь третий раз постучали. Да настойчиво так.

— Вот настырный какой, — говорит Дед, — нет никого, а он стучится.

— Как это нет никого, — говорит Баба. — А ну, иди открывай.

Открыл Дед дверь — стоит на крыльце леший. Мокрый-премокрый. Зуб на зуб не попадает.

— А, леший. Ну, что, передумал? — говорит Дед. — На постой пришел? А мешки где?

— В снегу закопал, — говорит леший. — Вот, Дед, держи, это твои вставные зубы.

Смотрит Дед и точно — его зубы-то. Которые он в лунку уронил.

— Как же ты их достал? — спрашивает Дед.

— В реку нырял, — сказал леший. — Замерз, как ледышка. Далеко твои зубы течением снесло.

— Что же ты гостя на пороге держишь, — вмешалась Баба. — А ну приглашай в избу.

— Заходи, — говорит Дед. — Обсохнешь, да согреешься.

Заходит леший, а сам на ногу хромает.

— Чего с ногой? — спросил Дед.

— Да с водяным подрался, — сказал леший нехотя. — Не хотел он твою челюсть отдавать. Он никому ничего не отдает. Еле отнял. Ну, он со злости мне льдиной ногу и отдавил.

— Как же ты теперь мешки свои носить будешь? — спросил Дед.

— Да потихоньку как-нибудь, — сказал леший и поднялся. — Ладно, пойду. Боюсь, водяной до моих мешков доберется.

— А найдет?

— Следы в снегу до мешков, — сказал леший. — Он хитрый.

— Ты вот, что, — сказал Дед. — Пойдем, твои мешки в избу перетащим. Полежат, пока. А Баба твою ногу выходит. С нами поживешь.

— Спасибо, Дед, — сказал леший, — не гожусь я в постояльцы. Платить нечем.

— В постояльцы не годишься, — сказал Дед, — зато сосед ты будешь наилучший. Живи с нами, изба-то у меня огромная.

— Ну, спасибо, — посветлел леший. — Холодно в лесу-то. И добро хранить негде.

— Пойдем за твоими мешками, — сказал Дед и топор прихватил, — пока водяной не загреб.

— Вот и идите, — сказала Баба и отняла у Деда топор. — У меня тесто лезет, пора пироги ставить.

— Ты пироги-то любишь? — спросил Дед у лешего.

— Нет, Дед, — говорит леший. — Я шишки люблю, кору молодую, почки березовые.

— Это хорошо, — успокоился Дед. — А то у нас пироги не часто бывают, мне их самому не хватает. Только ты не подумай, что я жадный.

Тут Баба их из избы и выпихнула. Некогда ей глупости слушать.

Как Дед сказку рассказывал

— А хочешь, Баба, я тебе сказку расскажу, — поинтересовался Дед.

— Сказку? — удивилась Баба, — да я больше тебя сказок знаю.

— Откуда же больше меня, — возразил Дед, — если я старше?

— Вот именно, что старше, — подколола Баба, — поэтому и память у тебя слабее.

— Память у меня, как у молодого, — сказал Дед, и задумался, — только я забыл, о чем мы говорили?

— Вот видишь, — сказала Баба, — не помнишь.

— А ты помнишь?

— И я не помню, — сказала Баба, — потому что ты меня с толку сбил.

— Ладно, давай забудем о чем говорили, давай о новом говорить, — предложил Дед.

— Давай о новом, — согласилась Баба.

— А хочешь, Баба, я тебе сказку расскажу? — спросил Дед.

— Сказку? — удивилась Баба, — я все сказки знаю.

— Ну, эту ты не знаешь, — сказал Дед.

— Знаю, — уперлась Баба.

— Если мы с тобой начнем спорить, — сказал Дед, — то опять забудем, с чего начали.

— Так это же ты споришь, а не я, — сказала Баба.

— Вот ты упрямая какая, — сказал Дед, — тебя не переспорить.

— Это тебя не переспорить, — сказала Бабка.

— Ну, тогда, слушай, Бабка и не перебивай — сказал Дед и, прищурившись для памяти, стал рассказывать свою сказку.

В одной восточной стране жил купец, торговавший домашними животными.

Слава о нем гремела по всему халифату. И даже эмир считал за честь покупать домашних животных только у этого купца.

Каждый год к купцу приезжали важные слуги эмира и покупали самого быстрого коня, самого сильного быка, самого умного козла и самого воинственного барана. И за каждого из них они платили столько золота, сколько весило каждое животное.

Вот и на этот раз, слуги эмира купили всех животных и собирались уходить, когда вдруг заметили длинноухого осла, жующего солому в дальнем углу двора.

— Уважаемый, — сказали слуги эмира купцу, — мы хотим купить у тебя этого осла.

— Извините, — сказал купец, — но осел не продается.

— Э-ээ, дорогой, — сказали слуги эмира, — все на свете продается.

— Может быть, и все, — кивнул купец, — кроме этого осла.

— Хорошо, — сказали слуги эмира. — мы дадим за него столько золота, сколько он весит.

— Нет, не продам, — сказал купец.

— Тогда мы дадим тебе столько золота, — сказали слуги эмира, — сколько весит два осла, Нет, даже три осла. Ты согласен?

— Нет, — сказал купец, — даже один осел тяжелее всего золота на свете.

— Что может быть ценного в простом осле? — закричали слуги эмира.

— Дорог не осел, а дорого его упрямство, — сказал купец.

— Нет ничего дороже золота, глупец, — сказали слуги эмира и подобрав дорогие одежды, сели на своих лошадей.

Вернувшись во дворец, слуги эмира рассказали своему господину про бесценного осла.

Эмир не поверил рассказу и решил сам проверить правдивость услышанных слов.

На следующий день, эмир навестил купца, но осла на дворе не было.

— А где твой осел? — спросил эмир, у склонившегося в приветствии купца.

— У меня нет осла, — ответил купец.

— Ты продал его? — спросил эмир.

— Нет, — сказал купец, — я его подарил.

— Подарил? — не поверил своим ушам эмир, — кому?

— Нищему бродяге, — сказал купец.

— Почему ты это сделал? — вскричал эмир.

— Он натер ногу и хромал, — сказал купец, — я с трудом уговорил его сесть на осла.

— Какой же ты купец, — насмешливо сказал эмир, — если выбрал не золото, а жалость. Ты отдал бродяге драгоценного осла, которого не продал самому эмиру.

— Дорог не осел, а дорого его упрямство, — улыбнулся купец, — а его упрямство я никому не отдавал.

Тут Дел умолк и посмотрел на Бабу.

— Ну а дальше-то? — спросила Баба.

— Все, — сказал Дед, — дальше ничего нет.

— Да ты небось забыл, что дальше-то — не поверила Бабка, — так я и знала, что забудешь.

— Эх, Баба, — сказал Дед, — дорого мне твое упрямство.

— А мне твое, — сказала Баба и добавила, — честно признаться, понравилась мне твоя сказка, Дед, прав ты оказался, не знала я такой. Только все равно я бы эту сказку лучше тебя рассказала. Лучше, лучше, лучше…

Дед улыбнулся и махнул рукой.

Как Дед с печи падал

Сидит Дед на печи, скучает.

Зима на дворе. Снег да мороз. Светает поздно, темнее рано. Котелок каши за завтраком съешь, глядь — уже обедать пора, а там, чуть погодя, и ужин.

Растолстел Дед от такой жизни, лежанка на печи узковатой стала. Только заснет, да с боку на бок перевернется, как бац, и покатился с печки да на пол. Кричит в темноте — спасите да помогите. Ну, Баба как может его на печь обратно подсадит, только заснет, а Дед опять — бац и уже на полу.

И чего только Баба под Деда ни подсовывала, чтобы он с печки не скатывался. И кочергу ему под бок, и ухват под голову и колоду под спину. Так Дед все равно падал, хоть с кочергой, хоть с колодой. Грохоту было. Стала тогда Баба под печкой горох сухой рассыпать, чтобы на Деда страху нагнать. Да мало гороха — она и лохань с ледяной водой придвигала и крышку в подпол открывала. Ничего не помогает — падает Дед. И на сухой горох, и в ледяную лохань, и к мышам в подпол.

Однажды, понесла Баба зерно в курятник. А там пеструшка-несушка на яйцах сидит. Да так аккуратно и бережливо сидит, лишний раз не шелохнется. Задумалась Баба.

Вечером, только Дед начал на печке укладываться, как Баба ему под бок куриные яйца и подпихнула. Да ровно так подпихнула, одно к одному и все вокруг Дедова пуза.

— Ты чего, Баба, делаешь? — удивился Дед.

— Холодно сейчас в курятнике, Дед, — отвечает Баба. — Вот я и решила под тебя яйца подложить. Теплее места во всей избе не найти.

— Да я же их подавлю, — говорит Дед. — Ты что, Баба, забыла, что я ночью с печи падаю?

— А ты не падай, — говорит Баба и свет выключает.

Лежит Дед в темноте, слышит, как Баба на лавке укладывается да подушку взбивает. Тихо стало в избе. Замер Дед, пошевелиться боится. Яйца под боком, хрупкие — чуть тронешь и раздавишь.

Слышит Дед, как кукушка из часов один раз прокуковала. До утра еще, значит, шесть часов. Лежит Дед, слушает, как тараканы в щелях завозились, а топнуть не может — боится ногу поднять, чтобы яйца не подавить. Комар от печного жары проснулся, сел Деду на нос. А Дед не то, что руку поднять, даже носом шмыгнуть боится — лежит и комара клянет. Тут из часов вдруг кукушка вылетает и к Деду на печку присаживается.

— Ну, что, — говорит, — Дед, не спишь, яйца высиживаешь?

— Высиживаю, — уныло говорит Дед.

— Вот и хорошо, — говорит кукушка, — я тебе и свое яйцо подкину. Ты же знаешь, мы кукушки всегда свои яйца в чужие гнезда подкидываем.

— Не нужно мне твоих яиц, — говорит Дед. — Сама высиживай, лентяйка.

— А я тебя и спрашивать не буду, — говорит кукушка, — все равно ты ни рукой, ни ногой не шевельнешь — побоишься. А ведь тебе помочь хотела.

— Это как? — усомнился Дед.

— А я могу прямо сейчас шесть раз прокуковать, чтобы сразу утро настало, и твои мучения кончились.

— Может, они и закончатся, — говорит Дед, — а вот Баба моя не выспится.

— Экий ты упрямый, — рассердилась кукушка. — Не буду я с тобой больше время терять.

Подкину тебе яйцо и дело с концом.

— Не подкинешь, — уперся Дед.

— Подкину, — не уступала кукушка.

— Не подкинешь, — топнул ногой Дед.

— Подкину, — повторила кукушка.

— Не подкинешь, — стукнул кулаком Дед.

— Подкину, — заладила кукушка. — Подкину, подкину.

— Не подкинешь, — громко-прегромко чихнул Дед.

— Будь здоров, Дед! — сказала кукушка Бабкиным голосом.

Дед открыл глаза, видит, точно — утро, а перед печкой стоит Бабка и на него смотрит.

— Ну, что Дед, — спрашивает Бабка, — падал ты ночью с печки или нет?

Посмотрел Дед на яйца — мать честная, а вместо яиц под ним только битые скорлупки.

— Не иначе, как падал, — повесил Дед голову. — Все яйца подавились, одни скорлупки остались.

— Да не падал ты, Дед, — успокаивает Баба. — Просто цыплятки вылупились. Вон они в решете сохнут.

— И ни один не пропал? — обрадовался Дед.

— Не пропал. Даже один лишний, — развела Баба руками. — Откуда он взялся, ума не приложу.

— Откуда-откуда, — проворчал Дед, — ясно, откуда — кукушка все-таки подбросила. Ух, и вредная птица.

— Какая еще кукушка? — насторожилась баба. — С печки не падал, а заговариваешься.

— Ты, Баба, вот что, — важно сказал Дед, — принеси мне опять яиц на ночь. Дураком-то на печке лучше лежать, чем умным на полу.

Как Дед снег разгребал

Зима снежная выдалась. Снегу навалило по крыльцо. Вышел Дед из избы и провалился по шею. Выбрался из сугроба, взял лопату и начал двор от снега чистить. Чистил-чистил, уже пар пошел, а снега меньше не стало. Наоборот, новый сыпется и сыпется. Бросил Дед лопату и в избу.

— Баба, караул! — кричит с порога. — Нас снегом засыпало. Теперь до весны со двора никак не выйти.

— А что же мы кушать будем? — спрашивает Баба.

— Щи доедим, за кашу возьмемся, кашу доедим, за кисель возьмемся, ну а как кисель доедим — семечки буди лущить, — говорит Дед.

— Да вот, Дед, — говорит Баба, — третьего дня щи мы доели, кашу вчера выскребли, сегодня киселя похлебаем. Положу-ка я в духовку семечек из мешка, пусть подсохнут до завтра. А если снег еще месяц падать будет, нам и мешка не хватит.

— Ну и поголодаем немного, — говорит Дед, — главное, чтобы в избе тепло было.

— А откуда же ему быть, если я сегодня последнюю вязанку в печь кидаю, — говорит Баба. — Так что, замерзнем мы с тобой Дед, да к тому же голодными.

Помолчал Дед, поглядел в окно, как снег все сыплет и сыплет, взял лопату и в подпол полез.

— Ты, Дед, случайно дверью не обознался? — спрашивает Баба. — Сени-то вон они.

— Не обознался, — говорит Дед. — Мне в подпол и надо. Если дров нет, буду печь углем топить.

— Да где же ты его возьмешь? — всплеснула Баба руками. — У нас отродясь угля не было.

— Ну и что? — отмахнулся Дед. — Буду в подполе землю копать, пока до угля не доберусь.

— А не устанешь копать-то? — спрашивает Баба.

Молчит Дед, копает.

— Под избой земля, — загибает Баба пальцы. — Под землей песок. Под песком глина. Под глиной — известняк.

Молчит Дед, копает.

— Под известняком — подземная река течет, — продолжает Баба. — А под рекой камень скальный. А под камнем скальным железо жидкое и горячее. Иди лучше во двор, снег разгребать. А как разгребешь, я и за хлебом схожу и за дровами.

— Ой, — вдруг крикнул Дед из подпола и умолк.

— Ты чего, Дед? — забеспокоилась Баба, заглядывая под пол. — Куда ты делся?

Молчит Дед. Темно в подполе, холодно. Баба лестницу ногой нащупала, свечку зажгла и в подпол полезла. Лезла-лезла, да и оступилась. Полетела с лестницы кубарем. Летит и думает — сразу убьется или не сразу. Упала Баба на мягкую перину, а свечку из рук не выпустила. Видит, стоит рядом с кроватью Дед и смеется. А кровать богатая, с резными спинками, с шелковым балдахином.

— Нашел время смеяться, — говорит Баба, слезая с кровати, — я чуть жива осталась.

— Я давеча сюда же свалился, — говорит Дед. — Лежу, осматриваюсь, сразу видно, спальня не крестьянская, а господская. Кругом зеркала, занавески, лампы. Потом докумекал, это же древний княжий дом. Ему тыща лет, не меньше. Сколько его музейщики искали, а он вон, где спрятался. Под нашей избой.

— Чего же ты в чужие хоромы-то полез? — укорила Баба.

— Никуда я не полез, — обиделся Дед, — я до угля хотел докопаться. Копал-копал и тут уперся во что-то, ну, думаю, наконец-то, уголь. Ткнул посильнее — лопата и провалилась. А как мне без лопаты? Пришлось за ней лезть. И тоже провалился — прямо на перину.

— Красиво тут, — сказала Баба, — картины суконные, вазы каменные, мечи булатные.

— А ты сюда глянь, — сказал Дед и крышку сундука распахивает. — Вот, внизу шкуры медвежьи, а выше лосиные, потом лисьи, а уж на самом верху заячьи да беличьи. Шубу тебе пошьем какой ни у кого нет.

— Ага, — кивнула Баба, закрывая сундук, — вот только брильянтов к ней не хватает.

— Брильянтов не хватает? — Дед протянул Бабе берестяную коробку. А в ней камней драгоценных видимо-невидимо. — Выбирай!

— Положи, где взял, — сказала Баба.

— Правильно, вначале все осмотрим, — Дед потянул Бабу по княжьему дому. — Тут столовая с серебряной посудой, там библиотека со старинными книгами, здесь лохань купальная из жемчуга, а вон зал тронный.

— Ты для чего мне все это показываешь? — спросила Баба.

— Как для чего? — спросил Дед. — Мы же теперь здесь хозяева. Заживем как князья, чтобы чай из золотых чашек пить. Баранки с хрустальных блюдец кушать.

— Какой чай, какие баранки? — говорит Баба. — У нас и чай и баранки неделю назад, как кончились.

— Это значит, мы целую неделю без чаю и баранок живем? — схватился за голову Дед.

— Снег на дворе разгреби, — сказала Баба, — схожу в лавку за чаем и за баранками. И карамелек на сдачу возьму.

— А с домом княжьим что делать? — развел Дед руками.

— Когда будешь князем, тогда и подумаешь, — говорит Баба. — А пока ты Дед, а не князь, подсади меня обратно.

Выбрались они наверх, и стал Дед двор от снега чистить. Вечером Баба заварила свежий чай, достала маковые баранки и угостила Деда так, что был бы жив настоящий князь — помер бы от зависти.

Как Дед мышь ловил

— Дед, а Дед, — слышит сквозь сон Дед. Открывает он глаза — стоит перед ним Баба.

Бледная, глаза как блюдца.

— Чего, Баба? — щурится Дед спросонок.

— Дед, у нас мышь завелась, — шепчет Баба.

— А чего ты шепчешь? — зевнул Дед. — Мышь не медведь.

— Страшнее медведя, — машет рукой Баба. — По мне лучше шатун, чем мышь.

— Скажешь тоже, — хмыкнул Дед и с печки слез.

Все одно вставать пора. Утро.

— У нас мышей раньше не было, — говорит Дед.

— Зимой, Дед, мыши всегда в избы лезут, — сказала Баба.

— Ты что, ее видела? — Дед бороденку причесал, приосанился.

— Я утром-то — за крупой, а мешок траченный, — Баба показала на дырку в мешке. — Мышь погрызла. Стакан крупы слопала, не меньше.

— Скажешь тоже, — хмыкнул Дед, — стакан крупы. Нам его три дня есть.

— Ты мышей не знаешь, — говорит Баба. — Она все подчистит. Ее извести надо.

— Да пусть живет, — говорит Дед. — Мышка маленькая — шубка серенькая. Глазки — бусинки. И хвостик тепленький.

— Дед, — закричала Баба, — прекрати шутить. Или я или мышь.

— Да успокойся ты, Баба, — говорит Дед. — Тут всех делов — мышеловку поставить.

— Ну, вот и поставь, — сказала Баба. — Но чтобы завтра мыши не было.

Пошел Дед в амбар. Нашел мышеловку. Маслом растительным смазал. Нанизал на крючок кусок сыра.

Вечером, побродил Дед по избе и нашел мышиную норку. Как раз в полу, возле печки.

Поставил Дед мышеловку и задумался. Оттягивать пружину или не оттягивать? Оттянешь — это верная мышиная смерть.

А мышку жалко. Маленькая такая, глазки радостные. И хвостик тепленький. Не стал Дед пружину на мышеловке оттягивать, так оставил возле норки и спать лег.

Утром будит его Баба.

— А мышь-то хитрющая, — опять шепотом говорит Баба. — И сыр съела и пружину обманула.

— Да? — деланно удивился Дед. — Надо же. Так может, если такая умная — пусть живет, а?

— Еще чего, — говорит Баба. — Ты, Дед, наверное, пружину слабо натянул, вот мышь и сбежала.

— Да нормально я натянул, — говорит Дед, а сам в сторону смотрит.

— Ладно, — говорит Баба. — Я сегодня сама пружину натяну. У меня рука твердая.

Ходит Дед по избе, думает, как мышь уберечь. Ведь, попадется, точно попадется.

Оглянулся Дед, и как Баба из избы вышла, запихал в норку стакан крупы. Пусть мышь там объестся, но носа не высовывает.

Вечером, натянула Баба пружину в мышеловке как следует. На крючке сыр повесила. Возле норки поставила.

Всю ночь Дед не спал, все боялся щелчок мышеловки услышать. Щелк — и нет мышки. Маленькая такая, глазки радостные. И хвостик тепленький.

Под утро только задремал. Будит его Баба.

— А, что? — подскочил Дед. — Попалась мышь?

— Нет, — сказала Баба. — И к сыру не притронулась. И крупу не трогала.

— Ну, вот, — повеселел Дед, — а ты волновалась, что она всю еду утащит.

— Еду не трогала, — продолжает Баба, — а вот ножки у стола все поточила. Трудяга.

— Ну, и пусть себе трудится, — начал было, Дед, но тут же умолк, так Баба на него зыркнула.

— Так она нам всю избу изгрызет, — сказала Баба. — Я в мышеловку вместо сыра огрызок карандаша повешу. Вот пусть и трудится.

— Вот же проблема, — озадачился Дед. Весь день ходил — думал. Ложки деревянные выстругал. Много.

К вечеру насыпал в норку стакан крупы и три ложки деревянных запихнул. И поесть и погрызть. Глядишь — обойдется.

Опять Дед ночь не спал. Переживал. Утром вскочил и к мышеловке. Пустая. Вот, радость-то.

— Ты чего не спишь? — удивилась Баба.

— Выспался, — говорит Дед. — Ну, что мышь?

— Замучила, — говорит Баба. — Всю ночь лапами по полу стучала. Крупу не грызла, мебель не точила, а видать, просто веселилась. Топает и топает.

— Баба, ты к ней придираешься, — усмехнулся Дед. — Пусть мышь с нами живет. Маленькая, серенькая. Глазки радостные. И хвостик тепленький.

— Да ты понимаешь, что я не выспалась, — гнет свое Баба. — Всю ночь мышь слушала. Нет, Дед, как хочешь, а я опять мышеловку поставлю.

— А на приманку что повесишь? — спросил Дед.

— Ничего, — говорит Баба. — Если она такая веселая, и так попадется, от скуки. Ясно?

— Ясно, — вздохнул Дед.

Весь день Дед спал. Насильно. Впрок. Вечером, только легли спать, как Дед и захрапел, как резаный.

— Ты чего, Дед, — вскочила Баба. — Ты же отродясь не храпел?

— Старею, Баба, — сказал Дед, прислушиваясь, не тарахтят ли где мышиные лапки?

— Вот, беда, — сказала Баба и на голову подушку надела, чтобы дедов храп не слышать.

Похрапел Дед еще с часик, убедился, что Баба крепко спит и сам притих. Лежит и слушает.

И точно, где-то весело простучали мышиные лапки. Дед улыбнулся в темноту и заснул.

— Ну что, Баба, — спросил Дед утром. — Слышала чего?

— Нет, — сказала Баба, — под подушкой ничего не слышала. Как оглохла.

— Ну, вот видишь, — сказал Дед. — И спала ты хорошо, и мышь мебель не точила и крупа на месте. Может, хватит уже ее ловить? Пусть с нами живет.

— Хорошо, — согласилась Баба. — Если и сегодня ночью она мешать не станет, соглашусь.

— Не будет, — сказал Дед.

Вечером как обычно, Дед запихнул в норку крупу, деревянные ложки, а сам приготовился храпеть, пока Баба подушкой ухо не придавит.

Погасили они свет. Лежат.

И минуты не прошло, как Баба как вскочит, да как закричит на всю округу. Руками машет, ногами топает.

Дед перепугался, с печки скатился, свет включил.

А у Бабы в постели, прямо на ее пуховой подушке мышь сидит. Точь-в-точь, как Дед говорил.

Сама маленькая — шубка серенькая. Глазки — радостные. И хвостик с виду тепленький.

Замер Дед, все, думает, конец мышке наступил.

Смотрит, а Баба — улыбается.

— Ну, здравствуй, соседка, — и мышку на руки берет. — Смотри, Дед, она нас совсем не боится.

— А чего ей бояться, — хмыкнул Дед. — Она же ручная.

— Ручная? — удивилась Баба. — А кто же у нас такой дрессировщик?

— Я, Баба, я, — важно сказал Дед. — Вот, смотри.

Протянул Дед руку, чтобы мышку погладить. Тут мышка его за палец и цапнула.

Сделал доброе дело — не хвастай.

Как Дед на санях катался

Зимой у Деда развлечений мало. Ну, вот и надумал он на санях покататься.

Взял он старые сани, какие еще от его Деда остались, и вышел за деревню. Нашел крутой спуск, ведущий к еловому бору, оседлал сани и вниз.

Хорошо идут сани, быстро. Почти до половины горы спустился.

Вдруг перед Дедом заяц запрыгал. Прыг-скок. Прыг-скок. Да сани быстрее оказались. Поймал Дед косого и в деревню вернулся.

На другой день пошел опять Дед на санях кататься, а на нем новые заячьи рукавицы пуховые. Теплые, красивые. Сел Дед на сани и вниз. Катит, он себе и катит. Больше половины горы отмахал.

Тут лиса перед санками запрыгала. Прыг-скок, прыг-скок. Да сани быстрее оказались. Поймал Дед лису и в деревню вернулся.

На завтра пошел Дед на санях кататься, а валенки у него лисьим мехом подбиты. Теплым, красивым. Катится Дед, быстро да скоро. Чуть до низу санки не доехали. До опушки елового бора.

Тут волк перед санями запрыгал. Прыг-скок, прыг-скок. Да сани-то разогнались, куда там волку убежать. Поймал Дед волка и в деревню вернулся.

И опять пошел Дед с утра на санях кататься. А плечи новый волчий полушубок греет. Теплый, красивый. Прыгнул Дед в сани, да и вниз скорее.

Катит, он, катит. До конца горы докатился. В самый еловый бор уперся. Остановились сани как вкопанные. Поднял Дед голову и обомлел. Медведь стоит.

— С приездом, Дед, — говорит медведь. — Заждался я тебя.

— А зачем это я тебе понадобился? — поежился Дед.

— Да вот, Дед, нравится мне, как ты на санях катаешься. Тоже хочу покататься.

— А, это, пожалуйста, — поклонился Дед. — Садись, Михал Иваныч, катайся.

Сел медведь в сани. Посидел. Стоят сани на месте.

— Эй, Дед, — проревел медведь, — чего это твои сани не едут?

— Они с горки едут, — развел руками Дед. — А в горку их тащить надо.

— Вот и тащи, — рявкнул медведь. — Я кататься хочу.

От страха у Деда в ушах зашумело, голова закружилась, кровь застыла. Схватил Дед веревку от саней и одним махом втащил медведя на гору.

— Ох, Дед, хорошо, — рычит медведь. — Теперь вниз давай.

Развернул Дед сани и вниз. Сам перед санями бежит, еле успевает. Прыг-скок. Прыг-скок. Примчались они вниз, медведь доволен, вылезать не хочет.

— Давай, Дед, на гору, нравится мне в твоих санях кататься.

Делать нечего, опять затащил Дед сани на гору, потом опять с горы. Прыг-скок, перед санями, прыг-скок. На четвертый раз так замаялся, что еле на гору заполз. А медведю все мало. Знай, Деда погоняет. Тут Дед в деревню и припустил, вместе с санками и медведем.

— Стой, — машет лапищей медведь, — поворачивай обратно, на гору.

Но куда там. Бросил Дед санки во дворе, а сам в родную избу — прятаться. Чуть Бабу с ног не сбил.

— Ты, что, Дед, очумел? — охнула Баба.

— Понимаешь, Баба, — полез Дед на печку, — спешу тебе доложить. Был я сегодня на ярмарке. Обновы искал.

— Нашел чего? — спрашивает Баба.

— А как же, — отвечает Дед и скидывает варежки. — Вот, варежки заячьи пуховые.

— Хорошие варежки, — одобрила Баба.

— А вот валенки, лисьим мехом подбитые, — скинул Дед валенки.

— И валенки хорошие, — говорит Баба.

— И полушубок волчий, новый, — сбросил Дед полушубок.

— Ох, хорош полушубок, — обрадовалась Баба. — И как же тебе денег на все хватило?

— Так я же, Баба, торговался с купцом-то, — сказал Дед, заползая под ватное одеяло. — Он мне цены на все обновки сбросил.

— Умница ты моя, — сказала Баба.

— Погоди, — говорит Дед. — На все обновки, кроме одной.

— Это которой же? — поинтересовалась Баба.

— Да вот, Баба, шубу я тебе медвежью присмотрел, — говорит Дед из-под подушки. — Торговал я шубу с купцом, торговал — не уступает, подлец, ни гроша.

— А ты бы еще поторговался, — сказала Баба. — Шуба-то мне нужна.

— Я с купцом и так и этак — отмахивается он лапищами, — высунул нос Дед. — Хотел ему свои обновы вернуть, лишь бы шубу заполучить.

— А он? — спросила Баба.

— Ни в какую. Вези, говорит, к себе домой, дома деньги найдешь, — говорит Дед. — Ну, я и привез. Вон в санях сидит.

— Шустрый сразу видно, — глянула Баба в окно, — расселся в моей шубе, как хозяин.

— Хотел я тебе подарок сделать, — заныл Дед. — А он уперся, понял, что мне шуба всего дороже. Доплачивай, кричит. Грозить начал.

— Ну, грозить мы и сами умеем, — сказала Баба и взяла ухват.

Спрятался Дед под одеяло и не дышит. Потом, слышит, дверь хлопнула, шаги тяжелые.

Приоткрыл Дед глаза — стоит Баба посреди избы. В одной руке шуба медвежья, в другой ухват. Погнутый.

— Никак договорились? — не верит глазам Дед.

— Ой, Дед, — смеется Баба, — я как в шубу намертво вцепилась, оторваться не могу. Все слова на радостях забыла. Ну, так шуба хороша.

— Ну а купец-то что, — выспрашивает Дед, — доплату требовал?

— Да порычал чего-то, малость, поскалился, — отмахнулась Баба, — а потом притих.

— И что с ним? — ахнул Дед.

— Сбежал, — говорит Баба, — хотела я его в избу пригласить, а его и след простыл.

— А ухват чего погнутый? — спросил Дед.

— Да на крыльце поскользнулась, — говорит Баба. — Хорошо ухват взяла, как знала, что обопрусь.

— Ну, ты шубу-то меряй, меряй, — заторопил Дед, сползая с печи. — А то проголодался я. Каши жуть как хочется.

Накинула Баба шубу, ну, королева королевой. Так она в шубе кашу и подавала, все снять не могла да нарадоваться.

— А шуба-то, Баба, прямо на тебя, — запихивался кашей Дед. — А я переживал, вдруг, мала будет?

— Шуба в самый раз, — сказала Баба. — Добавку-то положить?

— Ну, положи, — разрешил Дед. — Я, Баба, так оголодал, что медведя бы убил, если бы встретил.

— Добытчик ты мой, — сказала Баба и крепко поцеловала измазанного кашей Деда.

Как Дед с Бабой в снежки играли

Всю ночь шел снег, а утром выглянуло солнце. Обрадовались Дед с Бабой, соскучились он по солнышку. Вышли на крылечко, греются.

— А давай, Дед, — говорит Баба, — в снежки поиграем. Снег под солнышком согрелся, к рукам липнет.

— Давай, — согласился Дед и слепил снежок. С яблоко.

— А не боишься? — спросила Баба и тоже снежок слепила. С грушу.

— Еще чего, — Дед прицелился и попал Бабе по уху. Да ловко так.

— Ах, ты так? — Баба размахнулась и влепила снежком Деду по носу.

— Ладно, — сказал Дед, скатывая снежок побольше. С апельсин. — Сейчас ты у меня получишь.

— Ага, — сказала Баба, — если добросишь.

— Ха-ха, — сказал Дед и попал Бабе по плечу.

— Ну, Дед, держись, — сказала Баба и стала скатывать снежок. С дыню. И попала этой дыней Деду по лбу. С Деда шапка так и свалилась.

— Ну, все, Баба, — пригрозил Дед и бросился скатывать снежок с арбуз. — Сейчас я тебя угощу, так угощу.

— Я тебя тоже угощу, — говорит Баба, — вот только снежок скатаю.

И стала Баба катать большой снежок. Все катает и катает, все катает и катает.

Подождал Дед, подождал. А Баба все свой снежок катает, все катает. Дед уже и кидаться не хочет. Страшно ему стало. Вон, какой большой снежок у Бабы получился. Ни на что не похож.

— Ты его от земли не оторвешь, — говорит Дед. — Хватит катать, Баба.

— А мне и не надо отрывать, — говорит Баба.

Совсем Дед оробел.

— Баба, ты на что такой снежок огромный катаешь?

— Как на что? — отерла пот Баба. — На ноги.

Ох, ты, обмер Дед, вот она коварная какая. Если Баба этот огромный снежок ему на ноги накатит, — и валенки не спасут. Сплющит ноги в блин.

— Ты не сердись на меня, Баба, — говорит Дед. — Это я случайно давеча тебе по плечу огрел.

— Да я и не сержусь, — говорит Баба. А сама первый снежок оставила и за другой принялась. С новой силой. Катает и катает, катает и катает.

— Баба, ты, на что это второй-то снежок лепишь? — спрашивает Дед. Язык у Деда с перепугу прямо в сосульку превратился.

— Как на что? — говорит Баба и отдувается. Жарко ей. — На живот.

Ох, елки-палки, зажмурился Дед. Совсем извести его Баба хочет. Вначале ноги отдавит, потом живот расплющит.

А Баба ноль внимания. Второй снежок откатила к первому и за третий принялась. Катает и катает. Катает и катает.

— А на что тебе тритий сдался, Баба? — спрашивает Дед. А у самого пот холодный по спине течет.

— Как на что? — спросила Баба. — На голову.

Ох, ох, запричитал Дед. Бедная моя голова. Вначале ноги отдавит, потом живот расплющит, а потом и голову в блин раскатает? И что от Деда останется? Мокрое место? Черт его дернул в снежки с Бабой играть.

— Ты, Баба, не думай, что я этот арбуз хотел в тебя кинуть, — говорит Дед. — Это я в себя хотел кинуть. Вот, смотри.

Зажмурился Дед и свой арбузный снежок о собственную макушке хватанул. В глазах потемнело. Но ведь живой, а после бабиного снежка, точно дуба даст.

А Баба катает и катает. И молчит.

Решил Дед бежать куда глаза глядят и потихоньку к воротам двинул.

— Стой, Дед, — говорит Баба. — А ну пойди сюда.

— Ну вот, началось, — подумал Дед. — Не успел я жизнь свою спасти. Зачем, подходить, Баба?

— Подойди ближе — скажу, — говорит Баба, а сама первый, самый большой снежок поглаживает.

— Да чего-то у меня, Баба, ноги не идут, — говорит Дед.

— Ну, стой на месте тогда, — говорит Баба, — я к тебе сама снежки подкачу.

— Не надо, — говорит Дед.

Еще чего — видать, она с разгону хочет. Лучше подойду. Может, увернусь.

Подошел Дед ближе:

— Чего?

— Вот, берись, — говорит Баба и показывает на второй снежок. — Ставь на вот этот, я придержу.

Дед взял снежок и на первый поставил:

— Ну?

— А теперь вот этот бери, — говорит Баба. — И ставь на эти два.

Дед поставил:

— Ну?

— Чего, ну? — говорит Баба. — Не узнаешь, что ли?

— Кого? — совсем запутался Дед.

— Да это ж я, — хлопнула Баба по трем снежкам и прыснула в варежку. — Снежная баба. Вот ноги, вот живот, вот голова. Не похожа?

— Ну, Баба, — отлегло у Деда от сердца. — Ну, напугала. Не могла сразу сказать, что снежную бабу лепишь?

— Сюрприз, Дед, — говорит Баба. — Ну, ладно, некогда мне больше шутки шутить. Пойду, белье постираю.

Ушла Баба в избу. Походил Дед по двору, походил. Ловко его Баба провела. Такого страху нагнала, что не дай бог ночью приснится. И задумал Дед ответить Бабе.

Постарался Дед, слепил снеговика. Со стороны — ну, точно, копия Деда. И ростом такой же гриб, и борода — что веник и даже глаза похожи — два желудя. Накинул Дед на снеговика свой тулуп, шапку набекрень — одно ухо выше другого и метлу в руки — будто двор подметает.

Поставил Дед снеговика на крыльцо, а сам за угол спрятался. Тут дверь открылась и выходит Баба — белье во дворе развешивать. Увидела снеговика, и таз с бельем выронила.

— Дед, это ты?

Молчит снеговик, на метлу опирается.

— А чего ты бледный такой? — совсем испугалась Баба. — Плохо тебе?

Молчит снеговик — борода веником.

— Чего молчишь? — Баба лоб снеговику пощупала. — Батюшки, холодный, как снег. Ледышка просто.

Молчит снеговик — смотрит желудями, ну точно как Дед, когда устанет.

— Живой ты или нет? — закричала Баба, да как пихнет снеговика. Тот и упал. И рассыпался.

— Ну что, Баба, кто кого напугал лучше? — выскочил Дед из-за угла.

— Кто лучше? — закричала Баба, увидев Деда живым и невредимым. Схватила она метлу и ну Деда по двору гонять. — Я тебе покажу, кто лучше.

— Ты лучше, ты лучше, — взмолился Дед. — Только метлу положи.

— А ты, хозяюшка, мне метлу отдай, — сказала вдруг снежная баба.

— Чего-чего? — спросил Дед, уставившись на снежную бабу. Но та молчала.

— А и верно, — сказала Баба, протягивая снежной бабе метлу. — Если еще, какой снеговик тут шутить вздумает — лупи его метлой!

— Хорошо, хозяюшка, — ответила снежная баба.

— Чего-чего? — опять переспросил Дед.

Но снежная баба молчала.

— Видать, два раза послышалось, — решил про себя Дед.

— Теперь три, — сказала снежная баба.

Дед махнул рукой и ушел в избу. Свяжешься с этими бабами, потом во всем сам виноват и будешь.

Как Дед рыбу ловил

Зима, ох, зима. Мороз лютует-крепчает. А Бабе рыбки свежей захотелось.

— Пойди, — говорит Баба, — на озеро и налови мне рыбешки меленькой. Уж так мне ухи хочется.

Делать нечего. Взял Дед удочку короткую зимнюю, пешню, чтобы лунки во льду делать, влез в валенки и на озеро. Идет и чувствует, как мороз крепчает. Хотел было Дед вернуться, да гордость рыбацкая не велит.

— Поймаю какой-нибудь рыбешки, побыстрее, — размышляет Дед, — вернусь в избу и на свою печку — греться. Вот тебе скажу. Баба, рыбка, как просила.

А вот и озеро. Попробовал Дед лунку долбить, а лед толстенный, не поддается. Устал Дед, взмок. Бросил он затупившуюся пешню. Сел и задумался.

— А может, — хлопнул себя по лбу Дед, — кто из наших деревенских утром уже лунку-то пробил? Пойду-поищу.

Прошел он немного и видит, ба, лунка, готовая. Круглая. Ровная. Края как полированные. Обрадовался Дед такой удаче и удочку закидывает. Тут рыба и клюнула. Даже не клюнула, а просто шмякнула Деда о лед возле лунки. Но Дед, рыбак знатный, удочки из рук не выпустил.

— Ну и рыбища, как же мне ее вытянуть через такую махонькую лунку?

Заглянул Дед в лунку, а оттуда на него рыбий глаз смотрит. Башка рыбья даже в лунку не поместилась. Только глаз.

— Интересно, — думает Дед, борясь с удочкой, — правый это глаз иди левый?

— Правый, — отвечает рыба мыслям Деда. — А вообще, какая, тебе, старый, разница? Отдай мне удочку. Кончена рыбалка.

— Ага, — кивает Дед, — дурака нашла. Ты вообще кто, мелочь пузатая?

— Я — кит, — говорит рыба, — а ты — кто?

— А я — Дед, — гордо говорит Дед. — Мороки мне с тобой будет — уйма.

— Какой мороки? — не понял кит.

— Вытащить тебя надо? — загибает Дед пальцы. — Надо. Дотащить надо? Надо. А тебя, может, и кошка есть не будет.

— Я сам кошек лопаю, — скрипнул усами кит, — отпусти удочку по-хорошему, Дед.

— Не отпущу, — заупрямился Дед, — я рыбак.

— Все равно меня не вытянешь, — усмехнулся кит.

— Это почему?

— Потому что лунка маленькая.

— Ерунда, — сказал Дед, — лунку и расширить можно.

Принес Дед пешню и начал ее лунку ковырять. Даже краев лунки не поцарапал.

— Ну, — спрашивает кит, — расширил?

— Расширю.

— Не расширишь. Сегодня такой мороз, что ни один мужик не справился. Так все, несолоно хлебавши, и ушли.

— А эта лунка чья? — не поверил Дед.

— Эту лунка моя. Я ее сам продышал, — ответил кит. — Мне воздух нужен.

— Вот ты и попался, — хихикнул Дед, — если я на лунку сяду — тебе каюк.

— Только попробуй, — проворчал кит, — у меня ус, как шило. Понял?

— Ладно, — махнул Дед рукой, — отцепляйся от меня пока я добрый. Мне удочка нужна.

— Сунь удочку в лунку, — булькнул кит, — я ее перекушу.

— Еще чего, — сказал Дед. — С рыбалки — и без рыбы и без удочки. Меня Баба засмеёт.

— А ты приведи свою Бабу сюда, — сказал кит. — Пусть убедится, что ты меня поймал. Такого как я еще никто тут не ловил.

— А ты не уплывешь, пока я взад-вперед бегать-то буду? — насторожился Дед.

— Я от этой лунки до весны никуда не уплыву, — сказал кит.

Сбегал Дед за Бабой. Не верила Баба Деду, пока сама не убедилась. И онемела.

— Рад познакомиться, — вежливо произнес кит. — Но ухи сегодня не будет.

— Не будет, — грустно сказала Баба, — нет у меня такой кастрюли большущей.

— Ну, вот, — проворчал Дед, пропихивая удочку в лунку. — Стараешься-стараешься, ловишь-ловишь, а кастрюли подходящей у тебя, Баба, в хозяйстве нет. Ну, кит, повезло тебе на этот раз. Смотри, в другой раз мне не попадайся.

— Не попадусь, — пообещал кит и, дружески подмигнув, скрылся в своей лунки.

Как Дед Новый год встречал

— Ну, вот и Новый Год, — вздохнула Баба, оторвав листик настенного календаря.

— Когда это? — спросил Дед.

— Сегодня, Дед, — Баба надела очки и вгляделась в сорванный листик. — Рецепт новогоднего пирога с шоколадной глазурью. Испечь?

— А как же, Баба, — сказал Дед, слезая с печки. — Это же Новый Год, конечно пеки. И чтобы с шоколадной глазурью.

— Ага, я испеку, на стол подам, а ты спать ляжешь, — сказала Баба. — Ты до двенадцати часов и молодым не высиживал. С кем мне пирог есть?

— Со мной и есть, — сказал Дед. — Вот, сейчас елку наряжу. Я еще с осени приметил одну — стройную да густую. Я в лес, а ты тесто ставь.

Сбегал Дед в лес, срубил елочку. Поставил в углу избы. Баба достала ему с полки ящик с игрушками. Покопался Дед в ящике, выбрал шары блестящие, гирлянды стеклянные и свечки разноцветные. Украсил елочку, а на макушку звезду с лампочкой нацепил. Красиво. Баба нет-нет да от печи елочкой полюбуется.

— Прямо как дитя малое, — подумал Дед, глядя на Бабу. — Надо бы ее подарком побаловать. Только вот каким? Нет у нас тут ни магазинов, ни праздничных базаров.

Походил Дед по избе, лысину почесал.

— А наряжусь-ка я Дед Морозом, — решил Дед, — вот Баба и удивится.

Вечером Баба стала стол накрывать, да самовар ставить.

— Пойду-ка я, Баба, за шишками для самовара, — придумал Дед причину, чтобы из избы выйти.

— Да запасла я шишек-то, — ответила Баба, — не ходи.

— Не, Баба, нам всю новогоднюю ночь сидеть, — возразил Дед, — шишек много понадобится.

Выбрался Дед в сени и начал Дедом Морозом наряжаться. Нашел старый овчинный тулуп, рукавицы меховые, да валенки подшитые, и мукой их присыпал, как снегом. Из ваты, что между рамами лежала, сделал себе лохматую бороду и брови. Щеки натер свеклой из подпола. Выпил куриное яйцо, а пустую скорлупу на нос приспособил. Черенок из метлы выдрал, вместо посоха. Походил по сеням, привыкая к наряду, дождался полночи, и дверь в избу отворяет.

— Ну, здравствуй, Баба, — сказал басом Дед. — Вот и я, Дед Мороз пожаловал.

— Ух, ты, — обмерла Баба. — Милости просим, Дед Мороз, только у нас кроме чая с пирогом ничего нет.

— Это я люблю, — кивнул Дед и брови сдвинул ватные. — А глазурь на пироге шоколадная?

— Шоколадная, — сказала Баба. Обрадовалась, что Деду Морозу угодила.

Расселся Дед, да пироги с чаем уминает. Так увлекся, что запамятовал, что он Дед Мороз.

— А что же ты Дед Мороз нашу елку не хвалишь? — спросила Баба. — Разве не красавица?

— Красавица, — поперхнулся второпях Дед, тут скорлупка яичная с носа и отвалилась. Хорошо Баба на елку отвлеклась, смотрит-любуется. Дед скорей скорлупу обратно на нос прицепил, бороду поправил.

— А ты, Баба, петь или танцевать умеешь? — спросил Дед и посохом в пол стукнул.

— Не умею, Дед Мороз, старая уже, — вздохнула Баба, — зато Дед мой так красиво на балалайке играет.

— А где же твой Дед делся?

— За шишками вышел, — говорит Баба. — Вернется и сыграет. Пирога-то еще положить?

— Ага, положи, — важно сказал Дед. — И чаю долей.

Положила Баба пирог, долила свежего чая. И сахар придвинула.

— Ловко я Бабу разыграл, — похвалил себя Дед. — Поверила, что я настоящий Дед Мороз. Ну, дитя — дитем.

Посмотрел Дед на часы, а стрелки вот-вот двенадцать ударят.

— А вот Дед, как раз вовремя, — обрадовалась Баба и на дверь смотрит.

Оглянулся Дед, а у дверей, точь-в-точь он сам, Дед, стоит. Такой же сутулый, такой же лысый и такой же глупый.

— Мать честная, — прошептал Дед и выронил кусок пирога, а чай на колени опрокинул.

— Послушай, Баба, — грозно спросил Дед от двери. — Кто это мой пирог трескает, и чаем запивает?

— Ты что, Дед, сам не видишь? — засмеялась Баба. — К нам сам Дед Мороз пожаловал.

— Какой Дед Мороз? — спросил Дед от двери. — Дед Морозов не бывает. Это обман для малышей.

— Нет, не выдумка, — сказала Баба. — Вот он, самый настоящий Дед Мороз. Два куска пирога съел и три чашки чаю выпил. С сахаром.

— Настоящий, говоришь? — хмыкнул Дед от двери. — Это легко проверить. Пусть он елочку новогоднюю зажжет. Хлопнет в ладоши — елочка и зажжется всеми своими огоньками.

— Хлопни в ладоши, — повернулась Баба к сидящему рядом Деду. — А то мой Дед не верит, что ты настоящий. А я верю.

Хлопнул Дед в ладоши, а елочка не зажглась. Ни одного огонька не загорелось.

— Он мошенник, а не Дед Мороз, — сказал Дед от двери. — У него нос из яичной скорлупы, щеки свеклой намазаны, а заместо посоха — черенок от метлы.

— Сам ты мошенник, а не Дед, — вскочил Дед. — Настоящий Дед — это я.

— Как ты? — удивилась Баба. — А кто же Дед Мороз?

— Ладно, так и быть, — громко захохотал Дед от двери, да как хлопнет в ладоши, елочка и зажглась. Всеми огнями переливается, а на макушке звезда лучистая вспыхнула. — Я Дед Мороз. Решил зайти в гости, глянул в оконце, а мое место занято. Сидит на нем Дед в бороде из оконной ваты и мои пироги трескает.

— Да что у нас пирогов мало? — возмутился Дед. — Зашел бы, да сел рядом.

— Нет, двум Дед Морозам рядом быть не положено, — сказал Дед от двери. — Иначе в нас верить перестанут.

— Да как в тебя верить, — удивилась Баба и своего Деда ласково обняла, — если с виду ты вылитый мой лысый старикашка?

— Ох, прошу прощения, — попятился ненастоящий Дед к двери. А через минуту появился в красной парчовой шубе, малиновом кушаке и белых валенках. На щеках румянец, под румянцем шелковистая борода, а в руках серебряный посох с золотым набалдашником.

— Ну, другое дело, — развел руками настоящий Дед. — Садись с нами, гость дорогой, да сказочный, пироги кушай и чай пей.

— А глазурь на пироге шоколадная? — спросил Дед Мороз.

— Сговорились, вы, что ли? — совсем смутилась Баба. — Шутники вы с моим Дедом, каких свет не видел.

Снял Дед с гвоздя балалайку, да так сыграл «барыню», что даже Баба в пляс пустилась. А Дед Мороз, тем временем, подарки из мешка вынул. Часы в избе пробили двенадцать раз. И наступила Новая Сказка!

Как Дед на молодой женился

Лежит Дед как-то на любимой печке. Спать неохота, работать неохота и стал он от скуки к Бабе приставать.

— Какая ты, Баба, старая стала. И лицо посохло и руки покривились.

— А как ты хотел? — удивилась Баба, — нам на двоих двести лет.

— Не хочу старую, — не унимается Дед, — хочу молодую. В деревне вон девок полно. Женюсь-ка я на девке.

— Ну, и женись, — отмахнулась Баба.

Полежал Дед на печке и опять:

— И пузо у тебя, Баба, у-у-у-у-у пузо-то. А у меня никакого пуза нету. И молодые все без пуза. Женюсь на молодой.

— Ну, беги уже, жених, — говорит Баба. — Только отвяжись.

Дед поспал, проснулся и опять:

— Да и голос у тебя, Баба, скрипучий. Вон у молодой соседки голос — как колокольчик. Не пара, ты мне, Баба, увы.

Надоело это Бабе, она дверью хлопнула, и к соседке ушла. У той как раз муж в город уехал. Посидели они вместе, подумали и решили Деда проучить.

Надела молодая соседка бабкины сарафан да платок, в избу входит. Храпит Дед на печи, ничего не слышит. Прошла соседка к окну и на лавку села. Сидит. Ждет. Просыпается Дед, и чуть с печки не свалился. Трет глаза ошалело.

— Что это с тобой, Баба, стало?

— Да вот, — отвечает соседка, — стала я молодой, как хотел.

— А как стала? — не верит ушам Дед.

— Утром в лесном заветном ключе искупалась. И руки мои опять девичьими стали, и лицо снова красивым, а главное, голос мой опять как серебряный колокольчик. Слышишь ли?

— Да слышу, милая, слышу, — не нарадуется Дед.

Посидел Дед, полюбовался еще немного, а потом и говорит:

— Ну, Баба, а теперь тащи мне своей легкою походкой чугунок с кашей, а то мне жуть как жрать охота.

— А вот каши-то, Дед, у меня и нету, — развела соседка белыми ручками.

— То есть как каши нету? — не понял Дед.

— А так, — отвечает соседка, — не умею я кашу готовить.

— Да как же не умеешь, если ты по пирогам да по кашам мастерица, каких нет, — захлопал Дед глазами.

— Это я к старости выучусь. А как молодой стала, так всю стряпню забыла.

— Ой, беда, — насторожился Дед и подушку под головой поправил.

Полежал, поразмышлял и приказывает:

— Растопи, Баба, печь. Постель у меня остыла.

— Не умею!

— Пол подмети.

— Не умею!

— Скотину покорми.

— Не умею!

— Что же мне теперь, вовсе помирать придется, — забегал Дед по печи. — Дай хоть рубашку чистую, на час мой последний.

— Откуда, Дед? — удивилась соседка. — Я ведь ни шить, ни стирать пока не наловчилась.

— Ой, горе, — застонал Дед.

— Не стони, Дед, — подошла к печке соседка, — хочешь вместо этого, я тебя поцелуем сахарным одарю?

— Да на кой ляд мне твой поцелуй, — грыз печную трубу Дед. — Да какие такие поцелуи, когда в брюхе пусто. Да и не помню я уже, как там целуются. Где моя каша-а-а-ша?

— Тогда зачем же, дурень старый, тебе жена молодая? — всплеснула рукам соседка. — Зачем же я в ледяном ключе барахталась?

— Эх, Баба, дурак я, дурак, — загоревал Дед. — Кабы вернуть тебя прежнюю, век бы любил, да пуще молодой.

— А правду говоришь? — прищурилась соседка. — Не будешь меня потом руками кривыми да лицом сохлым попрекать?

— Не буду, — поклялся Дед.

— А от голоса моего скрипучего не будешь морщиться? — не отстает соседка.

— Не буду, Баба, ой, не буду, — воет Дед. — Состарься обратно, состарься.

— Ладно, попробую, — вздохнула соседка и вышла.

— Эх, кабы она мне каши принесла, — пискнул Дед и тут же осекся.

Стоит на пороге его прежняя Баба и улыбается, а в руках у нее целый противень с теплыми румяными пирогами.

Тут Дед с печки и свалился.

Про Женюрку

(Истории)

Безответственный Женюрка

Я ужасно безответственный человек.

Например, решаю с понедельника делать зарядку. В воскресенье беру у мамы новую футболку, у папы — фото его любимых культуристов.

Надеваю футболку и расклеиваю по стенам фото. Вечером рано ложусь. Утром вскакиваю и делаю зарядку, любуясь на фото и футболку. Обливаюсь холодной водой и прямо чувствую, как выросли мои мускулы.

Во вторник я продолжаю делать зарядку, но без футболки, которую заляпал кетчупом.

В среду я уже не делаю зарядку, а просто лежу в кровати и смотрю на фото культуристов.

Жаль, что у меня нет таблеток для мускулов. Выпил утром вместо зарядки — хоп — и к обеду ты уже качок. А еще лучше, чтобы не таблетки, а типа конфеты, чтобы вкуснее. Или даже тортик.

В четверг я отдираю от стен фото культуристов и выкидываю на помойку футболку, заляпанную не только кетчупом, но и хреном с горчицей.

Я понял, что с такой безответственностью ничего путного в жизни не добиться.

Я твердо решил стать ответственным человеком. И для начала завести рыбок. С ними никакой ответственности не нужно. Насыпал им сухого корма и любуйся, как они играют среди ракушек.

Я пошел искать папу. Папу я нашел на балконе. Он грохотал там гирями и гантелями.

— Папа, купи мне аквариум, — сказал я, — я хочу разводить рыбок.

— 43, 44, 45, — считал папа, легко отжимаясь от пола, — 46, рыбок, 47, это хорошо, 48…

— …рыбок? — переспросил я.

— …49, — выдохнул папа, — 50, все!

Он выпрямился и сделал несколько круговых движений руками.

— У меня в детстве, Женюрка, тоже были рыбки.

— Ух, ты! — обрадовался я.

— Но рыбки, Женюрка, — папа сделал несколько резких приседаний, — это огромная ответственность. Скажи, ты ответственный человек?

— Я очень хочу стать ответственным человеком, — сказал я.

— Молодец, — похвалил папа и взялся за штангу, — как только ты станешь ответственным человеком, мы сразу купим тебе аквариум с рыбками.

— А безответственному человеку нельзя купить аквариум с рыбками? — спросил я, помогая папе поднимать штангу.

— Отойди, Женюрка, — папа поднимал и опускал штангу и при этом громко пыхтел, — пых, пых, безответственному человеку, пых, пых, можно купить козу, пых, пых.

— Козу? — не понял я, — а почему козу?

— Ответственность, Женюрка, это как таблица умножения, — папа опустил штангу и попрыгал на месте, — одиножды один, это сколько?

— Один, — уверенно отвечаю я.

— А девятью девять? — спросил папа.

Я не помнил, поэтому молчал.

— Девятью девять, — это восемьдесят один, — сказал папа и сделал несколько глубоких вдохов, — я ответственный человек, Женюрка, и мне можно доверить рыбок.

— А мне значит только козу? — уточнил я, стараясь запомнить, что девятью девять — это восемьдесят один, а вдруг еще где пригодится.

— Тебе только козу, — кивнул папа. Потом он кивнул еще десять раз. Это было упражнение для шеи. — Коза не требует столько ухода, как рыбки. Коза — идеальное животное для безответственного человека. Понял, Женюра?

— Как одиножды один, — сказал я.

— Вижу, — папа похлопал меня по плечу и тут же подхватил за руку, чтобы я не упал. — Справишься с козой, купим тебе рыбок.

Коза была драная. Один рог был кривой. На боку кособочилась надпись «СПАРТАК — ЧЕМПИОН», сделанная аэрозольным баллончиком.

— Вот, — сказал папа, проталкивая козу в мою комнату, — мне сказали, что у нее отличное молоко.

— И мне ее доить? — раскрыл я рот.

— Да, Женюра, тебе очень полезно козье молоко, — сказал папа, пытаясь отцепить край пиджака от кривого козьего рога.

— А почему у нее рог кривой? — спросил я.

— В автобусе ехали, — сказал папа, — кто-то ей рюкзак на рог повесил. Я же не знал, что в рюкзаке картошка. Пятьдесят килограммов.

— А чем ее кормят? — спросил я.

— Открой интернет, Женюрка, — сказал папа, привязывая козу к батарее, — там про коз уйма полезных советов.

— Ну, а надпись у нее откуда? — завопил я, понимая, что остаюсь один на один с этой козьей мордой.

— Болельщики написали, — папа взялся за ручку двери, — когда она возле стадиона паслась.

Папа вышел из комнаты и плотно закрыл дверь.

Я открыл интернет и стал читать про коз. Ни одна коза не была похожа на мою. Никаких надписей на боках у них не было. Я понял, что интернет таких коз еще не видел.

Тогда я размочил в кастрюле батон и придвинул к козе. Она слопала батон, потом еще два, потом качан капусты, десять пряников и три банана. И накакала на пол. Какашки были смешные, круглые, но я не смеялся. А потом я подумал, почему мне не смешно, и понял, что становлюсь ответственным человеком. Безответственному человеку смешно при виде круглых козьих какашек, а мне уже нет.

Я подмел за козой, протер пол тряпкой и погладил козу по костлявой спине. Коза спала, привалившись к батарее надписью «СПАРТАК — ЧЕМПИОН». Я тоже лег спать и перед сном долго глядел на кривой козий рог, протыкавший огромную желтую луну.

Утром меня разбудило хриплое козье блеяние.

— Ты что простудился? — просунула в дверь голову мама.

— Я здоров, — сказал я, накидывая на козу одеяло.

— Тогда вставай. Завтрак стынет, — мама закрыла дверь. Мне показалось, что она смеется.

В школе я пошел к учителю биологии. Учитель ковырялся в дохлой лягушке.

— Вы умеете доить козу? — спросил я.

— Да, — сказал учитель биологии и отложил лягушку в сторону. — Вот, смотри.

Учитель биологии снял с руки резиновую перчатку и налил в нее воды.

— Это козье вымя, — сказал учитель биологии, — тяни за пальцы, только не выкручивай.

К концу перемены я ловко выдоил всю перчатку.

— Все, иди, — сказал учитель биологии, — только не забывай перед дойкой вымыть руки.

Я пришел из школы и долго мыл руки под краном. Потом взял банку и пошел доить козу. Но козы в комнате не было. На ее месте стояла свинья.

— Вот это да! — я выронил из рук банку. Хорошо, что она была пластмассовой.

— Привет, — за моей спиной стоял папа.

— А где коза? — спросил я, поднимая с пола банку.

— Я поменял ее на свинью, — сказал папа, — свинья требует больше ответственности, чем коза.

Я вздохнул, открыл интернет и стал искать свиней. Свиньи были разные. И черные, и мохнатые, и ушастые, но ни у одной не было такой огромной башки и таких маленьких ножек.

Пока я думал, чем ее покормить, свинья съела мой портфель с учебниками и мешок со сменной обувью. А потом начала грызть письменный стол и разгрызла его пополам. Какашек от нее никаких не было. Какие какашки от письменного стола? Опилки, если только.

Ночью я проснулся от треска и понял, что свинья добралась до книжного шкафа. Вначале я огорчился, что она съест книжки, и мне нечего будет читать. А потом вспомнил, что книжки я давно прочитал, поэтому повернулся на другой бок и заснул.

Утром книжного шкафа на месте не оказалось. И платяного шкафа тоже.

Я оделся и вывел свинью на прогулку. Она вела себя очень послушно. Шла рядом и тихо похрюкивала. В квартиру мы поднимались по лестнице, потому что свиная башка не протискивалась в лифт.

Папа с мамой не выходили из своей комнаты, но иногда мне казалось, что они смеются. Я, на всякий случай, тоже так громко посмеялся в прихожей — ха-ха-ха, чтобы они не думали, что мне трудно. Ничего мне не трудно. Если человек ответственный, то ему ни в чем не трудно.

В школе я подошел к учителю биологии и спросил:

— Вы умеете делать холодец?

— Да, — кивнул учитель биологии и взял дохлую лягушку. — На холодец из одной лягушки нужно полстакана соли, головку чеснока и три лавровых листа.

— А на свинью сколько нужно? — спросил я.

— А сколько есть в доме, столько и клади, — сказал учитель биологии.

Когда я пришел домой, то проверил, сколько у нас соли и чеснока. И соли, и чеснока у нас было на стадо свиней. Я засучил рукава и пошел за свиньей, но в комнате вместо свиньи сидели куры, штук двадцать. На моем ноутбуке сидел огромный рыжий петух.

— Куры требуют больше ответственности, чем свинья, — сказал папа за дверью, — почитай про кур в интернете.

Я не смог открыть интернет, вернее не смог открыть ноутбук, потому что петух пытался долбануть меня по пальцам.

Куры так освоились в моей комнате, что начали нести яйца.

Сначала я обрадовался, что так быстро научился разводить кур, но очень скоро я не знал, куда от них деться. Куры истошно орали и хлопали крыльями, гоняя по комнате пух и перья. Я стал чихать, забрался на кровать и засунул голову под подушку. Под подушкой лежало пять теплых яиц, которые я сходу раздавил лбом и носом. Пришлось идти в ванную. В ванне плескался папа. Он всегда плещется после своих гантелей и гирь.

Я ждал, пока он выйдет. Яйца на носу засохли. Лицо выглядело, как деревянная индейская маска.

— Ого! — сказал папа, выйдя из ванной.

— Ого-го! — сказал я, с трудом открывая слипшийся рот.

Мне показалось, что мама на кухне смеется. Но я мог ошибаться, потому что у меня к ушам прилипла яичная скорлупа.

Утром я пошел к учителю биологии. Он ковырялся в дохлой лягушке.

— Вам нужны куры для опытов? — спросил я.

— Куры? — задумчиво спросил учитель биологии, пристраивая лягушку под микроскоп. — Нет. Мне куры не нужны. У меня нет большого микроскопа.

— Ну, хоть петуха возьмите, — попросил я.

— Обменяй петуха на дохлых лягушек, — посоветовал учитель биологии, — возьму хоть сто штук. А петух мне не нужен.

— Мне тоже, — сказал я. — А где можно обменять петуха на лягушек?

— Ладно, я тебе поменяю, — учитель биологии снял перчатку и посмотрел на часы. — Сварю из петуха суп. Хотя я люблю суп из лягушек.

— Спасибо, — сказал я.

Я пошел домой и по дороге прикидывал, в чем мне нести петуха — в руках или портфеле.

В моей комнате было тихо и чисто. Ни кур, ни яичной скорлупы, ни куриных перьев.

— Не может быть! — сказал я и сел мимо стула.

— Может, — сказал папа.

Он стоял в дверях с мамой и обнимал ее за плечи.

— Теперь мы купим тебе рыбок, Женюрка, потому что ты стал ответственным человеком, молодец!

— Нет, — вскочил я с пола, — умоляю, не надо, я не хочу никаких рыбок.

— Как не хочешь? — удивился папа, — а чего же ты хочешь?

— Валяться на диване, — сказал я, — и больше ничего. Вообще, н-и-ч-е-г-о!

Мама оперлась на папу. Папа едва успел ее подхватить.

— Я ошибся в тебе, Женюрка, — сказал папа, по привычке поднимая маму, как поднимают штангу, — пых, пых, три, пых, пых, четыре! Ты все тот же безответственный человек!

— Да, я — безответственный человек, — с удовольствием сказал я, — ужасно безответственный. У-ж-а-с-н-о!

Папа поставил маму на ноги и закрыл дверь в мою комнату, а я лег на кровать и закинул руки за голову.

Я лежал и наслаждался своей огромной, просто потрясающей безответственностью, как наш учитель биологии наслаждается своими дохлыми лягушками. И мне для этого не нужен был даже микроскоп, ни большой, ни маленький.

Как Женюрка занимался спортом

Когда я вырос на два пальца от старой метки на косяке, папа сказал:

— Пора тебя, Женюрка, в спортивный кружок записывать.

— В кружок? — я тут же вообразил, как папа записывает меня в кружок. Потом записывает в квадратик. Потом в столбик. Я вообще очень мечтательный и могу думать о чем угодно.

Я шел рядом с папой. Мы шли и думали. Только он не отвлекался от своих мыслей, а я отвлекался. Раз, — когда мимо проехала пожарная машина. Два, — когда через дорогу я увидел ларек с эскимо. Хорошо бы, думаю, десять рублей найти, но тут папа дернул за руку, — мы пришли.

— Видишь, Женюрка, сколько тут кружков, — сказал папа, останавливаясь перед большим фанерным щитом. — Выбирай любой.

Я посмотрел на щит. На нем не было кружков. Ни одного.

— А где кружки? — спросил я.

— Ну, вот же, перед тобой, — папа ткнул пальцем в щит. И пробил насквозь.

— Ну, да, — сказал я, посмотрев на круглую дырку от папиного пальца. — Вот он, кружок.

— Значит, так, — сказал папа. — В музыкальный не пойдем. Там пианино покупать нужно. В шахматный тоже не пойдем. Там слабаки-очкарики. Пойдем — или в бокс или в атлетику или в плавание. Куда хочешь, только честно?

Честно я хотел домой.

— Все, идем на плавание, — решил папа. — Поедем мы с тобой, сынок, на море. А тут шторм и я тону. А ты меня спасешь, потому что будешь хорошо плавать. Обо всем нужно думать заранее, Женюрка.

Мы зашли в дом с надписью «Детский центр». Внутри сидел охранник с закрытыми глазами. Папа остановился и негромко покашлял. Охранник открыл глаза.

— Куда?

— На плавание, — сказал папа и подвигал руками, словно плыл.

— Идите, — сказал охранник и снова закрыл глаза, — бассейн в подвале.

Мы спустились в подвал и увидели бассейн. Воды в нем не было. По дну бассейна бродили рабочие с ведерками и замазывали извилистые трещины. На вышке сидел человек в тренировочном костюме и болтал ногами в резиновых шлепанцах.

— Добрый день, — крикнул папа, — а почему бассейн не работает?

— Вода утекла, — сказал человек на вышке.

— А куда? — спросил папа и оглянулся.

— В трещины земной коры, — сказал человек на вышке. — Видите, две трещины на дне бассейна?

— Видим, — сказал папа. А я присел и засунул в трещину палец. Сухо.

— По этим трещинам вода течет в раскаленное ядро земли, — сказал мужчина на вышке и уронил вниз тапок.

— Это опасно? — спросил папа, следя за падением тапка.

— Очень опасно, — сказал мужчина на вышке, — экватор может лопнуть. Или земная ось вывалиться.

Тапок упал в ведро с замазкой.

— Жаль помыть его нечем, — сказал мужчина на вышке. — Воды нет.

— Понятно, — сказал папа и взял меня за руку. Мы поднялись на первый этаж, где находился легкоатлетический манеж.

Манеж был большой и гулкий. По беговой дорожке мчался высокий мужчина с развевающимися от скорости волосами. Больше никого на манеже не было.

— Простите, — сказал папа, когда мужчина пробегал мимо нас. Ноль внимания.

Высоко поднимая длинные ноги, мужчина убежал на новый круг.

— Попробуй забраться на канат, — сказал папа.

— У меня не получится, — сказал я.

Папа подошел к канату и несколько раз его дернул.

— Крепко привязан, — одобрил папа. — Я полезу первым, а ты за мной.

— У меня не получится, — уныло повторил я.

— Получится, — сказал папа. — Когда я учился в школе, то тоже не мог лазать по канату. Но я придумал, будто я пират, который лезет на мачту. И легко залез на канат без помощи ног. На одной силе воображения.

— Ты вообразил себя безногим пиратом? — спросил я.

— Дело не в ногах, — раздраженно сказал папа, снимая пиджак.

И мы вдвоем полезли на канат. Папа запел пиратскую песню про сундук мертвецов и бутылку рома. Эхо в манеже просто оглушало. Мы доползли до середины каната. Сил больше не было. От холодного пота скользили ладони.

— Раскачивай канат, Женюрка, — весело крикнул папа, — как будто началась буря.

Я ощутил ужасную слабость. Руки разжались, и я загремел вниз, как сундук мертвецов, йо-хо-хо! Прямо на аккуратно свернутый папин пиджак.

— В следующий раз ты полезешь первым и упадешь на меня, — сказал папа, поднимая меня с пиджака. — Ты, Женюрка, легче мешка картошки. А я свободно уношу два.

Мимо нас пробежал мужчина с развивающимися волосами. Мы его не интересовали.

— Пусть бежит, жираф патлатый, — сказал папа, провожая длинного грозным пиратским взглядом. — Мы пойдем в кружок бокса.

Зал бокса находился на втором этаже. На ринге стояли мальчишки в трусах и майках, а между ними прохаживался невысокий лысый крепыш в спортивном костюме.

— Запомните, — говорил крепыш, — бокс — это благородный вид спорта. В боксе нельзя бить ногами. Нельзя бить ниже пояса. Нельзя спорить с судьей. После окончания боя нужно пожать противнику перчатки. Сегодня, мы будем это разучивать. Разбейтесь на пары и пожимайте друг другу перчатки. Полчаса.

— Здравствуйте, — сказал папа крепышу. — Я привел сына, хочу, чтобы он занимался боксом.

Крепыш посмотрел на меня как на бродячую собаку. Краем глаза.

— Ну, что, берете мальчика? — спросил папа, подталкивая меня к рингу.

— Я не вижу здесь мальчика, — сказал крепыш.

— А кого вы здесь видите? — спросил папа.

— Девочку, — крепыш скрестил руки на своей могучей груди.

Мы с папой не сговариваясь оглянулись. Вокруг не было никакой девочки.

— Это я про нее говорю, — крепыш показал на меня пальцем.

— Почему вы называете моего сына девочкой? — спросил папа и пощелкал зубами, как волчьим капканом.

— Потому что он сейчас заплачет, — сказал крепыш. — Плакса.

У меня защипало в носу и горло свело. Я почувствовал, что сейчас зареву.

— Он? Заплачет? — не поверил папа. — Да он побьет любого вашего боксера.

— Наши боксеры с девочками не дерутся, — сказал тренер. — Разговор окончен.

— Ага, — папа оттянул свой указательный палец и, выждав секунду, с размаху влепил его в тренерскую лысину. Вышло очень громко. Мальчишки на ринге перестали пожимать друг другу руки и уставились на тренера.

— Так, вы чего от меня хотите? — спокойно спросил крепыш, потирая красное пятно на лысине.

— Мой сын не девчонка, — сказал папа.

— Ах, ах, ах, — тренер потыкал в воздух резкими размашистыми ударами. Воздух свистел. — Я не согласен с вами.

— Жаль, — папа снова оттянул указательный палец для второго щелбана.

— Стоп, стоп, — крепыш легонько поколотил себя по ушам, чтобы успокоиться. — Понимаете, у меня жена тоже ведет секцию бокса. Только женского. У нее там девчонки.

— Ну и прекрасно, — сказал папа, держа палец наготове. — А причем тут мой сын?

— У жены не хватает одного человека, — сказал крепыш. — Не идут девочки в бокс.

— Что же вы хотите от нас? — спросил папа, хотя теперь даже я понял, к чему клонит крепыш.

— Чтобы ваша девочка, — сказал тренер, — записалась в секцию бокса моей жены. Иначе, эту секцию закроют, и жена останется без работы.

— И что в этом страшного? — с удивлением спросил папа. — Моя жена тоже сидит дома.

— Ваша жена боксер? — спросил тренер.

— Нет, — сказал папа.

— Это важно, — сказал крепыш.

— Пусть мой сын сам решает, — сказал папа.

— Хорошо, — сказал тренер и сел передо мной на корточки. — Как его зовут?

— Женюрка, — сказал папа и подтолкнул меня вперед.

— Женюрка, — сказал тренер, — пожалуйста, запишись в женскую секцию бокса. Там одни девочонки, тебе понравится.

— Мне что же, девчонок бить? — спросил я. — Еще не хватало.

— Бить? — повторил тренер. — Да они сами кого хочешь побьют, такие драчливые попались. Их даже жена боится. Ну, что, запишешься?

— А если я не запишусь? — на всякий случай спросил я.

— А если ты не запишешься, — зловеще произнес тренер, — тогда я твоему папе нос набок сверну, за то, что он меня при всех по лысине щелкнул.

— А что, сынок, — посмотрел на меня папа, — может, действительно к девчонкам запишешься? Какая разница? Попрыгаешь с ними, побегаешь, окрепнешь. А?

Я понял, что папе не хотелось, чтобы крепыш свернул ему нос. Мне тоже не хотелось. Я посмотрел на папу и согласился. Папа с благодарностью положил руку мне на плечи.

— Только я сейчас туалет схожу, напоследок, — предупредил я, — а то потом придется только в женский ходить. Никакой радости.

— Значит так, — сказал тренер. — Занимаются они на этом же ринге, только по четным дням. Завтра придете в это же время и запишитесь. Я ее предупрежу.

— Завтра я не смогу, — сказал папа, — с работы не отпустят.

— И не нужно, — сказал тренер. — Пусть, Женюрка сам придет и запишется. Не съедят его у нас, наоборот, пацаном станет, не то, что сейчас.

— Вы опять? — с подозрением спросил я.

— Ни в коем случае, — тренер с готовностью поднял верх перчатки, — ты нормальный мужик, Женюрка.

Мальчишки на ринге заржали. Подлецы.

— А ну, тихо, — прикрикнул тренер. — Я чему вас учил? Вежливости. Вот подойдите сюда и поприветствуйте нового боксера. Пожмите Женюрке руку.

И каждый из этих слонов, гулко спрыгнув с ринга подходил ко мне и стискивал пальцы своими бетонными перчатками. Как боксер боксеру.

Ракета

Когда Женюрка был маленьким, он ходил в детский сад. В детском саду было интересно, потому что там было много игрушек. Игрушки были разными, но Женюрке особенно нравилась зеленая пластмассовая ракета. Она так и просилась в небо, но взлететь ей мешал потолок игровой комнаты. И Женюрка решил запустить ракету во время дневной прогулки. Он оделся быстрее всех в группе и, засунув ракету в карман, выскочил на двор. По пути на космодром Женюрка нашел черенок от детских граблей. Это была большая удача. Вторая удача — это ржавая дверная пружина, которая валялась за верандой. И третья удача — это свободная от малышей песочница, с целой горой песка. Не теряя времени, Женюрка стал копать ракетную шахту. Лопата у Женюрки была отличной, алюминиевой, как раз для рыхлого песка. Работа продвигалась быстро. Женюрка выкопал половину шахты и укрепил стены мелкими камушками. Но тут к Женюрке подошел незнакомый хмурый мальчик и молча ухватился за чудесную алюминиевую лопату.

— Отдай, — сказал Женюрка. — Это моя лопатка.

— Я тоже хочу копать, — сказал мальчик.

— Вон лежит совочек, возьми его и копай, — сказал Женюрка.

— Я хочу копать лопаткой, — сказал мальчик и с силой потянул лопатку к себе.

Женюрка не отпустил лопату и нахмурился. Они долго толкались, пока Женюрка не провалился ногой в собственную пусковую шахту. Ему стало обидно.

— Шорохов, — спохватилась воспитательница, — ты, что делаешь в нашей песочнице? Немедленно иди в свою, я вот сейчас твоей воспитательнице скажу.

— Ну, и пожалуйста, — сказал мальчик и плюнул в песочницу. — Ей на меня все жалуются. Она привыкла.

— Как хорошо, что ты не в моей группе, — сказала наша воспитательница. — У меня все мальчики и девочки послушные.

— А вот этот непослушный, — Шорохов ткнул в Женюрку пальцем. — Лопатку не отдает.

— Это моя лопатка, — что есть силы, закричал Женюрка. — Из дома.

— Не кричи, Женюрка, — сказала воспитательница, — копай свою яму, никто тебе не мешает.

— Это не яма, а пусковая шахта, — поправил Женюрка воспитательницу и косо посмотрел на Шорохова. — Для ракеты.

— Для ракеты? — недоверчиво повторил Шорохов.

— Для ракеты, — Женюрка важно склонился над шахтой.

Шорохов помолчал и сказал:

— У меня тоже есть ракета. И она взорвет твою. Прямо в шахте.

— Ха-ха, — сказал Женюрка, — не попадешь.

— Попаду, — сказал Шорохов и быстро пошел к своей песочнице.

— Ушел, — успокоилась воспитательница, вынимая из кармана куртки книжку. — До обеда хоть спокойно почитаю.

Женюрка докопал шахту, и воспитательница построила группу на обед. Женюрка не любил рассольник, но ел быстрее всех, его даже похвалили. И даже положили добавку. Он и добавку съел, лишь бы быстрее прошел обед. И первым кинулся в кровать. Заснуть он, конечно, не мог. Он думал о том, как точнее запустить зеленую ракету, рассчитывал траекторию полета и район приземления. Наконец, воспитательница разрешила вставать. Женюрка быстро проглотил ягодный кисель и первым выскочил во двор. Шахта была просто на загляденье. Женюрка натянул дверную пружину на черенок от граблей и осторожно опустил ракету в песчаную шахту. Он остался доволен, ракета полностью уместилась в шахте. По чертежам лучше не сделаешь. Женюрка протер рукавом грозную боеголовку ракеты. Для меткости. И начал отчет времени до пуска.

— Внимание, — торжественно сказал Женюрка, — объявляю минутную готовность. Раз, два, три…

Тут до слуха Женюрки долетело отдаленное жужжание.

…четыре, пять, шесть…

Жужжание приближалось.

…семь, восемь, девять…

Жужжание становилось громче и надрывнее.

…десять, одиннадцать, двенадцать…

Женюрка покосился по сторонам. Никого.

…тринадцать, четырнадцать, пятнадцать…

— Жжжжжуууу, — раздался за спиной Женюрки подвывающий голос.

Он обернулся. Над Женюркой стоял Шорохов и держал в руке помятую жестяную банку. Банка описывала зигзаги и хищно прицеливалась к песочнице.

Шорохов перестал жужжать и, глядя на банку, скомандовал:

— Приказываю уничтожить ракету противника. Есть уничтожить ракету противника. Залп! Ураааа!

Шорохов присел на корточки и с размаху воткнул помятую банку в ракетную шахту. И забил Женюркину чудо-ракету в землю. По самую боеголовку.

— Товарищ командир, — сам себе рапортовал Шорохов. — Ваше задание выполнено. Цель уничтожена.

От ужасной обиды Женюрка взял алюминиевую лопатку и треснул Шорохова по башке.

— Внимание, — произнес Шорохов, — на центр управления полетами совершено нападение. Приказываю отразить атаку противника. Есть отразить атаку противника. Уррраааа!

Шорохова схватил Женюрку и они упали на песок. Они сражались, как две бешенных гусеницы, но никто не мог взять вверх. Шорохов был тяжелее и мог бы одержать победу, но он постоянно отвлекался на команды, которые отдавал сам себе:

— Первая батарея, пли! Вторая батарея пли! Где танки? Где авиация? Вперед, родные!

— Это что такое, а? — прибежала воспитательница, воинственно размахивая книжкой. — Господи, опять он. Да когда же ты угомонишься-то?

Воспитательница схватила Шорохова за шиворот и потащила в его группу. Шорохов не сопротивлялся, он трубил победный марш и отбивал такт ногой. И дирижировал себе пустой помятой банкой.

— В следующий раз, — крикнул ему вслед Женюрка, — я полечу на луну, и ты меня на своей банке не догонишь, понял?

— Почему это не догоню? — удивился Шорохов и перестал размахивать банкой.

— Потому что у меня дома есть новая банка, не помятая, — сказал Женюрка, — у нее обтекаемость лучше.

— Какая еще обтекаемость? — не понял Шорохов.

— Все равно не поймешь, маленький еще, — сказал Женюрка и, положив лопату на плечо, гордо пошел в группу.

Рюкзак

Я решил пойти в поход по земному шару.

А папа сказал: «Для похода тебе нужен рюкзак».

И дал мне рюкзак.

Я положил в рюкзак любимую жвачку и аудиоплеер с наушниками.

И в рюкзаке еще осталось место.

Тогда моя сестра сказала: «У меня в шкафу много хороших книг. Возьми их в поход».

Я положил в рюкзак хорошие книги.

Пятнадцать штук.

И в рюкзаке еще осталось место.

Тогда мама сказала: «Я сегодня испекла пирожки с клубничным вареньем. Ты любишь пирожки. Забирай весь поднос».

Я положил в рюкзак громадный поднос с пирожками.

И в рюкзаке еще осталось место.

И тогда бабушка сказала: «Я купила тебе новое пальто. Для похода».

Я положил в рюкзак новое пальто.

А заодно валенки с галошами и варежки на резинке.

И в рюкзаке еще осталось место.

И тогда дедушка сказал: «У меня в комнате есть пианино и аккордеон. Для похода лучше пианино. У него есть колесики».

Но я выбрал аккордеон и положил его в рюкзак.

И в рюкзаке еще осталось место.

И тогда сосед дядя Петя сказал: «У меня на даче есть садовая скамейка. Возьми ее в поход. Устанешь — посидишь».

Я сказал, что садовая скамейка не влезет в рюкзак.

А она влезла.

И в рюкзаке еще осталось место.

И тогда жена дяди Пети тетя Ира сказала: «Мне дали отпуск на неделю. Я не хочу тупо валяться на диване. Возьми меня с собой в поход».

Я даже не стал возражать, потому что тетя Ира была невысокой и легко влезла в рюкзак.

И там еще осталось место.

И тогда люди из соседнего дома пришли и сказали, что рады, что я иду в поход по земному шару. И стали складывать в мой рюкзак гостинцы для своих родственников, которые жили в разных городах земного шара. А я старался запомнить кому какой подарок отдать. Но быстро устал и заснул.

И мне приснился кит, который просил отнести его в рюкзаке к океану.

И приснилась планета Марс, которая просила отнести ее к планете Юпитер, чтобы с ней повоевать.

И приснилась наша Вселенная, которая просила меня отнести ее в далекое прошлое, когда она была совсем маленькой и веселенькой.

А потом я проснулся и увидел, что в рюкзаке еще осталось место.

И тогда я сам влез в рюкзак.

И когда я влез, то места в рюкзаке закончилось.

Наконец-то.

Как Женюрка учился плавать

Летом Женюрка жил в деревне у бабушки. Бабушка кормила внука макаронами по-флотски. Макароны по-флотски — это макароны с мясным фаршем. От макарон Женюрка стал толстым, а от фарша тяжелым. Рядом с домом протекала речка, которую деревенские жители называли Ужиком, потому что она узкая и гнется в разные стороны.

Однажды, бабушка захотела, чтобы Женюрка поплавал в Ужике. Они пришли на берег реки. На середине реки стояла корова совсем без хвоста. Эту корова жила у кузнеца. Он подковал ее, как коня, и дал кличку Резвый. Когда бабушка привела Женюрку к Ужику, корова Резвый стояла на середине и пила воду. Бабушка без раздумий столкнула внука с берега. Когда Женюрка падал в реку, то увидел в ней головастиков. Он закричал, чтобы они разбегались, а бабушка подумала, что внук кричал от страха, поэтому погрозила Женюрке указательным пальцем.

Женюрка лежал в Ужике и тонул головой, потому что плаванию его учила бабушка. Бабушка хотела, чтобы внук стал капитаном дальнего плавания с красивым кортиком в ножнах. Женюрке очень хотелось стать капитаном и получить этот кортик, поэтому все лето он ел бабушкины макароны по-флотски, хотя от них уже тошнило. Бабушка сказала, что это морская болезнь, и что к ней привыкают. Но Женюрка никак не мог привыкнуть, поэтому бабушка клала ему добавку макарон с фаршем. Сегодня утром Женюрка тоже ел макароны по-флотски. В реке Женюрке не хватало воздуха, поэтому он увидел перед глазами разноцветные круги. Красные круги были большими, а зеленые круги наоборот маленькими. А синих кругов не было совсем. Круги были очень красивые, жаль, бабушка их не видела.

Когда Женюрка выныривал с открытыми глазами, то видел бабушку с прижатым к уху мобильным телефоном. Она разговаривала с мамой Женюрки о его успехах в плавании. Корове Резвому надоело пить воду, и она пошла на берег, переступив через Женюрку новыми подковами. И он подумал, что если бы у Резвого был хвост, он бы уцепился за хвост. Глупые мысли помогают прогнать страх, и Женюрка как мог его прогонял. И когда он окончательно прогнал страх, то оперся о дно. И вздохнул. И еще раз. И еще. И пополз к берегу. Прямо к бабушкиным ногам.

— Молодец, — сказала бабушка, — теперь попробуй поплавать на спине.

Но в реку Женюрка больше не пошел. Расхотел быть капитаном. У коровы Резвого хвоста нет, а морда вон какая веселая. Вот и Женюрке кортик тоже не нужен. Даже в ножнах.

Как Женюрка маму-мамулечку с Восьмым марта поздравлял

Ах, ёлки-палки! Опять Восьмое марта! Вот странно так странно. Новый Год ждёшь-ждёшь, а он еле-еле ползёт. А Восьмое марта прыгает, как блоха. Прыг-прыг — Восьмое марта. Прыг-прыг — Восьмое марта. И ведь каждое Восьмое марта нужно придумывать, что подарить маме-мамулечке. Хотя мама-мамулечка и говорит: «Женюрка, лучший подарок для меня — это твой дневник с пятёрками». Но кому нужен дневник? Особенно с трояками.

Однажды я уже купился на эти мамы-мамулечкины слова и во что бы то ни стало решил получить пятёрку. Ну хоть одну. В честь припрыгавшего Восьмого марта. Для этого я выучил стишок. Не очень длинный. Нам как раз задали стишок учить. Там четыре строчки. Сейчас не помню, про что. Помню только этот… как его… А, размер!

Тара-тара-тарара

Тири-тири-тири

Трам там там там детвора

Трюх трюх в целом мире.

И на уроке решил руку тянуть, чтобы меня спросили. А училка взяла и заболела. А вместо неё припёрся дед по труду и весь урок трындел как сделать табуретку из старой лыжи. Я ничего не понял, потому что зверски разозлился, что зря стишок учил «трюх-трюх-в целом мире».

А после переменки был урок математики, а я всё ещё злился, то есть, у меня было жутко злое лицо. А математичка вообразила, что я злюсь на нее, и вкатила мне «пару», хотя я рассчитывал на трояк. Дроби я всё-таки кое-как, но помнил. Дать бы этому трудовику по башке табуреткой из лыжи. Короче, больше я глупостей не делал и стишки не учил.

А тут опять Восьмое марта прыгает! Вот прихожу я из школы и думаю — что делать? Даже комп не включил, хотя всегда его включаю. Сижу, затылок чешу — что же маме-мамулечке подарить? Потом решил — нужно с папой пошептаться. Всё-таки у папы и жизненный опыт, и деньги. Или одно, или другое поможет.

Папа стоял на балконе. Он смотрел на небо и чесал затылок. Так мы стояли и чесали затылки. Каждый свой.

— Прямо не знаю, что маме подарить, — сказал папа, — у неё уже всё есть.

— Может, деньги в конверт положить? — сказал я.

— У меня ни копейки, — вздохнул папа, — я всю зарплату и так маме отдаю.

— У меня тоже ни копейки, — вздохнул и я.

Хотя мне-то чего вздыхать?

Мы опять постояли, почесали затылки.

— А может, что-нибудь из твоего жизненного опыта? — спросил я, — что-нибудь сделать своими руками? Без денег.

— Своими руками? — задумчиво откликнулся папа.

— Ну да, — сказал я, — например, табурет из старой лыжи. Получается очень красиво.

— Нет у меня такого жизненного опыта, — признался папа, — и лыжи старой нет.

— Тогда пойдём на улицу, — сказал я, — а то мама вернётся и сразу поймёт, что у нас проблемы. И начнёт эти проблемы за нас решать. И получится уже не женский праздник, а мужской.

— Ты прав, — сказал папа, — отступление — не бегство.

И мы пошли гулять по скверу. А потом сели на скамейку и стали смотреть, как люди едят мороженое. У этих людей были и деньги, и жизненный опыт. И, может быть, даже старая лыжа. А у нас ничего этого не было.

Тут к нас подошёл человек-реклама. Он нёс два фанерных щита. Один щит на груди, другой — на спине. На щитах были нарисованы духи, а наискосок шла надпись: «С женским днём!».

— Купите духи для любимой женщины, — сказал человек-реклама.

— У нас денег нет, — сказал я.

А папа промолчал.

— Носите щиты, как я, — сказал человек-реклама, — к вечеру на духи заработаете.

— А где взять щиты? — спросил папа.

А я промолчал. Я не выскочка.

— Вон в том магазине, — показал рукой человек-реклама, — скажите им, что хотите рекламировать духи. Вам дадут такие же щиты. Будете ходить среди людей. А вечером получите деньги.

Мы разом встали и пошли в магазин. Там нам дали щиты, которые папа повесил себе на грудь и на спину. И мы вернулись в сквер, чтобы ходить среди людей.

— Знаешь, Женюрка, — сказал папа, — я буду идти медленно, а ты иди быстро. Если встретишь знакомых — заговаривай им зубы. Чтобы они меня не заметили. А то неудобно как-то.

И я помчался вперёд, чтобы не наткнуться на знакомых. Так мы и работали. Я спереди, а папа сзади. А я на ходу тренируюсь, как я буду заговаривать зубы. «Здравствуйте, как ваше здоровье, как жена, как дети?». Тут я оборачиваюсь на папу, а он стоит и разговаривает с какой-то незнакомой мне тёткой. Ах, ёлки-палки, пропустил-таки! И я пошёл обратно, почему-то на цыпочках. А у этой тётки пальто дорогое и серьги золотые. И тетка папе говорит: «Ах, сколько лет, сколько зим! Мы с тобой не виделись со школьного выпускного бала!».

— Да, — кивает папа.

Ему явно неудобно перед этой тёткой в золоте. На груди — фанера, на спине — фанера.

— Здравствуйте, — начинаю я заговаривать тётке зубы, — как ваше здоровье…

— Это мой сын, — говорит папа.

— Какой хороший мальчик, — говорит тётка, даже не посмотрев в мою сторону, — заходите ко мне на чашку чая!

— Нет, — сказал папа, — Женюрке нужен свежий воздух. Мы ещё погуляем.

— А если я куплю духи, — тётка ткнула пальцем с золотым кольцом в папину фанеру, — тогда пойдёте?

— Я бы выпил чашечку, — очень беспечно сказал я, — а то мороженого объелся, замёрз даже.

— Ну, только если одну чашечку, — сказал папа и перебросил передний щит с груди на спину, наверное, чтобы не позориться перед консьержкой. В подъезде, где жила эта тётка, наверняка должна быть консьержка. Значит, кое-какой жизненный опыт у папы всё-таки был.

Квартира у тётки была огромной. Пять красивых комнат, на стенах картины, кругом китайские вазы. Папа с грохотом сгрузил свои щиты в просторной прихожей. Он хотел и ботинки снять, но я не дал. Что мы, в музее, что ли? Но тётка даже не заметила, что мы в ботинках прёмся. Она подала нам чай в тонких чашечках и, не отрываясь, смотрела в папины глаза. Мои глаза её не интересовали.

— Я тебя любила с третьего класса, — сказала тётка папе и зазвенела золотыми украшениями, — любила и страдала, любила и страдала.

— Ты же всегда гуляла со старшеклассниками, — осторожно возразил папа, — ты на меня даже не смотрела.

— Чепуха! — всплеснула тётка руками, — мне всегда нравился только ты.

Папа покосился на меня, как скакун на своего жокея, мол, а теперь куда поскачем, Женюрка?

— А вы когда духи купите? — спросил я, — а то нам домой пора.

— Вот-вот, — горестно сказала тётка и закрыла накрашенные глаза, — даже духи к празднику мне приходится покупать самой. Ни детей, ни мужа. А всё потому, что я любила только тебя.

— Но я был такой невзрачный, — сказал папа.

— Кстати, сын — твоя копия, — невпопад сказала тётка, — наверное, она думала совсем о другом, — а знаете, что? Оставайтесь у меня жить.

— Как это? — разом спросили мы с папой.

— А вот как, — тётка обвела рукой комнату, — хоромы у меня просторные. Но ведь я в ним совсем одна. Не бросайте меня, а?

Тут папа встал из-за стола. Чуть-чуть раньше меня. И пошёл к двери. Вернее, мы пошли. Вернее, побежали. Схватили фанеру, и — на улицу. Хорошо, что ботинки не снимали.

Я пару раз оглянулся — нет ли погони? Вот ведь вруха какая оказалась! Духи не купила. Вруха. Папу она любила. Вруха. И то, что я невзрачный, ух, вруха!

Мы с папой так разволновались! Что фанеру на папу шиворот-навыворот повесили. Духами внутрь, а чистой стороной наружу. И тут меня осенило. Я взял кусок битого кирпича и написал на обоих щитах: «Мы любим нашу маму-мамулечку!». И до вечера мы ходили среди людей, чтобы все знали, что мы любим нашу маму-мамулечку. А потом мы пошли домой.

Во дворе нас окружили соседи. Они проводили нас до подъезда.

А на балконе стояла наша мама-мамулечка и смеялась, а соседи её поздравляли.

Мы с папой стояли со своими щитами и тоже аплодировали маме-мамулечке, как сумасшедшие.

А мама-мамулечка крикнула нам с балкона, что такого замечательного подарка ей ещё не дарили.

Когда я лёг спать, то вдруг подумал про ту тётку в золоте, которой никто ничего не подарил.

«Ладно, — подумал я, засыпая, — я ей обязательно что-нибудь подарю. Дневник-то мой ей, конечно, не интересен. Стишок тоже уже не помню. Но вот если я найду старую лыжу, то…»

Тут я заснул. Хороший вышел праздник. Каждый год бы так.

Content

Никита Марзан
СТАРЫЕ ДА МАЛЫЕ

Про Деда и Бабу

Как Дед постояльца искал

Как Дед сказку рассказывал

Как Дед с печи падал

Как Дед снег разгребал

Как Дед мышь ловил

Как Дед на санях катался

Как Дед с Бабой в снежки играли

Как Дед рыбу ловил

Как Дед Новый год встречал

Как Дед на молодой женился

Про Женюрку

Безответственный Женюрка

Как Женюрка занимался спортом

Ракета

Рюкзак

Как Женюрка учился плавать

Как Женюрка маму-мамулечку с Восьмым марта поздравлял